Чирчик впадает в Средиземное море, или Однажды бывший советский пролетарий

Марат Гизатулин

Иллюстратор И. А. Меглицкий

Редактор Н. В. Торбенкова

© Марат Гизатулин, 2020

© И. А. Меглицкий, иллюстрации, 2020

ISBN 978-5-4498-8096-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Однажды бывший советский пролетарий…

Вот же ведь как бодро начал, но тут же задумался: а правильно ли я слово бывший перед словом советский ставлю? Может, надо перед пролетарием? А то получается, что этот бывший пролетарий вроде уже и не советский. А какой он теперь? И каким чудодейственным способом вдруг так изменился, что уже и не советский?

Рассказывают, что как-то Михаилу Талю его мама, как приличествует всякой уважающей себя еврейской маме, присмотрела невесту. И, объясняя свой выбор, сообщила сыну, что та – бывшая грузинская княжна. На что сын ей ответил, что княжна «бывшей» быть не может, это всё равно что сказать «бывший сенбернар». И вот мне кажется, что советский человек, как и сенбернар, тоже «бывшим» быть не может.

Ну, да бог с ним, с «бывшим», как и со всем советским. В нашем повествовании это большого значения не имеет.

Плохо другое – я так часто от своего любимого пролетария на себя отвлекаюсь, что боюсь, как бы читатель нас путать не стал – где он, а где я. А мне бы этого не хотелось. Он, в отличие от меня, человек пустой и никчемный. Мне за него просто стыдно бывает порой. Я бы так, как он, никогда не поступал бы, я бы убивал таких ещё до советской власти. Но он оказался сильнее.

Поэтому ещё раз хочу подчеркнуть, что мы с ним совершенно разные люди и ни в чём не схожие. Пролетарий мой, например, брюнет, а я, наоборот – астигматик. А ещё он петь любит, а я больше по балету.

Он обычно, как напьётся, головой о стенку бьётся, как правильно заметил всего лишь шапочно знакомый с моим героем замечательный поэт Игорь Иртеньев. А я наоборот – сижу и плачу, сижу и плачу, неизвестно зачем и почему и даже когда не напился ещё, что успел подсмотреть некий зоркий провинциал из Петушков, стремящийся попасть в Кремль.

А мой герой, прежде чем стену обижать, запевал, как правило:

Я теперь вспоминаю, как песню,

Пионерии первый отряд.

Вижу снова рабочую Пресню

И знакомые лица ребят,

Красный галстук из скромного ситца,

Первый сбор, первый клич «Будь готов!»

В синем небе я вижу зарницы

Золотых пионерских костров.

Его за этот юношеский задор однажды аж на праздник детский затащили, но это было уже совсем в другой стране и даже совсем в другой жизни, и ему даже кажется, что и на другой планете. Надо же было так напиться!

Ну так и я же, и Рязанов говорили ему неоднократно: пить надо меньше! Или хотя бы надо меньше пить.

В школе, где учились его многочисленные дети, постепенно и практически безболезненно забывающие русский язык, как-то праздник Хэллоуин случился.

К вечеру на большое поле перед школой съехались папы и мамы со своими чадами. Их машины выстроились в две ровные шеренги, и все багажники смотрели в образовавшееся между рядами пространство метров в пятьдесят шириной. Штук сто авто собралось. Из них выходили окровавленные или с трупными пятнами, но счастливые пассажиры, открывали багажники своих машин, а там – трупы, скелеты, черти, ведьмы и прочая кладбищенская атрибутика или нечистая сила. Но всё так красиво оформлено!

Дёрнул же меня чёрт сюда притащиться, – подумал незадачливый бывший советский пролетарий! – Поддался на уговоры своей молодёжи. И что мне здесь делать, если у меня в багажнике ничего интересного, кроме сломанного велосипеда и очков для подводного плаванья без одного глаза, нет? И сам я одет не по-праздничному – стыдился он – а в обычном своём строгом одеянии, то есть майка, шорты и шлёпанцы. Я же не знал, как у них тут чего делается…

Но его молодёжь, ничуть не смущаясь отсутствием у себя какой-нибудь косы (которой косят) или метлы (на которой летают), или хотя бы выпавшего из глазницы глаза (который весело болтается по всей морде), принялась весело бегать по полю, наблюдая за приготовлениями опытных хэллоуинистов.

Громко играла музыка.

Наконец, все подготовились. Трупы и ведьмы разложили в открытых багажниках среди черепов и расчленёнки какие-то красивые конфеты и пирожные и встали на защиту своего добра. А детишки, вооружившись пакетами, мешками и корзинами, стали бегать по всему полю от машины к машине, с боем добывая лакомства. Хозяева с притворным ожесточением защищали своё добро, но детишки побеждали. И даже трёхлетняя пролетариева лялька, опешившая поначалу, уже через минуту, позабыв про папу и маму, атаковала ближайший вертеп. А через пять минут и вовсе скрылась из виду.

Хохот и визг стояли невообразимые. Учителя в своём буйстве не уступали ученикам.

В общем, весь этот шабаш напугал только нашего бывшего советского пролетария. Даже не напугал, а расстроил. Он недоумевал, несчастный – почему они так неправильно празднуют? Почему не маршируют с гордо поднятой головой и не поют, например, это:

Мы шли под грохот канонады,

Мы смерти смотрели в лицо.

Вперёд продвигались отряды

Спартаковцев, смелых бойцов.

Или хотя бы это:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы – пионеры, дети рабочих!

Почему они так безудержно веселятся – и дети, и взрослые?! Почему он никогда не мог так веселиться?

Или мог и забыл? Неужели мог? Да нет, помнит же он, как учили их, что проявление бурной радости – это постыдно. Смех без причины – признак дурачины. Делу время – потехе час. Да и какие там были потехи – где-нибудь за школой, где учителя не видят?

А у этих – сплошная потеха. Они и на уроках веселятся – вместо того, чтобы зубрить таблицу умножения. И учителя вместе с ними веселятся.

Неправильно они как-то детей учат. Меня вот шесть лет в школе и пять лет в институте самым серьёзным образом учили английскому языку, – угрюмился пролетарий – показывали, как правильно прислонить язык к зубам, чтобы произнести определённый артикль thе, – и всё впустую. А эти… Никто здешних детей не учит, как правильно прислонять язык, а они тараторят на чистейшем английском, не задумываясь о зубах.

Неправильно всё как-то… И несправедливо.

– На нашей планете было лучше… правильней, – сказал вслух сам себе пролетарий и не в силах больше справиться с нахлынувшими воспоминаниями и эмоциями бегом поспешил с поля.

Туда, в темноту, подальше от ярких прожекторов и громкой музыки. Чтобы не напугать никого и не испортить праздник своим лицом. А то ведь они, глупышки, ничего страшнее тыквы с дырками вместо глаз и носа не видели.

И слава богу!

Хава Нагила

1

Однажды бывший советский пролетарий был студентом.

В 1980 году у московских студентов были самые длинные-предлинные летние каникулы. Уже в начале мая всех иногородних из Москвы по малым родинам разогнали, а москвичей по стройотрядам рассовать постарались. Чтобы во время Олимпиады эта шелупонь под ногами не путалась.

В те времена у нас страсть как любили и умели устраивать всякие международные форумы, фестивали и олимпиады, чтобы зарубежные гости из окон «Метрополя» или «Националя» могли разглядеть все преимущества социалистического строя перед остальными.

Был, правда, был у всех этих форумов и олимпиад один неприятный побочный эффект – опасность неконтролируемой встречи. Встречи счастливых граждан страны победившего социализма с несчастными гостями из загнивающего ещё пока Запада. Хотя, казалось бы, чего бояться? Это их загнивающие правители, так недальновидно отпустившие свою молодёжь к нам, пусть боятся. Боятся, что увидев все наши прелести, гости, вернувшись домой, позавидуют и захотят у себя сделать такое же или, того хуже, вообще домой возвращаться не захотят. И это бы ничего – мы всех обездоленных рады приютить, но они же, сволочи, пригреваемые на груди, буквально через одного – тщательно замаскированные враги и шпионы. Поэтому далеко от Кремля иностранцев пускать было нельзя, максимум по Золотому Кольцу. А ещё ведь – какая подлость! – замаскированными врагами могли быть даже приехавшие из самых дружественных стран, правителей которых мы усиленно кормили, поили и одевали в знак признательности за дружбу.

Как раз года за четыре до этого я начал слушать радио. Не в смысле «Пионерской зорьки», «С добрым утром» или «В рабочий полдень». И не песенки разные – их мы любили слушать с магнитофона. Катушечного такого, громоздкого, красивого и любимого. Мы все его части специальной фланелькой протирали, смоченной в одеколоне, поэтому он не только сверкал, но и благоухал, как деревенский жених. По радио же мы зачем-то слушали всякие голоса. Не совсем всякие, а исключительно вражеские. Зачем-то слушали. Зачем-то – в смысле потому, что мы знали, что там всё врут, но всё равно хотелось. Чтобы оценить всю низость их падения и нашего величия.

Я был подготовленным комсомольцем и потому слушать их не боялся – на меня госдеп зря деньги потратит. Более других я полюбил «Немецкую волну» – она у нас как-то меньше глушилась, и в определённые ночные часы я с неё даже песенки Булата Окуджава умудрялся на большой катушечный красивый и любимый записывать. Ах да, сказать по сердцу, я специально стал слушать этих мерзавцев, чтобы эти песенки услышать. Ведь на родине ни по радио, ни по телевидению их не крутили. Только из катушечного и благоухающего можно было услышать их, если повезёт где-то найти запись.

Но, оказалось, они там не зря всё-таки деньги госдеповские получали, на голосах этих вражеских. Слушал я, слушал их клевету в ожидании песен, а они нет-нет, да и умудрялись всё-таки по сердцу царапнуть.

Особенно запомнилась передача, где рассказывали про новую книгу основного тогдашнего советского политобозревателя Юрия Жукова. Очень смешная передача была. И с этих пор я радио «Немецкая волна» стал слушать всё больше как источник новостей, а программу «Время» по нашему телевидению как клевету. С программой «Время» получилось особенно легко – они почти не скрывали, что рассказывают не о нас.

Да, Юрий Жуков, был у нас тогда такой политический обозреватель, серийный орденоносец. Не знаю, может быть, только у Рамзана Кадырова орденов сейчас больше или у Аркадия Мамонтова, чем тогда у Жукова. Очень толстый от лубянских харчей и от этого же совершенно беспринципный. Сказать по правде, в те времена у нас все политические обозреватели на Лубянке харчевались, но не все при этом были такими толстыми и беспринципными. Некоторые пытались как-то подмигнуть, и их за это читатели и зрители очень любили и считали чуть ли не диссидентами.

И вот этот Жуков, издававший книги не реже, чем какая-нибудь нынешняя детективистка, выдал очередную. Может быть она «Отравители. Полемические заметки о буржуазной идеологии и пропаганде» называлась? Это мне не помнится, это я сейчас в Википедии посмотрел. И об эту книжонку, конечно, очень тщательно вытерли ноги на «Немецкой волне». Я смеялся в голос, несмотря на два часа ночи. Одна из глав лубянского идеолога, как мне помнится, называлась «Тощая корова капитализма». И эти забугорные злопыхатели от души порезвились тогда над этим названием – дескать, не такая уж она и тощая, Юрий Александрович, не тощее той, от которой вы спецпаёк получаете на улице Грановского. Я тогда не знал ни улицы Грановского, ни спецмагазина на ней. Ну, улицу-то потом я узнал, а вот спецмагазина так и не довелось, к сожалению.

Это было так смешно – препарирование книжонки мелкого, но в то же время тучного мерзавца, что с тех пор я начал более осмысленно воспринимать окружавшую меня действительность. К телевидению всегда был равнодушен, а тут уж и вовсе перестал смотреть. Сегодня-то, с высоты прожитых лет, я вообще думаю, что Зворыкина надо было бы осудить как нацистского преступника за это человеконенавистническое изобретение, породившее мамонтовых и убившее то главное, чем так гордилось человечество – способность мыслить.

Однако, пожалуй, пора вернуться к московским олимпийским студентам. Но не сразу, конечно, сначала я должен договорить про наших друзей и в особенности про врагов.

Так вот, гостей, которых не подозревали в маскировке, в Совдепии очень любили. Про такого писали в газетах, рассказывали по телевизору, говорили, что он сегодня самый прогрессивный и самый талантливый артист, писатель или художник на Западе. Правда и с ними случались осечки – дружим-дружим, а он вдруг в один прекрасный день возьми да и ляпни какую-нибудь недружественную клевету в наш адрес. Ну, например, агрессия против Афганистана ему не нравится. Да, да, вот так прямо мог и сказать, негодяй, которого мы ещё вчера с руки кормили, сердечным другом называли, орденами осыпали! Назвать агрессией временный ввод ограниченного контингента советских войск! И ведь надо же было так извратить смысл понятных слов. Ввод – это же так нежно, аккуратно, чем-то напоминает манипуляцию с клизмой. Тем более – временно! Не навсегда. Кому-то может показаться, что ввод клизмы и ввод войск не совсем родственные действия. А мне это сравнение представляется вполне удачным. Тем более, войска же никто и не вводил, был введен лишь КОНТИНГЕНТ войск, притом ОГРАНИЧЕННЫЙ, а это, согласитесь, совсем другое. Я уж не говорю о том, что это был ограниченный контингент СОВЕТСКИХ войск, и здесь тоже надо чувствовать разницу. Сейчас мало кто уже улавливает эту разницу, но тогда мы её хорошо знали. И чтобы окончательно вывести клеветников на чистую воду, напомню, что весь этот ввод произошёл не просто так, по чьей-нибудь нелепой прихоти, а по просьбам трудящихся, мать их, масс Афганистана! А перед просьбами трудящихся масс любых стран мы никогда устоять не могли, это у нас в крови.

Но у клеветников ничего святого. Вчерашний сердечный друг заходится в фальшивом негодовании, что, мол, не надо мирные кишлаки, кишашие малолетними детишками бомбардировщиками с лицом земли ровнять.

Не сразу оправившись от такого подлого удара, наша пресса начинала сокрушаться, как же это земля носит таких негодяев? Коллеги, которые по близорукости или по долгу службы с ним раньше близко общались, вспоминали, что и прежде замечали, что тот с душком. С женщинами несдержан, к алкоголю неравнодушен… Или, наоборот – к женщинам неравнодушен, а с алкоголем несдержан. Всё равно плохо. Да и исписался он давно, пропил или продал свой талант за тридцать сребреников – вот и логический результат – грязная клевета.

А однажды нам даже удалось одну из западных звёзд – певца Дина Рида заманить к себе не просто в друзья, а на постоянное место жительства. Это было большой победой на идеологическом фронте, ставшей весомым противовесом всякими способами бегущим из страны неблагодарным гражданам. Отдельные безумцы умудрялись даже Чёрное море переплывать, рискуя утонуть или замёрзнуть, – лишь бы насолить бывшей родине. К слову, про способы бегства из СССР был тогда чудный анекдот.

Я вообще-то не мастер по этой части, но попробую изложить суть:

Один еврей получил, наконец, разрешение покинуть СССР. Все мытарства позади – имущество распродано за копейки, квартира отдана государству, награды и почётные грамоты тоже пришлось вернуть. Стоит в очереди на досмотр в Шереметьеве почти налегке – в руках один чемодан и ещё клетка с попугаем. Подходит его очередь, и вдруг выясняется, что попугая вывозить нельзя.

– Как нельзя? – волнуется без пяти минут эмигрант. – Он говорящий, он мне как родной, он у меня прожил двенадцать лет!

– Ничем не могу помочь, – холодно и брезгливо смотрит на изменника родины таможенник, – попугаев можно вывозить только в виде чучела или тушки.

И тут вдруг встрепенулся, казалось, дремавший до этого попугай:

– Пусть чучелом, пусть тушкой, только бы поскорее отсюда!!!

Закончив рассказ про свободолюбивого попугая, я попытался вспомнить, зачем это я в самом начале повествования про каких-то студентов написал, но не удалось, поэтому я лучше про склонного к необдуманным поступкам Дина Рида продолжу, пока и про него окончательно не забыл.

Так вот, приехал к нам навеки поселиться самый что ни на есть натуральный американский гражданин. Не вынес, так сказать, прозябания в обществе голода, нищеты и безработицы. И не какой-нибудь там, а сам Дин Рид! Правда у себя в Штатах Дин Рид, оказывается, особенной звездой не был, но это выяснилось много лет позже. У нас же, в стране поистине равных возможностей, он моментально стал звездой и, в общем, заслуженно – на фоне нашего Кобзона, ласково именуемого в народе Кабздохом, а в частушках просто говном, Дин сильно выигрывал. Но парень очень скоро затосковал, поняв, что погорячился, перебравшись в СССР. Наверное, вспоминал с сожалением, что лишнего стаканца хватил тогда, накануне судьбоносного решения.

Запросился тут Динушка восвояси: не хочу, мол, быть советской звездой, отдайте мне моё разбитое корыто. Но назад-то пути не было. Не могли мы его отпустить из своего лагеря. Не для того столько старались, чтобы лишиться такого козыря в идеологической борьбе. И тогда Динушке позволили переехать в ГДР. А ГДР в нашем лагере была что-то вроде профсоюзного санатория и выигрывала перед Советским Союзом, как выигрывают «Жигули» перед арбой, на которой я когда-то навоз возил.

Правда и оттуда, не из арбы, а из ГДР зажравшиеся граждане почему-то лезли через берлинскую стену, пытаясь покинуть страну «хоть чучелом, хоть тушкой». Поэтому и в Гэдээрии Дин Ридушка снова затосковал. Ничего лучшего предложить ему мы не могли. Была, конечно, ещё Югославия, но уж такая ненадёжная она была – уследить бы, чтобы она сама через берлинскую стену не перелезла. И сладкоголосому соловушке, любимцу чегеваровской Америки ничего не оставалось, как только утонуть при загадочных обстоятельствах под Берлином.

На этом печальная повесть о красивой американской звезде, перепутавшей небосводы, обрывается – я ведь не только томище в ЖЗЛ об этом певце не собирался писать, он вообще появился случайно, и больше, скорее всего, я о нём никогда ничего не напишу.

2

А о чём я напишу? И напишу ли? Но надо попробовать.

Садился-то я писать совсем про другое и сейчас как раз вспомнил, зачем первое предложение в моём повествовании было про студентов. По утрам моя голова работает не так плохо, как потом.

Итак, студентов разогнали, и мой давний приятель, бывший советский пролетарий, в числе прочих тоже скоропалительно выкинулся из Москвы, чтобы не портить столичных видов иностранным журналистам.

Тут надо сказать, что да, непонятно, как уж это случилось, но однажды мой скромный, несмотря на то что гегемон, советский пролетарий неожиданно для себя перешёл в иное состояние. А именно – в студенты московского института. Но эту метаморфозу мы разъясним ниже, если не забудем, конечно.

И вот уже утром третьего мая пролетарский студент, а лучше студентный пролетарий, во дворе отчего дома, отлобызавшись со счастливыми родителями, стоит и наслаждается ласковым весенним, переходящим в суровое летнее, солнышком.

Понаслаждавшись так секунд семь или восемь, приезжий вспомнил, что очень торопится по важному делу. Его ждала самая красивая девушка в городе, с которой они были так долго разлучены, когда в октябре прошлого года ему вдруг вздумалось уехать учиться в Москву.

Вообще-то это не совсем ему, а, скорее, родителям вздумалось отправить его куда подальше. Они устали наблюдать жизнь молодого советского пролетария, поскольку наблюдения эти не радовали.

Так вот, вспомнив о девушке и крикнув родителям, что ему срочно нужно сбегать по важному делу, пролетарий рванулся к калитке.

– Только недолго, сынок! – успели крикнуть ему вслед не успевшие ничего возразить растерянные родители.

3

Сказать по правде, разлука с самой красивой девушкой не совсем уж с октября по май продолжалась. Были, были встречи и в этом промежутке.

И встречи эти как-то скрасили тоскливые московские будни. Ведь Москва бывшему пролетарию понравилась не очень. Холодно, сыро и темно ему показалось. А когда снег выпал, ещё и скользко. Общежитие для студентов нулевого курса находилось на станции Клязьма, и от электрички ещё надо было с полчаса идти, утопая в снегу. Невзрачное полуразвалившееся здание, топившееся углём, разгружаемым самими студентами, тоже настроения не поднимало. К счастью, наш пролетарий в этом общежитии не зажился, прожил полгода и то с перерывами.

И первый перерыв случился скоро. Не успел он ещё как следует устроиться и вгрызться в гранит науки, как издалека пришла весточка от любимой: они всем цехом едут в командировку в Гродно и проездом будут в Москве. Причём, в Москве они переночуют. К назначенному часу новоявленный студент, как на крыльях, полетел на Казанский вокзал.

Пролетарий был бесконечно счастлив встрече с бывшими коллегами и со своей девушкой в особенности. И они, конечно, обрадовались, а старший группы, технорук цеха, ничуть не удивившись, увидев на перроне своего бывшего подчинённого, сказал:

– О, и ты уже здесь! Отлично, поможешь девчонкам добраться до их квартиры. Да смотрите, завтра не опаздывайте, встречаемся на Белорусском вокзале.

Ему даже в голову не пришло, что, может быть, завтра бывшему пролетарию в институт надо. Правда и сам студент забыл на радостях не только про институт, но и вообще про всё на свете. Он попрощался с бывшими коллегами своего пола, а с двумя остальными устремился в метро, подхватив их совершенно неподъёмные чемоданы. Оно и понятно – командировка на целый месяц, вещей много. Понятно-то понятно, но глаза из орбит вылезали от этакой тяжести у бедного худосочного тогда студента.

Квартира была на Полянке, и от метро пришлось ещё долго идти пешком, со многими остановками. Сами обладательницы чемоданов даже приподнять их не могли, не то что нести. Конечно, предполагалось, что мужики сначала девчонок до их квартиры проводят, а после уже к себе поедут, а тут так удачно подвернулся бывший коллега и новоявленный москвич.

Квартиры, а не гостиница потому, что дорого и у министерства для своих командированных специально несколько квартир было в Москве. Ну, как-то добрались до места, пирушку закатили, отметили встречу.

Очень не хотелось, чтобы наступило завтра, но оно наступило. Поезд был вечерний, и ещё было время погулять, прежде чем выдвигаться на Белорусский вокзал. За ночь чемоданы, казалось, стали ещё тяжелей. Подавляющая часть командированных, мужская, уже была на перроне и ждала только их. Мужская часть приняла от пролетария чемоданы и внесла их в вагон.

Обсудили дальнейшие планы, и было решено, что ближе к окончанию командировки в выходные бывший пролетарий сам их навестит в Гродно. От него требуется только купить билет в общем вагоне в одну сторону, это не так дорого, а там его бывший цех сам будет поить и кормить своего студента и купит ему билет на обратную дорогу.

Поезд начал трогаться, и бывший пролетарий полобызался со всеми на бегу, помахал вслед уходящему вагону и загрустил. И зачем он только сюда приехал, в институт этот! Сейчас бы ехал в поезде вместе со своими друзьями!

Снова стало холодно и темно. Единственное, что скрашивало горечь разлуки, – надежда на скорое свиданье.

4

Да, видимо, надо ещё немного назад вернуться, а то непонятно, чего это пролетарские коллеги всем цехом по командировкам разъезжают вместо того, чтобы дома спокойно трудиться. Только бы не забыть потом опять, о чём я собирался рассказать.

А сейчас вернуться придётся на целый год назад от описываемых теперь событий. Тогда пролетарий, ещё не бывший, трудился себе на родном заводе слесарем. Я и сам тогда там же работал, не подозревая, что когда-нибудь он станет моим главным героем.

Вообще-то на этот завод, где всю жизнь проработали мои родители, меня никак не взяли бы по состоянию здоровья. Медкомиссию не пройти, если по-честному. Мне даже в технический ВУЗ путь был заказан, хотя впоследствии и там медкомиссия закрыла свои здоровые глаза на мои нездоровые. Я уж не говорю о водительских правах! Поэтому дружеский совет – если кто-то увидит, что я еду по дороге, сильнее машите руками и подавайте сигналы голосом, чтобы я вас заметил. А лучше сразу бросайтесь в кювет и лежите тихо, пока я не проеду.

Помню, я ещё в школе учился, когда услышал однажды, как родители шушукаются горестно по поводу моего будущего. И где же наш бедненький сыночек работать сможет, и как же он себе жену найдёт. Работать, наверное, в библиотеку его определим, а сможет ли он вообще знакомиться с девушками?

Как будто для общения с девушками главное – глаза. И даже то, о чём подумал легкомысленный читатель, тоже не главное. Главное – теперь-то с высоты прожитых лет могу открыть секрет – язык. Правда им тоже можно пользоваться по-разному, но здесь я уж от подробностей воздержусь – пусть каждый домысливает в меру своей испорченности.

Поэтому определить меня в цех контрольно-измерительных приборов отцу казалось большой победой. А потом, когда он увидел, что плохое зрение не так уж сильно мешает мне жить полноценной жизнью, решил, что может, я и на другую работу сгожусь. И из вспомогательного цеха я попал в основной.

А что это я всё о себе и о себе, а ведь о другом пролетарии собирался писать.

И вот, значит, начинается у нас строительство нового большого завода, да не простого – итальянского. Всё новенькое, сверкающее: оборудование, каждая мелочёвка, каждый карандаш – всё итальянское! Белая каска на голове с фамилией на латинице!

Никогда не видели мы так много красивого сразу и в одном месте.

Вот в один из цехов этого нового завода и пришёл работать мой герой. Но слесарить там было пока нечего – сам цех ещё строился, и поэтому он, не цех, а мой герой, целыми днями перерисовывал на кальку схемы трубопроводов будущего производства или контролировал строителей. Кроме советского пролетария, в цеху – а это пока был просто строительный вагончик – было ещё только два человека – начальник и механик, тоже советские. По всей огромной территории будущего завода тут и там стояли такие же вагончики – будущие цеха.

Начальником всего будущего производства прислали издалека очень хорошего инженера. И человек он был очень хороший. Недостаток у него был лишь один – традиционные для советских отношения с алкоголем. Он пока приехал без семьи и вечерами собирал весь персонал будущего завода в своей неустроенной квартире попить портвешка. Получалось человек восемь-десять. Портвешок закупался не бутылками, но ящиками. При этом всё было чинно и пристойно – из пролетариев один только описываемый мною друг был, и тот, в общем-то, в вечернем институте учился. В смысле вечером учился, после работы. А какая тут послеработа, если вечером нужно к начальнику всего завода идти? И ведь там не анекдоты скабрёзные рассказываются, а идёт исключительно лишь разговор о будущем заводе, о проблемах строительства. Лучше уж слушать этих умных и красивых людей, чем протирать штаны в вечернем институте, больше пользы. Ведь в компании были не только сам начальник будущего завода, но и главные специалисты, и начальники будущих цехов. И что приятно – нашего слесаря они держали за равного, в тостах не обходили и идеи его выслушивали внимательно.

Я потом спрашивал моего пролетария – да неужели же вся компания была такой исключительно нравственной – вместо того, чтобы девушек позвать, они только о будущем завода говорили до тех пор, пока не посыпятся спать, где кто сидел?

Да, говорит он, исключительно о работе и говорили, и думали.

Но не следует держать этих высоконравственных людей совсем уж за евнухов. Нет-нет, они тоже имели немножко недостатков, но занимались этим как раз на работе. Это особенно здорово, когда ты в рабочее время веселишься, а ещё за это и зарплата идёт. Много, много приятней, чем во дворце и с канделябрами.

5

Однако… Мне мои друзья говорят, что я злоупотребляю этим словом. Возможно. Я вообще такой употребитель – ничего не умею употребить во благо. Только во зло. Поэтому прошу не серчать, я буду употреблять, как могу.

Итак, однако. В цеху моего героя, как уже я сказал, было ещё два человека – начальник цеха и механик. Механик в квартиру на портвешок не приглашался – ранг другой. И пролетарий мой приглашался не за особый ум или талант. Просто он пришёл на этот завод одним из самых первых, когда только начальник и его заместитель были.

Так вот те двое в цеху уже давно вышли из комсомольского возраста, поэтому мой герой сразу же по приходе в цех совершил головокружительную партийную карьеру – стал комсоргом всего вагончика! И неважно, что пока вся его ячейка состояла из него одного – скоро цех будет большой.

И действительно, вскоре ручеёк потёк – специалисты из разных городов огромной страны так и валили. А как-то приехала целая группа выпускников техникума из Владимира, правда, небольшая. Группа состояла из парня и двух девушек, среди которых была и та, которой суждено было стать самой красивой девушкой города.

Я работал в другом цехе, но как раз в это время зашёл проведать друга. И попал как раз вовремя.

Вообще, наш город славился красавицами, и я постоянно испытывал некоторые трудности в присвоении пальмы первенства. Но эта! Здесь я вынужден похвалить вкус своего друга-пролетария, который влюбился в неё с первого взгляда.

Он, бедняга, был так потрясён, что впервые его обычное красноречие изменило ему, и он не нашёл ничего лучшего сказать новичкам при знакомстве, как предложить сдать комсомольские взносы.

Должно заметить, и с досадой, что моему другу-пролетарию в жизни на знакомства с красивыми девушками везло, хотя разумного объяснения этому я никогда не находил и сейчас не нахожу. Он и в молодости ни красотой, ни умом не блистал, а с годами это всё больше стало бросаться в глаза. Сам он при этом, как это частенько бывает у людей недалёких, как раз считал себя умным и красивым. И в силу того же умственного ущерба за чистую монету воспринимал возгласы окружающих в свой адрес:

– Ишь ты, какой умный!

Или:

– Ишь ты, какой красавец!

Это произносилось по-разному – порою с удивлением, что такое возможно, порою еле сдерживающимся от негодования дрожащим шёпотом, состоящим из одних только согласных букв.

Пролетарий, конечно, чувствовал, что и те, и другие говорят это без одобрения, но понимал так, что это они от зависти, сволочи. Сам он, кроме прочих недостатков, практически начисто был лишён этого прекрасного чувства – зависти. Как и многих других, совести, например. Полное отсутствие, вакуум. Сам я человек очень совестливый и даже излишне стеснительный, и особенности характера моего героя меня немного шокируют и даже раздражают. Может, поэтому мы с ним и сошлись – противоположности притягиваются.

Так вот о зависти. Да-да, мне представляется, что зависть не так плоха, как принято о ней думать. Ну, смотря какая, конечно, ведь недаром люди уже давно разделили это свойство человеческой психики на два антагонистических цвета. Есть чёрная зависть – это действительно нехорошо – она иссушает мозги и выхолащивает душу или наоборот, не важно. А вот белая, напротив, делает человека лучше и выше, двигает прогресс цивилизации и катализирует улучшение человеческой расы. То есть в человеке должно быть всего, и зависти тоже, но этого всего должно быть в меру.

Наш же пролетарий, повторимся, этого был начисто лишён, поэтому с детства он не стремился хорошо учиться, хорошо одеваться или хорошо себя вести. Так, чтобы перед другими не было стыдно. Потому, что чувство стыда, напомним, у него тоже осталось в зачаточном состоянии, так и не став полноценным органом.

Родители частенько выговаривали подрастающему отпрыску, что у людей дети, как дети, и только их семью за что-то бог наказал. Сын стоически выслушивал эти стенания, не испытывая, однако, ни зависти к счастливым семьям с удачными детьми, ни стыда, что сам он удачным не уродился.

Да, что касается зависти, здесь надо оговориться, что было у него в юности одно маленькое исключение. Это началось ещё со школы – стоило кому-то из его друзей влюбиться в девочку, как будущий пролетарий моментально влюблялся в неё же. Ему казалось чудовищной несправедливостью, что эта девочка достанется кому-то другому. Эта его юношеская зависть доставляла немало хлопот и неприятностей будущему пролетарию, но к счастью, со временем он понял, что все девочки ему всё равно достаться не могут, поэтому не стоит жадничать. Так он лишился и этого, последнего вида зависти.

А сейчас мой пролетарий взволновался не на шутку, и я это видел.

Девушка просто светилась своей ослепительной улыбкой на ярком узбекском солнышке! А, может, это солнце засияло ярче, глядя на неё и опасаясь конкуренции.

Не замечая произведённого их появлением фурора, юноша, возглавлявший группу выпускников из Владимира, деловито и буднично поинтересовался размерами взносов.

– Ну, думаю, чтоб по паре пузырей на лицо! – приходя в себя, жизнерадостно выпалил комсомольский организатор, не сводя немигающих удавьих глаз с понравившейся ему девушки. Надо же было как-то начинать организовывать комсомольскую жизнь цеха!

Сегодня, наверное, нужен перевод с древнесоветского – пару пузырей на лицо – это две бутылки красного портвейна «Чашма» на одну персону. Комсомолец из Владимира, которого, оказывается, звали Сэм, а в миру Серёга, понимающе кивнул, но высказал разумное опасение, что этого может оказаться недостаточно. Девушки стеснительно захихикали.

По всему было видно, что комсомольцы моему пролетарию попались толковые, вместе они быстро коммунизм построят. Хотя бы в отдельно взятом цехе.

И действительно, мы очень подружились с этими ребятами, а пролетарий мой особенно подружился с той, что красотой своею затмевала солнце. Мы гуляли по городу – пролетарий с красавицей впереди, а мы с её подругой и Сэмом чуть сзади, чтобы не портить вид. Пролетарий совсем не смотрел на дорогу, а только на неё, неестественно выгнув шею и рискуя сбить встречного прохожего или угодить в арык. Но прохожие, завидя нас, сами падали снопами по обе стороны тротуара, из чего я убеждался, что не ошибся, посчитав её самой красивой, ибо меня многие и раньше уже видели, но не падали, если, конечно, не праздничный день.

Рабочее общежитие, где её с подругой поселили, было в пяти минутах от дома моего пролетария, что делало его счастье практически беспрерывным, что называется, без отрыва от производства. Впрочем, близость их жилищ не важна, ибо мой пролетарий практически перебрался к ней, и комендант общежития его считал уже своим и не выгонял на ночь.

Вечерний институт, где мы с ним учились после рабочего дня, он совсем забросил и в конце концов, родители, не вынеся его безмерного счастья, сбагрили парня в Москву.

6

И вот теперь бывший советский пролетарий, а ныне советский студент, собирается в далёкий город Гродно, что почти на самой границе безграничного союза социалистических и при том ещё советских республик, как одно время было принято называть наши колонии.

Собирается, значит, собирается, деньги копит на билет в общем вагоне в одну сторону. Я его потом спрашивал, но он не помнит, может быть, рублей семь билет стоил.

Наконец, дней через пятнадцать-двадцать нерадивый студент, не дожидаясь выходного дня, сел в поезд. В дорогу взял только свой дипломат, в котором лежало два батона рижского хлеба по двенадцать копеек и бутылка пива за тридцать семь. В поезде ничего интересного не было, если не считать хлеба, который пролетарий, лёжа на второй полке, украдкой отщипывал из-под подушки, жмурясь от удовольствия и предвкушая радостную встречу и праздничный стол.

Выйдя из вагона в Гродно, он бодро направился искать общежитие гродненского производственного объединения «Азот». Кое-как нашёл, но там его ожидало жесточайшее разочарование. Оказывается, буквально вчера, раньше положенного времени, командированные из Узбекистана в полном составе отбыли в город Щёкино в Тульской области. Продолжать стажировку. Это было не разочарование даже, это был удар. Ведь у пролетария денег даже на обратный билет нет. И хлеб весь съеден. Вернувшись на вокзал, он дождался обратного поезда и пошёл вдоль поезда плакаться. Нашёл сердобольную проводницу, что-то наплёл ей, и та сжалилась над бедным студентом, впустила его в своё купе.

Неравнодушный к путешествиям студент ещё успел сбегать к привокзальной палатке и на последние копейки купить там кулебяку с капустой. Только на метро пятачок приберёг, а на электричке до Клязьмы он и зайцем доедет.

Бывший пролетарий сидел в купе у проводницы, глядел невидящими глазами на чёрные занесённые белым снегом ели в чёрном пространстве, пока она билеты собирала, жевал кулебяку и мрачно думал о своём дальнейшем житье. До стипендии ещё неделя, а денег взять неоткуда. Он-то рассчитывал всю неделю в Гродно прожить на дармовых харчах и в Москву вернуться аккурат к самой стипендии.

Поезд прибывал утром, и студент решил сначала в институт съездить. В общежитии шансы практически нулевые, а в институте наверняка удастся у кого-нибудь из москвичей рублишко одолжить до стипендии.

Ну почему, почему же они не предупредили, что уезжают?

7

Состав громыхнул, будто бы под колёсами решил покончить с жизнью Железный Дровосек, и встал. Пролетарий вышел, на прощанье расцеловался с проводницей и бодро зашагал к метро.

Кстати, удивительное совпадение, но в этот же самый день и мне с железнодорожными повезло. Я, к слову, тогда уже тоже в Москву приехал и тоже учиться. Но в отличие от моего героя, вёл спокойный и размеренный образ жизни.

И вот пока мой пролетарий бодро трусил к институту, подогреваемый надеждой, я как раз, устав от чрезмерного количества лекций и не дождавшись их окончания, шёл из института куда глаза глядят и забрёл в кинотеатр «Новороссийск». Времени до фильма оставалось достаточно, и денег ещё было на бутылку пива. Расточительство, конечно, в буфете кинотеатра пиво пить, но надо время как-то убить. И солидным человеком себя почувствовать, не без этого.

И вот сижу я в буфете, выпиваю по глоточку, задерживая во рту, чтобы с одной стороны растянуть удовольствие, а с другой – запомнить вкус настоящего пива. А то привык к тому разливному, что возле института в подвальчике под названием «Пни» разбодяживают. Вообще-то подвальчик так не назывался, он вообще никак не назывался, скромно притаившись в каком-то проезде в двух шагах от улицы Карла Маркса.

Бывало, конечно, что получив стипендию, мы с приятелями вдруг такими крёзами себя чувствовали, что не в «Пни», а в главный в Москве пивбар «Жигули» заваливались, что на Калининском проспекте. Вежливый и предупредительный официант моментально нам по графину пива приносил и тарелку соответствующей закуски. Так вот даже там, в пафосном баре, пиво было мутным и прокисшим. Правда, получив рубль, вежливый официант мутные графины тут же уносил и возвращался с прозрачными.

А здесь, в кинотеатре – бутылочное, не разбавишь. Так вот сижу я, прихлёбываю и вспоминаю, как однажды я поехал в Чебоксары, и вот тамошнее пиво мне запомнилось особенно! Может быть, вы, конечно, скажете, что мол, пиво здесь ни при чём, это у тебя язык был молодой ещё, восприимчивый к разным вкусам. Возможно.

Я туда, собственно, не пиво попить приезжал, а к знакомой девушке, что жила в Новочебоксарске. Папа новочебоксарской девушки меня и в деревенский свой дом свозил на несколько дней, привыкать. Привёз и оставил, а сам уехал обратно в Новочебоксарск.

Так там мы с его сынком из погреба нет-нет да и подтаскивали эмалированным чайником и домашнего пивка к себе на поверхность, когда водка заканчивалась. Пиво было некрепкое, но вкусное.

К сожалению, я снова забыл, о чём рассказывать собирался. Перечитал всё написанное выше и совсем запутался. Поэтому вернусь совсем недалеко, в кинотеатр «Новороссийск», где я сижу в буфете в то время, как мой пролетарий в институт входит, высматривая масляными глазками однокурсниц-москвичек на предмет одолжить рублишко. А я сижу и не подозреваю, что когда-нибудь жизнеописание моего собрата по ремеслу и однокурсника задумаю. А то бы я, конечно, забросил и кино и пиво, только бы за ним и таскался, скрупулёзно конспектируя его слова и любовные вскрики.

Ну ладно, пусть он пока высматривает свой рублишко, а мне надо всё же попробовать дорассказать, чем же это мне так с железнодорожными повезло.

Итак, я сижу себе в буфете кинотеатра «Новороссийск» и бутылочное пиво смакую, закатывая очи, как вдруг к моему столику подкатывается некий взрослый респектабельный и интеллигентный дядька и вопрошает веско:

– Можно?

– Пожалуйста… – проблеял я, удивляясь, – все столики свободны, и товарищ мог бы выбрать любой. Но тут же спохватился и закончил учтиво:

– Извольте.

Респектабельный незнакомец, стрельнув в меня глазами опытного охотника, по достоинству оценил последнее слово, широко улыбнулся и, даже ещё не успев пристулиться, взмахнул рукой в сторону буфета, с трудом удерживая равновесие:

– Шампанского нам!

Молодящаяся буфетчица с толстым слоем пудры на стареющем лице засуетилась, завскидывала вверх свой почти белый передничек и весело засмеялась, игриво поводя тоскливыми глазами:

– Закусывать чем будете, молодцы?

О чём она? Какая закуска? Через пять минут фильм начнётся.

Но респектабельный взрослый веско сказал:

– Две бутылки шампанского и шоколада!

Весёлая буфетчица проворно сбегала. Я смотрел на моего гостя с восторженной любовью, а он деловито и умело открутил голову первой бутылке и лихо разлил по трём двухсотграммовым стаканам тонкого стекла. За третьим стаканом он предварительно снова сгонял буфетчицу.

Выпили за знакомство. Он, оказывается, Вадик был, а она Люда. Но Люду после первого за знакомство тоста отвлекли, и она вынуждена была вернуться на рабочее место. Вадик её не удерживал и уж тем более я. Мне вообще в зал уже нужно было, там вот-вот киножурнал закончится. Но после стремительно выпитых первых двух бутылок Вадик зычно крикнул Люде в буфет, чтобы ещё пару несла. Я сделал движение в сторону кинозала.

– Да посмотришь фильм в другой раз! Посиди со мной! – с мольбой глянул на меня Вадик, – Мне так одиноко!

С детства имея склонность к математическому анализу, я трезво рассудил, что двадцать копеек за кино, это значительно меньше, чем халявное шампанское с шоколадом и остался.

Вадик пришёл в кинотеатр уже несколько навеселе, что не сразу было заметно, но сейчас он был уже изряден. Было бы подло бросать его одного и идти на кинофильм. Поэтому я повёл себя благородно, тем более, что двадцать копеек, это даже меньше, чем одна шоколадка.

Я всё гадал, кто же такой этот Вадик – атомный учёный или секретный дипломат. А оказалось – проводник поезда, и его поезд через несколько часов отчалит от близлежащего Курского вокзала. После кинотеатра я пошёл его провожать, и мы напоследок заскочили ещё в какую-то кафешку напротив. Там Вадик меня научил, как правильно пить пиво – нужно смешать полстакана пива с полстаканом сметаны. И хорошенечко размешать. И соли туда немножко, чтобы вкуснее было. Он сказал, что для потенции этот напиток очень хорош.

Напиток мне понравился, хотя меня тогда его чудодействие особо не интересовало, как-то без этого коктейля обходился. Тем не менее после кафешки с засметанненым пивом я в такую потенцию впал, что случайно в вытрезвитель попал.

Но я же сегодня не про вытрезвитель какой-то, пусть даже советский, собирался писать, а про пролетария, а его, оказывается, в институте ждал сюрприз – ему позавчера телеграмма была.

8

Саму телеграмму, никто с собой не захватил, но на словах было передано, что, мол, преждевременно из Гродно перемещаемся в Щёкино. Встречай, мол.

Под телеграмму ему не рубль, а целых три рубля дали взаймы, и он, не мешкая больше ни минуты, снова отправился на вокзал, только уже не на Белорусский, а на Курский. И если бы не коварный коктейль с чудодейственными свойствами, мы бы непременно с ним на вокзале встретились, где я как раз проводника дальнего следования потерял… Может, вместе в Щёкино и махнули бы.

Пролетарий уносился в сторону Тулы совсем уже ночью, часов в двенадцать, как раз когда молодые милиционеры меня в воронок заталкивали.

На станцию Щёкино поезд прибыл в три часа ночи и стоял всего одну минуту, а может, и не стоял вовсе, а лишь слегка притормозил, потому, что спешил в Симферополь. Студент пролетарского происхождения вывалился из вагона куда-то в беспроглядную темень и неохватный снег. И никакого города, только где-то вдали огонёчки как будто бы колышутся. Никто, кроме него, с поезда здесь больше не сошёл. Бывший пролетарий решил на всякий случай у станционного смотрителя справки навести о транспорте, но тот, махнув рукой в сторону миражирующих огоньков, велел пешком идти. Там даже тропинка какая-то натоптана была. И по этой тропиночке повлёкся мой бедный пролетарий, который последнюю свою кулебяку ещё в Гродно откушать изволил.

Но вскоре он сбился с тропинки. Не помню, говорил ли я, что зрение у моего героя не самое сильное место. Он, конечно, не такой слепец, как я – здесь я его обошёл, но ночью тоже ничего не видит. Если только огоньки. И вот где-то тропинка вильнула, чтобы обойти овраг, а пролетарий не вильнул, ориентируясь на огоньки. И тут же полетел в овраг. А в овраге снег ещё глубже. И огоньков никаких уже не видно. Выбирался из оврага мой пролетарий ползком, приговаривая: «Уже не долго, сынок», преследуемый голодным воем ещё не решающихся подойти поближе хищников. Но любовь и желание попасть в тепло не дали ему погибнуть. И он дошёл до огоньков. А там и общежитие какое-то нашлось.

Продрогший студент с полчаса тарабанил в дверь, пока, наконец, из-за двери не раздалось недовольное ворчание вахтёра. Услышав, что припозднившийся путник ищет общежитие производственного объединения «Азот» вахтёр отпер дверь и впустил с облегчением вздохнувшего студента.

Но, оказалось, что герой мой рано радовался. Нет здесь никаких командированных из Узбекистана. Видимо, они в другом общежитии. У «Азота» их не одно и не два, а несколько. И вахтёр начал звонить по другим общежитиям и уже первым же звонком попал куда надо. Заспанный вахтёр рассказал путнику, как туда добраться, и не успевший ещё согреться студент снова шагнул в студёную ночь.

Там долго стучаться уже не пришлось – тот вахтёр не ложился после того, как его разбудили телефонным звонком. Он признался, что да, какие-то командированные из Узбекистана, человек пятнадцать, в общежитие имеются, но только объект режимный, и никого сюда без особого распоряжения он не пустит. Приезжий забеспокоился и возвысил голос. Страж порядка предлагал дождаться утра или милиции.

На шум из комнат высыпали жильцы общежития – все пятнадцать человек. Увидев ночного гостя, они вначале опешили, как в знаменитой комедии при слове «ревизор», но быстро пришли в себя и, перебивая друг друга, поведали хозяину ночлежки, что это не диверсант, а их коллега и даже начальник. Что он случайно отстал от группы, потому что в поезде так напился, что выпал из вагона. Поэтому и опоздал на целые сутки. А они-де не стали объявлять на месте прибытия, что их должно было быть больше, рассчитывая, что начальника задрали волки. Но не случилось, дошёл таки, настырный.

И они понесли окоченевшего «начальника» в комнату, где жили самая красивая и её подруга, тоже очень красивая. Растроганный вахтёр суетился рядом и спрашивал, не надо ли ещё чего. Но узбекские гости заверили его, что нет, ровным счётом ничего больше не надо – ни отдельной комнаты начальнику, ни даже отдельной кровати. Разве только если водочки немного, чтобы растереть ночного гостя, дабы избежать обморожения. На это вахтёр только растерянно развёл руками, сокрушаясь, что свою выпил ещё вечером. Да, понимающе поцокали языками подчинённые «начальника», мы тоже, понадеявшись, что его всё-таки загрызут волки, с вечера ничего не оставили. Ну, ничего, авось до утра и без водки дотянет.

Студент, так неожиданно произведённый в конце своего долгого путешествия в начальники, до утра действительно дотянул.

А рано утром треть командированных на завод засобиралась. Треть потому, что завод работает непрерывно, и это был как раз первый день, когда их разделили на смены.

Пролетарию это очень удобно оказалось – большая часть народа всё время с ним, скучать не придётся. И сегодня утром очень удачно его бывшие комсомольцы как раз на завод идти не должны, поэтому, дождавшись одиннадцати часов, они с Сэмом, запасшись авоськами, вышли прогуляться до магазина, пока девчонки на стол соображают. Предварительно прошли по другим комнатам комсомольские взносы собрать. И хотя комсомольцев в группе больше не было, никто не отказывался.

Снег приятно похрустывал под ногами счастливого пролетария, и он совсем не думал, что там, в институте, потеряли его, наверное.

В маленьком магазинчике не удивились ранним покупателям – продавщица уже знала гостей из солнечного Узбекистана и спросила деловито:

– Сколько?

Тут друзья задумались – если брать белое, дороговато будет на всю компанию, красное выгодней, тем более оно здесь продаётся в трёхлитровых баллонах.

Сэм, как принято было в те времена в российской глубинке, любые алкогольные напитки называл вином. Вино разделялось на два вида: белое и красное. Белое – это водка, а красное – портвейн. Всё остальное никак не классифицировалось и интереса не представляло.

– А дай-ка ты нам сегодня лучше пару красненького! Или нет, давай лучше три! Для начала… – вслух размышлял Сэм.

Тут умный студент обратил внимание своего малоучённого собрата на то, что три банки вдвоём неудобно тащить – кто-то будет обижен. Пришлось, чтобы никому не было обидно, брать четыре. Обратная дорога показалась сильно короче, несмотря на тяжесть в руках.

Дома их ждал тёплый и вкусный стол. И ещё более тёплые и сияющие хозяйки, затмевающие своим светом далёкое узбекское солнце.

В маленькой девичьей светёлке поместились все десять человек рабочего общежития, сдавшие комсомольские взносы и не занятые в первую смену. Были тосты, были речи и признания в любви.

Боже, как жаль, что мне не дали тогда дождаться пролетарского студента у Курского вокзала!

Двенадцати литров портвейна хватило, чтобы достойно встретить со смены первую партию своих коллег и проводить на смену всем комсомольским отрядом следующую.

У заводской проходной долго целовались по-брежневски и по-бабьи вскрикивали, вспоминая войну.

На обратном пути запасы, конечно, пополнили. Дома вновь прибывшие бойцы внесли оживление в уже затухавшее, казалось, прерванное застолье. Мой пролетарий, всего лишь минувшей ночью назначенный начальником, до конца комсомольского собрания не досидел. Некрасиво, конечно, но он так трогательно дёргал ногой, убегая от волков, что его не будили. Просто придвинули к стенке, чтобы он не мешал сидящим на кровати и не упал на пол. Его даже не стали будить, чтобы он проводил в ночную смену свою самую красивую.

Пролетарий спал один в большущей кровати, в которой сегодня мне и одному показалось бы тесно и неуютно. А ему тогда казалось очень просторно и комфортно.

Вот, говорят шутники, что раньше и солнце было светлей, и вода мокрей. Шутите, милые, шутите, а я-то точно знаю, что раньше лампочки были другие. В моём детстве, например, в комнате свисала с потолка на перекрученных проводах в нитяной изоляции одна лишь лампочка. И этого света хватало. Этого света было так много, что он освещал не только комнату, но и все дали и долы до горизонта и дальше уходил за горизонт.

А сейчас… Несколько лет назад, когда мы в новой квартире отделку делали, попросил я мастеров в гостиной двадцать четыре светильника сделать по всему потолку. И чтобы лампочки помощней. А уж в своём кабинете я особенно постарался. У меня там не только весь потолок увесили десятками светильников, но и все стены облампочили! И все полки в книжных стеллажах и над столом ещё отдельный прожектор повесили.

Сделали. Включили. Да, над столом, какое-то яркое пятно есть. А вокруг всё равно темень такая, что от стола отходить страшно.

9

Пока пролетарий спал, я из вытрезвителя давно уже выписался и, отряхнувшись, пошёл себе в общагу за конспектами. Хотя зачем они мне, если завтра меня из института с позором вышибут?

Ведь тогда о посещении такого заведения тут же по месту работы или учёбы сообщали. Я-то, конечно, сказал там, что учусь в МГИМО и подрабатываю в зоопарке, но они, сволочи, мой студенческий билет нашли.

И забегая вперёд, скажу, что через несколько дней телега таки в институт прикатила и меня в деканат вызвали, чтобы отчислить. Заодно уж и про друга моего пролетария спрашивали. Проигнорировав основную тему, я наплёл в деканате, что пролетария внезапно скрутил аппендицит на экскурсии в Музее Революции и врачи сейчас борются за его жизнь с переменным успехом, но перевес не за врачами. В деканате поохали и поняли, что говорить сейчас о моём вытрезвителе не совсем этично. И даже, правильней сказать, аморально.

Но вернёмся, пожалуй, в правильное русло. Если оно правильное и если оно вообще русло, а не след бессмысленного и беспощадного цунами.

Пролетарий проснулся, почмокал губами и, ловя ускользающий приятный сон, пошарил вокруг себя рукой. Не вместо объекта приятного сна, обнаружил на своей постели три какие-то фигуры, сидящие к нему спиной. Приятный сон сразу превратился в кошмарный, и студент вскочил, как ошпаренный.

Молнией мелькнуло в мозгу что-то страшное, что учинили эти спины с его любимой, прежде чем присесть отдохнуть. Несчастный студент понял, что сейчас они отдохнут и за него возьмутся, и решил так просто не сдаваться. Пока он размышлял, в какую первую спину ему вгрызться, спины сами, учуяв шевеленье в кровати, обратили к нему свои фронтальные части и с удовлетворением констатировали, что начальник, оказывается, отпочивали, и не иначе, как начнут сейчас иметь своих нерадивых работников за ненадлежащее исполнение должностных инструкций.

Тут только не растёртый вовремя от отморожения студент сообразил, что он в компании не монстров-насильников, а друзей, и сразу обрёл смелость и начальственный голос, дескать, какого рожна вы, сволочи, в нашей девичьей светёлке делаете и где вообще моя светлейшая.

– Сам ты свинья, гражданин начальник! – молвила средняя спина. – Мало что ты не проводил до работы свою любимую, так ты ещё и нас, ухайдакавшихся на работе, так негостеприимно встречаешь!

Оказывается, это вернувшиеся с вечерней смены доедали и допивали в девичьей светёлке. Студентствующий начальник устыдился своего негостеприимного поведения и присоединился к тостующим.

Утром гости ушли, но пришли другие, а заодно и хозяйки светёлки. Посмотрели девушки на свою опочивальню, превратившуюся в клуб ценителей портвейна, и решительно попросили освободить помещение. И суточное застолье было моментально прекращёно. Не совсем, конечно, просто всю посуду и снедь в другую комнату перенесли, где обретался Сэм.

И это было лучшее решение, конечно, в том числе и с точки зрения вчера ещё студента, а ныне начальника всех инженеров. Он с облегчением снова упал на кровать, обдумывая свою дальнейшую жизнь. Пока он будет тут халявный портвейн трескать, его, глядишь, из института вышибут. Даже раньше, чем он в него поступит. Дело в том, что тогда мы с моим пролетарием, хоть и были студентами, но ещё не вполне. Мы учились на нулевом курсе, куда раньше набирали из числа передовых рабочих и крестьян. С ними, конечно, нянчились, как с гегемонами, и многое им прощали, но всё равно, как показала дальнейшая практика, до окончания института сумел добраться лишь каждый десятый.

Но бывший пролетарий этой статистики ещё не знал и думал только об одном – как бы не стать первым, кто сойдёт с дистанции и вернётся в гегемонствующий класс. Ладно если хоть с первого или даже второго курса выгонят, а то с нулевого, или, как говорили раньше, с рабфака – неудобно даже как-то.

Хорошо, завершил раздумья пролетарий, поживу недельку и назад, в ветреную, сырую и заснеженную Москву. И уже никакого баловства, всерьёз засяду за учёбу. Порадовавшись мудрости своего решения, он бодро зашагал завтракать в новую кают-компанию к Сэму. С Сэмом в комнате ещё двое коллег жили, и она была побольше девичьей светёлки, и десять человек здесь размещались легко.

В субботу он, как было намечено, в Москву было засобирался, но завтра, как на грех, у одного из командированных день рождения должен быть. Неудобно было портить людям праздник, и пролетарий решил ещё на пару дней остаться. Хотя, может, если бы он уехал, для них двойным праздником было бы, но никто не признавался.

Во вторник подумалось, ну, уеду я сегодня, припрусь, как дурак, в институт в среду, практически к концу рабочей недели. Чего ради? Нет, поеду-ка я лучше в воскресенье, чтобы уже в понедельник, с чистого листа, мудро рассудил студент и снова повеселел от ощущения переполнявшего его ума.

В воскресенье опять не получилось, он уже и затрудняется вспомнить, почему. Потом опять что-то, да и любимая не отпускала, дескать, нечего так торопиться, всё равно отбрешешься, никто тебя из института не выгонит.

А тут и конец всей командировки не за горами оказался. Бессмысленно было ехать одному, когда уже все на чемоданах. Им на завод всё равно через Москву возвращаться, чего уж дёргаться, вместе веселей.

10

В общем, в институте мой герой не был полтора месяца. Ровно столько, сколько в Щёкине командировались его бывшие комсомольцы. Он вернулся как раз тогда, когда советские войска стали нежно вводиться в дружественный Афганистан. Может быть, на фоне этих новостей, здесь было не до него.

Декану подготовительного отделения, как официально назывался их рабфак, бывший передовой пролетарий таких страстей про свою горемычную личную жизнь понарассказывал, что в процессе сам два раза чуть не прослезился. Декан тоже оказался не бездушным человеком и в конце повести сказал лишь, махнув рукой:

– Иди уж… Но если ещё хоть раз!..

Но бывший пролетарий и сам понимал, что больше ни разу. Исчерпал он свой лимит худых поступков на этот учебный год. Поэтому остаток года институт он посещал более или менее аккуратно, почти так же аккуратно, как пивную «Пни». Тем более что в командировку его комсомольцы из Узбекистана больше никуда не ездили, а учебный год в связи с надвигающейся Олимпиадой закончился уже в апреле. И его родному заводу, взрастившему такого передового пролетария и прилежного студента, было не стыдно встретить его на родной земле.

И теперь мы, наконец, подошли к тому моменту, с какого начинали повесть, а именно к тому, когда приехавший из Москвы на четырёхмесячные каникулы студент постоял на пороге отчего дома, пощурился на ласковое уже майское солнышко да и был таков, сопровождаемый запоздалым криком нерасторопных родителей: «Только недолго, сынок!»

В общежитии его ждала самая-самая, самая красивая и самая любимая. Они не виделись целых четыре месяца, с самого Щёкина. И эти дни нужно было срочно компенсировать. Бывший пролетарий, конечно, помнил наставление родителей и старался вернуться домой поскорей. Они уже скоро стали безуспешно искать сыночка по моргам и больницам, но сынок на четвёртые сутки сам вернулся домой. Родители не оценили его сыновьей привязанности, и отец сказал, чтобы сын шёл бы уже туда, откуда пришёл. Четырёх дней свидания после долгой разлуки им показалось достаточно, четырёх месяцев будет явно много.

И сынок с лёгким сердцем ушёл к друзьям в общежитие. Там было хорошо. Иногда самой красивой надо было идти на работу, и бывший узбекский пролетарий, а ныне московский студент вприпрыжку бежал её провожать. Они тряслись в автобусе и не могли свести друг с друга влюблённых глаз.

Проводивши любимую, московский студент не торопился отойти от заводской проходной, а терпеливо чего-то ждал. И ждал он, оказывается, другую девушку, ту, которую сменяла его самая любимая и самая красивая. С ней он возвращался в город, в её общежитие и коротал время со сменщицей, чтобы не лишиться рассудка от горькой разлуки с любимой. Это общежитие было в пяти минутах ходьбы от того, где он жил со своей самой любимой и самой красивой.

Что сказать по этому поводу? Мне даже писать стыдно о таком человеке, а он чувствовал себя вполне комфортно ввиду неразвитости или полного отсутствия целого ряда человеческих качеств, если помните. Тошнит меня от этого мерзкого человечишки! Но такова оказалась моя стезя – писать не о лучших представителях нашего вида, а о тех, что придётся. У меня есть извинительное – когда я начинал о нём писать, мне он казался симпатичным. Глубоко же я не копал тогда.

Сменщица его любимой девушки не была самой красивой. А и как ею быть, если эта вакансия уже давно и навеки занята. Она была просто красивой, но главное её достоинство заключалось в том, что она в постели позволяла пролетарию всё.

Самая любимая тоже позволяла почти всё, но… не до конца. Весь завод, весь город знали, что у них всё ништяк. И только один московский студент знал, что не всё, и это его, молодого, очень нервировало, а альтернативных способов он ей стеснялся предлагать.

А что же самая красивая? Видимо, не до конца доверяла она своему пролетарию-москвичу и боялась потерять свою девичью честь, которая ещё может пригодиться.

И так они прожили втроём все четыре месяца студенческих каникул.

Наконец, это непотребство кончилось – даже четырёхмесячные каникулы кончаются. Бывший советский пролетарий, а ныне студент первого курса московского института вернулся в Москву.

11

Там, в Москве, всё было по-другому. Другие проблемы, другие заботы, новые знакомые… Пролетарий, конечно, тосковал по любимой, но они переписывались часто и через переговорные пункты переговаривались.

Вы спросите, а что это – переговорный пункт? Ну, это такое…, что-то вроде ваших мобильников, только покрупнее. И посложнее. Пользовались этим так: нужно было заранее прийти на этот переговорный пункт, которых тогда было много в каждом городе, и заказать разговор на какой-то день и час. Тот, с кем вы желали поговорить, получал по почте извещение, вроде повестки, что так, мол, и так, просим вас явиться в указанное время в отделение милиции… тьфу, на переговорный пункт, с вами желают поговорить.

И вот в условленный час абоненты одновременно сходились, как бандиты на стрелку, на переговоры, правда, каждый в своём городе.

Меня могут спросить: а чего это они так уж себе голову морочили, что, не могли созвониться по скайпу? Но я не найду чего ответить на этот простой вопрос. Недавно я где-то слышал, как в начальной школе на экзамене среди вопросов был и такой: как древние рыцари добывали свои доспехи? И, как нынче принято, несколько вариантов ответов: делали сами, покупали, заказывали по интернету. Большинство детишек склонны думать, что заказывали по интернету.

Впрочем, бог с ними, со скайпом и интернетом. Я же о другом рассказывал, хотя скайп с интернетом много, много интереснее моего бессовестного пролетария.

Итак, он живёт в большом городе, безумно тоскует по своей невесте (да-да, он уже твёрдо решил на ней жениться!), пишет ей письма и иногда даже разговаривает по телефону. Параллельно знакомится с другой девушкой, тоже очень хорошей. И постепенно, общаясь с новой девушкой, понимает, что любит её тоже и так сильно, что тоже готов жениться. Он даже уже перебрался к ней, без сожаления расставшись со своей съёмной квартирой. Но в нашей стране полигамные браки не приняты, поэтому пролетарий мучается, не в силах сделать выбор. Так проходит месяц за месяцем, а пролетарий всё мучается и мучается.

Далёкая невеста тоже нервничает и ждёт не дождётся отпуска, чтобы навестить жениха. Наконец, отпуск получен, и долгожданная встреча состоялась. Они целый день гуляли по Москве, не могли наговориться и насмотреться друг на друга. И только одна мысль не давала покоя пролетарию – куда он устроит свою невесту переночевать? Ведь от своей съёмной квартиры он уже отказался, а определиться в гостиницу – это всё равно что… всё равно что… Да в те времена проще по скайпу было позвонить, чем получить гостиничный номер! Не говоря уж о том, что никто их вместе не поселит без штампа в паспорте. Не говоря уже о том, что местная невеста ждёт его у себя дома!

Вот так легкомысленный и бессовестный человек может сам себя в безвыходное положение поставить. И мне его ничуть не жалко, проходимца!

Тем временем вечерело. Нужно было что-то делать – например, пристроиться с иногородней невестой в чьём-нибудь подъезде. Предварительно позвонив по автомату местной невесте с новостью, что он срочно вынужден отбыть на совещание Малого Совнаркома.

Но наш мудрый пролетарий не пошёл по такому тривиальному пути, как ночёвка любимой невесты на вокзале или в подъезде, да ещё отягчённая ложью другой невесте. Нет, пролетарий поступил по-умному – он просто повёл ночевать иногороднюю невесту к местной.

Для девушек этот пролетарский сюрприз почему-то не стал большой неожиданностью. Невесты с видимым удовольствием познакомились.

Были подчёркнуто вежливы и предупредительны друг с другом. Хозяйка дома сама постелила гостье и неизвестно чьему жениху лучшую кровать в доме. Сама легла в другой комнате. В душе пролетария скребли когтями неведомые ему доселе чувства, одно из которых люди называют стыдом. Названий других чувств он не знал, но они тоже больно царапали. Пока шли приготовления ко сну, он малодушно курил в подъезде, кляня себя за чрезмерный ум и прочие качества. В квартиру идти не хотелось, мечталось свернуться калачиком на коврике под какой-нибудь из дверей. Думалось, что вот именно коврик под дверью и есть лучшее место отныне и навсегда для столь непомерно умного пролетария.

Но делать нечего – пришлось всё-таки возвращаться в квартиру, вымучив казавшуюся ему жизнерадостной улыбку, адресованную обеим невестам. Было уже очень поздно, и чертовски уставший от целого дня прогулок и переживаний пролетарий валился с ног. Он добрёл до гостевой кровати и лёг, попытавшись обнять невесту после долгой разлуки. Однако та не далась, а наоборот, столкнула жениха с кровати и велела ему идти в спальню другой невесты. Совсем осоловевший от усталости пролетарий безропотно отправился, куда ему велели. Но и там он не нашёл тёплого приёма:

– Как тебе не стыдно! К тебе девушка издалека приехала после долгой разлуки, а ты!.. Возвращайся немедленно!

Пролетарий, как телёнок, ищущий между двух коров мамкино вымя, послушно повернулся и пошёл. Но снова был отвергнут. Так он и ходил некоторое время из одной спальни в другую, пока не пристроился на полу в коридорчике, поскольку комнат в квартире было всего две.

Ой, что-то осточертел мне этот пролетарий бывший – дальше некуда! О нём писать – только настроение себе портить. Лучше бы я про Дина Рида остался писать.

В детстве у меня была большая его пластинка со множеством песен. Запомнились две – «Элизабет» и «Хава нагила». Надо скорее что-нибудь послушать, лучше всего последнюю. Песней надо заканчивать любую работу. И радоваться. Тем более сама песня говорит: «Давайте радоваться». И я согласен, давайте-давайте! И американский дурачишка пусть порадуется, что мы его помним. Он всё-таки неплохо пел, этот Динушка.

А то там эндорфинов каких-то не хватает, говорят. Или белофинов… Или краснофинов, хотя встречались мне в жизни и синефины. Опять не в ту степь понесло…

Всё-всё, побоку всё, и пролетарий с его дефицитом эндорфинов в первую очередь. Будем петь и радоваться! Это много приятнее, чем про какого-то безмозглого и бестолкового пролетария писать. Я уж не говорю про читать.

Хава нагила, плииз!

Красота человеческая

Однажды бывший советский пролетарий узнал, что человеческая красота очень странная штука – очень непостоянная. Не в том смысле, что с годами красота теряется, это тоже не всегда бывает. Доводилось мне видеть, как не слишком симпатичный в молодости человек с годами вдруг преображается в писаного красавца. Взять хотя бы того же Аркадия Райкина.

Но я о другом хотел сказать – бывает встретишь красивого человека и любуешься им, пока он не заговорит. Тогда только видишь, что он безобразен.

Бывает и по-другому.

Со второго семестра начинался новый предмет – физика. Бывший советский пролетарий в прекрасном настроении вошёл в аудиторию и сел в первый ряд. Не спеша, с удовольствием выложил перед собой большую толстую тетрадь для конспектов, ручку и карандаш. Сколько его знаю, у него всегда так: начало любого дела вызывает приступ вдохновения и надежду, что вот теперь-то он всё будет делать как надо. Если с первой же лекции внимательно слушать, аккуратно всё записывать, а главное не пропускать занятия, то всё будет в порядке. К сожалению, человек несовершенен – он почти всегда знает, как надо, но так, как надо, никогда не получается. С каждым новым предметом начинаешь новую тетрадь, но в ней так и остаются исписанными всего несколько страничек. Сначала одну лекцию пропустишь, потом другую, а там, глядишь, уже и вовсе делать нечего в институте – всё равно ничего не понятно.

Плоды такого неправильного подхода к учёбе бывший гегемон как раз теперь и пожинал. Сейчас, перед самой первой лекцией по физике, праздник его был несколько омрачён «хвостом» по математике, тянувшимся с предыдущего семестра.

Помнится мне, полгода назад с математикой он тоже был настроен очень по-боевому, тоже тетрадку принёс, ручку… Но потом как-то так получилось, что не пришёл, кажется, уже на следующую лекцию. Не знаю уж, какие важные дела его тогда отвлекли, – то ли проспал, то ли встретил кого, а может, просто выпить с утра захотелось. Следующую лекцию опять пропустил. Потом-то он спохватился, вспомнил о своих благих намерениях, пришёл опять с тетрадкой, с ручкой… Но было поздно. Что-то пытался конспектировать, ничего не понимая, а силясь понять, не успевал записывать. Плюнул тогда на всё это мой бестолковый сокурсник и больше на лекции не ходил. Нет, ну, не то чтобы совсем плюнул, – всё время собирался пойти, не на эту, так на следующую. Собирался догнать, попросить кого-нибудь, чтобы объяснили, но не успел. Семестр закончился, наступила сессия, и он, конечно, даже зачёта не получил.

Из института бывшего пролетария не выгнали. Потому что он не после школы к ним пришёл, а «из числа передовых рабочих и крестьян». Была такая форма обучения – не с первого курса, а с нулевого. Но как с передовыми пролетариями ни носились, как ни нянчились, всё равно до защиты диплома из нашего потока добрались процентов десять, не больше. Всё-таки перерыв после школы, работа на заводе или служба в армии как-то расхолаживают к учёбе.

Математику пролетарий таки сдал, правда, сильно позже других. Немного забегу вперёд, чтобы рассказать, как это было.

С чистой совестью пропуская какую-то очередную лекцию, он открыл дверь на кафедру математики и сразу увидел своего преподавателя. Смело подошёл к нему – так, мол, и так, вот пришёл сдавать экзамен. Тот посмотрел на соискателя с интересом и дружелюбно сказал, что не помнит почему-то такого студента. Бывший советский пролетарий, а ныне советский студент оценил шутку преподавателя и так же дружелюбно возразил, что зато он хорошо помнит, как тот читал у нас лекции.

– И как же моя фамилия? – так же доброжелательно улыбаясь, спросил благодушный преподаватель. Тут все присутствующие в помещении оставили свои дела и обратили свои взоры на беседующих, предвкушая развлечение.

Расценив это как первый экзаменационный вопрос, студент, распираемый гордостью за свои математические знания, чётко выпалил:

– Анатолий Иванович Кудрявцев!

Кафедра математики дружно взорвалась хохотом. После некоторой паузы растерявшийся студент решил, что его хотят сбить с толку, и стал тупо настаивать, что видит перед собой Кудрявцева. Это подлило масла в огонь уже затухавшего было веселья. Он начинал понимать, какая трагическая произошла ошибка, прямо как в каком-нибудь заезженном анекдоте, и в ужасе, не найдя ничего лучшего, продолжал мямлить своё. Однако долго гнуть эту линию было нельзя, его могли принять за законченного кретина. И нерадивый студент, не отказавшись, впрочем, от своего утверждения окончательно, стал вкраплять в своё лепетание фразы о том, что сидел на лекциях далеко, зрение у него слабое, что всё внимание его было сосредоточено на доске… Но эти объяснения ещё больше веселили публику, хотя зрение у бывшего, как и у меня, действительно неважное и ничего смешного в этом я не нахожу.

– Я – Добровольский! – с трудом отсмеявшись, гордо заявил мой собеседник, и это собственное заявление снова задушило его смехом. Бывшего гегемона такое безудержное веселье уже начало немного раздражать – ну, перепутал человек, с кем не бывает. Математика всё же – не клоунада! Серьёзнее надо быть!

Наконец, все успокоились, и кто-то сказал:

– Ваше счастье, юноша, что Кудрявцева сейчас здесь нет. Но он вот-вот придёт, подождите его.

Окончательно сконфуженный студент присел за чей-то стол и стал ждать. Стыдно было, конечно, но доброжелательные весёлые взгляды в его сторону вселяли немного бодрости.

Наконец вошёл тот, внешность кого он так бездарно перепутал. Вошедшего встретили очень радостно – думаю, не так, как обычно.

– Здравствуйте, Анатолий Иванович! – горячо поприветствовал его кто-то, поглядывая на жаждущего сдать экзамен. Но тот благородства не оценил, ему эти подсказки были ни к чему, он и сам теперь видел, что это пришёл настоящий Кудрявцев. Они, конечно, с Добровольским совсем не были похожи. Теперь, увидев их вместе, бедный студент удивлялся, как это их можно перепутать. Но в его оправдание могу сказать, что эти преподаватели имели одинаковую комплекцию и главное – оба очкарики.

Бывший пролетарий подошёл к новому Кудрявцеву, представился и в гнетущей тишине изложил цель визита. Все сосредоточенно изучали бумаги на своих столах, прислушиваясь к диалогу учителя с учеником. Кудрявцев, полный добродушный увалень (такой же, замечу ещё раз, как и Добровольский), быстро выдал моему герою экзаменационный билет, посадил за свой стол и ушёл, попросив коллег приглядывать за забывчивым студентом. Как только Кудрявцев вышел, коллеги бросились к студенту, и через десять минут он готов был отвечать.

Так вот, этот знаменательный экзамен случится чуть позже, а сейчас наш студент, пока ещё с грузным «хвостом» по математике, был очень серьёзно настроен. Сидя в центре, в первом ряду аудитории-амфитеатра, пролетарий не участвовал в общем трёпе сокурсников. Готовился морально. Тем более что нас заранее предупреждали старшие товарищи: лектор по физике – это что-то! Очень знающий и любящий свой предмет, очень требовательный и вообще очень необычный. На расспросы, что же в нём необычного, отвечали кратко:

– Увидите!

И эта краткость интриговала – что же в нём может быть такого необычного, что даже рассказать нельзя.

Размышляя об этом и рассматривая свою девственную тетрадь и инструменты, призванные лишить её девственности, мой герой не заметил момента, всё изменившего. По аудитории вдруг прокатилось дружное глухое «ах!» Сидевший в авангарде студент из числа передовых рабочих и крестьян поглядел назад, но оттуда все широко раскрытыми от ужаса глазами смотрели вперёд, за него. Тогда он тоже обратил свой взор к кафедре и увидел, что к ней идёт высокий несуразный человек в изрядно помятых брюках не по размеру, в застиранной клетчатой рубашке и в сандалиях. Это в середине зимы-то!

Я, хоть и не сидел, как мой пролетарий, в первом ряду, тоже был сражён внешностью физика, и сейчас мне даже кажется, что и сандалии у нового лектора тогда были на босу ногу.

Но не обувь больше всего поражала при взгляде на этого человека, а его голова. Она была огромная, абсолютно лысая, с лицом цвета печёной картошки и с вывернутыми синими губами глубоко пьющего человека. Эта голова была невероятна и сама по себе, но носитель её ещё как будто специально подчёркивал её невероятность. По бокам её и сзади до самых плеч свисали длинные чёрные патлы прямых негнущихся волос, напоминавших проволоку, и эти волосы были настолько неестественными, чуждыми этой голове, что приведённое выше определение «абсолютно лысая» казалось единственно возможным. Потом с более близкого расстояния я увидел, что волосы действительно были ненастоящими, они были приклеены к голове каким-то клеем.

Новый преподаватель представился очень низким рокочущим голосом и широко улыбнулся. Возглас удивления и ужаса вновь прокатился по рядам – такой жуткой была его улыбка. Этот человек с успехом мог бы играть в триллерах без грима, чем невероятно сократил бы расходы кинематографистов. Но тогда в нашей стране ничего не знали о таких фильмах, и богом данный дар пропадал зря.

Не замечая нашего смятения, физик начал читать лекцию. Правда предварил её заявлением, что если мы не будем ходить на его лекции, нам на сессии очень туго придётся, потому что того, что он расскажет, мы ни в одном учебнике не найдём.

Ну да, ну да, все вы так говорите…

Лекцию он читал с нескрываемым удовольствием, как будто анекдот рассказывал. Поражаясь каким-то самим же собой излагаемым сведениям, он не мог сдержаться и временами всхохатывал, отчего его лицо становилось ещё выразительней. Видно было, что он так восторгается своей физикой, что не замечает собственного уродства. А может быть, ему казалось, что ослепительное великолепие того, что он нам говорит, с лихвой перекрывает всё остальное.

На пролетария новый преподаватель произвёл неизгладимое впечатление. И, видимо, чтобы избежать нервного срыва, на следующую лекцию по физике мой друг не пошёл.

Прошло время, и прогулов у бывшего пролетария набралось достаточно, чтобы признаться самому себе и потихоньку мне, что он уже мало что понимает. Давно уже он не сидел в первых рядах, а в тех нечастых случаях, когда всё-таки забредал на лекцию по физике, они со своим закадычным дружком Стефановичем старались усесться где-нибудь подальше, на «камчатке», чтобы не мешать никому и чтобы им никто не мешал. А помешать было чему: иногда они приходили с бутылочкой портвешка. В то время его как раз начали продавать в бутылках для шампанского – их прозвали «противотанковыми». «Кавказ» это был или «Агдам» – неважно, но, кроме приятных ощущений (всё-таки 0,75, а не 0,7) появились и неприятные – тяжесть. Тогда ещё не тяжесть от похмелья, – просто бутылка была тяжёлая.

Я смотрел на этих двух уродов с портвейном с отвращением.

И вот сидят они как-то со Стефановичем тихо-мирно на «камчатке», выпивают из стакана, предусмотрительно захваченного из газировочного автомата, никого не трогают, тихо сидят. Но недолго.

Со Стефановичем вообще долго тихо не посидишь, даже и без портвешка. Должен заметить, что этот деятель был тогда очень умным человеком (может, и сейчас он такой, я много лет его не видел), и это их с пролетарием очень сблизило. Не в том смысле, что пролетарий тоже умный, а просто ему всегда нравились умные люди, может, поэтому у нас с пролетарием близкой дружбы не получилось. Но Стефанович, надо сказать, был не просто умный – он был гениальный.

Ум – это легко, его всегда можно отличить от глупости. Что же касается гениальности, то её, оказывается, тоже нетрудно распознать: если человек, который тебе до этого казался просто умным, вдруг начинает истерически хохотать в самом, казалось бы, неподходящем месте, – всё, пиши гений.

А у Стефановича с этим всё было в порядке. С ним невозможно было ездить в транспорте: рассказывая что-то, он кричал и хохотал на весь троллейбус, размахивая руками, и я избегал совместных с ним поездок, опасаясь, что и меня случайно вместе с ним из троллейбуса выпихнут, а то ещё и морду набьют. Окружающие современники не были способны оценить гениальности Стефановича, и только с бывшим пролетарием они сошлись в дружбе. Подозреваю, что их сблизили общие проблемы с головой.

Ну так вот, сидят они, значит, на «камчатке», выпивают, обмениваются впечатлениями от увиденного и услышанного на лекции и, стиснув зубы, хохочут шёпотом. Точнее, пролетарий – шёпотом, а гений всё больше и больше хохочет в голос. Наконец, на них обращает внимание лектор. Что он сказал, дословно не помню, но ясно было, что он понял, чем там занимаются его студенты. Они притихли было, но Стефановича хватило ненадолго, и через минуту он снова ударился в веселье. Наконец они поняли, что понапрасну теряют тут время, тем более что их всё равно через минуту выгонят, да и портвейн, похоже, у них закончился. Решили они потихоньку выбраться, благо в аудитории, кроме тех дверей, что рядом с преподавателем, были и другие, ближе к «камчатке».

Они бесшумно, как им казалось, собрали вещи, так же бесшумно встали и начали было пробираться к выходу, вызывая негодующие взгляды отличниц и брезгливый мой. Стефанович отправился первым, но уже в самом начале исхода он неловко задел ногой стоявший на полу порожний «противотанковый снаряд», и тот покатился вниз, к центру амфитеатра, громким звуком отмечая каждую ступеньку и более умиротворённым – ровную поверхность. Впрочем, и на ровной поверхности звук хорошо был слышен во всех уголках аудитории, тем более что лекция остановилась и все заворожённо слушали бесконечно долгое соло одинокой бутылки. Для того он и амфитеатр, чтобы акустика хорошая была.

Отправленный вперёд Стефанович с первыми звуками удачно запущенного им снаряда в несколько прыжков пулей выскочил вон, и его детский заливистый хохот доносился теперь из коридора. А мой бедный пролетарий на полпути был застигнут сочувствующим взглядом лектора. Как вежливый человек – узбеки вообще уважительные люди – он тоже посмотрел на лектора, выражая взглядом крайнюю стеснительность, и с виноватой улыбкой продолжил свой путь.

Глупо, конечно, всё это выглядело, но ещё глупее было бы теперь останавливаться. Аудитория была большая, и путь из неё бывшему пролетарию, а в скором времени, наверное, и бывшему студенту, показался бесконечным. Уже совсем на выходе его ободрил громогласный рокот физика: «А вот этот студент получит зачёт в следующей пятилетке».

Но беспечный пролетарий не придал тогда серьёзного значения этим словам, хотя и знал, что некоторые преподаватели бывают очень злопамятными.

Жизнь продолжалась. Наш лектор не вспоминал об этом случае, хотя возможности были, ведь он и семинары вёл в нашей группе. На семинарах он обычно давал какую-нибудь каверзную задачу, им самим придуманную, и все полтора часа мы, рассуждая и споря с ним, пытались найти решение. Однажды он, как обычно, дал задачу в начале семинара, а потом его вдруг куда-то вызвали. Через некоторое время, чтобы мы не скучали, в аудиторию вошёл другой преподаватель с кафедры физики. Вместе с ним мы долго бились над задачей лектора, но она не сдавалась. Тогда преподаватель сказал, что должен выйти на минуточку, и через некоторое время вернулся сияющий. Бодро взял мел, подошёл к доске и стал вроде бы успешно справляться с упрямой задачей. Но когда решение уже казалось совсем близким, мел в его руке поскучнел, стал биться о доску всё реже и реже и, наконец, совсем остановился. Преподаватель пристально смотрел на исписанную доску, что-то бормоча вполголоса, а мы, как могли, старались помочь ему, наперебой предлагая разные варианты дальнейших ходов. Он с благодарностью судорожно хватался за каждый вариант, но очень скоро охладевал. Видно было, что ему чертовски неудобно, но делать нечего, он вынужден был снова отлучиться. Появившись через несколько минут, он, сияющий, ликующий, бодро схватил мел. Семинар подходил к концу и борьба с противной задачей – тоже. Но вдруг, когда он совсем уж было собрался поставить последнюю точку, что-то его опять смутило, он даже пробормотал: «Задача решения не имеет». Однако затем, ничего не говоря, снова выскочил из аудитории и, довольно быстро вернувшись, всё-таки победил эту изрядно всем надоевшую задачу. Тут и звонок прозвенел.

…Семестр заканчивался, подходило время страшного суда «за все твои дела». Пролетария больше всего беспокоила физика, хотя я бы на его месте и насчёт остальных предметов не обольщался бы. Надо было получить зачёт и сдать экзамен. Ну, об экзамене этот ценитель изысканных портвейнов и не помышлял, даже зачёт получить не предвиделось никакой возможности. Для этого надо было защитить все лабораторные работы, которых в семестре было семь или восемь. Об этих защитах рассказывали страшные вещи. Говорили, что легче сдать несколько экзаменов по разным предметам, чем защитить одну лабораторную работу у «нашего», что даже самые отличники из отличников немало ног истопчут и слёз прольют, прежде чем получат неразборчивую закорючку в тетради. А таких закорючек надо было получить семь или восемь.

Задача моего героя усложнялась тем, что у него и тетради-то не было, куда эти закорючки ставить. Как-то так получилось, что он пропустил все лабораторные работы, кроме одной, да и ту куда-то потерял вместе с тетрадью, и теперь, чтобы получить зачёт, надо было сначала провести все эти работы, а уж затем защищать их. А провести их можно теперь только в следующем году, то есть угроза остаться на второй год становилась уже не угрозой, а неприятной реальностью. Вспомнилось обещание лектора про следующую пятилетку… Вот так и получилось, что пришлось нашему герою идти к преподавателю, чтобы обсудить скорбные дела.

Физик широко улыбнулся своей обаятельной беззубой улыбкой и великодушно разрешил студенту из числа передовых рабочих и крестьян переписать у кого-нибудь результаты работ и – защищаться.

Защита проходила просто: подходишь к физику с тетрадкой, он смотрит твою (в пролетарском случае чужую) лабораторную и задаёт какой-нибудь вопрос. Если ответ правильный, следует другой вопрос, а если неправильный, идёшь за свой стол и начинаешь мучительно искать правильный. А искать негде, ни в одной книге ответа на такие идиотские вопросы, какими потчевал нас физик, нечего было и искать. И спросить не у кого – он не повторялся. Промучаешься так минут сорок и поймёшь, что ничего не остаётся делать, как идти и предлагать ему такой же идиотский ответ. А в этом наш передовой рабочий толк знал.

Иногда ответ физику нравился независимо от того, правильный он или нет, и тогда он всхохатывал, хлопая в ладоши. Но гораздо чаще версию портвешиста учитель не принимал, и тогда тот, зная, что в следующий раз его очередь дойдёт минут через сорок и что за это время всё равно ничего лучшего придумать не удастся, вступал с ним в спор, напролом отстаивая свою правоту. Это очень веселило физика, и он охотно препирался с пока ещё не бывшим студентом, пока очередь страждущих, стоявших вокруг, не начинала роптать. Тогда он отсылал последнего за его стол и говорил, чтобы тот не подходил больше к нему в ближайший час, так как ему надо отдохнуть от такого передового студента.

Точно так же, препираясь с преподавателем, только ещё вдобавок крича и хохоча на всю аудиторию, защищался и Стефанович.

Бывший пролетарий приходил в институт к восьми утра и уходил в восемь вечера – точнее, в восемь вечера физик всех выгонял. И так целую неделю или даже дольше. Он спросил однажды, знаем ли мы, сколько часов длится его рабочий день, и я нахально ответил, что он у него ненормированный. Что тоже его повеселило.

Со временем я стал замечать, что пролетарий мой идёт каждый день к экзекутору не как на каторгу, а как на праздник. И в один прекрасный день неожиданно выяснилось, что защищать любителю вина больше нечего. Но пролетарий почему-то испытал не радость, а недоумение: как так? Что же я завтра буду делать?

Такой финал явился неожиданностью не только для студента, но и для преподавателя: оказывается, этот нахал получил зачёт одним из первых. Кто-то из отличников обиженно протянул: «А вы же обещали его в следующей пятилетке…» Физик виновато развёл руками.

Но самым главным для нашего героя из того, что произошло в эти дни, была странная трансформация, произошедшая с преподавателем. В какой-то момент препирательств и споров он вдруг понял, что физик – красивый человек. Очень красивый. И это осознание как-то изменило отношение нерадивого студента к несуразному преподавателю. Мне пролетарий рассказывал растерянно:

– Вот я стою за его спиной с тетрадкой в руке в ожидании своей очереди и разглядываю блестящий череп с ошмётками пакли по бокам, с кусками засохшего клея, и мне хочется погладить его по голове, хотя в тех обстоятельствах правильнее было бы мечтать о том, чтобы стукнуть его чем-нибудь тяжёлым. Вот я сижу перед ним и несу какую-то околесицу, а он так по-доброму смеётся и басит: «Ну, ты загнул! Всё, иди отсюда, дай мне отдохнуть от тебя».

…Как-то выяснилось, что дочь нашего необыкновенного физика тоже учится в нашем институте, но на другом факультете. И вскоре я её увидел. Это была с большим трудом передвигавшаяся маленькая уродливая девочка с огромной головой и неестественно скрюченными конечностями и позвоночником. Она была подтверждением слухов о том, что отец её когда-то на прежней работе получил большую дозу радиации…

Затем был экзамен. Пролетарий со Стефановичем вытащили билеты и сели готовиться. Сейчас у физика появится возможность выполнить своё обещание насчёт следующей пятилетки и реабилитироваться в глазах нормальных студентов. Первый вопрос пролетарию был мало знаком, второй ещё меньше, задача вообще не давалась. Сзади слышались взвизгивания веселящегося Стефановича, что говорило о том, что он тоже в затруднении.

Неожиданно экзаменатор произносит своим низким рокотом: «Сначала я вызову тех, кому уже знаю, что поставить», – и пальчиком пролетария со Стефановичем подзывает. Остальные студенты отвлекаются от своих занятий и с удовольствием готовятся наблюдать, как будет происходить экзекуция. Соискатели садятся по разные стороны от экзаменатора и ждут дальнейшей команды. Вдруг преподаватель, не глядя на их каракули, протягивает руку: «Зачётки!» Переставшие веселиться любители юмора и Бахуса отдают зачётки, понимая, что видят их в последний раз. Но физик, быстро что-то написав в них, зачётки возвращает этим дуракам.

В коридоре выяснилось, что у Стефановича «отл.», у пролетария «хор.». Ну, так я же предупреждал, что Стефанович – гений. Удивительно, что это понял и экзаменатор, хотя на троллейбусе он вместе с ними не катался.

Потом-то наш герой как-то взялся за ум, если было за что браться, и институт окончил благополучно. Своего физика он иногда встречал в коридоре, и они всегда дружески друг другу улыбались. Под занавес бывший пролетарий ещё немного отличился: после четвёртого курса ему сделали операцию на глазах, и он ходил по институту в чёрных очках и злорадно хвастался преподавателям, что ему теперь полгода нельзя читать и писать. А вскоре ещё и ногу сломал и ходил в чёрных очках и на костылях. Однажды в таком обличье кота Базилио его увидел физик. Он аж приостановился в восхищении и радостно сказал: «Ну, ты даёшь!»

Сейчас я понимаю, что Валерий Николаевич был тогда совсем не старым. Да он и умер не старым, через несколько лет после того как мы окончили институт. Ему не было и пятидесяти. В памяти остались его красивое молодое лицо, его обаятельная улыбка, его неоправданная доброта ко всяким отбросам общества типа нашего пролетария, его неожиданный, как у Стефановича, заливистый, заразительный детский смех.

Под чинарой

Однажды бывший советский пролетарий лежал под раскидистой чинарой и дремал. Рядом журчал арык, и его кристально чистые ледяные струи освежали раскалённый прозрачный воздух и воспалённые мозги заслуженного пенсионера. Вдали под Чимганом, на берегу Чарвакского водохранилища, рассыпались укутанные пушистым виноградником домики Бричмуллы. А чуть ближе возвышалась исполинская плотина, под которой берёт своё начало река Чирчик.

Пролетарию было лениво и покойно. Бричмуллинская пчела не досаждала. Неуклюже ворочались в голове обрывки мыслей и воспоминаний.

Увиделось, как они с другом после окончания института вернулись из Москвы на родной завод. Это ниже по реке, километрах в шестидесяти отсюда. Отцы их были большими начальниками на том заводе, и приятели рассчитывали, что их определят работать куда-нибудь в заводоуправление, ну, или в отдел главного механика хотя бы. Но отцы, не сговариваясь, нашли своим чадам совсем другое местечко.

Цех, куда определили обоих приятелей, был самым жутким на этом предприятии, самым вредным. Он производил слабую азотную кислоту. Его называли старым, потому что был ещё один цех азотной кислоты – новый. Кстати, стоит отметить для несведущих, что так называемая слабая азотная кислота по своим разрушительным свойствам куда как эффективнее концентрированной. Тем не менее отцы новоиспечённых инженеров решили, что именно этот цех будет хорошей школой жизни для их отпрысков.

И теперь, лёжа под чинарой, бывший пролетарий думал, что, видимо, они были правы. Другие цеха, в общем-то, тоже были далеко не санаториями, но этот – старый пятый, как его все называли, – по своей чудовищности уверенно вырывался вперёд. Оборудование в нём было ещё трофейным, вывезенным из фашистской Германии, и работники, особенно мужчины, тоже производили впечатление вчера сбежавших из фашистского плена партизан – такие они были помятые, измождённые. Молодые ещё ничего, но молодые здесь очень быстро становились старыми. Хотя старых, строго говоря, в цеху вообще не было, ведь на пенсию мужчины отсюда выходили в пятьдесят лет, а женщины и вообще в сорок пять.

Здесь надо отметить экономическую гениальность тех, кто устанавливал эту пенсионную норму, ибо до пятидесяти доживали почти все или, скажем, многие, а вот новоиспечённые пенсионеры практически сразу умирали, ну, год-два успевали отдохнуть. Вот в этом-то и заключалась гениальность тогдашнего руководства – пенсионный фонд тратился очень экономно.

Достопримечательностью старого цеха была стометровая труба, клубы ядовито-жёлтого дыма из которой видны были с любого конца города. Горожане прозвали этот дым «лисьим хвостом» и весело обсуждали почтовую открытку с видом города, на которой был запечатлён памятник погибшим в Великой Отечественной войне на фоне красивого закатного оранжевого неба. Только жители города знали, что заката в том месте отродясь не бывало, что небо просто окрашено «лисьим хвостом».

Но всё это оба приятеля заметили потом, а сейчас они неприязненно оглядывали друг друга. Ещё бы: ведь они снова оказались вместе, хотя давно уже мечтали, чтобы жизнь их разлучила, наконец. Видимо, жизнь имела другие виды на них, зачем-то сводя их вместе снова и снова, начиная со школы. Они много лет сопротивлялись этому, меняя учебные заведения, города и семьи, но потом, давно уже, смирились с тем, что разлука им не суждена, и нисколько не удивились, увидев друг друга перед входом в цех.

Бывший пролетарий не стал мудрить и пришёл на новую работу в своей обычной одежде, которая не сильно отличалась от спецовок слесарей. Приятель же его, хоть тоже из бывших пролетариев, желал, видимо, подчеркнуть свой новый статус: на нём был красивый длинный плащ, на голове красовалась чёрная шляпа, а завершала образ элегантная сумка через плечо. Цеховой народ не оценил изысканного вида нового мастера механической службы и надолго невзлюбил его. Особенно неприятное впечатление произвела на всех сумка через плечо. Зато нашего пролетария сразу приняли за своего.

Но со временем отношение к двум приятелям уравнялось. Тем более что аккуратист снял шляпу и сумку, и о них постепенно забыли, а принятый вначале за своего будущий бывший тоже оказался с изъяном. Выяснилось, что он совсем не умеет работать с людьми. Не вообще с людьми, а с непосредственно подчинёнными ему слесарями. У него плохо получалось ими руководить. Он сразу повёл себя очень демократично, презрев всякую дистанцию, и подчинённые постепенно сели ему на голову. Наконец, в один прекрасный день он не выдержал и устроил очень громкий «разбор полётов» в слесарке – с запуском в полёт гаечных ключей и других инструментов. Слесаря пошелковели. Но уже через день он, видя их исполнительность и преданность, снова перешёл на человеческий язык, и через неделю или две снова назрела необходимость в скандале. И никак ему не удавалось установить золотую середину в отношениях с подчинёнными.

Но это было потом, позже, а пока, в первый день, начальник производства представил молодых специалистов итээровцам, и исполняющий обязанности механика цеха повёл их на основное место работы, в кабинет мехслужбы на втором этаже. Их ровесник казах Бадмаев был назначен мастером всего несколько дней назад, а до того трудился слесарем и даже ещё не сменил спецовку на более приличествующий его новой должности наряд. Он учился в вечернем институте и теперь, закончив его, совершил головокружительный карьерный взлёт, превратившись не просто в мастера, а сразу в двух мастеров и в механика цеха одновременно – все эти три единицы были положены цеху по штату. Куда вдруг в одночасье провалился весь генералитет мехслужбы, было неясно, но очереди инженеров, желающих работать в этом цехе, за забором завода не стояло. Так что появление сразу двух недостающих мастеров, которые специально для этого, оказывается, примчались из Москвы, оказалось очень кстати.

В кабинете Бадмаев предложил новичкам выбрать столы, которых как раз и было три. Они выбрали, уселись и уставились друг на друга. После паузы Бадмаев сказал многозначительно:

– Кого-то из нас должны назначить механиком цеха…

Но москвичи вовсе не собирались конкурировать с выпускником вечернего института, о чём и сообщили. Какая тут может быть конкуренция, если он цех знал, как свои пять пальцев, а они ещё не знали даже, где здесь туалет? Да и слесарям он ещё вчера был братом. Бадмаев повеселел, велел нахлобучить каски, надеть через плечо противогазы на манер той самой сумки и повёл новоиспечённых инженеров осматривать цех.

Едва они вошли в отделение конверсии, как на них тяжёлой плитой обрушился грохот и удушливый запах окислов азота, которые, попадая в органы дыхания, моментально превращались в конечный продукт этого цеха, а именно в азотную кислоту. Из всех соединений труб, которых здесь было, как лиан в джунглях, хлестал сизый дым, заволакивая всё вокруг, а с потолка, стен и пола била какая-то жидкость, от которой на полу образовывались лужи. Москвичи поняли, что случилась страшная авария и первый их рабочий день, видимо, станет последним.

Бывший пролетарий уже готовился к мучительной смерти. В его памяти промелькнул день – восемь лет назад, – когда он ещё был не бывшим пролетарием на этом же заводе. Тогда он работал слесарем в цеху контрольно-измерительных приборов, который теперь показался бы кремлёвским санаторием. Накануне того дня тоже произошло ЧП – взорвался новый цех, и они тогда выискивали в завалах не до конца разбитые приборы, чтобы попытаться их восстановить. Но не до конца разбитых приборов пролетарию не попадалось, а вместо них попался ботинок с фрагментом ноги; рядом валялась разбитая каска, вымазанная кровью и чем-то белым. Отец пролетария всю ночь после взрыва провёл на месте происшествия и утром, зайдя домой, поведал домочадцам, что среди прочих при пуске нового цеха погиб сам начальник цеха Рустамов, – ему оторвало полголовы. И бывший пролетарий, разглядывая окровавленную каску, вспоминал тогда об этом рассказе…

– Ну, чего встали, – не очень вежливо прервал предсмертные пролетарские воспоминания Бадмаев, – пошли дальше, а то мы до конца рабочего дня цех не обойдём.

В тот день противогазами они так и не воспользовались: очень хотелось, но – все ходили без противогазов А потом, попривыкнув, они и вовсе не брали их с собой в цех. Это категорически запрещалось требованиями техники безопасности, но как же можно работать в пятидесятиградусную жару в каске и с противогазом? Ну, каска ещё ладно, без неё нельзя – плеснет что-нибудь на голову, останешься без скальпа…

Но однажды будущий киприот едва не был самым жестоким образом наказан за небрежительное отношение к противогазу. В тот день прорвало уплотнение абсорбционной колонны, и надо было случиться, что неподалёку проходил нарушитель противогазного режима. Все, кто был поблизости, успели выскочить из опасной зоны, а инженер московского разлива неправильно оценил направление ветра и ринулся не туда. Будь под рукой противогаз, он успел бы его нацепить и спокойно выйти на свежий воздух. А тут – он уже видит подоспевший автобус со спасателями метрах в двадцати от себя, но чувствует, что добежать не успевает. Спасатели тоже не спешат ему навстречу, так как сами забыли захватить свои противогазы. Каким-то чудом он всё-таки почти добежал, и его успели подхватить под руки. Ночью дома его выворачивали кашель и рвота, раздирающие внутренности, и наутро он вынужден был отправиться в заводскую поликлинику. В больничном пришлось написать «острый бронхит», ибо признание аварии на производстве тогда было равносильно признанию в государственной измене.

Однако пора вернуться в замечательный цех по производству слабой азотной кислоты. После впечатляющей экскурсии погрустневшие москвичи и повеселевший абориген вернулись в кабинет. Сели, закурили, чтобы прочистить лёгкие, и Бадмаев спросил:

– Куда пойдём после работы? Предлагаю ко мне, у меня общежитие рядом.

Резонно, согласились москвичи, и все трое принялись подсчитывать деньги по карманам. Получилось на две бутылки водки, буханку хлеба и кусок колбасы. Потом в общаге трём бывшим пролетариям ещё пришлось подзанять денег.

Но прежде (до конца рабочего дня ещё оставалось время) они втроём поднялись этажом выше, в мастерскую по регенерации платины, – познакомиться. Хозяйка огромного помещения мастер по регенерации крымская татарка Айше росточком была ниже сидящего на стуле обыкновенного человека. Она имела физический недостаток – ручки и ножки её были непропорционально коротки, – какой-то генетический сбой, но, несмотря на это, была очень жизнерадостной и шумной. Красивые выразительные глаза её постоянно смеялись, что ещё больше располагало к ней.

Маленькая Айше встретила гостей настороженно, но, выяснив, что гости пришли не за спиртом, подобрела. Знакомство оказалось приятным, хотя манера разговаривать у Айше была тоже не совсем обычной – исключительно матерным криком. Потом-то новички поняли, что в этом цеху все так изъясняются, – если не кричать, никто тебя не услышит. А включать в свою речь какие-то слова, кроме матерных, было бы неестественным в окружающем пейзаже. Но мощь голосовых связок Айше, удивительная в таких компактных габаритах, и изощрённость ненормативной лексики выгодно отличали её от остальных обитателей этого цеха. Правда, в здании, где располагалось отделение турбокомпрессии, даже Айше кричать было ни к чему, всё равно ни слова не услышишь – такой стоял грохот. Здесь, чтобы обменяться репликами, нужно было выходить на улицу, но это было неудобно, и собеседники просто орали друг другу в лицо, «читая» по губам.

Потом бывшие москвичи очень подружились с Айше, и она сильно облегчила их адаптацию в цехе. Дело в том, что многочисленные цеховые пролетарии, как и приличествует передовому классу общества, сначала насмешливо встретили москвичей и не очень-то им подчинялись. Айше сумела в несколько дней наладить подобающие деловые отношения, но для этого ей пришлось, забросив свою мастерскую, на какое-то время переехать в кабинет механиков. Айше дублировала распоряжения новых мастеров на доступном слесарям языке, сопровождая свои слова пинками и зуботычинами, причём вовсе нешуточными, что делало её изысканную речь ещё более доходчивой. После такого вмешательства слесаря бежали исполнять приказ, ломая ноги. Как теперь сказали бы, Айше была у них в большом авторитете. Она вела себя как Хозяйка Медной горы, – ею она на самом деле почти и оказалась: маленькая Айше была хозяйкой спиртового озера.

Каждый день бывает утро, и не всегда и не для всех оно доброе. Спасти человека в недоброй ситуации могла только Айше. Намётанным глазом по лицу страдающего она сразу определяла, действительно ли бедолаге нужно налить двадцать пять граммов или он и так выживет.

В общем, Айше, как сейчас сказали бы, москвичей крышевала, причём весьма эффективно. В благодарность они тоже взяли за привычку начинать свой рабочий день с её мастерской. Завидев ранним утром всё руководство мехслужбы в своих дверях, Айше вместо «здравствуйте» сразу начинала материться, и мат её, искусный и витиеватый, гулко разносился под высокими сводами цеха минут пять. Потом она уставала и спокойным будничным голосом говорила: «Нету у меня. Кончился. Сегодня со склада должны привезти». Но это же были не слесаря, которых она без разговора пинками спустила бы с лестницы, а ближайшие коллеги да ещё, на беду, друзья. Механики, не говоря ни слова в ответ, со скорбными лицами рассаживались в её кабинете и продолжали молчать. Айше начинала мечтать, уже на повышенных тонах, с каким удовольствием она расстреляла бы всех пьяниц. Гости сочувственно кивали, стараясь не растрясти выражения скорби на лицах. Тут Айше с новой силой начинала орать благим матом, заглушая работу агрегатов и механизмов. Из очередной её тирады допустимо процитировать лишь: «Чтоб вы сдохли!» Потом она вдруг снова успокаивалась и говорила: «Да нету же у меня! Не верите, сами обыщите!» И начинала из разных углов извлекать пустые колбы, мензурки, флаконы и бутыли. Гости продолжали сочувственно кивать. Скорбь на их лицах в этот момент достигала апогея. Наконец, обессиленная, Айше просила гостей выйти на минутку из её кабинета и закрывалась на замок. Продолжение было известно всем участникам: через несколько минут повеселевшие механики возвращались, и Айше протягивала им небольшую ёмкость кристально прозрачной жидкости, не преминув напомнить своё пожелание об их скорой кончине. После этого она сразу успокаивалась, деловито рылась у себя в загашниках в поисках закуски и говорила, что это в последний раз.

В общем, мехслужба так подружилась с мастером по регенерации платины, что всё свободное время они проводили вместе. И не только в заводском кабинете, но и вне завода. Гости ходили к Айше, как к себе, не заботясь, дома она или нет. Если нет, то брали ключ от квартиры у соседки и гостили, не смущаясь отсутствием хозяйки. А когда Айше родила дочь, весь цех гадал, кто из мехслужбы к этому причастен. Даже её мама была не в курсе и на всякий случай хорошо относилась ко всем троим. Но на самом деле никто из них к этому делу руки не приложил. Ни руки, ни чего-либо другого.

Они и сейчас всё время вместе – Айше и два механика из Москвы, хотя прошло уже почти тридцать лет, как они не работают вместе на том заводе.

Выполнив с утра главное дело, механики спускались к себе, готовые к трудовым подвигам. Оборудование, как уже говорилось, было очень старое, прогнившее, постоянно где-то что-то рвалось, ломалось, и оттуда сразу вырывалась, весело журча, ну очень слабая азотная кислота, кислотинушка, уничтожая всё на своём пути. На верхних этажах полы были из толстого металлического профнастила, и по ним опасно было ходить из-за прожжённых сквозных дыр разного диаметра. Ещё опасней было наступить на кажущееся надёжным ещё не до конца съеденное кислотой место. Все вентили, задвижки и прочая арматура были выполнены из особого вида нержавеющей стали. Таких в Советском Союзе не делали, их поставляли из Японии. Это был страшный дефицит, на заводе их берегли как зеницу ока и на заводском складе «выбивали» со скандалом и со спиртом. Складов было много, они специализировались на разном, и для получения дефицитного оборудования или комплектующих нужно было выписать требование, взять у Айше мензурку спирта, сесть на электрокару (мехслужбы всех цехов располагали таким видом транспорта болгарского производства) и ехать за несколько километров. По приезде на склад нужно было долго воевать, орать, угрожать, что сейчас пятый цех слабенькой азотной кислоты остановится, а следом неизбежно остановится и всё производство, – а это подсудное дело. И при этом не забывать потрясать над головой мензуркой. Наконец, ошалевший от разъярённых посетителей завскладом говорил бывшему московскому студенту, не сводя с мензурки взгляда, чуть не плача и сглатывая сухим ртом:

– Ты же знаешь, как я к тебе отношусь! Ты же знаешь, что я тебе никогда ни в чём не отказываю! Помнишь, я сам тебе звонил, когда завезли фторопласт?! Свинья ты неблагодарная после этого! Нету у меня таких задвижек! Понимаешь ты слово «нету»?!! Нету!!! Хочешь, иди сам, весь склад обыщи!

– А ты понимаешь, что у меня там всё кислотой заливает?! Всё, я поехал останавливать цех! – поворачивается к дверям посетитель.

– Стой, сволочь!!! – орёт в предчувствии инфаркта завскладом. И лезет под стол. Тяжело кряхтя и отдуваясь, он вытаскивает из-под стола то, за чем бывший московский студент пожаловал. Тяжёлая задвижка глухо плюхается на стол, а вмиг обмякший завскладом достаёт из ящика стола стаканы.

Гость осторожно ставит рядом с задвижкой драгоценную мензурку.

– Погоди, махнём на дорожку, – миролюбиво, как требуют законы гостеприимства, бормочет хозяин.

Читатель, наверное, теряется в догадках, что означает сия сценка, почему всё так сложно? На самом деле всё просто – задвижка последняя, и если случится серьёзная необходимость, а её на складе не будет, начальство с него, заведующего складом, голову снимет. Поэтому он цепляется за эту железку до последнего, как за жизнь. И только поняв, что сейчас как раз тот случай, когда с него снимут голову, сдаётся.

Надо сказать, что не всегда поездка на склад оканчивалась успехом, даже в случае крайней необходимости того, за чем туда приехал проситель. Бывало, что нужной вещи действительно не было.

Однажды, когда на одной из абсорбционных колонн, которые были высотой с чётырёхэтажный дом, вышёл из строя вентиль, инженер, произведённый в Москве, вернулся со склада ни с чем. Что делать? Останавливать производство нельзя – план горит. Весь цех на ушах, мощность крика превышает обычный уровень. Тогда Бадмаев хватает за грудки подвернувшегося слесаря и орёт:

– Ставь чёрный вентиль!

Чёрный – это значит из чёрного металла, обычный, не нержавеющий.

– Да ты что, Дадхабек! Совсем с ума сошёл?! – ерепенится слесарь. – Он же через два часа растворится!

– Пусть растворится! – орёт обезумевший механик. – Снова поставим. Чёрных вентилей у нас много!

Поставили. По трубопроводу пустили кислоту. Вся мехслужба стояла, затаив дыхание. Вентиль растворился не за два часа – через десять минут он уже стекал на пол ржавой жижею. Несмотря на неудовольствие технологов, колонну пришлось останавливать.

Главным достоинством каждого механика было умение уберечь своё добро и украсть чужое. Для этого всякий уважающий себя механик имел, кроме своего официального личного склада в цеху, ещё и множество всяких складиков, схронов и тайников, о существовании которых никто не знал. Там хранилось самое ценное и дефицитное.

Бывало, у соседей авария, весь завод в панике, заведующие складами уже показательно повешены на площади, и тут в мехслужбу пятого цеха жалует многочисленная делегация во главе с главным инженером завода. Взявши под руки одного казахского и двух московских инженеров, делегация очень задушевно просит поделиться тем, из-за чего соседний цех не может работать.

– Обыщите всё, нету у нас! – ответствуют атакуемые, заранее зная, что гости не пожаловали бы, если бы достоверно не знали, что оно есть. Скорее всего, механик пострадавшего цеха видел, что они неделей раньше привезли это со склада. Начальственная делегация ничего искать не хочет, упирая на то, что добрая воля принесёт упрямым плюшкиным неслыханные блага и карьерный рост, а возможно, даже и перевод в другой цех. Отказ же помочь сулит им небывалые страдания, вплоть до суда, – уж об этом пришедшие позаботятся. Единственная угроза, к которой никогда не прибегали, – это обещание уволить, что звучало бы так же смешно, как обещание выгнать из тюрьмы.

Но часто никакие угрозы действия возыметь не могли, и делегация уходила с пустыми руками. Правда дело до такого доходило только с неадекватными коллегами – чаще всего соседи выручали из беды друг друга сами, без всякого привлечения высшего начальства. Вообще взаимоотношения людей на том заводе были скорее братскими, но никак не производственными. В тех экстремальных условиях иначе и быть не могло, – только братство, как на войне. Никогда больше пролетарий, переделанный в Москве в инженера, не видел таких отношений ни в одном трудовом коллективе.

Обычно где-то после обеда Бадмаев говорил как старший по званию: «Ну что, надо бы выпить сегодня. Понедельник – хороший день». (Или среда хороший день, или четверг, – неважно.) И вечером все трое шли к нему, в общагу рядом с заводом. Не каждый день, конечно, но раз-другой в неделю такое бывало. А уж пятница – вообще святое дело. По пятницам москвичи провожали Бадмаева домой на выходные, а жил он далеко, в Той-Тепинском районе. Рабочая неделя была позади, впереди – заслуженный отдых. Трое механиков чинно выходили с завода и чинно шли на автостанцию. Дорога лежала через базар, и по пути они заходили в полюбившиеся кафешки, чтобы портвешком промочить горло. Закусывали тут же на базаре купленной, острой, как красный перец в чистом виде, корейской чимчой и узбекскими лепёшками. Или ливерными пирожками по четыре копейки, прозванными в городе «тошнотиками». Потом заходили в магазин – взять пару бутылок «Чашмы», чтобы Бадмаеву нескучно было ехать в автобусе.

Наконец, уже у самого автовокзала, в стекляшке, выпивали ещё по паре-тройке стаканов разливного портвейна за счастливый путь Бадмаева. Говорили только о работе…

Но пришло время, и их компания распалась.

Как уже было сказано, рядом со старым цехом по производству слабой азотной кислоты был новый, по производству этой же прелести. Он сильно отличался от старого и технологией, и оборудованием. Назывался этот цех 5А, и туда вскоре перевели механиком цеха одного из наших москвичей, того, что любил красивые сумки. А чуть поодаль от нового строился ещё более новый цех по производству того же продукта. Ему дали красивое и не избитое название 5Б. И именно туда перевели известного нам бывшего пролетария. Но не механиком – механик там уже был, а, как и прежде, мастером.

…На этом месте дремавший пролетарий вздрогнул и открыл глаза. Тревожно огляделся, но, поняв, что он не на заводе, а под чинарой, успокоился и снова смежил веки. Воспоминания разбередили душу, и теперь надо было вспомнить что-то приятное, чтобы вернуть себе умиротворённое сонное состояние.

Механик строящегося цеха встретил нового мастера очень радушно. Да и то сказать, они уже давно были знакомы: работали по соседству, а иногда и выручали друг друга. Но вместе они проработали совсем недолго – только новый мастер освоился на стройплощадке, как его начальника забрали в заводоуправление заместителем главного механика всего объединения. Это был болезненный и даже подлый удар по нашему бывшему пролетарию: на огромном строящемся объекте он остался один – исполнять одновременно обязанности механика и двух мастеров, положенных по штатному расписанию. А по-хорошему на время строительства и пуска там и трёх-то единиц было мало.

Вообще с механиками цеху 5Б не везло. Самый первый успел проработать всего несколько месяцев, как вдруг начал заговариваться. Поначалу причиной этого сочли переутомление, но вскоре он понёс полную околесицу, и начальство с сожалением вынуждено было отпустить его в больницу. Там ему вскрыли череп, обнаружили опухоль мозга, и через две недели он умер. Только теперь, лёжа под чинарой, наш пролетарий догадался, что это происшествие не было случайностью, а вполне закономерным результатом условий работы несчастного.

Да, сравнить работу на том пусковом объекте можно было только с сумасшедшим домом или с лагерем для изменников родины. Старый цех вспоминался погрустневшему пролетарию как новогодний детский утренник… Если это опять проделки отца, – думал он, – старающегося, чтобы сынок как следует жизнь узнал, то ему трудно отказать в умении находить оригинальные решения.

Новый мастер быстро понял, что очень скоро его ждёт участь несчастного первого механика. И он скандалами и угрозами выбил-таки себе помощника, точнее, начальника. Того перевели из другого цеха и назначили механиком, так как он был постарше и поопытнее. Новый механик со странной фамилией Кушка был человеком уже немолодым, по тогдашним понятиям бывшего пролетария, предпенсионного возраста, что-то около сорока пяти. С воодушевлением окунувшись с головой во фронтовые цеховые будни, Кушка быстро загрустил, – ведь до этого он работал в нормальном цехе и спокойно ставил палочки по вечерам на стене своего кабинета, считая дни до пенсии.

Его любимой присказкой была: «С этой пьянкой стакан вина выпить некогда!» С каждым днём он всё чаще и чаще бубнил её себе под нос, притом не так весело, как вначале, а вскоре и вовсе взвыл в голос. Совсем забыв, что он начальник, теперь он стал во всём слушаться своего мастера и всё норовил угостить его после работы вином. Кончилось это очень скоро, всего через полтора месяца после того, как по неосторожности и мягкости Кушка согласился на перевод в строящийся цех. После обычной очередной утренней пятиминутки нового механика забрала «скорая» с гипертоническим кризом. Больше в цех он не вернулся. Остался наш бывший, так неосмотрительно вышедший из пролетариев в инженерно-технический состав, снова один. Он ещё пытался шантажировать своё начальство и истошно орал и топал ногами во всех кабинетах, но больше никого заманить в новый цех не удалось ни механиком, ни даже генералиссимусом.

Описывать в подробностях советскую стройку нет ни способностей, ни сил, к сожалению. Интересующихся отсылаю к Николаю Островскому с его «Как закалялась сталь». Или вот ещё у Жванецкого хороший диалог был. Такой хороший, что невозможно избавиться от мысли, что он лично присутствовал на строительстве того замечательного цеха по производству слабой азотной кислоты – настолько документален этот диалог:

– Почему в срок не изготовили?

– Мы объяснили, что качество металла…

– Вас никто о металле не спрашивает! Вы конкретно, почему не сделали?!

– Так ведь мы писали, что на этом оборудовании невозможно…

– Что возможно, что не возможно – вас не спрашивают! Вы конкретно, почему не сделали?!

– Мы же писали, наше оборудование ни к чёрту…

– Вас не спрашивают об оборудовании! Вы конкретно, почему не сделали?!

– Мы же не могли сделать, у нас нет металла, у нас…

– Чего у вас нет, чего у вас есть – вас не спрашивают! Конкретно, почему не сделали?!

– Не сделали, и всё!

– Но сделаете?

– Но сделаем!

Вот примерно в таком ключе происходили разборки в штабе строительства два раза в неделю. На них собиралось высшее начальство – из обкома партии, из ЦК, министры. Туда же, как на гильотину, шло всё руководство завода и цеха, запасшись пилюлями и каплями. И наш пролетарий тоже там сидел, держал ответ. Мат стоял – Айше отдыхает. Хотя наиболее употребимой была не матерная, но значительно более страшная фраза: «Партбилет – на стол!» У нашего героя никакого партбилета не было, но всё равно было страшно. Тут главное успеть перевести стрелки на другого, – тогда ничего, можно жить. Закон джунглей. К счастью, пролетария бог наградил бескостным языком и обострённым чувством самосохранения, позволяющим находить быстрый выход. Например, идёт наезд на технологов, что-то они там не успели в срок. Поднимают технорука цеха: ты что же это, каналья? Саботаж? Тот, виновато глянув в глаза своему близкому приятелю, который зачем-то ушёл из пролетариев, заявляет: «А нас мехслужба подвела! Они нас мостовым краном не обеспечили!» Они! Как будто не знает, что «они» – в единственном лице.

– Где мехслужба?! – ревёт первый секретарь обкома партии.

«Эх, собака! – вставая, думает о своём техноруке бывший пролетарий, а ныне трёхглавая механическая гидра в одном лице. – Ну, хоть бы заранее предупредил, что будет мне такое инкриминировать!»

Справедливости ради надо заметить, что собака технорук никак не мог его ни о чём предупредить, потому что знать не знал, за что именно его будут иметь.

Но пролетарий, пока вставал, уже выстроил линию защиты. Тут ведь главное что: успеть удержать внимание в первые пять секунд. Если начнёшь с каких-то оправданий, на том твоя речь и кончится. Останется только выслушать, что и каким способом сделают с тобой после заседания штаба.

И, вставши, наш механик тихо и веско говорит:

– Контрольный вес для испытания.

– Что?! Какой вес?! Ещё один мозгом опухнул?! – надрывается партийный геноссе. Он вообще мало что понимает из того, что говорят здесь специалисты, но почему-то считает, что может ими руководить.

– Для ввода крана в эксплуатацию мне «Промтехмонтаж» должен был привезти контрольный вес. Без испытания я кран в эксплуатацию не пущу. Кто мне будет потом передачи в тюрьму приносить?

Поднимают начальника управления «Промтехмонтаж». Механической службе больно смотреть, как оскорбляют в изысканных выражениях этого немолодого и очень уважаемого человека. Но совесть трёхглавого механика чиста. Он действительно несколько раз по-свойски, в разговоре, просил начальника управления об этом проклятом контрольном весе. Хотя, если бы предвидеть дальнейшее развитие событий, надо было написать письменную заявку и сохранить копию с подписью о получении. Но подлость не была тогда в большом ходу, во всяком случае, у них, строителей и инженеров цеха. И начальник управления «Промтехмонтаж» не говорит, что никто у него ничего не просил, что никаких письменных заявок он не получал, – он стоит и молча слушает. О том, что занимает не своё место. Что, если не хочешь работать, уходи. Что партбилет – на стол.

Самое смешное (если это смешно, – я всё время путаю, где смешно, а где нет) – то, что сделать тысячу дел, которые поручены несчастному механику разными высокостоящими товарищами, кроме собственных должностных обязанностей, в его 24-часовой рабочий день всё равно невозможно успеть. Стало быть, всегда находится, за что получить по морде.

Ну да, я зачем-то занялся развитием сюжетов Николая Островского и Жванецкого, хотя и обещал, что не буду.

Так вот, оставив в покое партийных бонз, возвратимся окончательно к нашему пролетарию. Тогда было модно приурочивать пуск новой турбины, шахты или столовой к праздничному дню. Особенно ценились 1 мая, 7 ноября и Новый год, хотя Новый год, конечно, меньше. А цех всё не пускался и не пускался. И к 1 мая хотели, и к 7 ноября… К Новому году уж совсем думали, что наконец-то цех заработает. И надо-то было всего, чтобы проработал он минут пять-десять. Главное – отрапортовать, а там уж можно спокойно всё доделывать, без министров и секретарей ЦК. 31 декабря до последнего надежды не теряли. Но в пол-двенадцатого ночи стало окончательно ясно, что в этом году отрапортовать не удастся. Начальник производства позвал технорука, механика и энергетика в свой кабинет, там они выпили по пиалушке спирта за то, чтобы новый год был лучше, и давно поджидавший автобус развёз руководство цеха по домам. Бывший пролетарий жил рядом с заводом и уже без пятнадцати двенадцать был за праздничным столом. Правда, только на пятнадцать минут его и хватило. В последние трое суток он вообще не выходил с завода и очень мало спал, поэтому в первую же минуту как следует принял на грудь, чтобы завтра его не вздумали беспокоить, и выключился.

В шесть утра 1 января его разбудил отец:

– Вставай, сынок, за тобой уже приехали.

– Зачем, я ещё выпимши, меня через проходную не пропустят, – заканючил сквозь не желающий сдаваться сон бывший пролетарий.

– Пропустят, пропустят, вставай!

…Обычно наш трёхглавый механик проводил на работе часов 15—16, не больше, включая выходные. Но в те предпусковые дни он вообще не уходил с работы по несколько суток. Считалось, что переработанные часы выльются в отгулы. И вот теперь, лёжа под чинарой, он почувствовал сожаление, что у него так и остались недогуленными примерно полгода.

…Пролетарий вдруг совсем проснулся и даже сел, силясь понять, что это было? И было ли? Сейчас, по прошествии нескольких десятков лет, ему уже не верилось, что такое могло быть. Просто наваждение какое-то! Почему он так глупо себя вёл тогда? Почему в пять часов не уходил из цеха домой? Почему не мог сказать начальству, что его рабочий день – восемь часов, что КЗОТ запрещает работать дольше? Ведь это – главное завоевание социализма, которым все так гордились. Как странно – гордились тем, чего нет, и даже не замечали этого. Не замечали! Гордились восьмичасовым днём и одновременно гордились тем, что сутками не выходят с завода. И не один ведь бывший пролетарий – все так работали. Чего ради? Что построили?

Снова шевельнулось неприятное воспоминание о накопившихся двухстах отгулах. Когда он их теперь отгуляет? И кто будет оплачивать эти дни? Обманули… И здесь обманули!

Не желая больше думать обо всём этом, пролетарий встал, отряхнулся и зашагал к реке. Надо окунуться в её ледяные воды, и она смоет все воспоминания. По дороге он попытался думать о чём-то другом, о приятном, однако завод не отпускал. Но ведь было же тогда и что-то приятное, надо только вспомнить…

…В тот день начальник производства вызвал его к себе прямо с утра. «Зачем бы это? – недоумевал бывший пролетарий. – Ведь полчаса назад виделись на пятиминутке». Зайдя в кабинет начальника, он обнаружил там четыре чистеньких юных создания, непонятно каким ветром занесённых сюда, – двух юношей и двух девушек. Начальник был весел и игрив, но гости этого не замечали.

– Вот, – собрав серьёзность в кулак, заявил начальник, – прислали из Казанского химико-технологического института практикантов. Выбирай!

– Что значит – выбирай?! У меня и без твоих практикантов голова кругом идёт! – вызверился представитель мехслужбы. – Что я им, лекции читать буду?

– Слушай сюда! – заорал начальник. – Тебя все слесаря целый день бегают ищут, когда ты срочно нужен, а тут ты посадишь практиканта в кабинет, дашь ему читать технологический регламент, а заодно она – тут он ухмыльнулся – будет отвечать на телефон. Хоть будем знать, где тебя искать!

«Да, в этом что-то разумное есть», – подумал наш бывший. В своём кабинете он практически не сидел, и было бы большим подспорьем, если бы кто-то докладывал звонящим, где он сейчас находится, и передавал бы его распоряжения.

Он придирчиво оглядел соискателей. Видно было, что начальник успел им напеть про него чего-то хорошего, и им тоже хотелось понравиться ему. Но встречая оценивающий взгляд, соискательницы глазами дезертировали. Наконец, он выбрал особо застенчивую. Та посмотрела испуганно, но кротко зашагала за ним, постукивая каблучками по коридору.

Он привёл её в кабинет, усадил на своё место и вытащил из шкафа толстенный том регламента. Девушка с облегчением вздохнула. Похоже, что ожидала другого. Может, опасалась, что этот начальник начнёт приставать прямо с порога своего кабинета? Он подумывал, конечно, о таком, но сейчас сильно торопился на ремонтно-механический завод, на специальное совещание по выполнению его заказов.

Видя, как она повеселела, пролетарий подумал: хорошо, что не успел показать ей другой свой кабинет, где из мебели были только старинная радиола, украденная им у начальника соседнего цеха, и широкий диван, украденный как-то ночью его слесарями из другого дружественного цеха.

Уходя, хозяин кабинета дал чёткие указания, как отвечать на звонки, как записывать, кто звонил. И напоследок сказал, что она ему очень нравится и что он непременно за ней поухаживает, вот только немного с делами разберётся. Она снова попыталась испугаться, но его уже и след простыл.

В течение дня он ещё раз десять забегал в свой кабинет, говорил, где его искать, и обещал поухаживать. В последний раз её не застал, глянул на часы, с сожалением отметив, что рабочий день давно закончился и она, стало быть, уже в своей общаге, и побежал с чистой совестью обратно на стройплощадку.

На следующий день руководитель твёрдо был намерен довести своё обещание до логического конца, но снова дела его так закрутили, что он не заметил, как рабочий день кончился и она ушла.

С каждым приходом в кабинет он задерживался дольше обычного, но не так долго, чтобы успеть поухаживать. По этому поводу они смеялись вместе, она заваривала ему чай и совсем перестала его бояться.

Она оказалась очень хорошей секретаршей. У механика прямо-таки дела лучше пошли с тех пор, как посадил её за телефон. Удивительно весёлая и остроумная девица, она и его заразила своим весельем. Как-то он завёл её в свой потаённый, как у Лаврентия Палыча, кабинет, и они, вместе смеясь, помечтали о том, как бы здесь было удобно поухаживать.

Скоро стало видно, что она в недоумении. Обещал-обещал – и обманул. Ну как ей было объяснить, что он действительно занят? Вот ведь даже и по несмолкающему телефону это видно! Ладно бы она осталась на ночь, а днём – ну никак! Но на ночь в цеху – будут проблемы с охраной, которая контролирует всё и всех, а тем более практикантов… А из цеха он отлучиться не может.

Практика подходила к концу, и в последний день он договорился с начальником охраны, чтобы там они закрыли глаза.

Он уложил её на диван. Она была податлива и послушна. Ничего не говорила, только улыбалась. Он тоже улыбался, в темноте представляя, какая она красивая. Она дышала легко и широко, как река Волга. Он дышал бурно и стремительно, как река Терек. Терек совсем уже было впал в Волгу вопреки законам географии, как она вдруг заплакала. И взмолилась: «У меня парень есть, он в армии, я его два года ждала. Он возвращается через месяц…»

Но она не сказала «нет». И не сделала никакого протестующего движения.

У пролетария оставался выбор.

И он сделал этот выбор – не в свою пользу, как это часто бывает у старых советских пролетариев.

…И вот сейчас, спустившись к реке, он всё думал и думал – а правильно ли тогда он поступил? Неправильно ведь, а? И, как много лет уже, опять не мог найти ответа.

Чтобы окончательно разогнать все мысли и воспоминания, бывший советский, разбежавшись, бросился в обжигающие холодом воды зарождающейся здесь реки Чирчик – и поплыл.

Шма, Исраэль!

Однажды бывший советский пролетарий собрался съездить в некую страну Ближнего Востока.

Этот бывший пролетарий был человек небогатый, поэтому жил в небольшой деревушке на Кипре. В своей жизни он перепробовал множество разных занятий, но толкового инженера из него не вышло, нормального бизнесмена тоже, поэтому он в конце концов решил, что он – писатель. Это, с одной стороны, позволяло ему с чистой совестью не ходить на работу, не вставать на учёт на бирже труда и притом не быть заподозренным в тунеядстве (один из застарелых советских страхов – страх перед словом «тунеядство» – не оставлял его в покое). А с другой стороны, слово «писатель» придавало ему веса в глазах бесхитростных обитателей пригородов Лимассола.

Свой визит в ближневосточную страну наш пролетарий-писатель вынашивал давно, а тут так совпало, что там как раз должен был состояться интересный для него фестиваль. Кроме того, выяснилось, что его, оказывается, давно ждут тамошние писатели. Получилось это так: вышла как-то у нашего пролетария книжка, и вскоре он получил по электронной почте послание от некоего писателя из той самой ближневосточной страны. Писателя звали Моше Гончарок, и писал он очень приятные слова. В частности, там было:

…Хочу поблагодарить Вас за огромное интеллектуально-духовное (простите невольную высокопарность) наслаждение, которое я испытал при чтении Вашей книги.

Нашему бывшему и нынешнему так тепло стало от этих слов неведомого ему Моше, который раньше, скорее всего, был Мишей, что его разулыбало, и он ещё долго сидел с глупым выражением лица, вновь и вновь перечитывая это неожиданное письмо. В то же время точил червячок сомнения, чуть ли не самозванцем он себя ощущал, – было неясное чувство, что он обманул наивного читателя: вот стоит ему написать ещё что-то, и сразу ясно станет, что он не тот, за кого его вначале приняли. И даже ответить на письмо, поблагодарить за доброе отношение было страшно – вдруг уже из письма станет ясно, что он не тот.

Но не ответить было ещё хуже, и он написал какие-то слова благодарности. Моше ответил, его письмо было таким же добрым, как и первое. В нём он приглашал нашего пролетария в Иерусалим, уверяя, что все тамошние русскоязычные писатели жаждут с ним познакомиться.

И вот теперь это знакомство непременно должно было состояться.

Собрав своих многочисленных домочадцев, бывший пролетарий устремился на Святую землю.

Тель-Авив оставил у него двойственное впечатление. Бросались в глаза какие-то трущобы, какие-то лачуги, – ну никак от евреев он такого не ожидал. Понятно, что не может вся страна состоять из одних олигархов, но всё равно увиденное было несколько неожиданно.

И вообще он не заметил большой разницы между евреями и арабами, между их жилищами, кухнями и внешним видом, хотя многие его пытались убедить, что разница – ужас какая! Во всяком случае, разница между евреями, обитающими на Рублёвке в Москве и живущими в Тель-Авиве, ему казалась гораздо более впечатляющей.

Но в подробности сходств и различий аборигенов Израиля сейчас вдаваться не хотелось бы – во-первых, потому, что писатель наш приехал не с этнографическими целями, а во-вторых, чтобы кого-нибудь не обидеть. Понятно же, – что бы ни было тут сказано, это обидит или арабов, или евреев, а скорее, и тех, и других. А в нашу задачу не входит кого-либо обижать, это вообще противно нашей природной сущности.

Иерусалим понравился бывшему пролетарию куда больше Тель-Авива. Правда, туда ему удалось съездить всего на денёк – для знакомства с добрым Моше Гончарком в первую очередь, ну и с достопримечательностями тоже, конечно.

Миша-Моше накануне по телефону велел ехать к нему на автобусе и подробно рассказал, где и как они встретятся, но наш герой со свойственной ему пролетарской основательностью решил уточнить маршрут у своего тель-авивского приятеля. Не то чтобы он не доверял Мише, – просто решил выяснить, где здесь, в Тель-Авиве, автостанция, от которой курсируют экспрессы в город всех религий.

Тель-авивский приятель воззрился на нашего с подозрением:

– А зачем тебе?

– Да вот, в Иерусалим собираюсь съездить… – пролепетал пролетарский писатель, чувствуя, что совершил какую-то бестактность.

Приятель выпучил глаза и заорал:

– Какой ещё автобус?!

Конечно, пролетарское происхождение подвело нашего туриста, и он совершил непростительную ошибку своим вопросом. Будь он более сведущ в тонкостях национальной психологии, знал бы, что местный люд никогда не имеет единого мнения ни по какому вопросу, и потому не следует один и тот же вопрос задавать двум разным людям. Ему надо было просто идти по улице, никого ни о чём не спрашивая, глядишь, и вышел бы на Курский вокзал.

– Ты что, кретин?! – орал тель-авивский приятель. – Из Тель-Авива?! В Иерусалим?! На автобусе?!!!

Дальше шла непереводимая игра местных слов, которые нашему пролетарию почему-то были знакомы, хотя полиглотом он и не был. Дослушав эмоциональный монолог, он невольно нехорошо подумал о пока заочно знакомом Моше Гончарке. Оказывается, ехать следовало на поезде. Только на поезде и ни в коем случае ни на каком автобусе!

Поезд отходил не сразу и ехал полтора часа вместо обещанных тель-авивским приятелем сорока минут, потом ещё таксист долго искал автовокзал, возле которого они должны были встретиться с Мишей. В том телефонном разговоре Миша гордо предупредил, что его легко будет узнать, потому, что в нём один метр восемьдесят два сантиметра, на что гость ответил, что с ним тоже затруднений не будет, ибо его габарит примерно такой же, но в ширину.

До места встречи они всё же добрались, но опоздали на два часа. И вот стоит наш пролетарий в сопровождении жены и дочки (остальных домочадцев оставил в Тель-Авиве) возле иерусалимского автовокзала и с надеждой рассматривает кишащих вокруг пейсатых хасидов в широкополых чёрных шляпах. Ни один из них внимания на него не обращает, стало быть, встречающего поклонника в обозримом пространстве нет. Пришлось ему звонить. Миша-Моше сказал неприязненно, что они опоздали на два часа, что он уже несколько раз бегал на вокзал, но, так уж и быть, сейчас ещё раз придёт.

Пролетарий продолжал заискивающе заглядывать в глаза прохожим, как вдруг увидел, что к ним быстрым шагом приближается разъярённый мужчина. Он невольно заслонился книжкой, которую держал в руках как ещё один опознавательный знак. Подошедший резко протянул руку и свирепо представился. Таки он оказался Мишей.

Совсем растерявшийся пролетарий дружелюбно ответил:

– Бисмилла аль-рахман аль-рахим…

Мужчина внимательно посмотрел на него, но руки не отнял.

Пролетарий кинулся сбивчиво объяснять, что вот из-за поезда, мол, опоздали, в Иерусалиме в первый раз…

Не дослушав, Миша заорал:

– Ты что, кретин?! У нас тут и поездов-то никаких нет!

Пролетарий снова почувствовал себя обманщиком, но, не сумев придумать ничего более правдоподобного, продолжал гнуть линию поезда.

– Ну, где ты тут поезд видел?! Где?! – в исступлении прыгая вокруг, кричал Миша. – Ну, покажи мне, где?!

Пролетарий уже и сам понял, что заврался с этим поездом, но всё же неуверенно ткнул пальцем куда-то. Писатель Миша зашёлся гомерическим хохотом, но потом вдруг резко погрустнел и промолвил с горечью:

– Ну ладно, пойдёмте, покажу вам Иерусалим.

Оказывается, он разработал пеший маршрут от автовокзала до Святых мест, готовился чуть не всю ночь, но теперь всё рухнуло, и они вынуждены будут ехать на автобусе, чтобы хоть что-нибудь успеть. Пролетарий возликовал в душе, но всеми силами постарался выразить на лице скорбь и сожаление и в первый раз за сегодняшний день хорошо подумал о тель-авивском знакомом, отправившем их поездом. Дело в том, что ноги его пролетарские в последние годы стали мало приспособленными к длительным пешим прогулкам, и всё чаще в его мозгу всплывала виденная когда-то на ногах знакомого авторитета наколка: «Они устали».

В автобусе пролетарский писатель ощупывал в пакете книгу, которую ему успел подарить яростный коллега, и с завистью думал: «У него потолще!»

Миша, который выдавал себя за Моше, рассказывал очень интересно. Он пытливо и с недоверием заглядывал в глаза слушателю, старательно подбирая слова, которые, как ему казалось, должны быть знакомы даже пролетариям. Оказалось, что он не просто писатель, а историк, профессиональный историк, работающий в государственном архиве. Пролетарий совсем застеснялся и на все его вопросы неопределённо мотал головой и одобрительно мычал, опасаясь обнаружить свою ограниченность и вновь возбудить гнев коллеги.

Всю дорогу писатель-историк стращал своих гостей рассказами о кровожадных арабах, которые спят и видят, как бы всех взорвать. Справедливости ради надо отметить, что об истовых хасидах он высказывался хуже, чем об арабах.

В арабских кварталах он не разрешил им заглянуть ни в одну лавку и предложил пробежать эту часть пути бегом. Бег в исполнении пролетарского писателя вызвал неподдельный ужас у владельцев многочисленных лавок, решивших, что джихад, наконец, и по их душу пришёл, и сочувственные взгляды русских покупателей (подозреваю, что многие из них были евреями), битком набивавших собой лавки страшных арабов.

Так, перебежками, они осмотрели иудейские и христианские святыни, а мечеть Аль-Акса Миша показал им на картинке.

По правде сказать, Мишины меры предосторожности не были лишены оснований. Вот что прочитал в Интернете вернувшийся на свою неисторическую родину наш писатель о событиях буквально той же давности: «В воскресенье группа арабов из нескольких десятков человек забросала камнями иностранных туристов, приняв их за евреев».

Да, вовремя это они с экскурсией успели, а то ведь нашего габаритного писателя могли бы принять за камень и швырнуть в кого-нибудь. Хотя это не смешно, как не смешно вообще всё, что мы рассказываем о бывшем советском пролетарии, а ныне кипрском писателе.

Подходило время перекусить, и Миша торжественно объявил, что сейчас будет кормить гостей бутербродами. Все умилились его предусмотрительности и заботливости. Разложили его припасы на какой-то удачно подвернувшейся святыне. Бутерброды были с колбасой, и пролетарий поинтересовался зачем-то, кошерная ли она. Миша заверил, что кошерная, и получился прекрасный ланч. Жаль только, пузырька кошерного Миша не догадался захватить, а сбегать в магазин пролетарий как-то постеснялся.

Потом-то выяснилось, что пузырёк у Миши вторым номером программы был намечен, вечером, на встрече с коллегами, которые собираются раз в месяц, и сегодня именно такой день.

И вот здесь-то наш писательный пролетарий большого маху дал. Он не понял, что именно его ждали на этой встрече. Вдруг вспомнил о второй причине приезда в эту замечательную страну, – о фестивале, который должен был иметь место в тот же день, но в Тель-Авиве. Доел бутерброды, собрал в охапку своё семейство и отбыл…

На фестиваль он успел, и это было самое неприятное из всего, что он увидел в той стране. И главное даже не в том, что это был просто заурядный концерт, причём слабенький, со всеми признаками провинциальщины и халтуры. Приглашённая звезда Вениамин Смехов почти не скрывал своего несколько презрительного отношения к выступавшим, собранным, похоже, по сельским кружкам самодеятельности. Хотя и сам он был не на высоте: врал безбожно, вспоминая предмет фестиваля, но и это бы ладно, это присуще всем мемуаристам, – а просто был он весь какой-то «озвездевший». Правда, публика была хорошая, но, к сожалению, по возрасту почти вся годящаяся в родители нашему пролетарию.

Но самое обидное было в том, что он променял встречу с Мишиными коллегами на это действо.

Событие следующего дня немного скрасило впечатление от фестиваля. Это был визит в семью девяносточетырёхлетнего старца, бывшего коллеги отца пролетария. Старец даже прослезился, не хотел отпускать гостей и просил непременно в следующий раз останавливаться только у него. Он ведь и в этот раз приглашал их, когда перед поездкой наш пролетарий звонил ему с Кипра. Но неудобно было вваливаться к нему всем кагалом. Оказывается, зря.

Когда сели в обратный самолёт, маленькая дочка пролетария стала напевать: «Прощай, Италия, я тебя люблю, я обязательно вернусь!» Старшая, опытная, грамотная путешественница, сестру строго поправила: «Не Италия, а Еврея!» А когда самолёт приземлился, младшая – она постоянно путает, бедняга, страны пребывания и возвращения – решила почему-то, что они прилетели в Россию…

Едва освоившись дома, наш пролетарий обнаружил в Интернете рассказ о своём пребывании в Израиле. Там говорилось, что с Кипра на Святую землю приехал такой-то и такой-то писатель. Автором рассказа был, конечно же, Моше Гончарок:

Прибыл он не просто так, а с целью культурненько, как он выразился, ознакомиться с некоторыми достопримечательностями страны, о которой столько слышал. При нём были жена, куча детей и даже тёща. Одной из местных культурных достопримечательностей, по его словам, был проживающий в Святом городе я, поэтому семейство решило совместить приятное с полезным – осмотреть Иерусалим в моём исполнении; на практике это означало проведение экскурсии по тем историческим местам, по которым я приезжающих обычно и вожу.

После завершения программы предполагалось посещение нашего писательского собрания.

– Ну надо же, – порадовался наш пролетарий, – вот она, слава! Ты ещё ничего толком не написал, а о тебе самом уже рассказы пишут! И он с замираньем дыхания принялся читать дальше:

Всё виденное вызывало в толстом эрудированном весельчаке такой энтузиазм, что, рассказывая об окружающих нас дивных красотах, я параллельно вспоминал из Ерофеева:

«Отбросив стыд и дальние заботы, мы жили исключительно духовной жизнью. Я расширял им кругозор по мере сил, и им очень нравилось, как я им его расширял, особенно во всём, что касается Израиля и арабов. Тут они были в совершенном восторге – в восторге от Израиля, в восторге от арабов, и от Голанских высот в особенности».

Тут наш замечательный Миша-Моше вместе с Веничкой в самую точку попали. Ибо недалеко ушёл герой его рассказа от героев поэмы Венички:

Всё его умиляло – и новые районы, и Старый город, и люди, и животные. Мы проезжали по Меа Шеарим, и, глядя на пейсатых хасидов, вяло бредущих на утреннюю молитву, одетых в затасканные черные долгополые лапсердаки, он говорил: «Потрясающе!» Минуя Дамасские ворота, я указывал ему на старинную арабскую лепку, и он повторял: «Потрясающе!» Глядя на перевёрнутый мусорный бак с гниющими отбросами, в которых нервно рылись поджарые короткошерстные коты, он кричал: «Потрясающе!» Жена его была целиком и полностью с ним согласна.

Вообще надо заметить, что Гончарка ввело в некоторое заблуждение узбекское происхождение нашего пролетария, а может, его неудачная первая фраза на вокзале, – но только решил он отнести гостя к мусульманам. Хотя всю жизнь, сколько себя помнил, пролетарский писатель относил себя к абстинентам, тьфу, к агностикам (всегда эти слова путаю), за исключением тех периодов, когда он бывал воинствующим безбожником. Поэтому несколько критически надо воспринимать продолжение рассказа Миши:

Мы вошли в Старый город через Яффские ворота. Пересекая площадь имени Гассана Абдуррахмана ибн-Хоттаба, я предупредил, что сейчас мы войдём в мусульманский квартал и что там нужно быть начеку. «Никто ведь не гарантирует доброжелательного к вам отношения, если услышит русскую речь, – вполголоса объяснял я испуганной Рите. – Впрочем, может быть, вам повезёт, и первый удар в спину кривым кинжалом получу я; обидно будет, если правоверный мусульманин – продолжал я, повернувшись к её мужу, – закончит свой жизненный путь таким образом – иди, объясняй им потом, что ты суннит, а не русский еврей». «Потрясающе!» – в полном восторге вскричал кипрский писатель, озираясь по сторонам, но жена его порядком струхнула. «Единственным выходом из создавшегося положения – скорбно бубнил я – будет вот что. Мы пойдём рядом, и ты будешь безостановочно повторять вполголоса: „Бисмилла аль-рахман аль-рахим“, – и тогда они решат, что ты иностранный паломник, а это, – я кивнул в сторону бледной Риты, – твоя новая белая наложница, и тогда мы, с Божьей помощью, может быть, уцелеем». – «Потрясающе! – сказал гость, сияя, – А про тебя я скажу, что ты – мой новый слуга, носильщик и евнух, и всё будет в порядке, да?» – «Хорошо», – согласился я.

Это была хорошая идея, и пролетарий с удовольствием вспоминал, как он шёл, гундя себе под нос что-то, что в его представлении могло сойти за молитву, и рисуя в своём мозгу картины, далёкие от божественных.

Дальше Миша писал о том, как он с гостями подошёл к пропускному пункту, где вооружённая охрана досматривает входящих на предмет ножей и взрывчатки, и гость его будто бы предложил предъявить какие-то части тела в подтверждение своей благонадёжности. На что Миша разумно возразил.

– Не пойдёт – печально качал я головой в ответ, – во-первых, мы все обрезанные, что шахиды, что хасиды, – а во-вторых, среди офицеров охраны могут быть, и наверняка будут, девушки.

– Девушкам я предъявлю свои доказательства наиболее охотно! – с энтузиазмом заявил он, и жена ущипнула его за бок так, что он вскрикнул «ой!»

Нужно сказать, что никаких доказательств благонадёжности на пропускном пункте от нас никто не потребовал. Нам махнули рукой, приглашая пройти, и кипрский писатель закричал, что это потрясающе. Правда, проходя мимо очаровательной девицы в камуфляже десантника, он подмигнул ей и, перепутав всё на свете, произнёс ту самую фразу, которую должен был говорить, по моему совету, вовсе не здесь, а в мусульманском квартале. Девица отскочила в сторону, приняла боевую стойку и поинтересовалась на иврите, туда ли идёт глубокоуважаемый посетитель; возможно, господин что-то перепутал и ему нужно не сюда, а вон туда? – и она кивнула в сторону ослепительно сиявшего на солнце купола мечети Омара, золотой глыбой нависавшей над остатками стены Соломонова храма.

– Ни х… не понял, – сияя, ответствовал киприот, – шма, Исраэль!

Услышав традиционное заклинание иудаизма, девица расслабилась, и я потащил упиравшегося гостя в образовавшийся проход. Он оглядывался, подмигивал девице, посылал ей воздушные поцелуи, выкрикивал «хинди-руси бхай-бхай» и, по-моему, был не прочь предъявить некие исключительные доказательства своей благонадёжности. По крайней мере, он всё время демонстративно хватался за ремень своих брюк. Жена, идя следом, молча щипала его за зад.

………

У Стены Плача гость несколько утихомирился – правда, на одну только минуту. Чувствуя серьёзность момента, он приосанился и потребовал головной убор. Убор был ему подан. Он нацепил его на макушку, крикнув, что это потрясающе.

Проходившему мимо бородатому раввину с выводком учеников он стал объяснять дикими жестами, что свинину не кушает, как это и положено; ученики окружили его и стояли, разинув рты, раввин чесал в бороде и беспомощно смотрел на меня. Я оттащил кипрского гостя в сторону и решил отвлечь.

– Сделай лицо! – сказал я, готовя фотоаппарат. Он сделал такое лицо, что я опустил фотоаппарат. Сделать снимок удалось только с третьей попытки.

Писатель читал и дивился, о нём ли это? Ничего такого в своём поведении он не замечал. Он вообще всегда знал себя как человека скромного, хорошо воспитанного и даже стеснительного. А тут о каком-то хулигане рассказывается!

Супруга гостя робко поинтересовалась, когда мы пойдём к Церкви Гроба Господня. Я объяснил, что путь туда лежит через арабский рынок, и что мы идём туда немедленно, если жизнь нам не дорога.

– Потрясающе! – заулюлюкал её супруг, – теперича идём к шахидам! Жизнь не дорога, пи-хо!

И мы пошли к шахидам. Проходя мимо прилавков торговцев пряностями, где густо пахло корицей и амброй, а полуденный свет терялся в закоулках между старых домов, стоящих здесь со времён Гарун аль-Рашида, гость громко требовал, чтобы его новая белая наложница шла следом за ним, скромно опустив глаза, чтобы я шёл следом за ней – и обязательно с покорным видом, дабы всем сразу ясно стало, что я всего лишь презренный носильщик. Идя впереди нас парадным шагом самурая, он перебирал в руках воображаемые чётки и время от времени выкрикивал:

– Бисмилла аль-рахман аль-рахим! Потрясающе!

Почтенные старики-арабы, сидевшие на низких скамеечках и курившие кальян, глядели на него уважительно. Торговцы кланялись.

Заканчивался рассказ Миши Гончарка грустно. Когда этот придурковатый кипрский писатель вдруг вспомнил, что ему надо торопиться на фестиваль, Миша даже не сразу его понял. А поняв, обиделся.

Мы все страшно огорчились, и я сказал, что писатели в полном составе собираются сегодня специально для того, чтобы с ним познакомиться, и все принесут свои книжки с уже заранее надписанными автографами, и водки будет море разливанное, и вообще…

– Но дело есть дело, дорогие товарищи, – печально процитировал гость Одноногого Джона.

У входа на Центральную автобусную станцию мы попрощались. И поцеловались, и обнялись, и выкурили по последней сигарете, и обещали приезжать друг к другу в гости, и в заключение гость сказал, что всё было потрясающе.

И знаете, я всецело с ним согласен.

Бывший пролетарий дочитал рассказ и вновь с острой жалостью вспомнил о своём глупом решении променять хорошую компанию на плохой фестиваль. Но больше его озадачило из ряда вон выходящее поведение героя этого интернетного повествования. Он был уверен, что никогда ничего подобного не делал, находясь в трезвом уме и твёрдой памяти.

Послал рассказ своим друзьям, дескать, смотрите: рождает ещё земля русская, а израильская согревает таких талантов, как этот Моше-Миша. Это ж надо такого нафантазировать!

Друзья тоже были в восторге, но не от способности Миши фантазировать, а, наоборот, от документальной, как они выразились, точности его рассказа. И напрасно писательный пролетарий пытался им объяснить, что рассказ художественный, что ничего подобного он не делал и не говорил, – они и слышать ничего не желали. Мы, говорят, прям как будто с тобой повидались, сразу скучать по тебе забыли, век бы ещё тебя не видать!

Бывший пролетарий, будучи человеком сугубо пьюшшым (как говорят не в Москве там или в Питере, а в настоящей России), в обычном своём состоянии, по уверениям его друзей, вёл себя, оказывается, в точности так, как это описал Миша. Но ведь в тот день он был трезвый, как телеграфный столб возле вытрезвителя, и такой же грустный. Тому был ряд причин (грусти, а не трезвости), – достаточно вспомнить хотя бы то, что он опоздал на два часа. А опаздывать он не любит и всякий раз в таких случаях долго испытывает чувство вины.

Так вот в чём проявился Мишин талант! Оказывается, он просто угадал, каким было бы поведение его гостя, будь тот выпимши. Это только большому художнику удаётся так угадать, чтобы сочинённое оказалось чистой правдой, – для примера вспомним, что на этом пути большие удачи были у Жюля Верна и Айзека Азимова, задолго предсказавших появление предметов своих фантазий. Но Миша оказался ещё более гениальным: он ничего не предсказывал, он просто, как истинный инженер человеческих душ, угадал.

И это потрясающе!

Дегустация в Арабии

Однажды бывший советский пролетарий съездил в Израиль, и после поездки прошло совсем немного времени, как его снова занесло в те края. Случилось это так.

Как-то один московский олигарх, назовём его Витей, позвал с собой бывшего советского пролетария, а ныне кипрского писателя, в одну из стран Ближнего Востока. Олигарха самого пригласил какой-то его тамошний партнёр, а он, по непонятной причине хорошо относясь к нашему инженеру человеческих душ, взял и его с собой. Как там в песне поётся: «Рабинович был с Арбата, с ним пришли четыре брата».

Но это так, к слову. На самом деле олигарх был никакой не Рабинович, и поехали они на этот раз ни в какой не Израиль, как кто-нибудь уже подумал, а совсем даже наоборот, по другую сторону, так сказать, баррикад, а точнее Мёртвого моря.

Наш согласился с радостью, тем более что ненадолго, всего на три дня. И совершенно не имеет значения, персонально тебя пригласили или взяли с собой.

Встречали их по высшему разряду. Может, бывает и выше, но нашему пролетарию сравнить было не с чем. В аэропорту посадили в огромные чёрные машины – Витю в «лэнд круизер», а пролетария в «додж дюранго», – и на большой скорости повезли в отель, где их уже ждали.

На следующий день поехали осматривать достопримечательности. Возле одной лавки пролетарий задержался, подумывая, не купить ли сувенир. Он только взял в руки какое-то блюдо, прикидывая, сколько плова здесь уместится, как вдруг подскочил бдительно наблюдавший за ним шофёр и, отсчитывая деньги, приказал продавцу завернуть покупку.

Пролетарий был озадачен и пытался спорить – дескать, сами не нищие! На что шофёр с испуганным лицом умолял не возражать, а то его уволят. После этого наш скромный б. советский человек в магазины заходить перестал. Однако без привычки, бывало, цеплялся ещё взглядом за какой-нибудь предмет в витрине – и тут же, не успевал он пройти и нескольких шагов, как из дверей магазина выскакивал его шофёр, пряча под мышкой соответствующий свёрток.

Витя не был таким простаком, как его друг, и повёл более решительную борьбу за свою независимость. За обедом он подозвал к себе хозяина ресторана и строго велел, чтобы счёт подали лично ему. Тот, понимающе улыбнувшись, кивнул.

Про обед рассказывать не берусь – был бы я там, ещё рассказал бы что-то, а от нашего пролетария вразумительного рассказа услышать не довелось – сплошные ахи и причитания. Единственное, что он запомнил, – что в конце обеда к Вите подошёл убитый горем хозяин заведения и сказал, что ему позвонили и счёт не только подавать гостям, но даже и показывать строго-настрого запретили. От чаевых он тоже отказался, вежливо кланяясь и пятясь.

По мере продвижения по стране они меняли отели, и в первом же Витя предпринял ещё одну попытку расплатиться хотя бы за выпитое в мини-баре, но и она не увенчалась успехом.

После этого наш пролетарий совсем почувствовал себя народным депутатом и начисто опустошал все отельные мини-бары, чего за свои деньги никогда в жизни себе не позволял.

В последний день хозяин принимающей стороны дал отдых шоферам и сам лично приехал в отель за гостями, чтобы отвезти их на дегустацию своих вин. Оказывается, он и виноделием ещё занимался, но это так, хобби.

Дегустационный зал занимал целое здание. Внизу была собственно винотека, а этажом выше – зал для приготовления и дегустации коктейлей. Все стены нижнего этажа до самого потолка, метров на пять, были закрыты полками, уставленными всякими красивыми бутылками. Увиденное потрясло бывшего советского пролетария блеском и великолепием, а главное – обилием.

Но не успел он прийти в себя, как к нему устремились какие-то люди. Улыбаясь, они протягивали ему руки и говорили что-то хорошее на малопонятном ему английском языке. Оказывается, здесь уже были гости, и все ждали только их. Все они были арабами, но не такими, как он представлял себе, – замотанными с ног до головы в какие-то тряпки и на верблюдах, а совершенно обычно одетыми; наряды некоторых женщин даже по европейским меркам были довольно смелыми. А вместо привязанных верблюдов перед входом стояли роскошные лимузины.

Пролетарию было ужасно неудобно, он хотел бы что-то ответить, но кроме «хау ду ю ду» почему-то в голову ничего не приходило. Его вымученная улыбка ещё больше расположила присутствующих к нему, и с ещё большим участием и почтением они продолжали расспрашивать его о чём-то. «Зря я сюда приехал», – с тоской подумал он, и эта мысль не оставляла его больше весь вечер.

Посередине зала стоял длиннющий стол, уставленный закусками – сырами разных сортов и мясными деликатесами. Сыры были поданы цельными кусками, и их следовало отрезать собственным ножом, а мясные продукты лежали на блюдах, нарезанные красивыми ломтями. Всё это было так же роскошно и благоуханно, как и арабские гости вокруг растерявшегося пролетария.

Наконец все расселись, хозяин встал во главе стола и сделал знак ассистенту. Пока тот открывал бутылку, Витя попросил собравшихся, чтобы они говорили неспешно, потому что он будет переводить их речи для своего друга. На что пролетарий встрепенулся и сказал, что переводить не надо, он и так всё понимает, только сказать ничего не может. Не хватало ещё, чтобы из-за него одного они не смогли поговорить, как им хочется.

Хозяин сам разлил гостям вино по бокалам, но – скупо, по глоточку, при этом рассказывая, на каком склоне какой горы был собран урожай для этого вина и почему именно в том году именно из того урожая получилось наиболее удачное вино. Тут следовало взять бокал и повертеть его так, чтобы вино закрутилось воронкой. При этом надо было смотреть, как оно стекает по стенкам, и осторожно вдыхать его аромат.

Наш пролетарий совсем растерялся. Мало того, что он запахов давно не чувствовал и всё равно ему было – бензин там или ацетон, но и воронку закрутить ему не удавалось, вино в бокале штормило, как на картинах Айвазовского, и грозилось выплеснуться на наряды окружающих. Чтобы избежать конфуза, он поспешно выпил свой бокал до дна.

Тем временем все только пригубили содержимое бокалов, пополоскали этим необыкновенным вином рот, выплюнули его в специально приготовленные серебряные ведёрки и туда же вылили остатки из бокалов. Затем прополоснули свои бокалы водичкой из бутылок, стоявших возле каждого прибора, и приготовились дегустировать дальше.

Так вот для чего возле него минералка стояла! А он-то как раз собрался её попить!

Всё помутилось в голове нашего пролетарного инженера от такого кощунства. Как, – выливать драгоценный продукт, давшийся такой кровью?! Да он сухари дома доедает! Не из жадности, нет, просто ему с детства привили уважение к труду, и напрасно потраченный труд ему всегда жалко.

Ассистент забрал недопитую бутылку вина и открыл новую. Пролетарий проводил грустным взглядом уносимое и сам унёсся в воспоминания.

…Это была не первая его дегустация. Первый раз в жизни сухое вино он дегустировал, будучи учеником седьмого класса, то есть лет в четырнадцать. Этот-то гордый винодел, который сейчас его удивить хочет, тогда ещё под стол пешком ходил, если вообще ходил, а не переливался в виде жидкости.

Был один из дней весенних каникул. Он и два его закадычных одноклассника решили приобщиться к той взрослой жизни, что была у всех на виду в их городе.

Готовились заранее, копили деньги. И вот в назначенный день, дождавшись одиннадцати часов утра, когда спиртное становилось легальным, они зашли в магазин и купили – на сколько хватило денег – тринадцать бутылок. Так как предполагалась дегустация, купили разного – шесть бутылок одного и семь другого. Бутылки имели красивые поэтические названия на этикетках – «Столовое белое» и «Столовое розовое». Выбор именно сухого вина не был обусловлен какими-то особыми причинами, кроме той, что оно было дешевле всего остального – по шестьдесят семь копеек за бутылку вне зависимости от цвета. Загрузили всё купленное в мотоцикл «Урал», принадлежащий отцу одного из них, благо тот был на работе, и поехали домой, в квартиру другого.

Оба сорта вина друзьям так сильно понравились, что они затруднились отдать предпочтение вкусовым качествам одного из них. По телевизору крутили много раз виденный польский фильм «Четыре танкиста и собака», но в тот день эта картина казалась особенно замечательной. Всё в ней вызывало гомерический хохот, как будто это были не четыре польских танкиста, а три английских джентльмена в известной лодке.

Не сумев присудить пальму первенства тому или иному цвету и вкусу вина, они догадались делать коктейли из этих двух ингредиентов, добиваясь разной степени нежности розового и белого. Но коктейли получались довольно однообразными. И тут вдруг закадычный одноклассник вспомнил, что прямо здесь, у них дома, есть спирт. Отец его был военным лётчиком, а у лётчиков известно, спирт не переводится. Из шкафа на балконе была извлечена трёхлитровая банка, отлито из неё немного и взамен добавлено кипячёной воды из чайника. Отлитое пошло на коктейль.

Сейчас я вынужден буду предать гласности рецепт того коктейля молодых исследователей, хотя это и стыдно теперь, когда общим достоянием стали настоящие гурманские рецепты. Поэтому оговорюсь ещё раз, что ребята были молодые, из простых семей, звёзд с неба не хватали, и куда им было до познания настоящих поэтических и аристократических коктейлей по рецептам Венички Ерофеева. Они просто смешали вино и спирт в пропорции два к одному, безо всякой веточки повилики. Что было потом, они рассказать затрудняются, а придумывать я не мастак.

…Между тем хозяин арабской дегустации и его ассистент снова вылили вино из бокалов, снова сполоснули их и плеснули нового. На сей раз сопровождающий рассказ был о том, что, оказывается, для достижения лучших вкусовых качеств именно этого вина срезаются к чёртовой матери почти все молодые кисти винограда, и в результате виноградник даёт вместо восемнадцати тонн продукта с гектара только две. Но зато какие это кисти! Интересно, какие?

После этого, решив сделать маленький перерыв, чтобы гости подольше ощущали послевкусие, хозяин пригласил всех наверх, на второй этаж, где в огромном зале были собраны все ингредиенты, предметы и посуда именно для приготовления коктейлей.

Бывший советский пролетарий покорно поплёлся со всеми, продолжая застенчиво улыбаться. Пока хозяин объяснял назначение и оттенки того, что присутствовало на столах, он снова погрузился в воспоминания.

…Он прожил большую жизнь и в коктейлях знал толк. Но, странное дело, все виденные им в жизни коктейли одной из составляющих непременно имели спирт.

Ему вспомнилось время, когда он, уже работая на заводе, ухаживал за красивой девчонкой, и в один прекрасный вечер, или даже лучше сказать ночь, он с этой девчонкой попал в гости к одной своей коллеге. Та была постарше и, сочувствуя нашему герою и желая ему помочь, предложила уже не вполне трезвым гостям коктейль с красивым названием «Северное сияние». Название, действительно, красивое, но, хоть оно и отвечает эстетическим требованиям Венички, сам коктейль довольно беден – опять же всего из двух ингредиентов: шампанского и спирта. Зато практическая польза его, думаю, не уступит самым сумасшедшим фантазиям нашего дорогого классика.

Будущий писатель, а тогда слесарь, был в восторге. Звёзд на небе стало больше, и всё вокруг запахло счастьем, бесконечным и вечным. Тогда он ещё чувствовал запахи.

И действительно, в тот вечер (или уже утро) в отношениях со своей девушкой он продвинулся довольно далеко, хотя и не так далеко, как хотелось бы. Тогда он ещё обещал жениться, и искренне, но ему не верили. Странное дело, – впоследствии он перестал разбрасываться такими обещаниями, но ему почему-то стали верить. Вот всё в жизни так – всё не вовремя, всё невпопад.

…Компания дегустирующих во главе с хозяином снова спустилась вниз, к столу с закусками. Хозяин продолжал принимать из рук ассистента всё новые и новые бутылки замечательных вин. Все они были сделаны по технологии organic, то есть из винограда, выращенного без применения удобрений и пестицидов. Даже водой из крана нельзя поливать такой виноградник. В специальных водоёмах разводят рыбу, и только эту воду с продуктами жизнедеятельности рыб применяют для орошения. А для борьбы с вредителями используются осы. Оказывается, осы их едят, этих вредителей. Однако они и виноград едят, и с большим удовольствием. И что придумал наш замечательный хозяин? Он взял да и засадил целых три гектара земли мускатным сортом винограда, – но не для вина, нет. Дело в том, что осы особенно любят именно мускатный виноград. Результат превзошёл все ожидания – осы ели вредителей, а мускатом заедали. Ну, или наоборот, не важно. Зато из остального винограда, не тронутого осами, получалось совсем фантастическое вино.

Хозяин дома продолжал наливать и выливать и всё время рассказывал. Теперь он говорил о том, что вино – живое. Оно всё понимает и на всё реагирует. Бывший советский пролетарий в своё время тоже на всё реагировал и, как ему казалась, всё понимал. А сейчас осталось только недоумение: как, за что и почему всё прошло так быстро? И почему так доброжелательно смотрят на него эти красивые арабы? Почему они так красиво одеты? Почему он так не умеет одеваться?..

Все снова закрутили свои бокалы, а пролетарий вновь унёсся в воспоминания.

…Последний из запомнившихся ему коктейлей был из времён гибели старой страны и, как казалось тогда, рождения новой. В том времени, как в янтаре, он и его друзья так и застыли навеки, отплескавшись по стенкам холодного стекла.

Этот коктейль называется «чпок». Рецепт его столь же прост и непритязателен, как и все остальные рецепты из арсенала бывшего советского пролетария, даже ещё проще. Для этого коктейля не только шейкера или шпажки для оливок не нужно, – он вообще без посуды делается.

Берётся бутылка пива и прямо из её горлышка отхлёбывается, но не жадно, буквально глоток. Освободившийся объём заполняется, конечно же, спиртом из бутылки в другой руке. Один раз взболтать – и всё! Можно подавать.

Этот коктейль тогда оказался очень к месту на концерте Александра Градского. Наш пролетарий как раз только что перестал быть инженером и веселился по этому поводу в Крыму со своими московскими друзьями. И тут случилось быть концерту Градского, заехавшего искупнуться и тоже, наверное, повеселиться. Конечно, это всё происходило где-то на открытой летней площадке. И вот сидит компания московских художников и поэтов с примкнувшим к ним узбекским пролетарием и священнодействует с пивными бутылками.

А надо заметить, что коктейль этот, несмотря на простоту, по быстродействию ничуть не уступает «Слезе комсомолки» или «Ханаанскому бальзаму». Поэтому, когда Александр Борисович спел первую песню, со стороны московско-узбекской трибуны раздался дружный рёв: «Градскому – уррра!!!» Он аж вздрогнул от неожиданности, но, увидев по лицам, что это искреннее проявление восторга, успокоился. И когда после второй песни услышал новый, многократно усиленный очередной порцией коктейля скандёж: «Градского – в народные депутаты!!!», то только пробормотал что-то вроде: «Ребята, ну вы там не очень…» Все последующие песни сопровождались подобными же лозунгами. Но он уже привык к этому и дружески улыбался даже требованию: «Градского – в президенты!!!»

…Дегустация продолжалась долго, вино всё подносилось и всё выливалось. Наш писатель-пролетарий выбрал единственно возможную для себя линию поведения: допивал всё до конца и активно закусывал, не переживая более о том, что подумают о нём все эти люди.

Выпито, а точнее, вылито было уже бутылок двадцать, но в какой-то момент, посмотрев ласковыми глазами на нашего пролетария, хозяин вдруг сам неожиданно закончил всё запланированное действо.

Он сказал, что у него есть ещё и арак. Какой-то особенный, невиданный доселе арак, не сорок градусов и не пятьдесят, а пятьдесят три. Он не стал просить ассистента, а сам сходил за бутылкой. Бутылка была очень красивая, как и всё вокруг.

Хозяин сам разлил арак по рюмкам и попросил всех присутствующих выпить за здоровье писателя. Похоже, такой напиток был не в привычку всем, кроме пролетария и его друга, но, чуть замешкавшись, гости опрокинули свои стопки и со слезами на глазах посмотрели на нашего пролетария, ожидая одобрения. И непонятно было, слёзы у них – от радости, что они видят его, или от неожиданных ощущений после выпитого. Тостуемый разошёлся в беззубой улыбке, забыв прикрыться рукой, и улыбка эта так им понравилась, что все ещё раз налили, ещё раз выпили, радуясь этому стеснительному писателю, и, перебивая друг друга, снова стали говорить какие-то хорошие слова…

Неблагодарный труд писателя

Однажды бывший советский пролетарий, перебравши множество профессий, на склоне лет вдруг решил, что его призвание – писательство. Чего не примерещится на склоне лет – мозги уже не те, кровоснабжение нарушено.

Но и не совсем с бухты-барахты он всё же так решил – в пользу выбора новой профессии были веские основания. Во-первых, с годами он разучился читать, но книжки продолжал любить с юношеской пылкостью. И чтобы не расставаться с давней привязанностью, оставалось только самому начать писать книжки. Другая причина – в какой-то момент бывший пролетарий понял, что никакие виды деятельности, подразумевающие мало-мальские физические нагрузки или даже просто движение, ему больше не подходят. То есть надо искать сидячую работу или даже лучше лежачую.

Умные работы на компьютере были отметены сразу. Тут он умел только нажать кнопочку включения, ну и ещё некоторые кнопочки с буковками. Можно было, конечно, вовсе отодвинув компьютер, попробовать вязать крючком, рисовать на холсте или упаковывать в картонные коробочки электрические выключатели, отбивая хлеб у общества слепых. Но под вязание или рисование у пролетария руки были не заточены. А упаковывать в картонные коробочки не хотелось. Вот по всему и выходило, что оставалось только писать. Были, правда, сомнения, что этот вид деятельности может принести какие-то ощутимые заработки. Или, хотя бы неощутимые. Хотя бы как за складывание электрических выключателей в картонные коробки.

Чтобы деньги платили, надо что-то писать на заказ. И заказы, как ни странно, пошли. Один журнал что-то такое попросил, другой. Но только это были очень бедные журналы, которые выплату гонораров не могли себе позволить. Да он, в общем-то, и не просил – неудобно как-то, тебя печатают, а ты вместо спасибо денег станешь требовать.

Только в одном журнале заплатили за статью бывшему пролетарию сто или долларов, или евро. Причём в том богатом журнале его просили и дальше для них писать, но ему это уже стало неинтересно. Оставив надежды на регулярное денежное вознаграждение, он стал терпеливо ждать какой-нибудь литературной премии, ну хоть бы той же Нобелевской, например, и по заказу писать перестал.

Но тут неожиданно из Москвы очередной заказ поступил, притом срочный – написать сочинение для племянницы-третьеклассницы. Пролетарий уж как только ни втолковывал родителям третьеклассницы, что сочинение – это не его жанр, что он скромный исследователь биографии известного российского путешественника Митрофана Деригора-Стрёкотова. Попутно так же занимается биографиями близких и дальних родственников Митрофана, друзей, соседей, соседей по больничной палате, людей, стоявших с ним в одной очереди в химчистку или проходивших по той улице, где иногда выгуливали Митрофанову собаку.

Но отец ученицы взмолился – надо, говорит, написать про какую-нибудь профессию, а она, видишь ли, вспомнив про дядю-писателя, возжелала написать именно об этой. Мы, говорит, с женой бились-бились, но не смогли ничего путного придумать, а других писателей (на этом месте он смачно выругался) у нас в семье нет.

– И немудрено! – отвечает грустный пролетарий, – чего же путного можно написать про эту тяжёлую, не для детского понимания, профессию?!

– А я тебе денег не пришлю, умник ты эдакий, – переходит к омерзительному шантажу ничего не смыслящий в писательском деле папаша.

Довод этот писателю показался убедительным. Дело в том, что он много лет уже совместно с грубым папой третьеклассницы владеет маленьким бизнесом в Москве. И, не получивший пока никаких премий писатель, конечно, сейчас зависит от ежемесячных переводов из Москвы, как никогда.

Пришлось бедняге садиться и писать сочинение от имени третьеклассницы, роняя скупые мужские слёзы от воспоминаний о беззаботном пролетарском прошлом. Вот что в итоге получилось:

Мой дядя – писатель. Мне очень нравится эта профессия потому, что писатель не должен каждый день ходить на работу. Он может утром спать, сколько захочет, и никто на него не кричит, чтобы он вставал и шёл трудиться. Он может взяться за работу тогда, когда ему захочется. А если сегодня не хочется, то он может вообще не работать. И даже не вставать. Если, конечно, ему никуда срочно не надо идти. Например, в магазин за пивом, но это не каждый день.

Но если жена говорит писателю, чтобы он вынес мусор, тогда мой дядя садится поскорее за компьютер и начинает раскладывать пасьянс. При этом он говорит, чтобы жена не отвлекала его глупыми просьбами, потому что он обдумывает сюжет нового романа. Поиграв в карты, дядя ложится на диван, чтобы додумать сюжет нового романа и обдумывает его до обеда.

А после обеда он уже так устаёт, что работать больше не может.

Особенно я люблю, когда мой дядя приезжает к нам в Москву. Это так весело! В результате многолетней писательской деятельности своей квартиры в Москве у них больше нет, и они всей семьёй останавливаются у нас. Нет у них больше и машины, поэтому в те дни, когда дядя приезжает, папа тоже не работает, а только развозит дядю по его писательским делам. Но особенно весело по вечерам. Вечером к дяде приходят гости, они долго сидят за столом, разговаривают и радуются, что магазин возле нашего дома работает круглосуточно. Потом дядя ложится на диван, а гости остаются спать на полу, положив под голову дядину книжку с автографом.

Мы каждый раз очень ждём, когда же приедет дядя!

Мне нравится, что писатель ездит в разные страны, а потом пишет о том, что видел интересного. А ещё он должен много читать, чтобы много знать. Тогда его любят читатели и пишут ему хорошие письма.

Когда я вырасту, я обязательно стану писателем!

Вымучив это нелёгкое сочинение, писатель надорвался и слёг. Обессиленный нечеловеческим трудом организм потерял ориентацию в пространстве и иммунитет. Тут же прицепилась какая-то инфекция, и писатель лежит теперь с ещё большей, чем обычно гордостью и уверенностью в своей правоте. Рассуждая вполголоса о преимуществах кремации против погребения, он с чувством чихает и кашляет, победно поглядывая на жену, дескать, не нужно ли вынести мусор?

А родители племянницы его сочинение забраковали, между прочим. Что-то оно им не понравилось. Тёмные, тупые, тупые люди!

Всё это я пишу в назидание собратьям моего несчастного героя, трудоголикам пера – не усердствуйте, друзья, слишком. Всё равно ваш труд смогут оценить только потомки!

Capriccioso в смокинге

Однажды бывший советский пролетарий…

Однако, пока мы не очень далеко ушли от памятного концерта Александра Градского в Крыму, на котором наш бывший советский пролетарий со товарищи чуть не провозгласили артиста президентом страны, надо рассказать, что это была не последняя встреча нашего героя с известным певцом и композитором.

Через много лет после того крымского вечера наш бывший советский пролетарий, а ныне работник умственного труда что-то в Италию зачастил. Ездит туда чуть ли не как на работу. А тут его как-то ещё на свадьбу в Италию пригласили, в Венецию. Только, говорят, смокинг с собой захвати, там все в смокингах будут.

Легко сказать – захвати. Открыл озадаченный пролетарий свой пролетарский шкаф, перебрал несколько раз обе свои пары шорт и три выцветшие майки, понял, что ничего из этого выдать за смокинг не удастся, взгрустнул и пошёл звонить в Москву, чтобы ему там одёжку пошили. И там нашлись-таки добрые люди, готовые пошить за какую-то смешную одну тысячу евро великолепный смокинг на его необыкновенную по изяществу фигуру. Притом заочно. Только, говорят, вы в скайп выйдите, мы вам будем показывать, как снимать размеры, а вы, согласно инструкции, будете замерять себя и сразу нам озвучивать результат. А сами всё веселье не могут унять – видимо, уж очень смешной им цена показалась, хотя пролетарий такого тонкого юмора оценить не мог.

Взял наш нынешний работник умственного труда сантиметровую ленту и стал себя измерять в разных местах, поминутно заглядывая в экран монитора. Полученные результаты удивляли портных дел мастеров, и они всё время требовали повторить действо. Там, в мониторе, стоял юноша, которого они обмеряли синхронно с пролетарием, чтобы понятно было, откуда и куда тянуть ленточку. Особенно большие трудности и разногласия вызвали замеры шеи. Наш бывший старательно обмотал горло сантиметром, не сильно затягивая, чтобы глаза оставались в своих орбитах, и получил результат: пятьдесят шесть сантиметров.

– Так не годится, меряйте ещё раз! – потребовала закройщица.

Пролетарий снова накинул на себя удавку, а они там, в экране, все прямо так и прильнули к камере. Даже юноша, которому никакого дела до пролетарской шеи не должно было быть, его дело было задирать руки и ноги, чтобы обеспечить доступ замерщиков к его несовершенному телу. Повторный результат оказался тот же.

– У меня в молодости талия была пятьдесят два сантиметра! – с плохо скрываемой укоризной сказала закройщица, наконец, поверив. Пролетарий, взглянув на неё, отметил про себя, что за прошедшие годы её чудесная талия претерпела большие изменения, нежели его шея, но вслух ничего говорить не стал, а только подумал, что он тоже мог бы вспомнить, что там у него было в молодости.

Кое-как разобравшись с размерами, портняжки погрустнели, так как объявленная заранее цена им тоже перестала казаться смешной. Однако отправились шить, а пролетарий прилёг на диванчик – подумать, на кой он там вообще сдался, на этой свадьбе. Ведь туда стечётся один лишь нектар со всего света, и он, сомнительных достоинств пролетарий, инженер, бизнесмен и писатель с неприглядным прошлым и туманными перспективами, будет выглядеть там неуместно, хоть в смокинге, хоть в скафандре. «Может, меня зовут, чтобы я своим присутствием ещё больше подчёркивал их успех, благосостояние и красоту? – лениво ворочались мысли в оплывшем жиром мозгу. – Ну, хорошо, их я повеселю, но самому-то мне будет скучно». Думал он так, думал и надумал. Наклонился с дивана, пошарил по полу, нашёл телефон, набрал номер приглашающей стороны и капризно заявил:

– А вот никуда я не поеду, если там не будет Градского!

Мысленно злорадно потирая руки, пролетарский писатель почувствовал себя древнегреческим царём Эврисфеем, придумавшим, наконец, для Геракла невыполнимое задание.

Но, видимо, его приезд был запланирован как отдельный номер обширной программы, и так просто отказываться от удовольствия приглашающие не хотели.

– Чёрт с тобой, зараза! – любезно успокоили они квази-Эврисфея. – Попробуем пригласить Градского.

Смокинг в назначенное время был готов и переправлен из Москвы с нарочным. Пролетарий примерил его и остался доволен, разглядев в зеркале, правда, только по фрагментам, незнакомого праздничного гиппопотама. Жена с детьми тоже по достоинству оценили наряд. Они бегали вокруг главы семейства в радостном хороводе, восторженно воздевая руки. Ему показалось, что их веселье не совсем соответствует его строгому облику, но спорить он не стал.

И вот, перекинув через плечо мешок с обновкой, пролетарий-писатель отправился в путь, насвистывая песню своего будущего визави «Поспеши, моя смерть, поспеши» на стихи такого же, как автор музыки, весельчака, Вильяма, знаете ли, нашего Шекспира. Между куплетами песни он поучал жену и детей, которые, конечно же, ехали вместе с ним, как нужно вести себя за столом в светском обществе. Поучения эти немало их позабавили и скрасили тяготы перелёта – сначала зачем-то до Мюнхена и лишь оттуда в Венецию.

Прибыв на место, писатель с удовлетворением отметил, что предчувствия его не обманули. Действительно, сюда со всего мира слетелись обладатели невероятных яхт с японскими и австралийскими кухнями, артистами венской и лондонской опер и театром «Ромэн» на борту. На нашего пролетария они поглядывали искоса, хотя он всем своим видом пытался показать, что в гостиничном номере у него есть смокинг. Это им внушало ещё большие подозрения.

Скромный номер в отеле для дорогого гостя был чуть меньше школьного футбольного поля, но отличался от последнего старинной лепниной и живописью, уходящими под недоступный пролетарскому взору восьмиметровый потолок. Посреди номера на возвышении воцарилась золочёная кровать размером с небольшой теннисный корт, выкраденная, видимо, из дворца какого-то монарха. Бывший пролетарий пошёл проверить, есть ли в туалете этого замечательного апартамента телевизор, и, убедившись, что есть, удовлетворённый, пустился в обратный путь, но заблудился. В последующие дни он ещё несколько раз терялся – и в отеле, и на улице, но его всякий раз находили – то жена, то дети, то по счастию случившийся поблизости Градский.

Да-да, Градский всё-таки приехал, чем очень порадовал бывшего пролетария. На остальных гостей артист тоже произвёл впечатление. Видимо, он им показался почти таким же распи…, раздо… Как же это? Слово вылетело из головы, ладно, потом вспомню – впишу. Ну, в общем, таким же весёлым, как и наш герой, в таких же добрых телесах, небритый и в привычной для обоих форме одежды – необъятная мятая майка неопределённого цвета и непонятного вида штаны. И ещё их роднили подслеповатые глаза, взгляды которых придавали образам двух толстяков обманчивый вид беззащитности и доброты. По всему по этому в первый же день за столом их усадили рядом. Пролетарий, подобрев за трапезой больше обычного, горячо убеждал хозяев, чтобы они не встречали Сашу по одёжке, что это гениальный композитор и певец. Такой, говорил он, гениальный, что даже вряд ли согласится петь дуэтом с бывшим баянистом (да-да, наш писатель и баянистом успел побывать – ещё до пролетарской и последующих жизней). На что хозяева отвечали, что как раз, может быть, и неплохо, если они не станут петь дуэтом.

Оказавшись с Градским за одним столом, пролетарий умственного труда тут же затеял непринуждённую интеллектуальную беседу с великим певцом, демонстрируя свои глубокие познания как в композиторском искусстве, так и в исполнительском. Мэтр до поры слушал благосклонно, но после того, как собеседник похвалил его синкопы и сольмизацию, он, сославшись на спонтанно возникшую занятость, стремглав выскочил из-за стола. Вскоре где-то за кулисами послышался его разъярённый красивый тенор – что такого уговора не было, что да, он обычно берёт двойную плату за то, чтобы общаться и фотографироваться с идиотами, но в данном исключительном случае коэффициент должен быть утроен. Ему предложили пересесть за другой стол, но, обведя оценивающим взглядом зал, он грустно вернулся на прежнее место. Бывший баянист оценил вкус артиста в выборе собеседника, но из врождённой скромности ничего не сказал, а лишь продолжил развивать свои мысли в области музыкальной грамоты, не забывая себе подливать. Градский поддержать компанию отказался, заявив, что перед выступлениями не пьёт. Заявление артиста было горячо одобрено сотрапезником. По ходу этого одобрительного монолога настроение композитора менялось, и видно было, что он, пожалуй, уже жалеет, что отказывает себе в спиртном.

Более за обедом ничего интересного не произошло, и пролетарий вернулся к себе в отель, где ещё раз примерил смокинг, готовясь к завтрашнему основному торжеству. Тот хоть и сидел вполне пристойно, но чувствовал себя в нём счастливый его обладатель ужасно. Смокингу, похоже, компания писателя была ещё противней.

Кстати, рубашку к пролетарскому смокингу прямо без примерки, ориентируясь только на размер шеи, спецрейсом привезли из Англии. Не потому, что она какая-то особенная, но размер! Таких размеров адресат посылки больше никогда не видел, ни до венецианской свадьбы, ни после. Эту рубашку даже неопытный портной мог бы легко перекроить в просторный чехол для малолитражного автомобиля, и ещё осталось бы материи для пары носовых платков. Надев рубашку, пролетарий впервые за последние тридцать лет сумел застегнуть верхнюю пуговицу. Шею не жало. В талии тоже было более или менее. Просторно, конечно, но ничего – под рубашкой можно было спрятать разве что небольшой, литров на сорок, бочонок вина. Зато остальное! Нижние края и рукава рубашки, как шлейф царской мантии, волочились по полу. Края пришлось тут же ножницами укоротить, получив в довесок к рубашке очень миленькую простынку для средних размеров кровати. А рукава пролетарская жена и группа отельных помощников скатали в рулоны до нужного размера и упрятали их в смокинговых рукавах. Получив, наконец, желаемое изображение, все успокоились и позволили измученной модели переодеться.

Вечером трудного дня полный сочувствия к нелёгкому труду манекенщиков пролетарий вышел из отеля прогуляться. Обходя близлежащие траттории на предмет ознакомления с местными достопримечательностями, он часа через полтора незаметно вышел к отелю, где жил Градский, благо тот был всего в ста метрах от отеля, где поселили нашего героя с его выводком. Грех было не зайти, раз уж всё равно здесь оказался.

Апартаменты Градского были тоже очень хороши, но уступали пролетарским по размеру. Да это и справедливо – ведь он же жил там один. Мэтр успел отдохнуть и встретил коллегу дружелюбно, усадил его в кресло и разрешил потрогать гитару. Пролетарный баянист с благоговением взял инструмент в руки, и тут его взгляд упал на красивое серебряное ведёрко на туалетном столике. Из ведёрка выглядывало горлышко бутылки с шампанским. Зашедший на огонёк тонкий ценитель прекрасного обратил внимание хозяина на красоту и изящество серебряной посудины, на что понятливый певец ответил:

– Это подарок администрации отеля, можешь его выпить.

Пока посетитель пил шампанское, хозяин надписывал ему свою книгу. Пролистав подарок, гость похвалил содержание, но не одобрил оформление книги. Не то, чтобы книга ему не понравилась, а просто из врождённой вредности. Или чтобы поддержать разговор.

– Да пошёл ты…! – чтобы сменить тему, лениво отмахнулся автор.

Но незваного гостя не так просто было сбить с толку. Он продолжил выкладывать свои претензии, заодно уже поругивая и содержание.

– Верни книгу! – рявкнул маэстро, резко выбросив руку в его сторону.

Но гость оказался ловчее, он спрятал подарок за спину и невозмутимо продолжил объяснять, почему обложка и оформление никуда не годятся. Плохи также бумага, формат книги и шрифт.

Так в беседе о тонкостях полиграфического искусства незаметно пролетело полночи. Маэстро не соглашался ни с одним из пролетарских доводов и часто перемежал свою речь восхищенным:

– Нет, ну какой же ты всё-таки дурак!

В заключительном слове пара букв пролетарию слышалась несколько иначе, но он списал это на дефект речи артиста и веско возражал, что такое наблюдение, будучи верным по существу, не может служить убедительным аргументом в пользу достоинств книги.

Прощаясь, хозяин сказал, имея в виду, видимо, красоту венецианских каналов:

– Я очень рад, что согласился сюда приехать. Такого я ещё не видел!

На следующий день многочисленных гостей продолжали возить по завтракам, обедам, ужинам и прочим развлечениям, но смокинг, к счастью, пока был необязателен. Певец с пролетарием были неразлучны, используя всякую минуту, чтобы ещё о чём-то поспорить. Неважно о чём, хотя бы о песнях самого Градского. Пролетарий сокрушался, что его собеседник ничего не понимает в своих замечательных песнях, просто не дорос ещё до их понимания. Обильно цитировал тексты, чтобы автор, наконец, уразумел, что там имеется в виду. В ответ Градский снова громко радовался, что судьба его сюда занесла.

Поздно вечером, на затянувшемся ужине в прибрежном ресторане на каком-то острове посреди моря, пели цыгане. Пролетарий очень расчувствовался и энергично выталкивал своего соседа по столу составить цыганам компанию. На что выдающийся певец и композитор отвечал намерением выбросить нового друга в набежавшую волну, – благо, их стол стоял на самом краю обрыва. Пролетарий терпеливо объяснял бестолковому гению, что тому спеть одну песню, тем более в хоре, будет гораздо легче, чем кантовать большое пролетарское тело. Это было резонно и склонило певца к консенсусу. Маэстро прямо с места пропел несколько музыкальных фраз, ловко подстроившись к хору, находящемуся метрах в сорока, и легко перекрыл его звучание. Обалдевшие цыгане воззрились на стоявший на отшибе композиторско-пролетарский стол, а потом дружно кинулись к нему и принялись обнимать и целовать пролетарского друга.

Наконец, наступил третий, главный и завершающий день торжества. Пришёл час смокинга. Пролетарию показалось, что теперь тот сидел почему-то куда хуже, чем раньше, – он топорщился, бабочка съезжала набок. У входа в отель выстроились в очередь катера, чтобы везти гостей в какой-то дворец, где всё и будет происходить. Пролетария с его семейством кое-как погрузили в один из катеров. Ему захотелось забиться под скамейку – казалось, что на берегу все специально останавливаются, чтобы получше рассмотреть его смокинг.

Наконец, приплыли. Какие-то люди в камзолах и ливреях извлекли упирающегося пролетария из катера. Здесь уже было много народа, прибывшего из разных отелей. Вокруг суетились папарацци, пугая дикого пролетария вспышками фотокамер. Он с тоской вспоминал далёкий свой дом и диван, успокаивая себя философским постулатом, что всё проходит и это пройдёт.

Единственным мужчиной без смокинга был Градский, но, сознавая торжественность момента, он надел чёрную майку.

Обед сопровождался выступлением артистов лондонской оперы. Они были молоды, красивы и с лоском одеты. И пели божественно. Пролетарий, забыв о собственных треволнениях и ненавистном смокинге, с тревогой поглядывал на сидевшего рядом и наслаждавшегося чужим пением Градского, который должен был завершать программу. Как-то его примут? Ведь процентов девяносто из присутствующих не знают не только Градского, но даже и русского языка.

Наконец, объявили Градского, и все увидели, как из-за одного из гостевых столов поднялся немолодой грузный патлатый barbone и вразвалочку направился к микрофону. Гости замерли в ожидании, отложив вилки. Чувствовалось, что тревога пролетария передалась всему залу – ну чем может подивить народ этот странный человек, выступление которого чего-то ради назначено завершающим? Ну не петь же он будет после артистов лондонской оперы! Но Градский, ничуть не конфузясь, запел.

Первой песней был бессмертный шлягер «Как молоды мы были…» Зал слушал затаив дыхание. Певец допел, воцарилась мёртвая тишина. Невеста плакала, ни слова не понимающий по-русски жених тоже прикладывал салфетку к глазам. Наконец, неизвестно откуда налетел шквал аплодисментов. Артисты лондонской оперы вышли из-за кулис и стоя присоединились к овации.

Концерт продолжился, а с облегчением вздохнувший писатель принялся оценивать вкусовые качества невиданных им доселе напитков. Градский спел ещё несколько песен, а потом вместе с солистами из Лондона исполнил несколько арий из классических опер.

Обед закончился, и гости ринулись к Градскому. Они говорили по-английски какие-то слова, и находящемуся рядом пролетарию тоже досталась немалая толика пожиманий руки и слов, смысл которых был, как ему казалось, легко понятен, хотя в английском он не был силён.

Потом все гости спустились вниз смотреть театрализованное представление, а пролетарий с Градским остались. Они попросили бутылочку «Столичной», но выяснилось, что «Столичная» уже вся вышла, а ждать, пока куда-то сплавают за новой, не хотелось. Пришлось давиться «Абсолютом».

Для начала пролетарский писатель очень эмоционально и торжественно поздравил любимого певца с замечательным выступлением. Потом разговор углубился, и вскоре уже первый укорял второго в том, что тот не совсем правильно выбрал репертуар для сегодняшнего выступления, – ну просто потому, что не понимает, что и как надо петь. В ответ на это артист сокрушался, что не захватил с собой записную книжку, чтобы записать, как именно надо петь, и предлагал собутыльнику отправиться уже, наконец, по хорошо заученному за эти три дня адресу. Но пролетарий так никуда и не пошёл, и они долго ещё сидели в обнимку, пели песни и посылали друг друга в разные места. А официанты, чтобы не мешать, неслышно убирали посуду со столов, потому что свадьба давно закончилась.

Забывчивый юбиляр

Однажды бывший советский пролетарий, вернувшись из Италии с пафосной свадьбы, лёг на диван и занялся самоанализом. Не всё его в себе устраивало.

Дело в том, что бывший советский, кроме всяких прелестей, о которых мы поговорим когда-нибудь потом, имел один существенный недостаток. Впрочем, недостатков было столько, что они едва помещались в его больших душе и теле, и для прелестей просто не оставалось места. Так что о них, о прелестях, мы, пожалуй, никогда не поговорим.

Надумавши рассказать сейчас только об одном недостатке бывшего уважаемого труженика тыла, мы ни в коем случае не имеем целью как-то умалить остальные его множественные недостатки. Просто этот изъян его самого особенно тяготил.

Дело в том, что он не запоминал людей. Не то, чтобы совсем не запоминал, но ему нужно было встретиться с человеком раза три или четыре, и не просто встретиться, а пообщаться, посидеть основательно – тогда лицо запоминалось. Правда, только лицо, но не имя. Чтобы отпечаталось в памяти имя, надо было ещё три-четыре раза увидеться.

В молодости эта особенность доставляла ему ещё, бывало, и физические страдания – например, когда он, хорошо запомнив внешность прекрасной дамы, не удосуживался запомнить облик её мужа, что вызывало в том особенную ярость: «Ах, так ты меня ещё и не помнишь!»

Злопыхателей сразу хотим остеречь – не совсем уж мозг его разжижился, память хранила какие-то биты информации, давно позабытые всеми нормальными людьми: цены на портвейн, мороженое и кильку в томатном соусе сорокалетней и более давности, даты запуска первого спутника Земли и окончания крепостного права. Но эти сведения теперь редко бывали востребованными, поэтому показать себя с хорошей стороны ему удавалось нечасто.

В этой связи мне вспоминается хороший знакомый литературовед, ныне покойный, имевший общий с нашим пролетарием недостаток. Но у литературоведа в последние годы жизни этот недостаток усугублялся ещё и очень плохим слухом. И мне не раз доводилось видеть, как к нему бросается кто-то радостно из толпы: «Здравствуйте, Лев Алексеевич!», – а тот проходит мимо горячих объятий, не узнавая и не слыша радостных слов, но на всякий случай благожелательно улыбаясь. Эта благожелательная улыбка в последние годы просто не сходила с его лица. В конце концов за ним закрепилась слава зазнайки и мизантропа, что совсем не соответствовало действительности.

Так вот, у нашего пролетария, в отличие от упомянутого Лёвушки, со слухом всё было более или менее. Во всяком случае, по телевизору любимых актёров он узнавал не по лицу, а по голосу. Ага, скажете вы, он всё же не в полном порядке, этот ваш опостылевший всем пролетарий, если не может узнать в лицо даже любимого артиста! И ошибётесь. Просто у пролетария был свой физический недостаток, который усугублял их общий с литературоведом человеческий ущерб, а именно – пролетарий мало что видел. Может, потому и слух ему острый был дан, – взамен.

Ну так вот, вернёмся к пролетарию. Он, бедный, столько неудобств в связи с этой своей ущербностью испытал, что предпочёл удалиться и однажды осел на маленьком острове. Не то, чтобы остров совсем необитаемым был, но народу там было немного, тысяч восемьсот. (Здесь Жванецкий мог бы заметить, что население Москвы покрывает население этого острова, как бык овцу. Но я, не будучи Жванецким, ограничусь лишь сухой констатацией факта.) Тем не менее, запомнить всех жителей острова бывшему пролетарию сразу не удалось: даже в совсем не столичном городе их оказалось значительно больше, чем могло поместиться в его ущербной памяти. Тогда он перебрался в маленькую деревушку. Сфотографировал тайком всех своих соседей, развесил их портреты у себя над столом, чтобы знать, с кем здороваться, и зажил спокойной жизнью. А потом обзавёлся несколькими близкими друзьями из тех, чьи лица запомнил крепко, и с удовольствием виделся с ними у себя дома, не заботясь о более широком круге знакомств.

Но совсем отшельником жить не получалось, иногда приходилось выходить в люди. Скажем, день рождения у одноклассника его ребёнка. Собирается весь класс с родителями – у них это называется party. Первый раз обошлось, он с удовольствием знакомился, шутил и балагурил, а вот в следующее party он уже забеспокоился: с кем просто поздороваться, а кому и представиться надо, а кого-то, может, следует хлопнуть по плечу. И вообще, хорошо бы вспомнить, о чём он балагурил в прошлый раз?..

Он так запуган был этой ситуацией, что ходил, уткнувши взор долу, чтобы никого не видеть, но всё равно – нет-нет да и окликнет его кто-то радостно и заведёт разговор, как будто в продолжение вчерашнего, а пролетарий стоит, глупо улыбается и думает только о том, как бы себя не выдать.

Однажды местная подруга пригласила его с семьёй на свой день рождения в горы на шашлыки. Там были ещё гости. В горах воздух такой чистый и свежий, что он забыл о своём недостатке и бросился знакомиться с какой-то семейной парой. А те ему обиженно:

– Ты что, мы же две недели назад у тебя во дворе сидели! До двух часов ночи!

Пролетарий стушевался и решил для себя, что больше ни с кем никогда знакомиться не станет, а разговор будет начинать словами:

– Ну, как дела?

И в зависимости от реакции, может быть, хлопнет по плечу.

Ну, в общем, как-то он решил эту свою проблему. Старался не выходить за ворота, а уж если выйти в город было необходимо, надевал свою дружественную улыбку и одаривал ею всех встреченных на пути. Из-за этой улыбки его, наконец, стали считать идиотом даже те, кто с ним никогда знаком не был.

Ну и славненько бы. Но однажды его всё-таки выбили из привычного уклада. Как-то жена ему говорит:

– А давай пригласим твою подругу Кристину, ту, что шведская певица, к нам на остров, устроим её концерт!

– Тебе, милая, похоже, заняться нечем? – ласково поинтересовался пролетарий, не отрывая глаз от пасьянса на компьютере.

– Нет, ну правда, всем приятно будет! – продолжает гнуть она.

– Да ты вообще думаешь, о чём говоришь?! Придётся же всё организовывать: арендовать концертный зал, заказать билеты, афиши, распространить их как-то, заказать авиабилеты ей из Швеции и обратно, аккомпаниатору из Москвы и обратно, обеспечить их жильём! А гонорар, хоть какой-никакой, мы должны артистам заплатить?! «Где деньги, Зин?!»

Её вообще-то не Зиной зовут, просто пролетарий Высоцкого любит. Теперь уже это надо пояснять, а ведь раньше мы с пролетарием цитатами из Высоцкого просто разговаривали.

Здесь, кстати, вспомню рассказ одной моей хорошей знакомой, доцента 1-го Мединститута в Москве. Читая лекции студентам, она обычно приправляла скучные медицинские термины цитатами из Высоцкого, и молодые люди всегда воспринимали это с пониманием. А недавно вдруг увидела, что нынешние студенты не понимают, о чём, собственно, речь, и эти её «приправы» воспринимают недоумённо. Глядят на неё с ужасом, подумывая, видимо, что пришла пора перевести Ниночку Григорьевну с кафедры кожных заболеваний на кафедру психиатрии. Причём с понижением в должности – из доцентов в пациенты.

Так, стоп! Причём здесь Ниночка, да и Зиночка, собственно, тоже? Я ведь о чём-то другом хотел поведать.

Ах, ну да… И вот пролетарская жена, значит, продолжает изводить бедного пенсионера своей безумной затеей:

– У нас в Лимассоле, – говорит, – треть жителей – русские! Они с удовольствием придут на концерт! Мы ещё на этом заработаем!

– Да кто ж придёт?! Ты понимаешь, что если она Кристина, это ещё не значит, что Орбакайте?! Да кому здесь нужен её репертуар?! Мы после этого концерта окончательно по миру пойдём! А главное, как артистам в глаза смотреть будем, когда они выйдут выступать и увидят пять человек в зале?!

И, переведя дыхание, муж резюмировал:

– Короче, я в этом не участвую! Ты как знаешь, но при мне об этом больше даже не заикайся!

Здесь следовало бы написать, как это делают в любовных романах: «любимая надула губки, и глазки её подёрнулись слезой». Но любовные романы не совсем наш жанр, поэтому я напишу, как было: «она сменила тему и спросила, что приготовить на ужин».

Однако наш старый бывший неплохо изучил свою жену за годы совместной жизни и знал, что если ей втемяшится что-то в голову, то уж, будьте покойны, она своего добьётся. Как там у вышеупомянутого было: «Уж если я чего решил, то выпью обязательно»?

Тут, наконец, надо в двух словах рассказать, что это за поющая подруга у пролетария в Швеции. Да, Кристина Андерсен действительно певица и действительно из Швеции. Но – не обычная шведская певица, не в том смысле, что «ABBA» или «Yaki-Da», а совсем даже наоборот: она поёт зонги Бертольда Брехта, народные песни и песни нашего Булата, знаете ли, Окуджава. Причём последнего поёт как по-русски, так и по-шведски.

Ну вот, значит, резюмировал пролетарий и ждёт, что дальше предпримет его королева. А она ничего не предпринимает, успокоилась. Подивился он такой покорности вначале, а потом расправил плечи: «Понимает, кто в доме хозяин!»

Через месяц она снова к нему с новой идеей:

– Любимый, у тебя ведь скоро юбилей. У тебя здесь много друзей. Как мы поступим: дома соберёмся или ресторан закажем?

– О, мы поступим очень просто, – ответил не привыкший к торжествам пролетарий, – никого мы собирать не будем, а уедем на этот день в другой город.

– Хорошо, милый, – проворковала она, – так и сделаем.

Пролетарий успокоился, гордый тем, что научил, наконец, жену понимать себя с полуслова. Иногда неспешными вечерами, когда дети уже уложены, а родители ещё нет, он по-доброму напоминал своей благоверной, чтобы закрепить успех, о её безумной идее организации каких-то концертов, каких-то юбилеев, и она с готовностью соглашалась, что была неправа. От этого он ещё больше добрел.

Однако вскоре всё непонятным образом изменилось. Пролетарий вдруг заметил, что его благоверная какая-то очень деловая стала: всё названивает, всё ездит куда-то. Позвонит ей кто-то поздним вечером – она в машину, и уехала. А престарелому мужу объясняет: к подружке Маше, мол, что-то срочно той надо.

Как-то говорит:

– А чего ты будешь детей по школам и садам развозить, время тратить? Сиди, работай. Я сама развезу.

На следующий день новое удумала:

– А дай-ка, – говорит, – мне свой телефон, он тебе всё равно не нужен, ты же всё время дома. Если кто позвонит, я их на домашний перешлю. Сиди, работай.

Ну, думает пролетарий, совсем дела плохи. Вот она, расплата наступила, – как говаривал Жванецкий: «Кто женился на молодой, расплатился сполна – он её никогда не увидит старой, она его никогда не увидит молодым». А уж когда бедняга обнаружил, что она и к домашнему телефону его не очень-то подпускает, – совсем загрустил. Сидит дома, грустит, без жены, без телефона, и друзья звонить перестали. Ага, уже все всё знают, не приходят, чтобы глаза не отводить в сторону…

И вот он сидит, грустит, от нечего делать в компьютере всякие новости смотрит. И вдруг читает в новостях, что вскоре в их городе состоится концерт шведской певицы Кристины Андерсон. Ах, вот оно в чём дело! Эта упрямица довела-таки свою задумку до конца! Пролетарий кое-как дождался возвращения жены и с порога огорошил её:

– Я всё знаю!

Она растерялась:

– Как всё? Совсем всё?

Неприятно царапнуло слово «совсем», но пролетарий решил для начала разобраться хотя бы с одним вопросом:

– Так ты всё-таки пригласила Кристину?

– Ну, понимаешь, так получилось, что и у неё, и у Славы как раз было свободное время…

А Слава Голиков – это гитарист из Театра Елены Камбуровой.

Теперь, наконец, когда всё разъяснилось, пролетарию было позволено выезжать в город. Боже, что он увидел! Во всех магазинах продавались билеты на концерт Кристины Андерсон. Везде красовались афиши. Радио в его машине тоже разглашало новость о приближающемся концерте. Когда же она успела всё это натворить?

Пролетарий снова впал в большое беспокойство. Он всё время тянул супругу за юбку и ныл:

– А что будет, если на концерт никто не придёт? Ты сколько билетов продала? Нас побьют, и это бы ладно, но как я буду Кристине со Славой в глаза смотреть? Как ты могла за моей спиной с ними договариваться?!

Но она словно и не слышала. Теперь, когда уже не надо было ничего скрывать, она спокойно отдавала распоряжения: когда муж должен встречать Кристину, а когда – Славу. В назначенный день он их встретил, обнимался-целовался и был уже даже рад авантюре своей жены, чем бы это всё ни кончилось.

Программа была расписана по минутам. Устроив гостей на месте, он должен был везти их сначала на обед, потом в русскоязычную газету для интервью, потом на радио. Выполнив указания, пролетарий с гитаристом Славой отдали должное местному вину, радуясь завтрашнему свободному дню, – концерт, которого так боялся пролетарий, был назначен на послезавтра. Назавтра, правда, запланирована ещё съёмка телевидением приехавших артистов, но это уже без меня, без меня, – радовался пролетарий.

На следующий день жена и многочисленные малолетние пролетариевы отпрыски с утра куда-то уехали. Он решил, что это и есть их подарок к случившемуся как раз сегодня юбилею, – он-то о нём совсем забыл с этими переживаниями о шведском концерте. Похоже, что и жена забыла. Что ж, такой подарок юбиляр оценил по достоинству – ведь ему нужно было отдохнуть перед завтрашним провалом.

Он лежал на диване в пугающей тишине и размышлял о том, что же будет завтра объяснять перед концертом немногочисленной публике, если она вообще придёт. Что он здесь вообще не при чем? Что это его жёнушка похулиганила? Разрабатывал маршруты бегства из концертного зала, если разъярённая публика будет требовать возврата денег за билеты…

Вдруг звонит жена и трагическим голосом говорит:

– Тут с телевидения приехали. Про Булата будут спрашивать. Кристина не всё знает, она хочет, чтобы ты был рядом. Я сейчас за тобой приеду. Там я тебе приготовила чёрную рубашку и чёрные брюки, надень их.

Ему бы сразу задуматься, а зачем это она заранее одежду ему приготовила, если телевидение его не ждало? Но на то он и совок ржавый, чтобы тупить иногда.

Облачился юбиляр в ненавистную приличную одежду и посмотрел на себя с отвращением в зеркало. Он вообще-то обычно круглый год в шортах и в майке ходит, желательно в одних и тех же. Время от времени жена у него отнимает один из этих атрибутов одежды и выдаёт новый. Он сопротивляется, как может. Иногда, бывает, она и на обувь его покушается, но это редко. Тут уж он стоит насмерть. И неважно, что шлёпанцы его расползлись в разные стороны, как будто по ним асфальтоукладчик проехал, и торчат из них ошмётки, оставляя после каждого шага маленькие собственные частицы, а подметки от времени стали толщиной с папиросную бумагу.

Я это к чему, собственно, вспомнил? А вот именно к тому, что супруга пролетариева заострила внимание только на рубашке и брюках. О шлёпанцах или, не приведи господи, туфлях речи не было. Видимо, годы жизни с забывчивым мужем нанесли и её памяти заметный урон. Ну, он и обул то, что было под рукой.

Наконец, она приехала и повезла мужа в роскошный отель, где их ждали телевизионщики. Перед этим оглядела придирчивым взглядом, но изъяна не заметила. И вот он уже идёт по коридору роскошного отеля, с каждым шагом осыпая паркет кожаной крошкой шлёпанцев…

На телевизионщиков пролетарий произвёл впечатление. Они посовещались и решили снимать его крупным планом, но только до пояса. Он не советовал им этого делать, доказывал, что лучше уж снимать его ноги, чем лицо, да ещё и крупным планом. Они, глядя на лицо, склонны были согласиться, но, взглянув ещё раз на шлёпанцы, решили всё-таки остановиться на лице.

Закончив с телевидением, пролетарий с женой отправились домой. Но жена почему-то повела его другой дорогой. Они шли какими-то незнакомыми холлами и коридорами, пока не уткнулись в дверь, за которой была темнота. Иди, говорит она, впереди меня, – я боюсь. Он шагнул в темноту – и вдруг ослепительный свет брызнул в глаза. Это оказался никакой не коридор, а зал, полный людей, их там было человек пятьдесят. Все они смотрели на ошалевшего юбиляра и аплодировали. Столько лиц сразу – при его-то особенностях памяти! Он сделал шаг вперёд, просто чтобы не упасть, и тут к нему бросились какие-то красивые женщины – обнимать и целовать. Совершенно потеряв рассудок от ужаса, пролетарий перебирал неслушающимися ногами, стараясь прибиться куда-нибудь к стеночке, но всеобщее ликование вынесло его в центр зала. Многие из мелькающих перед ним лиц постепенно стали казаться ему знакомыми, некоторых он даже вспомнил по имени…

И тут пролетарий увидел, что здесь собрались все его кипрские друзья. Больше того, здесь же были живущие в разных странах и невесть как сюда попавшие близкие его родственники, с которыми он давно не виделся.

Наконец, его отпустили, и он устремился в самый дальний угол зала, где разглядел длиннющий стол, за которым сидела компания серых, помятых, деклассированных граждан. Он ещё успел подивиться и порадоваться тому, что здесь оказались и какие-то ханыги, но, приблизившись, вдруг увидел, как один из них, ближайший, выстрелился из-за стола и тоже кинулся целоваться. И тут только пролетарий разглядел, что это его старый московский друг, которого он здесь увидеть ну уж никак не ожидал. Едва они расцепили цепкие брежневско-хоннекеровские объятия, как к виновнику торжества бросился на шею другой, точнее, другая обитательница стола с теми же намерениями. С ней пролетарий целовался тоже с большим чувством, даже ещё с большим, чем с предшественником. Кстати, не забыть бы сказать, что эпитеты «серые, помятые и деклассированные» были уместны только в отношении мужской части стола – дамы были прекрасны.

Недоцеловавшись и не получив ещё полной возможности соображать, что всё это означает, пролетарий с удивлением обнаружил, что всё застолье составляли… его старые московские друзья! Супруга его на всякий случай стояла рядом с валерьянкой, которую юбиляр, естественно, отверг, потребовав более приличествующий моменту напиток.

Надо сказать, что эти старые московские друзья уже не в первый раз устраивали пролетарию такой сюрприз. Ровно двадцать лет назад они выкинули подобное коленце, когда приехали на его тридцатилетие в Узбекистан, где он укрывался от круглой даты.

Да, тогда он с женой и маленькими сыновьями наслаждался ласковым, но уже входящим в силу майским узбекским солнцем в доме родителей. И вдруг телефонный звонок. Ба, да это друзья из Москвы! Оказывается, они всей компанией сидят у одного из них. Встретились отметить 1 Мая, да чтобы два раза не ходить, остались уж дождаться и Дня Победы. День Победы уже был близко и, соответственно, приближался и час расставания, ведь не ждать же следующего праздника, который будет только 7 ноября! Взгрустнули друзья, и вдруг кому-то в голову пришла чудесная мысль: так ведь у нашего друга, который сейчас греется в Узбекистане, круглая дата через два дня! Надо ехать, неудобно не поздравить. По сусекам поскребли, по амбарам подмели, нашли денег на девять авиабилетов, благо они тогда для процветающих художников стоили не очень дорого – по пятьдесят шесть рублей. Снарядили гонца за билетами и – звонят в Узбекистан, чтобы сказать ничего не подозревающим узбекам, когда их встречать.

Родители пролетарские обрадовались, умилились – какие хорошие друзья, за три тысячи километров едут, чтобы поздравить! Жена его, правда, их восторгов не разделяла, – это говорит, беда большая, надо нам всем быстро собираться и уматывать отсюда, куда глаза глядят.

А пролетария, уже и тогда забывчивого, другие заботы одолевали. Нет, лица друзей он тогда ещё помнил крепко, но вот цель их приезда совсем из головы вылетела. Да и как теперь дорогих гостей встречать? На дворе разгар борьбы с алкоголизмом – водки купить ну просто негде. Сел он в машину, стал рыскать по городу и окрестностям. Ничего не нашёл, только из одной студенческой столовой по знакомству удалось изъять две бутылки коньяка, которые непонятно как туда попали. Что ж, придётся потчевать гостей этиловым спиртом, – слава богу, на химзаводе все знакомые. Потом ещё, когда гости уже приехали, удача им улыбнулась – в каком-то кишлаке они обнаружили в продаже портвейн «Чашма» и набили им полный багажник машины так, что она просела чуть не до земли. Портвейна было столько, что вечером гости разбрелись по саду, припрятывая в укромных местах бутылочку на чёрный день. О многих заначках потом не вспомнили, и папа пролетария ещё несколько лет с радостью находил то тут, то там неожиданные дары. Мама, правда, его радости не разделяла.

Наш бывший пролетарий рассказывал, что тогда, двадцать лет назад, приехать-то гости приехали, а вот с отъездом заминочка получилась – обратных билетов не было. Возвращались кто как мог – кто на поезде, кто самолётом в Ригу вместо Москвы. Но первым отбыл как раз сам юбиляр, бросив дорогих гостей допивать «Чашму».

Однако пора вернуться из тридцатилетия в пятидесятилетие.

Началась программа банкета. Откуда-то появилась Кристина Андерсон и запела. Пела она замечательно, но пролетарий её почти не слышал: не находя себе места, он всё порывался бежать куда-то, хотя выбегать из зала при поющей Кристине было неудобно.

Наконец, она закончила пение, и начался фильм о жизненном пути юбиляра. Смотреть это было совсем неловко, и в какой-то момент он вышел на веранду как будто бы покурить. Там было безлюдно, но тоже стояли столики. За одним из них он устроился и больше в зал не возвращался. Потом к нему присоединился один из его московских друзей, потом ещё один, и потихоньку они все сюда перекочевали. Официанты принесли вино и бокалы, и потекла неспешная беседа, начатая в Москве несколько лет назад, – о том, о сём, без труда продолженная, как будто и не расставались. Один из официантов стоял чуть поодаль и зорко следил, чтобы вино за столом не кончалось.

Время пролетело так быстро, что пролетарий очень удивился, когда на веранду стали выходить гости, чтобы попрощаться. Ему стало стыдно, что он так по-свински оставил всех в зале, а сам ретировался. «Куда же вы, мы идём уже, идём!», – заволновались любители посидеть на свежем воздухе. Но их успокоили, что идти никуда не надо, что уже первый час ночи и всем пора по домам. Неудобно, конечно, получилось, но, слава богу, никто не обиделся.

Так они и остались на веранде и сидели ещё какое-то время, пока все гости не разошлись, а со столов в зале не начали убирать посуду. И только один официант всё стоял невозмутимо возле них, зорко следя за порядком на столе.

А на следующий день был официальный концерт Кристины Андерсон. Народу было много, все остались довольны, устроителей концерта не побили и денег за билеты назад не потребовали. Там пролетарий перезнакомился с таким количеством людей, какое запомнить не в силах никому. И этот день ещё больше усложнил его жизнь, потому что теперь он на каждом шагу слышал: «Привет! Как дела?» Отвечать приходилось быстро и уклончиво, чтобы тут же перейти к встречным расспросам в надежде выведать что-то, что оживит его память. При этом нужно было никак не обращаться к собеседнику, – ведь неизвестно, успели ли они уже перейти на «ты» или нет.

Он даже не мог спокойно в магазин зайти винца купить – вдруг встретит кого-то из тех, с кем уже знакомился. Не то чтобы встретиться не хотел, – он вообще-то человек очень общительный – просто привычно боялся не узнать и оконфузиться.

Последний конфуз совсем на днях получился. Заходит к нему сосед киприот, пролетарий долго с ним разговаривает, а потом просит записать телефон и имя гостя. Тот опешил: «Я же Никас, твой сосед! Ты что, совсем спятил?!» Очень было стыдно пролетарию. Нет, не помогли развешанные по дому фотографии соседей, – надо, видимо, на них почаще поглядывать.

Спрятаться бы ему от всяких подобных обстоятельств, но ведь были же и неминуемые обязанности. Например, нужно было каждый день дочку из школы забирать. А там куча родителей сидит в ожидании конца уроков. И он придумал маленькую хитрость. Там в фойе, сразу при входе, висел стенд с рисунками учеников, – так пролетарий наловчился каждый раз проявлять к этому стенду жгучий интерес: прямо с улицы, только-только войдя, сразу утыкался в него и пялился до самого звонка. И так каждый день, хотя детские каракули ему быстро опостылели. Молодые мамаши вокруг, наверное, недоумевали, глядя на него, но он смутно подозревал, что его имиджу бывшего советского пролетария уже вряд ли что-то может повредить.

Встретив дочку, он подхватывал её портфель и тут же вперивал в него пустой взор, делая вид, что ищет что-то важное. А потом, стремительно шаркая любимыми шлёпанцами, быстро-быстро удалялся – поскорее вон оттуда, из этого слишком людного места, грозившего непредсказуемыми встречами.

И только запрыгнув в свою машину (условно назовём это его телодвижение прыжком), он обретал спокойствие и уверенность, что всё идёт как надо.

Пролетарий дома

Однажды бывший советский пролетарий никуда не поехал, а остался дома. А то у некоторых может сложиться впечатление, что пролетарий мой, из ума выживший, всё время мельтешит по земному шару или юбилеи отмечает. Однако нет, бывают и трудовые будни у заслуженного работника тыла.

Сегодня, например, он встал ни свет ни заря, как обычно, и, как обычно, вышел из дома в прекрасном расположении духа. Вышел и сразу попал в бескрайнее кипрское поле. Нежное майское солнышко уже выжгло всё вокруг до ослепительной желтизны, и лишь островки, куда хватало пролетарского шланга с водой, как щетина на плохо выбритом пролетарском лице, зеленели стеснительно и неуверенно.

И вспомнил пролетарий песню, где с полем не сравнятся ни леса, ни моря. И согласился, улыбаясь солнышку – не сравнятся, конечно!

А главное: зачем их сравнивать? Извращение какое-то…

Всё равно, что сравнивать плов с самсой. Плов настолько совершенен, что с ним, действительно, и леса, и моря, не говоря уже о полях, нервно мусолят гильзу «Беломора» в сторонке.

А вот поди ж ты, после изряднейшего плова ещё самсы душа просит! Нежная пролетарская душа несмело и жалобно просит:

– Самсы бы…

А после самсы непременно всё это надо закусить кусочком узбекской лепёшки, потому что вкусней хлеба всё равно ничего не бывает, и погрустневшие плов с самсой присоединяются к неудачливым лесам, полям и рекам. Или – как их там – к морям.

Или вздумается какому-то чудаку водку с пивом сравнивать. Тоже неблагодарное занятие. Другой день так уж водовка сладкой кажется, что никакого удержу нет. А назавтра? Назавтра наоборот, пиво – это нектар и шербет, почти что плов.

– Диалектика! – с уважением к ходу своих мыслей подумал многоумный пролетарий, продолжая наслаждаться кипрским полем. Не увидев в нём принципиального отличия от поля русского или зулусского, пролетарий вспомнил, что уточки с курочками не кормлены и поспешил на свою фермочку, рискуя затоптать разомлевшую на солнышке змейку или ящерку.

По дороге старый зануда продолжал ворочать рваными мыслями:

– Это не вполне здоровое занятие – сравнивать несравнимые вещи.

Нерваные мысли его давно уже не посещали, но помнилось, что самому ему море было ближе всегда, чем лес. Настолько ближе, что, окунувшись в море, он чувствовал, что домой вернулся. И ему даже мечталось быть когда-нибудь съеденным рыбками, потому, что земляные черви ему были менее симпатичны.

Проведав индюшат и цыплят, закрытых в отдельном сарае, чтобы не утонули в утином бассейне, бывший советский поговорил ещё с наседками, которые для своих гнёзд выбирают самые непроходимые места. Иногда ему даже кажется, что они специально такие места выбирают, чтобы он не приходил к ним с беседами. Если так, то свиньи они, а не куры никакие.

Запирая за собой калитку птичьего загона, бывший пролетарий был озабочен уже другими рваными мыслями. У него весь двор и часть бескрайнего кипрского поля были забиты горшками с разными саженцами и рассадой, которые ему случайно на голову свалились на днях. Это богатство пролетарию на нескольких грузовиках привезли. И им, рано возмужавшим под кипрским солнышком ещё у прежнего хозяина, было тесно в тех горшочках, куда их ещё несмышлёнышами высаживал их совершенно безбашенный прежний владелец, бывший советский агроном, а когда сильно выпьет, бывший полковник КГБ и секретный академик в области… Да в разных областях, каждый раз зависит от количества выпитого.

Но садовник он настоящий, правда, больше тоже бывший уже, потому что, если по совести, в последние годы профессионализм больше к безмозглости его относится, чем к садоводству или агрономии.

Бывший советский агроном жил в маленькой студии на четвёртом этаже многоквартирного дома и потихоньку заставил всё своё жильё горшочками, которые он в больших количествах добывал на разных помойках. Потом его неуёмный садоводческий потенциал выплеснулся в подъезд, где он постепенно заставил своими горшочками все этажи.

Потом сумасшедшего садовода выбросило на улицу, и он быстро засадил и уставил горшочками всю придомовую территорию, не затрагивая сначала паркинги соседей. Но места ему, болезному, продолжало не хватать, и он стал как бы невзначай теснить соседские автомобили.

Соседям не оставалось ничего, как пожаловаться домовладельцу. Приехал хозяин дома и дал три дня, чтобы очистить двор. На четвёртый день он пригонит грузовик и сам всё вывезет на помойку.

Самое интересное, что сам полковник и академик не очень пользовался выращенной продукцией. На большинство фруктов и овощей у него аллергия, а там петрушку или лучок-чесночок он успевал лишь по паре лепестков съесть, прежде, чем остальное засохнет. Выдающийся агроном жил один, без семьи. Вместо семьи у него были кошки, правда, немного, штук двадцать. Кошки зеленью тоже пренебрегали и предпочитали дорогие корма известных производителей.

Получив строгое предупреждение, бывший агроном тут же вызвал по телефону своего друга бывшего пролетария и до глубокой ночи орошал жилетку друга, удручённый людским бездушием и неблагодарностью.

Потрясённый горем коллеги пролетарий тут же предложил свои услуги:

– Давай мы сейчас с тобой всё аккуратненько вдоль забора составим, а остальное, ладно, я к себе заберу!

Безумный агроном сразу же перестал всхлипывать и впился в собеседника наливающимися кровью глазами:

– Что значит – к себе заберёшь?! Да ты знаешь, сколько я за горшки, за саженцы, за землю денег платил?!

Пролетарий, будучи грубияном в силу происхождения, вывалил на друга всю лексику, которой пользовался на заводе, велел поместить всё имущество агронома в его организм не скажу через какое отверстие и отбыл восвояси.

Вскоре садовод снова позвонил и сказал, что был не прав. Конечно, спасибо пролетарию, если он согласится забрать себе всё накопленное за много лет имущество и всхлипнул. Только сегодня он ничем заниматься не может, ему нужно прийти в себя после жестоких потрясений.

На следующее утро пролетарий долго ждал агрономова звонка, беспокоясь, что за три дня они не успеют всё вывезти и уедут любимые кактусы этого идиота на помойку. Но агроном всё не звонил и не звонил. Наконец, пролетарий не выдержал и сам набрал его номер. Садовод был приветлив, но несколько не выспавшийся. Сказал, что сегодня не может – всю ночь картину писал, с ног валится. Пролетарий ещё два дня звонил с утра раннего, рвался в бой, но садоводу всё некогда было – то он всю ночь стихи писал, то хачапури готовил.

На четвёртый день неугомонный пролетарий снова позвонил в семь утра. Недовольный садовод, зевая, пообещал выйти во двор сразу же, вот только почистит зубы. Ах, ну, если только зубы, значит, он выйдет часа через три, не должно быть позже, сразу понял опытный пролетарий:

– Тогда звони мне, когда выйдешь, и я подъеду.

Через три часа звонка не последовало, не случилось его и через три с половиной. Тогда пролетарий решил ехать всё равно. Приехавши, он столкнулся возле подъезда с почистившим зубы и преисполненным собственного достоинства заслуженным садоводом. Войдя во двор, они увидели грузовик, который набивали садоводовским имуществом два проворных мальчонки из Бангладеш. Домовладелец сновал тут же и отдавал короткие, но дельные распоряжения.

– Кактусы… Где мои кактусы? – только и смог прошептать любитель чистых зубов.

И его горе не только советский пролетарий смог понять, даже я понимаю, ничего не смыслящий в кактусах. Дело в том, что кактусы – долгорастущие растения, и если вам удастся вырастить экземпляр размером с ведро, то цена его будет измеряться двумя сотнями евро минимум.

А у садовода таких и крупнее было немало, но их все увезли в первую ходку и сейчас грузили уже второй грузовик.

Убитый агроном долго молча смотрел, как нехристи набивают грузовик его имуществом – всем, что нажито непосильным трудом за много-много лет. Потом собрался с силами и подошёл шаркающей негнущейся походкой к хозяину дома:

– Можно, всё остальное вы вывезете не на помойку, а к моему другу, я адрес скажу?

Так и получилось, что ту часть кипрского поля, прилегающего к фазенде нашего героя, что сам бывший советский пролетарий окучить не успел, завалили имуществом бывшего советского агронома.

И теперь всё это богатство надо рассаживать куда-то – погибнет же!

Сам агроном всякий интерес к своему добру потерял. Не совсем, конечно, но завтра он занят будет – стихи писать надо. А послезавтра, пожалуйста, прямо с раннего утра, только зубы почистит.

Целый день бывший советский пролетарий занимался уплотнением своего населения – там, где один жил раньше, теперь трое.

– Кукуруза быстро отойдёт, – приговаривал он, довольный своей находчивостью, – а между ними мы перчик острый посадим!

Покончив с отдельными квартирами и переведя всех в коммуналки, он с удовлетворением попытался разогнуться, но не смог. Посмотрел в поле, а там саженцев и рассады даже меньше не стало.

– Ну и ладно, ну и ладно, завтра досажу, а сейчас выпью-ка я пива и покурю. Столько жидкости сегодня с потом вышло – литра четыре пива надо будет взять для начала. И сигареты давно закончились.

Дополз пролетарий до крыльца и жёнушку кличет:

– Дорогая, у меня сигареты кончились и пиво! Дай денежку, я сам съезжу, не утруждайся.

А пролетариева жена с укором:

– Милый, ты всё меньше и меньше запоминать успеваешь! Я же тебе последние десять евро утром дала на бензин, чтобы завтра до банка доехать, если вдруг кто-то деньги пришлёт!

– Ах, да-да, помню, как же! Не прислали ещё?

Хорошо, что на четвереньках пролетарию сегодня удобней – обследовал свою машину и под ковриками нашёл полтора евро. Это уже две банки пива. А как же быть с сигаретами? Но жена – умница – в своей машине тоже мелочишки наскребла. Аккурат на пачку сигарет.

Повеселевший бывший советский вскарабкался в свою машинку и поехал восполнять потери организма. Ехал он, ехал, ехал он, ехал и вдруг думает:

– А ведь я же давно бросить курить подумывал! Вот самое время, а то две банки пива никак водного баланса не восстановят в моём измученном организме!

Взял он на все деньги пива, и так ему хорошо стало! И пиво какое-то особенно вкусное сегодня, и даже показалось, что запахи чувствовать снова стал! Ему говорил кто-то, что если бросить курить, обоняние вернётся. И вот оно вернулось, так приятно!

Вернулся пролетарий домой, порадовал жену, что пиво сегодня хорошее и к тому же курить он бросил потому, что денег на сигареты всё равно не осталось.

Уставший, умиротворённый сел бывший советский пролетарий с запотевшей двухлитровкой под мушмулой и стал радоваться, что жизнь удалась. Минут десять радовался, а потом понял. Понял, что ошибся с бросанием курить. Нет, не то чтобы совсем ошибся – это решение принципиальное и давно выношенное. Но не сегодня, нет! Нельзя всё так с кондачка, не подготовившись. Пиво подходило к концу, и погрустневший бывший советский пролетарий уже понял, что не с куревом надо было завязывать сегодня. Лучше бы он с выпивкой завязал. Погрустил, поудивлялся своей неумности и вдруг вспомнил про своего приятеля агронома. У того можно будет денег на пачку сигарет стрельнуть.

На машине между бывшими советскими специалистами пять минут всего.

Садовод сидел во дворе и вкусно курил, запивая из баночки. Пролетарий кинулся к его пачке сигарет, а там всего одна осталась.

Но аграрий быстро успокоил пролетария:

– Я сегодня один садик обихаживал, там мне заплатили пятьдесят евро. Сейчас поедем и купим нам по пачке сигарет.

Он начал ощупывать свои карманы, всё больше возбуждаясь и нервничая:

– Потерял… В этом кармане были, я помню! Потерял… Сигареты вытаскивал и потерял…

– А ну тебя к чёрту! Не хочешь купить мне сигарет, так и скажи!

– Да я…! Да вот, смотри, – выворачивает карман агроном.

Поехал пролетарий домой не солоно хлебавши. Только бензин зря пожёг. А дорогой ему жёнушка звонит:

– Езжай скорее домой! Тут тебя опять на Северный Кипр приглашают. Через полчаса, сказали, заедут за нами.

Маленький купальщик

Однажды бывшего советского пролетария на Северный Кипр позвали. Зачем им это было нужно – не понятно, но с тех пор он вдруг приобрёл бешеную популярность у девелоперов Северного Кипра.

И вот его снова некие смелые люди в гости пригласили. Не в смысле, что одни и те же смельчаки могут дважды его в гости позвать, а в смысле, что смелых людей на земле много и многие из них бросанию себя на верёвке в пропасть предпочитают более острые ощущения. И тогда они зовут в гости бывшего советского пролетария. На уикенд.

А он всегда, едучи в гости, всю свою большую фамилию берёт, чтобы, если сам не будет в ударе, детишки его в овчинковое небо превратили бы всё вокруг. Но в ту уикендицу детишкам даже не довелось выступить. Потому что ночью, в три часа, пролетарию вдруг непреодолимо захотелось выкупаться в бассейне. Но он это, конечно, как интеллигентный человек очень тихо всё обставлял.

Бассейн там у них один на полтора десятка коттеджей, и они, коттеджи эти, сгрудились вокруг него, бассейна, как измученные засухой бегемоты на водопой в саване. В одном из этих коттеджей их и поселили с семьёй. И надо было не шуметь в три часа ночи, пролетарий это чётко понимал. Поэтому он не плюхнулся с разбегу в воду, а осторожно спустился по лесенке, дабы не поднимать волну. И так же осторожно стал плавать из конца в конец бассейна – не брассом, не кролем, а потихоньку, по-собачьи. Даже по-щенячьи.

Бассейн небольшой, метров двадцать пять в длину, поэтому водяной стайер успел раз пять или шесть сплавать туда-сюда, прежде чем понял, что достаточно. Поднялся по лесенке, по которой спускался, и на цыпочках домой.

А они там, шутники, дверь на замок, оказывается, закрыли. Поскрёбся любитель ночного плавания, поскрёбся в дверь, не поднимая шума, а сам всё думает – какой из дочерей такая глупая шутка в голову пришла. И главное – не понимают, что для шуток время уже прошло и надо бы открыть дверь мокрому ночному папке. Ан нет, они продолжают шутить! Тогда плавательный пролетарий уже настойчивее стал стучать во все окна, в том числе и в то, где их с женой спальня. Пусть она сама встанет и сама накажет проказниц. А из спальни вдруг голос сонный слышится:

– Ху из ит?

Тут пролетарий рассвирепел и потребовал немедленно открыть дверь, а то он сейчас покажет, кто тут у нас из ит. Тем более что и начало предложения ему показалось несколько оскорбительным. Испуганный голос сказал, что он сейчас будет вызывать полицию. Почему-то опять по-английски.

Озадаченный пролетарий отошёл в сторону – да нет, всё правильно: вот он мой дом, вот стол и стулья в том же порядке на веранде, как я их оставил. Только пепельницу со стола кто-то убрал зачем-то. Не дожидаясь полиции, он вернулся к бассейну и только тут понял, что вылез из него не по той лесенке. Ему надо было с другого конца бассейна вылезать, строго по диагонали. Там точно такая же лесенка.

Когда приехала полиция, бывший советский пролетарий, позёвывая, вышел из своего временного дворца, чтобы помочь им в расследовании:

– Видите, тут забор не очень высокий! Злоумышленник мог перелезть через него.

Полиция не оценила его энтузиазма и вежливо попросила вернуться в постель. Добровольный помощник спорить не стал, хотя, если бы они не были такими гордыми и умными, он на многое сумел бы открыть им глаза.

Но вернёмся в начало.

Разумного объяснения этому феномену нет, но действительно однажды некая компания-застройщик c Северного Кипра в лице своего менеджера предложила нашему герою ознакомиться с их новым комплексом. Мы, говорят, заберём вас прямо из Лимассола, отвезём на сопредельную территорию в наш замечательный комплекс вилл и апартаментов, накормим вас обедом и ужином, переночуете вы в наших лучших апартаментах, а утром отвезём вас обратно домой.

Не привыкший к таким подаркам бывший советский подданный попытался понять, где здесь кроется подвох, поэтому, хоть и без явного холода, но достаточно высокомерно, как разорившийся Дубровский, сказал напрямик:

– Прекрасно, юноша, но должен вас предупредить сразу, что я не только практически, но даже гипотетически не собираюсь приобретать ни одну из ваших чудесных недвижимостей. По разным причинам, но для вас будет достаточно и одной – я беден, как церковная мышь. Даже ещё беднее – ту хоть подкармливают церковные прихожане, я же своих прихожан кормлю сам, а для этого выдумываю разные дорогие блюда из дешёвых или украденных с чужой грядки овощей.

– Что вы, что вы, – замахал руками юноша, который на самом деле был уже давно не юноша, а довольно плотный репатриант из Израиля лет тридцати, с ранней, если бы не знать, что он репатриант, сединой. – Я разве сказал хоть словечко о покупке?

– Зачем же я тогда вам нужен? – удивился небыстро соображающий пролетарий.

– Мы просто хотели, чтобы именно вы увидели всё великолепие наших архитектурных замыслов и пляжей!

– Именно я?! – поразился приглашаемый.

Действительно, нужно быть совсем уж безумцем, чтобы показывать что-то этому бывшему пролетарию – для него все собеседники-то на одно лицо, независимо от пола и расы. Он пробормотал растерянно:

– Но ведь у меня семья, и немалая, а один я никуда не езжу.

Пролетарий не стал уточнять, что одного его просто никуда не выпускают из дому, опасаясь, что он может потеряться.

– Прекрасно! – ответил упитанный репатриант. – Тогда мы вам выделим не апартаменты, а виллу!

Странно всё это и опасно, а главное непонятно, откуда ждать удара, – думал наш бывший. Что-то здесь нечисто, но и отказываться не хотелось – любопытно было. Не до конца ещё высохший пролетарский мозг подсказывал, что лучше остаться дома, но склонность к авантюрам всё-таки взяла верх:

– Ладно. Только я сам приеду. На своей машине. И со мной ещё друзья приедут, – сделал ударение на последних двух словах осторожный пенсионер-писатель.

– Отлично! – обрадовался менеджер, – на сколько человек ещё апартаменты заказывать?

Ну, поехали, отступать некуда.

Привезли их для начала в элитный гольф-клуб. Все уехали на игрушечных машинках пробовать клубные клюшки для гольфа, а пролетарский писатель остался изучать архитектурные изыски своего недолгого жилья, ибо из всех клубов в жизни знал только клуб филателистов в Чирчике и клуб Булата Окуджава в Москве. Вскоре гольфисты вернулись, счастливые, возбуждённые, и было объявлено, что ужин будет в каком-то роскошном казино. Пролетарий уже выпил к этому времени бутылку шампанского, забытую кем-то в его гостиной в красивой корзине с цветами, подобрел и согласился, чтобы его везли устроители всего этого бесстыдства. Правда, увидев оглушительную роскошь отеля, куда их привезли, вспомнил, что не голоден и сказал, что посидит-ка он лучше в уголочке, покурит.

И тут встречающая сторона торжественно так преподносит ему какую-то бумажку, или, как модно было говорить в испускающем последнее дыхание государстве пролетарского прошлого, ваучер – на сто евро. Идите, говорит, уважаемый сэр, сыграйте в казино, всё уже оплачено. Обалдевший пролетарий вспомнил, что в последний раз ему на ваучер сулили две «Волги», и, грешным делом, подошёл было к золочёным вратам, ведущим в неведомое счастье, но вдруг краешком глаза заметил, какие люди там крутятся, как они одеты и как счастливы, – и отошёл. Отошёл, отошёл… Сперва немного отошёл, потом ещё немного прошёл, а там уж и совсем вышёл. Но так, не нарочито, будто бы даже лениво.

У выхода на улицу расшитый золотом швейцар подскочил к нему и залебезил не по-русски. Тут уж выдержка изменила нашему герою, он шарахнулся от швейцара и, забывши о своей ленивой независимой походке, опрометью кинулся в темноту. Где машина, на которой их сюда привезли, он не знал, ибо высадили их у парадного подъезда, а машину потом кто-то куда-то забрал.

Страху натерпелся! Хорошо, хоть жена всё время рядышком была, зорко следила, чтобы он не потерялся!

В общем, тогда всё обошлось. Вернулись они домой, и пролетарий успокоился. Бродил целыми днями по своему огороду, любовно разглядывая худосочные стебельки помидоров, урожай от которых вряд ли мог превысить стоимость затраченных на них семян. Но в один прекрасный день вдруг опять звонок. Оказывается, кто-то снова закончил строить потрясающий объект, и строители просто не знают, что делать, если не приедет посмотреть эту прелесть выдающий себя за писателя престарелый мичуринец. Он им попытался честно и доходчиво объяснить, что подобными приглашениями они ведут свою фирму к неизбежному краху.

– Ну поймите вы, милые, экономический эффект от моего приезда будет нулевым, это я вам со всей ответственностью заявляю как инженер! Даже не нулевым – представьте, сколько ценных предметов перебьют мои чудные чада в ваших великолепных апартаментах! А ещё ведь стоимость спиртного не стоит сбрасывать со счётов…

Нет, говорят, хотим видеть вас, и всё тут.

Ладно, моё дело предупредить.

А дальше так оно и повелось, и пролетарий привык и не пытался больше найти отгадку такого странного поведения северян. И даже если в течение месяца никто не звонил оттуда, с севера, начинал беспокоиться.

Но вот, слава богу, опять позвонили. Теперь разговор проходил быстро, без обиняков:

– За вами заехать?

– Нет, сам приеду. Куда?

– Мы встретим вас на границе, после паспортного контроля.

– О кей!

И вот приезжает он со всем своим выводком, заселяют их в апартаменты. Вид из окон – не описать. Море, чайки, жёлтый песок…

Ведут обедать. Пока повара суетятся, встречающий гостям всякие чудеса показывает: теннисный корт, бильярдная, гамаки, тренажёры такие, тренажёры сякие, аэротренажёры, – они англичанам очень нравятся. Игровые залы для детей помладше, для детей постарше, для впавших в детство взрослых. Бассейн такой, бассейн сякой, бассейн с морской водой без подогрева, бассейн для маленьких детей и постарше, джакузи для большой компании и для небольшой, человек в двенадцать… Пролетарий пытается залезть в джакузи на двенадцать человек, но его останавливают:

– Да не торопитесь, у вас в апартаментах тоже джакузи есть, прямо в середине спальни, возле кровати.

Пролетария удаётся остановить, но дети его уже посыпались во все эти гамаки, бассейны и джакузи. Встречающая сторона благосклонно улыбается…

Наконец все возвращаются к столам. И тут из самого мелкого бассейна выскакивает самая мелкая из пролетарских отпрысков, бежит к нему и спрашивает:

– Папа, а ты, когда был маленький, тоже купался в бассейне для маленьких?

– Что? – не понял вопроса расслабленный писатель.

Она, сияя, повторила вопрос.

Инженер человеческих душ задумался, силясь вспомнить, где он купался маленьким. И вспомнил.

Через их небольшой городок протекали целых три реки. Одна – широкая, бурная, но мелкая, ворочала крупные валуны, как детские пластмассовые кораблики, и была страшна. Она брала начало с тающих снегов Чимганских гор, и имя ей было Чирчик. Этим именем она щедро поделилась с городом, который возвели люди, чтобы использовать её мощь на своё благо. Они построили на этой реке, недлинной, в общем-то, невероятное количество электростанций, и даже в школьных учебниках географии того времени рассказывалось, что по количеству электростанций эта река занимает второе место в мире после Енисея. Купаться в этой реке было равносильно самоубийству.

Другая река была не рекой даже, а искусственно вырытым каналом, благо рытьё каналов тогда в стране было делом любимым – попробуй, заставь сейчас кого-нибудь рыть канал в несколько десятков километров. Собственно, это было ответвление от реки Чирчик, и вода там была та же самая, с горных снегов. Названия его слабеющая память пролетария не удержала. Да и было ли оно? Все просто говорили: канал. Вода в канале удивительно меняла цвета: весной коричневая, как глина, летом – неестественно бирюзовая, в остальное время – зелёная. На канале тоже построили энное количество электростанций, но, несмотря на это, был он, не в пример своей родительнице, спокойным, ласковым, зовущим – в небывало жарком чирчикском климате.

Последняя река, или речушка, а может, даже и арыком её впору назвать, причудливо извивалась, то выходя далеко за город, то возвращаясь, будто она чего-то забыла, или, точнее, забыл, потому, что назывался этот водоём Ханчиком. Вот здесь-то и любил купаться в раннем детстве со своими сверстниками будущий пролетарий, инженер, бизнесмен и писатель. Жил он тогда на самой окраине города, и нужно было отойти на холмы километра за полтора, чтобы насладиться прелестью Ханчика. Вода в нём была почти всегда грязно-коричневая, густая, и несла она в себе всякий мусор. Со дна торчали коряги, зацепившись за которые, пловец рисковал не выйти уже больше на берег. Но в знойный летний день не было большего удовольствия, чем плескаться в этой жиже. Дети даже пили эту воду, поскольку другой воды поблизости не было, а приходили они сюда на целый день.

Но наш будущий инженер-химик, не чуждый правилам санитарии и гигиены, научил друзей, как можно эту воду фильтровать. Он и со мной поделился своим секретом, и я сейчас выдам его ноу-хау – пользуйтесь, кому надо. Делается это так: берётся пустая бутылка (её нужно принести с собой), в неё набирается вода из Ханчика. Потом нужно снять трусы (другой одежды летом не полагалось) и накинуть их на горлышко бутылки. Всё, можно пить. На трусах оставалось грязное пятно, что свидетельствовало о том, что метод очистки был эффективным – вся грязь оставалась на фильтрующем элементе.

Перестал купаться в Ханчике излишне брезгливый будущий пролетарий и химик лишь тогда, когда в один прекрасный день увидел, как по его неспешной глади проплывает мёртвая курица. За ней ещё одна, потом ещё, и так штук пятнадцать. Завершал этот заплыв дохлый осёл, уже вздувшийся в тёплой воде.

Да, в общем-то, и время уже подходило химику с друзьями навсегда покинуть Ханчик. Они переходили в другую возрастную категорию и начинали примериваться к каналу. Правда, напоследок в Ханчике успел утонуть пролетариев друг и одноклассник Витька. Он зацепился под водой за корягу и не сумел выпутаться. Этот Витька вообще невезучий был – за несколько лет до этого утонул его старший брат, правда, не в Ханчике, а в Солдатском озере. Потом ему самому какой-то мальчишка камнем попал в глаз, и он остаток своей короткой жизни видел только одним глазом.

Подросшие сверстники перешли в канал – ласковый, спокойный, зовущий. Как хорошо было окунаться в леденящий холод его чистейшей воды жарким летним днём! Ребятня любила купаться в самом центре города, возле Дворца химиков. В этом месте через канал был перекинут большой автомобильный мост с высокими фонарями. Самые шустрые и отчаянные забирались на верхушки этих фонарей и сигали в воду оттуда. Но большинство на такие подвиги не решались, а просто перелезали через ограду моста и прыгали с относительно небольшой высоты, метров шесть-семь. В их числе был и очкастый будущий пролетарий, – очки он предварительно прятал на берегу.

Надо сказать, что спокойный и чистый этот канал унёс немало жизней тех, кто не успел утонуть в Ханчике. Даже гораздо больше жизней. Здесь утонул сосед будущего пролетария, здесь утонул отец его одноклассника. И объяснение тому – большой перепад температур. На улице плюс сорок восемь, а в канале только восемнадцать, ведь вода-то с гор, с тающих снегов. В воде купальщиков часто сковывала судорога, и все знали, что, идя купаться на канал, нужно брать с собой иголку, чтобы уколоть себя в нужный момент. Знать-то знали, но мало кто пользовался этим советом. И легкомысленный будущий пролетарий тем более не пользовался.

А на третьей, главной реке, на Чирчике, купаться было равносильно самоубийству, как я уже отмечал выше. Но многие умудрялись, особенно под винными парами, и некоторые даже возвращались потом домой.

К числу этих некоторых принадлежал и наш будущий бывший, чему сегодня, «в час небывало жаркого заката», наблюдая с балкона чужих апартаментов затухающее Средиземное море, он был несказанно рад.

И я тоже рад, а то не бывать бы ему ни будущим, ни бывшим, ни пролетарием, ни инженером-химиком, и никогда бы не увидеть этого затухающего к ночи Средиземного моря, и даже фразы этой никогда не узнать – «в час небывало жаркого заката»…

Арабская мечта

Однажды бывший советский пролетарий… Да что там однажды – вчера из командировки он вернулся. Сколько раз уж в Дубае побывал он за двадцать лет, а всё нравится ему туда ездить. Тем более, в этот раз он не просто так, а в командировку. То есть не за свой счёт.

Сказать по правде, я тоже когда-то ездил туда часто, в начале девяностых, но никто мне командировочных не платил. А вот его, сволоту такую, какой-то друг-приятель туда повёз как крупного специалиста в области дубайской недвижимости. Тоже мне специалист!

Олигарх, видите ли, решил квартирку себе прикупить на предмет извлечения наживы от сдачи её в аренду. Давеча они с пролетарием уже покупали ему парочку квартирок там же, и вот теперь он разаппетитился, ещё захотел.

А надо сказать, он не только квартировладелец успешный, он ещё и рыбак заядлый. Здесь уже вообще без всякой меры. Подбери, говорит он моему пролетарию, нам отель, только обязательно, чтобы это апартмент-отель был, чтобы со своей кухней. Ну и к морю поближе, чтобы не тащиться по жаре до рыбалки. Зачем кухня? Оказывается, чтобы пойманную в океане рыбу готовить.

– А ты не забыл, что мы туда всего на четыре дня едем и зачем едем, тоже не забыл? – вопросил внезапно обретший ненадолго здравый смысл пролетарий.

– Так на рыбалку мы будем в четыре-пять часов утра ходить, не в ущерб поиску квартир.

Ну, ладно. Пролетарий сам любит в четыре утра вставать – тут у него все карты козырные.

Бывший советский пролетарий, а ныне наёмный риэлтор, предложил своему работодателю несколько приличных отелей близ Дубай Марины, где он планировал квартиры высматривать. Но его умный друг и работодатель выбрал всё-таки на свой рыбацкий вкус – нечто припортовое под не вполне приличным названием «Арабская мечта».

Мечта, однако, оказалась скорее не мечтой, а горячечным бредом, где завтракать этим, с позволения сказать, рыбакам пришлось посредством пластмассовых вилок и стаканчиков, чего в других отелях даже самому из последних пролетариев раньше встречать не доводилось. И отели здесь не при чём, раньше пролетарий ел руками.

И оно бы ладно, но этот, с позволения сказать, работодатель, заказывая номер в отеле, одновременно набивал чемодан крючками, грузилами, спиннингами и катушками с леской. И за этим делом забыл, что наш бывший слесарь ему не только не молодожён, но даже и любовниками их лишь человек с буйной и нездоровой фантазией может представить, когда сильно выпьет. Ну да, спать им пришлось в одной кровати.

Хорошо хоть кровать была такая широкая, что они с ополоумевшим рыбаком в ней даже не встречались. Но это единственное, что было хорошо в этом отеле.

Потенциальный покупатель был счастлив. Обследовав кухонную утварь, он нашёл большую сковородку, где можно будет рыбу жарить, и отель ему понравился.

Квартиры смотреть пришлось ездить за тридцать километров – именно столько было до Дубай Марины, а в других районах недвижимость мой бывший узбекский слесарь покупать не рекомендовал.

На рыбалку, кстати, тоже за тридцать километров ездить приходилось, ибо никто их в порт рыбачить не пустил.

Ну вот приехали они в первый день, а это уже около трёх часов ночи было, побросали спиннинги и спать улеглись.

Ранним утром пролетарий вскочил и сбегал за свежими англоязычными газетами с объявлениями. В Дубае у моего бывшего советского, конечно, полно знакомых риэлторов, но он любит сам предварительно поизучать рынок, войти в курс.

Возвращается бывший слесарь в номер, а там уже шеф проснулись, сидит на кровати в одних трусах и свои рыбацкие снасти перебирает, что-то любовно приговаривая. Он и пролетария ведь заставлял какой-нибудь спиннинг взять с собой, но тот обманул его, сказав, что ни один из его многочисленных спиннингов в чемодан не поместился. Всё равно, справедливо рассудил хитрый узбек, работодатель возьмёт столько снастей, что не только им обоим хватит, но при желании они смогут открыть небольшую рыбацкую лавочку.

Пока завтракали, бывший советский пролетарий зачитывал из газет нынешнему российскому олигарху самое любопытное, как ему казалось.

Тот слушал вполуха, время от времени прерывая репликами, не имеющими прямого отношения к тому, что читал ему узбекский слесарь.

А тот уже пожалел об этой поездке и почему-то тандыр вспомнил. Нельзя было отрываться от тандыра. Всё вокруг, включая самые изысканные ваши блюда, такая гадость. Только в тандыре правда! Вот некоторые говорят, – шевелилось нестройно в пролетарском мозгу, – что самсу или оби-нон, настоящую узбекскую лепёшку, можно приготовить и без тандыра, в духовке, например. Особенно в Ютубе теперь увлекаются подобными безумными рецептами. И это кощунственно!

Сам пролетарий ощущал себя величайшим гуманистом – Махатма Ганди, по сравнению с ним, всё равно, что Гитлер – но приверженцев готовки самсы в духовке считал нужным расстреливать прямо на месте без суда и следствия.

Силясь услышать, наконец, радостное рыболовное бубнение своего напарника, пролетарий успел ещё подумать, что неплохо было бы повесить показательно на фонарных столбах всех, кто хотя бы раз откусил от самсы, приготовленной в духовке. А всех, кто видел это, стерилизовать к чёртовой матери!

Итак, наступило утро и, как теперь выяснилось, притворно алчущий новых недвижимостей сумасшедший олигарх рассуждал, сидя в трусах на кровати, что рыбачить они будут с пяти до девяти часов утра, не дольше – потом жарко. И что надо бы ещё блёсен прикупить. Вообще его энергия и энтузиазм в отношении рыбалки и совершенно хамское отношение к покупке квартиры начали раздражать нашего многоопытного пролетария и риэлтора.

Обычно тщедушный, согбенный, седобородый и сморщенный дедушка еврейского типа, в довершение портрета ещё глухой, как тетерев, в отличие от пролетария нашего, молодого и более или менее ещё слышащего, он прямо расцветал в предвкушении свидания с рыбой, пуская радостные слюни. А ведь ещё недавно, несколько лет назад, он так расцветал и слюни пускал в предвкушении свидания иного рода, не с рыбой.

Позавтракав, компаньоны захватили на всякий случай баулы со снастями и поехали к одной хорошей и симпатичной знакомой коллеге бывшего советского пролетария обсудить рынок недвижимости. Дорогой, благо ехать было тридцать километров, работодатель пролетариев начал приставать к таксисту-бангладешцу с требованием открыть им рыбные места. Бангладешец тосковал, страдальчески улыбался, но военной тайны не выдавал.

Пролетарий подозревал, что несчастный шофёр вообще никогда ничего не слышал о рыбной ловле и даже рыбу не видел хотя бы в мультиках, но не спешил ему на помощь – ему самому требовался хоть какой-то отдых перед тяжёлым трудовым днём. А что день будет тяжёлый, он не сомневался – когда дело касается недвижимости, он становился почти таким же одержимым, как его сокроватник-рыбак.

Переговоры с риэлторами и просмотр объектов нужных результатов не принесли – пролетарию всё не нравилось. На просмотрах его сосед по кровати исключительно ожидал его реакции и согласно кивал. И даже время от времени произносил какие-то фразы невпопад, хотя было видно, что сейчас он далеко, а рука его выделывала какие-то подсекательные движения. Поведение его становилось неприличным, и бывший слесарь, а ныне консультант покупателя дубайской недвижимости, поспешил завершить на сегодня просмотр объектов, дав задание дубайской подруге подготовить те несколько предложений, какие он выудил из газет.

Вышли из офиса, и стало понятно, что надо было всё-таки взять машину напрокат. Пролетарий сказал:

– Ты, конечно, исключительного локейшена отель отыскал, слов нет. Но без машины я не успею пересмотреть всех квартир и новостроек, что наметил.

Его работодатель согласился:

– Рыба здесь, пишут в интернете, очень крупная, без машины нам не дотащить.

Взяли машину и поехали в супермаркет. Пролетарскому риэлтору казалось, что на вечер им поесть купить немножко надо, а оказалось, креветки на завтра нужны для наживки.

Дома за ужином они ещё немного пообсуждали текущие дела, и пролетарий раздумчиво молвил:

– Помнишь ту однобедренку в Маринапроменад на тридцатом этаже? Всё-таки вид из спальни там не так и дурён. Особенно на рассвете должен быть хорош!

Работодатель соглашаался:

– Да, ты прав, надо завтра прямо на Пальме попробовать местечко найти. Так, чтобы грузило за камни не зацеплялось.

Потом они сели поиграть в нарды, чтобы отвлечься от тем, которыми сегодня перевозбудились. А с нардами у хозяина примерно, как с рыбалкой, поэтому они играли до трёх часов ночи. Рыбаку всё время казалось, что пролетарию слишком хорошие камни выпадают, а ему наоборот. И он требовал играть дальше и дальше в ожидании милостей от теории вероятности.

Наконец легли, и тут же его гадкий мобильник заголосил злобным голосом хронически неудовлетворённой женщины:

– Время просыпаться! Пять часов!

А он-то, друг сердешный, не слышит никаких взываний и продолжает мирно и деликатно похрапывать. Этой удачей решил воспользоваться бывший слесарь в узбекском кишлаке, а ныне консультант покупателя недвижимости в Дубае и снова впал в негу. Вволю поспал, уже почти выспался, но тут эта с позволения сказать, сука в хозяйском телефоне снова спохватилась:

– Время просыпаться! Пять часов, одна минута!

Владелец телефона опять ни гугу. А пролетарий уже готов вставать – выспался. Но из вредности ещё немного решил поваляться. Валялся целую бесконечность. В уме два рассказа сочинил и три повести. И тут, наконец, голодная тётка в хозяйском телефоне снова встрепенулась:

– Время просыпаться! Пять часов, две минуты!

Тут уже он как настоящий друг не смог больше держать в арабиан дримсах своего сокамерника и с глубоким чувством пнул его под одеялом.

Тот моментально вскочил и затараторил, что вообще не спал, и всё порывался куда-то бежать вон из отеля. Пролетарию насилу удалось удержать хозяина и направить его в сторону туалета.

Оттуда хозяин вышел повеселевшим и даже помолодевшим лет на двадцать, что в таком возрасте всё равно не заметно, и снова заявил, что этой ночью глаз не сомкнул. Его наёмный риэлтор не спорил, и завтрак прошёл практически в тишине. Хозяин только один раз нарушил молчание, сказав, что на хамура он, пожалуй, покрупнее крючок возьмёт.

Раннее утро и солнышко ещё издалека лишь напоминает о своём существовании ненавязчивым девичьим светом. И, кажется, что жизнь только начинается! Нет-нет, теперь мы проживём её умней, сильно умней! – радуется наступающему дню бывший советский пролетарий.

Они рыбачат на городском пляже. Великолепный, как всё в Дубае, волнорез уходит далеко в море, и на самом краю его удобная площадка со ступеньками, уходящими в воду, и водичка там такая добрая-добрая набегает и отбегает тактично, почти бесшумно. И счастьем светятся лица старого высохшего еврея и молодого красивого и в меру упитанного узбека.

Рыбы здесь, действительно, завались. Но мелковатая, конечно, здесь же глубина всего три-четыре метра. Рыбак, приехавший скупать недвижимость, обложился оборудованием, как космонавт, а пролетарий ловит вообще безо всякой удочки. В руке катушка с леской, и на кончике лески крючок с грузилом привязаны. И он свою снасть подёргивает время от времени, чтобы креветка на крючке там внизу зазывно поигрывала бёдрами.

Против бёдер креветки моего пролетария никто не способен равнодушно мимо пройти, и он тягает рыбёшку одну за другой. Время от времени снасть его цепляется за какой-нибудь камень, и тогда он ныряет, чтобы отцепить, и резвится со своим будущим уловом и разговаривает с ними – а их там тыщи! – и всем хочется успеть слово доброе сказать, пока не вынырнул.

Выныривает мой счастливый герой, а главный рыбак ему говорит, что всю пойманную им рыбу надо на кусочки порезать и на крючки насадить. Сам он как раз ничего не поймал, потому что какой-то очень крупный экземпляр оторвал ему все снасти.

Пролетарий посмотрел на свой улов на ступеньке, а тот уже снулый какой-то – еле-еле жабрами шевелит. А сами все такие же красивенькие остаются – серебристенькие и разные цветные пятнышки у них. У одних в одних местах, у других – в других!

Оглянулся наёмный покупатель квартир и, не поймав хозяйского взгляда, побросал весь улов обратно. И долго наблюдал, как они сначала, как трупы, плавали кверху пузом на поверхности, а потом начинали шевелиться, шевелиться и на бок уже заваливаться. А потом и вовсе одна за другой показали ему спинку и махнули на прощание хвостом. Одна очень задержалась кверху пузом, хоть и подавала признаки жизни, и он уже засобирался было нырнуть, чтобы искусственное дыхание ей сделать, но и она как-то боком, боком ушла неспешно в глубину.

Друг его тем временем тоже что-то поймал и попросил бросить ему немного наживки из пойманной рыбы. Пролетарий развёл руками – нету рыбы, убежала вся. Хозяин пристально посмотрел наёмному риэлтору в глаза, и тот, не выдержав тяжёлого взгляда, малодушно плюхнулся вслед за беглой наживкой, крикнув коллеге, что он их сейчас догонит – они не могли далеко уйти. Он долго плескался в ласковой прозрачной водичке, пытаясь опознать среди беспечных обитателей мелководья именно тех, кого раньше выловил, но никто не признавался.

Но солнышко над ними уже превращалось в солныще, и пора было сматывать удочки.

Весь улов пришлось выпустить обратно в море – не ехать же квартиры смотреть с рыбой. Пока домой попадут, она всё равно протухнет.

Отъехав от моря, алчущий новых квартир заметно поскучнел, и никакие масляные улыбки риэлторов и захватывающие виды с тридцатых и сороковых этажей предлагаемых им квартир не могли вывести его из нирваны. Время от времени взор его прояснялся, и он даже пытался проявлять заинтересованность в демонстрируемых жилых объектах. Но его дельные, в общем-то, замечания несколько озадачивали продавцов. Например, меряя шагами балкон какой-то квартиры, он удовлетворённо замечал, что здесь неплохо впишется коптильня. Но более всего потенциального покупателя занимала близость к морю его будущей квартиры, и вид из окон непременно, чтобы тоже на море был. Ему хотелось такой квартиры, из окон которой он мог бы, не выходя из дому, рыбу удить, хотя вслух он таких пожеланий не высказывал, к счастью.

В общем, в этот день им тоже ничего не приглянулось, и они спокойно поехали в супермаркет за креветками для завтрашней рыбалки.

Вечером снова были нарды и снова несправедливо хорошие камни у наёмного работника и невероятно, неправдоподобно плохие у хозяина.

На заре злая тётка в его телефоне снова несколько раз прогнусавила, что время просыпаться.

На этот раз они прямо на Пальму Джумейра решили ехать рыбачить – есть там такой рукотворный остров. А там, оказывается, просто так на берег нигде не выйдешь – все пляжи частные, чёрт бы побрал этих капиталистов проклятых! У каждой многоэтажки свой пляж и охрана, как на Байконуре, хотя… какой там Байконур!

В конце концов друзьям удалось всё-таки въехать на подземный гостевой паркинг какого-то солидного жилого комплекса. Охраннику сказали, что идут в гости, только по-английски не умеют сказать номер квартиры и имя хозяина тоже не умеют.

Охранник с любопытством наблюдал, как странные гости извлекают из багажника мешки и баулы со снаряжением и наживкой, и раздумывал, не пора ли вызывать подмогу. Он так и не успел додумать, потому что гости быстро покинули его, вышли на свет божий и стали огибать здание, приближаясь к воде. Минут десять шли. Зря эти арабы всё же такие большие здания строят. Красиво, конечно, фонтаны кругом, сады, увидав которые Семирамида сдохла б от зависти. Но рыбу ловить нет никакой возможности – от парапета воду отделяет гряда булыжников. Ну, закинуть удочку ещё можно, а как будешь вытаскивать пойманную рыбу? Основной рыбак сразу понял, что весь этот комплекс с его фонтанами, садами и переливными бассейнами, визуально сливающимися с океаном, полное дерьмо. На обратном пути к машине он убеждал коллегу, что только клинический идиот может купить себе квартиру в таком комплексе. Тот с ним не спорил, тем более что цены на квартиры в этом комплексе выходили за пределы их интересов.

Охранник стоял возле машины всё в той же позе, в какой друзья его и оставили, и на лице его оставалась печать мучительных раздумий. Увидев гостей, которые хуже татарина, он встрепенулся, но те его успокоили, сказав, что уже уезжают, ибо того, к кому они приходили, почему-то в шесть часов утра не оказалось дома.

Рыбаки аккуратно уложили свою ношу в багажник и поехали снова колесить по Пальме в надежде найти всё-таки выход в море. Наконец им повезло, и сквозь щель в заборе они просочились на какую-то огромную стройплощадку. Советский пролетарий из бывших особенно живописно просачивался, оцарапав себе живот и погнув металлоконструкцию ограждения.

Стройплощадка оказалась огромной, как всё в Дубае, и минут двадцать друзья шли под палящим уже солнцем к спасительной воде. Только дошли, разложились, старший друг даже креветку не успел на крючок насадить – издалека какой-то джип военного образца к ним пылит. Подъезжает, из него выходят вооружённые секьюрити в форме и смотрят на моих героев, как на космических пришельцев.

Оказывается, они давно за этими передвижениями по острову по телевизору наблюдают и черт знает чего уже только не передумали.

Наверное, решили, что мы израильские террористы, подумал гегемонистый слесарь и на всякий случай уже в уме спич приготовил по-английски, что это вот он, мой напарник, еврей. А я как раз наоборот – узбек и брат, можно сказать, ваш по вере. И вообще мне арабские цифры роднее, чем римские.

– И больше того скажу вам, братья, – заливался соловьём узбекский риэлтор, – я всегда к ихнему брату с подозрением был. Они знаете какие, эти евреи? Я их ненавижу!

Но пока недоучившийся пролетарий мучительно подыскивал английские слова, чтобы объяснить, насколько евреи ему малосимпатичны, секьюрити подошли вплотную к рыбакам, откозыряли и начали извиняться, что вынуждены уважаемых гостей побеспокоить. Оказывается, здесь нельзя рыбу ловить, и они очень сожалеют об этом. Здесь вообще находиться нельзя, потому что это частная территория, и об этом они тоже сожалеют.

В общем, пришлось друзьям ехать обратно не солоно хлебавши. Хорошо хоть им ворота открыли, и не пришлось снова живот обдирать.

Уже на выезде с Пальмы, на мосту, соединяющем остров с материком, совершенно обезумевшего рыбака вдруг осенило, что они ведь могут и отсюда рыбу ловить! Мост-то, наверное, у них не частный. Остановились они, вышли из машины, свесились через перила моста – до воды метров десять, наверное. Но что делать, хоть как-то они должны порыбачить сегодня, чтобы галочку поставить.

Это была рыбалка! Рыба под мостом как будто их только и ждала все эти годы (не думаю, что ещё кто-нибудь догадался здесь рыбу ловить). Причём хватала она крючок намертво, и оставалось не спеша тащить свою леску все десять метров, отделяющих рыбаков от воды, не опасаясь, что рыба сорвётся. Экземпляры все были довольно крупные – как раз по одной рыбёшке на большую сковородку. Одна беда – уж больно они красивые были. Одни жёлтые с синими полосами, другие наоборот, третьи ещё как-то, но все по-праздничному яркие, с причудливой формы плавниками и хвостами.

Порыбачили друзья минут пятнадцать-двадцать, руки стали уставать тяжести из бездны вытягивать. Да и пора им уже давно было на встречу с продавцами квартир. Покидали они всю рыбу обратно: не умеют они аквариумных рыбок есть, а это аквариумные и были, только большие. Сложили свои снасти в багажник и уехали с острова Джумейра.

Но лицо мнимого искателя квартир было такое, как будто он сию секунду только после полового акта – довольное, усталое, умиротворённое. Пролетарий тоже чувствовал усталость – не столько физическую, сколько эмоциональную. И даже квартиры уже смотреть не хотелось. Что ещё они могут увидеть такого, на что следует смотреть после сегодняшней рыбалки!

Поэтому в первой же предложенной им сегодня квартире любитель недвижимости сказал равнодушно, чтобы они начинали оформлять сделку. И они вышли на улицу, сели в своё арендованное авто и поехали в «Арабскую мечту» доигрывать в нарды.

В аэропорту их встречала молодая жёнушка сошедшего с ума на рыбе неистового покупателя квартир. Пролетарий настаивал, что они и на автобусе прекрасно доедут, но она, видимо, побоялась рисковать, опасаясь, что по пути из аэропорта домой могут рыбные водоёмы встретиться и её муж не удержится, чтобы сравнить обитателей морей разных ареалов.

Шеф, захлёбываясь рассказывал любимой о своих дубайских удачах. При этом его высохшие ручонки удивительным образом наполнялись молодым соком и удлинялись, и выходили в открытые окна автомобиля, когда он показывал, каких размеров рыб они вылавливали.

Зоя ловила неподкупный пролетарский взгляд в зеркале заднего вида, чтобы улыбнуться вместе.

И я тоже улыбаюсь, глядя, как они мчатся по шоссе, размахивая руками в открытые окна. Улыбаюсь и чувствую нежность к мужу Зои, к самой Зое, к рыбе, что они там с моим пролетарием выловили, и даже к самому пролетарию!

К Дубаю, который я очень люблю. Я вообще всё люблю: и Дубай, и Италию, и Малайзию… Но особенно Чирчик! И даже слёзы всякий раз наворачиваются, когда я про него вспоминаю. А вспоминаю я про него всё время.

Двенадцать поросячьих копыт

Однажды бывший советский пролетарий спохватился: как так получилось, что при сонме разнообразных талантов он ещё и поваром получился таким. Сказать первоклассным – ничего не сказать, сказать лучшим в мире… тоже бледновато. Да и нескромно, наверное. Хотя почему?

Родители его, конечно, очень хорошо кашеварили, но в этом нет ничего удивительного – узбеки все от мала до велика лучшие в мире повара. Правда отца его даже на какие-то особо уважаемые узбекские тои приглашали плов сделать, что говорит об особом признании его талантов. Нынешнему люду расскажешь о таком уважении, так они ещё и в морду плюнут. Спасибо, если плюнут, а не звезданут – плов на узбекский той надо было в четыре часа утра начинать. Потому что праздник открывался в шесть часов утра, а в семь уже заканчивался.

Вообще, жизнь должна начинаться в четыре часа утра, я тоже так думаю, но к счастью для окружавшего нас человечества, мы уже недолго будем издеваться над вами. По совести сказать, я и сам себя уже ренегатом чувствую – не раз ловил себя на том, что просыпаюсь в пять, и это бы ещё полбеды. Пару-тройку раз я поймал себя на том, что вставать не хотелось, даже проспавши до пяти.

А пролетарий мой так вообще! Выходя из выпивки, он по двое суток вообще не просыпается и даже в туалет ходит спя. Ну, для того они и советские пролетарии, чтобы всё не как у людей.

Однако мы о другой его особенности собирались поговорить. Да, он фантастический повар, конечно, а ещё и писатель-самородок. У родителей он не учился – будущая жена всегда сумеет яичницу приготовить.

И прожил так почти всю жизнь. Но ближе в старости что-то в его головушке стоеросовой переклинило, и ему захотелось иногда порадовать своих близких настоящей кухней. Настоящая кухня в его исполнении получалась так: он выгребал из холодильника всё начинавшее скучать и благоухать, и это шло в дело.

Мясо тоже иногда нужно, но и здесь у него всё было отработано.

Обычно мясом у него забиты все морозильники, но когда запасы ополовиниваются, бывший советский пролетарий в неизменных своих рваных шортах и майке на босу ногу идёт в знакомый мясной магазин и покупает там граммов двести фарша. И пока фарш заворачивают, он с неотразимой улыбкой, шаря невидящими глазами мимо продавщицы, спрашивает что-нибудь для собачки, если не успели выбросить.

Для пролетариевой собачки всегда находятся килограммов 10—12 обрезков и костей. И счастливый гегемон бежит к машине, любовно прижимая к груди заветный пакет. Потому что там, в пакете, единственное, что можно есть из коровы, барана или свиньи, это даже пролетария не обязательно спрашивать, я и сам знаю. Наверное, это в Советском Союзе нас научили, но людей, покупающих втридорога вырезку или филе, я презираю и жалею. Они не знают вкуса мяса, несчастные! Вкусное мясо бывает только около кости! И желательно, чтобы это были не мышцы, а жилы и соединительная ткань.

По пути домой пролетарий ещё заскакивает в дружественный овощной магазин, где для его курочек уже приготовили мешок потерявших кондицию фруктов и овощей. Кстати, фрукты и овощи тоже можно есть только те, что уже на пути к помойке. Они спелые! В отличии от тех, что на прилавке.

Дома пролетарий первым делом отдаёт купленный фарш собачке, а костями и обрезками, трясясь от удовольствия, как Гобсек после удачной финансовой операции, забивает свои множественные морозильники, потому что если завтра война… Забежавши в курятник, он цедит сквозь зубы и не глядя курам в глаза, что сегодня их магазин был закрыт на переучёт.

И вот однажды пролетарий ходит себе по городу, обращая особо пристальное своё внимание на овощные магазины на предмет выброшенных на помойку товаров, из которых ещё можно вырезать самое вкусное, и вдруг встречает своего приятеля, думающего, что он ещё до сих пор агроном.

А тому, оказывается, вчера бог или, скорее, дьявол послал немного свиных ножек, буквально двенадцать штучек. Замораживать парной продукт не хотелось и пришлось добычу пока оставить в гараже.

А сегодня утром приятель вместо того, чтобы о чём-то хорошем подумать, зачем-то о пролетарии вспомнил. Дескать, вот кто нам отменного холодца наделает.

Бывший советский очень порадовался неожиданной удаче, и, погрузивши в багажник двенадцать копыт, они вместе отправились разжигать очаг. По пути заехали заплатить за телефон – обладатель свинины забыл это сделать в прошлом месяце. Ну, и ещё в пару магазинов – не специально, а только чтобы проверить, нет ли там чего-нибудь новенького в плане семян для рассады.

Приятель пролетария, казалось, всё время ждал, что вот-вот появятся семена каких-то невиданных доселе на нашей планете растений, и боялся пропустить этот волнующий момент. В ожидании чего-то особенного он вынужден был скупать все остальные семена тоже. И даже за рубежом он отслеживал новинки и пару раз в месяц получал оттуда посылки. Это был маленький, один из самых безобидных, психоз обладателя свинины, поэтому пролетарий старался в магазинах не выпускать его из виду. Смешно, но любитель семян был до такой степени не в порядке, что считал сумасшедшим пролетария. Впрочем, это не мешало их дружбе.

Наконец они объехали все магазины, что были по пути к дому пролетария, и тут агроном вдруг засобирался домой. Холодец, говорит, ты и без меня сделаешь, чего я буду под ногами путаться.

Это понятно – ему нужно было срочно рассортировать все вновь приобретённые пакетики с семенами. Пришлось возвращаться, чтобы высадить из машины ненормального.

Только не подумает пусть кто-нибудь, что этот деятель семена просто так покупал, из любви к покупкам. Нет, он их активно использовал, причём по прямому назначению, то есть сажал в землю. А так как он был дипломированный агроном когда-то, семена его дружно всходили.

Ещё бы не всходили – мой знакомец пролетарий рассказывал, как его приятель агроном землю готовил прежде, чем туда семена опустить. Ложе принцессы на горошине так не готовили, как он горшочки для семян. Занимался этим он, правда, не каждый день, а в зависимости от фазы луны и алкоголизма. Иногда через день, иногда через два или даже три недели. Потому что не во всякий день можно семена высаживать.

Вообще с бухты-барахты ничего нельзя делать. Агроном по каким-то своим календарям находил такие дни, когда не только семена высаживать – водку пить нельзя было. Таких дней в году, слава богу, было немного, да и то, если они случались, агроном об этом узнавал слишком поздно.

Некий читатель здесь может представить, какими же невероятными плантациями обладал друг моего пролетария. Ничуть не бывало, он жил на четвёртом этаже многоквартирного дома, и даже палисадника своего у него не было. Он, конечно, уставил своими горшками и горшочками все чужие парковочные места во дворе, но это была капля в море. Тем не менее, агроном как-то справлялся с огромным количеством саженцев. Процентов тридцать окрепших росточков погибало через неделю, как они заколосились, потому что агроном по пьянке их полить забыл. Другие тридцать процентов этот Тимирязев нашего времени высаживал на плантациях своего друга, бывшего советского пролетария, и те засыхали потому, что их забывал полить новый хозяин. Ещё тридцать процентов погибало до того, как их высадят, прямо в пакетиках, потому что срок годности у них заканчивался. Раз в пять лет агроном перебирал свои ящики с семенами и выбрасывал те, что уже превратились в труху. Оставшиеся десять процентов семян, не поеденных молью, проросших и не засушенных, превратившихся в деревца, семенной маньяк предлагал малознакомым и совсем незнакомым людям, врываясь в их жилища, как чума или хуже того, коммунизм.

Так: коммунизм, чума, маньяк, семя… Нет, опять поворот проехал.

Вот мой пролетарий расстался с упомянутым выше агрономом и мирно к себе домой поплёлся, чтобы посмотреть, всё ли там в порядке в конторе Перри Мэйсона. И уже солнышко из окна перестало в экране телевизора отсвечивать, и глаза тоже на закат настроились, как вдруг звонок:

– Ты газ выключил?

Неожиданно вырванный из дрёмы пролетарий раздражённо ответил, что да.

Утром агроном сам приехал:

– Ну, давай посмотрим. Я приправы всякие привёз!

Знающий психическую несостоятельность своего друга, пролетарий спросил осторожно:

– Что приправлять будем?

– Как что? Так холодец же ж!

Пролетарий похолодел, как холодец, или даже так, как когда у них в цеху выброс аммиака случился, но семязависимый агроном не заметил, что другу нехорошо и торопил его:

– Ну, давай-давай, пошли! Где наши ножки?

Забывчивый пролетарий прошептал:

– В машине…

Тут в ступор впал уже гость:

– Ты что? Ты… Ты их… Ты их со вчерашнего дня из машины не выложил?

– Да что ты! Я их… выложил. Точнее… вот как раз… сейчас собирался…

Побежали в машину. Вот он, пакет на месте. Запашок, правда… Агроном, гад, тоже заметил, но пролетарий его успокоил:

– Это они немножко задохнулись в тесном пакете. Тесно им там, понимаешь, тесно! Вот мы их сейчас холодненькой водичкой взбрызнем или даже обмоем как следует.

Бывший пролетарий мощным потоком воды ловко приводил в чувство поскучневшие свиные ножки, приговаривая:

– Это снаружи только… Так всегда начинается… Сначала снаружи, а уже только потом внутри!.. А мы сейчас всю наружу и промоем холодненькой водичкой… Лучше новеньких будут!

Пролетарий не обманул – после душа останки поросят перестали быть противно склизкими, и даже мужественными какими-то они пролетарию показались. Запаха не осталось совсем, во всяком случае пролетарий его не чувствовал. Не мешкая боле ни секунды, хозяин дома извлёк из каких-то укромных уголков на веранде огромный бак, в котором бабушка Яга при желании могла бы пару-тройку Иванушек сварить, и водрузил его на газовую горелку, которая у него тут же под рукой на веранде и была. Пара вёдер воды покрыла двенадцать тухловатых, но по-прежнему девственно белых ножек, а заодно и пролетарский конфуз.

Друзья повеселели и пошли высаживать семена. За этим занятием незаметно пролетел день, но пролетарий время от времени бегал на нижнюю веранду проконтролировать процесс и пенку снять.

Потом они радовались тому, как удачно сегодня получилось семена посадить, потом радовались, что завтра снова будут сажать, потом радостный пролетарий повёз радостного агронома домой, и всю дорогу они радовались друг другу.

Вернувшись домой, счастливый пролетарий утонул в своей постели, но среди ночи его разбудил тревожный звонок:

– Ты газ выключил?

Что… какой… газ? Где? Газ?!!!

Пролетарий кинулся вниз, не разбирая ступенек. Из чана неспешно и строго и где-то даже торжественно поднимался едкий дым. Слава богу, не в доме. Жена пролетария не пожелала остаться в стороне от веселья и тоже не поленилась спуститься. Муж пытал её насчёт запаха блюда, и она порадовала его, что тухлым больше совершенно не пахнет. Пахнет гитарой, костром и бардовскими песнями. Вот только пусть он, когда понесёт это всё на помойку, кастрюлю тоже там оставит, ибо в дом с этой кастрюлей она его обратно уже не пустит.

Но не таков советский пролетарий, чтобы быстро сдаваться. Он снова набуровил в бак два ведра воды и снова зажёг горелку.

– До утра пусть поварится на медленном огне, а потом я чесночку туда несколько головок накрошу – запах будет! Никто и не заметит, что подгоревшим было когда-то.

Утром выдающийся повар обнаружил, что всё нормально, будущий холодец кипит себе задумчиво на медленном огне и ни о чём не думает. Воды, конечно, убыло изрядно и бесстыдно обнажились молоденькие ножки, правда, уже не такие белые, как вначале. Пролетарий намерился было чесночку накрошить да и завершить на этом процесс, но ни свет ни заря нагрянувший агроном не велел:

– Надо добавить воды и ещё раз вскипятить! А то холодец будет слишком концентрированным. И мало его будет. А в конце уже я всякие приправы добавлю. А сейчас пойдём новые семена смотреть – я вчера из Москвы получил большую посылку.

Семена были хороши, спору нет, и друзья так ими увлеклись, что не заметили даже как и день пролетел. Вечером, конечно, вспомнили о холодце и поспешили на нижнюю веранду.

Дым ел глаза и не позволял различить очертания кастрюли. Но бывший пролетарий как старый опытный химик знал, что внизу дыма меньше и пополз к газовой плите по-пластунски безо всякого противогаза. И достиг цели и перекрыл газовую горелку.

Потом счастливые варители холодцов и натуралисты покрепче закрыли дверь, что вела на веранду, и пошли продолжить обсуждение семян.

Утром следующего дня бывший советский пролетарий несмело приоткрыл дверь на нижнюю веранду. Дыма не было, вся картина представлялась чёткой, как многопиксельная фотография, и строгой, как чёрно-белое кино. В последний раз оглядев свою бывшую веранду, бывший представитель прогрессивного человечества затворил потихоньку дверь, задвинул засов и замотал его сталистой твёрдой проволокой, чтобы дети случайно не открыли.

Он решил оборудовать под собственную кухню другую веранду, благо в доме их оставалось ещё шесть. Перебирал в уме варианты, но нет-нет да и врывалась в плавное течение его мыслей ничтожная и подленькая мыслишка:

– Ну почему, почему было не выбросить этот бак давно, ещё при переезде сюда? Так ли уж часто мы варим холодец в таких больших количествах? Тем более, что свинину, кроме самого хозяина, никто в доме не ест.

Дар божий

Однажды бывший советский пролетарий сидел у друга агронома, обсуждая преимущества мамордики жёлтой перед оранжевой. Часа через полтора они уже было собрались, сменив тему, поговорить о засухоустойчивости гуайявы североамериканской, но тут пролетарию вдруг вспомнилось, что ему книгу надо дописывать и засобирался. Агроном возразил: пиво сегодня хорошее ему удалось взять, жалко будет потом ещё раз его охлаждать.

Но его друг был непреклонен. «Ни дня без строчки!» – подгонял его Юрий Карлович, и «Если хочешь написать – надо писать!» – вторил ему Анатолий Наумович. Мичурин вцепился в больную пролетарскую ногу и волочился до самой машины. И когда его коллега уже сел за руль, агроном вдруг пронзительно закричал:

– А что это у тебя на крыше?!

Бывший гегемон, не скрывая досады, вышел, чтобы объяснить, что это антенны нынче такие делают, тупица! Но поражённый агроном смотрел немного в сторону от антенны, а там… Там лежала литровая коробка белого сухого вина за один евро и шестьдесят семь центов. Увиденным пролетарий был поражён даже больше, чем его друг растениевод. Вот оно, умилился наш герой, уж как я только не богохульствовал, а Он всё равно меня любит. Прямо на крышу машины кидает мне вкусненькое. Агроном тут же предложил вернуться к нему в сад, чтобы опробовать небесный подарок – не отравленное ли. Но вино было горячее от долгого лежания на крыше машины, а горячее пролетарий позволял себе не часто, и то, если оно красное. И то, если простуда подступает.

В общем, закинул он божий дар в салон машины и уехал. Дорогой многое успел передумать, благо ехать до дому не близко – минут пять. Думал – нельзя так с богом. Всё-таки любит он меня. Время от времени он отрывал свои подобревшие, с влажной поволокой глаза от дороги, чтобы убедиться, что коробка всё ещё на пассажирском сиденье. Она лежала смирно, не выказывая беспокойства, безропотная и готовая ко всему…

Ещё думал он, едучи к дому, о некоторых своих здешних друзьях. Они всё смеялись над его плебейскими вкусами. Они покупали совсем другие сухие вина. Одному нужно было, чтобы бутылка была непременно нумерована. Другому в рот вино не лезло, если он не знал, на какой стороне французского холма рос этот виноградник – на южной или на северной. Третий придирался к качеству пробки. Их вина стоили совсем других денег – наш бы на эти деньги месяц пил, не просыхая. А они посмеивались над ним, как над каким-то замшелым пролетарием. Но он-то знал, крепко знал, что его вино по евро шестьдесят семь за литр много лучше, чем их сорокаевровые за ноль семьдесят пять.

И вот однажды случилось им с одним из этих друзей, знатоков вина, в горах на пикнике выпивать. Пафосное вино быстро закончилось, хотя пролетарий к нему даже не притрагивался, и пришлось всей компании перейти на его коробковое. И вот тут знаток вина и сделал для себя открытие:

– Зачем же я, мудак, пятьдесят лет всякую хрень пил, когда есть такое вино!

Бывший слесарь угодливо поддакнул, дескать, действительно, зачем же ты такой мудак?

Но на днях ещё злей случай случился. Самый близкий здешний друг позвал пролетария на отвальную. Уезжает он в отпуск, а семья уже несколькими днями раньше выехала. Стало быть, небольшой такой мальчишник у них будет. Зная пристрастия своего плебейского друга, хозяин ему заранее целую лохань «Кровавой Мери» приготовил. Со всеми специями, всё, как положено, – море кровавой субстанции, и в ней куски льда, как дельфины, поигрывают. Друг только на протяжение всей ночи беспокоился – не надо ли подлить водки?

Себе же он купил короб вина в специальном французском винном бутике. Там его давно знают, он почётный клиент (так и подмывает сказать – пациент), поэтому ему вместо сорока четырёх евро за бутылку пришлось заплатить всего по двадцать два. Чему он был бесконечно рад. И не столько даже сэкономленные евры его окрыляли, сколько уважение лучших виноделов нашей маленькой вселенной.

Бутылку он открывал ритуально – специальным штопором, который стоит немного меньше пролетариева автомобиля. Потом специальной накрахмаленной салфеткой, которая стоит чуть больше, чем весь гардероб его друга, он перевязал бутылке её нежное горлышко. Чтобы капли вина не скатывались по бутылке. В бокал полилась волшебная влага. Мечтательно закатив глаза, олигарх стал приближать бокал к своему одухотворённому лицу. Постепенно, чтобы не сойти с ума от неземного аромата. Но не пройдя половины от расстояния вытянутой руки, он вдруг широко раскрыл глаза и с ужасом посмотрел на свою руку. Пролетарий подумал, что это уже перебор и все эти театральные номера неуместны. Всё равно никто его не переубедит насчёт качества различных вин.

Но хозяин не играл. Быстро поднеся к носу свой бокал, он втянул в себя воздух, колышащийся над хрустальной вымытости стеклом, и обиженно посмотрел на гостя:

– По-моему, спиртом пахнет…

Пролетарий много лет уже не знает никаких запахов, но – мастерство не пропьёшь – этот запах он ещё чувствует. Принюхался – нет никаких сомнений. Сюда влили спирт. Тогда он решил пригубить из хозяйского бокала, хотя тот его и останавливал. Пригубивши, он понял всё, потому что он химик вообще-то. Среди множества его разнообразных профессий эта была одной из главных. Так вот, пригубивши он понял, что в бокале уксус. Не может быть таким кислым вино, у которого на этикетке значится 13% спирта. Кислость вина и его градусы находятся в обратной зависимости. И пролетарий даже может почти без ошибки сказать, сколько в вине градусов, только попробовав его. Если в него, конечно, ничего не подмешали.

Но это как раз был не тот случай. Пришлось рассказать дорогому другу историю купленного им вина с красивой этикеткой. Не ясно, на каком этапе – у производителя или у одного из торговцев – вино скисло. Но эта метаморфоза влечёт за собой ещё и обезалкоголивание напитка. Пришлось им туда немного спирта брызнуть.

Высокочтимый друг был и так совершенно раздавлен последними событиями, но пролетарий по доброте своей и человеколюбию не преминул напомнить, что вот в том, что за рубль шестьдесят семь за литр, ему такого встречать не доводилось. Хозяин чуть не плакал от досады, но и гость доволен был, что он такой хороший друг.

Тут встал вопрос – а что же сегодня будет пить фанат французского вина? «Кровавой Мери» двоих не вынести, ведь вечер только начинался. Можно было бы ещё набодяжить – водки, хоть залейся – но томатного сока больше нет. Хозяин купил только три литра, в расчёте на гостя.

Пришлось франкофилу пить тривиальную водку. Нет, гость настаивал, конечно, чтобы наоборот, но гостеприимный хозяин и слышать ничего не хотел. Потому что он очень хороший друг.

Часа в четыре утра гость и в одиночку всё равно покончил с «Мери» и демократично присоединился к напитку друга. А он умолял гостя, чтобы после его отъезда в отпуск тот бы взял эту коробку скисшего дорогого вина и бросил её в харю этим, из французского бутика. Для себя он уже решил, что ноги его больше не будет в этом магазине. Отныне он будет пить только те вина, что стоят не более двух евров за литр. А если вдруг рука его потянется за тем, что стоит два пятьдесят, просил бить его по рукам.

Пролетарий выполнил последнюю волю отъезжающего друга, правда, не на следующий день. На следующий день он продолжил анализ вкусовых качеств разных вин, чтобы убрать послевкусие от дорогого французского. А уж после этого и собрался.

Сначала, правда, он попал не в тот магазин. Тоже винный, тоже понтовый и на той же улице. Там внимательно выслушали гневные тирады клиента на его изысканном, а потому малопонятном, английском языке и объяснили, что для получения сатисфакции ему ещё один квартал проехать надо. Однако предложили освежить пересохшее горло возмущённого потребителя перед дальней дорогой. Они ему нальют хорошего вина, настоящего. Гневный посетитель отказался и продолжил путь, с ненавистью закинув обратно в машину обрыдлую коробку.

В искомом магазине весь персонал оказался, действительно, французским. Они прохаживались с какими-то лохами и с бокалами вина по лабиринтам штабелей из ящиков. Слава богу, по-английски они тоже говорили. Хотя о чём тут говорить? Чека у пролетария не оказалось, и он сразу взгромоздил им на прилавок их вонючий ящик. Тем не менее радости продавцов от их встречи не было предела. Хозяин бутика заверещал, что у него в загашнике давно хранится бутылочка, которую он сейчас и хочет открыть. Потому что вот сейчас он по лицу гостя видит, какой и в кои-то веки к ним зашёл настоящий ценитель и знаток.

Пролетарий порадовался, что его оценивают по лицу, а не по застиранным шортам и рваным вьетнамкам на натруженных ногах. Забыв, что лицо его много хуже его одежды и обуви, он приободрился, живот расправил и гордо отказался от угощения, заявив, что токмо волей своего друга сюда направлен. И вообще непьющий он! Хозяин бутика ещё раз посмотрел на лицо гостя и не поверил. Предложил хотя бы бокальчиком кальвадоса скрасить его трагическое непитиё.

Пока гость забавлялся кальвадосом, а весь магазин искал, чем ему заменить его бутылки, в том числе початую, подскочил главный менеджер и извинился. Он извинился, что в тот раз при продаже этого вина они забыли упоминуть, что это было особенное вино и вкус у него своеобразный, на любителя. Это очень хорошее вино, и они даже рады, что им возвращают коробку этого волшебного вина обратно, ведь оно уже закончилось, а они не сообразили хотя бы бутылочку сохранить для коллекции. Пролетарий предложил менеджеру выпить стаканчик этого вина, но тот отказался, сославшись на то, что он на работе.

Выходил из магазина пролетарий уже с новым коробом, значительно дороже того, что покупал его друг. Кстати, уезжая, тот просил, чтобы, если пролетарию всё же удастся обменять вино, пусть он сам его и выпьет.

Коробка на заднем сиденье тряслась и позвякивала, а пролетарий всё удивлялся – да как же такое великолепие пить можно! Если только волосы смазывать. По праздникам.

Дежавю

Однажды бывший советский пролетарий решил, что не всё ему дома сидеть, курочек пасти да плавиться в чужих джакузи! Отдохнуть от трудов праведных тоже надо иногда.

И вот наш пролетарский писатель, подхватив своё многочисленное семейство, поехал в Италию. Да не просто там на день – на два, а аж на две недели. Сам-то он на такие буйства давно уже не способен, это его опять соседи соблазнили. Билеты заказали, гостиницы по всему маршруту забронировали, и когда он понял, на какую муку они его обрекли, было уже поздно.

Нет, не то чтобы он совсем уж замшелый гриб, он и сам любит съездить куда-нибудь дня на три, на четыре, в крайнем случае на неделю, но две недели – это уже большой перебор.

Красоты там, конечно, неописуемые, но наш от красот быстро устаёт. В Москве, бывало, зайдёт в Пушкинский музей или в Третьяковскую галерею, встанет у понравившейся картины, как столб, и смотрит на неё минут пятнадцать-двадцать, вполголоса разговаривая с теми, кто там изображён. За два-три часа успевает осмотреть два зала, после чего устаёт, разворачивается и уходит. В следующий раз намеревается осмотреть ещё хотя бы два зала, но приходится останавливаться в уже осмотренных, чтобы поздороваться со знакомыми персонажами в рамах и поинтересоваться их новостями. В результате больше четырёх залов ни в одном музее он в жизни так и не осмотрел.

А уж если в дело вмешивались гиды, мало чего понимающие в своём деле и тем раздражающие его, то он вообще переставал воспринимать какую-либо информацию. И такое происходило с ним всегда, в любом музее. А тут – Италия, которая вся – один большой музей! В каком-то сумасшедшем темпе они переезжали из одного города в другой, и пролетарский писатель перестал что-то соображать уже через четыре дня.

Заканчивалась поездка, как и начиналась, в Милане, ибо там был аэропорт. Наш совершенно вымотанный пролетарий, проводив друзей, решил задержаться на пару дней, чтобы прийти в себя. И тут совершенно случайно он встретился в Милане со своей сильно сдвинутой сестрой. Нет, она не то чтобы совсем не в порядке, просто есть у неё одна мания – она любит учиться. Она закончила немыслимое количество институтов и университетов, и всё ей было мало. Эта её, на первый взгляд, безобидная особенность усугублялась тем, что все учебные заведения ей непременно нужно было заканчивать с золотой медалью или с красным дипломом.

В детстве ему родители выговаривали – дескать, что же ты, лоботряс, учишься не слишком? И не то чтобы он так уж безобразно учился, но учителя на родительских собраниях говорили о нём с особой горечью, отчего его родители вовсе перестали ходить на эти собрания. И вот он мечтал, что сестрёнка подрастёт, пойдёт в школу и перетянет на себя часть родительского недовольства. Не случилось. С первого дня в школе она приносила только «пятёрки» и другими оценками так и не разнообразила жизнь семьи до самого окончания школы. Родителям это вскоре надоело, они совсем забросили интересоваться её успехами в школе и на родительские собрания тоже перестали ходить.

И вот, окончив все заслуживающие внимания отечественные учебные заведения (включая МГИМО), сестра заскучала и переехала в Англию. Там она ещё поучилась, и в конце концов учёность довела её до того, что она стала членом совета директоров крупной английской компании. Портмоне её теперь лопалось по швам от обилия кредитных и дебетных карточек, и она каталась по свету, как ртутный шарик по гладкой поверхности, проводя какие-то переговоры и выискивая места, где она ещё не училась.

Вот по всему по этому бывший пролетарий даже не удивился, узнав, что именно в те два дня, когда он будет в Милане, его сестра будет там же.

Встреча была тёплой, но непродолжительной. Сестра тут же подхватила его жену и увлекла её в какие-то магазины. Пролетарий, оставшись на Дуомской площади один, потосковал немного да и подался в какую-то пиццерию. Завтрак был недавно, есть не хотелось, но надо же где-то посидеть. Он уселся в уголок и подозвал официанта. Тот подскочил и приготовился записывать заказ. Пролетарий со свойственным ему изысканным вкусом попросил один литр разливного дешёвого домашнего вина и один литр газированной минералки – он любил пить вино, разбавленное газировкой. Хорошо зная женщин, во всяком случае в плане шопинга, он понимал, что сидеть ему придётся два-три часа, и потому заказ ему не казался чрезмерным. Но официант вошёл в ступор. Он предложил столик побольше, раз сеньор ждёт гостей. Сеньор гостей не ждал и настаивал на правильности своего заказа. Молоденький официант продолжал тормозить. Он ещё несколько раз переспросил посетителя, правильно ли понят им заказ, после чего вызвал подмогу. Улыбающийся на все пятьдесят шесть зубов метрдотель подбежал в твёрдой уверенности, что вмиг разрешит недоразумение, но после некоторого препирательства с пролетарием улыбка его приобрела жалкое выражение.

– Ну, чего непонятно-то? – доброжелательно хрипел пролетарий. – Уно литро вино энд уно литро аква!

Но они в два голоса продолжали щебетать что-то своё.

– Чёрт с вами! – сдался кипрский с российским налётом гость. – Воды можно поллитра!

Официант заплакал. Его старший товарищ оказался покрепче и, чтобы не терять лицо и последнее слово оставить за собой, заявил, что надо тогда заказать ещё что-нибудь из еды.

– Чёрт с вами! – вскричал склонный к компромиссам пролетарий. – Давайте пиццу! Самую маленькую!

И по-русски добавил, утихая:

– Можно недоеденную…

Наконец, заказ принесли, гость опять подобрел, размяк и стал вспоминать, как он уже встречался здесь, в Милане, со своей сестрёнкой пару лет назад. Вернее, не встречался, а прощался.

Тогда они вместе колесили по Италии, и он так же, как теперь, безумно устал, тем более что с утра до вечера был за рулём арендованной машины. Машина была огромная, микроавтобус, – чтобы вместить всех многочисленных детей и родителей, и он нервничал поначалу, снова привыкая к правостороннему движению и габаритам. Сестра возвращалась в свой Лондон на день раньше, и машину решено было сдать в тот же день в аэропорту. В назначенный для её отъезда час она, конечно, готова не была, – для неё вообще в порядке вещей были опоздание на рейс и покупка нового билета. Когда стало ясно, что успеть можно только если ехать на сумасшедшей скорости, невзирая на светофоры и правила, она обратила свой лучистый взор на брата:

– Придётся тебе нас проводить… Тем более, что мы с тобой так и не успели поговорить, в дороге наговоримся.

Пролетарию не очень хотелось говорить с ней в дороге, одновременно конкурируя с Шумахером, но делать было нечего. Он сел за руль без документов, без денег, ибо минуту назад не собирался никуда ехать.

Поездка в аэропорт не знающего город сильно спешащего водителя заслуживает отдельного рассказа, но наш бывший не любит вспоминать ни об этом, ни обо всех тех словах, что он говорил в пути своей любимой сестре, – на них она даже не смела ему ничего ответить, несмотря на свойственный ей в таких случаях темперамент.

Где-то в середине пути пролетарий вдруг вспомнил, что у него нет денег на обратную дорогу. Он тут же потребовал каких-нибудь денег у сестры, на что та ответила, чтобы он следил за дорогой и не беспокоился, – сейчас она выдаст кругленькую сумму с учётом его нервной системы. Она даже полезла в свою объёмистую дамскую сумку и долго в ней ковырялась, но потом дорожная ситуация отвлекла её от этого приятного занятия.

В аэропорт они всё-таки успели. По дороге он ещё пару раз вспоминал о деньгах, но она не нашла в своей сумочке достаточного количества наличных, чтобы компенсировать его нервную нагрузку, и пообещала в аэропорту снять наличность в банкомате в неприличном количестве. Писатель успокоился и начал прикидывать в голове, в какой стране он сможет приобрести скромную квартирку на этот неожиданный сегодняшний заработок.

Её рейс уже отправлялся, и они чуть ли не бегом бежали к самолёту. Успели.

Оставшись один, писатель снова впал в привычное для себя меланхолическое состояние. В этом состоянии он с удовольствием избавился от ненавистного уже микроавтобуса и пошёл неспешной походкой уставшего пролетария на поезд, идущий в Милан.

И только завидев билетную кассу, он вдруг понял, что ему там делать нечего. Судорожно стал потрошить карманы своих домашних спортивных брюк и чудом нашёл там мелочь, что-то около четырёх евро. Билет стоил одиннадцать.

Побродив с часок по окрестностям, с теплом вспоминая сестру, он всё-таки решился…

Первый, кого он попросил о помощи, дал пятьдесят центов, брезгливо покосясь при этом на его измученное пролетарско-писательской жизнью и итальянскими каникулами лицо. Но вскоре наш турист набил руку в этой профессии и стал выбирать только привлекательных девушек: они почти никогда не отказывали и давали не меньше одного евро.

Наконец, на билет набралось, и пролетарий унёсся в город Милан в никогда до этого не виданной роскошной электричке.

Выйдя на вокзале, он решил, что пойдёт до отеля пешком. Спрашивал прохожих. Это было просто, ведь отель его располагался вблизи знаменитого театра La Skala. Но все встреченные им прохожие советовали до La Skala добираться на такси. Он же настаивал, что ему непременно нужно пешком. Те с уважением и испугом смотрели на него, но потом, решив, видимо, что это новый вид паломничества, неопределённо указывали рукой и спешили закончить разговор. Часа через четыре он всё же добрался до своего отеля.

…И вот сейчас ему всё это вспомнилось за двумя литрами разбавленного вина. Молоденький официант глаз с него не спускал, дожидаясь, когда этот странный посетитель, наконец, вытащит из-за брючного ремня шланг и начнёт сливать вино в заранее приготовленную грелку, но так и не дождался: выпивка закончилась. Шопинг, однако, продолжался. Можно было, конечно, попробовать заказать ещё литрушку, но было лень снова вступать в борьбу с персоналом, да и опасения за их душевное здоровье тоже имели место.

Погрустневший писатель достал телефон и набрал номер сестры. Та пролепетала, что они шопинг почти закончили и будут вот-вот. Он прорычал что-то в ответ своим пролетарским рыком, и очень быстро женщины, увешанные сумками, предстали перед его глазами.

Тут вдруг сестра вспомнила о том, что сегодня уезжает в Геную, а пролетарская жена – о том, что их семейство тоже, оказывается, должно отбывать, но в Бергамо. Выяснилось, что ехать им с одного вокзала, с Центрального. По дороге сестра поведала, что она ещё из Лондона арендовала машину прямо тут же, на этом Центральном вокзале, ибо ей после Генуи надо ещё заехать в несколько городов во Франции, и вот – очень удачно получилось, что они вместе: брат ей поможет хотя бы с паркинга выехать и укажет дальнейший путь. Для разомлевшего в такси пролетария эти слова прозвучали неприятно, но мысль о близости окончания путешествия вернула ему хорошее настроение.

На вокзале в офисе аренды машин их ждала нехорошая новость: в наличии были только машины с ручной коробкой передач. А сестра, видите ли, привыкла к автоматической. Я, говорит, разучилась ездить на машинах с ручной коробкой. Как будто бы раньше умела, – злорадно подумал брат, чувствуя, что добром это прощание не кончится. Ну и, конечно, подойдя к машине, сестра поняла, что она не только с паркинга, но и вообще по Милану ехать не сможет.

– Я выпимши! – сопротивлялся брат.

– Ничего, ты не будешь быстро ехать! – резонно возражала сестра.

И они поехали, оставив многочисленную семью пролетария на вокзале.

Дорогой писателя не покидала мысль, что это просто дежавю, что всё это – до мельчайших подробностей – уже было. Он снова, как когда-то, говорил сестре всё, что о ней думает, а она веселилась, утверждая, что скоро он сможет работать в Милане таксистом. Наконец, они выехали на трассу, и сестра милостиво его отпустила, сунув в руку пятьдесят евро.

Писатель шёл по направлению к вокзалу и тщетно пытался поймать такси. Но оказалось, что там они так просто не ловятся. Снова неудача! Дежавю продолжалось, и становилось ясно, что уже просто необходимо что-то предпринять, чтобы положить этому конец.

Ага, надо вспомнить что-то совсем давнее, такое давнее, что нынешние итальянские приключения увидятся совсем не настоящими и неправдоподобными.

Хирургия

Однажды бывший советский пролетарий незадолго до того, как окончательно покинуть самый большой город в самой большой стране самого большого материка и перебраться в самый маленький кишлак на один из самых небольших островов самого Средиземного моря, сам почувствовал, наконец, что с головой у него нехорошо. Окружающие это давно заметили, оказывается, просто не хотели говорить. Отчасти из такта, но больше всё же от того, что не хотели связываться с ненормальным.

И бедный пролетарий за множеством забот как-то упустил момент начала болезни. И теперь даже не помнил, когда эта шишка у него на голове выросла.

Ну, она не то, чтобы неожиданно в одночасье раз и вскочила. Нет, она росла, росла, воспалялась, воспалялась, а потом из неё какая-то грязная жижа вытекать стала. С примесью мозгов, как показалось пролетарию. Но он не обеспокоился – у него этого добра навалом. Мозгов то есть. Помог, как мог, процессу, повыдавил двумя пальцами остатки, шишка как будто бы и поскучнела. Усталый труженник успокоился и вернулся к прежнему занятию. А занятие у него простое: наблюдать жизнь и удивляться.

Через некоторое время притаившаяся шишка снова плечи расправила и давай опять заявлять о своих правах. Пуще прежнего загордилась, говорит, это я здорово голову выбрала – есть куда расти. Не станем скрывать, голова у пролетария действительно выдающаяся, в том числе и размерами. Но он не стал потакать зарвавшейся нахалке и снова жестоко подавил её поползновения. Потом для верности ещё об ствол дерева потёрся головушкой своей большой и постучал больным местом о ствол. Растёртая об кору дерева, шишка совсем разобиделась и сделала вид, что её здесь больше нет. Теперь все видят, что голова у пролетария действительно работала неплохо, несмотря на опухоль? Он вообще привык лечиться сам и никаких таблеток никогда не пил. У него всегда были свои снадобья, но пропагандировать их здесь я не стану, ибо мой народ и так благополучно вымирает.

Вскоре рана на головушке стоеросовой зажила и лишь небольшое углубление осталось. Прошло некоторое время, пока больной совсем забыл о своей голове думать, как там вместо углубления снова бугорок появился. И быстро так набирал силу, как птенцы индоутки на хорошем комбикорме. Наконец шишка повзрослела, стала ещё больше и краше, чем прежде, и даже волосы вокруг себя повывела, чтобы её всем хорошо видно было. Скоро я здесь главная буду, говорит.

Пролетарий решил действовать более радикально и выбирал, на чём ему остановиться, – на молотке или на топорике для рубки мяса. Но домашние его остановили и предложили совсем неожиданное решение, а именно: сходить к врачу. Пролетарию предложение показалось скучным и глупым. Зачем, если он и так давно установил, что это у него неоперабельная опухоль мозга. Тесно мозгу стало в непомерно умной головушке, вот он и вылезает.

Но родные настояли, и бывший советский пошёл в какую-то платную поликлинику. Вообще-то раньше это была обычная поликлиника, бесплатная, но теперь они линолеум заменили на плитку, материться на больных перестали и руки зачем-то помыли, хотя последнее, конечно, уже явный перебор.

Направили больного к хирургу и сказали, что очень ему повезло, ибо хирург у них в поликлинике очень хороший. Ну да, ну да, скажете вы разве, что плохой, в том и отличие платной поликлиники от бесплатной. Но хирург, действительно, оказался неплох, весел и доброжелателен, и они сразу и непринуждённо перешли на ты. Правда, к голове пролетарской он большого интереса не проявил:

– Ладно-ладно, что ты мне голову свою тычешь? Нет ли ещё каких-нибудь жалоб?

– Есть, – обрадовался пролетарий неожиданной возможности выговориться, – и много.

Хирург оживился и дрожащей рукой хищно потянулся к скальпелю:

– Ну! Ну! Выкладывай!

– Ну… не знаю даже, с чего начать… Ну, президент мне наш не нравится, например… и это… погода тоже…

Хирург с сожалением отложил скальпель и грустно сказал:

– Похоже, придётся нам сделать тебе полное обследование. Чтобы понять природу твоей шишки.

– Что же тут непонятного? – удивился пролетарий. – Голова у меня очень умная, вот мозги и выпирают!

– Нет, я не думаю… – задумчиво пробормотал эскулап.

– Это почему же? – обиделся пациент. – Из-за того, что я к тебе пришёл лечиться, что ли?

Он повеселел и заявил, что последняя догадка больного снимает всякие сомнения в неполноценности его мозгового аппарата. Но всё-таки ему хотелось бы услышать другие жалобы, не относящиеся к Кремлю и не выходящие за пределы большого пролетарского тела.

– Пожалуйста – ноги у меня ещё болят.

Пролетарий было собрался показать эскулапу, где болят, и рассказать как, но тот уже не слушал:

– Всё-всё, ничего больше не надо. Обследование, срочно полное обследование!

И написал на бумажке номера кабинетов, которые больному нужно посетить. Кабинетов было много, но пролетарий их обежал быстро – нигде никакой очереди, его они весь день только и ждали. Разочарование было только в том кабинете, где ноги осматривали, потому, что они сказали там, что нормально всё с пролетарскими ногами. А когда он возразил, что ненормально, они ему к психиатру посоветовали. Зря он предварительно не ознакомился с их прейскурантом, похоже, поликлиника-то не по-детски платная, а по серьёзному, по-взрослому. Сейчас они налечат на всё, что нажито непосильным пролетарским трудом. Но ничего, я не поддамся, злорадствовал больной, пусть шишку на голове вырежут, а насчёт остального шиш им.

Вернулся он к своему хирургу с пачкой результатов трудовой деятельности его сообщников, то есть коллег, и стал наблюдать за выражением лица доктора, пока тот их изучал. В смысле результаты изучал, а не сообщников. Этих он и так знал. Но лицо его было бесстрастным. Наконец он закончил и неожиданно спросил:

– Пьёшь много?

Пациент оторопел от такой беспардонности – в интимную жизнь, можно сказать, ломится нахал – и даже хотел спросить: «А ты мне наливал?», но хирург опередил его:

– Да мне это для анестезиолога надо знать! Хотя я уже и так знаю, просто хотел уточнить, что ты подразумеваешь под много или мало.

– Пью по мере возможностей и сил, – с достоинством ответил больной, – но при чём здесь анестезиолог? Он единственный, что ли в поликлинике, кто остался сегодня без заработка?

– Анестезиолог здесь вот при чём. Тебе срочно нужно сделать операцию! – плохо скрывая радость, заявил воодушевившийся хирург и зажмурился от удовольствия.

– Э, нет – отвечает хитрый бывший советский, – шишку на башке ты мне и так вырежешь, без общего наркоза.

– Ой, да при чём здесь твоя шишка? Ну-ка задери майку?

Больной поднял майку, и хирург с видимым удовольствием начал тыкать его в пупок:

– Видишь?

– Вижу! У тебя такой же!

– А вот и нет! – залился счастливым смехом доброжелательный хирург, расстёгивая халат и вытаскивая из брюк рубашку.

– Видишь? Видишь, каким должен быть настоящий пупок?

– Слушай, – говорит ему задушевно пролетарий, – ты мне последние не вытекшие мозги вынесешь со своим классическим пупком. Ты мне скажи лучше, будешь ты или не будешь голову мне резать.

Он отмахнулся от головы, как от назойливой мухи:

– Да отстань ты от меня со своей головой! Так уж и быть, голову тебе тоже отрежу, причем бесплатно, в качестве бонуса. Но главное, что тебе надо резать, это пупковую грыжу! А это уже операция с общим наркозом и госпитализацией, – заливаясь счастливым смехом, заключил весёлый хирург.

Да, спорить лишне, пупок у пролетария действительно несколько выпирал. Но сам он это относил на счёт без меры потребляемой жидкости. А оказалось, грыжа. А воодушевившийся хирург не давал опомниться, уговаривал вкрадчиво, как девушку:

– Я тебе сетку туда поставлю, чтобы в дальнейшем уже ничего из тебя не выпирало. И не простую, не простую, заметь, а хорошую, импортную, за пятнадцать тысяч рубликов!

Ошарашенный, ещё не давши согласия на операцию, пролетарий зачем-то ввязался в обсуждение деталей:

– А как я проверю, что ты мне именно за пятнадцать тысяч сетку поставишь? Может быть, ей красная цена четырнадцать пятьсот? Или вообще мне ржавую отечественную в живот запихаешь, которая двести рублей за рулон на строительном рынке стоит?

Эскулап обиделся:

– Зуб даю! Век воли не видать!

Ответ пациента удовлетворил, но тут же он снова забеспокоился:

– Слушай, какая операция, какая госпитализация? У вас же здесь ПОЛИКЛИНИКА! Ты не смотри, что у меня половина мозгов вытекла, я знаю разницу между клиникой и поликлиникой!

Лекарь посмотрел на больного заговорщицки и шепнул:

– Пойдём, покажу.

Врач отодвинул шкаф, и за ним оказалась неприметная дверь. За дверью было две комнаты, одна операционная, другая – двухместная палата для выздоравливающих больных. Всё обставлено простенько, но со вкусом. В палате даже телевизор есть.

– Ну, как?! – горделиво поинтересовался произведённым впечатлением эскулап.

– Подпольная операционная… Сильно… – только и сумел вымолвить ошарашенный больной.

Не дав прийти в себя, хирург горячо снова зашептал в ухо больного:

– Всё сделаем тип-топ, ты не беспокойся. В пятницу, когда начальство по дачам разъедется. И денег сэкономишь! Только мы с анестезиологом, ассистентка и медсестра будут участвовать. Я тебе ещё сала немного вырежу лишнего! В виде бонуса! И индивидуальный послеоперационный уход тебе обеспечен будет! Не то что в клинике, где на сто больных одна медсестра!

Видимо, у больного тогда через эту шишку слишком много мозгов наружу вылезло, потому что он согласился. Да и неудобно было как-то человека отказом расстраивать, когда он так воодушевился.

Дома пролетарий не стал распространяться о подробностях посещения поликлиники, сказал лишь, что ему, оказывается, срочно операция нужна, которая и назначена на ближайшую пятницу.

В пятницу ранним утром, не завтракамши, как было велено, бывший советский пролетарий вошёл в кабинет ушлого хирурга, откуда немолодая медсестра препроводила его в подпольную клинику, велела раздеться и ложиться на операционный стол. Зачем-то трусы тоже снять велела.

Вокруг операционного стола столпились четверо: уже знакомый весёлый хирург, потирающий в предвкушении счастья руки, анестезиолог и две женщины тоже в белых халатах. Они сосредоточенно ощупывали пролетарский пупок и вели неспешную беседу. Главарь раздумчиво молвил:

– Пупок совсем уберём… Зачем он ему в его возрасте?

Женщины засомневались:

– Да может, сошьёте ему новый пупок? Кто знает, вдруг пригодится.

Интересно, а меня они даже и не спрашивают, нужен ли мне мой пупок, с которым я столько лет вместе прожил и успел к нему привязаться, – горестно подумал пролетарий. – Врача обидеть, видите ли, я постеснялся, поэтому и позволил себя зарезать шайке жуликов. В случае чего они ведь труп мой, наверное, растворят в азотной кислоте, и поди потом докажи, что ты к ним приходил.

Хирург был в таком прекрасном настроении, что без препирательств согласился пошить новый пупок, краше прежнего, и на этом консилиум был закончен. К излишне доверчивому пациенту подступился анестезиолог и ловко вонзил иглу в неизвестно как обнаруженную вену. Больной в последний раз проклял себя за мягкотелость.

…Очнулся он в палате для выздоравливающих. Возле ног его сидела одна из принимавших участие в вивисекции. Она обрадовалась его воскрешению, сделала обезболивающий укол и дала пульт от телевизора. Первым делом пролетарий решил проверить, не забыли ли они про голову. Нет, молодцы, на месте шишки какая-то заплатка стоит. Тогда он попросил сиделку дать ему его мобильник, чтобы успокоить родных и позвать врача. Хотелось поблагодарить его за то, что он всё-таки не зарезал, хотя поступок его не имел разумных объяснений, ибо деньги за операцию ему были уплачены раньше. Поэтому больной проникся к доктору ещё большим, чем до операции, уважением.

Телефон сиделка дала, а вот врач, оказывается, уже уехал. Сегодня пятница, и он очень торопился на дачу. Вообще все уехали, только они вдвоём с ней во всей поликлинике. Она посидит с больным какое-то время, а потом её сменит другая медсестра. Прооперированный включил телевизор и задремал. Это у него всегда так – если телевизор включил, значит, скоро уснёт. Поэтому дома он обычно сразу таймер выключения ставит на десять минут, этого более, чем достаточно.

Неизвестно, сколько проспал больной на этот раз, но проснувшись, обнаружил пропажу своей сиделки. Видимо, она тоже уехала на дачу, сегодня пятница же. Это бы ничего, но сиделка, что должна была сменить первую, не пришла. Пятница.

А тут как назло болит новорождённый пупок, и хорошо бы сделать укол. В туалет опять же хорошо бы. Но это всё полбеды, беда в том, что пока он спал, телефон его в щель между кроватью и стеной провалился и звонит теперь, заливается. Родственники, поди, с ума сходят, а он ведь им даже не сказал, откуда забрать тело, если что. Осторожный хирург не велел никому ничего говорить.

Что делать? Решил больной всё-таки встать попробовать, превозмогая боль. Авось швы крепкие, не разойдутся. Кое-как встал, вышел из палаты, побродил по этажу и нашёл швабру. Шваброй с трудом извлёк из-под кровати сошедший с ума телефон и назвал родственникам адрес, откуда его забрать. Попытался снова лечь, превозмогая боль, но не сумел и пошёл в операционную покурить. Так и курил в ожидании родственников.

Снова зазвонил телефон. Родственники, оказывается, уже приехали и стоят на улице под закрытой дверью. Сторожа нет, пятница. Тогда больной собрал свою одежду, сигареты, телефон и сам пошёл вниз. С шестого этажа он спускался долго, лифт же отключен, все на даче. Слава богу, внизу ему удалось найти дверь, которая открывалась изнутри.

Через неделю бывший советский пролетарий снова приехал в поликлинику – швы снимать. Доктор, увидев его, очень обрадовался и даже не стал ругаться, что больной в его секретной операционной бычки разбросал. Больной тоже не был в претензии. Хирург любовался свежеиспечённым пупком и говорил, что в первый раз ему такой красивый пупок удался. Больной согласился, что с таким пупком теперь надо жить да жить, не умирая.

Но главное, голова пролетарская мозгами разбрасываться перестала, и за это никаких денег не жаль.

Психотерапия

Однажды я так устал с этим бывшим советским пролетарием, думаю, почему это я один должен мучиться и заставил его самого почитать о себе. Почитал он, почитал и не сказавши ни слова, в больничку пошёл сдаваться.

Главврач встретил его радушно, усадил в своём кабинете и полчаса рассказывал, как намеревается его лечить, густо приправляя рассказ армейскими анекдотами.

– В общем, не беспокойтесь! Обследуем и подлечим вас на все сто, – радовался главврач, провожая пролетария в одноместную палату размером с актовый зал сельской школы. – У нас прекрасные специалисты. А если потребуются другие, которых у нас нет, мы вас свозим туда, где они есть.

Клиника находилась в ближнем Подмосковье и располагалась в каком-то гордом за себя дачном посёлке, обликом смахивая на дачу внезапно разбогатевшего протирщика автомобильных стёкол на бензоколонке.

На следующее утро не успел новый пациент продрать глаза, как к нему в палату ворвалась медсестра. Весело щебеча и пританцовывая, поставила ему капельницу и так же весело и стремительно удалилась, пообещав заглянуть через полчасика. Её порывистые движения почему-то возбудили в старом пролетарии непреодолимое желание шлёпнуть её по попке, но он давно уже не был настолько весел и стремителен, и рука его застыла на весу, судорожно, как только что выловленная рыба, хватая воздух.

Едва дверь за медсестрой затворилась, как раздался стук, и в палату вкрадчиво вошёл импозантный мужчина лет пятидесяти пяти, скользнув взглядом по руке пролетария, имитирующей пойманную рыбу. Он был одет в строгий безукоризненный костюм, лицо его было тоже строго и безукоризненно. Благородная проседь в его аккуратной причёске лишь усиливала общее впечатление безукоризненности.

Гость заявил, что его зовут Владимир Петрович Саахов, что он психолог и будет теперь корректировать психику пациента, деформированную советским прошлым и окончательно искорёженную постсоветской жизнью.

Забившийся под одеяло пациент робко усомнился, так ли уж плачевно состояние его психики. В ответ доктор зашёлся гомерическим хохотом:

– Да вы на себя в зеркало-то посмотрите! На вас же всё написано!

Бывший пролетарий в зеркало смотреться не стал, а только глубже зарылся в одеяло.

Безукоризненный психолог что-то рассказывал и о чём-то расспрашивал, меряя саженными шагами палату вдоль и поперёк, изредка кидая неожиданные сверлящие взгляды на пациента. Пациент из-под одеяла дисциплинированно следовал взглядом за психологом, сожалея, что в случае крайней опасности не сможет даже убежать, потому что в вене его сидела игла, уходящая трубочкой вверх, к штативу с разноцветными бутылочками.

– В бога верите? – неожиданно приостановившись и прервав на полуслове свои монотонные разглагольствования, вдруг спросил психолог, и в голосе его пациенту почудилась угроза.

«О господи, начинается», – тоскливо подумал пациент, но после небольшой паузы всё-таки ответил «нет». Его, конечно, подмывало во избежание долгих дискуссий сказать «да», но он побоялся – вдруг собеседник предложит спеть дуэтом «Отче наш», а бывший пролетарий из всех молитв помнил только одну, ту, что начинается словами «Бисмилла аль рахман аль рахим», да и её он вычитал в рассказе одного еврейского писателя.

Бывший советский пролетарий давно уже перестал удивляться тому, как это прекрасный народ его огромной страны в одночасье вдруг превратился из почти поголовно неверующего в почти поголовно верующий. Ему всё ещё стыдно было видеть по телевизору, как первые лица государства истово бьют поклоны во вчера ещё ненавидимой ими церкви, но удивляться он уже перестал. Сам он не умел столь стремительно менять свои убеждения на диаметрально противоположные и потому чувствовал себя неуютно в новой обстановке.

Тем приятнее было ему увидеть, что ответ пациента неожиданно понравился доктору. Он подскочил к больному и горячо зашептал:

– И правильно! Я тоже не верю. Церковь – это бизнес и обман!

Пролетарий так обрадовался неожиданному единомышленнику, что даже немножко высунулся из-под одеяла.

– Но, – воодушевлённо продолжал психолог, – вы же согласитесь, что всё в мире, во Вселенной происходит в соответствии с какими-то законами?

– Естественно, – с удовольствием согласился пациент, – всё происходит по совокупности каких-то законов, скажем, физики, математики и даже таких наук, которых мы, возможно, ещё и не знаем.

При словах «физика и математика» доктор слегка поморщился, как от неудачной шутки, но довольный обретением нового единомышленника пациент сразу этого не заметил.

– Вот эту совокупность разных законов, которая управляет всем во Вселенной, и принято называть богом. Давайте и мы для краткости будем придерживаться этой формулировки.

Пролетарию не очень понравилось такое сокращение, но он скрепя сердце согласился, тем более что пришла сестра, сняла капельницу и велела идти завтракать.

Психолог, потирая руки, сказал, что ждёт больного после завтрака у себя в кабинете.

Откушавши, пациент неспешно и добродушно плыл по коридору в направлении своей палаты, но, увидев дверь в кабинет психолога, приостановился. И после недолгого мыслительного процесса или того, что ему казалось мыслительным процессом, толкнул дверь. Любознательному до потери всякого инстинкта самосохранения пролетарию хотелось услышать подробности о том, как законы физики, математики и т. д., объединившись вместе, вдруг превращаются в бога.

Но была и ещё одна причина, в которой он сам не отдавал себе отчёта.

Дело в том, что столь полюбившийся мне пролетарий при кажущемся добродушии был довольно-таки мерзким и злобным человеком. И если бы у меня были более приличные знакомые, я бы ни за что не только писать о таком человеке – знаться с ним не стал бы. Злобность его проявлялась в том, что он был провокатором. Не корысти ради, а исключительно из любви к этому делу, и не всё время, а иногда – когда на него находило. Стоило в такой момент кому-то в его присутствии сказать что-нибудь, неважно что, ну, к примеру, что погода хороша, как наш сразу вскидывался и начинал горячо сомневаться в сказанном, приводя в качестве аргументов самые дурацкие и нелепые доводы. Хорошо знавшие его друзья в этот момент сразу соглашались, чтобы не портить нервы: да, мол, ошибочка вышла, погода – дрянь. Тем более что система пролетарских доказательств хоть и не содержала прямых оскорблений оппонента, но всё равно была какой-то обидной. А малознакомый собеседник обычно ловился на эту удочку и отвечал – вначале со снисходительностью, но постепенно всё с большим и большим раздражением и, наконец, взрывался. Били за это дело нашего пролетария, конечно, не единожды, но он не мог с собой ничего поделать.

…Встречен пациент был восторженно, но и удивлённо. Хозяин кабинета, видимо, не очень надеялся ещё раз с ним увидеться. Психолог Саахов усадил гостя в кресло, обложился какими-то бумажками и начал расспрашивать:

– С женой ладите?

– А чего с ней ладить? С ней жить надо.

– Ну, я имею в виду, конфликтов нет?

– Да вроде нет…

– Что, совсем нет? – не поверил психолог.

– Да вроде совсем… – виновато улыбнулся пациент.

– Вы у неё первый муж? – с надеждой вопросил вопрошающий.

– Да вроде бы да, – встревожился пациент.

– А сколько ей лет? – вдруг осенило врача.

– Двадцать восемь, – неуверенно сказал пролетарий, чувствуя какой-то подвох.

– Хорошо, и сколько же она получает? – продолжал допытываться эскулап.

– Да нисколько, она домохозяйка.

– А вы?

– Тоже нисколько, – простодушно ответил пациент и, чтобы оправдать свою никчемность, соврал: – Пенсионер я.

– А на что же вы живёте? – удивился врач.

– Так вот, на пенсию и живём!

Доктор надолго углубился в лежащие перед ним бумаги, а потом вскинулся с вызовом:

– Тут у меня записано, что у вас трое маленьких детей!

– Ну да, маленьких трое.

– И что, пенсии хватает?

– Моей хватает.

– И что же это у вас за пенсия такая? – занервничал психолог.

– Государственная тайна! – сделав суровое лицо и подняв указательный палец, продолжал развлекаться пролетарий. На него уже нашло то самое состояние, за которое он бывал бит не однажды. Трудно сказать, что явилось причиной этого состояния: добрые ли коровьи глаза доктора с беззащитными белесыми ресницами или его аккуратный подтянутый вид.

– А вы напрасно, между прочим, веселитесь, – обиделся психолог, поигрывая желваками. – Судя по всему, что вы сегодня сказали, у вас уже началось разрушение личности!

Боже, подумал врачуемый, она же у меня в первые пятьдесят лет жизни толком даже сформироваться не успела, а вот, поди ж ты, уже разрушается!

Психолог помолчал минуты две, барабаня пальцами по столу. Видно было, что ему трудно держать себя в руках. Наконец, он справился с эмоциями:

– А как старшие дети? Ненавидят?! – с надеждой произнёс он.

– Да что вы, Владимир Петрович! Мы друзья!

Владимир Петрович снова побарабанил пальцами по столу, а потом вдруг потерял всякий интерес к личной жизни пациента и начал рассказывать о сотворении мира. Он быстро дошёл в своём рассказе до того, что мы не вчера родились и не завтра умрём. Оказывается, наша душа бессмертна и живёт уже несколько миллионов лет, переселяясь из одного живого организма в другой. И при каждом новом переселении душа берёт всё хорошее от прежнего тела и переселяется в ещё более лучшее тело.

Пациент затосковал и попытался вернуть разговор хотя бы в русло официальной религии:

– А скажите, правду говорят, что Иисус Христос был русским?

Доктор на какое-то время опешил, но опять справился с собой и продолжил развивать свои взгляды на мироздание. Монотонный голос его на какое-то время усыпил пытливый ум пролетария, и тот устало откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, чтобы ничто не мешало ему слушать. Врач ещё минут десять действовал на сознание и подсознание разрушающейся личности. Наконец личность, почувствовав, что окончательно засыпает, вышла из транса, чтобы не оконфузиться, и спросила с надеждой:

– А вот скажите, доктор, наша бессмертная душа кончится совсем когда-нибудь, наконец?

– Нет!

– Здорово! Ну, хорошо, а начало-то было? Когда было начало?

И вдруг этот совсем невинный, казалось бы, вопрос, заданный пациентом только для того, чтобы не заснуть, достиг цели. Врачеватель душ внезапно повёл себя странно: стал кричать, что он-то как раз здоровый, это пролетарий болен, и если он хочет вылечиться, ему нужно просто слушать! И не задавать никаких вопросов! А свои идиотские вопросы он может задавать дома своей жене!

Пролетарий не обиделся – в жизни он сталкивался и не с таким хамством, – но, почувствовав, что методы лечения вот-вот перейдут от метафизических к физическим, сославшись на усталость, покинул кабинет доктора.

На следующее утро, когда закончила свою ежедневную экзекуцию медсестричка, фигуристая, но не умеющая попасть в вену (эх, жалко, что его племянник год назад умер от передозировки, он бы её научил), а пролетарий после вчерашнего так устал, что даже забыл, что собирался шлёпнуть её по попке, психолог снова вошёл в палату. На лице его сияла доброжелательная улыбка:

– Мы с вами вчера немножко погорячились, – крепко пожимая руку пациента, проворковал он. Пациент, правда, за собой никакой горячности не помнил, но спорить не стал. Сегодня он сам был ласковый и пушистый. Вчерашний приступ злобности прошёл, и, как всегда после этого, наступил приступ доброты и желания всем угождать.

Первым делом доктор спросил как бы невзначай:

– А где вы живёте?

Пролетарий собрался было выпалить: «в Моршанске», но осёкся, подумав, а вдруг этот психически неуравновешенный психолог как раз оттуда и сейчас начнёт выяснять общих знакомых?

Помешкав минутку, он виновато признался:

– На Кипре.

Но тут же понял, что совершил большую бестактность, и виновато добавил:

– В деревне!

По лицу доктора было видно, что ответ его не удовлетворил и ещё больше ухудшил впечатление от разрушающейся личности. Помолчав, он снова стал говорить о боге. Дескать, все под ним ходим. Пролетарий умоляюще вскинулся:

– Какой бог? Мы же договорились вчера, что всё управляется совокупностью законов!

– Ну да, божьих законов! Я согласен с вами, что любая религия есть бизнес, и далёк от мысли, что какая-то из них правильней других, сколько бы они друг друга ни мутузили. Но я-то под совокупностью законов имел в виду именно бога!

«Господи, да как же понять, кого и что он имеет в виду?» – горестно думал пролетарий. А доктор тем временем продолжал свои теософические изыскания.

Так как больной сегодня совсем не был расположен спорить и ёрничать, очень скоро глаза его затуманились, а веки налились свинцом. Врач заметил, что пациент его не слушает, и закончил на полуслове. Помолчали. Вдруг психолог стремительно вскочил, прошёлся по комнате, подскочил к пациенту и спросил голосом заговорщика:

– А хотите, я вам расскажу обо всех ваших болезнях, вообще всё о вас, и вылечу безо всяких лекарств и капельниц?

– Сделайте милость!

Тут лицо Владимира Петровича стало торжественным, и он заговорил шёпотом:

– Вы слышали когда-нибудь о биолокации?

– Бог миловал, – непроизвольно сорвалось у пациента.

Но увлечённый доктор не заметил некоторой обидности ответа.

– А о геопатогенных зонах слышали?

– Нет, не приходилось, – виновато развёл руками врачуемый.

– Так вот, слушайте! Все ваши заболевания проистекают из Земли, из геопатогенных зон…

Оказывается, глубоко под землёй при пересечении подземных водных потоков в местах трещин земной коры и геологических разломов образуются так называемые геопатогенные зоны. Эти зоны что-то там такое излучают, и излучения эти поднимаются – дальше доктор зачитал по книге: «вертикальным столбом диаметром до 40 см, проходят через все этажи, не экранируясь, до 12 этажа. Спальное или рабочее место, расположенное в геопатогенной зоне, отрицательно влияет на тот орган или часть тела, которые попадают в столб, являясь причиной многих заболеваний, в том числе онкологических».

Тут доктор сказал, что должен отлучиться на несколько минут – ему надо сходить за одной вещицей. Уходя, он оставил пациенту, чтобы тот не скучал, книжицу, по которой цитировал.

– Полистайте пока!

Пролетарий послушно взял книгу, открыл её наугад и прочитал следующее:

Р-методом находится энергетическая «пробка» в канале и отмечается участок её местонахождения. Перед сном пациент чётко формулирует задачу по её ликвидации. Например, «пробка» обнаружена в периферических связях в задне-срединном канале на участке VG25 – ЦНС, нос. Пациент обращается к Высшим силам со следующей формулировкой:

«Высшие силы, прошу вас помочь мне ликвидировать энергетическую пробку, находящуюся на участке VG25 – ЦНС, нос». Пациент должен мысленно представить эту связь.

Для верующего можно вначале прочитать в канонической форме молитву, которую он обычно читает перед сном, и обратиться к Высшим силам. Утром проверяется результат. Как правило, пробка ликвидируется. Метод «включения» сознания особенно эффективен для ликвидации пробок в задне-срединном канале и канале мочевого пузыря, труднодоступных для биоэнергетического массажа.

Прочитанного оказалось достаточно. Оно произвело на больного такое неизгладимое впечатление, что тот стал искать по палате какой-нибудь тяжёлый предмет, который до поры можно было бы спрятать под одеяло, чтобы на всякий случай был под рукой. Нашлась только двухлитровая бутылка газированной воды. Ну, хоть что-то.

Тут вернулся ликующий эскулап, неся на вытянутой руке какой-то болтик, привязанный к верёвочке. Он сел за стол, расправил верёвочку, взял её за кончик двумя пальцами. При этом металлический предмет, показавшийся вначале больному болтиком, повис в нескольких сантиметрах над поверхностью стола в виде маятника. Потом доктор расстелил на столе какую-то бумажку с нарисованным полукругом, разделённым на множество сегментов. В сегментах были написаны какие-то слова и цифры, но больной их не разглядел.

– Сейчас я продемонстрирую вам простейший пример биолокации, – радостно посмотрел врач на больного. – Смотрите!

И, обращаясь к маятнику над листом бумаги, любовно проговорил скороговоркой:

– Здравствуй, мой дорогой! Скажи, каков мой биологический возраст?

Пролетарий, сидя на кровати, покрепче сжал бутылку.

Маятник начал качаться. Он качался из стороны в сторону над одним из сегментов полукруга. Врач, торжествующе посмотрев на больного, пригласил его подойти поближе и самому увидеть результат. Больному пришлось выпростать из-под одеяла совсем скоро могущую пригодиться бутылку и подойти поближе. В сегменте было написано «23».

– Вот так, уважаемый, – залился счастливым смехом доктор, – мой биологический возраст двадцать три года! А прожить мне предстоит сто сорок шесть лет! И это не предел, это на сегодняшний день! В прошлом году маятник показывал мне сто двадцать шесть, но я же работаю над собой, я совершенствуюсь! Я уже два раза себя от онкологии излечил! И вас научу. Вот вы сейчас плохо видите, а будете видеть хорошо!

Побелевшими пальцами сжимая бутылку, пациент сидел рядом с доктором и с ужасом смотрел на пачку диаграмм, лежащих перед врачом. Потом взял одну в свободную руку и прочитал: «Р-диаграмма для определения ожидаемых кармических последствий лечения пациента». Далее в сегментах располагались варианты последствий лечения: «увеличение кармических долгов», «уменьшение кармических задач», «утяжеление кармы», «снятие родовых проклятий».

Бывший советский пролетарий почувствовал страшную усталость. А тут ещё вдруг стала просыпаться вчерашняя злость и желание поёрничать. Но это было бы подло – доктор заслуживал чего угодно, но только не этого.

– Сейчас мы вас всего по полочкам разложим! – не мог унять своей радости доктор, потрясая над головой внушительной пачкой диаграмм. – Тут есть ответы на все вопросы! С чего начнём? А давайте с вашего биологического возраста и начнём!

Конечно, возражать не надо было, но усталость брала своё – пролетарию непреодолимо захотелось остаться одному. И он сказал очень тихо:

– Не надо, Владимир Петрович. Не надо. Достаточно.

Маятник выпал из руки доктора, а другая рука с диаграммами медленно опустилась на стол. Лицо его побагровело, ещё сильнее выделяя белёсость беззащитных ресниц.

Поднимаясь из-за стола, он прошептал, не глядя на пациента:

– Вот когда вы в своей душе гармонию установите, тогда и с людьми вам будет проще!

Пациент зачем-то возразил, правда, вяло:

– Да я вроде бы не испытываю дискомфорта от общения с людьми…

– Зато они испытывают! – с налитыми кровью глазами продолжил лечить психолог, но вновь справился с собой и закончил спокойно:

– Родину предали… На чужбине-то, поди, тяжело?

– Конечно, конечно, – поспешил согласиться решительно не настроенный спорить пациент, – тяжело!

Доктор посмотрел на больного долгим обиженным взглядом, пытаясь распознать в ответе оскорбительный подтекст, но, не найдя, вдруг начал рассказывать о том, как он приехал в Москву семнадцать лет назад, как заработал здесь большие деньги и потом в одночасье потерял всё. Квартиру отняли за долги, и он вынужден был снимать квартиру где-то на окраине, на десятом этаже. И вот однажды он вышел на балкон, раздумывая, как жить дальше, и решил броситься вниз. Но что-то его остановило тогда…

И тут он заплакал.

Пациенту с разрушающейся личностью ничего не оставалось, как подскочить к нему и усадить на кровать. Больной сел рядом, гладил врача по голове и говорил ему хорошие слова. От этого тот ещё горше заплакал:

– Семьи нет! Была у меня женщина, но она ушла, когда я разорился… С тех пор живу один…

У пациента мелькнула мысль: а может, всё это тоже входит в систему лечения, и до каких же высот поднялась психологическая наука, если так самозабвенно предаются своей профессии рядовые врачи? Но доктор плакал так искренне и безысходно, что бывшему советскому пролетарию стало его невыносимо жалко. Он вспомнил о своей усталости и почему-то тоже заплакал. Он плакал и думал, что доктор-то ведь прав был – психика у больного ни к чёрту!

И они долго ещё сидели вдвоем в обнимку на больничной кровати, обмениваясь всхлипами обиженных детей.

Хлопок

«Хло́пок – волокно растительного происхождения, покрывающее семена хлопчатника, важнейшее наиболее дешёвое и распространённое растительное волокно».

Википедия

1

Однажды бывший советский пролетарий в разговоре со старой приятельницей про хлопок вспомнил, который очень усердно выращивали когда-то в советском Узбекистане.

Он так отвык от этого слова, что вспомнив, будто бы хлопок услышал сегодня в разговоре или даже выстрел. Ну, такой ненавязчивый, с глушителем. Но в его изысканно угасающем сознании долго звучит тот выстрел, отдавая эхом. Как будто бы он без глушителя.

Слово изысканно в первоначальном смысле употреблено. То есть что-то ещё он сознаёт и даже помнит, наш незадачливый герой, но этого всё меньше и меньше. Мозг его сам теперь изыскивает, что оставить ещё пока, а что на помойку отправить. И остающегося всё меньше и меньше, а помойка всё полнее и полнее. Ему ещё помнится что-то иногда, хотя чаще всего не то, что хотелось бы. А от того, что он сознаёт, просто хочется убежать. Но бежать уже некуда, да и не надо, поэтому – хлопок.

Да, хлопок. Главное достояние и предмет необычайной гордости советского Узбекистана. Жителей республики на каждом углу огромные плакаты и транспаранты радовали, что пахта, то бишь хлопок – это белое золото, то есть ок олтын. Вообще, это какая-то мания была у советских – к золоту мы были очень неравнодушны. Просто какая-то коллективная мания. Всюду нам золото мерещилось, куда ни плюнь.

Всё у нас было золотым. Кроме упомянутого белого золота, были и другие цвета. Нефть – чёрное золото, газ – голубое золото, икра лососёвых – красное золото. И так далее, вся палитра. Но золота в СССР было так много, что для всего и палитры не хватило, поэтому икру осетровых тоже называли чёрным золотом, как и нефть. И это при том, что и обычного золота, которое аурум, тоже было завались. Единственное, чего у нас было мало, это здравого смысла. Не ума, нет, этого тоже было в избытке, а вот именно здравого смысла. Вот в прямом смысле этого слова, то есть здорового.

Впрочем, я сейчас не о нездоровом уме советских людей пришёл поговорить, хотя его было так много у нас, что тоже надо бы его каким-нибудь золотом его обозвать. Напрашивается определить это как жёлтое золото, но боюсь, будут путать с тем, которое аурум. Так вот, сегодня мы поговорим только о белом золоте, а именно о хлопке. Это я уточняю на всякий случай, потому что могут найтись умники, которые скажут, что и белой горячки у нас было богато и, стало быть, её тоже надо отнести к золоту белого цвета. Впрочем, к делу, хватит уже разглагольствовать!

На этой благодатной земле можно было много чего диковинного и вкусного вырастить, но нужно было только хлопок. Дехкане озолотились бы, выращивая на своей земле дыни и арбузы, персики и виноград. Но сажать можно было только хлопок, потому что это не их земля была, а всенародная. У нас тогда всё было всенародное, поэтому народ был очень богатый, а люди бедные. Бедные и измученные каждодневными битвами. Если не с кем-то, то с чем-то.

А битва за урожай – неважно чего, хлопка или хлеба, – это была самая грандиозная битва всех времён и народов, что бы там ни врали учебники истории.

Бывший советский пролетарий помнит даже, как в начале семидесятых в некоем колхозе некий парень, кажется, Анатолий Мерзляков его звали, сгорел на пожаре, пытаясь потушить поле созревшего зерна. И про его подвиг раструбили по всем газетам, не замечая, что это – идиотизм.

Ещё пролетарий помнит, что если в прошлом году советский Узбекистан дал любимой Родине пять миллионов тонн хлопка, то в наступившем должны были собрать уже шесть. Всё это он помнит потому, что память его изысканная.

Первую четверть узбекистанские дети в школе не учились – собирали хлопок. Не все, конечно, а только старшеклассники – с восьмых по десятые классы. Но это касалось только городских детей – колхозные дети и совсем маленькими должны были Родине помогать на хлопковом поле.

А что касается городских учеников, они даже не всю четверть – только с середины сентября и по 6 ноября обычно хлопком занимались. К седьмому ноября детей возвращали родителям. Но не всякий год, как подсказывает пролетарию его изысканная память. Иногда и до декабря там развлекались.

Холод собачий в актовом зале сельской школы, где спят не привыкшие к тяготам сельской жизни городские помощники. Утро приносит облегчение, всех выгоняют в поле, и видишь, что не одному тебе холодно. Всем несладко, а это уже и весело.

Весело видеть своего одеревеневшего шмыгающего носом товарища. Весело вместе исходить поносом в засранном сортире без перегородок, но с дырками в полу. Весело умываться из крана на улице ледяной водой. Всё весело. Потому что молодость.

А теперь нашему бывшему советскому пролетарию и в Куршавеле этом райском не так весело! И в отеле пятизвёздочном всё не так, и море не такое мокрое, как хотелось бы. Официантки не такие приветливые и попастые, и от вина их гадкого изжога. Почему так, непонятно. На хлопке школьники, бывало, если портвейна не хватит, у девчонок одеколон выпивали. И изжоги не было.

Высохшие кусты хлопка густо припорошены снегом, и не отличить его, белого, от коробочек белого золота на кустах. Некоторые злопыхательствуют нынче, что, дескать, в СССР рабский труд использовался. Вот здесь наш пролетарий готов поспорить. Нет, нет и нет! За эту работу советским людям деньги платили, и немалые – по две или по три копейки за килограмм. Конечно, собрать килограмм хлопка гораздо труднее, чем мешок картошки, но ведь и дневная норма у городских школьников была щадящая – всего сорок килограммов. Да и времена им достались уже хорошие, за саботаж уже не расстреливали, потому за всего лишь восемь собранных за день килограммов ваты никто никого не наказывал. Были, конечно, передовики, которые даже дневную норму умудрялись перекрыть. Делалось это несколькими способами. Например, можно было в середину своего мешка-фартука, который вешался на шею и завязывался тесёмками за спиной, накидать камней и комьев глины. А ещё некоторые умудрялись несколько раз через взвешивание пронести свой мешок.

Ну так вот, высохшие кусты хлопка густо припорошены снегом, и не отличить его, белого, от коробочек белого золота на кустах.

А что там отличать? Собственно всё, что можно было собрать с этих грядок, давно уже собрано, ещё комбайном. Так только какие-то остатки сырой протухшей ваты нет-нет да и встретятся случайно. Но… республиканский план горит, а значит, мы его потушим «в полях под снегом и дождём». Делалось это так: два ученика брали за разные концы длинную верёвку, растягивали её и шли, сбивая снег верёвкой с давно отдавших всё, в том числе и богу душу, кустов. И мы отдавали всё, что могли. Потому что мы очень любили свою Советскую Родину. И мы знали, что Родине не хватает именно той коробочки хлопка, которую мы сейчас преподнесём ей непослушными окоченевшими пальцами.

И Родина тоже нас очень любила. Поэтому перед тем, как послать детей на сбор хлопка, она посыпала хлопковые поля с самолётов-кукурузников дефолиантами. Дефолианты – это то, что уничтожает к чёртовой матери всё живое, все листики с куста. Остаётся только стебель сухой и коробочка с ваткой, чтобы детишкам удобнее было собирать. Вот ничего Родина для нас не жалела, лишь бы нам было хорошо.

И бывший советский пролетарий это хорошо помнит, несмотря на особенности своей памяти.

Такими же дефолиантами несколькими годами раньше американцы посыпали вьетнамские поля и джунгли, чтобы земля облысела и тамошним партизанам негде было прятаться. Они, партизаны, как коробочки хлопка белели после того, как вся зелень опадёт.

2

Однако наш рассказ будет неполным или даже, не побоюсь этого слова, клеветническим, если не сказать, что хлопок не одни лишь школьники собирали. Нет, его собирали и рабочие разных предприятий любого города, будь то Чирчик, будь то Алмалык, не говоря уже о Ташкенте. Из обкома партии приходила разнарядка на каждый завод на количество пахтакоров, или по-русски – хлопкоробов. Ну, хорошего слесаря или сварщика кто же пошлёт в длительную командировку на месяц, на два, и заводы слали тех, что поплоше.

Получались на зависть капиталистам жизнерадостные и боевые отряды. Под бравурные речи на заводской площади будущих передовиков-хлопкоробов рассаживали по автобусам. Некоторых, особо прытких, уже не рассаживали даже, а заносили. Жёны и дети печально махали платочками уходящей веренице автобусов. За автобусами следовали грузовики, набитые матрасами, которые завод за свой счёт предоставлял своим любимым гегемонам, цвету человечества.

Приехавши на место, гегемоны, конечно, в течение своей многодневной командировки показывали всякие чудеса, всё, на что они способны. А способны они были на многое, прошу поверить на слово. Единственное, к чему у них не было ни способностей, ни желания, это сбор хлопка. И в этом, если честно, их можно понять.

Однако и это не последняя категория городских пахтакоров. Все предприятия и организации города должны были ещё на выходные посылать на сбор хлопка своих сотрудников, из числа оставшихся, не командированных надолго. Сразу охолоню недругов – не каждые выходные они там резвились. То есть по графику их посылали – в субботу, скажем, Иванов, а в воскресенье уже Петров. В следующую субботу уже наоборот, Сидоров, а в воскресенье, вообще, наш тогда ещё не бывший советский пролетарий. Но это опять же никакой не рабский был труд – на заводе ведь за хлопкоуборочный день давали отгул.

Некоторый заморский читатель может и не найти в словарях, что это за слово такое – отгул. А это такое, что если ты, скажем, отработал день в неурочное время или кровь сдал, как донор, так тебе полагается один день отдыха, оплачиваемый, конечно. И это очень хорошо! Жалко мне только немножко бывшего советского пролетария – у него около полугода осталось недогулянных отгулов. Нет, отгулять-то он их и сегодня может, только кто их теперь будет оплачивать?

И вот от каждого цеха в выходной день по два-три-четыре человека собирали в зависимости от размера цеха. И несколько автобусов от одного завода с флагами в колхоз колонной едут. И милицейские машины колонну сопровождают, потому что они едут по важному делу и препятствовать на дороге им не моги.

И, как минимум, один ИТРовец от цеха, чтобы он старшим был, за дисциплиной следил и не отрывался от гегемонов. В прежние времена их, инженеров, попутчиками называли, гнилой интеллигенцией, но в описываемое мною время они уже стали полноценными гражданами. Потому что ни в чём уже не отставали от пролетариев, ни в лексиконе, ни в употреблении горячительного, ни в прочих ухарских деяниях.

День однодневников заслуживает отдельного описания. Однодневников в колхозе не кормили, поэтому каждый вёз с собой авоську или котомку, чтобы было, чем пообедать. Но ехали-то они, как на праздник, поэтому котомки у них были соответствующие. Женщины набивали их разнообразной снедью, чтобы похвастаться способностями хорошей хозяйки. Ой, каких только волшебных пирожков-ватрушек пролетарию на хлопке есть не привелось!

Мужчины тоже, чтобы не ударить в грязь лицом, свои торбы набивали так, чтобы их жлобами не сочли коллеги, но уже выпивкой преимущественно. Выпивки у каждого было столько, что хватило бы на троих-четверых, чтобы попасть в больницу с алкогольным отравлением. Но в больницу почти никто не попадал, потому что закалённые люди были. Гвозди бы делать из этих людей. Или спирт гнать.

От Чирчика до колхоза путь неблизкий, поэтому прибывали на место что-то около десяти часов. Хорошо хоть утра, а не вечера. Это при том, что от завода отъезжали в восемь. Но эти два часа езды ударники-хлопкоробы ни-ни почему-то, ни глоточка. Даже непонятно, почему.

Нет, всё-таки высокодуховные были советские люди, хоть и больные головушками все до одного. Сейчас бывший советский пролетарий не может понять, почему они тогда содержимое котомок и авосек не оприходовали прямо в автобусе? Возможно, этому было разумное объяснение, но за давностью лет он позабыл. Наверное, не хотели портить ритуала, это уже был бы праздник не праздник.

Нет, сначала хлопкоробы-однодневки должны были выйти из автобуса своими ногами, расправить молодецкие плечи или девичьи бёдра в предвкушении трудового подвига. Должны были повязать на себя мешки-фартуки для сбора хлопка. И два часа резвиться на грядках. Мальчишки должны были смешить девчонок, а девчонки благодарно хихикать и говорить, что мальчишки непозволительные пошляки. И не важно, что девчонки давно уже не девчонки, а мальчишки уже больше хорохорятся, чем пошлят.

Два часа пролетали незаметно, а в двенадцать уже законный обед, извините. Как на заводе. Обедать расползались группками по 4—8 человек по ложбинкам, по овражкам, по полянкам. На поле больше не возвращались, обед продолжался до вечера, до подхода автобусов. В процессе обеда группки, бывало, менялись – одни переходили к другим, а некоторые вообще по двое уединялись в кустах. К концу трудовой вахты многих тружеников приходилось в автобус заносить. Но наиболее стойкие, вернувшись в город, шли к кому-нибудь из вернувшихся домой продолжать праздник. Некоторые умудрялись пропраздновать ещё пару следующих рабочих дней. Но на заводе их за эти прогулы особенно не корили – человек с хлопка приехал.

Теперь говорят, что очень вредные для человека были эти химикаты, эти дефолианты. А мы этого не замечаем, мы этого не замечаем, мы этого не замечаем… Это я у Жванецкого потырил, но мы, действительно, не замечаем.

Мы вообще ничего не замечаем. Тогда не замечали потому, что юные были и счастливые. Сейчас не замечаем потому, что качественные, видимо, были дефолианты.

Но мы всё-таки не зря прожили эту странную жизнь, ничего не замечая и ни о чём не задумываясь. Может быть, для кого-то, кого дефолиантами не посыпали, эта жизнь станет поводом задуматься.

Про усталость

Однажды бывший советский пролетарий задумался об усталости. В жизни ему не раз доводилось уставать. От непосильной работы ли, от неуёмного отдыха – от разного человек устать может. От работы порой бедняга уставал так, что ночью уснуть не мог. Хотя, казалось бы, чего же не спать, если утомился? Ан нет, бывает, оказывается, такая степень усталости, когда человек даже уснуть не может. Что уж говорить об усталости от отдыха? Тут даже бывает, что человек не только заснуть не может – «мама» сказать не в силах. Один раз он так устал, что пару дней передвигаться мог только на четвереньках, причём верхними конечностями только на локтях. Но если кто подумает, что эта усталость случилась от чрезмерного отдыха, спешу разочаровать. Тем более что было это очень давно, когда так отдыхать мы ещё не умели, даже и сам будущий бывший советский пролетарий. Он тогда учился в шестом классе и вел себя пока более или менее сносно.

Правда где-то за год до этого был эпизод, когда он «отдохнул» так, что чуть ли не неделю лежал в больнице с совершенно помутившимся рассудком, и бедные его родители уже и не чаяли, что он когда-нибудь вернётся к нормальному человеческому облику и разуму. А некоторые знакомые до сих пор считают, что так и не вернулся. Я тоже так думаю.

Впрочем, речь не обо мне, а о бывшем советском пролетарии. Но я уже говорил, что на многие вещи и поступки мы с ним по-разному смотрим, поэтому пусть дальше сам и рассказывает.

***

Ну, по порядку. Как-то раз мой одноклассник Саша Литвиненко приходит в школу весь красный, глаза безумные, навыкате, но – довольный. Я его спрашиваю:

– Санёк, ты чего это вчера в школе не был?

– А я, – говорит, – вчера дурмана наелся и до уроков в себя прийти не смог, весь день на крыше провалялся.

Учились мы тогда во вторую смену, и с утра, когда родители уже на работе, нам делать было нечего – не к урокам же готовиться, вот и выдумывали себе занятия.

А у меня уже тогда непреодолимая тяга к исследованиям была, и я давай его пытать:

– Это зачем же ты дурмана налопался? И где ты его взял?

– Да на пустыре возле нашего огорода растёт! Хочешь, покажу после уроков?

– Ну, и как ощущения? – продолжаю я его анкетировать.

– Кайф!

– А как это?

– Не могу объяснить!

Объяснений всё-таки хотелось, и моё исследовательское начало быстро взяло верх над худосочным здравым смыслом, который настолько был неразвит, что его совсем нетрудно было одолеть. Я потянул Сашку за рукав:

– Зачем же после уроков? Пошли сейчас!

К нам тут же подскочил Витька Ходос, давно уже с подозрением наблюдавший за нашим шушуканьем:

– И куда это вы собрались?

Ещё один исследователь нам не помешает – дурмана, уверил Санёк, хватит на всех. И мы взяли Витьку с собой, по дороге расписывая необыкновенные свойства этого благородного растения.

Дурмана, действительно, было в избытке, высохшие коробочки, широко разинув пасти, гордо стояли на высоких стеблях, приглашая заглянуть и отведать. Сашка, сославшись на вчерашнее, больше пробовать не стал, а мы с Витькой всыпали в себя по две или три коробочки.

Ничего не произошло, небо не рухнуло, и земля не разверзлась. Делать было больше нечего, и, слегка разочарованные, мы вернулись в школу. Всего-то один урок и пропустили. Я продолжал прислушиваться к своему организму, но ничего не услышал.

Первые признаки того, что что-то всё-таки не так, я почувствовал только вечером, дома, за ужином. И признаки эти были совсем не из приятных. Стало вдруг так сухо во рту, что невозможно было ничего проглотить. Нехотя поковыряв помидоры и с трудом выпив сок от салата, я вышел из-за стола. Как-то провёл остаток вечера и с последними лучами солнца заторопился в кровать. Надо скорее заснуть, а утром всё будет хорошо. Но не спалось. Кое-как дождался, пока заснут родители, но тут захотелось по-маленькому, и я поплёлся в туалет. Однако безрезультатно. Вернулся в постель. Снова захотелось в туалет. И снова неудача. Так ходил несколько раз, пытаясь из себя что-то выжать. Наконец, проснулись родители.

– Что с тобой? – встревоженно спросил отец, когда я, возвращаясь после очередной неудачной попытки, больно ударился о косяк двери.

– Всё нормально! – как можно жизнерадостнее сказал я и свалился на постель.

В следующий вояж я до туалета не дошёл и упал в коридоре. Родители моментально оказались рядом, отец тряс меня и спрашивал, что я съел. Я не молчал, как партизан, но вместо вразумительного ответа нёс какую-то околесицу. Отец продолжал уговаривать, мама звонила в «скорую»…

Родители тоже начали потихоньку сходить с ума, когда я вдруг с последним проблеском сознания признался, что съел дурмана. После этого мне стало хорошо, очень хорошо. Родители куда-то подевались, и вдруг среди ночи появилась моя одноклассница Наташа Кистанова, которую мы звали в классе просто Кисточкой. Я обнимал ноги Кисточки и уговаривал её сбежать с урока физкультуры. Она была ласкова, ног не отнимала и была готова сбежать не только с физкультуры, но и со всех остальных уроков. Я успокоился, и…

Что было в следующие несколько дней, знаю только по рассказам родителей.

После того как врач «скорой помощи» согласилась составить мне компанию по сбеганию с уроков (а это была именно врач, а никакая не Кисточка), меня увезли в больницу. Там мне пытались сделать промывание желудка. Я вёл себя буйно, бил инвентарь, а мне выбили зуб. Меня поместили в специально освобождённую от других больных палату, куда вскоре привезли и Витьку Ходоса. Он пытался выбраться через зарешечённое окно и беспокоился, что где-то забыл свой портфель.

Через несколько дней подавленный отец вёз меня из больницы и всё время задавал странные вопросы, вроде «как тебя зовут?» или «сколько тебе лет?». Ответы радовали его не всегда, и он сильно сомневался, возьмут ли сына снова в обычную школу.

Постепенно я вспомнил всё – и имя, и сколько мне лет, и много чего другого. Но папа ещё долго пытливо на меня поглядывал, силясь оценить степень разрушения моего мозга, да и до сих пор иногда так поглядывает после каких-то моих поступков и слов.

А о чём это я хотел рассказать-то? А, ну да, о том, как несколько дней передвигался на локтях и коленях. Боюсь, не зря ли я такое пространное отступление сделал, теперь многие могут подумать, что после описанного случая этот способ передвижения вообще стал для меня обычным. Так вот нет! Продолжающим сомневаться, что я окончательно поправился, могу пересказать таблицу умножения своими словами. Тем более что я сам её и придумал. Я вообще много чего придумал, взять хотя бы доказательство гипотезы Пуанкаре, если угодно. Перельман ведь почему мильон получать отказался – стыдно ему за чужое открытие деньги брать!

Итак, в чём заключается проблема, сформулированная Пуанкаре? Это же очень просто… Ай, ладно, потом как-нибудь, а то опять забуду, что хотел рассказать.

Так вот, учились мы в шестом классе. И у нас были весенние каникулы. И у нас были велосипеды. Большие такие, тяжёлые. Взрослые. В самом начале каникул мы решили привести их в порядок – подкрутить, смазать, подчистить. Собирались совершить велопробег куда-нибудь подальше за город. Целый день потратили на сервисные работы и с раннего утра следующего дня, по холодку, втроём выехали. День был чудесный, педали легко крутили обильно смазанные шестерёнки. Довольно быстро мы покинули пределы города, дальше дорога шла по холмам. Очень удобно – скатываешься с ветерком с одного холма и на остаточной скорости влетаешь до середины следующего. Дальше, правда, приходилось приложить усилие, но с вершины опять легко.

Красота! Солнышко нежаркое только встало, птички поют, травка ещё не выгорела – начало апреля. И педали так легко крутятся, так всё хорошо, мы перекликаемся, подшучиваем друг над другом…

Но постепенно подъёмы становились всё круче, а спуски всё короче. Час, наверное, ехали, а вокруг, насколько хватало глаз, всё холмы и холмы, и никакого намёка на человечье жильё. А мы всё ехали и ехали. Птички петь перестали, солнце стало недобрым, травка выгорела…

Наконец, остановились, чтобы обсудить дальнейший маршрут. Пора было возвращаться. Тут только, сойдя с велосипедов, мы поняли, что очень устали.

Что делать? Возвращаться обратно? Но как подумали о бесконечных холмах, на которые надо взбираться, аж страшно стало. А что если поехать вперёд? Тут недалеко уже должно быть село Черняевка. Правда, это уже Казахстан, но кого тогда пугали границы между республиками? А главное – от Черняевки ровное гладкое шоссе до самого Ташкента, и, по нашим прикидкам, там не очень далеко, километров пятнадцать. А от Ташкента – тоже ровное шоссе до нашего родного Чирчика. Вот там, правда, не так близко, но возвращаться назад очень уж не хотелось. И мы поехали вперёд.

К обеду добрались до Черняевки. Уже было ясно, что затеяли мы что-то страшное, но о возвращении прежней дорогой думать было ещё страшней. Шутить мы совсем забыли и, даже не остановившись в Черняевке, продолжили путь на Ташкент.

Где-то на подъезде к Ташкенту остановились у колонки, чтобы выпить воды. Денег у нас не было ни копейки, и, если бы не колонка, мы, глядишь, и не вернулись бы вовсе, умерли бы дорогой от обезвоживания. Сойдя с велосипедов, мы с удивлением обнаружили в себе неспособность к пешему передвижению. То есть нога не делала шага. Вместо того чтобы подняться и переступить, она тупо давила несуществующую в асфальте педаль. Страшно болели шея и запястья рук.

Как мы ехали по Ташкенту, я помню так же плохо, как приезд врачей «скорой помощи» годом раньше. Мы заблудились, и уже, казалось, никогда не выедем из этого страшного города. Время от времени кто-то из нас падал, но остальные двое только немного сбавляли ход – остановиться было немыслимо: казалось, что больше уже забраться в седло не удастся. А упавший тут же вскакивал, будто под ним была не земля, а раскалённая сковородка, и, даже не отряхиваясь от пыли, быстро влезал в седло и догонял товарищей.

Когда мы вышли на трассу Ташкент – Чирчик, уже и солнышко решило отдохнуть. Грустно оно освещало нам последними лучами уходящий в бесконечность путь. Этот отрезок пути мне совсем не запомнился: мозг мой тоже, видимо, решил отключиться и отдохнуть. Помню только заключительные несколько километров по Чирчику. Шея перестала держать мою умную голову, и та неумолимо клонилась вниз, забывая о том, что надо смотреть на дорогу. Я мучительно боролся с ней, а она всё падала вниз, как через несколько лет у очередного главы государства Черненко, когда тот вступал в эту должность. Время от времени я нечеловеческим усилием вскидывал голову, как пьяный Миронов в «Бриллиантовой руке», поправлявший себе причёску, и видел, что еду посередине улицы Ленина. Мои спутники были где-то рядом, они двигались то впереди, то сзади, нещадно виляя из стороны в сторону. Встречные и попутные машины, видя нас, останавливались, опасливо прижимаясь к обочине.

Жили мы поблизости друг от друга. Разъехались, не только не прощаясь, но даже не сказав друг другу ни единого слова.

Я подъехал к подъезду своего дома, остановился и попробовал слезть с велосипеда. Получилось только упасть. Попытался встать на ноги, но они не слушались, они продолжали крутить педали. Пополз по-пластунски в подъезд, подтягивая за собой опостылевший велосипед. На грохот с первого этажа выбежала соседка тётя Света и, причитая и охая, потащила меня по лестнице. Я успел ей сказать, что меня никто не зарезал, просто я очень устал. Пытался не выпускать из рук велосипед, но она пообещала доставить его вторым эшелоном.

Мы тогда жили на третьем этаже хрущобной четырёхэтажки.

Дома меня ждали и готовились. Готовились сказать в изысканных выражениях, как природа бывает несправедлива. Но – разочарование постигло моих дорогих родителей: тётя Света доставила меня спящим.

На следующий день я проснулся не рано. Пока не пошевелился, не мог понять, где я и я ли это вообще. Пошевелившись, всё вспомнил. Дома никого не было, родители давно ушли на работу. Несколько минут сползал с постели. И вот тут-то, добившись желаемого, я и обнаружил, что передвигаться могу только на локтях и коленях. В таком виде попытался достичь кухни. Голова безжизненно болталась и глухо билась об пол. Путь на кухню пролегал мимо прихожей, где я обнаружил скромно стоявший свой велосипед, правда, от пыли он поменял цвет с чёрного на серый. Я прополз мимо него так, будто мы никогда не были знакомы. На кухне, напившись воды из крана, лишился чувств и там же проспал на полу чуть не до самого вечера.

Вечером вернулись с работы родители. Отец, не говоря ни слова и не разуваясь, первым делом прошёл на кухню и вернулся в прихожую с острым ножом. Лицо его было скорбно и торжественно. Я понял, что он решил положить конец всем семейным мучениям, но не сделал попытки уползти и только инстинктивно прикрывал руками шею. В конце концов, после всего случившегося он был вправе…

– Это, конечно, вандализм, но я не вижу иного выхода, – сказал он, не глядя на меня. И – насквозь проткнул ножом оба колеса ни в чём неповинного велосипеда. Воздух из шин выходил последним хрипом невинно убиенного младенца.

Я, сидя на полу, взирал на это безучастно.

Сейчас думаю: господи, да сколько же я горя причинил своим прекрасным родителям, пока вырос, да и после того! Почему у всех были дети как дети, и только я постоянно выкидывал какие-то фортели? А ведь тех, с кем в компании я это делал, и в живых-то практически никого не осталось. Наверное, их дома не так ждали и любили. Мои родители всю жизнь стремились построить счастливое будущее своим детям…

Но я не об этом, вроде бы, собирался сказать, а о том, что это, наверное, был случай самой страшной усталости в моей жизни. Много было других – и когда я тоннами что-нибудь грузил, и когда сутками не спал, но такой сильной усталости больше не припомню.

Нет, всё-таки, пожалуй, ещё об одном случае расскажу. Сейчас расскажу, вот только на секундочку задержусь: вспомнился другой случай – как я устал от… шахмат. Забуду, если сразу не расскажу.

Шахматы я обожал с детства. Папа меня научил играть, когда мне было шесть лет, и с тех пор я с ними не расставался. Мы с моим закадычным другом часами просиживали за шахматными баталиями. А однажды надумали сыграть матч на звание чемпиона мира из двадцати пяти партий. Предполагали за недельку управиться. Мы были уже не так малы – он в десятом классе, я в восьмом. Казалось бы, не дети, могли бы что-то уже и соображать. Но это только казалось.

Мы сели играть у него дома в воскресенье, где-то в середине дня. И играли сутки или чуть-чуть больше, но осилили все двадцать пять партий. Без перерыва на обед. Еду нам приносила его бабушка. Родители наши перезвонились и решили не вмешиваться.

Я выиграл матч.

В школу на следующий день мы, конечно, не попали. Надо было идти домой, но я плохо соображал, где живу. Шёл по улице, ничего не видя, кроме каких-то шахматных комбинаций, и не слыша истошных автомобильных гудков. Самым сложным было переходить дорогу – я не видел автомобилей. Они неслись на меня, но я в это время завершал красивую комбинацию с потерей двух коней.

На следующий день я начал понемногу видеть окружающее, но всё равно оно вытеснялось красивыми шахматными баталиями. Чтобы перейти дорогу, я подолгу стоял у обочины, пытаясь хоть на минутку выкинуть из головы чёрно-белую войну и увидеть, что творится на дороге. И с сожалением убеждался, что сошёл с ума и теперь, видимо, окончательно. Одно радовало: я был одним из тех немногих сумасшедших, которые сами понимают, что они больны.

Только через несколько дней я смог слышать адресованные мне вопросы, а потом даже научился и отвечать на них. Любовь к шахматам не прошла, и через месяц я снова играл.

А когда через несколько лет у меня появились дети, то первым делом, после того как они стали говорить «мама», я научил их игре в шахматы. Младший сынок так этим увлёкся, что в двенадцать лет стал кандидатом в мастера спорта, ездил на турниры по разным странам и вот-вот собирался выполнить норму мастера спорта. Но тут я испугался, помня свой опыт, и стал его отговаривать. Он послушался.

Ну вот, я на секундочку отвлёкся, а теперь, наконец, постараюсь рассказать о том, о чём собирался.

Было это уже в институтскую пору в Москве. Мы с моим другом Рашидом Гараевым не попали «на картошку», так как не вернулись вовремя с летних каникул. Объяснять, что означало в те времена «на картошку», думаю, не надо. Приходим в деканат – так, мол, и так, опоздали. Ну, нам говорят:

– Что ж, придётся вам теперь на хлебозавод идти отрабатывать.

Я возражаю:

– Мне нельзя тяжёлых физических нагрузок, у меня – глаза!

Я всегда про глаза вспоминаю, когда меня что-то заставляют делать. Сам же, добровольно, я своим глазам такие нагрузки устраивал – у нормального человека они уже давно вылезли бы и на асфальт упали.

– Ничего, там надо булки с конвейера брать и в лотки укладывать. Не надорвёшься!

Ну, и пошли мы на этот хлебозавод.

Завод представлял собой несколько очень старых зданий где-то между «Бауманской» и «Электрозаводской», настолько старых, что мне подумалось, что возвели их ещё лефортовские немцы петровских времён. И внутри там, по-моему, с тех пор мало что изменилось. Нас не обманули, действительно поставили хлеб с конвейера на лотки укладывать. Но это оказалось ничуть не легче, чем семидесятикилограммовые мешки в вагон закидывать, и очень скоро выяснилось, что даже тяжелей.

Конвейер выплёвывал булки с неистовой скоростью, и нужно было успеть их на лотки выложить и новую тележку подкатить. При этом булки были страшно горячие, прямо из печи, и нам выдавали специальные брезентовые рукавицы, чтобы не обжечь руки. Первый наш день работы пришёлся на вторую смену, то есть часов с четырёх вечера до двенадцати ночи. Успеть за конвейером не было никакой возможности, булки падали на пол, рукавицы не помогали, руки всё равно жгло, жар стоял такой, будто мы не около печки, а внутри неё находимся. Брезентовые рукавицы прогорали насквозь примерно через час-полтора работы, но здесь нас не ограничивали – запасных рукавиц было много.

Я быстро определил, что среди моих нынешних коллег вообще нет москвичей, да и лимитчиков мало. Это было плохим знаком. Я уже как-то раз работал на заводе, куда не хотели идти даже лимитчики.

Но здесь я должен опять немного отвлечься, чтобы рассказать, кто такие лимитчики. В то время людям с периферии, хотя бы даже из ближайшего Подмосковья, не было никакой возможности (а многим хотелось!) поселиться или прописаться, что было одно и то же, в Москве. Никакими способами. Кроме одного.

Дело в том, что тогда москвичи все поголовно работали либо в научно-исследовательских институтах, либо в проектных организациях, либо в каких-то бесчисленных главках, министерствах или службах безопасности, которых тогда было, нам казалось, страсть как много. Теперь так не кажется – выяснилось, что при умелом подходе можно практически всех москвичей обеспечить работой, даже уничтожив научно-исследовательские институты. Вместо всех НИИ появилась служба частной охраны и множество новых структур и служб государственной безопасности.

Но мы ведь собирались поговорить не про сейчас, а про тогда. Так вот, тогда был один способ стать «белым» человеком, то есть москвичом – наняться по так называемому лимиту на самую тяжёлую, грязную и низкооплачиваемую работу. И по прошествии пяти, что ли, лет такой работы лимитчик получал право остаться в Москве навсегда. Правда бывали такие работы, куда и лимитчика никакой колбасой не заманишь, ни московской, ни нью-йоркской.

Мне уже приходилось работать года за четыре до этого хлебозавода на совсем другом заводе. И там я в своём цеху обнаружил полное отсутствие не только москвичей, но даже и лимитчиков.

Я, в то время студент, окончивший нулевой курс, стоял у конвейера на сборке холодильников. В нашу задачу входила укладка стекловаты между обшивками холодильника. А стекловата – она такая вездесущая вещь, как господь бог. И хотя мы были одеты почти как Армстронг на Луне, она была повсюду, на всех и во всех частях тела. Из-за этого по ночам после смены я в кровь расчёсывал руки, ноги и прочие области тела, пытаясь уснуть. (Годом-двумя позже я смог сравнить ощущения, заразившись от одной девушки, приехавшей «с картошки», чесоткой. Рассказать ещё разве и про это? Ой, нет, а то меня точно сочтут недолечившимся тогда, после дурмана, и дальше читать не станут. Сам я уже давно бросил бы это бессмысленное и беспощадное, как русский бунт, чтиво.)

Завод тот назывался ЗИЛ, а мы собирали холодильники с красивым названием «ЗИЛ-Москва». Рядом со мной стояли солдаты и пациенты лечебно-трудового профилактория. Ну, и студенты типа меня. Всё! Никаких лимитчиков, не говоря уж о москвичах.

Так. Если я сейчас начну рассказывать, что такое лечебно-трудовой профилакторий, или ЛТП – по-народному, то совсем не вернусь на хлебозавод, хотя, по правде сказать, возвращаться туда мне не очень и хочется. Отошлю интересующихся к Википедии, а сам попробую продолжить своё нестройное повествование.

На чём, бишь, я остановился?

А, ну да, на хлебном конвейере.

Вернувшись после смены поздней ночью домой, я как убитый рухнул спать. Но ночью проснулся от неприятных ощущений – у меня немели руки. Онемение это сопровождалось болью, а то бы я и не стал просыпаться. Жена (я был уже женат) растёрла мне руки какой-то мазью, и я смог уснуть.

На следующий день всё повторилось, только онемение и боль в руках не проходили дольше.

Короче, проработал я в таком режиме четыре смены и на пятую просто не вышел. А мой друг Рашид уже на второй день сказал начальнику цеха, что у него глаза здоровые и нельзя ли ему перейти на какую-нибудь другую работу, потяжелее, а то здесь ему слишком скучно. И его перевели на верхний этаж засыпать мешки с мукой в бункер. Тоже, конечно, не сахар, но там он между двумя мешками успевал сигарету поджечь и сделать две, а иногда даже три затяжки. Я был у него там пару раз, и он потешался надо мной, потирая руки.

Здесь всё-таки надо опять отвлечься, чтобы было понятно, чего же он так злорадствовал.

Дело в том, что с Рашидом мы были знакомы очень давно, даже сидели за одной партой, когда я какое-то время учился не в своей школе. Но с первой минуты и ему, и мне было понятно, что это не самое лучшее знакомство. Мне он сразу очень не понравился, я ему, думаю, ещё меньше. И когда я вернулся в свою родную школу, в свой любимый класс, то с облегчением вздохнул: ну, теперь-то я больше никогда не увижу Рашида. Однако человек предполагает, а бог располагает.

Через два с половиной года мы с Рашидом, окончив школу, уже работали – хоть и на одном заводе, но в разных цехах, благополучно забыв о существовании друг друга. И тут меня как передового рабочего отправляют в Москву, в институт на учёбу.

В приподнятом настроении я вошёл в здание ташкентского аэропорта и… столкнулся с Рашидом. Неприятность момента скрашивало то, что мы сейчас же должны будем и расстаться.

– А ты куда летишь? – весело спросил я его.

– Туда же, куда и ты, – угрюмо ответствовал он.

Оказалось, нас двое таких на заводе было, передовых.

Оставалась надежда, что мы будем сидеть в разных концах самолёта, но родной завод покупал нам билеты одновременно, и мы очутились в соседних креслах. Пришлось как-то «дружить», тем более что в Москву мы прилетали ночью и ночлег искать всё равно нужно было вместе.

И с тех пор повелось: что мы только не делали, чтобы избавиться друг от друга – записались в разные группы в институте, переходили на другую сторону дороги при виде друг друга, – но судьба нас всё время сводила вместе. Самым характерным выкидышем судьбы было заселение в общежитие, когда мы уже закончили нулевой курс.

Возле метро «Первомайская» стояла огромная тринадцатиэтажная общага нашего института. Приехал я одним из первых, поэтому получил право выбора комнаты. Выбрал двухместную на шестом этаже. Вошёл, разложил свои немногочисленные вещи, достал заранее припасённую буханку бородинского хлеба, набрал в кефирную бутылку воды и бухнулся с книжкой в кровать, обложив себя с разных сторон этими изысканными яствами.

Тут могут подумать, что я совсем нищим был, если хлеб и воду называю изысканными яствами. Но это будет верно лишь отчасти.

Отвлечься разве ещё, чтобы рассказать об особых моих отношениях с хлебом? Ну ладно, это будет последним зигзагом в нашей странной повестушке.

Дело в том, что никогда я не ел ничего вкуснее хлеба. Даже живя дома с родителями, искусными поварами, предпочитал остальному хлеб, нарезанный кусками потолще.

Иногда позволял себе различные гурманские изыски. Например, можно есть хлеб со сливочным маслом. Если сливочного масла нет, его можно заменить хлопковым (оно у нас было вместо подсолнечного). Надо отрезать толстый ломоть, налить на него маслица – осторожно, так, чтобы не близко к краям, а то будет стекать на пол, и идти продолжать читать книжку. Вообще хорошо, если дома есть томатная паста, её можно намазать толстым слоем, и… деликатес! Если и хлопкового масла, а тем более томатной пасты нет, тоже не беда – можно просто посыпать ломоть солью и перцем. Особенно это всё вкусно, если хлеб чёрный. А уж «Бородинский»! Теперь этот хлеб в далёком прошлом, такого больше не делают, а всё, что выдают за него, является наглой подделкой. У нас в городе и тогда его не было, и родственники привозили его специально для меня из Ташкента. Но это бывало нечасто. У нас же в магазинах продавали только два вида хлеба – белый, за двадцать копеек буханка, и серый, за шестнадцать. На базаре ещё продавали узбекские лепёшки, а они, на мой взгляд, вообще вершина кулинарного искусства всех времён и народов. Но это я теперь так думаю, а тогда из всего перечисленного великолепия я мог есть только серый хлеб по шестнадцать копеек, и всё наше семейство вынуждено было поступать так же. Причиной тому было недоразумение, случившееся совсем уж в раннем моём детстве.

Однажды воспитательница в детском саду была не в духе и за обедом вдохновенно вымещала своё настроение на детях. Я вообще-то никогда не жаловался на плохой аппетит и обычно всё съедал первым, но в тот день ей, видимо, показалось, что я замешкался, и она, подскочив ко мне, схватила одной рукой меня за волосы, а другой стала ожесточённо запихивать мне в рот хлеб. Он крошился в её сильной руке, и крошки падали в тарелку с супом. Я задыхался, но не мог ничего поделать. Свет совсем померк в моих глазах, когда она, наконец, отпустила мою голову. Она заставила меня есть раскисшую тюрю, в которую превратился суп, а у меня вдруг вид этого супа вызвал такое отвращение, что меня начало рвать. Дальше я ничего не помню, но с тех пор белый хлеб я не ел. Не ел много лет, до самого окончания школы. Сам вид его вызывал у меня рвотный спазм. Поэтому вся несчастная семья наша тоже вынуждена была питаться исключительно серым хлебом. Причём и серый я ел по-особенному, не вприкуску с супом, а отдельно, сначала суп, а потом уже, на сладенькое, хлеб. Потому что иначе хлеб смешивался с супом и становился мокрым. Белый хлеб я, как уже сказал, всё-таки научился есть, хоть и через много лет, а вот мокрый для меня и до сегодняшнего дня остаётся исключительно эффективным рвотным средством. Причём мне достаточно посмотреть на него, не обязательно брать в руки.

А в остальном я теперь почти нормален, как мне порою кажется, если не считать, конечно, моей патологической любви к чёрному хлебу. Эта любовь не знает никаких границ и объяснений. Сколько раз я ловил на себе недоумённые взгляды окружающих, когда в гостях, держа в одной руке кусочек хлеба, по рассеянности другой рукой тянулся за вторым. При этом возле меня уже лежала пара кусочков, которые я бессознательно прятал под бортик тарелки.

…А дышащие жаром чебуреки или хачапури! Я их, конечно, тоже обожаю, но… если бы в них клали поменьше начинки! В Грузии очень популярны хинкали – что-то вроде пельменя, только гораздо крупнее. Слеплен такой кулинарный шедевр в одном месте, сверху, и получается что-то вроде ручки, за которую его держат, чтобы не обжечься. Так вот эти ручки никто не ест, их оставляют на тарелке. А я, бывая в хинкальных, с тоской смотрю в тарелки за соседними столиками и с трудом удерживаю себя, чтобы не подойти и не доесть самое вкусненькое. При этом всякий раз вспоминаю анекдот, как приходит к психиатру на приём женщина и жалуется:

– Доктор, вы знаете, мой муж меня очень беспокоит! Каждый раз, выпивая кофе, он съедает чашечку.

– Что, целиком съедает?!

– Нет, ручку оставляет.

– Действительно, странно, – в задумчивости бормочет доктор, – ведь ручка – это самое вкусное!

А макароны! Это же вообще нельзя описать словами! Но только они должны быть твёрдыми, их ни в коем случае нельзя переварить, поэтому процедуру их приготовления я не доверяю никому. Когда я ем макароны, у меня против моей воли закрываются глаза, ну прямо как во время секса…

Недавно мы с моим отцом попали во Францию, а там такие багеты! Зашли как-то в супермаркет за продуктами, и я надолго застрял в хлебном отделе: два багета взять или три? Они ещё тёплые! Взял четыре. Походил с тележкой по магазину и вернулся – там ведь ещё были такие потрясающие булочки из грубого теста, с начинкой: одни с сыром, другие с оливками… Мы тогда набрали полную телегу продуктов и только дома обнаружили, что багетов – восемь. Оказывается, отец подумал, что я возьму недостаточно, и положил ещё четыре. И одну маленькую булочку…

Однако пора бы уже и вернуться на землю.

Итак, я осваивал своё новое жилище в прекрасной общаге. В руках – буханка хлеба и бутылка воды. Я тогда был страшный книгочей и за книжкой мог съесть целую буханку хлеба, запивая её водой.

И вот лежу, читаю, как вдруг дверь открывается, и на пороге… Рашид. Здесь я лучше ему самому предоставлю слово, которое он молвил многими годами позже, когда мы, смирившись с судьбой, всё-таки вынуждены были подружиться. Да так, что я давно уже ощущаю его не другом, а родственником.

Рашид рассказывает так:

– Иду я по гулким пустым коридорам общежития в свою 617-ю комнату, вокруг ни души, совершенно нежилое здание. Вот, думаю, никого ведь нет ещё в общаге, но зайду я в свою двухместную комнату, а там обязательно на кровати будет лежать Марат с книжкой, водой и хлебом…

Здесь я должен заметить, что он врёт. Не мог он так думать, ибо реакция его при нашей встрече совсем не походила на то, что он к этой встрече готовился. Он остолбенел на время, а потом стал орать, прыгать и пытался выброситься из окна. Я ему не мешал, потому что сам был здорово раздосадован.

Больше мы с ним не пытались расстаться и шли по жизни, как сиамские близнецы. И сейчас идём. Но шествие это всегда получалось странным. Всю жизнь, если кто-то из нас набедокурит, по шее доставалось ему. А «медали и ордена» – мне. Лет двадцать он деятельно возмущался подобным положением вещей, а потом смирился.

Например, на первом ещё курсе вызывают его в деканат. Не просто вызывают, а повесткой, где в конце приписано: «В случае неявки вопрос о вашем отчислении будет решён без вашего участия». Потрясённый Рашид идёт в деканат. Ну, были у него грешки, и выпить он любил, и подраться… Но откуда узнали-то?

Декан, старенький такой участник войны Василий Васильевич Гутарев, замечательный, между прочим, человек, начинает с ним беседу, всё больше и больше распаляясь:

– Что же вы это себе позволяете?! Лекции пропускаете, семинары тоже! Ведёте себя отвратительно! На вас все преподаватели жалуются! На других студентов дурно влияете!

И так далее, и в таком роде. С обещанием выгнать из института. Полчаса распаляется Василий Васильевич и в конце говорит устало:

– Идите, Каримов, и подумайте хорошенько о вашем будущем.

– Что?! – обретя дар речи, шепчет пересохшими губами потрясенный Рашид. – Каримов?! Я не Каримов!!!

Выясняется, что перепутали. Фамилии рядом, национальность идентичная… Рашид ждёт сатисфакции, но уставший Гутарев после секундного замешательства вместо извинений вдруг орёт:

– А ты тоже хорош! Смотри мне!!! И передай этому Каримову всё, что я тебе сказал!

Меня в деканат тогда так и не вызвали – Гутарев устал.

Должен заметить, что такое положение вещей было, конечно несправедливо по отношению к Рашиду – он поначалу и учился лучше меня, и вёл себя отвратительно только вне стен института. Но меня такое положение вполне устраивало.

Кстати, ещё одно воспоминание о Василии Васильевиче Гутареве сидит в голове и никак не хочет её покинуть. Вёл он как-то у нас семинар, и что-то там о веществе С2Н5ОН зашла речь, то есть об этиловом спирте. Все оживились, стали задавать разные вопросы, а он подошёл почему-то ко мне и говорит, гладя меня по голове:

– А подробности вы у него расспросите…

Ну, эту историю с Рашидом я привёл только в качестве маленького характерного примера нашей с ним сиамской жизни, на самом-то деле таких историй было много.

А для чего я это рассказывал, никто не помнит?

Ах, ну да, для того, чтобы объяснить, почему Рашид злорадно потирал руки, когда свалил от меня с конвейера на засыпку муки. Так вот, я проработал четыре смены, а Рашид продержался десять, больше не смог выдержать даже халявной мешочной работы.

В назначенный день я явился на завод за зарплатой. Расписался в ведомости, получил сто сорок рублей, подивился вначале непомерности суммы за четыре рабочих дня, но, вспомнив, что это были за дни, решил, что это справедливо.

С Рашидом мы разминулись буквально на пять минут, он пришёл позже. Увидев напротив своей фамилии сумму в сорок рублей, он посетовал, что за такую десятидневную каторгу можно было бы заплатить и побольше. Но и это хорошо, и он собрался поставить в ведомости подпись, как вдруг увидел сразу под своей фамилией мою, напротив которой значилось, что я уже получил сто сорок рублей.

Что там было! Он орал, как поросёнок, которого собираются кастрировать. Бухгалтерия, не сразу понявшая причину этого визга, звонила в милицию, но это никак не повлияло на поведение студента, разбрызгивающего вокруг себя слюни и слёзы. В конце концов все поняли, в чём дело, – перепутали. Женщины-бухгалтеры жалостливо гладили его по голове, а прибывший наряд милиции заботливо подносил стакан с валерьянкой. Ему посоветовали догнать меня и, объяснив недоразумение, забрать лишнюю сумму.

– Что?! Сами попробуйте у него забрать! – усилил биение головой о стену обиженный засыпщик муки. – Да и поздно уже, – добавил он, успокаиваясь от валерьянки и посмотрев на часы. – Скорее всего, он уже раздал долги, а остаток допивает сейчас в пивной «Пни»…

И бедняга снова заплакал, но уже не истерично, а тихо, как несправедливо обиженный ребёнок.

Не знаю, как это было сделано, – финансовым ли подлогом или собирали деньги со всех работников завода, но Рашиду выдали такие же сто сорок рублей, что и мне.

И это очень хорошо.

***

Ну вот, на этом закончим, пожалуй, пространный рассказ бывшего советского пролетария о его непростой судьбе.

А о чём это, собственно, я рассказывать садился?

Ах, ну да, об усталости.

Что-то устал я от этого бывшего советского пролетария, пора закругляться.

А дай-ка, сяду я на свой старенький велосипед. Легко крутану педали голодными молодыми ногами и поеду, помчусь как ветер. Туда, туда – «вслед надеждам, вслед тревогам, вслед воспоминаниям»…

Жизнь – впереди

Однажды бывший советский пролетарий решил себе капитальный ремонт зубов сделать. Я бы даже сказал не ремонт, а заново их отстроить, ибо ремонтировать, собственно, уже было нечего.

Не то чтобы вот так, с бухты-барахты, взял да и решил. Долго думал. В связи с неумным ведением бизнеса, который он не мог окончательно оставить до получения Нобелевской премии по литературе, писатель вынужден был считать затраты. И теперь взвешивал, стоит ли горячиться или так доходить. Имея склонность к арифметике, прикидывал, сколько ещё дохаживать осталось, удастся ли успеть оправдать затраты. В частности, интересно было проверить, сможет ли он новыми зубами, как когда-то старыми, открывать пивные бутылки и тем сэкономить на покупке открывалки. Хотя где теперь искать те бутылки…

По всему выходило, что затраты оправдать не удастся. Но друзья подсчитали, что если операцию делать не на Кипре, а где-нибудь на исторической советской родине, то очень даже можно успеть.

Потерявшая всякое чувство реальности Москва была отметена сразу, а выбран был город Харьков. С одной стороны, потому, что друзья, проводившие арифметические выкладки, были выходцами оттуда и, тоскуя по родине, желали отправить этого пролетарского бизнесмена с неприглядным инженерным прошлым именно в Харьков. А с другой, нашему начитанному бывшему советскому пролетарию вспомнился анекдот, вычитанный когда-то в хулиганской книге Иосифа Раскина:

– Наш самолёт пролетает над городом-героем Харьковом.

Один из пассажиров удивляется:

– А с каких это пор Харьков – город-герой?

– Ну как же! Сколько лет их голодом морят, а они всё живут!

По всему получалось, что там, в Харькове, дорого не возьмут. К тому же там жила его одноклассница, с которой он не виделся тридцать пять лет. Он позвонил ей, и она, задыхаясь от слёз радости, категорично заявила, что он остановится у неё. Отчего он, будучи хоть и многожёнцем, но – осторожным, вынужден был так же категорично отказаться. Тем более что рядом стояла его нынешняя жена и с интересом прислушивалась к содержанию беседы.

Одноклассница Лариска после школы выскочила замуж за какого-то казанского татарина. Ничего хорошего, кроме дочки, из этого брака не вышло, и она, решив, видимо, что дело в прилагательном, в следующий раз вышла за крымского татарина. Там тоже всё закончилось плачевно, но – появился сын. Сейчас дети выросли, и Лариска жила одна, поэтому осторожность писателю казалась не лишней, хоть и был он чистопородный узбек.

Ещё оставались какие-то сомнения, но друзья, втайне потирая руки в предвкушении его конвульсий в зубоврачебном кресле, настаивали. Или просто по доброте, как теперь узнаешь? Они сами купили ему билеты туда и обратно, великодушно разрешив рассчитаться с ними по возвращении домой, на родину Афродиты. Свой истинный интерес к этому вояжу нашего пролетария они неумело пытались скрыть за просьбой – захватить на обратном пути из их харьковской квартиры кое-какие пожитки. Чего он так и не сделал, к слову, ибо накупил там немереное количество книг со знакомыми буквами, которых (книг), впрочем, много лет уже не читал, чтобы не забыть, что он не читатель, а писатель. Тем более что читать он своими глазами уже давно мог только названия книг – там буквы покрупнее.

Впрочем, мы сейчас не о книгах.

В общем, дальнейшие арифметические действия потеряли смысл, отступать было некуда – деньги на билеты всё равно уже потрачены. И наш пролетарий полетел.

И прилетел в Киев, поскольку прямого авиасообщения с Харьковом не было. Город-герой Киев (этот таки герой, здесь Раскин не сможет ничего анекдотом опошлить) встретил пролетарского писателя лютым морозом. Хорошо хоть тот успел перед отъездом сменить свои обычные шорты и шлёпанцы на нечто демисезонное, а куртку ему дал в поездку запасливый сосед, который часто ездил в командировки и потому имел несколько образцов одежды для разных климатических условий.

Протрусив с выпученными от ужаса глазами от трапа к автобусу и пройдя все необходимые паспортные формальности, наш герой стал дожидаться своего чемодана. Багаж подозрительно долго не выдавали. Он уж было совсем собрался подойти к какому-нибудь форменному мундиру и заявить, что по международным нормам нынче вещи положено выдавать не позже, чем через 25 минут после приземления, как лента транспортёра вдруг поехала.

Чемодан свой он заметил издали, но вид его лишь усилил тревогу: над ним явно успели надругаться. Замок с шифром был вскрыт. Судорожно разрывая молнию, писатель погрузил трясущиеся руки в недра поклажи и с облегчением нащупал компьютер со своими нетленками.

Мгновенно успокоившись, бывший инженер покатил свою ношу на улицу. Там глаза его снова выскочили из орбит, и, ничего не видя от холода, он влетел в какой-то автобус, который, как оказалось, шёл к железнодорожному вокзалу, или, как говорили аборигены, к жэдэвокзалу. Спустилась вечная полярная ночь, и стало ещё холоднее.

На вокзале он долго объяснялся в билетной кассе с ни единого слова не понимавшей по-русски кассиршей. Та была вполне доброжелательна и терпеливо ему пыталась что-то втолковать, но он был не украинским писателем и понимал лишь отдельные слова, которые, в силу своей ограниченности, не позволившей ему в разное время стать хорошим инженером или хорошим бизнесменом, так и не сумел соединить в единое целое. Однако эта святая женщина не теряла терпения, искусно пряча своё презрение к непонятливому иностранцу. В конце концов, он ей вдруг почему-то понравился, да так, что она перешла на абсолютно чистый русский язык, которому позавидовала бы добрая половина россиян. С открытым ртом, позабыв про ночь и холод, он слушал, как кассирша предлагала разные варианты дальнейшего путешествия, один лучше другого, и не знал, что ответить. Но она была терпелива – похоже, что у неё кто-то из близких был дебилом и это научило её терпению. Дело кончилось тем, что она сама подобрала наилучшие варианты пути туда и обратно.

В ожидании поезда он побродил между банкоматами, которые так же плохо воспринимали его кипрскую карточку, как поначалу кассирша его речь, но всё же выплюнули ему немного гривен.

В поезде наш писатель сразу упал спать, а проснувшись, обнаружил, что вечная полярная ночь отступила, поезд стоит на перроне, а за окном озабоченные харьковчане пытаются не упасть на гололёде.

Его встречали. Из стоматологической клиники, с которой договорились его кровожадные друзья, пришла машина. Программа была расписана по минутам: сначала в ресторан на завтрак, потом в клинику на консилиум, потом на квартиру сосватавших его сюда друзей.

Прибыв на квартиру после завтрака и консилиума, он свалился в спячку и проспал бы, наверное, до лета, если бы не звонок одноклассницы. Договорились встретиться завтра, и он опять ушёл в забытьё, с улыбкой думая о добрых харьковчанах, так радушно его встретивших.

Одноклассница пришла к нему на следующий день. Вначале он опешил, увидев эту немолодую женщину, – ему всё время хотелось говорить ей «вы». Удивительно несправедливо, думал он, обходится природа с людьми, – вон как ужасно Лариска постарела, а он ведь остался практически таким же, как был… Но она почему-то не замечала этой несправедливости, веселилась и тараторила, и в первую встречу они проговорили до трёх часов ночи. Она рассказывала про своих детей и внучку, он тоже что-то рассказывал, но всё время силился вспомнить, как она выглядела раньше, в школе, и это его мучило. Он помнил, что тогда она была очень красивой, но какой именно, вспомнить не мог. Порой ему казалось, что это обман, что с ним говорит какая-то другая женщина, вовсе ему не знакомая. Но она говорила о таких знакомых вещах!

А дальше так и повелось: Лариска каждый вечер рассказывала о своей жизни, и он с удивлением видел, как она на глазах молодеет. Нет, он так и не вспомнил, как она выглядела школьницей, а фотографии тех лет они не успели посмотреть, но она помолодела на половину того срока, что они не виделись.

Сейчас она была влюблена, и избранник её (тоже их одноклассник!) жил не очень далеко, но в сопредельном государстве, в Курске. Эти «молодые» так обезумели, что тот даже развёлся с женой! Жизнь его сложилась, как у многих выпускников их школы: избрав своим делом военную карьеру, он помотался по гарнизонам и весям, но сейчас уже был на пенсии. Работал где-то на государственной службе за соответствующую зарплату. Дети выросли, жена в постоянных скитаниях растеряла всякое уважение к мужу, и развод был лучшим решением, даже если бы он не встретил одноклассницу.

Ларискин жених, оказывается, ждал визита кипрского писателя и потихоньку ревновал. Писатель позвонил в Курск и, как мог, успокоил «молодого» влюблённого, умолчав, правда, что все ночи напролёт проводит с его невестой. Да и как можно объяснить, что ночью можно просто разговаривать? Ну, кому-то, может, и можно объяснить, но не однокласснику, – ведь они расстались в том замечательном возрасте, когда твёрдо знали, чем могут заниматься ночью разнополые особи, и это занятие не было разговором.

Невеста крепче стояла на ногах, чем жених: была она уважаемым невропатологом с обширной частной практикой. Она и писателя нашего замучила, в промежутках между стоматологической клиникой и ночными бдениями таская его по разным врачам, которые мяли его, щупали, совершали прочие непристойности и говорили всякие глупости.

В Харькове его русская мова не вызывала такой аллергии, как в Киеве, и он с удовольствием общался со всеми встреченными бывшими соотечественниками. Вообще город ему понравился, харьковчане оказались доброжелательными, покладистыми и сговорчивыми. Общение с таксистами не предполагало никаких оглядок: стороны могли категорически не сходиться во взглядах на окружающее, но даже после долгих непримиримых споров в бесконечных снежных заторах и даже уже после расчёта те продолжали расточать лучезарные улыбки.

Для гостя была предусмотрена и культурная программа, от которой он отказался сразу и в полном объёме. Уставшие за много лет ноги и так не позволяли особого героизма, а тут, в Харькове, передвигаться в вертикальном положении бывший инженерный пролетарий мог только по квартире. На улице его ноги в летних туфлях сразу же разъезжались в разные стороны, и он, представляя, на какие мелкие кусочки расшибётся, если упадёт, сразу ложился на живот, вводя в коллапс немногочисленных зрителей. Те не могли понять, почему такой экстравагантный способ передвижения избирает этот немолодой и грузный мужчина, а он, бедняга, не мог понять, почему они в Харькове лёд не посыпают песком.

Десять дней, необходимые для медицинских процедур, пролетели быстро. В клинике все к нему относились как к близкому родственнику, и он напрочь успел позабыть все леденящие душу страхи, что были связаны с советским стоматологическим креслом. Осталась только выцветшая и уже не ужасная картинка из далёкого детства: его держат родители и двое медработников, вдавливая в кресло и выламывая челюсть, а он задыхается оттого, что неестественно задрана голова, но сказать ничего не может и вот-вот умрёт, а они даже не узнают почему.

Конечно, всё было не так здорово, как предполагалось. Костей у него в черепе оказалось уже почему-то мало, и вживлять импланты было некуда. Но стоматологи там что-то нашли, и теперь оставалось только ждать: приживутся – не приживутся?

О поездке он не жалел. В обратном поезде в Киев вспоминал харьковчан, бывших своих соотечественников, смешно произносящих вместо буквы «г» звук, стремящийся скорее к «х». Вспоминал их озабоченность политикой и свои споры с ними на политические темы, неизменно кончающиеся мирно. Вспоминал их влюблённость в свой красивый город и гордость за него, которые он с удовольствием теперь разделял.

В общем, возвращался на свою неисторическую родину наш писатель в самом приподнятом настроении.

Ночью так хорошо стучат колёса поезда!

Он вышел в тамбур покурить, открыл дверь между вагонами, и колёса застучали ещё громче: тык-дык, тык-дык, тык-дык…

Он курит, курит, жадно ловя губами запахи и звуки живого поезда, – ведь обоняние он потерял ещё в молодости на химзаводе, а слух – уже не помнит, где потерял. Ему не жаль потраченного времени и денег, и он, улыбаясь, представляет, каким красавцем станет через полгода, когда ему поставят зубы. Там, за непроглядной чёрной далью, куда мчит его поезд, – снова будет яркое солнце, и радость, и открытия, и весёлый смех его красивых одноклассников!

И кажется, что жизнь – впереди…

Послесловие

Апология Бывшего Советского Пролетария

Повесть «Чирчик впадает в Средиземное Море» – не первое произведение Марата Гизатулина о Бывшем Советском Пролетарии. До повести были рассказы (вернее, рассказики – так определил автор собственный жанр) – легкомысленные и простенькие, на первый взгляд, зарисовки из жизни главного героя «до и после», обрывчатые фрагменты детских и юношеских воспоминаний, перемежающиеся с сюжетами из здесь и сейчас протагониста. Дихотомия рассказиков простирается существенно дальше противопоставлений времени и места. Каждый рассказик в отдельности представляет собой, в сущности, философскую притчу, в которой автор – чаще всего отстраненный и бесстрастный наблюдатель, находящийся вне описываемого им мира. Наподобие какого-нибудь физического прибора, обезличенного, и по всем правилам естественной науки выведенного за пределы системы эксперимента во избежание оказания на неё влияния, он регистрирует работу законов мироздания, сравнивая как ведут себя винтики в созданном им механизме в тех или иных условиях и аккуратно записывает в журнал эксперимента что за чем и по причине чего происходит, «кто на ком стоял», и что из всего этого вытекает. Результат всякого такого измерения – очередная философская максима, очередной закон человеческого взаимо-существования.

Вот БСП, вращаясь в высшем свете сказочной и роскошной Арабии отправляется на дегустацию сногсшибательных вин, но в момент кульминации действия, когда читатель уже сам почти что ощущает на языке послевкусие благородного вина, автор отключает в дегустационном зале свет. Сцена делает поворот на сто двадцать градусов, Арабия уезжает куда-то влево, и зависает там, в небытии, а перед глазами зрителя возникают два подростка, (одному из них предстоит стать БСП через много лет), дегустирующие коктейли из креплённых вин и авиационного спирта где-то на среднеазиатском фронтире СССР. И снова, не успевает читатель ощутить то пьянящее во всех смыслах чувство подросткового приключения, риска, юношеского азарта, когда вот-вот и хватишь через край, Чирчикское солнце внезапно гаснет, сцена вновь поворачивается на треть, и читатель, подобно Билли Пилигриму проходит в соседнюю комнату – в другое время и место – чтобы присоединиться к дегустации коктейля «Северное Сияние» в компании молодого напористого слесаря (конечно же это снова будущий Бывший СП) и Красивой Девчонки. И, чёрт побери, остаться бы там подольше, коктейля ведь хватит на всех, и «звёзд на небе стало больше, и всё вокруг запахло счастьем, бесконечным и вечным», но жестокий автор снова крутит свои сто двадцать градусов, и мы возвращаемся в Арабию, сказочность которой уже кажется сильно преувеличенной.

Дихотомия, диалектика, два мира – два Дамира… И следует из всего этого научное открытие, гениальное в своей простоте: «всё в жизни так – всё не вовремя, всё невпопад», доказанное в процессе научного эксперимента и проверенное на БСП и прочих иже с ним и здесь, и там, и «далее везде»… А как было бы «впопад и правильно»? Подростков из Чирчика – в Арабию, пусть учатся дегустировать у мэтров? БСП из Арабии – к Красивой Девчонке, пусть не грустит? А молодого и еще не спившегося слесаря-философа – в высший свет, у него ведь «жизнь – впереди»?

Все невпопад, как ни поверни сцену… Закон природы, доказанный Гизатулиным в ходе эксперимента длиною в жизнь.

Или вот: только собрались дети Пролетария искупаться в красивом бассейне на вилле, где семья остановилась в поисках новых ощущений, только читатель приготовился понаблюдать за жизнью новообращённых аристократов, но автор снова внезапно поворачивает сцену, и перед глазами читателя вместо прекрасного чистого бассейна и красивого дома в средиземноморском стиле появляется грязная лужа, которую называют Ханчик, влекущая детей в свои зловонные воды, и губящая их не хуже какого-нибудь гаммельского крысолова. Автор, тем временем, формулирует очередной закон бытия: «Странно всё… и опасно, а главное – непонятно, откуда ждать удара…».

И вот – долгожданная повесть. Рассказики в ней сплетаются в довольно запутанный и кажущийся неискушённому новичку бессвязным сюжет.

Автор переходит от беспорядочной констатации разрозненных и мало связанных между собой аксиом, к формированию органичного свода законов, действующих как во вселенной БСП, так и в нашей с вами вселенной.

БСП становится мифообразующей фигурой; это пророк, современный святой, на примере бытия которого автор иллюстрирует канон своего религиозно-этического учения (кстати, место и роль религии в творчестве Гизатулина заслуживает отдельного исследования, мы же этой темы лишь касаемся слегка, оставляя богатую почву для будущих исследователей).

В структуре сюжета повести переплелись элементы всех четырёх борхесовских историй, они как бы вписаны одна в другую, что ставит повесть, написанную с первого взгляда незатейливо и шутейно, в один ряд с такими неортодоксальными сюжетами, как, скажем, «Сто лет одиночества» или «Бойня номер пять».

В фигуре БСП же можно усмотреть черты некоторых героев античной мифологии, в то время как история, рассказанная автором, основана на переосмыслении античных сюжетов.

В первую очередь БСП напоминает Геракла. Повесть, как и миф о полубоге-получеловеке, состоит из описания подвигов главного героя, причем, обладая некоторой фантазией, их вполне можно разделить на двенадцать основных и семь второстепенных, в соответствии с каноном мифа о Геракле, образующим структуру всей повести как истории поиска. Только подвиги БСП другого рода, и победы его больше напоминают поражения – но это только с первого взгляда. Мы еще поговорим об этом подробнее. Сила БСП – в признании собственной слабости. Он добивается благосклонности Самой Красивой, но не может воспользоваться плодами своей победы. Он становится «трёхглавой механической гидрой», чтобы запустить вовремя цех химзавода, но победа в гонке со временем равносильна поражению. Он переиначивает все свои привычки, чтобы произвести благоприятное впечатление на израильскую интеллигенцию, перемогает самую свою суть, но встречающая сторона не замечает изменений.

Сила БСП – в слабости. Его победы – в поражениях.

…И Язона напоминает БСП. Он отправляется в многотрудные путешествия в поисках почёта и славы едва ли не в каждой второй главе; чего стоят одни лишь только описания его вояжей в «некую страну Ближнего Востока», в «Арабию», а также просто «в Дубай»…

…И Одиссея: БСП сначала воюет свой Иллион, Москву, вплетая в историю поиска историю штурма укреплённого города – а когда последний, наконец, падает под натиском героя, пускается в долгий путь домой – и тоска о доме, об Итаке, оставленной в Чирчике, проходит красной нитью через каждую главу повести, в результате чего история поиска переплетается с историей возвращения

…И, конечно же, а может быть, и в первую очередь напоминает БСП – Прометея. История поиска, преодоления и возращения БСП обогащается в конечном счёте сюжетом о самоубийстве бога.

Пожалуй, именно последнему сюжетному элементу хотелось бы уделить несколько больше внимания.

С первого взгляда БСП и Прометея мало что объединяет. Гордый, сильный Прометей противостоит богам Олимпа, он приносит себя в жертву на вечные мучения. Орёл будет вечно клевать его печень.

В случае с БСП все обстоит иначе. Он не богоборец (это амплуа свойственно автору книги, но не его любимому герою). И печень его клюёт разве что любимый его напиток, который по его мнению сбрасывает ему прямо на крышу машины добрый боженька: «уж как я только не богохульствовал, а Он всё равно меня любит. Прямо на крышу машины кидает мне вкусненькое».

С точки зрения БСП «стекловата – она такая вездесущая вещь, как господь бог». Ну о каком богоборчестве, о каком Прометеевом подвиге может идти речь, если борешься не с всесильным Зевесом, а всего лишь со стекловатой, пусть даже и вездесущей?

И все же БСП сильнее окружающей его действительности, сильнее обстоятельств. Сила его духа и безупречность его морального авторитета – в отрицании собственной силы. БСП чужды велеречивость, заносчивость; своё превосходство в любом споре он выразит через констатацию собственной мнимой слабости. Но автор знает, что БСП силен: «Я бы так, как он, никогда не поступал бы, я бы убивал таких ещё до советской власти. Но он оказался сильнее».

В отрицании собственной силы, собственного морального превосходства, в постоянном самоуничижении и приуменьшении собственных достоинств БСП превращается в нравственный камертон поколения, возмужавшего в восьмидесятые. Он становится сверхчеловеком in contrarium. И это роднит самого автора с его любимым героем.

Есть ещё одно важное свойство характера автора, сообщённое им Бывшему Советскому Пролетарию. Без этого второго свойства первое, а именно – его моральное совершенство – гроша ломанного не стоило бы, обернулось бы лицемерием и пошлостью. Вот это второе свойство: Марат Гизатулин не умеет врать, ни на бумаге, ни с глазу на глаз. А за глаза он не говорит.

Не умеет врать и БСП.

В повести «Чирчик впадает в Средиземное море» нет лжи.

А есть покой и воля.

Покой слабого человека, спящего мирным сном под чинарой.

Покой человека, сильнее которого нет никого в этом мире.

Олег Гусев

08.06.2020

Памяти Игоря Меглицкого

За несколько дней до выхода из печати этой книги из Москвы пришло страшное известие – шестого июня умер художник и друг автора Игорь Меглицкий.

Игорь был удивительным человеком и удивительным художником. Литературный критик Владислав Кулаков назвал Игоря Меглицкого «Зощенко в изобразительном искусстве».

Мы дружили много лет. Сергей Калинин и Сергей Пивоваров учились с ним в одной группе. Все трое были среди художников «Фурманного переулка» в конце 1980-х. С 2010 года Игорь проиллюстрировал несколько сборников рассказов Марата Гизатулина.

Один великий бард сказал однажды: «…и вот ты допел свой текст, и тебе больше не о чем петь – но твоей гитаре все еще есть что сказать».

Светлая память Игорю Анатольевичу Меглицкому.

Марат Гизатулин, Олег Гусев, Сергей Калинин, Владислав Кулаков, Сергей Пивоваров, Леонид Соколов

На фото слева направо молодые русские литераторы и художники: Леонид Соколов, Сергей Калинин, Игорь Меглицкий, Сергей Пивоваров и Владислав Кулаков. Ленинград, 1987 год. Фото А. Тюленева

…Так прекрасны были рисунки Игоря Меглицкого, что вдохновили некоторых других авторов включить их описания в свои работы.

Вот отрывок из такой работы. Речь идёт об одной иллюстрации Игоря Меглицкого к книге Марата Гизатулина «Ничего страшнее тыквы».

Он вдруг вспомнил про рисунок на стене. Рисунок отпечатался в его памяти такой неизбывной тоской, что Шконкину захотелось вернуться в спальню только ради того, чтобы снова и снова, всматриваясь в его детали, убедиться, что первое впечатление было обманчивым.

И он вернулся в спальню и коснулся пальцем сенсорной панели у двери. Стена отчётливо проявилась в мягком жёлтом свете, льющемся из специальных ламп, установленных над рисунками. Спальня при этом осталась погружённой в уютный таинственный полумрак.

Стоя, словно на дипломатическом приёме или корпоративном фуршете, держа перед собой тарелку и активно орудуя вилкой – шабли он поставил на столик у кровати – он рассматривал рисунки на Кириной стене. Их было три. Это были новые рисунки, он раньше не видел их и никак не мог предположить что-нибудь подобное в её жилище.

Все рисунки были выполнены чёрным фломастером. Изображения были нечёткие, какие-то размазанные, расплывающиеся. Они жили своей жизнью, двигались, менялись на глазах. Они одновременно пробуждали любопытство и заставляли тосковать. В них одновременно было что-то от нечистого, что-то от Воланда, и что-то – от святой Рублёвской Троицы.

У Шконкина мурашки пробежали по коже.

Тот рисунок, что изначально привлёк его внимание, на первый взгляд, совсем не имел сюжета. В центре его было раскидистое дерево с корявым и узловатым стволом. Рядом с деревом стояла пожилая женщина в чёрных очках, квакерской шляпе, длиннополом пальто, грубых тяжёлых рабочих ботинках. Руки женщины были чрезвычайно длинны. В правой руке она держала портфель. Плечи её начинались чуть ниже груди, запястья кончались почти на уровне коленей, хотя осанка её была идеально ровной. Лицо – женщина стояла в профиль – скорее напоминало череп, слишком заострены были все его черты.

Женщина была выше дерева. А дерево было бесконечно высоко. Оно накрыло своими зловещими чёрными ветвями весь мир.

И под деревом лежал человек. Он спал. Собственно от человека были толком изображены лишь босые ступни и нос. Анфас, профиль, полуоборот, три четверти, спина – столько возможностей изобразить человека предоставляет классическая школа живописи, столько блестящих способов запечатлеть выражение его лица, его осанку и черты характера, проступающие в ней; но нет, этот человек был изображён со стороны ступней. Собственно, кроме ступней и мясистого длинного носа можно было рассмотреть ещё внушительный подбородок, выполненный одной стремительной линией и объёмистое чрево. И именно потому, что этот человек был так безмятежен, так спокоен, так беспечно раскинул свои босые ступни, Шконкин понял, что это очень хороший, очень добрый человек.

Женщина была страшна. Она протягивала к человеку руку, свободную от портфеля. Она хотела забрать его. Она пришла за ним. Ей было всё нипочём. Она проходила сквозь века и сквозь стены, она забирала к себе грешников и праведников, она не знала снисхождения, у неё не было совести, не было чести, не было жалости. Она была олицетворением ненависти, жути, бессердечия, зла… Она была исчадием ада, его порождением, его кормилицей, сборщицей урожая.

Но она не могла дотянуться до безмятежно спящего человека. Между ними стояло дерево.

Дерево, накрывшее ветвями весь мир. Зловещими чёрными ветвями? Но оно спасало этого человека. Он мог продолжать безмятежно спать. Женщина была не страшна ему до тех пор, пока дерево прикрывало его. Она была больше дерева, больше солнца, больше всего мира, вечная, неизбывная, неминуемая. Но она не могла пройти мимо дерева. Она могла лишь стоять рядом и смотреть.

И он спал, спал спокойно и безмятежно.

Шконкин вдруг увидел, что дерево не зловеще. Это лишь сначала ему так показалось.

Из верхушки дерева росла труба с дымом. Домика с трубой не было – само дерево было домиком с трубой и дымом, домиком, укрывшим человека от зла и беспокойства, домиком с вьющимся из трубы дымом, домиком, в котором можно было спокойно смотреть сны, не беспокоясь ни о прошлом, ни о грядущем…

Он вгляделся в ствол дерева и увидел, что это не совсем ствол. Это, собственно, был совсем и не ствол. Это было лицо. Доброе, мясистое лицо с большим носом, толстыми губами, большими добрыми глазами. Он понял, что это и есть продолжение ступней. Это и был тот человек, что лежал под деревом. На время сна он отдал своё лицо дереву, и теперь оно охраняло его. Оно не дало бы его в обиду никогда и никому. Никакая опасность не была страшна ему.

Шконкин отправил в рот последний кусочек рыбы, затем последний огурец, поставил тарелку рядом с бутылкой шабли, а бутылку взял в руки.

После пары глотков вина он вдруг потерял из виду лицо спящего человека. Теперь стволом дерева была совиная голова. Женщина тянула руку не к человеку – она пыталась удушить дерево, но дерево, голова совы, было слишком мудро, чтобы поддаться ей.

А человек продолжал безмятежно спать. Дерево было ему надёжной охраной. Он был дома, в доме с трубой, в своём детстве, на берегу быстрой холодной реки. Ничто было ему не страшно.

Шконкин вдруг увидел, что листва дерева населена бесконечным количеством вещей.

Там были птицы, цветы, велосипед, двухмоторный самолёт, хорошенькие женские головки, милые детские мордашки, вьюга, печь, сердце, пронзённое стрелой, змея, Калининский проспект, красивая женская грудь, океанский пароход, шахматный слон.

Глоток вина – и всё это исчезло. Но взамен в листве появились почтовая марка с диковинным животным, тлеющая сигарета, бутылка портвейна, рыба, глотающая наживку с крючка, но на крючок не попадающаяся, рукоятка стамески, силуэт Южной Америки, по которой бродили дети капитана Гранта, сопровождаемые отважными друзьями, картинка из детского калейдоскопа, что куплен был доброй мамой в магазине «Детский Мир» за рубль пятнадцать.

Ещё пара глотков вина и из листвы выглянули топор, собачья голова, псовая, большая, очень добрая и ушастая, космическая ракета из книги Беляева, пейсы, старая «Волга», султан Чингачгука, обложка старой потрёпанной книги, пионерский галстук, виноградный лист, бараньи рога, новогодняя ёлка, клешня краба, роза.

В листве была вся жизнь человека, лежащего под деревом, всё хорошее, что когда-либо случалось с ним. Дерево хранило его. Дерево и было этим человеком.

О.Г. «В гостях у Киры»

Content

Чирчик впадает в Средиземное море, или Однажды бывший советский пролетарий
Марат Гизатулин

Хава Нагила

Красота человеческая

Под чинарой

Шма, Исраэль!

Дегустация в Арабии

Неблагодарный труд писателя

Capriccioso в смокинге

Забывчивый юбиляр

Пролетарий дома

Маленький купальщик

Арабская мечта

Двенадцать поросячьих копыт

Дар божий

Дежавю

Хирургия

Психотерапия

Хлопок

Про усталость

Жизнь – впереди

Апология Бывшего Советского Пролетария

Памяти Игоря Меглицкого