Лай Вэнь

Площадь Тяньаньмэнь

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Зоя Колеченко, Елена Аксенова

Редактор: Анастасия Шевченко

Верстка: Кирилл Свищёв

Дизайн обложки: Андрей Бондаренко

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Lai Wen 2024

Originally published in Great Britain by Swift Press 2024

All rights reserved including the rights of reproduction in whole or in part in any form.

Published by arrangement with The Van Lear Agency LLC via Randle Editorial & Literary Consultancy.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Всем детям революции

Последняя вспышка пламени —

самая яркая.

Часть I

Глава первая

Первое мое воспоминание – о бабушке. Помню ее запах. Аромат жасмина и более приземленные нотки масла для пропитки кож, которым она обрабатывала будущие домашние туфли соседок по лестничной площадке. И дыхание у бабушки было такое же: теплое и сладкое, с легчайшей кислинкой прикасалось оно к моей щеке. Но лучше всего я помню ее руки. Пальцы – заскорузлые, но проворные, с прежней ловкостью бегающие по коже туфель, которые она мастерила, ловко кидающие рис в кипящую воду, так, чтобы не обжечься горячим паром.

Помню еще – мне, видимо, было всего два-три года, – как меня зачаровывали раздутые багровые и зеленые вены, виноградными лозами змеившиеся по тыльной стороне ее крапчатых узловатых ладоней. Ее руки были совсем не похожи на мои. Случалось, что бабушка брала мою ладошку – легкую, гладкую – и заключала в свои, и это было изумительно. Но отчетливее прочего я ощущала – особенно на запястье – тепло, исходившее от ее плотной кожи. И чувствовала, что мне хорошо, безопасно.

Морщины, бороздившие бабулин лоб, брыли, свисавшие со щек, – меня они никогда не смущали, хотя детям и случается бояться старости. Для меня бабушкино лицо, тело, все ее существо были старинной картой, одновременно и знакомой, и загадочной – такую хочется читать раз за разом не только глазами, но и пальцами. Я действительно часто тянулась к ее лицу, водила пальчиками по тонким седым бровям, играла с жесткими волосками, росшими на подбородке, – по неведомой причине они меня просто завораживали. Иногда я начинала за них тянуть, и тогда бабушка чихала. Меня это приводило в несказанный восторг, я принималась хихикать, весело и неостановимо, как все малыши. Бабушка смотрела на мои содрогания – сама сдержанная, серьезная, – и только легкий изгиб губ и искорки в серо-голубых глазах намекали на зарождение улыбки.

Родители мои были иного толка. Они меня обожали, как в китайских семьях 1970-х годов принято было обожать дочерей: обожание смешивалось с легким неудовольствием (брат мой тогда еще не пришел в этот мир). Но главное, по всей видимости, было в том, что мы были совершенно несовместимы. Папа был человеком добрым – и высоконравственным. Однако все мое детство он оставался на расстоянии, хотя виделись мы ежедневно: утром, когда я просыпалась к завтраку, и вечером, когда он возвращался с работы.

Мне случалось бродить по коридору нашей маленькой шумной квартирки: полностью уйдя в свои мысли, я разговаривала с выдуманными друзьями, билась с выдуманными врагами – и вдруг рывком возвращалась в реальность, когда сталкивалась с ним. С отцом. Сейчас я понимаю, что для мужчины он был совсем небольшого роста, худощавый, компактный, однако ведь маленький ребенок живет в стране великанов. Причем самые рослые среди них – отцы. В моих глазах отец был огромным, и это, видимо, отражало масштаб его строгости: встретив меня в прихожей, он всегда моргал, глядя на меня сверху вниз, и хмурился, как будто столкнулся с какой-то незнакомой карлицей, а не с плотью от плоти своей.

Папа вглядывался в меня, щурился, словно не до конца сознавая, кто перед ним; потом, когда молчание слишком уж разрасталось, он выдавливал из себя короткий, скомканный вопрос:

– Ты… ты… уроки выучила? Дела по хозяйству сделала?

Мне, пятилетней, еще, по сути, не задавали никаких уроков, однако я начинала отчаянно кивать, потому что была уверена: если я с ним не соглашусь, меня запросто могут нынче же вечером выгнать из квартиры. Кстати, родители никогда не говорили мне ничего, что хотя бы отдаленно намекало на возможность изгнания из родного дома за то, что я не выучила несуществующие уроки, которые папа считал таким важным делом. Но я почему-то вбила себе в голову, что вот возьмут и выгонят. Это был один из моих многочисленных страхов.

Оглядываясь вспять, я понимаю, что наших встреч папа боялся не меньше, чем я. И потому выпаливал первое, что приходило ему в голову. Был он ученым, картографом – работал с геологическими картами. Довольно непримечательное занятие, как раз для такого дотошного и безобидного человека. Тем не менее и он, и ему подобные подверглись преследованиям в годы «культурной революции» Мао. Очень многие преподаватели, технические специалисты и люди умственного труда были объявлены «буржуазными элементами», и, как мне кажется, страх и неуверенность, которые папа унаследовал с тех времен, остались с ним навсегда. Они проникли во все сферы его жизни. Даже в отношения с дочерью.

Я выросла уже после маоистской эпохи – после смерти Великого кормчего, – так что для меня эти страхи не были реальностью, по крайней мере следующие лет пятнадцать, до новых событий. Но папа мой так и не сумел выйти из круга страха, из его тени.

Возможно, именно этот страх он и пытался смягчить, сделавшись почти незримым, укрывшись в невнятно-абстрактном мире схем и координат, из которых и состояли его исследования. Спрятавшись в месте, куда не долетала неопрятная суета семейной жизни: грязные пеленки, игрушки, разбросанные по ковру; громогласный рев обиженного карапуза; гладкость личиков, обращенных вверх, с любопытством или возмущением, в потеках соплей и слез.

Мама со своими страхами справлялась иначе. Она отличалась деловитостью и жестко контролировала все стороны и подробности жизни своей семьи. Следила, чтобы ровно в шесть вечера мы все сидели за столом, расстелив салфетки на коленях. Во время еды сообщала нам новости про соседей с нашей лестничной площадки: про их достижения, про скандалы за закрытыми дверьми. В основном про скандалы. Мама была человеком феерически энергичным: подобно цунами, она могла снести и перевернуть любую постройку, встретившуюся на ее пути. Местные сплетни служили ей импульсом засучить рукава, убедиться, что нас всех накормили и напоили, что мы одеты, а наши жизненные пути расчищены. Впрочем, все это я осознала только гораздо позднее. Тогда мама казалась мне просто противной командиршей.

В самом конце «культурной революции» отца моего разжаловали, однако он смог выжить. Немного посидел в тюрьме, потом вернулся на штатную должность. Полагаю, ему просто повезло. Мне и по сей день неведомо, какие унижения – а то и что похуже – ему пришлось перенести. У него никогда и мысли не было поделиться этими воспоминаниями с родней, особенно с родственницами. Мама, однако, была убеждена, что причина его горестей – причина всех наших горестей – кроется в случайной ошибке в остальном безупречной бюрократической машины. Для мамы государство было строгим, но справедливым, неизменно использующим свою власть и авторитет на благо народа. В детстве я вслед за мамой считала, что нет на свете правительства лучше китайского, что оно во всех отношениях опережает империалистические правительства западных стран, которые пытаются ему противодействовать. Из каждой радиопередачи следовало, что мы, китайский народ, – знаменосцы человечества, вступающего в эпоху свободного и гуманного бесклассового общества. Мы, дети, впитывали все это с самого раннего возраста – так же как американские дети каждое утро вставали в школе по стойке смирно, чтобы принести клятву верности своему флагу.

Но опять же: оглядываясь назад, я все гадаю, насколько доверчивость и энтузиазм, с которыми мама относилась к властям предержащим, давили на моего измученного отца, человека, полностью выжатого жизнью и государством, которому он пытался служить. Полагаю, что неуклонное стремление мамы к сохранению статус-кво отца коробило. Возможно, ему даже случалось протестовать. Изредка у него прорывались искры тех чувств, которые он всю жизнь учился подавлять. При этом отец никогда не был с мамой груб.

Бывало, что в семьях, живших на нашем этаже, мужья поколачивали жен. Иногда до нас долетали их ссоры, случалось даже расслышать внезапную мертвую тишину перед тем, как ладонь влетала женщине в щеку, а после этого визг на высокой ноте. Но даже побитые жены из нашего коридора хранили чувство собственного достоинства – знали, что есть такие вещи, о которых уважающие себя люди не говорят и в которых не признаются соседям.

В подобных случаях весь этаж начинал разыгрывать одну и ту же причудливо-сюрреалистическую сценку: что все в порядке, что двери иногда напрыгивают, подобно чудищу из древнего китайского свитка, на ничего не подозревающую женщину, чтобы стукнуть ее, пока она хлопочет по хозяйству. Углы буфетов, края кроватей – все они одинаково опасны и одинаково непредсказуемы. А вот мужчины, с которыми эти женщины решили соединить свою судьбу, ни в чем не повинны.

Ребенок осознаёт и постигает такие вещи, но не претворяет их в форму осознанных представлений. Я понимала, что жен иногда бьют, что это нехорошо. Знала, что взрослые не одобряют подобного поведения, но вслух об этом не говорят. Оно, однако, случается. Помню, что даже в детстве я ощущала, что и яркое свечение моей мамы успели слегка притушить, что ее навязчивая потребность регулировать все мелочи нашей жизни упертыми представлениями об этикете и достоинстве мгновенно сойдет на нет, если отец хотя бы раз ударит ее по лицу. Если хотя бы раз прервет ее бесконечный поток смачных сплетен и назойливых требований.

Но он, слава богу, никогда этого не делал. Впрочем, то, что от него оставалось, было во многом хуже: серая оболочка человека, который даже мне казался старым, хотя на самом деле ему было лишь немного за тридцать. Человек, из которого вытрясли всю начинку. Или, может, он просто научился ускользать. Отсутствовать в окружающем мире. Чувствовать себя по-настоящему дома только в своем одиноком кабинете, за размышлениями над схемами и отчетами. Я и по сей день не знаю, что с ним произошло тогда, до смерти Мао. Его задержали. Означало ли это избиения? Пытки? Мне ясно одно: полноту личности у него отобрали. Даже теперь, столько лет спустя, когда его нет рядом, я испытываю к нему огромную жалость.

Но если отец мой оставался пассивным свидетелем искрометного жизнелюбия моей мамы, то бабушка была совсем не похожа на них обоих. Она сильно отличалась от рожденной ею дочери. Я подмечала, что если мама стремится к добропорядочности, то бабушка – бунтарка по натуре.

Родилась она в 1921 году. Рождение ее пришлось на период модернизации, последовавший за отречением последнего китайского императора, однако бабушка жила в сельской местности, которую прошлое продолжало сжимать в странном призрачном кулаке. Ее родители придерживались жизненного уклада, который унаследовали от предков, – пальчики на ногах маленькой дочери они сломали и согнули, подвергнув ее так называемому бинтованию ножек, – но бабушка взбунтовалась, кричала каждую ночь, сопротивлялась, и в результате родители ее не выдержали. А когда ей удалось полностью стянуть с ног ненавистные бинты, они просто сделали вид, что ничего не заметили.

В результате ступни у бабушки были просто удивительные. Больше идеальных «забинтованных» ног, но меньше тех, какими должны были вырасти в нормальном случае. Найти подходящую обувь ей было почти невозможно. Именно поэтому бабушка в конце концов стала делать обувку сама. Тогда она еще не знала, что существовало целое поколение девушек, которые отказались бинтовать ноги, проявив ту же отвагу и решимость. Выросло целое поколение девушек, ноги у которых были слишком большими для «забинтованных» и слишком маленькими для «нормальных».

Со временем бабуля приноровилась шить обувь для женщин, у которых, как это называлось, были «ноги освобождения» – такие же, как у нее, которые пытались, но не смогли забинтовать. Бабушка моя владела, по сути, самым традиционным женским навыком: орудовать иголкой со вдетой в нее ниткой, чтобы создавать носильные вещи, – но у нее этот навык стал формой женского бунтарства. Вся жизнь ее была напичкана и более мелкими бунтами, которые часто принимали куда более грубую и невоспитанную форму. Взрыв задорного смеха, скабрезное подмигивание и даже громогласное…

ГР-Р-Р-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы!

Я как раз волоку ко рту жареный рис с яйцом, вскинув палочки в воздух, но бабушка рыгает так громко, так решительно, что на несколько секунд мы все пятеро замираем вокруг стола. На лице у отца выражение, которого я никогда раньше не видела: рот приоткрылся, папа то ли озадачен, то ли возмущен. Мама – которая до того яростно осуждала соседскую дочку, повадившуюся ходить в сандалиях без носков (по маминым понятиям, верный признак детской испорченности) – так поражена этим рыганием, что на миг теряет дар речи, быстро моргает, пытается смириться с фактом столь непредвиденного и непотребного поступка.

Мой брат Цяо – ему тогда еще не исполнилось и двух лет – тоже прекратил старательно и сочно жевать, из уголка рта у него потекла струйка. На лице засияла улыбка, какая появляется у карапуза, сообразившего, что в мире его что-то внезапно переменилось – он пока не уверен, что именно, но страшно радуется перемене. И последней – но при этом главной – оставалась фигура бабушки: ее крупное приземистое тело и круглое лицо расслабились, в морщинках обозначилось зарождение улыбки, она крупной жабой откинулась на спинку стула. И смотрела на маму с искорками в глазах.

Мама побагровела. Она прекрасно справлялась со всем, что было связано с распорядком жизни, детской одеждой, подбором слов, которые в семье разрешалось употреблять, а вот с отражением чувств на собственном лице куда хуже: оно плыло, на нем внезапно проявлялись самые сокровенные переживания. Она моргнула, глядя на бабушку, пыталась подавить взрыв негодования. И наконец ошарашенно выдавила несколько слогов:

– Ты это специально, муцинь[1], я знаю!

Бабушка в ответ посмотрела на нее невозмутимо, как сфинкс, – хотя во взгляде и сквозило откровенное озорство.

– Милочка, радость моя, доживешь до моих лет, поймешь, что тело – оно как автомобиль: с годами портится, и порой глушитель барахлит!

Бабушка взмахнула ресницами, и на лице ее появилось выражение оскорбленного достоинства.

– Да ладно, – отрубила мама. – Твой «глушитель» вечно барахлит именно тогда, когда я говорю важные вещи, когда я пытаюсь…

– Гр-р-р-ы-ы-ы-ы!

И снова всех охватил временный паралич. Всех, кроме братишки, который как раз тоже рыгнул и теперь зловредно ухмылялся, с улыбающегося детского личика все еще текла грязная слюна, а сам он был доволен как слон, что сумел подхватить бабулину шутку.

Мама взглянула на братика с неподдельным ужасом, а потом повернулась к бабушке – багрянец мгновенно сбежал с лица, уступив место творожной бледности потрясения.

– Видела, что ты творишь? Ты… портишь мне ребенка!

С бабушкиного лица впервые сбежал всякий намек на озорство.

– Ну, не преувеличивай. Ему и двух лет еще не исполнилось. Вот обезьянка и обезьянничает!

– Обезьянка… обезьянничает? – задохнулась мама. – Да как… как ты смеешь! Я считаю, что нравственное развитие моих детей… не тема для шуток!

К этому времени она уже встала в полный рост и возвышалась над остальными, жестами обращаясь к незримой для нас аудитории.

А потом вдруг вперила взгляд в папу.

– А ты! Ты! Почему ты меня не защищаешь?

Папа от изумления вернулся в действительность. Не знаю, какие там мысли бродили у него в голове, отгораживая от всех этих вспышек семейных скандалов, но они разом улетели прочь под пристальным и угрожающим маминым взглядом. Бедолага попытался взять себя в руки, придумать хоть какой-то ответ – я видела, как он старается, – но не успел произнести ни слова, потому что мама обессиленно ахнула и выплыла из комнаты.

Ернический бабушкин взгляд переметнулся на озадаченного папу.

– Что-то она сегодня не в настроении. Может, тебе следует почаще исполнять супружеские обязанности?

Да, внезапная мамина выходка выбила папу из колеи, но это было ничто в сравнении с тем ужасом, который отразился у него на лице, когда бабуля высказала это свое дельное предложение.

Стараясь сохранять достоинство, он встал из-за стола и следом за мамой покинул комнату.

Братишка сидел на детском стульчике, и тут на его гладком пухлом личике впервые мелькнула тень тревоги, большие темные глаза расширились от неподдельного горя – он осознал, что все переменилось, хотя и не понял, как и почему. Понял лишь, что несколько секунд назад вокруг были люди, а теперь они исчезли – и его, видимо, захлестнуло невыносимое одиночество, которое накатывает внезапно и доводит до полного самозабвения, особенно если ты еще маленький. Через мгновение лицо его уже блестело от теплых слезинок.

Братишка часто меня раздражал. Он бывал громогласным, требовательным. В его присутствии все разговоры относились только к нему, одной лишь силой притяжения своих нужд он затягивал всех окружающих в свою орбиту. Раздражение порой затмевало в моих глазах его беспомощность. Но в тот миг его уязвимость я ощутила как свою, его одиночество и горе будто бы стали моими собственными чувствами. Я на несколько секунд переселилась внутрь его головы, мигала, глядя на тех, кто жил в одном со мной мире, колеблясь между озадаченностью и страхом. Я встала, очень осторожно вытащила брата из стульчика. Он уже ревел во весь голос, полностью отдавшись вихрю чувств, который взметнулся внутри. Я заворковала ему в ушко – не раз видела, как это делает мама. Подняла повыше, прижалась губами к мягкому животику – я так поступала иногда, чтобы он поежился и захихикал, – но все мои усилия разбивались о его смятение.

Бабушка жестикулировала, сидя в кресле. Я без единого слова передала ей Цяо. Он все ревел, но, когда бабуля прижала его к своей большой груди, он сразу зарылся в ее грузность, неподвижность, теплоту. Его пухлое тельце еще сотрясалось от рыданий, но он уже начал обмякать, уткнулся в нее, приладился к мягким складкам, а она принялась покачивать его вверх-вниз – крошечное суденышко, объятое ритмичным коконом волн. Братик инстинктивно засунул в рот пальчик. Через несколько секунд я услышала тихое посапывание – большие закрытые глаза, как гладкие мраморные шарики, наружу торчит крошечный носик. Все переживания позади.

И тут же в чувства мои вкралось куда менее добродетельное побуждение. Мама редко разрешала мне пойти поиграть с соседскими детьми, а вот бабушка не проявляла такой строгости, и в отсутствие мамы я легко добивалась своего.

– По-по![2] Можно я пойду немножко поиграю на улице?

Бабушка даже не глянула на меня, только слегка кивнула крупной черепашьей головой. Она все качала на руках братишку. По телу моему пробежала дрожь беззаконного восторга, я тихонько открыла входную дверь, выскользнула на площадку. Меня обдало жаром. Стояло лето, а до повсеместного появления кондиционеров было еще далеко. Балконные двери были открыты настежь, да и двери в квартиры тоже – циркуляция воздуха помогала справиться с липучей жарой в перенаселенных помещениях, особенно ранним вечером, когда кипели кастрюли и шипели сковородки. Так что на нашем этаже была этакая коммунальная обстановка: двери открыты, стены тонкие – всегда можно попробовать чужую жизнь на ощупь, и в результате, с одной стороны, возникала некая общность, а с другой – конца не было сплетням и зависти.

Мама моя никогда не скупилась ни на первое, ни на второе. Одна из наших ближайших соседок – я ее называла тетей Чжао, хотя она и не была моей кровной тетей, – приехала из деревни, у нее был непонятный выговор, порой я с трудом ее понимала. Она, однако, вышла замуж за пекинца – более того, за директора фабрики – и пользовалась привилегиями, нашей семье недоступными. Например, у тети Чжао у первой на нашей площадке появилась морозильная камера. Никогда не забуду тот день, когда ее привезли. Она оказалась почти в два раза выше грузчиков, они с трудом заволокли ее по лестнице и в коридор – а все соседи стояли и благоговейно взирали на это действо.

Помню выражение маминого лица, когда она выглянула в щелку нашей двери: как опустились вниз кончики поджатых от обиды губ, как в глазах заплескался тусклый гнев. Тетя Чжао была одной из самых близких маминых подруг; я ее помнила столько же, сколько и себя, знала, что маме она очень нравится. От маминой реакции у меня сжалось горло. Я почувствовала ту же неловкость, которую чувствовала, когда в школе меня заставляли расшифровать букву или знак, смысл которых находился за пределами моего понимания. Я увидела, как на короткий миг мамино лицо вытянулось, исказилось, а потом она захлопнула дверь и вернулась к домашним делам. Но я эту историю так и не забыла.

И вот сейчас, среди всех этих ароматов жареной курицы, рыбы, арахисового соуса и морского огурца, поверх которых витают нотки крахмала от сушащегося белья и терпкий запах разгоряченных тел, я бросаю быстрый взгляд в квартиру тети Чжао. Вижу стол на кухне, сидящие за ним фигуры; широкая дверца морозилки распахнута, всех заливает прохладный голубой свет – но я не останавливаюсь. Только ускоряю шаг – детям не разрешается бегать по коридорам, – но меня буквально переполняет возбуждение, я выскакиваю на лестничную клетку, сбегаю по ступеням, толкаю дверь, оказываюсь на улице. Снаружи даже и в этот час душно и жарко; я чувствую, как зной поскрипывает в пояснице, как на затылке скапливаются от влажности бусинки пота, но я на улице – и вроде бы снова могу дышать.

Глава вторая

Ищу их взглядом. И нахожу почти сразу. Они собрались на пустыре рядом с главной улицей, солнце заходит, в длинных полосах вечернего света пляшут пылинки, поднявшиеся с иссохшей земли, в воздухе будто повисают блестящие золотые ленты. Сквозь эту золотистую дымку мне видно далеко. Вижу формы и очертания зданий в центре города, а у самой кромки горизонта, в стороне Запретного города, обозначаются контуры башен, охраняющих вход на площадь Тяньаньмэнь. Туда, по моим понятиям, так же далеко, как и до какой-нибудь далекой загадочной страны, и образ площади – размытый, тающий – мерцает передо мной лишь миг, а потом исчезает в толще набежавшего облака. Я тут же возвращаюсь мыслями в свой квартал, заставляю себя сосредоточиться, потому что подхожу к группе детей, меняю походку на раскованную, гоню с лица всякое выражение. Приближаюсь с тщательно отрепетированным безразличием.

– Привет, чем занимаетесь?

Чем они занимаются и так ясно: Цзянь, мальчишка с тонкими чертами лица и большими глазами, проводит языком по краешку хрусткой бумажки. Остальные смотрят на него с орлиной зоркостью, потому что из его проворных рук всегда выходят самые красивые и летучие самолетики, и всем хочется узнать его секрет. Я прекрасно понимаю, чем они занимаются, но не могу не задать этого вопроса, потому что так положено.

Чжен неотрывно смотрит на лист бумаги, который свертывает Цзянь, и отвечает мне добродушным бормотанием – как будто они придумали уникальный способ скоротать время.

– Мы делаем бумажные самолетики!

Я киваю, собираюсь еще что-то сказать, умолкаю. Поигрываю пальцами. Вижу, что А-Лам за мной наблюдает. Я перехватываю ее взгляд, она смущенно отводит глаза в сторону. Мы в одной компании, но редко разговариваем друг с другом. Может, дело в том, что мы здесь две единственные девочки. Мы понимаем, что отличаемся от остальных и если начнем тесно общаться, то только подчеркнем свое отличие. Или даже не знаю. Как бы то ни было, друг к другу мы относимся настороженно.

Цзянь доделал самолетик. Быстрым движением запястья он отправляет его вверх по дуге. Мы следим за полетом, вскинув головы в полновесный вечерний свет, пока самолетик не превращается в черный контур. Он поднимается в верхнюю точку, а потом – почти как живой – несется вниз и по головокружительной петле опускается на землю в нескольких метрах от нас. Мы все разом срываемся с места.

Чжен аккуратно подбирает сплющенную поделку.

– Неплохо, – объявляет он, рассматривая игрушку; четкие крупные черты его лица освещает приятная открытая улыбка.

В принципе, лидера в нашей компании не было, но, мне кажется, Чжен мог бы им стать. Он был хорош собой, с густыми черными волосами, торчащими надо лбом; с мягким, но сильным голосом; спортивный, бегал быстрее всех нас. А еще он был всех выше. В детстве рост имеет важное значение.

– Давайте поиграем в другую игру!

Цзинь смотрит на нас со странной улыбкой. Он гораздо ниже Чжена, лишь чуть-чуть выше меня. Но у нас в компании у каждого есть особое свойство. Чжен сильный. А-Лам рассудительная. Цзянь лучше всех делает бумажные самолетики. Цзинь… он умный. Тут мне приходит в голову, что я, пожалуй, единственная вообще без особых свойств. Может, именно поэтому меня очень редко замечают. Учителя в школе меня будто не видят, а с тех пор, как родился Цяо, родители уделяют мне гораздо меньше внимания, чем раньше (ну ра́зве что мама иногда говорит, что я снова испортила платье, потому что каталась в грязи – что, разумеется, чрезвычайно «невоспитанно»). Бабуля меня, понятное дело, видит. От ее взгляда не укроется ни один укромный уголок ни в твоем теле, ни в голове. Но это не совсем то же самое. Тем не менее знаю: когда я выхожу из дома и отправляюсь играть с друзьями, они – пусть во мне нет совсем ничего особенного – принимают меня в свою компанию без всякого ропота. Можно подумать, что все мы – фрагменты головоломки, которая для того и придумана, чтобы ее сложить.

Но Цзинь – отдельная история. Да, он мал ростом, однако все прислушиваются к его словам. В нем чувствуется уверенность – говорит он негромко, но всегда о вещах, которые нам незнакомы. Вот почему он и кажется умным. Есть в нем что-то такое, что делает его взрослее других, даже взрослее Чжена, хотя Чжен из нас самый рослый и самый старший. А еще Цзинь никогда ни с кем не спорит, в отличие от остальных.

Однажды Фань – а он толстый и вонючий – заявил, что я вечно чешу в попе! А сказал он это только потому, что все знают: он сам вечно чешет в попе, – и, говоря, он хихикал и пускал слюни, как будто это ужасно смешно. Я почувствовала, как краснею, хотя с чего бы, ведь я никогда не чесала в попе. Но Фань выкрикнул это с таким упоением, что, пусть я никогда ничего такого не делала, щеки у меня вспыхнули и на глаза навернулись слезы. Нет, я не расстроилась. Я рассердилась. А всем, видимо, показалось, что мне стыдно, потому что Фань сказал правду.

И я взорвалась.

– Ты, недоумок безмозглый!

Я изо всех сил врезала Фаню по руке. Тут и у него на глаза навернулись слезы, а потом он заверещал. Мы смотрели, как он припустил к дому со всех своих толстых ног.

– Ты поступила некрасиво, – заметил Чжен, глядя на меня с расстроенным видом.

Говорил он мягко, смотрел ласково и при этом будто хлестнул меня по лицу наотмашь. Я вдруг возмутилась, запаниковала.

– Он врет. Ван Фань врет. Он сказал, что я чешу в попе, но я никогда этого не делаю!

Я внимательно посмотрела по сторонам. Взглянула на Цзиня, потому что все же знают, что он умный, рассудительный – а мне очень хотелось услышать голос разума.

– Цзинь, я этого не делала!

Он несколько секунд смотрел себе под ноги, потом поднял голову, устремил на меня взгляд карих глаз.

– Да, знаю, но суть не в этом.

– А в чем? В чем суть?

Этот вопрос я едва ли не выкрикнула, но они уже вернулись к своим делам. Никто меня не гнал, я ушла сама. На следующий день вернулась. Ван Фань был там – капал слюной и хихикал, играя с остальными. Я присоединилась к игре – как будто ничего и не произошло. Но в тот момент я поняла, что значат слова Цзиня: «Да, знаю, но суть не в этом». В школе Ван Фаня называли «умственно отсталым». Всё потому, что, когда в обеденный перерыв он ел, почти вся его еда вываливалась на рубашку, а еще он иногда начинал хихикать без всякой причины.

Но суть была не в этом. Как меня приняли в компанию, хотя я и не обладала никакими выдающимися свойствами, так приняли и Ван Фаня, потому что однажды он пришел к нам и захотел поиграть. Для нас, детей, в то время не было ничего ценнее совместной игры, пусть среди нас и были недоумки, не такие, как все, косоглазые или с толстым животом. Вот в чем была суть.

– Давайте поиграем в другую игру! – предложил Цзинь.

Его, как всегда, послушались. Мы с Цзинем учились в одной школе, но в разных классах. Тем не менее я однажды видела, как он выходил на сцену получать награду за достижения в каллиграфии. А еще я знала, что отец его важная птица, хотя как мы это выяснили, неизвестно, потому что Цзинь редко упоминал своих родителей.

– В какую? – серьезно осведомился Чжен.

– В кошки-мышки! – тут же ответил Цзинь.

Чжен кивнул, соглашаясь.

– Хорошо, – сказал он. – Начинаем.

И посмотрел на меня.

– Мышка! – выкрикнул он.

Я невольно захихикала, все на меня смотрели, но я очень обрадовалась, что Чжен меня выбрал.

А потом кровь у меня застыла.

– Ван Фань – кот!

И тут же все принялись декламировать хором:

– Который час?

– Скоро шесть.

– Котик наш дома?

– Пора ему есть!

Игра состояла в том, что после этого стишка кот должен был ловить мышку, но, к сожалению, Ван Фань это недопонял и ринулся на меня прежде, чем все замолчали. Я почувствовала, что падаю – будто в замедленной съемке, а потом время понеслось вскачь, и вот я уже лежала на грязном полу, оглушенная, каскад звуков рушился внутрь меня, а в ухо жарко, возбужденно и шершаво дышал Ван Фань. Я почувствовала на щеке теплую струйку.

Подняла глаза на нависшее надо мной пухлое осклабившееся лицо, и меня вдруг будто током пронзила ярость; захотелось выцарапать Фаню глаза, раскровенить мокрые шепелявые губы. Он был маленьким, в определенном смысле самым маленьким из всех нас, и тем не менее ощущение его тела поверх моего было невыносимым: я чувствовала жар, исходивший из дряблых складок кожи на лице и животе. Ощущала кисловатый запашок, поднимавшийся из впадин его тела – подмышек, дебелых ляжек.

Он все хихикал, сотрясаясь всей тушей, но на сей раз я не стала орать и обзывать его недоумком, не стала плеваться (а это худшее, чем один ребенок может обидеть другого). Вместо этого я проглотила отвращение, сгруппировалась и ловким движением сдвинула его дряблое тело на сторону – он завалился на бок, а я высвободилась.

С трудом встала на ноги. Посмотрела на остальных. Они все смеялись. В первый момент я опешила. В ноздрях все еще ощущался запах Ван Фаня. А он катался по земле, хихикая, как будто над какой-то ужасно смешной шуткой, как будто его щекотал кто-то невидимый. Я почувствовала, что все на меня смотрят. А потом ощутила собственный смех. Натужный. Странный. Звук, зарождавшийся вне моего тела. Все вернулись к игре. Кроме Цзиня. Он еще немного понаблюдал за мной – с загадочным, оценивающим выражением на лице.

Солнце скрылось за горизонтом. На землю упала тень. И вот мы понемногу начали расходиться, каждый отправлялся в своем направлении, к дому. Зарядил дождь. Но я не спешила. И снова ощутила на себе взгляд Цзиня. Вдумчивый, любопытный.

– Хочешь кое-что покажу? – спросил он.

– Ага.

Спускалась ночь, а я знала, что до темноты должна вернуться домой. Такое правило завели мои родители. Я иногда скандалила по этому поводу, но без особого пыла, потому что, если честно, мне и самой было неуютно на улицах в темноте. Но в тот момент что-то удержало меня на месте, не позволило сразу же уйти. Цзинь говорил мягко, но в голосе его чувствовалось какое-то озорство, глаза лукаво блестели – как будто я казалась ему немного смешной. Если я откажусь с ним пойти, он решит, что я трусиха. Что я боюсь. И будет еще больше улыбаться. Если я просто уйду, я буду чувствовать этот лукаво-ироничный взгляд, устремленный мне в спину.

Так что я выпятила грудь и пошла с ним рядом. Дождь мягкими серыми струями падал на землю, над улицами поднимался пар – тусклая дымка, в которой очертания домов казались нечеткими, смутными. Тени разрастались, темнота обретала форму, не оставалось ничего, кроме шума дождя. Я чувствовала, как он стучит по ткани моих туфель, пробирается внутрь, проникает в носки, я чувствовала, что капли повисают на бровях и падают с кончика носа. Накатила усталость, как будто серая сырость засела и у меня в голове.

– Куда мы идем? Еще далеко?

– Не очень, – ответил Цзинь с тем же шепотком смутной улыбки на губах.

Я почувствовала укол раздражения. Начинали болеть ноги. Я уже хотела сказать Цзиню, что мне надоело, что есть дела поинтереснее. И тут он остановился.

– Пришли, – сказал он.

Я проследила за его взглядом. Большое многоэтажное здание. Бетонные стены скрывала тьма, но на каждом этаже были ряды полукруглых окон, изнутри исходило слабое бледно-оранжевое свечение. Крыша по крутой металлической дуге поднималась вверх, очень высоко, на ней переплетались трубы и провода. Даже оттуда, где мы стояли, слышно было негромкий гул внутри здания – в глубинах его работали какие-то механизмы. В темноте здание выглядело и обыкновенным, и чудовищным, но я понимала, что бояться нечего. Я уже поняла, где мы. Над зданием возвышалась труба, она гигантским пальцем торчала ввысь. Трубу я узнала, потому что по ночам видела ее из окна своей спальни. Вот только сейчас ее четкий черный контур так высоко вдавался в темный свод неба, что я показалась себе совсем маленькой, меня замутило от собственной ничтожности; из трубы во тьму вылетали призрачные клубы пара.

Я взглянула на Цзиня. Он странно-серьезным взглядом смотрел на здание.

– Знаешь… что это за место? – спросил он так тихо, что я едва расслышала вопрос.

– Разумеется, – ответила я. – Пекинская детская больница.

Я попыталась произнести это презрительно. Но звук затих во мраке, его заглушила ночь.

Цзинь медленно повернулся ко мне лицом.

– Все так думают.

– В смысле?

Лицо его стало угрюмым.

– Мой отец – он работает в правительстве. И знает то, что знают очень немногие.

– Например? – спросила я сварливо.

– Например, что в этом здании действительно есть дети. Но они там не для того, чтобы поправиться. Они… никогда не поправятся.

Это он произнес едва ли не шепотом.

– То есть?

Меня помимо воли завораживал его мягкий и строгий голос. Я почувствовала, как волоски на затылке встали дыбом – жар дня испарялся, наползал ночной холод.

– То есть это здание… это не больница… это крематорий.

– Крема… Чего?

Он печально улыбнулся.

– Ты вообще ничего не знаешь, да?

– Достаточно я знаю, – огрызнулась я, приготовившись защищать свою честь.

– Тогда слушай, – сказал он. – В крематории детей не лечат. Там сжигают тела детей, которые уже умерли!

Я недоверчиво посмотрела на него.

– Врешь! – выпалила я. – Зачем это нужно? Да и кому?

Лицо Цзиня ничего не выражало. Он говорил без всякого выражения, сухо, но тоном человека, обремененного всеми тайнами мира.

– Потому что… так нужно, и всё.

– Я тебе не верю. Ты все выдумал.

Он посмотрел на меня. Не стал спорить. Ничего не сказал. Просто вглядывался в лицо все с той же странной серьезностью. Она выглядела совсем неуместно на детском лице – помню, что еще тогда об этом подумала. А главное, что вообще-то я ему поверила. Хотя и не хотела. Но поверила. Сердце пустилось вскачь, на бумажный панцирь тонкой и хрупкой кожи начал давить наэлектризованный страх. При этом меня не покидало чувство, что Цзинь пытается меня надуть. Я стала отбрыкиваться.

– Если это так, давай, докажи. Не можешь, да? Потому что ты просто дурацкий врунишка!

И снова мое оскорбление его не задело, он сохранил это свое невыносимое спокойствие.

– Докажу, – произнес он негромко.

Я ждала любого ответа, только не этого. Он меня потряс. А сквозь потрясение подступал страх.

– Давай, – произнесла я неуверенно.

Он закинул голову, посмотрел в темноту.

– Труба, дым!

– И что?

Он снова заговорил совсем тихо – делясь со мной зловещей тайной.

– Каждый раз, когда сжигают мертвого ребенка, трубу открывают, чтобы выпустить дым. Вот только…

– Ну?.. – спросила я, тоже запрокидывая голову, чувствуя, как внутри всплеснулся липкий ужас.

– Вот только дух-то не умирает. Ты ведь это знаешь?

Я знала. Бабушка часто говорила о таких вещах. Я кивнула.

– Посмотри в дым, который поднимается вверх, и увидишь…

– Увижу?

– Увидишь дух мертвого ребенка… или мертвого младенца… который улетает в ночь.

Тело мое гудело от адреналина и страха. Тьма будто бы поглотила все вокруг, стиснула, сплющила.

– Да ну. Врешь. Я тебе не верю.

– Ладно. Но ты… просто посмотри.

Мне не хотелось, но голова запрокинулась еще дальше, будто под действием незримой силы. Я стала вглядываться в призрачные струйки дыма, клубившегося в бескрайнем куполе тьмы, и мне показалось, что серебристые нити ненадолго сплетаются – дым обтекает тьму незрячих глаз, пар очерчивает темный провал рта, застывшего в крике. Я тут же моргнула, потому что телесное напряжение и гул сердца достигли апогея, а потом дернулась в сторону – глаза горели от жаркого страха и слез.

Я почувствовала, как Цзинь положил ладонь мне на плечо. Вырвалась и сорвалась с места.

Звук шагов гулко отдавался в пустоте. Я свернула на одну улицу, другую. Остановилась, задыхаясь. Мокрые волосы обвисли, от быстрого бега каждый вдох резкой болью отдавался в животе. Несколько секунд я пыталась отдышаться. На глазах вновь выступили слезы. Но теперь это были слезы унижения. Я позволила воображению взять над собой верх.

Потом мама истерически орала на меня – как мне показалось, несколько часов кряду, – и меня рано отправили спать. Я сидела у себя в темной комнате с угрюмой улыбкой на лице. Цзинь сумел меня напугать, рассказав какую-то сказочку для малышей, а я проглотила наживку, крючок и грузило. Пообещала себе с ним сквитаться – завтра продумаю, как буду мстить, – вот только подо всеми этими мыслями билось глубинное и более примитивное беспокойство. Я лежала в постели, и мне казалось, что привычные предметы в спальне переменились. На фоне тьмы они казались эфемерными незнакомыми тенями – силуэт плюшевого медведя вдруг стал угловатым, зловещим, а из щели под платяным шкафом черным потоком хлынула тьма.

Я лежала в темноте, вслушиваясь в звук собственного дыхания, в негромкие толчки сердца в глубине. Из прошлого у меня сохранились обрывки воспоминаний, теперь они начали возвращаться. Смерть дедушки. Я тогда вряд ли была сильно старше, чем сейчас мой братишка Цяо. Проблески памяти: запах горящих свечей, ощущение скученности в комнате, где полно людей, смутный очерк незнакомого лица, устремленный на меня взгляд. Я знаю, что все это обрывки дня дедушкиных похорон. Через много лет я выяснила, что родители хотели провести гражданскую панихиду, но бабушка воспротивилась.

Дедушку положили в открытый гроб в большой комнате нашей квартиры, как это принято на традиционных похоронах, чтобы он мог уйти к предкам. Заходили отдать дань уважения соседи, вечер перетекал в ночь. Шум, разговоры. Настрой, наверное, был довольно бодрым – в традиционных церемониях больше радости, чем горя, – но из сохранившихся у меня обрывочных воспоминаний это не следует.

Помню тихое пение. Помню, что мне страшно. Кажется, я цеплялась за свое одеяло, свое хорошенькое одеяльце, и от страха засовывала кончики его бахромы в рот. Помню, как вошла в комнату в тесной толпе, постепенно пробилась сквозь лес длинных ног к нужному месту – тому, где свет свечей собирался в сияющий круг в центре комнаты, озаряя насыщенную фактуру дерева. К месту, где находился дедушка. У меня возникло ощущение, что он там – это-то я знала – как знала, что, если двигаться дальше, я его обязательно увижу, вот только мне этого не хотелось. Внутри закипал страх, но я не могла прекратить движение, я двигалась с неотвратимостью сновидения, ближе и ближе, и вот…

И вот что? Помню, как ужас нарастал, мне даже стало трудно дышать. Помню, что оказалась совсем близко, увидела профиль, бледно-восковую кожу, форму носа – хотя теперь мне кажется, что эти подробности я добавила задним числом, чтобы заполнить пробелы. Точно ли я видела дедушку? Лежа в кровати несколько лет спустя, погружаясь в странную дымку собственного детства, я понимала, что не могу представить себе дедушкиного лица, ни живого, ни мертвого. Запомнилось только число: он скончался в возрасте семидесяти трех лет. Возраст, который тогда мне казался непредставимым, какие-то бесконечные годы, которые горным пиком вздымались в туманные заоблачные выси.

Но ведь Цзинь говорил про детей. Про умерших детей. Которых сожгли, превратили в дым. Говорил даже о младенцах. У этих детей вообще нет никаких чисел. Я принялась крутить это в голове снова и снова. Не могла остановиться. Отчего они умерли? Что заставило их умереть? Сердце помчалось вскачь, хотя лежала я совсем тихо. А со мною может такое случиться? Вдруг я тоже возьму и умру? Я крепко зажмурилась, тут же надвинулась тьма. Может, то же самое чувствовал и дедушка?

Я снова открыла глаза. Посмотрела в другой конец комнаты. Цзинь у нас хитрый, он наверняка все это выдумал, сказала я себе. А я сдуру ему поверила. Тем не менее унять внутреннее беспокойство я не могла. Свесила ноги с кровати. Пол в комнате оказался холодным. Подкралась к окну, выглянула. Вдали можно было различить струйку дыма, змеившуюся из больничной трубы, призрачно-белую – она таяла в темноте. Я вернулась в постель, закуталась в одеяло. Потом заснула.

Глава третья

Вот только утром то самое чувство никуда не делось. Я будто заболевала. Пошла завтракать и поймала себя на том, что все смотрю на Цяо – он ел и хихикал. Ничего смешного в общем-то не происходило, но даже обычное занятие – поглощение пищи – вызывало у него улыбку, тем более что среди нас он был самым неопрятным едоком (с небольшим отрывом от бабушки). Он засовывал в рот липкий сладкий рис – пальцы блестели от меда – и восторженно улыбался, может, потому что мы – все мы – казались ему уморительными, а может, потому что во рту было сладко и тепло. Мама шлепала его, стараясь не попадать по кусочкам еды, которые постоянно ползли по его щекам и падали на грязный нагрудник, но от этого Цяо смеялся только громче, как будто весь этот спектакль устраивали исключительно ради его удовольствия.

«Мама… Цяо ням-ням», – сообщал он восторженно, и изо рта фонтаном вылетали кусочки еды. Цяо поворачивался ко мне и улыбался, махал пухлыми пальчиками в мою сторону с видом счастливым и победоносным.

Я посмотрела ему в лицо, сиявшее радостью и свежестью, – и, хотя обычно брат раздражал меня своей шумливостью и назойливостью, сейчас меня пронзила ошеломительная, опасливая любовь. Я посмотрела на его личико, на широкую и открытую детскую улыбку – невинность его выглядела одновременно и самозабвенной, и уязвимой. Слова Цзиня о мертвых детях казались мне бредом – он просто хотел вывести меня из себя, – но я вдруг поняла, что ведь и без него слышала о детских смертях. Девочку на класс младше сбила машина. Мальчик на класс старше заболел. Я не помнила их имен, а подробности болезни и обстоятельства аварии оставались неведомыми.

О случившемся, скорее всего, узнавала из вторых рук, а может, что-то упоминали на школьном собрании, вот только в подробности я не вдавалась. Происходившее сейчас казалось куда реальнее. Я посмотрела на брата – темные глаза блестят, пухлые щеки раздулись, потому что он набрал полный рот еды, – и у меня перехватило дыхание. А если кусок пищи застрянет у него во рту или, когда мама спустит его со стульчика – животик-то у него раздулся, – он оступится, ударится головой о косяк двери. Или, например…

В мозгу моем роились самые разные варианты того, как брат мой может уйти из этого мира, и мне внезапно показалось, что сегодняшний день он точно не переживет. Я инстинктивно потянулась к нему, ущипнула за носик, он моргнул и засмеялся, мне же пришлось глотать слезы. Больше никто не заметил внезапной перемены моего поведения (до того я чаще щипала брата за щечки, чтобы довести до слез). Но бабуля, видимо, уловила перемену, потому что я почувствовала на себе тьму ее взгляда – заинтересованного, с толикой загадочного лукавства.

Для меня же в сложившейся ситуации не было решительно ничего смешного. В то утро – мама вывела меня за порог, и за спиной захлопнулась дверь – я покинула квартиру с уверенностью, что вижу братишку в последний раз. Что в мое отсутствие с ним обязательно что-то случится. Я представила себе его личико – уже не румяное, не ясноглазое, но серое, с опущенными веками, парящее в странном оранжевом свете, заливавшем огромное здание; потом я представила себе, как высокая труба выплевывает моего брата и безликая смертная маска на месте лица растянута в дымном крике. Мне ужасно хотелось попросить маму, чтобы она разрешила мне не ходить сегодня в школу, остаться дома – вот только слова не шли. Глубока в этом возрасте пропасть между твоими детскими понятиями и миром взрослых, в котором обитают твои родители. Я не сомневалась, что брату грозит страшная опасность (хотя и не ведала, какого толка), но не в моих силах было изменить распорядок своего дня, облечь страхи в слова, ибо я знала: я никогда не сумею заставить папу или маму понять мои чувства.

Состояние было ужаснее некуда. Я сидела за школьной партой, и в желудке плескался ужас. Минуты ползли, причиняя мне невыразимые муки. В обед я, чуть не помимо воли, подошла к одной из девочек, Фулинь – она всегда казалась мне рассудительной и доброй.

– Привет, Фулинь!

Выглядела она вполне приветливо, но я знала, что действовать нужно осмотрительно и с тактом.

– Фулинь?

– Да?

– Как ты считаешь: правда ли, что в любой момент может случиться что-то ужасное и мы можем… умереть… в любую секунду, и, когда это произойдет, наши тела сожгут, а наши души… вылетят наружу вместе с дымом?

Она посмотрела на меня и моргнула примерно так же, как моргнул братишка, когда я ущипнула его за нос.

– Мне сейчас некогда болтать. Нужно… делать домашнее задание.

Оставшаяся часть дня прошла в тех же муках. К возвращению домой я успела миллион раз передумать все эти мысли и уже не сомневалась, что брата нет на свете. Когда я зашла в большую комнату и увидела, как он подпрыгивает у бабушки на коленях, у меня во второй раз за этот день перехватило дыхание. Брат посмотрел на меня и радостно заворковал, а потом вернулся к изучению замысловатой топографии бабушкиного лица, вдавливая в него ладошки точно так же, как когда-то вдавливала я. Бабушка же смотрела только на меня, пристально, испытующе.

Я ушла к себе в комнату. Цяо невредим, это самое главное. И тут меня посетила еще одна мысль. Неделю назад, бегая с друзьями после уроков, я наткнулась на деревянную калитку и разбила колено. Тогда меня это совсем не смутило, хотя я и заметила легкую желтизну вокруг тонкой красной царапины. Кожу там покалывало. Я подумала: наверное, в ранку попала зараза – мама постоянно твердила о таких вещах. Похоже, уязвим вовсе не Цяо, а я.

А потом меня посетила еще одна мысль: «Наверное, уязвимы мы все. Но как люди могут так жить? С пониманием этого?» В глазах защипало, но из них не выкатилось ни слезинки.

Меня объяла страшная печаль. Чувство это будто бы отделяло меня от родных, от мира. Я смотрела, как мама играет с братишкой. Смотрела, как папа задумчиво уходит к себе в кабинет. Для них жизнь шла как прежде. Неужели все эти мысли никогда не приходили им в голову? Неужели все мы окажемся в месте, которое описал Цзинь? Неужели все превратимся в черный дым, вылетающий клубами из какой-то странной трубы?

Ноги сами понесли меня в комнату к бабушке.

Она устремила на меня взгляд своих крупных черепашьих глаз.

– Готова выпустить наружу?

– Что выпустить?

– То, что удерживаешь внутри. Оно, знаешь ли, как вулкан. Рано или поздно начнется извержение.

Внутри прокатилась волна чувств. Я ощутила, как на глаза наворачиваются слезы.

– Есть один мальчик.

– Да? А я думала, для этого ты еще маловата. Но если он хорош собой и действительно тебе нравится и у тебя такое теплое ощущение в животе каждый раз, как ты на него посмотришь, то, наверное…

– У-у-у, нет! Он мне совсем не нравится. Я вообще его ненавижу!

– Ну, любовь часто начинается с ненависти…

Она улыбнулась улыбкой крупной жабы.

– По-по, давай серьезно. Он… он сказал мне страшную вещь.

Выражение бабушкиного лица стало ласковым.

– И что он попросил тебя сделать?

– Он мне рассказал, что существует здание, где сжигают…

И тут я ощутила всю горечь этих чувств. Тело содрогнулось от беззвучного рыдания.

– Что сжигают? – уточнила бабушка.

– Сжигают… сжигают тела… мертвых детей. А души их превращаются в дым. Но ведь это неправда, да, по-по?

– И что это за здание?

– Пекинская детская больница.

Бабуля пожевала нижнюю губу. Она пыталась сосредоточиться. Кстати говоря, именно это мне в ней особенно нравилось. Взрослые, как правило, не воспринимали слова детей всерьез. Отвечали безразлично, лишь бы отделаться. А бабушка всегда вдумывалась в мои слова. Только в данном случае лучше бы наоборот. Наконец она заговорила:

– Я думаю, что друг твой, скорее всего, сказал правду.

У меня внутри что-то обрушилось. Одно дело, когда такая история рождается в мире детей. Но, когда взрослый человек – да еще и старый – подтвердил слова Цзиня, я почувствовала, что волосы у меня на затылке встали дыбом.

Бабушка улыбнулась, мягко, меланхолично, – морщины у нее на лбу превратились в овраги, глубоко врезавшиеся в кожу. Взрослея, я все чаще думала про старение – как и все. Я пришла к выводу, что старость – это отклонение сродни болезни, человек от этого делается слабым, неполноценным. Но я никогда не думала так о своей бабушке. Ее руки с венами, похожими на виноградные лозы, сетка морщинок на лбу, мягкая дряблая складка живота, неподвижность артритных плеч, ее древние глаза, в которых плескалась вечность, – для меня все это было не отклонением, а признаком неизменности. Неизменной силы, какой обладает старое корявое дерево, которое, противостоя ветру и непогоде, продолжает цепко держаться корнями за почву.

И действительно: папа работал, мама бегала по делам и по магазинам, мы с братом каждый день уходили в школу, а вот бабушка будто бы вросла в квартиру. Мне необходимо было вдыхать ее присутствие – исходивший от нее густой запах масла для кожи, потому что он приносил умиротворение. Бабушка бывала язвительной – язычок у нее был острый, папе от нее доставалось по первое число, а маму ее слова могли заставить пойти пятнами и выскочить из комнаты. Но хотя, раззадорившись, бабушка иногда больно шлепала меня по запястьям, в целом к нам с Цяо она относилась с ласковым приятием. Сейчас, однако, вид у нее был серьезный; задумчиво поглаживая волоски, росшие на подбородке, она заговорила.

– Ты хорошо помнишь дедушку?

Я сразу разволновалась. Не хотелось вызвать у бабушки неудовольствие.

– Я… я… помню, как начался его шоулин[3]. Цяо тогда еще не родился. И они… то есть он… его положили… в большой комнате, – закончила я с запинкой.

Никогда нельзя было сказать заранее, посветлеет бабулино лицо или потемнеет. Но на сей раз на нем не мелькнуло ни тени. Вместо этого слабая улыбка. И доверительная искорка в глазах.

– Он был старым козлом.

Рот у меня, видимо, раскрылся сам собой, ведь я никогда не слышала подобного описания своего дедушки. Но бабушка лишь плутовато ухмыльнулась.

– Нужно, чтобы ты, маленькая, поняла одну вещь… то, какие до этого были времена. Думаешь, мы с твоим дедушкой встретились, полюбили друг друга, а потом жили долго и счастливо? Как в этих твоих сказках? Да не было ничего подобного. Мои родители сговорились с его родителями. Нас пообещали друг другу задолго до того, как мы познакомились. А потом, похоже, все про это забыли. Я осталась в деревне. Дедушка твой уехал в Пекин. Учился на железнодорожного инженера. Наверное, уже нашел себе к этому времени девушку – современную, а не с изувеченными ногами.

Я зачарованно слушала.

– А что было потом?

– В 1937 году началась война с Японией. Японцы наступали стремительно, безжалостно, через деревни проходили очень быстро. Творили страшные вещи. Их солдаты с деревенскими не церемонились. Было решено, что девушка вроде меня – а мне тогда было шестнадцать – никуда уже не будет годна после того, как через ее деревню пройдут солдаты!

Меня ее слова озадачили.

– А почему ты никуда не будешь годна из-за каких-то ужасных солдат? Для меня ты на всё годна, по-по. Я тебя не променяю даже на двести «Драконьих бород»! (Конфеты «Драконья борода» мы, дети, ценили больше всех остальных, хотя купить их вдоволь никогда не позволяли средства.)

Бабушка посмотрела на меня – ее темные глаза сияли, точно река ночью. Заговорила еще тише.

– Тогда времена были другие.

Я поняла, что она просто хочет от меня отвязаться, что это никакой не ответ, попыталась на нее надавить, но она подняла руку.

– В определенном смысле эта война сыграла мне на руку. Потому что родители отправили меня в Пекин к твоему дедушке. Если бы не отправили, ты никогда бы не родилась!

Она протянула руку и покрутила мне нос пальцами; иногда она так делала. Было немножко больно, но я все равно начинала хихикать. Но сейчас я была слишком захвачена ее рассказом.

– А дедушка не знал о твоем приезде?

Бабушка сокрушенно усмехнулась.

– Не знал. Меня посадили на мула, распихали по карманам какие-то драгоценности, сказали, что я должна прийти к нему домой, вложить золото ему в руку и потребовать, чтобы он выполнил родительское обещание. Взял меня в жены. Надо сказать, что, когда я к нему явилась, он сильно побледнел.

– А драгоценности взял?

Бабуля нахмурилась.

– Нет, меня в дороге остановили какие-то бандиты. И ограбили – якобы за право «свободного проезда». Но до места я так или иначе добралась. До самого Пекина. А для деревенской девчонки моих лет в те времена Пекин был настоящим краем света.

– Но если ты приехала без драгоценностей…

– Дед твой был старым козлом. Но козлом порядочным, пускай угрюмым и дурковатым. Он с самого начала дал понять, что я ему не нравлюсь. И он совершенно не рад, что меня ему навязали, точно какую-то скотину, купленную на рынке. Однако родительское обещание выполнил. Бросил учебу. Мы поженились.

– И жили долго и счастливо?

Бабушка хмыкнула.

– Что-то в моем рассказе навело тебя на эту мысль?

Я покраснела. С одной стороны, здорово, когда взрослый человек откровенно говорит с тобой про такие вещи. С другой, при разговорах с бабушкой я часто не понимала, что и думать.

– Не было никакого «долго и счастливо». Хотя «долго» как раз было. Я – упрямая как ослица. Твой дедушка – угрюмый, неразговорчивый. Он наверняка мечтал совсем о другом будущем. Мне в нем не было места. Но мне он ни разу об этом не сказал. Мы совсем не нравились друг другу. Однако постепенно притерлись. Он сидел вон в том кресле, прямо здесь. Раскачивался взад-вперед. Курил трубку. Редко открывал рот. Когда совсем состарился, только мне разрешал стричь ему волосы. Я постоянно бурчала, велела ему не вертеться. Но… под конец… мне даже вроде как стало нравиться.

Вряд ли я когда-то видела бабушку расчувствовавшейся, с затуманенным взором. Это «вроде как стало нравиться» было чуть ли не пределом ее эмоциональности, причем даже эти слова относились к человеку, которого она не слишком любила. Но было во всем этом что-то еще. Я это сообразила, хотя и была маленькой.

– Ну, – начала я робко, – а что ты скажешь про Пекинскую детскую больницу? Про мертвых детей?

Бабушка вынырнула из грез и снова увидела меня, в настоящем.

– Дедушка твой мне не очень нравился, да и сам он не всегда был со мной ласков. Но мы притерлись. И когда он умер… все стало… иначе. Иногда, в годы после его ухода… Ночь, окно открыто. Я сплю. Очень жарко, никакого ветра, а его кресло-качалка слегка шевелится…

Я посмотрела на кресло. Видимо, на лице у меня отразился ужас, хуже того – я инстинктивно отшатнулась.

Бабушка хмыкнула. Протянула свою кожистую руку, положила мне на предплечье. Я чувствовала тепло, ток крови под кожей; мне будто бы передалась часть бабушкиного духа, она заставила тревогу разжать свои когти.

– Я пытаюсь тебе сказать, маленькая, что я не чувствовала страха. Я смотрела сны – видела лица людей, живших много веков назад, видела отражения своих прежних обличий, они говорили мне безмолвные речи, и я ощущала… смятение и… одиночество. А потом просыпалась в этой комнате. И ощущала, что твой дедушка рядом, со мной. Он угрюмо молчал – этим противный старый козел обычно и занимался. И мне становилось… не так одиноко. Я ощущала его присутствие.

Бабушка прижала иссохшую костлявую руку к сердцу. Коротким неуверенным жестом. Но во мне этот жест пробудил чувства, которые я по возрасту еще не могла понять. На короткое время все детские вопросы, толкавшиеся у меня в голове, умолкли.

Бабуля посмотрела на меня.

– Я не знаю, правду тебе сказал твой друг или нет. Но не надо бояться смерти. Ты умрешь еще очень нескоро. И Цяо тоже очень нескоро умрет. И твои мама с папой. Да, и твое время придет, но помни: смерть – не конец. Ты останешься здесь. Может, в виде дыма, плывущего по небу. Или качания кресла вперед-назад – рядом с кроватью того, кого ты когда-то знала.

Бабушка говорила совершенно невозмутимо. И мне стало легче. Настолько, что я даже не обратила внимания на то, что она посулила долгую жизнь мне, моему братишке, нашим родителям, но не самой себе. Как оно часто бывает в жизни, истинное значение чужих слов открывается лишь много лет спустя, когда тот, кто их произнес, уже ускользнул в прошлое.

Глава четвертая

Лето 1978 года стало, пожалуй, самым странным в моей жизни. Великий кормчий уже года два как умер. Старая коммунистическая гвардия – так называемая «Банда четырех» – прекратила свое существование через несколько недель после смерти Мао, оставив вакуум власти. Его заполнил реформатор Дэн Сяопин, решивший бороться с «эксцессами» «культурной революции» и модернизировать экономику, переведя ее на более рыночные рельсы. Дэн начал в открытую заигрывать с США – и этот факт сильно озадачил многих из тех, кто родился после революции 1949 года. Для них США были не чем иным, как демонизированным врагом: брюхом зверя, оплотом всемирного капитализма, потребительства и коммерции. Местом, где подлинный человеческий дух сворачивается в трубочку и угасает перед всемогущим алтарем доллара.

Бывшие враги становились союзниками, а бывшие союзники – врагами. До того Китай помогал Северному Вьетнаму в войне против американцев, теперь же, когда Вьетнам выступил против Камбоджи, китайцы готовы были обратить свое оружие против него. На границе сосредоточивали войска. Мир вращался вокруг все менее устойчивой, содрогающейся оси; то, что вчера казалось незыблемым, вырывалось с корнем, то, что виделось абсолютно прочным, таяло в сладком настое странного воздуха того лета.

Кроме того, создавалось впечатление, что взрослые – бастионы серьезности и уверенности в себе – тоже лишились руля и дрейфуют в неведомом направлении. На устах у всех были разговоры о предстоящем в конце лета визите. Бжезинский, старший советник американского президента Джимми Картера по вопросам безопасности, должен был посетить несколько крупных китайских городов и провести там встречи с Дэном; на улицах шепотом говорили о сближении двух стран. В нашем городе армия уже взялась за дело: военные убирали бездомных с улиц, по которым должен был проехать кортеж американской делегации.

Мы, дети, воспринимали происходившее иначе. Для нас это были некие вихрения, которые определяли фон нашей жизни, но затрагивали ее лишь изредка. По ночам до нас доносились голоса родителей – они напряженным шепотом что-то обсуждали. Соседи собирались кучками в коридорах и произносили слова, которые нам в нашем возрасте еще было не понять. Но для меня и моих друзей лето это стало не просто далеким рокотом великих потрясений, происходивших во взрослом мире. Мы чувствовали, что воздух наполнен статическим электричеством, видели багровые сполохи на горизонте – как оно бывает перед тем, как небо окончательно потемнеет к ночи, и было ясно, что наши жизни изменятся тоже.

Ибо лето это стало не просто временем года, а мостиком между детством и отрочеством. Некоторые из нас уже вступили в переходный возраст. У Фаня, который по поведению оставался совсем ребенком, на верхней губе появился кудрявый пушок, до которого все мы восторженно дотрагивались, а Фань в ответ попискивал и хихикал. Красивое лицо Чжена стало худощавее, угловатее, а когда он говорил – с прежней уверенностью, – голос звучал хрипловато. А-Лам, к великому ее смущению, отправляли в женскую школу в Гонконге – и она из-за этого страшно переживала. В Гонконг через месяц должно было переехать все ее семейство. Она из всех нас была самой тихой и поначалу никак не комментировала новости. Но в один прекрасный день ни с того ни с сего плюнула на землю, обругала своих родителей, обозвав их «бэньдань» – это переводится как «глупые яйца» и звучит не так уж неприлично, но дело в том, что, если китайцы упоминают в разговоре яйца, они всегда хотят уязвить собеседника («глупые яйца», «плохие яйца», «черепашьи яйца»). Мы все дружно моргнули от изумления. Я впечатлилась. А-Лам бросила на нас вызывающий взгляд, а потом тихо произнесла:

– Они у меня… чун ян мэй вай.

Это в определенном смысле шокировало нас даже сильнее, чем бранные слова. Этой фразой А-Лам оскорбила своих родителей – выражение означало, что они лизоблюды и предатели, пляшущие под дудку иностранцев. Слова эти иногда произносили, но никогда применительно к родственникам. В те времена даже дети умели проявлять осмотрительность, ведь ты же никогда не знаешь, кто тебя может услышать.

И А-Лам вдруг залилась слезами.

Мне кажется, мы все поняли: внезапная вспышка ярости стала прикрытием беспомощности и страха. Родители увозят ее из родного дома, а она никак не может этому помешать. Мы сгрудились вокруг и тут же дали друг другу клятву, что доберемся до Гонконга, причем передвигаться будем ночами, отыщем школу, где будут удерживать А-Лам, и вызволим ее оттуда. Мы стали придумывать разные способы: спустимся на парашютах на крышу или устроим подкоп – в любом случае А-Лам должна помнить, что мы снова соберемся вместе и ничто не сможет нам помешать.

Вряд ли она верила в это сильнее, чем мы. Но сам этот сложный заговор показался нам штукой интересной. Так что слезы на ее щеках быстро высохли под напором теплоты и самозабвенности детского смеха.

Мне кажется, мы так сильно сочувствовали А-Лам еще и потому, что нечто подобное происходило с каждым из нас. Да, не в такой степени. Но скоро лето закончится – и мы все пойдем в разные старшие школы. Никто из нас не знал, что его ждет в будущем. Новый жизненный этап растаскивал нас в разные стороны, мы все это ощущали, но в то же время еще оставались детьми и отчаянно цеплялись за свое детство.

И мы сделали единственное, что было нам под силу. Единственное, что могут сделать дети в такой ситуации.

Пошли играть в «Тинь-тинь помидор».

Это такая игра, с одной стороны, очень рискованная, с другой – сулящая серьезное вознаграждение.

Район у нас был довольно обшарпанный, зато находился совсем рядом с улицей Чаоян. На этой благополучной улице обитали чиновники среднего звена со своими семействами. Вдоль улицы тянулись сады с ухоженными деревьями, дома с гладкими темными окнами, обрамлявшими уютное сияние просторных богатых помещений. Но для нас особая привлекательность этих домов состояла не только в том, что в них можно было мельком увидеть тамошних детишек и их изумительные игрушки, но еще и в том, что в некоторых стояли домофоны. То были времена до компьютерных игр, по крайней мере в Китае; собственно говоря, в нашем районе и телевизоры-то имелись не у многих.

Для нас, детишек, домофон обладал особой привлекательностью: можно нажать кнопку, что-то сказать и сквозь треск помех услышать странный бестелесный ответный голос. К изумлению, впрочем, быстро добавилось желание попроказничать – как часто в детстве две эти вещи идут рука об руку! Выяснив, что нам под силу вызывать из глубин дома голос без тела, мы сообразили, что говорить в домофон можно все что угодно. А еще быстро поняли, что помехи искажают голоса, и те, кто внутри, принимают нас за взрослых. Поэтому мы научились подражать серьезным взрослым интонациям и задавать серьезные вопросы.

В этом и состояла игра «Тинь-тинь помидор».

– Я первый, я первый! – переживал Фань: на губах его блестела слюна, он подпрыгивал от возбуждения на одной ноге – казалось, ему срочно нужно в туалет.

– Скоро и твоя очередь настанет, Фань, – мягко произнес Чжен, и на его красивом лице показалась добродушная улыбка. – Но пусть первым попробует Цзянь, а у тебя потом лучше получится!

Фань просиял, продолжая подпрыгивать от возбуждения. Цзянь не только ловчее всех делал бумажные самолетики, у него еще был особый дар изображать самые разные акценты. Он умел говорить на выпендрежном шанхайском диалекте мандаринского – мы всегда смеялись до слез. К микрофону домофона Цзянь приблизился точно борец, оценивающий силы соперника. Даже Фань притих. Чжен поднял руку, вытянул три пальца, убрал один, второй, последний – он вел отсчет, прежде чем нажать на кнопку. Мы все затаили дыхание.

– Добрый вечер? – долетело до нас сквозь треск.

– Уа, да, дуобрый вечер, – отозвался Цзянь. Слова он произносил нараспев, растягивал, не сразу давал им стихнуть. Молчание затянулось.

– Добрый вечер? – повторил наконец голос, теперь с некоторым напряжением. – Я могу вам чем-то помочь?

– Уа, да-а, я тут очень надеялся, что вы-ы-ы уа-а-а-а-а будете так любезны. Я, понимаете ли, ищу… Тинь-Тинь…

Два последних слова Цзянь произнес совсем неразборчиво.

– Простите, кого вы ищете?

– Тинь-Тинь, – прошептал он, прижав губы к микрофону.

– Как вы сказали – Динь-Динь?

– Нет, я сказал… Тинь-Тинь!

Голос вернулся – вконец озадаченный, просительный, с ноткой отчаяния.

– Тинь-Тинь?

Настал момент кульминации.

Цзянь выкрикнул в микрофон безумно и пронзительно:

– ТИНЬ-ТИНЬ… ПОМИДО-О-О-О-ОР!

Изумленное бульканье на другом конце потонуло в нашем оглушительном хохоте. Этот номер мы уже проделывали сто раз и каждый раз смеялись до упаду.

И только потом мы услышали, как открылась дверь – и тут же раздался гневный вопль.

Улица была довольно длинной, дверей с домофоном на ней хватало, но цели свои мы выбирали без всякого умысла или системы. Да, мы использовали разные акценты и разные голоса, но это совершенно не исключало того, что в этот дом мы явились далеко не в первый раз, и кульминацией нашего появления всегда был этот довольно глупый вопль: «ТИНЬ-ТИНЬ… ПОМИДО-О-О-О-ОР!»

Видимо, именно этим и объясняется то, какая волна гнева последовала сразу за нашей «развязкой» – судя по всему, тот, до кого мы на этот раз докопались, в недалеком прошлом уже натерпелся от наших проделок. Мы увидели крупного мужчину в больших трусах и развевающемся халате – он выскочил из-за двери с громким ревом, голый живот его колыхался от ярости, которую одновременно пытался усмирить его мозг. Гнев его был кипящим, слова вылетали с таким неумеренным негодованием, что сложить их в связные предложения не получалось:

– Сволочи. Сволочи сраные! Гребаные сволочуги. Сраные черепашьи яйца!

Мы будто приросли к месту – вряд ли кто из нас раньше видел, чтобы взрослый человек так вот слетал с катушек, при этом в колышущемся животе было что-то странно притягательное. Тем не менее через секунду до нас дошло, что все это происходит на самом деле, и мы сорвались с места. Фань, как всегда, оказался медлительнее других: он с зачарованным любопытством посмотрел на своего обидчика и только потом припустил за нами вдогонку, но с некоторым отставанием. Упал, ободрал колено. Это, впрочем, ничего не меняло, потому что мужчина хотя и продолжал орать, но застрял у металлического забора своего сада: он поливал нас грязью, ухватившись за решетку. Уже стемнело. Вряд ли он станет нас преследовать.

Тем не менее Фань разревелся. Полагаю, что сам обидчик не так уж его напугал. Да и боль в коленке вряд ли очень ему досаждала. Скорее всего, он испугался того, что его сейчас бросят.

Чжен остановился и пошел обратно. Нагнулся, помог Фаню встать. Я заметила, что из ноздри у Фаня свисает длинная сопля. Чжен, похоже, этого не видел.

– Гадость какая.

Цзинь стоял со мной рядом и смотрел на двоих товарищей – выражение лица у него было холодное, взрослое. Говорил он чуть слышно, почти против воли, явно обращаясь не ко мне.

Чжен пытался поднять Фаня с земли. Слов мне было не разобрать, но я слышала его голос, мягкий, терпеливый. Хотя я сама обычно не испытывала никакой радости от вида Фаня, тут мне стало досадно.

– Он упал. И он неуклюжий. Но это не его вина! – прошипела я Цзиню.

Он будто вернулся к реальности и посмотрел на меня так, словно только что заметил мое присутствие.

– Я не про Фаня говорил, – произнес он. – Я говорил про Чжена.

Он отвернулся. Ответ его меня озадачил, потому что хотя в нашей компании и случались перепалки, Чжен всегда был выше этого. Он был и хорош собой, и добродушен; никому из нас и в голову не приходило его критиковать. Я не знала, как ответить.

Фань продолжал тихонько всхлипывать.

Мы инстинктивно обступили его со всех сторон. А-Лам посмотрела на ссадину, красневшую у него на коленке сквозь полумрак.

– Ух ты! Какая у тебя рана красивая!

Фань перестал плакать, глянул на нее недоверчиво, моргнул.

– Честное слово! – улыбнулась она в ответ. – У тебя будет совершенно потрясающий шрам!

Остальные присоединились к ней. Отвешивали ссадине комплименты. И вот толстощекий мальчишка снова заулыбался.

– А вы как думаете, чего этот старый пень так разорался? – спросил Цзянь.

– Ну, может, он сидел на горшке, как раз собрался покакать, и тут звонок, он встал и, ну… не успел… закончить, – задумчиво предположил Чжен.

– Фу-у-у! – ответили мы хором, скандаля, что Чжен – отличавшийся изысканностью речи – придумал такой тошнотворный сценарий. Надо отдать ему должное: он сразу вскинул руки, признав поражение.

– Ну, чего? – беспомощно осведомился он.

К сожалению, в ответ посыпались самые разные предположения. А может, когда мы позвонили, старый пень целовал взасос свою восьмидесятилетнюю беззубую жену, или соскабливал волдыри со своих вонючих ног, или мучил в подвале таких же детишек, как и мы, – потому что они не успели сбежать. Каждый сценарий – а были они один фантастичнее другого – порождал волну смеха; старикан с его колышущимся животом и безумной яростью превратился в чудовище из сказки, которое мы общими усилиями смогли одолеть. Мы так и нежились в лучах нашего общего триумфа.

– Нужно… нужно еще раз ему позвонить! Сходим туда в этом месяце, и в следующем, и еще через месяц! – предложил Цзянь, которого так и распирало от энтузиазма.

Мы выразили свое единодушное согласие – и едва расслышали слова А-Лам. Она произнесла их тихо, но они до нас долетели.

– А меня через месяц здесь уже не будет.

Тут же и восторг, и возбуждение схлынули. Мы почувствовали взаимную неловкость, никто не знал, что сказать. А-Лам покраснела от досады.

И тут вдруг слово взяла я:

– Нужно придумать что-то еще. Поинтереснее. До отъезда А-Лам!

Она взглянула на меня с удивлением. Я поймала и удержала ее взгляд. Остальные тоже смотрели на меня, и если в обычном случае мне было бы очень неприятно, на сей раз меня поддерживало чувство собственной правоты.

– А ведь Бжезинский приедет еще до отъезда А-Лам, верно?

– Да, и что из того? – негромко спросил Чжен.

– Ты что, не понимаешь? – запальчиво ответила я. – Неужели твои родители про это не говорят? Считается, что все должны сидеть по домам. В тот вечер, когда машины будут проезжать мимо, выходить никому не разрешается. Правительство запретило. А мы тогда… тогда…

Все смотрели только на меня. Я чувствовала их общее возбуждение. Слова мои сжались, усохли до настойчивого шепота.

– А мы выйдем. В последний раз. В последний раз перед отъездом А-Лам. Увидим кортеж…

Я умолкла.

Но никто не отвел от меня взгляда. Вид у них был встревоженный, однако я чувствовала, что их разбирает предвкушение. В таком возрасте это ощущается отчетливее: на миг мы стали одним человеком.

– Да, давайте попробуем! – воскликнул Цзянь.

Даже Цзинь поглядел на меня так, будто его это впечатлило. Вряд ли Фань до конца понял, о чем речь. В итоге все мы обернулись к Чжену. В таких вещах последнее слово всегда оставалось за ним.

Он призадумался, потом улыбнулся.

– Да, – сказал он, – давайте попробуем!

Несколько секунд мы молчали, словно заключили безмолвный пакт, пересекли черту, мы – каждый из нас – были потрясены тем, на что себя обрекли. В мрачных летних сумерках что-то внезапно переменилось. Да, это была скорее игра, но именно она заставила нас объединиться в этом серьезном связующем молчании, причем в той точке, в которой жизни наши должны были разойтись в разные стороны. И таким торжественным оказался этот момент, что не было ни смешков, ни шуток… ни слов. Вместо этого мы двинулись к дому. В молчании. Группа наша становилась все меньше, и мы кивали друг другу всякий раз, как кто-то сворачивал в ночь.

Остались только мы с Цзинем. Я была так поглощена тем, что сама же и придумала, что даже не заметила, что нас теперь всего двое.

Почувствовала на себе его взгляд.

Бледность кожи, странная неподвижность застывших глаз; на лице выражение тихого превосходства. Меня в очередной раз поразило, насколько же он отличается от всех нас. Возбуждение, необходимость действовать – все отхлынуло, оставив за собой усталость, раздражение, ворчливость. Хотелось затопать ногами, как делал по вечерам мой братишка, когда ему случалось перевозбудиться, но он все равно отказывался засыпать. Цзинь в тот момент показался мне особенно противным, особенно надменным. Будь он моим младшим братом, я вытянула бы руку и ущипнула его за обе щеки, чтобы исторгнуть у него поток беспомощных слез. Но со сверстниками я не была такой смелой. Кроме того, что-то в Цзине меня сильно смущало. Его отстраненность, обыденность его презрения. Он – единственный из всей нашей компании – не до конца в нее вписывался, и при этом в нем чувствовалось некое безразличие, которое выводило меня из равновесия. Он всегда был спокойным, уверенным в себе.

Я почувствовала, как напряглось все тело. Мы почти дошли до моей улицы. Хотелось нахамить Цзиню, стереть с его губ вечно играющую там легкую ухмылку. Но мне было не воплотить своих чувств в слова. Кончилось тем, что я повернулась к нему и заставила себя рявкнуть:

– Ты какого хрена наплел мне всю эту чушь? Про этих мертвых младенцев? Которые в дым обращаются?

Цзинь вздрогнул. Похоже, эта вспышка ярости очень его удивила. Я на миг почувствовала глубочайшее удовлетворение.

Он посмотрел в землю, потом опять на меня, задумчиво.

– Просто, видимо, хотел увидеть…

– Что увидеть?

– Увидеть, поверишь ты или нет. Ну… и ты поверила.

Он слабо улыбнулся, свернул, зашагал к своему дому. Я открыла рот, закрыла снова. Цзинь не был красавчиком, как Чжен. Не умел позабавить, как умела спокойная вдумчивая А-Лам. Он не блистал ни в имитации акцентов, ни в изготовлении бумажных самолетиков, как Цзянь. Не отличался добродушием, как Фань. Собственно, в нем не было ничего, что мне бы нравилось. Поэтому я никак не могла понять, глядя ему вслед, почему сердце мое рокочет от возмущения, почему я так остро реагирую на все его поступки.

Начал моросить дождь. Холод струек, падавших из невидимых облаков высоко в ночи, контрастировал с мягким вечерним теплом, и к чувству усталости, которое навалилось на меня раньше, добавились первые щупальца подступающей простуды. Я почувствовала, как застучало в висках. Все мы забыли, который час. Когда я вернулась домой, на меня тут же набросилась мама.

– Ты где была? Уже темно! А ты мне обещала не гулять допоздна!

Я смотрела на нее, и голова гудела от нереальности этого странного летнего вечера. Слова срывались с моих губ, но мне казалось, что я слышу их откуда-то еще.

– Я, наверное, просто хотела увидеть…

– Что увидеть? – едва сдерживая ярость, перебила мама.

– Увидеть, поверишь ты или нет. Ну… и ты поверила.

Она вытаращилась на меня. Рот раскрылся от изумления, на несколько секунд она лишилась дара речи. А потом кинулась на меня, ударила по голове, вытащила в коридор, а я, как ни старалась, не могла сдержать истерическое хихиканье, которое не стихало все время, пока мама меня била. Я мельком увидела папу за обеденным столом, братишку в детском стульчике – глаза у них были на диво одинаковые, расширившиеся от страха, – я это увидела, когда мама волокла меня мимо. Она затащила меня в мою комнату, швырнула на постель, погасила свет и удалилась, хлопнув дверью. Я чувствовала, как внутри плещется все тот же истерический смех.

Полностью одетая, я лежала на кровати. Скинула туфли. Посмотрела на другую сторону комнаты, где стояла кроватка брата. Он, если подумать, из нее уже вырос. Сегодня меня впервые уложили спать раньше, чем его. В детстве нет большего позора, чем когда тебя рано отправляют в кровать. Потому что ты не чувствуешь особой усталости, зато совершенно уверена, что во всем мире со всеми людьми происходит что-то невероятно интересное, а ты валяешься тут в темноте, оторванная от всего и от всех.

Однако в тот вечер я не ощущала досадливой ярости, которую обычно испытываешь, когда тебя уложили в кровать раньше срока. Может, дело было в том, что у меня начала подниматься температура, или в том, что я наконец ощутила липкую дождевую сырость в волосах, – но мне было даже хорошо от того, что я у себя в постели, что рядом теплое одеяло, что я дома, в безопасности. Я слышала голоса родных – мамин визг, восторженное верещание брата, низкий рокочущий смех бабушки, пропитанный обычным суховатым весельем. Видела, как из-под двери пробивается свет.

А еще, хотя мама на меня и сердилась, меня заливало теплое умиротворяющее чувство защищенности. Может, из-за тех слов, которые я сказала другим, своим друзьям: из-за моего плана на тот вечер, когда поедет кортеж. А может, речь шла о чем-то более глубоком и важном. Об ощущении, что скоро все изменится, причем совершенно непредсказуемым образом.

Но тогда, лежа в кровати, чувствуя, как лицо горит от маминых пощечин, я ощущала странное благополучие. Веру в то, что бабушка будет рядом всегда, ее тело всегда будет до отказа заполнять кресло, она будет смотреть, как мама треплет языком; что папа, измотанный и забитый, будет иногда, играя с братом, сидящим на детском стульчике, улыбаться хмурой улыбкой, а мой брат – уморительный, легковозбудимый, развязный – в итоге вернется ко мне в комнату и, прежде чем погрузиться в сон, проворкует с кроватки мое имя. А я буду в ласковой темноте подстраиваться под ритм его нежного молочного дыхания.

Я цеплялась за эти подробности: за ощущение того, что семья моя – одно целое, что они просто живут обычной жизнью прямо за дверью моей комнаты. Я слышала негромкий гул, звуки их жизни, а потом мягко, в мгновение ока провалилась в сон.

Глава пятая

Когда я проснулась, комнату заливал солнечный свет, а события предыдущего вечера казались каким-то далеким сном. Я повернулась в постели, зарылась в одеяло, в уютное дымчатое тепло, которое на миг обволакивает тебя после того, как ты вынырнешь из грез. Я потянулась, лежа на спине. Посмотрела на кроватку брата. Пусто. В квартире стояла тишина. Я сообразила, что нынче утро субботы. Похоже, заспалась.

Я почистила зубы, оделась, прошлепала по холодному полу коридора. Решила, что мама с папой куда-то повели братишку. Тишина казалась непривычной. Притихли даже наши соседи, слышала я только голос птицы, где-то высоко, в свете солнца: нежное далекое печальное воркование. Жизнь вокруг замерла, и тем не менее я ощущала, как в груди распускается блаженство. Ощущение, что ты ненадолго остался один, что никто за тобой не следит, может оказаться до странности ценным для человека, жизнь которого в обычном случае заполняют писк маленького брата и суета родителей и соседей, постоянно пересекающих его орбиту.

И вдруг я услышала какой-то шорох. Замерла на месте, будто вор, пойманный с поличным. Шум раздавался из кухни. Животных в Пекине было хоть отбавляй: здесь жили свиные барсуки и енотовидные собаки, бурундуки и даже сибирские ласки. Мамочки, а если это действительно ласка? Они злющие, и, хотя живьем я никогда ни одной не видела, Цзянь мне как-то сказал уверенным голосом, что они очень опасные, потому что другу одного его друга ласка выцарапала по очереди оба глаза. Я совсем не хотела слепнуть. И дело было даже не в боли, а в том, что я потом больше никогда ничего не увижу, а об этом и помыслить-то было страшно. Как я буду жить? Придется отказаться от всех интересных вещей. А уж как в таком состоянии ходить в туалет…

Сердце заколотилось, и я решила, что дорого продам свою жизнь. Схватила один из папиных научных журналов, свернула в трубочку, получился – скажу без лишней скромности – довольно неплохой меч. Я зашагала в кухню, думая, что сейчас буду убивать. По мере приближения к цели решимость моя ослабевала. Тем не менее я заставляла себя двигаться вперед, добралась до двери, заглянула внутрь – и источник шума оказался у меня перед глазами. На кухне была бабушка, она стояла возле раковины и, как мне показалось, пересыпала какую-то крупу из коробки в мешок. Она почувствовала мое приближение, обернулась. Мы несколько секунд таращились друг на друга – я смотрела вверх, она вниз, обе с сильнейшим подозрением.

– Ты что делаешь? – наконец выдавила я, стараясь говорить как можно беззаботнее.

Бабушка тоже попыталась разыграть беззаботность.

– Суп собираюсь варить.

– Ты в суп столько крупы положишь?

Она сощурилась.

– Да. Я кладу в суп крупу. Это… старинный китайский рецепт.

Я приподняла бровь.

– Старинный рецепт?

Бабушка приподняла бровь.

– Именно так. Старинный китайский рецепт.

Бабушка, если ей нужно было оправдать что-то сомнительное, часто говорила: «Это старинное китайское снадобье», или «Старинная китайская традиция», или «Старинный китайский обычай». По большей части это означало, что она хочет и дальше делать то, что делала. Да, я была еще маленькой. Но ребенком я была вдумчивым, наблюдательным. И успела разобраться в некоторых сомнительных практиках своих взрослых родственников.

Мы с бабушкой еще несколько секунд смотрели друг на друга. Возможно, у меня разыгралось воображение, но похоже, кончики ее губ чуть приподнялись вверх, на них зарождалась улыбка.

– Ну, я пойду к себе в комнату. Мне на эти выходные много уроков задали.

– Думаю, это будет совершенно правильно.

Лицо бабушки выглядело непроницаемым, но глаза поблескивали.

Я вернулась к себе. Но не затем, чтобы взяться за уроки. Я напоказ захлопнула дверь, а потом сразу же открыла ее снова, совсем тихо.

Я ждала. Ждала. Для ребенка пять минут бездействия – целая жизнь. А я прождала за дверью не меньше десяти. Уже хотела все это бросить и тут почувствовала какое-то движение. Выглянула в щелочку. Передо мной мелькнула бабушкина крупная фигура – она стремительно шла по коридору. В руке она несла мешок с крупой. Шагала деловито, как гном из сказки: спина ссутулена, голова опущена, походка размашистая, целеустремленная. При этом двигалась она бесшумно. Оказавшись у двери в квартиру, открыла ее осторожно, аккуратно. Мягко притворила за собой. Я тут же вскочила. Метнулась к двери, выждала пару секунд, потом осторожно ее открыла. Высунула голову в коридор, увидела, что бабушкина фигура скрывается на лестнице. Прокралась следом.

Я последовала за бабушкой на задний двор, потом через газон, где трава спеклась в корку под летним зноем, где ящерицы стремительно перебегали с яркого света в тень, а муравьи суетились у круглых отверстий между стеной здания и твердой прогревшейся землей. Я следила за коренастой бабушкиной фигурой: она вразвалочку пересекала открытое пространство, залитое ярким сиянием позднего утра, и направлялась к разваливающимся сараям, которые будто сами выросли, а теперь жухли на другом конце поляны. Бабушка подошла к одному из сарайчиков, опасливо огляделась, пригнулась и зашла внутрь. Я пошла следом. Приблизившись, я ощутила совсем иную разновидность страха. Она ничем не напоминала панику, охватившую меня, когда я подумала про ласку, которая того и гляди выцарапает мне глаза. Это чувство было слабее, но в чем-то гораздо тревожнее. Я догадывалась, что сейчас увижу то, чего видеть не должна. Бабушкино поведение разбередило во мне нечто странное, взрослое, выходящее за пределы моего личного опыта. Вроде бы нужно прекратить, но какой-то глубинной частичкой души я ощущала, что слишком поздно.

Я неуверенно сделала несколько последних шагов ко входу в сарай, пригнулась, скользнула внутрь. Глаза постепенно привыкли к полумраку. Внутри пахло зерном и застоявшимся теплом – такой воздух бывает в зернохранилище. Потом я увидела бабушку, скрючившуюся в тени, нагнувшуюся над чем-то. Смутно разглядела очерк небольшой выгородки, в середине ее стоял ящик. Я сделала еще шаг, подошва проскребла по сырой земле.

Бабушка развернулась и издала крик.

Я заверещала.

Она заморгала.

– Владыка небесный! Лапочка, я тебя за призрака приняла. Да что, во имя седьмого ада, с тобой такое, ты чего к людям подкрадываешься? Меня чуть инфаркт не хватил!

– Ты что тут делаешь? – нетвердо спросила я.

– Она спрашивает, что я тут делаю! Что я тут делаю?!

Бабушка угрожающе надвинулась на меня. Будучи ребенком, привыкшим уклоняться от оплеух взрослых, отбивать рукой удар учительской линейки и прикрываться от маминых побоев, я сжалась в комок. И тут услышала. Тихое, но отчетливое попискивание.

Бабушка замерла. Я посмотрела туда, где она только что стояла. Инстинктивно подалась вперед, вгляделась в полумрак. И различила на земле движущееся пятнышко.

– Что это? – спросила я зачарованно.

Бабушка посмотрела на меня, досадливо поджав губы. А потом что-то пробормотала – я не смогла разобрать.

– Что? – повторила я.

– Цыпленок, – буркнула она.

– Цыпленок?

– Курочка.

– Вроде тех, которых ты покупаешь на рынке, чтобы положить в суп?

– Да, – подтвердила она угрюмо.

– Но ты… ты ее не убила?

– Как видишь.

Я подошла ближе. Встала на колени. Птичка перестала трепыхаться, наклонила головку, взглянула на меня, снова затрепыхалась. Она клевала принесенное бабушкой зерно. При этом припадала на сторону, двигалась неловко, будто пьяная. Время от времени заваливалась на бок, но потом поднималась и ковыляла дальше. Когда глаза привыкли к слабому свету, я разглядела, что у курочки повреждена лапка, обмотана какой-то тонкой тканью.

– Она повредила лапку?

– Да.

– А ты ее лечишь, по-по?

– Да.

– А как ее зовут?

– Никак, глупенькая. Это ж цыпленок. Слыханное ли дело – цыпленку имя давать!

– Слыханное ли дело – бинтовать цыпленку лапу!

Бабушка стукнула меня по голове.

– Ай, больно!

– Вот и хорошо!

– Мне кажется, ее надо как-то назвать.

Я пододвинулась ближе. Курочка подняла головку. Видимо, ей я казалась гигантом, из тьмы проступало мое огромное лицо. Я попыталась улыбнуться как можно доброжелательнее, но вместо улыбки получилась гримаса. Сложно улыбнуться убедительно, если улыбаться нечему, а ты не сосредоточился. Но курочка, похоже, не обиделась.

– Я буду звать тебя Золушкой, – доверительно прошептала я.

Бабушка вздохнула.

– Не привязывайся к ней, маленькая. Это всего лишь курица.

– А зачем ты тогда ее спасла? И стала лечить?

Я почувствовала, что бабушка смотрит на меня.

– Больно она мелкая, даже для цыпленка. И лапка у нее вон переломилась.

– И чего?

– А того, что она хотя и мелкая, а дралась крепко. Чтобы выжить. А значит, став курицей, она научится быть сильной, сильнее всех остальных. И будет нести отличные яйца.

Я призадумалась. Логика у бабушки была несокрушимая.

– Можно мне ее подержать?

Бабушка кивнула мне сквозь полумрак.

Я медленно вытянула руки. Курочка замерла, но не попыталась убежать. Она как загипнотизированная следила, как я протягиваю руки, осторожно обхватываю ее пальцами. Я сжала ее в горсти, она дрожала крупной дрожью и была такая теплая, мягкая, живая. Наверное, именно тогда я и почувствовала к ней любовь.

Я принялась ласково поглаживать перышки. Бабушка встревоженно нагнулась вперед.

– Аккуратно, не дави…

Я посмотрела на бабушку, которая наблюдала за крошечной курочкой, и в глазах у нее светилось что-то вроде нежности.

Много лет спустя, когда я переселилась в Канаду, детство мое стало мне казаться странным и сюрреалистическим – отчасти потому, что отношение к политике в Канаде было совсем другим. Там каждые несколько лет ходили голосовать, у некоторых были очень четкие политические убеждения, у других нет. Но политика оставалась вещью, от которой можно отключиться, – никогда она не давила на тебя так, как в Китае. Меня – взрослого человека, живущего в чужой стране, – это постоянно сбивало с толку: с одной стороны, так свободнее, с другой – чего-то не хватает.

В Китае моего детства все было совсем иначе. Даже те, кто не слишком интересовался политикой, не могли от нее уклониться. За неделю до приезда в Пекин советника президента США по национальной безопасности Бжезинского – он должен был провести в городе два дня – в нашем районе стали происходить по ночам непонятные вещи. Ввели комендантский час. Нам, пекинцам, велели после семи вечера сидеть по домам. Рядом с нашим домом стояла старая полицейская будка – еще, наверное, времен Гоминьдана, двадцатых годов. Мы всегда считали ее просто обшарпанной развалюхой, но тут вдруг в нее посадили полицейского – бородача с усталыми покрасневшими глазами, моржовыми усами и большим брюхом. Его водянистый взгляд как бы проходил сквозь тебя, будто он смотрел вспять, в какое-то другое время. Должна признать, что для представителя власти был он не очень страшным.

Через день раздался звук дрелей и молотков. На перекрестке нашей улицы с улицей побольше выгородили небольшой островок. Некоторые из соседей пошли смотреть, как рабочие заливают цементное основание, на котором возвели еще одну будку. В ней постоянно дежурили два солдата, опять же не очень страшных, скорее вялых и скучающих. Один раз солдаты остановили повозку, выкрикивая резкие отрывистые команды. Обыскали внутренности и отпустили – лошади побрели дальше своим неспешным путем.

Тем не менее предстоящее событие окутывала пелена страха. Молчание, которое повисало на улицах с началом комендантского часа, нарушал громкий стук: солдаты обходили квартиры. Зашли и к нам. Едва вышедшие из детского возраста, с лицами ребяческими, но жестокими, они стояли в нашем доме недвижно и важно. Папа посерел лицом, мама что-то болтала взахлеб с напускной приветливостью. Бабушка сидела в своем кресле, крупная, несгибаемая, и низводила молодых людей свирепостью своей жабьей гримасы. Нам сказали то же, что и соседям. Когда кортеж Бжезинского поедет по улице, все должны оставаться дома. Собственно, даже к окнам подходить нельзя. Это могут неправильно интерпретировать. Существует опасность, что по нам откроют огонь.

Как я уже сказала, в Китае у вас есть право не интересоваться политикой. Но она все равно поинтересуется вами.

Я за всем этим наблюдала. Следила за событиями со смесью страха и предвкушения, но чем ближе к делу, тем сильнее делался страх, а предвкушение ослабевало. У меня появилось чувство, какое часто появляется в снах: тебя неудержимо тянет к какой-то конечной точке, например, к двери в конце темного коридора. А повернуть вспять невозможно. Поначалу я еще надеялась, что план мой умрет сам собой, как оно часто бывает с детскими фантазиями. Но шли дни, недели, а разговоры о нем все не стихали. Моя дурацкая идея зажила собственной жизнью, чего я никак не могла себе представить заранее. Она сплачивала других, они подкрепляли ее своими разговорами, продумывали подробности – как именно мы выскочим на улицу, увидим американский кортеж, а может, даже закидаем его камнями, мы ведь героические китайские патриоты.

Чем больше об этом говорилось, тем неуютнее я себя чувствовала, потому что по большому счету была ребенком разумным, но отнюдь не храбрым, однако даже Чжен – спокойный и хладнокровный – похоже, подхватил странную безумную эйфорию, которой были объяты остальные. За несколько дней до введения комендантского часа я еще думала, что у меня есть надежда. Но за день до его введения мы собрались в последний раз – летняя жара отходила, вечерние тени подчеркивали суровость наших лиц. Назначили время встречи. Мы выберемся из квартир, прокрадемся по задворкам. Место встречи – пыльная площадь, на которой мы всегда играли. Оттуда двинемся в центр, к проспекту Чанъаньцзе, по которому наверняка поедет кортеж. Я тогда все надеялась, что кто-нибудь засмеется, а остальные присоединятся – посмеются над идиотством этой затеи. Но этого не произошло. Вместо этого мы соединили пальцы: все без исключения, две девчонки и мальчишки. И тем самым дали клятву.

А таких клятв, как известно всякому ребенку, не нарушают.

Когда дошло до дела, выяснилось, что сбежать из квартиры очень легко. Меня весь день подташнивало. В желудке колыхался странный скользкий страх. Когда настали вечер и комендантский час, все в нашей квартире казалось на удивление обычным. Бабуля сидела в кресле и возилась со своими поделками. Мама была на кухне, в большую комнату полз пар из кипящих кастрюль, у нас от него блестели лица. Брат хихикал и рыгал, уйдя в свой отдельный личный мир. Я выскользнула наружу, стук сердца так и норовил меня выдать – оно грохотало в тишине. Вышла за главные ворота – пригнувшись, подавшись вперед. В прохладных сумерках проступал силуэт полицейского, дежурившего в будке, – нечеткий очерк тела, склоненная голова; я услышала, как он негромко похрапывает.

Пошла в другую сторону. Подумала, может, остальные не явятся, передумают, но уже на подходе разглядела пять фигур, прижавшихся к шершавой облупленной стене, скрючившихся во мраке. Пришли все. И в этот момент для меня что-то переменилось. Страх, разумеется, никуда не делся, но в горле встал комок. Я почувствовала в глазах тепло и жар подступающих слез. Это мои друзья. Единственные, которые у меня есть. И меня вдруг обуяла решимость. Неважно, что произойдет, с чем нам предстоит столкнуться, – главное, мы будем вместе.

Я подошла ближе. Спустилась ночь. Каждый крепко стиснул мою руку. На лицах читалась торжественность, на миг друзья стали детьми, такими же, как я, – но тут надвинулись тени, заслонили их черты, и в одно мгновение они предстали передо мною взрослыми людьми из будущего: Чжен – адвокат, защищает нищего бродягу, обвиненного в краже, Цзянь – архитектор, проектирующий невообразимый небоскреб, А-Лам – член совета попечителей знаменитого на весь мир оркестра. Разумеется, увидеть это в тот момент я никак не могла. Знание о том, кем станут эти дети, просочилось в воспоминания о том, кем они были раньше. Тем не менее, стоя в тот вечер рядом со своими друзьями, я почувствовала небывалое слияние прошлого и будущего. Что, наверное, по сути, означает одно: настоящее.

Даже Фань ласково взял меня за руку. В моих воспоминаниях это единственный раз, когда он не пускал слюни, не хихикал и не ревел. Вряд ли он понимал, что происходит; собственно, не понимал никто из нас, а уж он и подавно. А я подумала, как некрасиво с ним себя вела, какое – в дальних закоулках мыслей – он у меня вызывал отвращение, и второй раз за вечер глаза защипало от слез.

Кажется, и других обуревали похожие чувства. Знаю одно: мы почти не переговаривались. Раньше, когда мы встречались, всегда были смех, перешучивание, вопли, иногда плач – но в этот раз все свелось к нескольким словам. Мы просто двинулись в путь, перебежали через проспект, нырнули в проулок. Не останавливались. Миновали квартал, где играли в «Тинь-тинь помидор». Прошли мимо большого парка, где нас маленькими качали на качелях. Высокие деревья, кроны которых раскинулись над детской площадкой, сейчас казались зловещими, угрожающими. К ночи похолодало. Но мы не останавливались.

Шли и шли, пока не разболелись ноги. Отнюдь не прямым путем. Время от времени темноту рассекал длинный оранжевый луч, мы видели силуэты солдат, сгрудившихся в будке посреди улицы, – и тогда сворачивали, ныряли в проулок, а потом продвигались дальше.

В какой-то момент мы перестали понимать, куда это – «дальше». У Цзиня дома была карта, он запомнил маршрут, но все эти неожиданные повороты явно сбили его с толку, и он то и дело начинал что-то бормотать себе под нос. Говорить не хотелось. Не хотелось высказывать вслух безнадежность, нараставшую внутри. Здания стали казаться длиннее прежнего, улицы темнее, бесконечнее. Из света был лишь свет звезд. В нем мы казались себе совсем крошечными; никогда еще я с такой остротой не ощущала собственную малость. Но мы двигались дальше. И, как мне кажется, все сознавали одно и то же: дорогу обратно нам теперь не найти ни за что. Вот только отчаиваться вслух не хотел никто. Пока Фань, пыхтя, наконец не высказался, причем совсем незамысловато.

– Я есть хочу. И писать! – выпалил он.

Чжен ласково опустил руку ему на плечо.

– Скоро все будет, дружище, – пробормотал он.

Фань ушел в себя, опустил дряблый подбородок на грудь, потер глаза, до определенной степени удовлетворившись, потому что Чжена он обожал сильнее всех на свете и всегда приходил в восторг, когда старший товарищ обращал на него внимание и был добр.

А мы, все остальные, почувствовали пустоту слов Чжена. Тем не менее не стали останавливаться. Ноги у меня уже не ныли, а болели; их подгрызала усталость. Ступни онемели. Хотелось закричать, заплакать – такое я испытывала только совсем маленькой, но одновременно с изнеможением, растекающимся по телу, паника притуплялась, слабела. Ну почему Бог – бабушка иногда про Него заговаривала, хотя Мао Его и запретил, – почему Бог позволил мне сегодня выйти на улицу? Лучше бы я осталась дома.

Через миг мы остановились под темным небом на залитой светом улице. Широкой, разделенной на полосы для движения, уставленной светофорами и совершенно пустой.

Я сообразила, что это проспект Чанъаньцзе. Здания выглядели бледными и эфемерными, будто высеченными из лунных лучей, и поднимались так высоко, что увидеть последние этажи можно было, только запрокинув голову. Они нависали над нами точно великаны, а выше было черное небо, усеянное созвездиями: миллиарды серебряных точек, которые мерцали и перемигивались в непроглядной вечности.

Я почувствовала, как внутри у меня что-то сдвинулось. Еще несколько секунд назад я горько сожалела о том, что во все это ввязалась, и, появись у меня возможность по щелчку пальцев снова оказаться дома в постели, я бы ими обязательно щелкнула. Но в тот момент слезы навернулись на глаза, потому что раньше я не понимала, чего вообще мы пытаемся достичь этим странным бездумным странствием сквозь мглу и безмолвие, а тут у меня вдруг родилось четкое понимание нашей цели. Мы не случайно здесь сегодня оказались. Я повернулась к остальным и поняла, что они чувствуют то же самое, потому что на всех лицах сияли одинаковые робкие и зачарованные улыбки. Мы переглянулись – изнуренные, перепуганные, но преисполненные восторга. Никто не произнес ни слова.

Некоторое время мы шагали по широкому проспекту, держась у самых стен, где темнее. Как ни странно, первым все заметил Фань. Остановился. Резко повернул голову в сторону, потом закружился на месте, таким кособоким волчком.

И непрерывно хихикал.

– Фань, нужно идти дальше, – сказал Чжен мягко и ласково, хотя в глазах светилась настойчивость.

– Чжен, Чжен, слушай, слушай! – заверещал Фань, как будто запел песенку. А потом снова: – Чжен, Чжен, слушай, слушай!

Мы замерли. Он оказался прав. Что-то происходило. Рокот вдалеке, но теперь уже слышный всем.

Чжен повернулся к нам.

– Вот оно. Похоже, подъезжают. Это кортеж!

Звук сделался громче. Не знаю, что именно мы думали в тот момент, что собирались сделать. На миг величие происходящего полностью нас парализовало.

– Пригнитесь, прячьтесь! – скомандовал Чжен.

Мы попытались, к моменту подъезда кортежа, сделаться как можно меньше. Рокот усилился, загудел у нас в головах, однако вместо строя изящных черных лимузинов мы увидели целую армаду полицейских машин – выли сирены, мигал синий свет. Они неслись прямо на нас, визг тормозов, напор безжалостного света ослепил; тем не менее мы как-то умудрились вскочить и пуститься наутек. Добежали до ближайшей боковой улицы, помню крики и топот наших преследователей. Я ощущала, как перенапряженные легкие заполняют все тело, ощущала резкую боль от сбитого дыхания. Отступление наше стало паническим и хаотичным, кто-то бросился в одну сторону, кто-то в другую, я бежала за Цзинем, который немного меня опередил – силуэт его маячил сквозь ночь. Старалась не сбавлять ходу, но ледяной ужас сковывал движения. Кто-то мчался за мной следом, я слышала его дыхание, почти что ощущала его спиной. Сил почти не осталось, я стала притормаживать, накатило чувство беспомощности, колени подкосились.

Я споткнулась и поняла, что падаю, а в следующий миг будто налетел ветер, меня что-то подхватило, рывком оторвало от земли, с такой силой, что я, изнутри тела, услышала глухой хруст руки, вырванной из плечевого сустава. Внезапный рывок, его грубость сказали мне о том, что я травмирована, однако боль пришла не сразу, возможно, из-за шока и выброса адреналина в кровь. Я услышала впереди пронзительный визг и поняла, что Цзиня схватили тоже. Мужчина потащил меня обратно на проспект, к машинам, и тут нахлынула боль, какой я никогда еще не испытывала.

Я не кричала, а верещала, и не из протеста, а потому, что больше не могла сделать ничего. До того я и представить себе не могла, что боль бывает настолько сильной. Я привыкла к физическому воздействию – и мама, и бабушка таскали меня и иногда шлепали, – но это было куда хуже. Я умоляла своего мучителя остановиться, взывала к нему, но он тащил меня дальше. Кажется, я так и не увидела его лица, но сквозь боль ощущала на щеках его тепловатое дыхание – взрослое, кислое, запах несвежего кофе и чего-то мясного, подгнившего. Голова закружилась, меня вырвало, по коже поползла горячая жижа. Он швырнул меня в кузов машины.

Дальнейшее я помню фрагментарно. Помню, что свернулась калачиком на заднем сиденье, не помню, как описалась, но припоминаю теплую влагу между ног. Помню, как смотрела сквозь тьму в окно и видела, как мимо проносятся все те же здания, белые, незнакомые, высокие, – и до них как до луны. Помню, как кусала нижнюю губу, чувствуя, что боль – опаляющий жар в плече – никогда не схлынет, а ведь я не могу ее терпеть больше ни секунды. Покачивание машины – колеса подпрыгивали на расщелинах и ухабах – вибрацией отдавалось в теле, и каждый раз я дергалась, извиваясь на заднем сиденье, меня пронзала невыносимая боль. От боли и растерянности стало казаться, что я сейчас умру.

На свое счастье, я на некоторое время потеряла сознание. Следующее воспоминание – белая комната, я на твердом и жестком стуле, помню, что пытаюсь рефлекторно нащупать ногами пол, но его там нет. Помню полное изнеможение, невозможную боль в плече. К этому моменту я вымоталась до предела. Была тьма, было тусклое свечение белой комнаты, а потом в ней оказался еще и Цзинь. Взгляд его казался пустым, но я поняла, что он плачет, потому что кожа у него на лице блестела. В комнате находилось два человека. Один – с маленькими черными глазками, и это все, что я помню. Сейчас, в моих мысленных образах, они лишь тени. Голос:

– Что вы там делали?

Цзинь молчал. Я попыталась поднять голову, но мне не хватило на это сил. Все та же пульсирующая боль в плече, все тот же груз, тянущий вниз, смягчающий потрясение от случившегося. Полное изнеможение. Я жалобно прохныкала:

– Пожалуйста. Мы просто вышли поиграть. Хотели поиграть в «Тинь-тинь помидор». Это такая игра. Вот и все…

Голос издалека. Все громче.

– Никакая это не игра. Ничто не игра. Кто это придумал? Кто придумал совершить контрреволюционное выступление? Бросить вызов духу государства, которое озаряет своим великодушным светом всех честных граждан? Кто стоит за этим дерзким актом антипатриотического саботажа?

Голос зазвучал громче, слова отдавались у меня в голове. Я осознала, что этот взрослый, этот силуэт в форме, кричит на меня, его горячая слюна попадала мне на лоб и на волосы, но я не понимала, что он говорит, – тон его голоса приводил меня в ужас.

– Кто это спланировал? – спросил он отрывисто.

Мне наконец удалось поднять голову. Я посмотрела на Цзиня, он на меня. Этот вопрос удалось понять нам обоим.

И тут с лица Цзиня вдруг исчезло всяческое выражение, темные глаза потускнели – но я поняла, что он меня видит, чутьем догадалась, что он принял решение. Вот так, сразу. Я совершенно не сомневалась: он сейчас скажет, что это я во всем виновата, это я все придумала. Что-то во мне еще хотело сопротивляться, но сочетание изнеможения, страха и боли привело к тому, что впервые за всю свою недолгую жизнь я ощутила искреннюю безнадежность. Неважно, пусть Цзинь обвинит меня во всем, скажет, что именно я придумала этот безумный, фантасмагорический план, который мы вместе привели в исполнение. Мне стало совершенно все равно.

Он еще раз посмотрел на меня тем же тусклым взглядом. А потом повернулся к мужчинам. Голос его был лишен выражения.

– Она тут ни при чем. Это я все придумал. И ее заставил присоединиться, обманом.

Я посмотрела на него. Лицо его утратило четкость. Что-то тянуло меня вверх, отрывало от пола. Я, кажется, закричала, но лицо Цзиня так и осталось пустым – тот же лаконичный, суровый, неподвижный взгляд. Я, кажется, закричала, когда меня выволокли из комнаты, а его оставили, чтобы вершить дальнейшее. Я, кажется, закричала. Но не могу сказать точно. Возможно, крик прозвучал только у меня в голове.

Снова провал во времени. И вот я уже жду в том же здании, но в другом помещении. Входят родители. Мама оживленно беседует со сменившимися охранниками. Одного из них я вроде бы помню. Он одутловатый и уже не такой страшный. Но лучше всего я запомнила выражение папиного лица. Его щеки были белее белого, ни кровинки. Он молчал, пока мама разглагольствовала. И вот меня передали родителям, и папа с мамой вывели меня из этого здания. Помню, что спросила у них про Цзиня, про то, что с ним теперь будет. Не знаю, ответили они или нет. Отчетливее всего помню свою уверенность, что Цзинь никогда уже не выйдет из этого страшного места. Что я бросила его наедине с этими людьми, могучими силуэтами, странными униформами. И в следующий раз я его увижу из окна своей спальни. Увижу дым, поднимающийся над печью Пекинской детской больницы, вот только на сей раз в дыму будут его черты.

Глава шестая

Наверное, самым странным за эту ночь и за следующий день было то, как я провалилась в сон и как проснулась на следующее утро – разбудила меня боль в плече. И главный страх был не в том, что за мной могут прийти снова, и не в мысли, жив Цзинь или мертв; в тот момент меня одолевал более насущный страх: очень ли сильно сердятся родители? Я вспомнила папино лицо в полицейском участке – бледное как полотно; я успела приметить, что одно его запястье дрожит мелкой дрожью. Я знала, это говорит о том, что я, будучи ребенком, понять не могла, но что являлось неотменной реальностью. Думаю, это и было самым ужасным: папу вынудили предъявить миру некую часть себя, которую до того он тщательно прятал, – часть, которая не предназначалась для чужих глаз.

Потянулись дни и недели, папа стал даже молчаливее обычного, и в его долгих провалах в молчание, в его остановившемся взгляде я читала обвинение и сожаление; я понимала – он сожалеет, что у него такая дочь. Но в день непосредственно после задержания я больше всего боялась маминой реакции. Ее затащили в официальное учреждение – это не только страшно ее напугало, но и стало ударом по ее социальному статусу, по представлению о том, что почтенные люди вроде нее не могут быть преступниками, что попасть в такую ситуацию унизительно. Я, понятное дело, ждала взрыва ярости.

Но на деле все оказалось иначе.

На следующее утро мама пришла ко мне в комнату. Едва раскрыв глаза, я вздрогнула, то ли от предчувствия пощечины, то ли от страшных воспоминаний о вчерашнем вечере. Но мамин голос звучал мягко. Она с серьезным выражением лица поманила меня – вставай. Двинулась в ванную, я поплелась следом.

А потом она сделала то, чего не делала уже много лет. Помогла мне раздеться. Ванна уже была наполнена. Я забралась в нее. Вода была чуть слишком горячей и испустила вздох, принимая мое тело. Кажется, никогда я еще не чувствовала себя такой хрупкой, однако прикосновение воды к телу стало чистым блаженством. Дрожь не унималась. Мама взялась за губку, действовала нежно, неспешно – и наконец добралась до того места, где рука крепится к плечу. Там темнела глубокая впадина – уродливая тень, впечатавшаяся в гладкую ткань моей плоти. Никогда еще тело мое не менялось вот так на моих глазах. Никогда я не чувствовала таких изменений и искажений. Пульсирующая боль не ушла, но мне было не отвести глаз. То, что со мною сотворили, меня едва ли не гипнотизировало.

Когда мамины пальцы, сжимавшие губку, отыскали это место у меня на коже, я почувствовала, как по всему тело прошло содрогание. Мама еще раз прикоснулась там губкой, потом осторожно отложила ее в сторону. Бросила на меня быстрый взгляд – и я увидела, что глаза у нее влажные. Потом она отвернулась и вышла.

Прошло несколько дней – и мои родные опять стали самими собой. Мама – язвительной и болтливой, она допрашивала меня, требовала, чтобы я выполняла свои обязанности; папа кивал, когда я входила в комнату, а потом шелестел газетой, а братишка строил смешные рожицы и озорно хихикал.

А вот я изменилась. Стояло лето, занятий в школе не было. Но, если мама пыталась отправить меня куда-то по делам – например, купить что-то в ближайшем магазине, – я тут же сжималась, а если она начинала настаивать, забивалась в угол, нагибала голову, закрывала глаза. После этого она бормотала что-то вроде «глупая упрямая девчонка», однако оставляла меня в покое, тогда как раньше наверняка выволокла бы из квартиры и заставила выполнять поручение.

В итоге на помощь мне пришла бабушка.

– Ты должна сделать для меня одну вещь, маленькая.

Я подняла глаза. Лицо ее было изрезано ущельями морщин, но ни глаза, ни проблеск улыбки не переменились.

– Что? – прошептала я через силу. Я, видимо, знала заранее, что она предложит выйти из квартиры.

– Пойдем со мной прогуляемся, совсем недалеко. И ненадолго. Вернемся – оглянуться не успеешь.

– Я не хочу.

– Это я знаю. Только такое вот дело, маленькая. Я не могу защитить тебя от мира. От всего, что с тобой в этом мире случится. И никто не может. Но, пока я с тобой рядом, не случится ничего плохого. Потому что я не позволю. Понимаешь?

Я посмотрела бабуле в лицо. На вид такая старая – и такая сильная. Захотелось заплакать, броситься ей в объятия. Захотелось убежать от нее, кажется, даже захотелось послать ее куда подальше.

Но вместо этого я почувствовала, что в глазах теплеет от слез. Отвернулась. Ощутила на плече ее руку. Почувствовала, как встаю на ноги. Она меня не тянула, но, кажется, поддерживала. Подвела меня к порогу квартиры, щелкнула замком, открыла дверь. Я шагнула наружу, вздрогнула от шума, который производили другие обитатели дома, тут же почувствовала бабушкину руку. Парочка соседей шутливо поприветствовала меня, но звуки сливались в абстрактную мешанину, и их покрывал стук моего сердца. В горле пересохло, трудно было дышать. А бабушкина рука, ласковая, но твердая, так и лежала у меня на плече.

Я шагнула в слепящий свет дня – солнце стояло высоко в небе, жгло глаза. Бабушка отвела меня туда, куда мы вместе ходили некоторое время назад, – через выжженную полянку в сарай-развалюху. Я уже знала, что меня ждет, но мне все равно было любопытно – меня, как и всех детей, завораживала близость животных. Я подошла ближе. Чувствовала, что бабушка стоит сзади и смотрит. Заметила какое-то движение в устроенном ею загончике, глаза привыкли к полумраку, я увидела прежнюю курочку: она сильно выросла и двигалась легко, больная нога ей больше не мешала, а желтый младенческий пушок сменялся пестрядью наступающей зрелости.

Я с удивлением посмотрела на бабушку.

– Как она выросла!

– Да. Я же тебе говорила. Ногу она сломала совсем маленькой. И выросла настоящим бойцом!

Я снова посмотрела на курочку. Глазки-бусинки блестели в полутьме. Она будто бы смотрела прямо на меня, причем отнюдь не добрым взглядом. Хуже того, с откровенной злобой.

– Протяни руку.

Я на автомате протянула руку. Бабушка насыпала зерен мне в ладонь.

– Покорми ее!

– Не хочу, она меня клюнет.

– Покорми.

– Я правда не хочу!

Подступала паника. Я всегда слушалась бабушку, больше, чем все родственники. Не знаю почему, просто оно всегда так было. Но в тот момент мне хотелось закричать. Я чувствовала, как бабушка смотрит на меня сквозь мглу. Она заговорила довольно холодно:

– Да, маленькая, ты права. Она может тебя клюнуть. Но, если ты не будешь нервничать и бояться, этого не произойдет. Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что, хотя разговаривать с нами курочка и не умеет, она ощущает твое состояние. Чувствует твои чувства. Если ты успокоишься и будешь с ней ласкова, она и это почувствует.

Медленно, осторожно я протянула ладонь к дергающейся головке. Курочка несколько секунд смотрела на меня, потом подошла ближе. Рука моя дрожала. Я почувствовала клевок, а потом более нежные прикосновения – курочка собирала зерна с моей ладони. Я почувствовала, как ее пушистая грудка тычется мне в пальцы. Ее тепло, та самозабвенность, с которой она склевывала зернышки, – все это было очень похоже на доверие. Как будто курочка лишь мне готова была вручить свою хрупкую и драгоценную жизнь. Лицу стало тепло от слез. Я отвернулась от бабушки, чтобы она их не видела.

И все же до меня долетел ее голос – мягкий, но рассудительный:

– Она сломала лапку, но поправилась. Все дело в том, что внутри она очень сильная. И теперь ходит совсем прямо. Это очень хорошо.

Часть II

Глава седьмая

Остаток лета прошел незаметно. Ясный холодный свет осени развеял нежное тепло. Друзей я не видела. Почти все время проводила дома, хотя мама иногда брала меня с собой за покупками, навьючивала мне на детские плечи тяжелые мешки с рынка. Видимо, по пути домой прохожим я казалась не ребенком, а ходячей грудой авосек. По возвращении руки у меня болели, но это меня не тревожило. Ощущение, что меня не видели, что я оставалась скрытой, очень успокаивало.

Когда это странное судьбоносное лето завершилось, меня ждало очередное начало. Ждало в тот день, когда я пришла в новую школу. Мне запомнился и сам день. Пронзительная прохлада раннего утра, когда мы вышли из дома; крахмальная опрятность школьной формы, купленной с рук, перешитой бабушкой, а потом отстиранной мамой, – выглядела она как новенькая. Помню, как верхние слои одежды шевелил прохладный осенний ветерок, а внутри, в желудке, копошилась теплая вязкая тревога. Какими окажутся мои одноклассники? Будут ли они больше меня? Заведу ли я друзей?

После той ночи в полицейском участке случались моменты, когда тело мое вдруг тяжелело, мне не хватало воздуха. Сердце неслось наперегонки с самим собой, в голове трепыхалась обморочная ленточка. Предметы теряли связность, небо превращалось в зыбкую яркую дымку, а все, что внизу, становилось полосой темной тени. Нужно было постоять смирно, закрыв глаза, вслушиваясь в гудение сердца, – и тогда все проходило.

От ворот я осмотрела здание школы. Большое, простой архитектуры. Три этажа, много окон, опоясывающих его аккуратными рядами. Бетонная облицовка была гладко-охристого цвета, она контрастировала с темными мутными окнами. На крыше красовались какие-то крупные китайские буквы, скелетообразные конструкции, составлявшие слово «Мин» – название школы. «Мин» означает «яркость», но ничего яркого я не заметила: охристая краска на стенах давно выцвела. Пока я все это разглядывала, во двор через главные ворота вошла довольно большая группа учеников. Сердце забилось сильнее. Тяжесть легла на грудь. Я подняла глаза на маму. Лица не увидела – оно скрывалось в тени, а небо над ней превратилось в слепящий простор. Я моргнула. Промямлила:

– Я плохо себя чувствую. Можно мы, пожалуйста, придем завтра?

Маминого лица я не видела, но сразу же поняла, что просить бесполезно. Голос ее был тверже камня.

– Нет, ты пойдешь на уроки. Ты уже не маленькая. Мы потратили много денег на твою форму. Мы потратили на тебя много денег.

Я отвернулась, в мозгу потрескивающим электрическим вихрем закружилась обморочная дурнота. Земля будто прыгнула мне навстречу, я с трудом удержалась на ногах. Шагнула вперед, вступила в поток детей, втекающий в здание. Внутри пахло распаренными телами и тряпичной обувью, звучал приглушенный и возбужденный шепот сгрудившихся учеников, которые проталкивались по длинному узкому коридору и выплескивались в большой актовый зал.

Нам велели сесть, потом провели перекличку, направили нас к одному из шести учителей, которые стояли, сложив руки на груди, и наблюдали. Младшая школа, в которой я училась раньше, была маленькой: в двух улицах от дома, едва ли не обычная отремонтированная квартира с тесным двориком, где играло человек пятнадцать детей. В сравнении с этой она казалась совсем крошечной. Мы, ученики, опасливо переглядывались, глаза скользили по бесконечным рядам детей – смущенных, настороженных. Я нервно, искоса оглядывалась – не хотелось выделяться, в желудке плескалось волнение.

А потом я увидела Цзиня. В первый момент просто не поверила своим глазам. Страх сменился волнением – увидев знакомое лицо, я почувствовала надежду. Как будто ситуация утратила свою странность, появилось нечто знакомое, за что можно зацепиться: надежная скала в грохочущем водопаде неведомого и непостижимого. Я улыбнулась, нагнула голову, подняла руку, изо всех сил пытаясь привлечь его внимание. А потом он отыскал меня взглядом в этом море детей. Я думала, что больше никогда его не увижу, и все же он был здесь.

Вид у него в форме был непривычный, он казался выше и суровее, взрослее, хотя мы не виделись всего несколько месяцев. Но дело было не только в этом. В тот миг, когда взгляд мой упал на него, я вернулась в то место, к боли, сочащейся из плеча, к неистовству собственных криков, отдающихся в голове. Но ужас нашего с ним общего опыта теперь смягчился облегчением от того, что он снова передо мною. Я улыбнулась еще шире. Глаза его скользнули по мне. Я уловила в них узнавание. А потом он отвернулся.

Наверное, он имел полное право меня игнорировать. Он взял на себя вину за мое преступление. Его оставили в заключении, а я вышла из того здания и больше Цзиня не видела. Как не видела с той ужасной ночи никого из своих друзей.

Существует особый вид одиночества, который ты испытываешь, находясь в толпе, особенно в толпе незнакомцев. Отчаянно надеешься на дружеский кивок, на приязненную улыбку. Тебе кажется, что все здесь друг с другом знакомы, лишь ты одна, и от осознания этого дрожишь и краснеешь. Это, видимо, как оказаться на людях обнаженной – ты особенно остро чувствуешь свою уязвимость. И увидев кого-то знакомого – пусть и не слишком тебе приятного, – ты извлекаешь из этого узнавания уверенность и облегчение и потому проникаешься расположением к этому человеку. При виде Цзиня меня будто обдало теплом, не просто потому, что он стоял передо мною цел и невредим, но еще и потому, что он оказался связкой со знакомыми вещами – прошлым, нашей дружбой, в его присутствии мне стало гораздо легче выносить свою неприкаянность в этой странной новой реальности. Только он от меня отвернулся.

Это стало потрясением. Я с новой силой почувствовала свое одиночество. Началась перекличка. Нас выстроили рядами. Я во всем участвовала в полном замешательстве. Страшно злилась на маму – и зачем она вообще меня сюда отправила? Вечера, когда мы с друзьями играли на улице, теперь казались мне временем блаженной свободы, дивным этапом, который завершен безвозвратно. Я подумала про А-Лам. Знала, что ей ужасно не хотелось, чтобы родители увезли ее отсюда, но сейчас я ей завидовала. Она сумела всего этого избежать.

Меня отвели в класс, указали парту. Учительница выглядела невозможно старой, хотя на деле ей вряд ли было больше сорока. Темные, аккуратно причесанные волосы были с проседью, лицо мягкое, пухловатое, глаза черные, влажные. Звали ее Чу Хуа – она объяснила, что это название цветка, крупного, яркого, а главное – он прекрасно растет, если создать ему подходящие условия. В этом, добавила она, и состоит ее задача в отношении нас. Она поможет нам «расти» в подходящих условиях.

Она много улыбалась и этим расположила меня к себе, а еще я всегда хотела быть высокого роста, потому что в этом возрасте рост – как золотая монета. Чем ты выше, тем больше сверстники к тебе прислушиваются. Так что «расти» хотелось всем. Я попыталась вслушиваться в то, что она говорит. А что до Цзиня, я не знала, в какой класс его определили, да и не хотела знать. Как по мне, пошел он на все четыре стороны.

Чу Хуа объяснила, что на каждом уроке будет время слушать и время задавать вопросы. Когда дойдет до вопросов, к ней нужно будет обращаться «госпожа» или, если нам так больше нравится, «мадам». Какой-то мальчик помладше, сидевший на задней парте, – он мне чем-то напоминал Фаня – спросил писклявым и недовольным голосом:

– А можно вас называть Цветочницей, если мы захотим?

Тут мягкое сдобное лицо «мадам» впервые потемнело. Губы сжались.

– Нет, так делать не надо.

И она опять посветлела.

– Народ есть народ. Но народ – это еще и наследие.

Меня всегда завораживали слова. Я хваталась за них, особенно за незнакомые. Перекатывала во рту, пробовала на вкус, точно конфету. Слова «наследие» я не знала. Поэтому принялась повторять его шепотом.

– Да?

До меня вдруг дошло, что учительница на меня смотрит.

– Ты хотела что-то сказать?

Я почувствовала, как краска заливает щеки до самых скул, как меня прожигают взгляды других учеников. В словах Чу Хуа не было никакой резкости. Мне отчаянно захотелось ей ответить, сказать, что я тоже хочу расти, как цветок, что у меня и в мыслях не было ей грубить. Но слова застряли в горле, щеки вспыхнули.

Чу Хуа отвернулась, лицо ее вновь посветлело.

– Вы тоже народ – и тоже наше наследие!

Она, сияя, указала на нас пальцем.

– Обыкновенные люди вроде вас – именно благодаря им у нас такая прекрасная, свободная страна. Люди из народа, преданные своей родине, хорошие люди, в которых вы обязательно вырастете. А знаете ли вы, кто лучше всех?

Этого мы не знали.

– Простой человек, патриот по имени Лэй Фэн[4].

Мы дружно моргнули.

– Я хочу задать вам еще один вопрос.

На лице ее заиграло оживление.

– Многие ли из вас пользуются зубной щеткой?

Мы переглянулись. Несколько храбрых в первых рядах подняли руки. За ними, но не сразу, то же сделали и остальные.

– Так вот, Лэй Фэн стал великим бойцом, но когда-то он был мальчиком ваших лет. Как и вы, он пользовался зубной щеткой. И знаете что? Пользовался он ею столько, что из нее выпали все щетинки, но он несколько десятков лет тер ею десны, не позволяя себе потратить ни единого купона, выданного ему Народным государством, чтобы купить новую. Он не хотел обременять коммунистический идеал своими личными нуждами!

На меня это произвело впечатление. Видимо, этот Лэй Фэн и правда был храбрецом, потому что я хорошо себе представляла, каково это, когда на щетке стирается щетина: очень быстро становится очень больно. И хотя мысль о том, чтобы тереть зубы голой деревяшкой, выглядела странновато, в этом чувствовалась особая самоотверженность. Еще по словам Чу Хуа выходило, что это был далеко не единственный храбрый и самоотверженный поступок Лэй Фэна. Он, когда работал в поле, отказывался надевать перчатки и пользоваться лопатой, ему хватало собственных рук, а освободившиеся вещи брали его товарищи. Причем происходило все это в зимнюю стужу.

К сожалению, Лэй Фэн погиб в результате несчастного случая.

Тот же мелкий мальчишка пискнул с задней парты:

– А какого несчастного случая?

Чу Хуа глянула на него свысока. А потом, не ответив, повернулась и одарила нас всех улыбкой.

Я подумала: наверное, он по несчастью что-то себе отморозил.

– Теперь, – продолжила Чу Хуа, – мы все споем песню в память о Лэй Фэне.

В этой песне оказалось много куплетов. Очень много. Первый был такой:

Пусть каждый берет с Лэй Фэна пример!

Он партии и революции сын!

Им весь Китай восхищается,

Идти по его стопам мы все хотим как один!

Каждый из нас должен был выучить наизусть по одной строфе, а потом продекламировать. Я учила на пару с суровой косоглазой девочкой, моей соседкой по парте. Когда до нас дошла очередь, она продекламировала все без запинки, а я запнулась и сбилась. И снова Чу Хуа бросила на меня суровый взгляд.

– Мямлишь что-то, когда надо молчать. А когда надо говорить, мямлишь. Ты что, только мямлить и умеешь?

По классу прокатился смешок. Я второй раз почувствовала унижение. Повесила голову. Потом была математика, все прошло нормально. Даже стало для меня облегчением. Я сделала задание быстрее многих, потому что хорошо считала. В освободившееся время стала записывать слова песни, которую не смогла продекламировать. Повторяла их в голове. В конце урока Чу Хуа, или «мадам», – как я и подозревала – заставила нас еще раз продекламировать наши куплеты из песни про героического крестьянина Лэй Фэна.

Когда очередь дошла до меня, я ничего не перепутала. Слова вылетали механически, без выражения, поэтому я больше не переживала. И уже от одного этого мне было легче. Я больше не стояла на видном месте, «обнаженной» в толпе сверстников. Если заучить набор слов и автоматически их произнести, можно стать почти что невидимой. Никто не станет на меня смотреть. Никто не станет мне досаждать. Никто меня не увидит.

Примерно таким же образом прошли первые несколько лет старшей школы. Чу Хуа учила нас формально, заставляла зазубривать стихи и математические формулы, и, если кто-то из учеников путался или вообще молчал, она своей язвительностью и сердитым тоном голоса привлекала всеобщее внимание к его публичному унижению. В то же время она, похоже, искренне хотела, чтобы мы усваивали знания, и время от времени даже награждала конфетами учеников, одолевших важный рубеж. Была она бюрократкой, безраздельно преданной государству – как при Мао, так и при нынешнем главе, – но умела создать впечатление, что установленные ею правила помогут нам преуспеть в будущем; для нее, похоже, это было важно. Я ровным счетом ничего не знала о ее жизни за пределами стен нашего класса, но на меня она производила впечатление человека глубоко одинокого. Видимо, такие люди легко распознают друг друга. Время шло, воспоминания о друзьях детства – Чжене, Цзяне, Фане, А-Лам – делались менее мучительными, погружались в дымку прошлого, тоска утрачивала свою пронзительность. Я привыкла жить в изоляции, она напоминала старое драное одеяло, которое можно накинуть, поставив преграду между моим существом и внешним миром. Стихи я в классе декламировала автоматически, и, как только внимание учительницы смещалось на следующего ученика, я тут же уплывала в добрый мир, созданный в моем воображении.

Цзинь, разумеется, учился в той же школе. Не в моем классе, но я время от времени видела его в коридоре с другими мальчиками, хотя чаще в одиночестве: во дворе за школой, под старым цветущим деревом, с книгой в руках. Он, похоже, и сам был одинок, вот только его это, судя по всему, не смущало. Даже издалека он казался мне таким же замкнутым, как и когда-то. С того первого дня в новой школе мы так и делали вид, что не замечаем друг друга. Я разве что чуть-чуть ощущала его присутствие. Могла заметить издалека, и в памяти распускался робкий цветок с горьковато-сладким запахом. Время, проведенное тем летом с друзьями, перемешалось с другими образами и ощущениями. Кисловатым запахом мужского пота. Едкой вонью вымытых хлоркой полов. Прикосновением к стальному столу, круговоротом лиц – суровых, сердитых. Я не смогла бы заговорить с Цзинем о том, что случилось в ту ночь. И все же она висела между нами – как тьма, которую не могли полностью рассеять толпы учеников, собравшихся во дворе на послеполуденном солнце, с их жизнерадостной болтовней и воплями. Пройдет несколько лет, прежде чем мы с ним сможем заговорить друг с другом, и это будет уже не в стенах школы.

Это случится на площади Тяньаньмэнь.

Оповещая нас о школьной экскурсии, Чу Хуа лучезарно улыбалась, ее глаза, наполненные невероятным счастьем, блестели от слез. За все время, что она нас учила, я еще ни разу не видела ее такой. Прерывающимся голосом она объявила, что именно ее класс – наш класс – был выбран для особой экскурсии. Один из моих одноклассников, Цян Болинь, тут же выпалил вопрос, который крутился у всех на языке:

– А куда мы поедем?

Обычно, если кто-то учеников говорил в классе без спроса, Чу Хуа испепеляла его взглядом; смотрела, пока тебя не начинало крючить от боли и ты не начинал бормотать вполголоса что-то покаянное. Сейчас нет. Чу Хуа не могла сдержать собственный восторг и пискнула:

– Мы поедем на площадь Тяньаньмэнь. Нам предоставили возможность посетить мавзолей. Мы увидим… его. Вам всем выпадет счастье увидеть… Вождя.

Мы ахнули. Мао Цзэдун наряду с Конфуцием и первым императором считался одним из символов древности и величия Китая, только Мао умер совсем недавно, а репутации остальных складывались на протяжении тысячелетий. Хотя многие члены наших семей все еще залечивали раны «культурной революции». Разумеется, мы, дети, ничего об этом не знали – а если знали, то только смутно, догадками, на грани осознанного восприятия, в форме темных допотопных воспоминаний, которым сложно придать внятность. Поэтому, услышав слова Чу Хуа, мы заверещали и захлопали в ладоши, а она не стала смирять наше неистовство, лишь улыбнулась еще шире, и в глазах ее блеснули слезы гордости.

Домой я вернулась в крайнем довольстве собой. В школе я преуспела – не только потому, что не поднимала головы, но и потому, что отодвинулась на некоторое временно́е расстояние от тех дней, когда играла с друзьями на улице. Тогда я с большим трудом разбирала черты иероглифов, теперь справлялась с ними вполне недурно. Более того, я обнаружила, что мне по душе скрываться в книгах, которые нам давали читать. В каждой из них складывался из слов свой мир, в результате реальность испарялась, и я ускользала в душевное, нездешнее бытие.

Я обрадовалась не меньше других. Как и они, я знала, что Мао способен побеждать гигантов – видела его образ на бесконечной череде стен, плакатов и флагов. Это он Великим походом прошел через весь Китай, он уничтожил всех наших врагов. В нашем детском сознании он был чем-то средним между героем и богом: персонаж сказки, отгоняющий чудищ от твоего порога. И вот меня выбрали посмотреть на Мао Цзэдуна! Постоять в нескольких метрах от него. Взглянуть ему в лицо.

В ту пятницу, вернувшись домой, я так и бурлила от возбуждения. Переступив порог, тут же натолкнулась на маму. Она приметила, что я чему-то обрадована, лицо ее вытянулось. Я не могла держать новости в себе. Сказала, что меня выбрали ехать на экскурсию смотреть Вождя. Эти слова я едва ли не пропела.

Мама скривилась, будто дотронувшись до чего-то горячего. Одновременно на лице у нее отразилась борьба, неуверенность. Мне и моим одноклассникам действительно выпала великая честь. Посетить не только сам мавзолей, но и святая святых. Оказаться на расстоянии вытянутой руки от самого Вождя. Я, будучи уже подростком, быстро сообразила, чем вызваны мамины метания. Они заключались в том, что, хотя ей ужасно не хотелось меня хвалить, она понимала, что выпавшая на мою долю честь благотворно отразится и на ее репутации.

Несколько минут она стояла неподвижно; ростом она все еще была немного выше меня, все еще могла смотреть на меня сверху вниз. По-прежнему раздираемая сомнениями, она наконец рявкнула:

– Смотри не опозорь там нашу семью. Перед лицом… Вождя.

Я, не сдержавшись, хихикнула. Против воли. Просто над тем, как мама это произнесла: резко, отчетливо, а потом голос вдруг дрогнул, смягчился. «Перед лицом… Вождя». Да, я тоже почтительно относилась к Мао Цзэдуну, но он уже умер, вряд ли он отреагирует, даже если я и опозорюсь. Тем не менее в голове у меня вдруг возник образ Великого кормчего, который проламывается через ограждение – точно зомби в одном из этих запрещенных американских фильмов, – вылезает из мавзолея и начинает бродить по городу в поисках моей мамы, дабы сообщить ей, как именно себя опозорила ее дочь.

К сожалению, мама не оценила моего внутреннего юмора и крепко стукнула меня ладонью по затылку.

Приближались выходные перед нашей поездкой на площадь Тяньаньмэнь, все больше и больше соседей узнавало о том, какой чести я удостоилась. В воскресенье вечером к нам в квартиру зашла тетя Чжао, застав нас всех за столом. Вид у нее был смущенный, а на меня она смотрела как на чудо, будто видела впервые. Они с мамой, как всегда, обменялись поцелуем в щеку, тетя Чжао пробормотала извинения за то, что помешала нам ужинать, но при этом не отводила глаз от моего лица. Когда молчание затянулось до неловкости, она подошла и уронила мне на колени красную розу – цветок был аккуратно завернут в целлофан.

– Я знаю, говорят, что совсем близко там не подойти. Но если у тебя, племяшка, будет такая возможность, положи, пожалуйста, этот цветок как можно ближе к… как можно ближе к нему!

Я впервые за все время испытала не гордость, а смущение. Тем не менее пообещала тете выполнить ее просьбу. Она кивнула и незаметно вышла.

Мы продолжили есть. Мама, сощурившись, посмотрела на меня.

– Только смотри, веди себя безупречно. Смотри, не сделай при Мао ничего неподобающего!

Бабушка положила палочки на стол. Посмотрела на маму.

– А ты не забыла, дочь, что произошло в конце пятидесятых годов?

Мама – глаза пронзительные, опасливые – посмотрела на бабушку.

Бабушка продолжала жевать картофелину, поворачивая ее во рту ритмично и неустанно, как в сушилке для белья. Голос звучал мягко, миролюбиво.

– Я не люблю говорить о прошлом, – настороженно заметила мама.

– Но голод, дочь. Уверена, что ты его помнишь. Трупы на улицах. Это ведь ты тоже помнишь, да?

Мамино лицо напряглось от непонятных мне переживаний.

– Это тут при чем? Он был лидером нашей страны. Привел нас в современность. Столько нам всего дал. А лес рубят… щепки летят!

– И людоедство. В деревнях. Помнишь, когда это началось, дочь?

Было что-то страшное в бабушкином жабьем лице – что не вязалось с ее спокойным голосом.

Лицо у мамы посерело. Она подалась вперед, ближе к бабуле, протянула через стол длинную цепкую руку, выставив вперед один палец.

– Ты, ты… не смей говорить про такие пошлости в присутствии моих детей.

И тут мой братишка Цяо – ему было уже почти шесть – приподнял от еды свое личико, блестящее от размазанного жира. Посмотрел на маму.

– А что такое… блюдоество?

Бабуля любовно взъерошила гладкие волосы брата, не отводя при этом глаз от мамы.

– Да, дочь, ты права, не стоит мне говорить такие… пошлости!

Мамино напряженное лицо немного расслабилось. Она снова принялась за еду.

– Но я тебе вот что скажу, – продолжила бабушка с тем же пугающим спокойствием. – Тела, которые они бросали гнить на грязной земле, тоже были пошлостью. От них, знаешь ли, воняло. Я до сих пор помню этот запах. Но вряд ли он был таким же мерзким, как та вонь, которую этот мешок дерьма испускает в своем чистеньком уютном мавзолее.

Бабушка посмотрела на меня, едкость и сарказм исчезли с ее лица. На их месте появилась печаль, мне непонятная.

– Поздравляю тебя с достижением, внучка. Горжусь тобой. Но, если окажешься с ним рядом, не забудь зажать нос!

Мама выкрикнула, обращаясь к папе, который наблюдал за их перепалкой из своего далекого молчаливого мира:

– И тебе нечего на это сказать?

Она в неистовстве обвела нас всех взглядом. Как будто мы предали и ее, и все, что она для нас сделала. Мне в тот момент, собственно, так и казалось. Мама схватила ближайшую тарелку и швырнула ее на пол. Звук раскатился по всей комнате, и даже бабушка подскочила от испуга.

А мама – далеко не впервые – выскочила из-за стола в слезах.

Глава восьмая

Утро выдалось погожее: синее небо, бескрайнее, чистое в раннем свете. Мы стояли, поеживаясь от зимнего мороза, и ждали, когда нас посадят в старенький автобус; сердца переполняло возбуждение, какое дано испытывать только в юности, тела в громоздких пальто терлись друг о друга, по рядам волнами прокатывалось хихиканье.

И вот нас затолкали в разваливающийся автобус, я и глазом не успела моргнуть, а меня уже притиснули к окну и мы с дребезгом отъехали от школы. Рядом стояли еще два автобуса: мы двинулись первыми, и, когда выехали на улицу, я почувствовала невероятный восторг – будто наконец-то обретя свободу.

Странное дело, да? В детстве кажется, что любое путешествие – когда ты покидаешь знакомые места и устремляешься к неведомым горизонтам – длится почти бесконечно. Мне показалось, что мы проехали сотни километров. Только потом, повторив тот же маршрут уже взрослым, понимаешь, что расстояние совсем невелико.

Я прижалась носом к холодному стеклу, и возбужденная болтовня одноклассников слилась в неразличимый гул. В то морозное утро на мне было несколько свитеров и теплое пальто. Постепенно от тепла в старом щелястом салоне и от дыхания других пассажиров меня разморило. Накануне я долго не могла уснуть. Возбуждение, предвкушение – сон никак не шел. Да и проснулась я рано – автобус должен был отъехать еще до начала уроков. На меня навалилась усталость. Ритмичный ход автобуса убаюкивал. Голова отяжелела.

Когда я открыла глаза, вид за окном успел измениться. Автобус ехал быстрее, по большому широкому проспекту. Мимо пролетали дома во много этажей. Проспект был разделен на несколько полос движения, и все они оказались забиты транспортом. Да, в свете дня все выглядело иначе, но я узнала увиденное той ночью много лет назад. Мы ехали по проспекту Чанъаньцзе. Скоро перед нами появились красные ворота Тяньаньмэнь на фоне светло-голубого неба – оно казалось бесконечным. Мы прижались к окнам, Чу Хуа приказала сидеть тихо. Автобус резко остановился, нас швырнуло вперед. Все дружно ахнули, потом засмеялись, потом раздался голос Чу Хуа: она снова приказала нам успокоиться.

Выйдя из автобуса, мы увидели солдат в тускло-зеленой форме, с винтовками на плечах. По площади Тяньаньмэнь шли молча. Говорила только Чу Хуа. Указывала на разные достопримечательности, в морозном воздухе голос ее звучал гортанно и гордо. В конце она показала нам Чжуннаньхай – квартал, где жили самые важные члены партии. О них она говорила с тем же благоговением, с каким религиозные люди беседуют в монастырских стенах. Мы подошли ко входу в мавзолей, там образовалась длинная очередь. Рабочие и крестьяне, выбранные для этой почетной миссии, вежливо дожидались рядом с отрядами военных.

Мы прождали примерно час, но опять же время расползлось, растянулось и показалось вечностью. Мы начали ерзать, перешептываться, Чу Хуа даже разрешила нам съесть по сэндвичу из тех, которые мы привезли с собой. Уловка сработала. Нарастающее нетерпение угасло от дружного движения челюстями, и тут очередь вдруг подвинулась вперед. Мы торопливо засунули недоеденные бутерброды обратно в портфели и тоже сдвинулись с места.

Это немножко напоминало американские горки. Мы уже столько прождали, что мне все стало безразлично, но, войдя в широкие двери здания, все вновь почувствовали предвкушение и волнение, граничащее со страхом. Меня ждет одно из самых важных событий в моей жизни. Мысли понеслись вскачь. Сейчас я увижу великого человека – как я должна реагировать? Что почувствую? Я тут же решила, что это обязательно будут чувства невероятной силы. Аура его благородства волшебным образом перенесется и на меня.

Мы шагнули в первое помещение, нас объяла тьма, на миг все мы стали тенями. Я почувствовала, как трепещет сердце. А потом мы оказались в основном зале, залитом светом, мне даже пришлось заслонить глаза ладонью. Длинная череда людей ползла по огромному пространству; мы двигались по оранжевой ковровой дорожке, обегавшей зал по периметру. Сами стены были мягкого желтоватого цвета. У дальней возвышалась мраморная фигура Великого кормчего, он взирал на людей-муравьев, которые копошились внизу. Лицо у него было огромное, бесформенное, белое.

В середине зала я увидела стеклянный саркофаг. Нас от него отделяли толстые бархатные канаты и некоторое расстояние; другие посетители стояли так плотно, что между ними ничего было не рассмотреть. Я пихалась и протискивалась, а длинная человеческая змея все ползла по кругу. Мне стало страшно, что я совсем не увижу… его. Но тут я пролезла кому-то под руку, и наконец-то мне все открылось.

Вот только я ничего не почувствовала.

Увидела я довольно тучного, лежащего на спине старика в сером костюме. Казалось, что лицо его покрыто той же оранжевой пленкой, что и всё в зале. Несколько секунд мне казалось, что я смотрю на какой-то манекен; я почти не сомневалась, что это подделка, статуя, вылепленная из воска, которую положили на место настоящего тела покойного Вождя. Дело в том, что, несмотря на все великолепие огромного оранжевого зала и на сияние оранжевого лица, Мао все равно казался малорослым, совершенно обыкновенным старичком. Он выглядел… как все.

У меня было лишь несколько секунд, чтобы обо всем этом поразмышлять, потом вид на Вождя снова закрылся, толпа поползла дальше, к выходу, в другое помещение. Тут было темнее, царил полусвет, на стенах висели черно-белые фотографии. На каждой из них какие-то мужчины стояли группой на фоне горы или болота. Это были выцветшие кадры 1934–1935 годов, Великий поход Красной армии, но я не стала их разглядывать. Я стояла рядом с одноклассниками, они пылко обсуждали трепет, который ощутили в его присутствии. Я попыталась присоединиться к этому хору. Бросила какое-то замечание – вроде того, что увидеть Мао по-настоящему совсем не то что на плакатах, – но оно потонуло в какофонии восхвалений, никто не услышал. Я почувствовала себя обделенной. Меня произошедшее явно не тронуло так, как остальных. Во мне чего-то недоставало, я не способна была почувствовать то, что чувствовать полагалось.

Я отошла в сторонку. Встала перед одной из черно-белых фотографий: группа понурых измученных людей, бредущих через перевал с винтовками на плечах. Выглядели они все старыми, обессиленными, и сейчас, когда я стояла в зале, в этом современном здании, между их жизнью и моей было так мало общего. Я оглянулась на своих одноклассников. Черты лиц было не различить в полусвете, зато отчетливо выделялся силуэт Чу Хуа – выше остальных, она вовсю жестикулировала, и я ощущала общий энтузиазм, воодушевление. Я снова повернулась к выцветшей фотографии. На миг попала в своего рода чистилище, выпала из времени и пространства – и чувство одиночества стало настолько пронзительным, что на глаза навернулись слезы.

Тут я почувствовала, что кто-то стоит со мной рядом. Подняла глаза. Это был Цзинь; его темные глаза мягко светились, лишенные всякого выражения; он вглядывался в фотографию. Он сильно вырос, подбородок стал тверже, черты лица взрослее, отчетливее. Он был недурен собой, но как-то холодно, отстраненно. Он коснулся рукою шеи, рефлекторно поправляя галстук, хотя на деле в его опрятном костюме все было в полном порядке. Посмотрел вниз, на меня, а потом бросил испепеляющий взгляд на наших одноклассников.

– Такое дерьмо собачье, – произнес он негромко. – Все эти завывания и заламывания рук из-за невежественного крестьянина, который отказался сделать шаг в современный мир.

Голос его не поднялся выше шепота, но я содрогнулась от потрясения. Никогда и никто, за исключением бабушки, не говорил плохо про Мао, да и она бы такого себе не позволила в общественном месте. А главное – Цзинь не сыпал ругательствами, как оно бывало с бабушкой. Его слова были взвешенными, презрительными и казались очень… продуманными. Я помню, что, вопреки собственной воле, опешила. А Цзинь отошел, ничего больше не сказав.

Когда я вернулась домой, наш коридор так и гудел. Соседи один за другим забредали к нам в квартиру расспросить меня робким тоном, приправленным изумлением. Каково это – увидеть его собственными глазами? Правда ли, что взгляд его следует за тобой по всему залу? Правда ли, что с годами лицо его делается все моложе? Мои ответы поглощали с упоением, смакуя каждое слово. Даже мама, похоже, не обиделась на меня за эти пять минут славы. Я старалась отвечать так, как от меня ждали.

Однако чем больше я говорила, чем старательнее вдыхала жизнь в свою ложь, тем омерзительнее себя чувствовала. Мне казалось, что каждое следующее слово тяжелее, медленнее выходит у меня изо рта – звуки разлагаются, превращаются во что-то чужеродное, колючее, безжизненное, не имеющее ко мне никакого отношения. Все равно что рождать камень. Минуты растягивались в часы, я делалась все более вялой, все сильнее выдыхалась, и вот ощущение тяжести просочилось даже в кости, трудно стало поднимать голову, выталкивать из себя следующую фразу. Мамина счастливая улыбка превратилась в оскал, а потом она больно ущипнула меня за мягкую кожу на животе.

– Госпожа Лю задала тебе вопрос, дочка! Не отвлекайся!

По счастью, соседи начали разбредаться по своим квартирам. Мама вгляделась в меня. Сощурилась, как будто я в очередной раз помешала ей осуществить самые благородные планы – вследствие моего невыразимого коварства и злокозненности. Но я так устала, что у меня уже не было сил ее успокаивать, что-то объяснять. Да и в любом случае я не знала как. Я уже собралась спать, но тут кто-то мягко дотронулся до плеча. По телу пробежала дрожь, я решила было, что очередной сосед явился расспрашивать о подробностях. Но, обернувшись, я увидела папу: его кротовьи глаза мягко светились в полумраке. Он тогда еще был выше меня, но мне уже казался низкорослым. Кроме того, он слегка горбился. Быстро мигнув – пять раз подряд, – он поднял руку, потер глаза, движением неловким, почти извиняющимся. Если мама моя была солнцем – жаром и пламенем в своей постоянной готовности устраивать выволочки, то папа – луной, время от времени меланхолически выглядывавшей из-за завесы ночных облаков. Он наклонился ко мне – фигурка, сгорбившаяся в полумраке, и в его телосложении, в его осанке уже сквозил облик старика, которым ему так и не суждено было стать.

– Возьми пальто, дочь. Я хочу, чтобы ты со мной прогулялась, – сказал он негромко.

– А куда мы пойдем?

– Возьми пальто.

Мы скользнули в ночь. Воздух был морозным, и с каждым выдохом во тьме появлялись клубы призрачного пара. Шли мы молча. Мне и в лучшие-то времена было непросто говорить с папой, а все те немногочисленные ситуации, когда мы оставались наедине, оказывались вообще мучительными. Мы миновали несколько улиц. Пересекли дорогу, попали на кладбище. Я подумала, что мы направляемся к одной из могил, но папа повел меня дальше, мы покинули кладбище с другого конца. Добрались до какой-то тихой улочки. Печальный свет заливал пустую автобусную остановку. За нею виднелся очерк длинной иззубренной стены. Когда мы приблизились, я разглядела рядом с ней какие-то разрозненные фигуры. Мы подошли еще ближе. Всего там было человек двадцать. Они стояли поодиночке, подавшись вперед, вглядываясь. Я в жизни не видела такого странного зрелища. Вопросительно посмотрела на папу.

– Что они тут делают? И что мы тут делаем?

– Это называется «стена памяти». Они… вспоминают.

– Что вспоминают?

– Ты же слышала в школе про «культурную революцию»?

Я кивнула.

– Про некоторые вещи учителя тебе не расскажут. Но ты уже большая, пора узнать правду. В тот период очень многие люди просто исчезли.

– Исчезли?

– Да. Их забирали. В основном ночью. Рабочих. Учителей. Инженеров. Интеллигентов. Некоторых сажали в тюрьму. Других…

Он осекся.

– Почему? – спросила я кратко и хрипло.

Папа однократно махнул своей маленькой рукой. Жест был одновременно и обреченный, и беспомощный.

– Я… я не знаю. Видимо, иногда для тех, кто занимает в правительстве высокие должности, власть становится самоцелью. Они хотят любой ценой удерживать эту власть. Стараются контролировать и других. Распоряжаться их жизнями. А порой и их мыслями.

Я нахмурилась. Мне было ясно, что папа пытается объяснить что-то ужасно важное. Но суть ускользала.

– А эти люди? Эта стена?

– Люди вывешивают на ней письма. Воспоминания. Рассказы о том, что с ними произошло в годы «культурной революции». Некоторые письма пришли из лагерей – узники тайком писали записки родным, с которыми их разлучили. Есть тут и рассказы о тех, кто так и не вернулся домой. Кем они были при жизни. Чем любили заниматься. Есть стихи, посвященные этим людям. Чтобы их… не забывали.

Папа всегда говорил негромко, но сегодня даже тише обычного. Он положил руку мне на плечо, легонько подтолкнул вперед.

– Иди посмотри.

Я подошла к этим людям. У самой стены стояли свечи, мягкий свет озарял обрывки слов на разноцветных листочках, аккуратно прикрепленных к камню. Некоторые люди стояли поодаль и бросали быстрые взгляды на определенные части стены. Позднее я поняла: они держат расстояние, чтобы разобрать, что написано, но чтобы никто не понял, какую именно надпись они читают. Из страха, что за ними следят государственные шпионы.

У меня, понятное дело, не было подобных мыслей и тревог. Я к этому времени уже полюбила читать: слова стали моей территорией свободы, среди них я чувствовала себя легкой, как воздух, и недосягаемой, как вершины гор. Я погрузилась в радости и печали историй о людях, которых больше не существовало, людях, которые как бы взывали ко мне со стены беззвучными голосами. Тут были рассказы о страданиях и великой любви; истории вплетались в ткань камня, имена ушедших выглядели вечными, будто звезды. Некоторое время я была лишь точкой во тьме, а потом вдруг ощутила папину руку на плече и снова вернулась в свое тело. В неверном мерцающем свете свечей, не произнеся ни слова, папа жестом подтолкнул меня к одной из надписей. Я вгляделась, стала читать.

Я не писатель, слова мои неуклюжи,

В них одиночество, не красота.

Тьма, в которой потеряно все.

Но именно там я дочери вижу лицо.

Я несколько секунд вдумывалась. Осмысляла эти слова. А потом меня озарило. Пришло понимание. Когда папу забрали, я еще, видимо, была совсем младенцем. Но он написал это про меня. Я почувствовала, как что-то рухнуло, едва не перекрыв мне дыхание. Повернулась к папе. Он дышал очень тихо, но не решался на меня взглянуть. Я отвернулась – не хотела, чтобы он видел слезы у меня на глазах. Очень мягко, на краткий миг, он сжал мне руку. Такое на моей памяти было единственный раз. Мы развернулись и шагнули обратно в ночь.

Глава девятая

К «стене памяти» я приходила и после, но без отца. То, что он хотел мне сказать, в тот вечер было сказано, и больше мы к этой теме не возвращались. Но я стала ходить туда одна. Никому про это не говорила. Иногда шла сразу после уроков. Читала стихи, в том числе и то, которое написал для меня отец. Читала имена людей, которые исчезли. Я произносила их чуть слышно, и мне казалось – неважно, где они теперь, главное – так им чуть менее одиноко. Чуть менее одиноко делалось и мне самой.

Однажды я пришла туда в середине пасмурного дня. И увидела, что от стены осталась лишь груда мусора. Ее снесли на рассвете. Я давно подозревала, что рано или поздно это случится. Видела, что два-три человека идут по другой стороне дороги, но была совершенно уверена, что только я оказалась здесь ради мемориала. И стала единственной, кто скорбел о его утрате. Я не испытывала печали. Скорее онемение. Безнадежность. «Стена памяти» была постройкой крупной, собранной из чувств и красок прошлого, скрепленных любовью и утратой. Она была в определенном смысле… священной, потому что состояла не просто из кирпичей и цемента; на краткий, но бесценный миг она стала пристанищем для призраков прошлого.

Но как все это могло выстоять против безжалостного напора экскаваторов и бульдозеров? Что все это могло значить, если существовало нечто более сильное, злобное, жесткое, способное явиться и раздробить стену на куски? Мне вдруг показалось, что это неизбежная логика жизни: пропаганда всегда будет затмевать воображение; поэтов и миротворцев всегда будут истреблять те, на чьей стороне сила.

И все же. Я выучила наизусть слова, которые папа написал про меня; они продолжили жить у меня внутри. Скорее всего, и другие поступили так же.

Я встала на колени, взяла обломок белого камня, положила в карман. Серость неба над головой сгустилась до черноты, стал накрапывать дождь. Чувствуя, как холодные капли липнут к волосам и сбегают по коже, я ощутила наплыв теплой печали. Постояла несколько секунд, как можно неподвижнее – статуэтка человека, выступающая из руин, – но тут морось превратилась в ливень, и я бросилась наутек, под крышу. Небо надо мной покрылось серыми клубами – огромная воронка, окаймленная комьями зловещей черной тучи.

В этой серой массе сверкала и вспыхивала молния, а гром рокотал так громко, что содрогалась земля. Натянув куртку на голову, я помчалась по переулку, безуспешно пытаясь защититься от ливня, вот только вся улица превратилась в бурную реку. Ноги хлюпали и вязли в потоках воды, несущихся по цементным водостокам; вода была всюду, от нее скрипела кожа на пояснице, она скользила по пальцам ног. А когда я попыталась вглядеться в мутную тьму впереди, оказалось, что зрение застилает и дробит дождь.

Отчаянно моргая, я умудрилась разглядеть очертания какой-то двери – входа в магазин. Заковыляла к ней, распахнула, услышала позвякивание колокольчика на фоне стука дождевых капель. По небосводу прокатился еще один раскат грома, меня пробрало до костей. Ахнув, захлопнула за собой дверь.

Вытерла лицо промокшим насквозь рукавом, моргнула. Я стояла в темной затененной комнате, заполненной книгами. Они были повсюду. На старых полках. Грудами на полу. Стопками почти до потолка – они напоминали толстые корявые ростки, проклюнувшиеся из земли. Шаткая старая лестница вела в основную часть помещения, где за столом кто-то сидел – силуэт озаряло пламя свечей. Я хотела спрятаться за книжным шкафом, переждать буйство грозы – пусть теплый воздух, насыщенный, ленивый, пропитанный сумрачным ароматом старой бумаги и кожи, просушит одежду и тело. Но владелец магазина успел меня заметить. Меня приучили к рефлекторной вежливости в отношении взрослых, к почти комической почтительности, поэтому я подошла к нему, все еще смаргивая дождевые капли.

– Добрый вечер, господин, – поздоровалась я.

Он поднял глаза. Старое складчатое лицо насыщенно-смуглого цвета, в бороздах морщин; на меня, лукаво искрясь, уставились два водянисто-голубых глаза.

– Вроде как дождик пошел, да? – с улыбкой спросил незнакомец.

Тут же загрохотал гром, и книжный магазин будто бы содрогнулся.

– Да, действительно, несколько капель упало, господин! – ответила я как можно высокомернее, потому что даже я понимала, когда надо мной насмехаются.

Старик улыбнулся еще шире, а потом морщины у него на лбу стали глубже прежнего, и он неуверенно махнул рукой в мою сторону.

– Ну, и чего ждешь? – поинтересовался он. – Заходи. Заходи, садись. Я сейчас чай сделаю.

Я присела к старенькому столу из красного дерева. Старик, шаркая, вышел. Вернулся с двумя чашечками зеленого чая. Чашечки были старенькие, растрескавшиеся, грязноватые по краям. Но я не хотела показаться невежливой, поэтому пригубила. Может, из-за липкой влажности на всем теле чай показался мне особенно сладким и бодрящим. Собственно говоря, вряд ли мне когда доводилось пить лучше.

Снова зарокотал гром, на сей раз, похоже, удаляясь. Старик сморщился от восторга.

– А ты боишься грома и молнии? – спросил он.

– Нет, господин, – ответила я скованно, чувствуя очередную насмешку.

– Я только потому спросил, что некоторые дети боятся.

– Мне, господин, почти четырнадцать.

Старик снова улыбнулся, на сей раз с налетом пафоса.

– Прости меня, пожалуйста. Я, как ты видишь, уже совсем стар. Для меня почти все люди – дети.

Тут мне стало его немного жалко. И я решила сказать правду.

– Я раньше не думала, что боюсь грома и молнии. Но сегодня… там, снаружи… немножечко испугалась.

Он серьезно, понимающе кивнул.

– Знаешь, что интересно? У нас в Китае людей с самого детства учат бояться грома и молнии. Но это не везде так. Слышала об этом?

– Раньше не слышала.

– То-то, – кивнул он, явно оживившись. – Ты знаешь, где находится Дания?

– В Скандинавии, господин.

– Да-да, совершенно верно. В очень давние времена в тех краях жили люди, которые назывались викингами. Они рассказывали детям про гром то, чему их учила их религия. А согласно их религии, гром – голос одного из их богов, Тора, который сражается в небе со злыми великанами. Тор бросает свой грозный топор, и каждый раз, когда он попадает им в злого великана, слышен раскат грома. Так что, когда дети викингов слышали по ночам гром, они не пугались. Они знали, что это Тор защищает их мир от злых великанов, живущих за его пределами. Здорово, правда ведь? Замечательно, да?

Старик явно воодушевился собственным рассказом и выжидательно посмотрел на меня.

Я кивнула и улыбнулась. Действительно интересная история.

Он разошелся сильнее прежнего.

– У меня есть для тебя подходящая книга. Подходящая книга!

Он встал – корявое тело скрипело и трещало – и заковылял прочь. Я услышала шорох, шелест, потом громкий стук. Не удержалась от улыбки. Старик вернулся, растрепанный сильнее прежнего, громко пыхтя. Аккуратно положил книгу на стол, едва не уронив свою чашку.

– Вот, – сказал он довольным голосом. – «Скандинавские мифы». Причем заметь, издание пятьдесят третьего года, изумительный текст Ларссона с иллюстрациями Стейга.

Книга действительно выглядела очень привлекательно: на плотном пергаменте была контуром вытиснена карта другого мира, с облачными за́мками. Старик подтолкнул книгу ко мне.

– Спасибо, господин, но это не для меня.

В его глазах впервые появилось недоумение, почти что испуг.

– Неужели ты не любишь читать?

– Нет, что вы. Читать я очень люблю. Рассказы, стихи, а еще книги по истории.

– Ну так в чем проблема?

– У меня… нет… денег.

Лицо его наморщилось, и он задумчиво потер щетину на подбородке.

– Ну… ну, тогда давай так. Бери книгу домой. А как прочитаешь, принесешь обратно. Устраивает?

В его глазах светилась надежда. И мне показалось на миг, что я тут взрослая, а он – ребенок.

Я кивнула. Он с восторгом хлопнул в ладоши, этот детский жест тоже совсем не вязался с его возрастом, и я, не удержавшись, робко улыбнулась в ответ.

Потом я вышла из магазина, крепко прижимая к себе под курткой драгоценный груз. Гроза утихла, захлебнувшись собственным свирепством, слегка моросил дождь, от улиц поднималась легкая прозрачная дымка. Темные силуэты зданий маячили за серой завесой, и немногочисленные пешеходы, пробиравшиеся по затуманенным улицам, казались тенями, очерченными контуром на фоне сгущающейся тьмы. Воздух был холодным, но свежим; после тепла в магазине и горячего чая у меня защипало кончики пальцев.

Книгу я прижимала к себе. Меня обуревало страшное волнение – не терпелось прийти домой и взяться за чтение. Я заранее решила, что папе с мамой про книгу не скажу. Не скажу даже бабушке. Мне казалось, что мы с тем стариком заключили тайное соглашение. А еще меня радовало, что у меня теперь есть часть жизни, отдельная от моей семьи. Приятно было обзавестись собственной тайной. Я думала про старческое иссохшее лицо книгопродавца, про его ласковые молодые глаза, и все это казалось мне настоящим чудом. Я поняла, почему он решил дать мне эту книгу. Он знал, что я ее верну, потому что захочу прийти снова. А ему, видимо, было одиноко коротать дни и ночи в этом магазинчике в дальнем проулке. В этом смысле между нами явно имелось сходство. Да, в школе вокруг меня постоянно были люди, но не настоящие друзья. То есть и я была одинока.

Я зашла в дом, поднялась по лестнице, шагнула в наш коридор. Меня все обуревали мысли о богах и громе – и тут я услышала приглушенный крик. Обернулась. Одна из дверей была приоткрыта. Видимо, я сразу поняла: что-то не так. За этой дверью происходит нечто, чего мне совсем не хочется видеть. Чего я видеть не должна. Но меня тянуло туда с какой-то присущей снам неотвратимостью. Я точно со стороны увидела, как вытянулась вперед моя рука, распахнула дверь. Обнаружила, что делаю шаг внутрь.

Внутри увидела двоих, это были наши соседи Цуй, Дунмэй и ее муж Юньсюй. Детей у них не было, и вообще эта пара мало с кем общалась. Дунмэй скрючилась на полу, прижавшись спиной к стене, – беспомощная, перепуганная. Рот у нее был в крови. Юньсюй стоял над ней. Мешок с продуктами порвался, содержимое разлетелось по полу. У меня свело желудок. Дунмэй дрожала крупной дрожью – я еще в жизни не видела взрослого человека в таком испуге. Как будто чутьем уловив мое присутствие, Юньсюй повернул голову. Раньше, встречаясь с ним в коридоре, я слегка кланялась и говорила: «Здравствуйте, господин» – как и всем взрослым соседям. Он отвечал на приветствие вполне дружелюбно, но рассеянно, будто бы глядя сквозь меня. В этом не было ничего необычного – взрослые, как правило, не замечали детей. Но на сей раз он меня заметил. В выражении его лица было что-то странное, исковерканное, уродливое – кончики губ опустились вниз в свирепом оскале. Он дважды моргнул, а потом двинулся на меня. Под налитыми кровью мутными глазами залегли тени. Его тоже трясло. Но не от страха. От ярости. Он медленно наклонился ко мне. Дыхание отдавало спиртным. Ухмыльнулся, но улыбка была кривой, угрожающей.

– Подслушивать любишь, ты, грязная сучка!

Произнес он это почти шепотом, но его слова прозвучали непристойно, с подчеркнутой ненавистью. Он завел назад руку. Я поняла, что он меня сейчас ударит, была в этом уверена, но осталась стоять на месте, парализованная ужасом. А потом он приблизил губы к самому моему лицу и зловонно рыгнул. Теплая вонь прилипла к коже, я почувствовала рвотный позыв.

Он рассмеялся.

Я отшатнулась, глаза горели от слез. Бросилась к себе в квартиру. Не поднимая головы, прошла мимо мамы на кухне, молча скользнула к себе в комнату. Достала книгу, аккуратно положила на стол. В ноздрях все стояла невыносимая вонь дыхания Юньсюй. Я почувствовала, как из груди рвется рыдание. Легла на кровать, посмотрела в потолок. В углу комнаты висел мобиль из серебристой бумаги – неспешно вращающиеся звезды и луны. Мобиль остался с тех времен, когда брат был совсем маленьким и мы жили в одной комнате. Тогда мобиль повесили у него над кроваткой. Сейчас он вращался в темноте, звезды и луны из фольги отражали неяркий свет, мягко поблескивали в тени. И мне вдруг страшно захотелось опять сделаться маленькой, оказаться в теплом безопасном коконе – чтобы мир вокруг превратился в волшебные звезды и сказочные луны, чтобы не было в нем ничего колючего и злого.

Меня позвала мама. Я слышала, как семейство садится за стол. Мама позвала снова. Я встала, пошла в большую комнату. Мама приготовила кисло-сладкий суп. Он был очень горячий, на лицах от пара образовалась пленка. Жар поднялся к лицу густым клубом, в глазах собралась теплая влага. Братишке Цяо, почти восьмилетнему, случалось так расшалиться за ужином, что маме приходилось на него шикнуть или папе бросить один из своих «очень серьезных» взглядов. Но и это не всегда помогало, потому что мой братик с его самозабвенной жизнерадостностью и счастливой улыбкой, обнажающей прореху в ряду зубов, мог смягчить кого угодно. Но в тот день он почему-то притих. Я чувствовала на себе его взгляд, брат смотрел на меня тихо и ласково, а потом едва ли не шепотом задал единственный вопрос:

– Почему ты грустишь, сестричка?

Я посмотрела на него, изображение расплылось – ведь от супа поднимался пар, – и глаза мне застлали слезы. Я попыталась их сдержать, но не смогла и негромко зарыдала; родные посмотрели на меня с изумлением.

– Что с тобой такое? – удивилась мама.

Я сумела взять себя в руки и пробормотала:

– Так, ничего.

Бабушка бросила на меня взгляд. Утешать не стала, но заговорила так ласково, что я едва не разрыдалась вновь.

– Что-то явно случилось.

Все смотрели на меня. Я не хотела – совсем не хотела возвращаться к этому происшествию, но что-то сказать было нужно.

– Господин Цуй из восьмой квартиры. Он… он…

Бабушкино лицо посуровело, глаза стали как камни.

– Что он?

– Он мне сказал… плохое слово.

– Какое именно?

– Я не хочу… повторять!

И я снова заплакала. Бабушка не разомкнула поджатых губ.

– Меня не интересует, чего ты хочешь. Повторяю вопрос. Какое именно?

Я посмотрела на нее; на миг она показалась мне такой же, как все, и холодность ее меня напугала. Я взглянула на маму, на папу. А потом чуть слышно пробормотала:

– Сучка.

Мама ахнула. Всплеснула руками. Встала из-за стола.

– Я всегда это говорила… всегда знала. Быдло они, вот кто. Она одевается в мешки для мусора, и что ни неделя, у нее новый синяк на лице. Дерутся и совокупляются, как животные. И нам приходится жить с такими рядом, в наши-то времена!

Мама откинулась на спинку стула, тряся головой. Несколько секунд все молчали. Я ощутила свою беззащитность: все только что узнали про меня вещь очень личную и постыдную, меня захлестнули смущение и слабость. Хотелось как можно скорее доесть и укрыться у себя в комнате. Бабушка вернулась к супу. Я поняла, что она не может даже смотреть на меня. У меня не осталось сомнений, что я ее опозорила или хуже того – разбила ей сердце. Я наблюдала за ней уголком глаза. Она сделала пару глотков супа. Потом отложила ложку, встала из-за стола, пошла к входной двери. Брат изумленно посмотрел на меня. Мама бросила на папу настороженный взгляд. Несколько секунд все молчали.

Тут раздался оглушительный удар, вслед за ним крики. Мама с папой выскочили в коридор. Я следом.

Из квартир выбегали и другие соседи, высматривали, где переполох. Я вместе с родителями пошла по коридору к квартире Цуй. Дверь открыли, выломав замок. Бабушка сняла один ботинок и, используя его как таран, вломилась внутрь. Я заглянула внутрь – господин Цуй лежал на спине, бабушка стояла над ним, пожилая, но крепкая, дородная; в руке она держала этот самый ботинок и методично колотила скрючившегося на спине противника по голове твердой подошвой, лицо ее побелело от ледяной ярости. Господин Цуй пытался прикрыться, однако удары звучали отчетливо, звонко, будто щелчки бича. В каком-то другом контексте это могло бы показаться смешным, однако речь шла о настоящем избиении: я видела, что по исступленному лицу господина Цуя струится кровь, но бабушка продолжает наносить удары. Мама верещала. Папа орал. Госпожа Цуй скорчилась на полу и истерически рыдала. Подбежали другие соседи, и бабушку в конце концов увели. Мимо меня она прошла, нахмурив брови. И даже не взглянув. Лицо ее было бесстрастно, глаза тусклы.

В тот вечер мы уже больше не сели за стол. Брат от всех этих потрясений закатил истерику, мама пыталась его утихомирить. Папа по своему обыкновению укрылся в кабинете. Бабушка, не произнеся ни слова, прошествовала к себе в комнату, закрыла дверь. Я знала: в таких случаях не стоит к ней приставать.

С тех пор я иногда видела господина Цуя, но он ни разу со мною не заговаривал. В тех редких случаях, когда мы сталкивались в коридоре, он нагибал голову и отворачивался. Прошло время – и я вовсе о нем забыла. Через несколько лет Цуй куда-то переехали, но я уж и не упомню, когда именно и куда. А в ту ночь я опять лежала на кровати во тьме и смотрела в потолок. Шум у соседей утих. Казалось, сам коридор испускает какое-то тихое ночное бормотание. Постепенно погружаясь в сон, я все думала про бабушку. Откуда-то издалека донесся приглушенный раскат грома. Я вспомнила про Тора среди туч, который вздымает свой топор и сокрушает великанов. Мне стало ясно, что никто меня не тронет.

Глава десятая

Я всегда была послушным ребенком. Видимо, по природе. Да, это я придумала тот злополучный план, когда, уже несколько лет назад, мы с друзьями, нарушив все приказы, выскочили на улицу после наступления комендантского часа. За что поплатилась. Поплатился и Цзинь. С тех пор мне разонравилось нарушать приказы. А еще я замкнулась в себе. Одиночество меня не смущало и не расстраивало, напротив, парадоксальным образом успокаивало, мне нравилось заворачиваться в теплое одеяло отъединения от других; в нем я чувствовала себя защищенной от внешнего мира. Защищенной от других людей и их зла.

И все же. Книга, которую мне дал тот старик. Именно эта книга, «Скандинавские мифы» Ларссона, склонила меня к тому, чтобы второй раз в жизни нарушить правила. Книгу я очень полюбила. Мне нравилось, как она выглядит: изумительные, хотя и непрописанные, изображения облаков и гор на обложке; мне нравилось ощущение шершавого кожаного корешка под пальцами. Но помимо старомодной изысканности переплета были еще и слова. И в школе, и дома я читала все, что мне попадалось. Читала порой научные журналы, которые собирал мой отец; там встречались интересные фрагменты, хотя почти все остальное понять не удавалось. Прочитала парочку маминых романов – истории нищих, ставших властителями в восьмом веке, в годы правления династии Тан. В школе мы читали про рабочих и крестьян, которые жертвовали собой во имя величия Китайского государства. Я насыщалась всем этим, как оголодавший человек может насыщаться увядшими листьями, вытягивая из их иссохшей плоти последние питательные вещества. Я не испытывала любви к тому, что читала. Но я полюбила эти мифы.

И речь шла даже не о конфликтах и не о персонажах, явленных из небытия богатым воображением, для которого в буквальном смысле не было пределов, кроме неба. Кое-что вызывало у меня улыбку. Образ величайшего бога-воина Тора, которому пришлось переодеться женщиной, чтобы жениться на одном из самых устрашающих и гнусных великанов – это было необходимо, чтобы вернуть похищенный у Тора магический молот, – заставил меня смеяться в голос. А когда богов наконец настигла гибель, когда их отца Одина сожрал огромный волк Фенрир, когда Тор, истребитель великанов, наконец-то убил змею, обернувшуюся вокруг земли, но сам скончался от ее последних ядовитых выдохов, я заплакала. Плакала я не только над гибелью этих бессмертных персонажей, которые увлекли меня в свое странное и дивное странствие, но еще и потому, что книга была дочитана до конца и я гадала, как это свойственно только детям, попадется ли мне когда-нибудь еще что-то столь же чудесное.

Я, разумеется, поступила так, как в молодости поступают все. Села перечитывать. Открыла на первой странице и начала сначала. Перечитывала снова и снова. Именно поэтому мне и захотелось нарушить правила и оставить книгу себе. Это было бы очень просто. Но вместе с тем мне не хотелось обманывать старика, отнесшегося ко мне с таким доверием. Вечером перед тем, как вернуть книгу, я прижала ее к себе в постели, прохлада кожаного переплета смешалась с теплом одеяла и моего тела. Тем не менее на следующий день я положила ее в школьный портфель, а после уроков отправилась к старику в магазин.

Вечер выдался не слишком морозный, зима уже разжимала свои ледяные объятия перед первыми проблесками весны. В сумерках я прошла по той же узкой улочке, толкнула дверь, услышала, как в густой тишине звякнул колокольчик. Старик сидел на том же месте. Я вошла и устроилась перед ним, за тем же столом, очерченным мерцающей золотистой дымкой.

Он посмотрел на меня, моргнул. Улыбнулся беззубой улыбкой, в мягком полусвете глаза казались аквамариновыми и при этом до странности пустыми; он явно обрадовался посетителю, но, похоже, не вспомнил, кто я такая.

Я вынула книгу. Подтолкнула к нему. Пальцы напружинились и помедлили в самое последнее мгновение. Мне тогда казалось, что в определенном смысле это моя книга, что я отдаю частицу себя. Но одновременно я сознавала благородство своего поступка. Я могла оставить книгу себе, но решила поступить честно. Я чувствовала себя человеком высоконравственным, добродетельным. И это было приятно.

Старик погладил книгу ладонью.

– Хорошо, большое спасибо. До новых встреч!

Он рассеянно улыбнулся. Я поняла, что меня просят уйти, и сердце екнуло. Накатила злость – он что, не понял, что я выполнила свое обещание? Что, вернув книгу, которую так полюбила, я совершила благородный поступок, хотя могла бы и вообще сюда не возвращаться?

Думаю, я и сама понимала ущербность такой логики. Но это не спасло меня от внутреннего возмущения. Я что-то пробормотала – какую-то банальность, какие говорят на прощание. И тут обратила внимание на его пальцы. Он ритмично постукивал ими по другой книге. На обложке был нарисован глаз. Человеческий глаз. Я это помню, потому что он был широкий, пронизанный кровеносными сосудами, и едва я его увидела, мне показалось, что он устремлен прямо на меня. Я в жизни не видела такой обложки.

Поэтому помедлила.

– А это что за книга, господин?

– Какая книга?

Я указала на книгу под его рукой.

– Вон та.

– Вот эта вот?

– Да.

И тут же его странно-сонные глаза прояснились. Он будто бы увидел меня впервые.

– Это «1984».

– 1984? В смысле, дата такая? Но это же в будущем.

– Совершенно верно. Однако книга была написана тридцать с лишним лет назад.

– Так же не бывает!

Старик нахмурился. Взял возвращенную мною книгу. Погладил обложку. И заговорил, скорее с самим собой:

– «Скандинавские мифы» Ларссона. Как же я их любил. Очень живописно и драматично, согласна?

Я кипела от негодования.

– Но, господин, а что про эту книгу, «1984»?

Он нахмурился, от старых морщин побежали новые.

– Это, мой юный друг, книга не для тебя.

– Почему?

Слово выскочило прежде, чем я успела подумать, прилично ли его произносить.

Старик, впрочем, не обиделся. Глаза лукаво блеснули, потом потускнели, помрачнели.

– Потому что эта книга уводит людей в мир, куда им совсем не хочется попадать. Открывает глаза на вещи, которые совсем не хочется видеть. Нет-нет, эта книга не для таких, как ты, потому что…

Тут он кашлянул, негромко, сухо, потом снова. Поднес руку к горлу.

– Прости меня, я стар, мне нужно…

Кашлянул еще раз. Успокоился.

– Прости, мне нужно принести стакан воды.

Он уперся ладонями в стол, поднял свое старческое тело. Зашаркал в сторону задней комнаты.

Я смотрела ему вслед.

Но едва он повернулся ко мне спиной, я потянулась к книге. К «1984». Схватила ее, засунула под куртку, поспешно и бесшумно вышла.

Прошло много лет, а я все проигрываю в мыслях ту сцену. Старый книготорговец, который мне казался таким немощным, рассеянным. Я представляла себе, как он уходит прочь, повернувшись ко мне спиной. Представляла себе, как до него доносится тихий шорох – я хватаю роман Оруэлла и воровато крадусь к двери. Представляла себе, как он улыбается.

Через три с половиной года я впервые увижу обнаженного парня.

Я до него дотронусь. В постели, под одеялом, чужая рука будет направлять мою руку к чужому телу, к самой сокровенной и интимной ее части. И я испытаю те же самые чувства, тот же непрошеный азарт, как когда спрятала книгу под куртку и вышла из магазина. Жар азарта, к которому будет примешиваться омерзение – не по поводу книги, оно будет адресовано мне и тому, чем я сейчас занимаюсь. Ощущение, что я делаю нечто по своей собственной инициативе, но одновременно гадая, что же я за человек.

Именно с таким чувством вины я впервые открыла антиутопию Оруэлла – укрывшись в своей комнате, освещенной тусклым светом. Боги и чудовища скандинавской мифологии были необычайно убедительны, и при этом в них ощущалась своего рода невинность. Мудрость Одина, спокойного слепого бога, напоминала мне молчание моего отца. Удары молота сливались в моем сознании с мощью бабушки, которая – это я знала – пойдет на все, если нужно будет меня защитить. Даже брат с его беззаботной ребяческой болтовней чем-то напоминал мне шаловливого и порой комичного Локи, бога озорников.

«1984» оказался совсем другой книгой. Она приковала меня к себе, вызвала своего рода мрачное восхищение. До того я никогда не читала книг, которые можно назвать научно-фантастическими, а уж тем более книг вот таких, поражающих своей угрюмостью и цинизмом. Начала я медленно – унылый мир, в котором жил Уинстон Смит, показался мне неприятным, – но читала дальше, текст захватывал все сильнее, я втягивалась в странное одинокое существование Уинстона. Читала я у себя в комнате по ночам, под одеялом, при слабом луче маленького фонарика. Читала взахлеб, как читают только дети; спеша добраться до конца и страшась того, что книга скоро закончится и меня выбросит обратно в мою реальность. Конец ударил в меня артиллерийским снарядом. До «1984» мне в основном попадались книги со счастливыми концами. В историях, которые мы читали в школе, рабочие и крестьяне, пережив разные невзгоды, всегда получали награду за свою самоотверженность. Даже в «Скандинавских мифах» конец был, по сути, оптимистичным – зарождался новый мир, чтобы его заселили заново.

Но финал «1984», где мягкий и храбрый Уинстон Смит превращается в покорного режиму человека с тусклым взглядом, потряс меня так, что я не могла уснуть. Безысходность этого конца, ощущение безнадежности оставили вкус горечи; я снова и снова прокручивала сюжет в мыслях. Книга будто бы зачитывала мне обвинение. Я же украла ее и теперь терзалась чувством вины. Читая ее, я как бы утратила невинность: осознала, что, даже если много трудиться и жить по законам нравственности – как это делал Уинстон Смит, – тебя совершенно не обязательно ждет счастливый конец. Я не могла отогнать от себя ужас того, что произошло с персонажем, того, что ему провели лоботомию, уничтожили его личность. Постоянно думала про Уинстона, страшно его жалела. Книгу я спрятала под матрасом в надежде, что, если ее не видеть, все забудется, – однако глаз на обложке не сводил с меня своего осуждающего взгляда.

В конце концов я не выдержала. Поняла, что нужно сделать. Засунула книгу под куртку и пошла в книжный магазин. Пошла рано утром, до начала уроков. День стоял ясный, морозный. Я даже не знала, открыт в такой час магазин или нет. Но, когда я толкнула дверь, меня приветствовало знакомое обволакивающее тепло, привычно застойный, но умиротворяющий запах бумаги и кожи. Старик поднял голову мне навстречу, в глазах его светилось предвкушение, и я сразу поняла, что он рад меня видеть. За несколько месяцев до того мне исполнилось четырнадцать лет, но я, хотя и считала себя уже взрослой, расплакалась.

Он жестом поманил меня к столу и некоторое время беззвучно смотрел, как я плачу.

– Почему ты сегодня такая грустная? – спросил он, будто нынче на дворе именно такой день, когда грустить не о чем.

Я все еще не могла заставить себя говорить. Поэтому просто подтолкнула к нему книгу. Кивнула. И наконец скорбно выдавила:

– Я ее украла. Я… воришка.

– Ну, – произнес он ласково, – ты же принесла ее обратно. А это означает, что ты… не вполне воришка.

Я вспомнила о том, как Оруэлл играет в слова. Улыбнулась сквозь слезы.

– А кроме того, – добавил старик, – книги для того и существуют, чтобы их красть.

– Вы о чем? – удивилась я. Странно было слышать такие слова от книготорговца.

Старик посмотрел на меня.

– Я считаю, что каждый, кто прочитал книгу, крадет ее частицу. Ты что-то от книги берешь, и то, что ты берешь, становится частью тебя. А значит, остается единственный вопрос: что ты взяла из этой книги?

Он смотрел на меня с доброжелательностью, любопытством и – так мне тогда казалось – бесконечной мудростью. Мне захотелось дать особенно умный ответ, убедить его в том, что я взрослый, толковый человек. Но его мягкий взгляд выманил у меня другую правду.

– Мне она показалась очень интересной. Я ее всю прочитала за две ночи. Но…

– Но?

– Мне… конец совсем не понравился.

И я беспомощно вскинула руки. А потом из меня полилось.

– Просто это так беспросветно, и с Уинстоном поступили так несправедливо. Я все время про это думаю. Вы… вы считаете, в мире действительно есть такие места? Например, в Океании?

Старик посмотрел на меня, и во взгляде его заискрился легкий пафос. Он молчал несколько секунд, а потом выдохнул одно-единственное слово:

– Возможно.

«Возможно». Возможно, старый книготорговец хотел заполнить мои отроческие годы волшебством, которое даруют книги. Возможно, он хотел, чтобы я провела параллели между обществом, в котором жила, и миром со страниц книги Оруэлла. Странно, что та, юная, я не смогла уловить эти связи, хотя и видела своими глазами, как в Китае посмертно обожествили авторитарного вождя, хотя и сама в нежном возрасте испытала на себе, как государство расправляется с потенциальными диссидентами.

Но, как оказалось, я тогда почти не разглядела на страницах «1984» той реальности, в которой жила. Даже в контексте всего случившегося я тогда осознавала свою жизнь – по большей части – как свободную, без всяких ограничений. У меня была семья. Была бабушка. Район, где выросла, я знала как свои пять пальцев. Знала соседей, чувствовала, что большинство из них относится ко мне хорошо. А еще у меня были книги. Я не ощущала давления со стороны государства. Как с той «стеной памяти» – по моим понятиям, самый страшный авторитаризм в нашем обществе остался в прошлом, которого я, по молодости лет, не застала.

Но когда я передала книгу Оруэлла обратно ее владельцу, когда он, потянувшись, взял ее в руки, я почувствовала горечь тяжелой утраты. И в тот момент мне все стало ясно. Ясно, почему невзгоды тихого неприметного героя так сильно меня тронули. Почему финал, где Уинстон становится беспомощным конформистом, показался мне таким невыносимым.

Потому что он напомнил мне моего отца.

Глава одиннадцатая

После этого я много раз приходила к старику в книжный магазин. Он, пожалуй, был единственным, кто искренне мне радовался. Мама постоянно меня шпыняла, папа оставался все таким же отрешенным, брат был страшно надоедливым милашкой, а бабушка – могучей скалой, такой же неколебимой перед лицом ненастья, как и всегда. Я чувствовала, что все они меня любят, каждый по-своему. Но ни у кого из них я не вызывала особого интереса. По крайней мере такого, как у старика. Глаза его сияли, когда я подыскивала слова для ответа на его вопрос или робко, скованно формулировала свою оценку очередной книги, которую он любезно дал мне почитать.

Я впервые в жизни почувствовала, что меня действительно слушают, а еще он ничего не требовал взамен. Лишь однажды обратился ко мне с просьбой. Было это, когда мы обсуждали роман «Посторонний», написанный Альбером Камю. Старик спросил, что я думаю про эту книгу. Я все еще стеснялась и робела, но уже достаточно выпила с ним горячего чая, чтобы решиться высказать свое истинное мнение.

– Мне она показалась… странной. Кажется, я не совсем ее… поняла. В «1984» Уинстон… его подавляют, поэтому ему нелегко высказывать свое мнение, показывать свои чувства. Приходится все скрывать. Ведь в противном случае его накажут. С этим героем иначе. У него умерла мама. Но он не говорит про нее ни одного доброго слова. Он будто бы вообще ничего не чувствует. А его же никто не подавляет. Никто не велит быть таким. Он просто… такой.

Старик погладил себя по подбородку. Морщинистое лицо искривилось в задумчивой улыбке.

– Это, пожалуй, самая действенная форма подавления. Когда ты не можешь ничего сказать или больше уже ничего не чувствуешь. И не потому, что на тебя давит какая-то внешняя сила или закон. А потому, что тебя что-то сдерживает изнутри. Ты одновременно и тюрьма, и тюремщик.

Я задумалась над его словами. Не совсем их поняла. Но критиковать старика не решилась. Это было бы невежливо.

– Кажется… кажется, я никогда еще не встречала таких людей, господин.

Взгляд его вновь сделался ласковым и рассеянным. А потом еще и грустным.

– Необязательно все время называть меня «господин».

– А… как же мне тогда вас называть?

– Ну… э-э-э… если ты не против, конечно, может, ты могла бы меня называть… вторым дядюшкой? Если тебя это устраивает.

Второй дядюшка – почтительное обращение к человеку, который не состоит с тобой в кровном родстве, но как бы является членом семьи. И я – далеко не в первый раз – ощутила всю глубину его одиночества.

– Это… было бы просто замечательно.

– Хочешь еще на некоторое время оставить себе эту книгу?

– Это было бы просто замечательно… второй дядюшка!

Он улыбнулся безыскусной детской улыбкой, как будто я только что сделала ему лучший в мире подарок, а потом побрел прочь – скрепить наш новый пакт чайником горячего чая. В течение следующих месяцев второй дядюшка давал мне читать и другие книги на экзистенциальные темы: «Чуму» Камю, «Тошноту» Сартра. Первую я проглотила с жадностью, во второй так и не разобралась, даже после обсуждения со вторым дядюшкой. Еще он дал мне «Моби Дика» Мелвилла, «Старика и море» Хемингуэя и «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона. Я заметила, что второй дядюшка любит все, что связано с морем, хотя представить его на капитанском мостике мне не удавалось – с его-то сощуренными подслеповатыми глазами и телом, которое на вид было легче и слабее моего.

Впрочем, «Остров сокровищ» мне очень понравился, хотя под руководством второго дядюшки мои литературные вкусы делались все более зрелыми и я не могла не заметить (с некоторым удовлетворением) определенную натянутость и даже нелепость сюжета. А вот «Моби Дика» мне читать оказалось рановато. Я с трудом добралась до финала. Сцены с участием кита показались мне довольно интересными, однако я никак не могла сосредоточиться на бесконечных рассуждениях про китов, китовый жир, ворвань и такелаж – книга стала хорошим лекарством от бессонницы.

По-настоящему пронял меня «Старик и море» Хемингуэя. Короткий текст, однако я перечитывала его много раз. Сам стиль оказался настолько красив, что за ним меркло все остальное. Я на короткое время превратилась в старика в неведомой дали – точка на бесконечном просторе темного океана, лишь бледные звезды над головой указывают мне путь. Ни один роман никогда меня больше так не затягивал – не только потому, что я почувствовала запах морской соленой воды и ощутила ритмичное движение темных волн, но и потому, что очутилась у старика в голове, посмотрела на мир его глазами, усталыми, но устремленными навстречу чуду. Большинство серьезных читателей рано или поздно открывают для себя эту книгу. Она позволяет выйти за пределы своего «я» и отправиться в странствие, в какое не отправишься в пределах повседневного существования.

Именно эту книгу я и читала после ужина в мягком вечернем свете, когда в комнату ко мне вошла бабушка. Она распахнула дверь – у нее не было привычки стучаться, и я тут же затолкала книгу под одеяло. Сделала я это рефлекторно, почти непроизвольно. Собственно говоря, я никогда ни от кого не скрывала, что посвящаю много времени чтению, и тем не менее, учитывая образ жизни нашей семьи, я стеснялась этой привычки. Сама не знаю почему.

Бабушка все заметила.

– Ты в последнее время много читаешь, маленькая.

Я посмотрела на нее. Она продолжала звать меня маленькой, хотя я успела ее перерасти. Я посмотрела на нее – крепкую пожилую женщину с загрубелой кожей, женщину, которая всегда была частью моей жизни, присутствуя в ней с весомостью и недвижностью скалы. Однако, когда бабуля заговорила про книги, голос ее прозвучал необычайно тихо, во взгляде скользнула мягкость, неуверенность. Мне на миг предстала девочка, которой она оставалась все эти годы.

– Почему ты так много читаешь? – спросила она смущенно.

Во мне поднялась настоящая буря. Книги давно приобрели для меня особую важность, хотелось об этом поведать бабушке, причем так, чтобы она меня поняла. Но весь этот наплыв чувств свелся к нескольким безликим словам.

– Потому что… мне нравится… наверное.

Бабушка задумчиво нахмурилась.

– Когда я была маленькой, монахи пытались обучить нас грамоте. Но у меня ничего не вышло. Я не понимала зачем. Зачем писать, если можно сказать словами? Да и не нужны никому были мои руки, которые умели бы писать. Руки мои были нужны, чтобы готовить, убирать, снимать урожай, сеять. Но нынешний мир – новый мир. Он не принадлежит таким, как я. Принадлежит тебе, маленькая. Так что, наверное, хорошо, что ты читаешь. Читай побольше. Ведь это означает, что ты умна и сможешь найти работу, за которую будут много платить. Ты разбогатеешь и заживешь без забот.

Щеки у меня зарделись. Я потянулась к Хемингуэю, погладила обложку: голубая вода, сливающаяся с белым небом. Посмотрела на бабушку.

– А почему ты никогда не плаваешь по морю, по-по?

Она снова устремила на меня задумчивый взгляд.

– А зачем мне это? И потом, от Пекина до моря много, много тысяч километров.

Мне уже почти исполнилось пятнадцать, и я знала, что Пекин не так уж далеко от побережья, но, когда речь заходила о расстояниях, бабушка склонна была преувеличивать.

– Кроме того, – добавила она, прищурившись, – людям, которые живут у моря, нельзя доверять. Они все несерьезные. Дашь им денег взаймы – никогда назад не получишь.

Она заговорщицки наклонилась ко мне, а потом раскрыла ошеломительную, беззаконную тайну.

– И знаешь что… у некоторых из них плавники! Как у рыб!

Я не знала, что на это ответить. Бабушка коротко кивнула – показывая, что вопрос о море закрыт, а разговор окончен. Она поднялась. Но прежде, чем уйти, приблизилась ко мне, с некоторой неуверенностью в глазах. Вытянула руку, ласково отвела мне волосы со лба.

– Нужно тебя подстричь, – пробормотала она. – А то ты похожа на клоуна Бозо[5].

Быстро погладила меня по щеке и вышла.

На следующий день наша учительница Чу Хуа попросила меня подойти к ней после уроков. Весь день мое воображение крутило сальто: я все настырнее убеждала себя в том, что в чем-то серьезно провинилась. Во рту пересохло. Я чувствовала гудение сердца, меня подташнивало в преддверии панической атаки. Я все-таки сдерживалась, но, когда все вышли из класса, а Чу Хуа знаком пригласила меня сесть с ней рядом, меня все-таки пробрала дрожь. Я понимала, что все это не рациональные чувства, что вообще-то я прилежная ученица, которая много трудится и никогда не высовывается лишний раз. Тем не менее в глубине души я ощущала, что нарушила очередное правило, что-то преступила, с чем-то не справилась – и вывести меня на чистую воду только вопрос времени. Тошнота волнами покатилась по телу – я не сомневалась, что меня сейчас накажут.

Чу Хуа посмотрела на меня, строго, внушительно.

– Я попросила тебя остаться, чтобы сообщить, что тебя выбрали для участия в новой программе, Программе Франклина и Конфуция для детского возраста.

Я моргнула, пытаясь это осмыслить.

– Ты чего, милочка? – с легким раздражением спросила Чу Хуа. – Мне дали понять, что это большая честь. Теперь по субботам ты будешь с утра заниматься с учителем из этой программы. Нужна будет подпись одного из родителей.

– А могу я узнать, зачем это нужно?

Чу Хуа отмахнулась от моего вопроса.

– Правительство… новое правительство… решило провести ряд либеральных реформ в образовании.

Судя по тону, учительница считала, что эти «либеральные» реформы ниже нашего достоинства.

– А… почему именно меня, мадам? – спросила я тихо.

– Некоторые из твоих недавних сочинений сочли многообещающими. Я лично считаю их слишком многословными и местами чересчур цветистыми. Тем не менее принято решение, что ты, возможно… годишься для поступления.

В следующую субботу рано утром я пришла в школу. Стояла весна. Синее небо раскинулось над головой. Теплое солнце растопило последние осколки зимнего холода, дул ветерок, шевеля молодую листву на деревьях, – зеленые и красные побеги вздрагивали, пританцовывали. В школу я шагала не спеша, наслаждаясь свежестью дня и ощущением того, что сумела чего-то достичь. Вспоминала слова учительницы, что я, может быть, «гожусь для поступления» – и внутри что-то сладко сжималось, будущее вдруг представало ярким и бескрайним, как небесная лазурь.

Я дошагала до школы, и мне показалось очень странным отсутствие суеты во дворе. Входная дверь оказалась открытой. Я вошла и двинулась по главному коридору, по которому обычно так и сновали ученики, сейчас же в нем было совсем пусто и мои шаги эхом отскакивали от стен. Предвкушение сменилось нервозностью. Я знала, что не одну меня выбрали для участия в этой программе, а мысль о новых знакомствах всегда была мне мучительна. Насколько лучше было бы дома, у себя в комнате, под теплым одеялом, с любимой книгой!

Я добралась до кабинета номер сто один, постучала, вошла. Внутри оказалось еще пятеро учеников плюс учитель. Я разволновалась сильнее прежнего, узнав в одном из учеников Цзиня – он сидел за партой и смотрел на меня, как всегда уверенный в себе и язвительный; на губах будто зарождалась безжалостная улыбка. В первый момент я совсем растерялась: стояла и моргала, глядя на него, но тут мужчина, стоявший у доски, негромко кашлянул в ладонь и вопросительно посмотрел на меня.

– Я могу тебе чем-то помочь?

Я вздрогнула, очнулась и проговорила с запинкой:

– Нет. То есть да. Ну, в общем… я…

Мне удалось худо-бедно объяснить, что к чему. Этот учитель выглядел очень молодым для своей должности: в нашей школе в основном преподавали старые девы вроде Чу Хуа. А этот казался немногим старше нас. Короткие темные волосы, тонкие усики; когда он на нас смотрел, глаза его улыбались.

– Заходи, – произнес он приветливо. – Садись.

Оказалось, что его зовут Лю Пин, и крайне радикальным жестом с его стороны стало то, что он попросил называть его просто Пин. До тех пор учителей мы всегда называли «господин» или «мадам». Ему случалось прибежать на урок в расстегнутой рубашке, а откидываясь назад на стуле, он взбрыкивал ногами. А еще он иногда закатывал рукава и выходил на весеннее солнышко покурить. У него на уроках мы чувствовали себя необычайно взрослыми. Мы будто попали в странное промежуточное состояние: субботние занятия больше напоминали обсуждения. Здесь не оставалось противопоставления детей и взрослых, школы и университета, была лишь загадочная манящая территория, которая их разделяла.

В тот первый день Лю Пин посмотрел на нас и сказал, что мы сейчас сыграем в игру. Мы должны были, разбившись на пары, выбрать себе «героя». Кого-то знакомого или кого-то знаменитого, с кем мы лично никогда не встречались. Ныне живущего или покойного. Нужно было написать его имя на листочке бумаги, а потом аргументированно объяснить, чем этот человек так важен.

Меня поставили в пару с девочкой по имени Ли Лэй. Имя так и скатывалось у нее с губ – «Ли Лэй, Ли Лэй, Ли Лэй», почти как мантра. Одета она была безукоризненно: черно-белая форма без единой морщинки, под стать аккуратной фигурке и прямой осанке, волосы зачесаны до полной гладкости. И только маниакальный блеск темных глаз свидетельствовал о том, что прямо под поверхностью пульсируют электричеством нервы.

– Мне кажется, нужно взять Мао. Они всегда хотят слышать про Мао. А с другой стороны, может, это подстава. Они на это и рассчитывают. Так что лучше возьмем кого-то не такого известного. Может, императрицу династии Тан, У Цзэтянь – проявим свою оригинальность, потому что в университетах приветствуют некоторую оригинальность. Хотя это, пожалуй, слишком радикально. Давай лучше Конфуция. Хотя это, наверное, слишком просто, слишком банально. Нет, точно не Конфуция. Все-таки Мао. Нет, не Мао. Чтобы без политики. Давай лучше… Лао-цзы. Он по всем статьям подходит. Он был и радикальным, и традиционным, жил много веков назад, но про него до сих пор не забыли, он знаменитый, но незатасканный. Да, давай Лао-цзы. Точно Лао-цзы. Правда?!

И Ли Лэй заморгала с той же скоростью, с какой бабочка машет крыльями. Она смотрела на меня умоляюще и выжидательно.

Пока она стрекотала, я все обдумывала, но куда медленнее. Слова ее почти не доходили до моего сознания – я слышала их издалека, потому что пыталась найти ответ на важный вопрос. Кто для меня герой? Может, конечно, и Конфуций, но, если честно, первым делом в голову мне пришла бабушка. Что вообще-то было просто смешно. Бабушки не бывают героями. Особенно бабушки вроде моей, которые почти все время занимаются тем, что шьют обувь и украдкой ковыряют в носу, когда им кажется, что никто не видит.

В результате я посмотрела на Ли Лэй и кивнула.

– Мне кажется, Лао-цзы прекрасно подходит!

Она тут же просияла, взгляд чуть дернулся, а потом она облегченно выдохнула всем телом:

– Да, да!

Она наклонилась ко мне, так и светясь от удовольствия, а потом приставила губы к моему уху и прошептала:

– Мы сделали самый лучший выбор. Давай его запишем. Мы точно станем лучшими!

Лю Пин посмотрел на нас. Закинул ноги на учительский стол.

– Время вышло, дамы и господа! Давайте послушаем, что у вас получилось.

Первые два мальчика подняли вверх свои записи. Они выбрали Вождя – то, что хоть кто-то его выберет, было неизбежным. Доводы у них были, мягко говоря, достаточно банальными: Великий кормчий был визионером, поднялся из низов, нес судьбы Китая на своей груди и все такое. Я была уверена, что, если Ли Лэй все-таки права и у нас тут какое-то соревнование, им с нами не тягаться.

Когда очередь дошла до нас, Ли Лэй встала, застенчиво поклонилась учителю и одноклассникам. Она записала ответ по пунктам и начала его зачитывать. Значимость Лао-цзы заключается в том, что он основатель даосизма, значимость даосизма заключается в том, что он возвращает нас в лоно природы, которой мы часто пренебрегаем, значимость природы заключается в том, что мы в конечном счете ее творения… аргументы ее были столь же опрятными, как и ее внешность, и произвели на меня сильное впечатление. Я раньше как-то особо не думала о даосизме, однако Ли Лэй выстроила наши аргументы четко, логично. Я подумала, что, может, победа и будет за нами.

Дальше была очередь Цзиня и его напарника. Цзинь коротко, устало вздохнул. Встал неохотно, без всякой почтительности. Поднял повыше свой листок бумаги. На нем было нарисовано шесть крестиков. И ни единой буквы.

Лю Пин слегка улыбнулся.

– Я… не понимаю. Объяснишь?

– Видите ли, – негромко начал Цзинь, – мы решили не брать конкретное имя, сделать нашего героя анонимным. Поговорить обо всех, кто боролся и приносил жертвы, однако так и не получил признания. Иными словами, наш безымянный герой воплощает в себе весь китайский народ.

Молодой учитель задумчиво посмотрел на Цзиня, потом улыбнулся.

– Отличная мысль! Очень интригующий подход!

Цзинь отрывисто кивнул и снова сел на свое место.

Я посмотрела на него с двойственным чувством. В его опрятном облике, в его общей гладкости было нечто высокомерное. Тем не менее меня против воли прельщало его невозмутимое безразличие – казалось, ему совершенно все равно, кто и что о нем подумает. Мне же чужое мнение было очень важно. Особенно мнение учителей. Ли Лэй, которая сидела со мною рядом с таким видом, будто ей на голову только что вылили ушат холодной воды, тоже явно хотела произвести хорошее впечатление.

А вот Цзинь своей отрешенностью напоминал взрослого человека. Он перевел взгляд на меня. Я попыталась тоже посмотреть ему в глаза, но скоро отвернулась, покраснела, рассердилась на саму себя, заметила его мимолетную язвительную улыбку. Скривилась. Внутри что-то сжалось, и я приняла решение больше на него не поглядывать и с ним не говорить, сколько бы нам ни пришлось ходить на одни и те же занятия.

В конце урока Лю Пин задал нам домашнее задание. Оно состояло в том, чтобы придумать, о ком еще можно написать – но на сей раз с отрицательной, критической точки зрения. Это должен быть человек, который принес другим не добро, а зло. Нужно собрать о нем факты и к следующей неделе подготовить небольшой доклад. Как только урок закончился, я сунула книгу в портфель и, коротко кивнув Ли Лэй (она все еще выглядела обескураженной), двинулась к двери.

Выйдя из здания школы, я почувствовала, что меня кто-то догоняет. Рука дотронулась до моего плеча. Я обернулась. Это был Цзинь. У меня екнуло сердце. Заговорила я насколько могла официально и холодно.

– Да, чем могу помочь?

Он слегка поморщился. Впервые за все время в его невозмутимости появилась трещина, хотя и тоньше бумаги. Он пробормотал:

– Я думал… думал, может, ты зайдешь ко мне и мы вместе позанимаемся. Сделаем домашнее задание.

Странная это штука – осознание, что ты обладаешь властью над другим человеком, штука удивительная и непредсказуемая. Для меня такое было редкостью. Но в его лице проступило что-то такое уязвимое, мальчишеское, что я сразу пожалела о своей холодности.

– Можно, – согласилась я негромко.

Он с облегчением кивнул, и я поняла, какое ему пришлось сделать усилие, чтобы заговорить со мной. Нас объединяло прошлое, но на тот момент мы были, по сути, чужими людьми. Мне всегда тяжело давались разговоры с незнакомыми, но до того я как-то не задумывалась о том, что не только у меня есть такая проблема. Цзинь протянул мне клочок бумаги, где был записан адрес.

– Во вторник вечером? – предложил он.

Я кивнула еще раз.

Глава двенадцатая

Когда я вернулась домой в субботу вечером, уже сгущались сумерки. Но вместо того, чтобы сразу зайти, я помедлила снаружи. Посмотрела на небо: последние сапфирово-синие полосы и разломы на дальнем краю горизонта уступали место наползающей тьме, а прямо над головой яркими серебристыми точками пробивали тьму небесного купола звезды. Сколь прекрасен был завершающийся вечер в его необъятности.

Я думала про Цзиня. Некоторые мои одноклассницы только и делали, что трещали про мальчишек – особенно таких, как Цянь Болин, отличный спортсмен. Я тоже считала Цянь Болиня красавцем: лепной подбородок, четкие черты лица, – а другие девчонки еще говорили, что он «секси». Но то, как они обсуждали мальчиков из команд по футболу и настольному теннису – как анатомировали их движения и сравнивали их внешность, – у меня вызывало неприязнь, холодность, отстраненность. Дело в том, что я совсем не умела вести такие разговоры. И тем не менее при всей бессмысленности и пустоте этой болтовни, которой я, по собственному мнению, была выше, иногда я говорила себе, что, пожалуй, не отказалась бы раз-другой принять в ней участие.

Цзинь был совершенной противоположностью Цянь Болину. Рослым, худощавым – можно даже сказать, худосочным. Немного горбился при ходьбе. Несмотря на подчеркнутую опрятность, он явно был не в ладах с собственным телом. И тем не менее было в нем что-то притягательное. Отрешенность, независимость – мне казалось, что он постоянно посмеивается про себя, будто жизнь очень смешная штука, а ему совершенно все равно, оценят другие ее забавность или нет. Выглядело ли это сексуально? Этого я точно не знала, но при мысли о том, что во вторник мы встретимся у него дома, я нервничала так, что в животе делалось щекотно. Что-то новенькое, но при этом довольно приятное.

Что надеть? Что сказать? Я завязывалась в узлы, ругала себя за то, что тороплю события. А может, это обычное дело, что мальчики приглашают девочек сделать вместе домашнее задание? И это ничего такого не значит? Ну, допустим, он меня пригласил, а мне-то он нравится? Ну, нравится… в этом смысле. Я понимала, что все это глупо, что я веду себя легкомысленно, как все наши девчонки, которые без перерыва болтают про мальчишек из футбольной команды. Тем не менее по лицу у меня расползалась дурацкая улыбка. И щекотка предвкушения в животе не проходила. Я удерживалась, чтобы не рассмеяться. И дело было не только в сегодняшнем занятии и не в предложении Цзиня. Я неожиданно поняла, что жизнь может поменяться, судьба возьмет и крутанется на кончике иглы – как любила говаривать бабушка. Будущее неслось мне навстречу, и на несколько секунд встреча с ним показалась мне головокружительным чудом.

Я шла в темноте к своему дому. Заметила проблеск света. Увидела, что дверь в бабушкин сарайчик приоткрыта. Побежала туда – возвращаться в квартиру пока не хотелось. Подошла к двери, в нос ударил запах зерна и помета, густой, настоянный аромат, от которого многие зажали бы носы, но для меня он был знакомым, умиротворяющим – я помнила его, сколько помнила себя. Внутри я увидела бабушку, она разбрасывала корм, до меня доносилось возбужденное попискивание цыплят, которые отталкивали друг друга: пушистые птенчики с большими полузакрытыми глазами, мутными от сна и тепла, – они только проснулись, чтобы поесть.

Я смотрела, как полная сгорбленная женщина склоняется над цыплятами: из складок морщинистой загрубелой кожи выглядывали выразительные улыбчивые глаза – и вдруг поняла, что бабушка для меня всегда была старой, а эти цыплята, совсем новорожденные, – такие молодые. А потом я подумала, что ведь настанет день, когда не будет птиц, чтобы их кормить, когда бабушка уйдет отсюда, и я не смогу больше вот так за ней наблюдать. И если только что мысль о будущем напоминала ветерок, который пролетал сквозь меня, оставляя восхитительное ощущение, что все возможно, теперь она превратилась в тень, затаившуюся в углах полуразвалившегося сарая, где ночная тьма встречается с лучом света от бабушкиного фонарика.

Я негромко кашлянула.

Бабушка повернула ко мне лицо мудрой черепахи, выразительные глаза стали еще улыбчивее.

– Здравствуй, маленькая! – сказала она.

Я старалась говорить как можно беззаботнее.

– Кого из маленьких ты имеешь в виду? Вон тут их как много!

В первый момент она не поняла, а потом я увидела по лицу, что до нее дошел смысл моих слов.

– Ну, с курицами какой смысл разговаривать. Они же курицы.

Она так считала, и я тоже. Но я-то знала, что иногда она с ними разговаривает.

Бабушка распрямилась, удовлетворенно крякнув, опершись одной рукой о крутое бедро.

– Хочешь помочь – сгреби сено. Погляди, нет ли в нем мышей.

Я взялась за старые грабли. Но мысли витали в другом месте.

– Знаешь, – сказала я, стараясь говорить как можно невозмутимее, – меня один мальчик пригласил к себе домой во вторник. Мы будем вместе делать уроки.

Я увидела, что бабушка изменила позу, будто задеревенела. Я подумала – может, стоило промолчать. Но мне очень нужно было с кем-то поделиться.

Бабушка разбросала еще горсть зерна, повернулась, посмотрела на меня. Вгляделась в лицо.

– А мальчик из хорошей семьи, да?

– Да, конечно, семья у них… очень хорошая, я так думаю.

– И он тебе нравится, да?

– Вроде бы. Вроде бы да.

Она кивнула, подошла ближе.

– Нужно об этом поговорить с твоим отцом. Так такие дела делаются.

Сердце у меня застряло в горле.

– Нет, по-по, не надо!

Сама мысль о таком разговоре с папой казалась мне невозможной.

– Тогда тебе придется поговорить с мамой.

Рот у меня открылся от ужаса. Это же еще хуже!

– Ну пожалуйста. Мы просто сделаем вместе уроки.

Бабушка строго посмотрела на меня.

– А его родители будут дома?

– Да, это же ближе к вечеру. Будут, все время.

Бабушка нахмурилась. Пожевала губами. А потом, будто приняв решение, сплюнула.

– Ладно, – пробормотала она.

У меня отлегло от сердца. Все-таки удалось выпутаться. Избежать маминых вопросов – унизительных, назойливых, предвзятых.

Бабушка посмотрела мне в глаза.

– А если этот мелкий пакостник попытается заделать тебе ребенка, скажи, что у тебя кровь. Будет и тогда приставать – выцарапай ему глаза, ясно?

Я изумленно моргнула.

– Фу-у-у-у-у, по-по, фу-у-у-у-у! Какие ты гадости говоришь. Он не такой.

– Они все такие, – назидательно произнесла бабушка.

Но как бы неоднозначно я ни относилась к Цзиню, какими бы враждебными ни были подчас наши отношения, я никогда не чувствовала, что от него исходит угроза. Я твердо знала, что рядом с ним я в безопасности.

Бабушка ничего не сказала родителям о моей первой встрече с Цзинем. Не нарушила слова. Но в тот вечер, когда мы сели ужинать, я чувствовала на себе взгляд ее черепашьих глаз – она задумчиво, озабоченно вглядывалась мне в лицо.

Странная штука время. Три дня, отделявшие субботу от вторника и визита к Цзиню, растянулись на долгие века. А когда я уже стояла перед его дверью и, дрожа, готовилась постучать, все это время за миг пронеслось у меня перед глазами. Ощутила я и еще одну смычку со временем. Несколько лет назад мы с Цзинем были детьми. Тогда он вызывал у меня раздражение, однако в ту судьбоносную ночь он меня спас. Взял всю вину на себя, когда люди в форме привели нас, детей, в то страшное место, о котором должны знать только взрослые.

Вспоминал ли он про ту ночь? Сжималось ли у него сердце, как и у меня? Сохранил ли в памяти наше детство? Или для него тот мир стал туманным прошлым? Тогда он был для меня источником мучительной досады, умел дергать меня за ниточки, я же относилась к нему с презрением и пренебрежением. И вот я стою у него под дверью – и испытываю чувства куда более сложные и противоречивые. Кого я увижу, когда на него взгляну? Кого, взглянув на меня, увидит он? Упрямую заносчивую чумазую девчонку, которой я когда-то была? Застенчивую прилежную ученицу, в которую превратилась? Или кого-то совсем иного?

Я стояла, мысли вихрились в голове, и тут я вдруг сообразила, что никогда не бывала у Цзиня дома. Все остальные наши друзья – Чжен, Цзянь, Ван Фань и А-Лам – жили скромно, как и я. Оказалось, что у Цзиня даже не квартира, а отдельный дом. Да еще какой! Пока я его искала, успело стемнеть; я с трудом открыла створку ворот – она, похоже, весила больше меня самой. Зашагала по дорожке к дому – стены его изнутри озарял оранжевый свет.

Подошла ближе. Одноэтажная постройка, центральная часть похожа на крупную голову с широкими плечами, два боковых крыла – как раскинутые руки: отдыхающий человек, вытянувшийся во весь рост. Постучала в дверь – дорогую, из цельного дерева: под черной безупречной полировкой скрывался ценный твердый дуб. Костяшки пальцев заныли, но звука почти не раздалось.

Я хотела было попробовать еще раз, но тут дверь открылась. Я уже мысленно приготовилась увидеть дворецкого в ливрее – этакое напыщенное, скованное, комическое существо, подчеркнуто официальное, типа лакея Брюса Уэйна в американском комиксе про Бэтмена, но вместо этого передо мной оказалась женщина с гладким лицом и быстрыми темными глазами. Я сразу же поняла, что это мама Цзиня. Выглядела она очень моложаво. Черты лица у нее были мягче, чем у Цзиня, но глаза такие же и те же тонкие губы. В первый момент я растерялась – меня смутило это их сходство и несходство: странно узнавать в чертах человека, которого никогда не видел раньше, черты знакомого.

Однако физическим сходством все и ограничивалось. У Цзиня лицо было серьезное и сдержанное, он будто бы заранее решал, какое ему придать выражение, а у этой женщины лицо оказалось подвижным почти до неестественности: глаза сияли и вспыхивали от с трудом сдерживаемого оживления.

– Я так рада твоему приходу. Ты, видимо, знакомая Цзиня. Добро пожаловать в наш дом. Входи, пожалуйста. Позволь взять твою куртку.

Она суетилась и хлопотала, напоминая теплый ласковый, но несколько назойливый ветерок – я и оглянуться не успела, а с меня уже сняли верхнюю одежду и повели по полутемной прихожей в столовую, озаренную неярким светом. Я уловила запах блинчиков с уткой и пельменей со свининой (нос меня не обманывал – он редко обманывает голодного подростка). Мама Цзиня усадила меня в кресло, и тут вошел сам Цзинь. Я испытала еще одно потрясение, увидев его без школьной формы. Он был в синей рубахе с просторными рукавами и темных брюках; густые черные волосы зачесаны на одну сторону. В нем не чувствовалось обычной сдержанности. Я, помню, подумала, что ему это к лицу.

Он подошел ближе, поцеловал меня в обе щеки. Жест небрежный, но при этом изысканный, европейский – я едва не выронила портфель. Потом взяла себя в руки, достала испеченное бабушкой печенье. Подала его маме Цзиня. Она разорвала бумажный пакет и посмотрела на содержимое со смесью потрясения и восторга. Глянула на меня, моргнула.

– Изумительно, – сказала она.

А потом гораздо тише:

– Правда изумительно.

Мне показалось, что она в некотором замешательстве – смотрит на нас и моргает; Цзинь мягко отнял у нее печенье – таким жестом забирают сладкое у растерянного карапуза.

– Давай я возьму, мама, – пробормотал он.

Потом посмотрел на меня.

– Спасибо.

Мы сели и принялись за еду. Мама Цзиня не закрывала рта. Она полностью сосредоточилась на мне, было очень непривычно, что взрослый человек уделяет мне столько внимания. Впрочем, и в ее манерах, и в словах было что-то не вполне взрослое. Она говорила со мной про Цзиня, своего сына, про его достижения, и при этом сияла от гордости. Я видела, как у него мучительно кривился рот, как он бормотал чуть слышно:

– Мама, ну правда, зачем ей про это знать… Мама, ну правда, я не первое место занял, а только третье…

Но ее это не останавливало.

Цзинь же говорил очень тихо; к маме обращался с нежностью, какую мне трудно было себе представить, потому что с другими он всегда бывал резок, даже в наши детские годы. Мама явно смущала его своими речами и тем, что смотрела на него взглядом очарованной лани, но тон его оставался неизменно ласковым. Время от времени он поднимал на меня взгляд, а потом отводил его с толикой смущения.

– Ты не хотела бы бокал рисового вина? – спросила мама Цзиня.

– Мам, мне кажется, это не к месту… – начал было Цзинь.

Но я мягко оборвала его.

– С большим удовольствием. Спасибо.

Пока она разливала вино, две сидевшие за столом женщины, я и она, обменялись заговорщицкой улыбкой.

Моя мама недолюбливала алкоголь из принципа; папа время от времени выпивал немного за едой, но никогда не злоупотреблял: мне кажется, он очень боялся утратить над собой контроль.

А вот бабушке моей подобная сдержанность была не свойственна; она вступила в нечестивый сговор с другими мятежными бабушками из нашего коридора, и совместными усилиями они уже несколько лет гнали смертоносный байцзю[6]. Для моих совсем юных вкусовых рецепторов напиток был крепковат, но примерно с семи моих лет у бабушки сложилась привычка подсовывать мне рюмочку под столом.

Так что желтое вино меня совсем не смущало.

Мы с мамой Цзиня чокнулись, на что он отреагировал хмурой ухмылкой.

И тут все изменилось. В столовую вошел папа Цзиня.

Папа был совсем не похож на него. Цзинь – угловатый, сухопарый. Папа низкорослый, плотный. А вот двигались они одинаково. Продуманно, четко.

Папа подошел ко мне, я хотела было встать, но он остановил меня жестом. Поклонился. Я поклонилась в ответ.

– Очень рад знакомству!

Говорил он хрипло, отрывисто, деревянной формальностью почти напоминая японца.

Мама Цзиня переменилась. Рядом с сыном она так и излучала жизнелюбие, а в присутствии мужа стала сдержаннее, неувереннее в себе. Было видно, что она поглощена и им тоже, но его не столько боготворит, сколько побаивается. Она хлопотала над ним, спрашивала, хочет ли он того или этого, и я впервые за все время заметила на лице Цзиня неподдельное раздражение. Папа вежливо, но непреклонно отклонял все ее предложения; мама быстро выдохлась и села обратно.

Несколько минут мы ели молча. Я хотела завести беседу, что-то сказать, но, во-первых, робела, а во-вторых, уж больно было вкусно. Мама Цзиня была моложе его папы на добрых двадцать лет и с первого же момента показалась мне человеком безыскусным и даже ребячливым – но, когда вся семья собралась вместе, над столом, как густой туман, повис официоз. Мне это казалось странным, потому что у нас за столом постоянно болтали, сплетничали, отпускали сальные шутки (бабушка), а также рыгали, шмыгали носом и чавкали.

В конце концов папа Цзиня заговорил.

– Почтенная гостья, могу я поинтересоваться, чем занимаются ваши родители?

Меня этот вопрос ошарашил. Меня еще никогда в жизни не называли «почтенной».

– Ну, мой папа. Он был… в смысле, он и сейчас работает географом и метеорологом. Но теперь, насколько я знаю, не на штатной должности. А моя мама – ее работа вести хозяйство.

Я смущенно хихикнула.

Его лицо осталось серьезным. Он задумчиво посмотрел на меня.

– Это хорошо. Твой отец ученый. Нам сейчас как никогда нужны деятели науки. Мир меняется. Я тоже в своем роде ученый. Но я не пытаюсь предсказывать погоду. Я предсказываю, как будет развиваться экономика. И в данный момент экономика нашей страны оказалась в невыгодном положении. Экономика Сингапура продолжает ускоряться. Есть подозрение, что за нею последует экономика Тайваня. Я уже сделал вложения в их акции. Очень надеюсь, что то же произойдет и с нашей экономикой, если нынешняя администрация проявит больше решимости.

Закончив свою речь, он склонил голову, явно не дожидаясь моего ответа.

Вместо меня заговорил Цзинь. Говорил он тихо, но с авторитетом, не соответствующим возрасту.

– Папа, но жизнь не сводится к одним только монетам и юаням.

Повисло молчание, сгустилось так, что в нем можно было утонуть. Мама Цзиня посмотрела на сына с немым ужасом в глазах.

Цзинь же продолжил ковырять блин с уткой с невозмутимостью, с которой, похоже, родился. В этот момент он вызывал у меня восхищение.

Отец его произнес, так же отрывисто, как и раньше:

– Возможно. Но именно из монет и юаней складывается базис твоей жизни. На них куплена еда, которую ты сейчас ешь.

В первый раз за все время губы отца Цзиня сжались, взгляд утратил бесстрастие, в нем засквозило что-то вроде гнева.

Цзинь посмотрел на отца. Глаза его заволокло тусклой серой дымкой.

– Да, папа. Разумеется, папа.

Он продолжил есть. Как и все мы, кроме его мамы. Ей же будто бы закатили пощечину. Я гадала, часто ли повторяется этот разговор.

Вскоре трапеза завершилась. Папа Цзиня встал из-за стола, тихонечко извинился, еще раз отвесил мне поклон и вышел. Нельзя сказать, что он мне понравился, но у меня сложилось ощущение, что это важный человек, и оттого, что он нашел время передо мною извиниться и отвесить мне поклон – так, будто и я важная персона, – внутри у меня что-то дрогнуло. Мама все расспрашивала, понравилась ли мне еда – спросила раз десять-одиннадцать, все время с преувеличенной восторженностью, на грани истерики. Но она как раз очень мне понравилась.

Вслед за Цзинем я ушла в другую комнату.

– Здесь родители нас не побеспокоят. Мама эту комнату не любит, а папа раньше семи не выходит из кабинета. Можем заняться делом.

Я скованно улыбнулась, потискала пальцы. Наедине с Цзинем сложнее стало подбирать слова. А еще в столовой было светло и стоял гладкий современный стол, здесь же царил полумрак, мебель была классической, дорогой, но запыленной. Сумрачный свет смягчал очертания. В дальнем углу горел камин, мерцали угли. Цзинь подошел, разворошил их, знаком предложил мне сесть в одно из старых кресел.

Я положила школьный портфель рядом с креслом, уселась. Кресло запыхтело и застонало под моим весом, и звук этот показался комичным на фоне другого, безвременного – потрескивания поленьев. Мы с Цзинем переглянулись с невольной улыбкой – напряжение спало. Когда он так вот безудержно улыбался, освещалось все его лицо. И выглядел он… привлекательно.

– Кого ты предлагаешь?

– Предлагаю? – моргнула я.

– Ну, кого собираешься критиковать в своем докладе.

– Даже не знаю. Наверное, Чан Кайши. Беспроигрышный выбор. Все знают, что он – тухлое яйцо!

– Гм. – Цзинь поджал губы, обдумывая мой выбор. – Что верно, то верно.

Не то чтобы он не одобрил мой выбор, но подчеркнуто удержался от дальнейших комментариев.

– А ты кого выберешь?

– Не знаю. Кого-нибудь да придумаю. Плохих людей хоть отбавляй.

Я вдумчиво кивнула.

Мы вновь соскользнули в молчание. Переглянулись.

– Если тебе нужны энциклопедии, не стесняйся. Они… очень подробные.

Я пока не успела осмотреть книги. Оказалось, что в комнате стоит превосходный набор энциклопедий в твердых переплетах, на черных кожаных корешках поблескивает золотое тиснение. Выглядели эти книги изумительно. Я провела пальцем по одному из переплетов, на кончике остался тонкий слой пыли. Я подумала про старика из книжного магазина, о том, как бы он обрадовался такой подборке. Посмотрела на Цзиня.

– Можно?

– Конечно.

Я нашла Чан Кайши. В тридцать шестом томе из сорока. Сняла том с полки, вернулась в кресло. Некоторое время мы сидели тихо – Цзинь что-то записывал, я водила пальцем по странице, четкая изысканная печать сияла в мягком свете камина.

Я изумленно выдохнула.

– Ух ты!

Цзинь поднял на меня взгляд.

– Очень интересно. Про Чан Кайши и Вождя. Они были непримиримыми врагами. При этом в их биографиях столько параллелей. Чан Кайши пришел к власти на Тайване в 1949 году, когда и Мао у нас. Оба правили почти три десятилетия. Умерли с разницей в год. Я слышала, так иногда бывает с близнецами. Когда умирает один, вскоре за ним уходит и второй.

В порыве энтузиазма я забылась: мне редко доводилось обсуждать прочитанное с кем-то, кроме старого книготорговца. И порой – когда старик неподвижно смотрел на меня, подперев подбородок ладонью, – у меня возникало ощущение, что он заснул.

Выражение лица Цзиня было холодным, но сосредоточенным; на губах играла знакомая полуулыбка.

– Думаю, не стоит усматривать в этом какие-то космологические смыслы. Чан пришел к власти на Тайване, потому что в том же самом году бежал от Мао и коммунистов. А что до даты смерти – оба были стариками. Старики умирают. Так уж жизнь устроена!

Он посмотрел на меня, глаза смеялись. Я тут же почувствовала себя меньше некуда.

– А, ну ладно, а кого ты выберешь? – пробормотала я с досадой.

Цзинь посмотрел на меня серьезным взглядом. Сарказм его улетучился. Он говорил негромко, серьезно.

– Я скажу тебе, кого бы я выбрал, если бы мне хватило храбрости встать и высказать все честно.

– Кого?

Он еще несколько секунд смотрел на меня. А потом произнес едва ли не шепотом:

– Отца.

Я обдумала его слова.

– Но почему? У тебя отец вроде… ничего.

– Это ты так думаешь, – пробормотал Цзинь.

– А почему нет? Он очень вежливо обращался со мною за столом, дал мне понять, что мой визит – великая честь. А мои родственники – мама, бабушка, папа и брат – они за ужином обращаются со мною так, будто я… страшная нечисть!

Я неуверенно хихикнула. Попыталась найти точку опоры – внезапный поворот разговора застал меня врасплох – и сама скривилась от нелепости своего каламбура.

А Цзинь будто и не слышал.

– Знаешь, эти энциклопедии он купил несколько лет назад, – произнес он горько. – Они, как ты догадываешься, очень дорого стоят.

Я посмотрела на него.

– Я не вижу в этом ничего ужасного.

– Ты ничего не понимаешь. Потому что не понимаешь его. Он заплатил за них кучу денег и никогда их не использует. Ни одну ни разу не открывал. Он их купил потому, что считает: у образованного влиятельного человека должны быть такие книги. Ясно?

Я ждала продолжения.

Он покусал губу.

– Это… для него… самое главное. Показуха. Он не считает нужным читать книги – главное, чтобы гости думали, что он их читает. Хочет производить нужное впечатление. Но под впечатлением есть реальность. Взять хоть энциклопедии, хоть…

Цзинь отвернулся. Он едва не сказал что-то еще. Не открылся мне.

– Что именно? – тихо прошептала я.

Цзинь повернулся ко мне. Теперь без всякого притворства.

– То именно, что он притворяется хорошим семьянином, а на самом деле у него есть подружка, которая живет в центре и к которой он ходит, говоря при этом, что у него дела.

Я опешила. Не могла ни слова сказать. Но почему-то – к своему глубочайшему стыду – еще и почувствовала азарт. Дело в том, что я в жизни еще не слышала такого сокровенного признания. И признался Цзинь именно мне. В ответ я заговорила серьезным, ответственным тоном.

– А ты в этом уверен? В смысле, точно знаешь?

Он посмотрел на меня. Не сердито, но сокрушенно.

– Я не дурак. И уже не ребенок. Вижу все признаки.

В этот момент он показался мне неимоверно искушенным. Мне и в голову не приходило, что у мамы или папы могут быть отношения на стороне. До этого момента мне такие отношения казались противоречащими законам физики и природы.

– А что твоя мама? – спросила я тихо.

– Она знает. Ты, наверное, решила, что она довольно неглубокий человек, потому что она все время улыбается. Действительно, она не очень умна. Но она очень славная. И поскольку ей хочется думать, что и другие люди тоже славные, она закрывает на это глаза. Закрывает глаза на то, каков… он. Делает вид, что ничего не происходит. Я на ее стороне. Потому что она не заслужила такого отношения.

Цзинь отвернулся.

Я почувствовала, что внутри у меня что-то сдвигается. Потянулась, накрыла его руку своей.

– Ты, по-моему, тоже этого не заслужил.

Он повернулся ко мне едва ли не с удивлением. Во тьме его глаз сияли зарождавшиеся слезы. Он, похоже, никогда даже не думал о собственной уязвимости.

Посмотрел на меня. Автоматически, инстинктивно подался вперед и мягко поцеловал в губы. А потом снова моргнул, будто очнувшись от сна.

– Ой… прости… прости меня. Я не хотел…

Он начал отступать, но я его остановила. Меня переполняла та же нежность, которую я испытывала к братишке, когда он закатывал истерику, доводил меня до белого каления, а потом просил его простить – и я заходилась от какого-то сладкого волнения. Но в нынешнем чувстве было что-то более взрослое, зрелое. Я положила ладонь ему на щеку и нежно притянула обратно; губы наши встретились снова. Несмотря на неловкость, которая всегда закрадывалась в наше общение, на настороженность, то был, пожалуй, самый непосредственный и самый изумительный второй поцелуй в моей жизни.

Глава тринадцатая

Мы гуляли в парке неподалеку. Бабушка, маленький братишка и я. Впрочем, братишка уже не был таким уж маленьким. А парк был большим. Входили туда по старинной, выложенной камнем тропе, которая вилась вдоль берега реки. Вдоль тропы росла трава и кое-где ивы, их темные приземистые стволы венчали раскидистые фонтаны зеленых ветвей, свисавших до самой воды. Начиналась весна, но воздух еще хранил зимние нотки; щеки у бабушки раскраснелись. Она запахнула пальто и шагала вперед походкой крепкого гномика, ритмичной, уверенной – одинаково решительной во все времена года. Перед нею бежал вприпрыжку брат, подпрыгивал, уносился вперед – его движения были куда менее упорядоченными. На бегу он что-то болтал, переговаривался с придуманными друзьями и вымышленными врагами, полностью уйдя в мир собственного изобретения. В какой-то момент он выкрикнул:

Который час?

Скоро шесть.

Котик наш дома?

Пора ему есть!

Слова мягким эхом вплыли в мое сознание, голосок брата был певучим, нежным, далеким, и я вспомнила, что когда-то тоже знала эту песенку, тоже играла в эту игру, хотя подробности давно уплыли вдаль, потеряли четкость очертаний. Я посмотрела на другой берег. Там сияла густая зелень, кое-где белыми вспышками мерцали фонари. Мы дошли до старого моста с традиционными бамбуковыми арками. Брат промчался на другую сторону, где зеленая полоска травы расширялась в травянистую полянку. На дальнем ее конце находилась детская площадка с горками и качелями – со всем тем, что способно пробудить детскую фантазию.

И тут бабушка внезапно остановилась.

– Погоди, – сказала она, махнув рукой. Дыхание ее стало прерывистым.

– Все хорошо, по-по?

Она снова махнула рукой, мол, не спрашивай глупостей.

– Конечно, все хорошо. Просто здесь сыро и холодно. Такой воздух не для моих легких.

Я посмотрела на нее. И в лучшие времена я была нервным подростком, поэтому при мысли о том, что бабушка у меня хрупкая и слабая, меня тряхнуло от волнения.

Она заметила выражение моего лица. Сощурилась – зло, проницательно, я очень хорошо знала этот ее прищур, – на губах мелькнула тень улыбки.

– Ты меня хоронить не спеши, маленькая. Да, я иногда пыхчу. Но ты не забывай: чем больше и мощнее завод, тем больше от него дыма.

Она выдохнула, в холодном воздухе повис клуб пара.

– А крошечная хиленькая фабрика – она почти ничего не производит. И дыма тоже. Первое же землетрясение – и она рухнет.

Бабушка посмотрела на меня.

– Я тебе пытаюсь сказать, маленькая, что я и есть этот мощный завод, а вы с твоим братцем-непоседой – маленькие дохленькие фабрики…

– Это я понимаю, по-по. Я уловила суть твоего сравнения, – ответила я заносчиво.

Бабушка улыбнулась злее прежнего.

– Уловила «суть», вот как? Экие ты кучерявые словечки теперь употребляешь! А этот твой мальчик, к которому ты в гости ходила, он такой же кучерявый?

Я густо покраснела. Но бабушка не стала смущать меня сильнее. Наоборот, пожалела.

– Ты девочка разумная. А разумным нечего стыдиться. Наслаждайся жизнью, вот и все. Твои глупые родители в какой-то момент забыли, как это делать. А жизнь… она как вспышка, которая горит не дольше, чем лучшие фейерверки императора Хуэй-цзуна. Я тебе правду говорю. А понимаешь это только под самый конец.

Я посмотрела на бабушку. Лицо ее разрумянилось, она смотрела прямо перед собой. Хотела еще что-то сказать. Я знала, что она поделилась со мною сокровенным, знала, что это особенный момент. Будь я постарше, мне бы, наверное, хватило ума и искушенности тихонько рассмеяться и сказать, что она еще всех нас переживет. Мама время от времени говорила что-то подобное. Вот только вряд ли бабуля на это бы купилась.

А тут нас еще и прервали. Подлетел братишка, нагнув голову по-бычьи, ткнулся бабушке в живот и рассмеялся дурацким смехом.

Бабушка крякнула от удара, посмотрела вниз на поднятое ей навстречу лицо брата – счастливое, раскрасневшееся, жаждущее внимания.

– Ну, чего тебе, паскудник невоспитанный? – спросила она, с искренней приязнью взъерошив ему волосы.

– По-по, с ним так нельзя разговаривать! – возмутилась я. – Нельзя при нем употреблять такие слова!

– А, ну да, конечно, – строго произнесла бабушка и жестом закрыла себе рот на замок.

Братишка хихикал в голос – как оно бывает с ошарашенными детьми, обнаружившими, что взрослые нарушают ими же установленные правила.

– Ты сказала «паскудник», ты сказала «паскудник»! – верещал он в восхищении.

Бабушка пощекотала ему подбородок.

– Может, сказала, а может, и нет. Никто толком не знает. Ну, иди поиграй.

Она крепко хлопнула его по спине, он захихикал громче прежнего и помчался к горке и качелям.

Бабушка смотрела ему вслед. Какая любовь, какая нежность светились в ее взоре!

Мы тоже пошли к игровой площадке. Там были и другие дети. Но если дома брат вел себя совершенно бесстрашно, то в обществе сверстников в последнее время стал тушеваться. Я тушевалась почти всегда и очень не хотела, чтобы и он стал таким же.

Там я их и оставила – бабушка твердой скалой стояла у края площадки и с суховатой приязнью наблюдала за братом. Когда я вернулась из уборной, солнце успело зайти за тучу. Подошла к бабушке – она села на скамейку и рассматривала траву. Я оглядела площадку в поисках брата.

И не увидела его.

В первый момент я просто растерялась. Сказала себе: «Да ты не туда смотришь. Не приметила его с первого взгляда». Но кожу уже покалывали иголки ужаса.

Огляделась снова, пытаясь унять нарастающий страх.

Брата нет.

Бабушка смотрела себе под ноги. Глаза остекленели, на лице блуждала полуулыбка, уголки губ опустились; лицо обмякшее, выражение едва ли не отсутствующее. Я подбежала к ней.

– По-по!

Она будто не слышала.

Я положила руку ей на плечо, сжала.

Она моргнула и подняла глаза.

– Где он? – спросила я, стараясь не выдавать ужаса.

Бабушка снова моргнула.

– Цяо, мой братик. Где он?

– Я… я…

На миг передо мной предстала немощная старуха, витающая в своих воспоминаниях, пытающаяся отыскать путь обратно в настоящее. Потом она сощурилась, посмотрела на меня, вновь обрела связь с реальностью, голос зазвучал осмысленнее.

– Глупостей не говори. Все с твоим братом в порядке. Хватит уже так пугаться, ты не маленькая!

Я отшатнулась точно от пощечины. Бабушка умела быть язвительной, мне перепадали – порой совершенно несправедливо – и более ядовитые слова, но сейчас меня поразило то, что ее буквально трясло от гнева. Я недоуменно посмотрела на нее, слова меня обидели, но размышлять над ними было некогда, ведь пропал братишка. Моргнув от ужаса, я еще раз обвела площадку глазами, а потом в полном отчаянии припустила обратно к реке, откуда мы и пришли.

Я запыхалась, холодный воздух резал легкие – они не привыкли к внезапным нагрузкам, потому что спорт я не любила и почти никогда не упражнялась. Тем не менее я все понуждала себя двигаться вперед, спеша изо всех сил. Увидела очерк реки – тусклую зелень водной поверхности, без всякой ряби – а потом, под нею, лицо брата, мертвые глаза открыты и смотрят на меня из-под изумрудной глади.

Я сморгнула это видение, приказала себе успокоиться, только сердце колотилось как бешеное. А потом услышала его голос – он тихо напевал себе под нос:

Который час?

Скоро шесть.

Котик наш дома?

Пора ему есть!

Брат сидел под ивой, забыв обо всем, кроме игры. Щеки мои жгло от слез, я притянула Цяо к себе, приникла губами к его шее, он стал дрыгаться, вырываться, крикнул:

– Фу-у-у!

Как и положено мелкому мальчишке.

Что, пожалуй, странно. Брат иногда делал довольно мерзкие вещи. Его привлекали всякие противные существа: навозные жуки, ползавшие по вскопанной земле в парках, кольчатые черви, которых он отыскивал рядом с домом и мял в руках, шершни, с унылым пьяным гулом бившиеся об оконное стекло в летний зной. Он часто ловил и держал у себя всякую такую живность: ему нравилось смотреть, как они бьются, дергаются, исходят слизью, а потом, в самый неподходящий момент, он показывал нам их трупики. А вот от нежданной ласки старшей сестры его едва не стошнило.

Мне было все равно. Я еще крепче впилась ему в шею, засмеялась. Какое счастье, что он цел и невредим.

Мы пошли назад к площадке и к бабушке.

Она погладила его по головке, ухмыльнулась.

– Мелкий паскудник, – сказала она.

Брат расхохотался.

Бабушка хмыкнула, взяла его за руку. А на меня даже не взглянула.

Мы двинулись к дому.

Глава четырнадцатая

С Цзинем мы не виделись пару недель. Как и предполагалось, в субботу на уроке у Лю Пина мы сделали свои доклады. Я поначалу подумывала рассказать одновременно и про Мао Цзэдуна, и про Чан Кайши, сделав упор на том, что хотя они и были врагами, но между ними существует исторический симбиоз; если прибегнуть к затертой китайской фразе, они были как инь и ян. Но потом я вспомнила слова Цзиня о том, что связь, которую я пытаюсь провести, очень поверхностна, вспомнила смешливо-иронические искры в его глазах. Наверняка он был прав. Я ведь склонна замечать надуманно-литературные детали, слабо связанные с фактографией исторических событий. Только начав ходить на занятия к Лю Пину, я заставила себя читать книги по истории, поэтому понимала, что пока плохо владею материалом.

Так что доклад я решила посвятить одному только Чан Кайши. И выступить сдержанно. Свела всё к краткому, но емкому перечислению основных политических событий в его жизни. Я очень гордилась тем, что смогла внятно прочитать свой доклад перед одноклассниками и получила высокую оценку – даже стала третьей в классе. Цзинь же превзошел самого себя. Да, ему – о чем он мне сказал еще тогда вечером у себя дома – не хватило смелости взять в качестве героя своего отца. Но сделанный им выбор тоже требовал немалой отваги. Задание состояло в том, чтобы выбрать отрицательного персонажа, достойного всяческой критики. Цзинь так и сделал. Он заговорил о журналисте и ученом по имени Чу Аньпин, преданном официальной анафеме и поливаемом презрением во всех официальных источниках.

Цзинь высказывался продуманно, взвешенно, но очень быстро стало ясно, что описывает он не врага и не предмет ненависти. Чу Аньпин со времен Мао был диссидентом. И хотя Цзинь привел все стандартные доводы касательно бессмысленности противостояния «величию» Мао, его «критика» Чу Аньпина лишь высветила мужество и талант диссидента. Парадоксальным образом именно режим Мао предстал в докладе Цзиня убогим, недальновидным и жестоким. Нас, остальных учеников, доклад заворожил, потому что он был незаконопослушным, радикальным и очень умно придуманным. Я испытывала внутреннюю гордость, потому что не только целовалась с Цзинем, он еще и напоминал мне моего отца, приводил на память стену, куда папа меня отвел несколько лет назад, – мне казалось, что в своих словах, в своей сдержанной, но уверенной решимости Цзинь заново проживает какие-то забытые или запрещенные вещи. Несмотря на спорность многих утверждений, Цзинь получил первое место. Подозреваю, что наш молодой учитель внутренне симпатизировал скрытому бунтарству, звучавшему в словах Цзиня.

Увидевшись с Цзинем после уроков, я выпалила:

– Какой отличный доклад! Поздравляю. Заслуженное первое место.

Он взглянул на меня едва ли не печально.

– Спасибо. Ты… очень добра. Но на деле я всего лишь поведал о чужом величии. Если сам ты ничего не совершил в этой жизни, очень легко греться в свете чужих достижений.

Он говорил тихо, едва ли не робко, но меня его слова поразили своей мудростью и глубиной.

Я подняла на него глаза.

– Наверное, ты прав. Но ведь ты же разглядел эти достижения. Признал их. Мне кажется, это тоже важно.

Он посмотрел на меня, поморщился.

– Знаешь, что я не включил в свой доклад?

– Нет.

– Я не сказал о том, что было в конце. В конце его жизни. На самом деле Чу Аньпин покончил с собой. Покончил с собой, потому что не мог принять те нормы морали. Так и положено поступать человеку, имеющему совесть. В это я верю твердо. Если обстоятельства того требуют, тебе должно хватить мужества повернуться спиной к собственной жизни. Вот только вряд ли у меня хватило бы храбрости.

Он отвернулся.

Тут я сама удивилась собственной смелости: я вытянула руку, чтобы коснуться его пальцев своими.

Он посмотрел вниз, на наши соприкоснувшиеся ладони, потом на меня и спросил:

– Сможешь уйти из дому вечером в среду? Встретимся, посмотрим фильм!

Так и вышло: в среду я стояла перед красными, обитыми бархатом дверями «Аудиториума» в районе Хайдянь и ждала Цзиня.

Во времена последнего императора здесь располагался очень известный театр – в него ходили высокопоставленные чиновники и представители элиты. Потом Гоминьдан использовал здание в своих целях, для пропаганды национального движения, а еще позднее оно попало в руки Мао и коммунистов – они запретили театр как вещь безнадежно устаревшую и буржуазную, и тогда в зале повесили киноэкран и стали, пользуясь новейшими технологиями, нести в массы образы довольных жизнью рабочих и крестьян, которые радостно трудились на заводах и залитых солнцем полях. При Дэне цензура по-прежнему не пропускала то, что считалось антиправительственным и антикоммунистическим, однако, поскольку премьер открыл Китай для международной торговли и заложил основы рыночной экономики, китайским потребителям стали доступны кое-какие западные товары, в том числе и фильмы.

«Аудиториум» с его величественными ярусами и выцветшими кожаными сиденьями пользовался большим спросом у молодых представителей богемы: у отпрысков более или менее состоятельных семейств, которые при этом считали себя этакими самобытно-альтернативными представителями китайской молодежи. Соответственно, здесь в основном шли фильмы, которые считались европейскими и авангардными. В них совершенно не обязательно был политический подтекст, хотя иногда проскользнуть мимо цензуры удавалось и довольно неоднозначным картинам. Фильм, на который пришли мы с Цзинем, назывался «Восемь с половиной». Я про него почти ничего не знала, кроме того, что он итальянский и что Цзиню очень хотелось его посмотреть. Он уже научился рассуждать о кинематографических традициях, о режиссерах – так небрежно, будто знал все с рождения. Для него поход в кино был вполне рядовым событием, я же пришла впервые и ужасно волновалась.

Был теплый весенний вечер, только что пошел дождь – пока я стояла перед старым зданием кинотеатра, от легкой мороси у меня намокли волосы. Мимо текли в ночь толпы людей. С самодельных лотков продавали всякую еду, такси стукались друг о друга, гудели, уличная группа исполняла мандопоп[7], подыгрывая на гитарах буханью и пиликанью из громкоговорителя, откуда слышались скрипки и барабаны. Музыка звучала одновременно и пошловатая, и серьезная, бодрая и печальная, идиотская и замечательная – все сразу. Во тьме над собой я различала белые точки звезд, скрытых за облаками бензина и жара, которыми плевалась улица. Неподвижность звезд гармонировала с песней о тайной тоске, и мне почему-то захотелось плакать. Даже не из-за музыки, а потому что вот я стою вечером в этой круговерти человеческих жизней, под тьмой и звездами – и мне кажется, что в жизни возможно всё. Мне очень хотелось, чтобы это ощущение осталось со мною навеки.

Я почувствовала на плече чью-то руку. Все движения Цзиня были не только безупречно точными, но и ласковыми, и я поняла, что он постарался меня не напугать. Я подняла на него глаза – густые темные волосы в каплях теплого дождя, скуластое лицо, сильное, молодое, оливковое на фоне тьмы. В глазах обычная ирония, к которой добавилась легкая стеснительность.

Мне он показался невероятно красивым, и я удивилась, почему не могла рассмотреть этого раньше.

Цзинь нагнулся ко мне, мы чмокнули друг друга в щеку, но и после этого не отстранились. Я слышала, как стучит мое сердце. Губы наши встретились, мы поцеловались – сперва просто ласково, потом почти страстно, и теплая близость его губ подарила мне новое чувство. Вот что значит быть взрослой. Я иду в кино с молодым человеком, мы целуемся на улице.

Мама меня бы убила. Но сейчас казалось, что она очень далеко.

Цзинь обвил рукой мою талию, и мы вошли в зрительный зал. Он купил билеты, а когда дошло до проверки, он обменялся несколькими словами с контролером, которого явно знал: два светских человека непринужденно беседовали.

Мы пробрались на свои места, я почувствовала, как покалывает кожу головы – волосы высыхали. Занавес поднялся, за ним открылся экран, слепяще-белый; на нем ожили фигуры и образы, все зааплодировали. Это было похоже на… волшебство.

Началось с парочки заявлений компартии Китая, совершенно не волшебных. Пока зал заливала официальная пропаганда, мы с Цзинем снова слились в поцелуе. На этот раз он положил руку мне на ногу, пальцы слегка заползли под юбку. Думаю, если бы он продолжил, я была бы шокирована и оскорблена. Но в ответ на это интимно-беззаконное ощущение – его пальцы нежно поглаживают мою кожу – по телу моему прокатилась волна желания, кружащая голову своей новизной. Я поймала себя на том, что целую его с большей страстью, чем раньше.

А потом экран потускнел, погас, снова ожил – начался фильм. Я была готова к чему-то ошеломительному, потому что все этим вечером было таким замечательным, новым – и поначалу фильм оправдывал мои ожидания. Незнакомая красота, возникавшая на экране, была экзотической, завораживающей – и при этом непонятной. На меня обрушился поток неведомых образов, мне сложно было отыскивать между ними связи. Я попыталась сосредоточиться, но внимание уплывало. Посмотрела на Цзиня. Он приподнял лицо к экрану, и рябь света бежала по его лицу. Он снова показался мне необычайно привлекательным; в выражении его лица было благородство, интеллигентность, и я ласково положила ладонь ему на затылок, потянулась к губам.

Он улыбнулся, не отводя глаз от экрана. Улыбка застыла, и на долю мгновения я увидела в нем его отца: благовоспитанную холодность. Он повернулся ко мне.

Видимо, так и устроена жизнь: лучшие моменты так легко превращаются в худшие. Да, не случилось ничего особенного: он просто хотел смотреть кино, а я это знала. Знала, что мешаю, что сама во всем виновата, но для меня миг этот стал ударом под дых. Накатило чувство унижения, утраты. Захотелось в тот же миг выскочить из кинотеатра, во второй раз за вечер слезы навернулись на глаза. Но я не поддалась порыву. Сдержалась. Поглубже втиснулась в кресло и сосредоточилась на бегущей по экрану картинке, пытаясь как можно больше почерпнуть из этого опыта.

Происходящее сильно отличалось от романов, которые я брала у старика из книжного магазина и поглощала с жадностью, под одеялом, в поздние ночные часы. В романах был связный сюжет – у рыбака никаких уловов, и тут ему попадается самая важная рыба в его жизни, только слишком далеко от берега. Этот фильм оказался совсем не похож на то, что я видела раньше. Главный герой – кинорежиссер, он трудится над очередным фильмом. Нервничает все сильнее и сильнее, а потом, чтобы собраться с мыслями, отправляется на роскошный курорт. Эту часть я поняла. А вот потом вокруг него собираются жена, подружка и какой-то священник. И тут он превращается в этакого повелителя, владыку гарема, где живут экзотические женщины, они впадают в бешенство и набрасываются на него. Смена кадра – и вот он опять кинорежиссер, сидит на конференции, где много журналистов, – и вдруг стреляет себе в голову. Позже выясняется, что никакого самоубийства не было.

Мне ничего не было понятно. Осталось невнятное мучительное впечатление какой-то мешанины несвязанных странных образов – такое остается от сна сразу после пробуждения. Тем не менее, когда в зале зажегся свет и мы двинулись вдоль ряда к выходу, я услышала за спиной слова какой-то пары:

– Ты когда-нибудь такое видел?

– Нет, совершенно выдающаяся вещь. Они как бы избавились от всего внешнего и добрались до сущности человеческой природы. Для меня это просто откровение.

Я разглядела в полусвете их лица – женщина лет тридцати, мужчина даже старше. Оба одеты безупречно; тусклый свет отразился от стекол его очков, я заметила форму и очертания аккуратной бородки. Подумала: наверное, журналисты или преподаватели – или еще какие-то интеллигенты. Они явно поняли что-то, чего не поняла я, – и я сосредоточилась, пытаясь осмыслить увиденный фильм, найти в нем скрытые смыслы.

Мы вышли на улицу – музыканты продолжали бренчать на гитарах и напевать про свою тоску и удовольствия, и тут в теплый поток звуков вторгся шипящий шепот:

– Шваль уличная!

Я обернулась. Прямо за нами шла та самая пара из кинотеатра – лицо женщины подобралось, брови сошлись к переносице, нос удлинился – все черты будто заострились от злобного отвращения. Она выплюнула эти слова, глядя на музыкантов, – негромко, чтобы они не услышали, но услышала я, и для меня это стало каплей яда, добавленной к шарику сахарной ваты.

Цзинь держал путь в тихий переулок, куда едва долетали звуки музыки и гул толпы. Мы вошли в темный дверной проем, поднялись по лестнице в прокуренный бар. Здесь было тише. В углу сидел за пианино какой-то старик, пальцы его бегали по клавишам, он играл джазовую мелодию – причудливую, мечтательную. Посетители были старше нас, за двадцать – интеллигенты, державшиеся со щеголеватой раскованностью, свидетельствующей о материальном благополучии. Я посмотрела на Цзиня. Четкие черты скуластого лица, маленькие темные глаза, аккуратно расчесанные темные волосы, гладкая оливковая кожа – он, подумала я, выглядит старше своих лет. Нам обоим еще не исполнилось семнадцать, однако Цзинь щелкнул пальцами, подзывая официанта. Заказал две порции виски со льдом – так, пояснил он, полагается пить этот напиток. Нам тут же принесли бокалы. Спиртное шипучим теплом разлилось у меня внутри, и я с новым искристым недоверием принялась вглядываться в мир, в который меня привел Цзинь: негромкий смех завсегдатаев ночного бара, золотые шары свечей, мерцавших в теплой тьме, хлопки пробок от шампанского, джазовые переборы – все это было таким замечательным, таким немыслимо взрослым.

Цзинь посмотрел на меня и позволил себе слегка улыбнуться. Я заметила, что он лишь пригубил виски, я же успела ополовинить свой бокал. Голова поплыла, я понимала, что дамам так не положено. Просто не сразу сообразила, что виски намного крепче вина.

– Ну… что скажешь?

– Э-э-э… о чем?

Вот тут он улыбнулся по-настоящему – искренне, полноценно. Такое мне доводилось видеть совсем редко.

– Да о фильме, глупенькая.

Эти слова он произнес шепотом.

Я подумала.

– Ну, это было… было… запоминающееся событие.

– Да уж еще бы!

– Но штука довольно странная, правда?

– В каком смысле?

Улыбка его никуда не делась, но пригасла. Мне же виски развязал язык.

– Ну, даже не знаю. Я иногда теряла нить сюжета. Герой стоит в пробке в темном туннеле, потом оказывается в облаках, потом на пляже, а потом он это самое… пистолетом, и все эти женщины… в общем… ну не знаю.

Улыбка Цзиня стала натянутой.

– Для «ну не знаю» у тебя очень определенное мнение!

Говорил он негромко. Без всякой агрессии в голосе. Но и как когда он повернулся в кинотеатре ко мне лицом, сердце мое упало.

– Ну, то есть, я думаю, – продолжила я, запинаясь, – я думаю… в этом фильме несколько слоев смысла, и я, вероятно, не все до конца поняла…

Я умолкла.

Видимо, Цзинь заметил, как я нервничаю, и решил проявить доброту.

Он потянулся через стол, дотронулся пальцами до моей руки. Я испытала головокружительное облегчение – ведь в целом-то вечер складывался так прекрасно, не хотелось его портить. Лицо Цзиня смягчилось.

– Видимо, мне не следует забывать о том, что, хотя в детстве мы и играли вместе, происхождение у нас совсем разное, да и представления тоже, – сказал он, не повышая голоса. – Может, тебе стоит где-нибудь посмотреть этот фильм еще раз. Мне кажется, тебе важно сделать попытку понять Феллини. Правда. Если ты отбросишь предубеждения и подойдешь к нему с открытой душой… я уверен, тебе откроются новые горизонты!

Я вытянула вторую руку, положила поверх его.

– Я обязательно посмотрю этот фильм еще раз. Да, мне нужно попытаться снова!

Он смущенно улыбнулся.

– Прости, зря я… так себя веду. Просто… наверное, для меня эти фильмы довольно важны. И поэтому… мне хочется, чтобы они стали важны и для тебя.

Он отвернулся, устремил взгляд в темноту. И в тот же миг его взрослая самоуверенность куда-то исчезла, передо мной сидел смущенный мальчишка – как и тогда, когда он рассказывал про отцовскую неверность. Мне захотелось его утешить, дать ему однозначно понять, что, хотя мир и полон острых углов, которые могут причинить ему боль, лично я никогда ее причинять не стану; что мне можно доверять, я его понимаю и готова поддерживать.

Я сжала его руку.

Он поднял на меня глаза, в которых стояло то же смущение, только усилившееся. Наклонился, еще раз поцеловал в губы. Поцелуй там, в баре, где звучал джаз, длился довольно долго, и мне показалось, что это самый прекрасный вечер в моей жизни.

Глава пятнадцатая

Час был, видимо, уже после закрытия, за мутными витринами книжного магазина сгущались сумерки, внутри же мерцающий свет свечей по-прежнему озарял полки, доверху забитые старыми пыльными книгами. Старик поднял на меня глаза в этом теплом свечении, они улыбнулись сквозь полукружья очков. Говорила в тот день только я.

– А потом этот там, в фильме, оказался в пробке, потом в пустыне, а потом застрелился, но почему-то снова ожил…

Я смешалась и умолкла.

– Просто… все это выглядело как-то не по-настоящему.

Старик улыбнулся еще шире.

Я огляделась, прежде чем глотнуть еще чаю – жар его впитывался внутрь, я будто парила в теплом свечении. Вдруг подумалось, как же сильно я люблю этот старый магазинчик. А еще было что-то очень доброжелательное и непосредственное в том, как старый книготорговец раз за разом давал мне понять: он – один из немногих моих знакомых, с кем можно поговорить о книгах и фильмах, о том, что меня особенно интересовало. Он поднял на меня глаза – и я вдруг сообразила, как редко он заговаривает о себе.

– А вы… ходите в кино, второй дядюшка? – спросила я шепотом.

Глаза его чуть расширились, но свет их от этого не потускнел. В них искрилось молодое любопытство, хотя сам он был уже очень стар. Тело его затряслось, он усиленно закивал, по лицу скользнула озорная улыбка. Он заговорил, покашливая, будто много лет ждал, чтобы ему задали этот вопрос.

– Да. Кстати, я был одним из первых в Китае, кому довелось видеть движущиеся картины. Было это в двадцатые годы, тогда это считалось большой диковинкой. И сам я тогда был совсем молод.

Он умолк. Посидел несколько секунд – на губах блестит слюна, лицо задумчиво-мечтательное, глаза устремлены вдаль. Я поняла, что он потерял ход мысли, и поспешила ему на помощь.

– И, и… – подсказала я.

Он моргнул.

– А, мне показалось – страшная гадость. Нам всем так показалось. Никто не хотел идти туда снова.

Он меня озадачил.

– Но… что в этом было такого ужасного?

– Ну, – начал он, задумчиво поджимая губы, – никто из нас тогда еще ни разу не видел фильма. Фотографии – да, разумеется. А движущиеся изображения – нет. Мы не знали, чего ждать. И вот свет погас, экран осветился, и мы увидели огромный паровоз, который ехал прямо на нас. Все ближе и ближе. Мы заверещали и отскочили в сторону!

В глубине души мне полегчало. Может, я и пропустила какие-то глубокие смыслы в фильме, который смотрела вместе с Цзинем, но все-таки не отреагировала так наивно.

– Так вы больше в кино не ходили?

– Ходил, разумеется. Став постарше, время от времени смотрел фильмы. Особенно снятые по любимым книгам. Но знаешь, что я понял?

– Что?

– Когда ты читаешь книгу, она меняет тебя, но и ты меняешь ее!

Я задумалась.

– Не понимаю.

Он хрипло закашлялся. Ему важно было вытолкнуть наружу эти слова.

– Хемингуэй. «Старик и море». Как звали того старика?

Я посмотрела на дядюшку и тут же выпалила:

– Сантьяго!

Он откинулся на спинку стула, довольный, счастливый.

– Отлично. И как этот Сантьяго выглядел?

– Как выглядел?

– Да.

– Ну, он был… ну, старик.

– Какой именно старик?

Я задумалась. Повесть Хемингуэя я перечитывала много раз. Видела Сантьяго на бескрайнем просторе темной океанской воды, под звездами. Осознала, что и сейчас вижу его мысленным взором.

– Ну, волосы у него седые, кожа смуглая, потому что он много лет провел на жарком солнце. А еще она почему-то такая морщинистая, очень грубая. И у него седая борода до самой груди.

– Насчет кожи ты совершенно права. Хемингуэй упоминает о его морщинах, о коже, потемневшей от солнца. Но… – Тут глаза его лукаво заплясали. – Про бороду Хемингуэй нам не говорит. Ни про седую, ни вообще!

– Ладно, значит, тут я ошиблась.

Впервые за тот вечер старик посмотрел на меня серьезно, даже торжественно. Фыркнул, закашлялся в кулак.

– Нет-нет, вовсе ты не ошиблась. Ты совершенно права. У старика есть борода. Я ее тоже видел. Много раз. Просто в любой истории обязательно найдутся вещи, про которые автор нам не рассказывает. Хемингуэй не описывает старика подробно… так что мы вынуждены додумывать своей головой!

Он пристально посмотрел на меня.

– Видишь ли, любая книга – это диалог. Автор беседует с читателем. А вот фильмы… мне они всегда казались… скорее монологом.

Он огляделся, глаза сияли. Слегка повел одной рукой, указывая на полки с их тяжелым грузом, а потом заговорил, едва ли не робко.

– Мне кажется, книги все-таки лучше.

Домой я вернулась позднее, чем думала. Старик двигался и говорил медленно, а вот время с ним рядом почему-то летело быстро. Из магазина я вышла уже в полной темноте. Добралась до дома, семейство уже сидело за столом. У нас было правило: не опаздывать к ужину, и я это правило нарушила.

Тем не менее, когда я села на свое место, мама улыбнулась и передала мне тарелку.

Я сосредоточилась на содержимом тарелки, принялась есть, старательно двигая палочками. На несколько кратких секунд поверила в то, что мне сегодня не попадет.

А потом раздался мамин голос – деловитый, но едва ли не небрежный.

– И почему ты опоздала к ужину, дочь?

Я подняла на нее глаза. Очень зря. Встретившись с ней взглядом, я тут же залилась краской. Да, я знала, что не делала ничего дурного, но с мамой у меня так было всегда. Я отвернулась, внутренне себя проклиная.

– Я… после уроков зашла в книжный магазин.

Повисло молчание. Все продолжали есть. И снова слабая мимолетная надежда, что на этом дело и закончится.

– Суть в том, – продолжила мама совершенно беспристрастным тоном, – что в последнее время ты чаще и чаще уходишь из дому по вечерам. И я уверена, что не каждый раз это связано с тем, что ты посещаешь книжный магазин.

Сердце у меня забилось чаще.

Тут мама вдруг стукнула чашкой по столу, отчего все подскочили. А она пригвоздила меня к месту холодным торжествующим взглядом.

– Ты правда думаешь, я не знаю, что ты встречаешься с мальчиком?

Я втянула воздух. Переход от ненавязчивого любопытства к гневному обвинению был столь гладким, столь ловким, что я начала запинаться.

– Кто… кто тебе об этом сказал? Откуда ты знаешь?

Я бросила скорбный взгляд на бабушку, но она лишь опустила свои черепашьи глаза. Мама улыбнулась.

– Сказала ты. Прямо сейчас.

Я еще раз посмотрела на бабушку, но она лишь качнула головой, сожалея о глупости своей внучки.

Я обернулась лицом к кипящему котлу праведного гнева – к маме. Попыталась говорить уверенно.

– Его зовут Цзинь. Мы знакомы с детства. Учимся в одном классе. И он очень хороший человек!

Мама всплеснула руками. Ярость обманутого человека превратилась в сокрушенные ожидания того, кто знает: ему суждено вечно страдать от бестолковости и недальновидности своих близких.

– Ишь ты, очень хороший человек! Очень хороший человек! Ну еще бы, ты прекрасно разбираешься в хороших людях!

Так выглядел еще один мамин гамбит. Его можно было использовать в любой ситуации. Если я называла морковь очень хорошей морковью, она откликалась с тем же изумленным сарказмом:

– Ишь ты, очень хорошая морковь… Еще бы, ты прекрасно разбираешься в моркови!

Тут брат вдруг решил меня подразнить:

– Сестрица с мальчиками целуется, сестрица с мальчиками целуется!

Я увидела, как бабушка прячет в салфетке улыбку, и метнула на нее сердитый взгляд.

Мама же тем временем перешла от страдания к жалости к самой себе.

– Видимо, не дождаться мне честности от своих родных, от собственных детей.

И она вперила в меня стальные глаза.

– Но я не позволю тебе действовать за моей спиной. Ты пригласишь этого мальчика на ужин. В этот же четверг ты пригласишь его к нашему столу. Чтобы мы сами увидели, кто тебя толкает на такие непотребные поступки!

Внутри у меня разлилось что-то непонятное – ужас настолько глубокий, что его не обратишь в слова.

– Нет! В смысле, это не самое подходящее время, он очень занят, и еще он…

Взгляд ее по-прежнему сверкал сталью.

– Ты пригласишь его на ужин!

В тот день к столу подали бабушкино острое рагу из лягушек – наверное, с этого и начались все беды.

Это рагу бабушка готовила, сколько я себя помнила. Хунаньское крестьянское блюдо с многовековой историей – по крайней мере если верить бабушке: в нем шкворчали волокна земноводного мяса, протушенные в соусе из черных бобов и зеленого перца. Дедушка его в свое время обожал. Бабуля готовила его по особым случаям, я с этим блюдом выросла и не видела в нем ничего особенного.

Куда сильнее меня в связи с визитом Цзиня смущало наше жилище. Я прекрасно понимала, что это стыдно и мелочно, но я же видела, в каких хоромах живет он сам, поэтому наша квартирка с ее скромными размерами казалась мне особенно неприглядной. Был и другой вопрос – моя родня. Нет, их я не то чтобы стыдилась. Но, если ты подросток и общаешься с другими подростками, тебе очень важно убедить их (а заодно и себя), что ты уже совсем взрослая. Что ты опытная, светская, самостоятельная. Мне казалось, что, если Цзинь увидит меня в окружении родни и особенно рядом с моей громогласной назойливой мамой, он решит, что я еще совсем ребенок – тем более что в глубине души я знала, что так оно и есть. Сестра. Дочь. Маленькая.

И все же одновременно я испытывала сильный азарт. Ведь сам Цзинь умел казаться очень умным и взрослым. Демонстрировал это, когда говорил со старшими, учителями, собственным отцом. Я страшно боялась его посещения, но и предвкушала его. Представить Цзиня родным, «сообщить», что он мой парень, – может, тогда меня увидят дома в новом свете. Не просто как дочь, сестру и маленькую. А как полноценного человека.

Разговор с Цзинем меня тоже пугал до жути. Я понятия не имела, захочет ли он ко мне прийти, но в результате была избавлена от необходимости делать тактичные намеки и произносить уклончивые преамбулы, потому что он, похоже, обрадовался приглашению. И тут же его принял. Удивив меня, не впервые за время наших отношений. Зато в хорошем смысле.

Тем не менее несколько часов до его прихода я провела в страшном напряжении. Носилась по всей квартире, натыкаясь на членов семьи: умоляла бабушку не пукать за ужином (на что она с понимающей улыбкой ответила воистину конфуцианской фразой: «Жаркий ветер с земли всегда находит путь в небеса!»); умоляла маму не допрашивать Цзиня касательно его «происхождения», а также рода занятий и социального статуса родителей. А под конец, окончательно впав в панику, я треснула братца по макушке – он все продолжал верещать: «Сестрица с мальчиками целуется, сестрица с мальчиками целуется!» Не это я хотела от него услышать, когда Цзинь переступит наш порог.

Брата я ударила сильнее, чем собиралась, – видимо, поэтому он тут же разревелся и бросился маме в объятия. Моя мама – совершенно не тактильный человек, но, если у нее появлялась возможность объединиться с кем-то из родни против меня, она тут же хваталась за нее обеими руками, а потому прижала братца к себе и принялась поглаживать по заплаканному лицу, повторяя противным тоном, которым взрослые часто говорят с детьми:

– Все хорошо, ягодка моя. Тише-тише. Не обращай внимания на свою эгоистку-сестру. Она не хотела тебя обижать. Она просто иногда забывает, что мы все одна семья и что мы любим ее!

Тут среди всей этой сумятицы раздался стук в дверь.

Я поняла: вот, начинается.

Побежала открывать. В самый последний момент попробовала собраться с мыслями, пригладить волосы, успокоить дыхание. Открыла, попыталась изобразить утонченность:

– Привет, Цзинь, добро пожаловать к нам в дом!

Он улыбнулся, в своей европейской манере расцеловал меня в обе щеки, прищурился с любопытством, но доброжелательно.

– У тебя голос незнакомый!

– Да вряд ли, – ответила я небрежно. – Хотя может быть. Кто знает?

Я попыталась улыбнуться пошире, но вышла кривоватая ухмылка.

– Заходи, пожалуйста.

Цзинь вошел, явно слегка озадаченный. Я пригласила его к столу, где как раз подавали ужин. Он крепко пожал папину руку. Потом кивнул всем моим родным по очереди, последним – брату, посмотрел на него с подозрением. Цяо в ответ моргнул, а потом неодобрительно уставился на Цзиня широко раскрытыми глазами. Цзинь строго произнес:

– У тебя, похоже, что-то в ухе застряло. Давай вытащу!

Брат даже удивиться не успел, а Цзинь выбросил вперед руку, погладил Цяо по щеке, и по ходу дела в ладони у него оказалась серебряная монетка, которую он вложил ошеломленному брату в руку. Цяо захихикал. Мама, не сдержавшись, тоже улыбнулась. Цзинь посмотрел на нее, улыбка исчезла с его лица. Он с подчеркнутой искренностью произнес:

– У вас такой замечательный дом! От души признателен вам за приглашение.

Мама опешила. Она не привыкла к столь изысканной почтительности.

– Что вы, что вы, ну… нам самим очень приятно, пожалуйста, берите тосты с креветками. Надеюсь, они хорошо прожарились. Мы берем утиный жир, а не эту растительную дрянь… в смысле, растительное масло, которое, как известно, хуже качеством и потому…

Мама умолкла. Я видела, что она и растеряна, и польщена. Цзинь оделся просто – темные брюки, клетчатая рубашка, – но выглядел опрятно и даже дорого, а такие вещи мама всегда замечала. Выражение папиного лица смягчилось, а брат взирал на гостя едва ли не с восхищением. Меня вдруг охватила гордость, а заодно и чувство особой приязни к Цзиню, который старался создать за столом непринужденную обстановку – с такой легкостью и небрежным апломбом. Я заметила, не успев это обдумать, что бабушкино лицо неподвижно и почти лишено выражения.

– Как вкусно! – восхитился Цзинь, откусив тост с креветкой, а потом смущенно поморщился, как будто перестарался с восторгами. Мама, впрочем, так и светилась. Она встала из-за стола, ушла на кухню, хлопнула пробкой, вернулась с бутылкой, налила нам в рюмки.

– Это называется саке! Я хранила бутылочку на особый случай. Импортное, из Японии!

Она передала мне рюмку, капнула несколько капель брату в чашку, чтобы он не почувствовал себя обделенным, – он умел противно канючить в случае, если на него не обращали внимания. Через несколько минут все взгляды и вся благожелательность сосредоточились на Цзине, хотя говорил он негромко, да и немного. Я сияла от гордости.

Мама отхлебнула саке, щеки ее порозовели, настроение поднялось.

– Ну, Цзинь, расскажи нам о себе. С виду такой замечательный молодой человек. Уверена, ты из хорошей семьи. Чем занимается твой папа? А твоя мама?

Цзинь воспитанно отправил в рот остатки тоста с креветками.

Я зыркнула на маму.

– Родители Цзиня очень… – начала я.

Но Цзинь перебил меня, хотя и крайне вежливо.

– Ну, мой отец… – Цзинь скромно огляделся, – в общем, он работает на небольшой должности в правительстве – занимается, насколько я знаю, всякими скучными административными делами.

– Правда? – выдохнула мама.

– Да. Самая непростая работа у моей мамы. Она, знаете ли, заботится о нас с папой. Ведет хозяйство. Как мне кажется, это самое важное занятие на свете. Папа мой из богатой семьи. А мама из бедной, из рабочего класса. Она всю жизнь трудилась не покладая рук. Я этим просто восхищаюсь.

Бабушка подалась вперед, наклонилась к Цзиню, на лице ее появилась недобрая улыбка. Она навалилась на стол всем своим грузным телом, посуда зазвенела, и на миг в голову мне пришла невозможная и страшная мысль: бабушка сейчас поцелует моего парня.

Цзинь, видимо, представил себе то же самое, потому что слегка отшатнулся и побледнел, но было поздно: бабушка надвинулась на него, взяла его руки в свои, пригвоздила к столу. Цзинь поднял на нее глаза, беспомощный, как рыба на крючке; зрачки у него расширились от испуга.

А бабушка принялась массировать ему ладони своими шершавыми пальцами. Смотрела на него с плотоядной ухмылкой.

– Мама твоя трудилась не покладая рук. И ты ею восхищаешься! А у тебя кожа на руках вон какая мягкая, как попка младенца! Интересно, почему бы это?

Цзинь посмотрел на бабушку, опешив и утратив самоуверенность. Забормотал:

– Ну, я… в общем, я никогда… то есть она ведь…

Тут мы с мамой обе набросились на бабушку.

– По-по! – разве что не взвизгнула я. – Да что ты такое творишь-то?

Бабушка сделала вид, что смутилась, и неохотно выпустила ладони Цзиня.

– Просто хотела до рук его дотронуться, всего-то. И они… очень гладкие.

И она еще раз нагловато подмигнула ошалевшему Цзиню.

Он посмотрел на нее – нижняя губа подрагивала. Тут вдруг подал голос братишка:

– Сестрица с мальчиками целуется, сестрица с мальчиками целуется!

Взгляд Цзиня стал едва ли не отрешенным. Мама вскочила, засуетилась вокруг него.

– Простите, пожалуйста, наша бабушка не привыкла принимать гостей. Она даже при своих иногда ведет себя очень странно. Такая уж она.

И мама бросила на свою мать короткий испепеляющий взгляд.

А я поняла, что не могу вымолвить ни слова.

– Ну, ладно, – все еще не успокоившись, продолжила мама, – я подаю горячее?

Всем положили по порции рагу, в том числе и потрясенному Цзиню. И тут я поняла, что оказалась внутри худшего своего кошмара.

Разговор смолк – все ели. Я смотрела на Цзиня, совершенно выбитого из колеи, – он мужественно пытался отправить в рот порцию рагу. Увидела, как вспыхнуло его лицо – он изо всех сил пытался перебороть остроту зеленого перца. Эту битву он вел еще несколько минут.

Все молчали.

То ли под грузом этого молчания, то ли из-за жжения во рту Цзинь наконец произнес нетвердо и беспомощно:

– Очень… очень вкусно. Но… кхм… могу ли я спросить, какие именно ингредиенты входят в это блюдо?

Мы все переглянулись – кроме бабушки, ее глаза злокозненно сверкали.

Она растянула рот в уродливой ухмылке – с губ и мясистых красных десен свисали белые волокна лягушачьего мяса.

– А тебе мамочка такое не готовит? Питательное блюдо для рабочего класса. Мясо и внутренности самых жирных лягушек, каких я отыскала на рынке, – они там так скакали!

Если от удивления, что его хватает за руки пожилая женщина, Цзинь выпучил глаза, то после откровения касательно лягушачьего мяса они у него округлились как блюдечки – от неподдельного ужаса. Он инстинктивно поднес руку к горлу. Потом захрипел.

Бабушкина жабья улыбка стала шире прежнего.

Цзинь вскочил так резко, что спинка стула грохнула об пол, а потом выскочил из комнаты. Мы слышали, как хлопнула одна дверь, потом другая – он искал уборную. Сидя в молчании, мы вслушивались в рвотные позывы. Через несколько секунд открылась и закрылась входная дверь.

Я посмотрела на бабушку. Меня трясло от ярости. Наконец ко мне вернулся дар слова.

– Зачем ты так? – прошептала я. – Зачем ты так со мной?

Впервые за всю жизнь я увидела у бабушки на лице нечто, напоминающее боль.

Я вскочила, выбежала из комнаты, помчалась в ночь.

Глава шестнадцатая

Я добежала до автобусной остановки неподалеку от того места, куда несколько лет назад приходила с папой к «стене памяти». Стену давно разрушили, и думала я сейчас не про папу, а про Цзиня. Меня переполняло отчаяние, как будто не ему, а мне пришлось пережить это унижение и позор. Я сжимала кулаки, моля, чтобы автобус пришел поскорее, – наконец он появился. Мне казалось, что он едва ползет, так оно бывает всегда, когда тебе нужно поскорее куда-то попасть. По темному лобовому стеклу катились капли дождя, за ним плыли оранжевые и красные пятна фар других автомобилей – они расплывались и таяли, точно краски на потекшей картине. В темноте огни эти казались странными, потусторонними, лишенными источника. Я некоторое время смотрела на них, а дождь в это время стучал по крыше автобуса.

Никогда еще я так не злилась на бабушку. Она была природной стихией, умела буйствовать, обладала очень острым языком. Но мне всегда казалось: поскольку мы с ней настолько разные, в силу моей робости, скромности, неуверенности она взяла меня под крыло, она понимает, насколько я беззащитна, а еще в ее глазах я часто видела то, чего она не показывала больше почти никому, кроме разве что моего братишки. И вот она за несколько секунд разнесла на клочки мой отроческий мир. Я поняла, что, несмотря на все мое тихое презрение к одноклассницам, одержимым мыслями о мальчиках, я тоже отчаянно мечтала об отношениях.

А еще хотя раньше Цзинь и не казался мне таким уж желанным, но теперь, узнав его вновь – проникнувшись мыслью о его уме, самодостаточности, увидев его в те редкие моменты беспомощности, когда он будто бы становился маленьким мальчиком, – я поняла, как сильно он мне нужен. Это было глупо, слюняво, сентиментально и даже стыдно – но для меня жизненно важно. И то, что бабушка намеренно решила уязвить и уколоть человека столь для меня значимого, сразило наповал.

Дверь автобуса с лязгом раскрылась. Я ничего не взяла, чтобы прикрыть голову, но почти не чувствовала капель дождя сквозь бешеный стук сердца. Меня не приглашали к Цзиню, в горле застрял комок страха. И все же нужно было что-то делать. Я постучала в дверь его дома. Открыла его мама, и при виде меня на ее напряженном лице тут же появилось выражение добросердечной жалости. Она завела меня в прихожую, что-то бормоча себе под нос. Я попыталась подобрать слова. Задохнулась, сглатывая рыдание. Наконец выдавила:

– Он дома?

– Да, дома. У себя в комнате. Он быстро вернулся. Мокрый, как и ты. Но ты не переживай. Он уже обсох. Уверена, он будет рад тебя видеть!

Она повела меня по другому коридору, в сторону от больших комнат, кухни и гостиной, где я успела побывать в прошлый раз. Следом за ней я прошла по узкому, тускло освещенному проходу – старый ковер мягко пружинил под ногами, – и вот мы оказались у какой-то двери. Она улыбнулась, жестом пригласила меня войти, а сама растаяла во мраке. Я неуверенно постучала, потом открыла дверь.

В комнате пахло мальчиком. Не знаю, как еще это описать. Запах слегка затхлый, почти неприятный; на полу я заметила несколько грязных носков и футболок. Тем не менее мне было страшно интересно: вот она, комната Цзиня, и в том, что я в нее вошла, мне виделось что-то очень личное, сокровенное. Сердце громко стучало. Я понятия не имела, как Цзинь отреагирует.

Он сидел на кровати и читал книгу. Названия я не разглядела. Когда я вошла, он поднял голову, на лице отобразилось легкое удивление.

– А, салют, – сказал он, слабо улыбнувшись.

Голос звучал приветливо – как будто мы очень давно не виделись. Язвительность, настороженность исчезли без следа, передо мною сидел маленький ребенок, озадаченный, не знающий, что ему сказать, но, похоже, довольный оказанным ему вниманием. Я села рядом с Цзинем на кровать.

– Мне очень, очень неудобно. За то, что случилось. Бабушка сегодня… – Я будто охрипла, потом смолкла вовсе.

Он не смотрел на меня, изучал пальцы своих ног.

– Ну, не преувеличивай, – пробормотал он с той же тенью улыбки. – Ничего такого уж страшного. Все нормально. Я просто неважно себя чувствовал.

В этот момент он был уязвим, а я сильна. В горле у меня встал комок.

Хотелось ему сказать: я понимаю, дело не только в этом, его унизили, причем совершенно незаслуженно, тем более что в его доме со мной обращались так заботливо и учтиво. Хотелось ему сказать, что я совсем не такая, как моя бабушка, ее грубость и вульгарность мне не передались. Но как поделишься такими чувствами, если в душе ураган, а голова идет кругом?

Я просто сделала инстинктивное движение. Протянула руку и как могла ласково повернула к себе его голову. Прижалась губами к его губам. Поцеловала страстно, потому что очень хотела показать: он мне нужен, я его уважаю – рядом со мной он в безопасности, я его люблю и никогда больше не позволю, чтобы его обидели или унизили. Мы целовались, и в мире осталось только ощущение его тела, а еще тепло, поднимавшееся вверх от живота.

Цзинь ощутил то же самое. Я услышала, как он застонал – тихо, шепотом, потом выдохнул мне в рот, и мы повалили друг друга на кровать. Губы были мокрыми от слюны. Если бы несколько месяцев назад со мной заговорили про поцелуи, я бы ответила, что это просто гадко, но интимность – физическая сущность наших соприкосновений – будто бы несла нас прочь на волне теплого жара. И все привычные запреты вдруг испарились, сметенные пылом и красотою того, кто держал меня в объятиях. Пальцы его скользили по моим предплечьям, животу; добрались до груди, помедлили, я ощущала его опаску, его сомнения; в нем снова проступил ребенок, и мне захотелось сказать ему, что все будет хорошо.

И тут руки его рванулись вниз. Он сдернул брюки вместе с трусами, и меня пронзил неправедный восторг. Ведь я знала, что именно ради меня – моих слов, прикосновений, моего тела – Цзинь вот так вот обнажился, пришел в такое возбуждение. Он дотронулся до моей руки и очень мягко подвел ее к своей сокровенной части. В движениях его не было ничего агрессивного, одно беспомощное томление.

– Пожалуйста, – прошептал он. – Пожалуйста.

Мне это движение показалось естественным. Цзинь смотрел на меня так томно, что все злые козни бабушки остались в прошлом, здесь были только он и я, и в этот момент он казался мне таким красавцем, таким ребенком, что я – хотя в другой момент наверняка испугалась бы сексуального контакта – почувствовала, что я здесь главная. Дыхание его стало торопливее, поверхностнее, я ощущала глубокую интимность этого мига – и почувствовала, как несказанное наслаждение зыбью прокатывается по животу и сгущается между ног.

Чувство было изумительное, странное, дивное. Я, разумеется, что-то подобное испытывала и раньше, но никогда с такой силой. Я еще не знала точно, что делать с этим томлением, с радостью, в которой было столько внезапной боли, ибо облегчения не наступало. Тут Цзинь вдруг содрогнулся, шумно вдохнул, будто ему не хватало воздуха. В тот же миг он накрыл мои пальцы простыней.

Я захихикала.

Это произошло невольно. Да, я была очень взволнована, но в абсурдности наших ощущений, наших тел, всей этой сцены было что-то неодолимо комичное.

Он отвернулся.

Я поняла, что допустила ошибку, снова потянулась к его губам, сумела на миг их поймать, а потом он улыбнулся, но совершенно пустой улыбкой, как будто из тела его высосали всю жизнь. Натянул трусы и брюки.

Я смутно догадывалась, что сделала что-то совсем не так. Но заговорить с ним о только что случившемся, о нашей невероятной близости я не могла. Потому что такое не выразишь в словах. И я просто пробормотала:

– Ты в порядке?

Он отвернулся от меня на постели. Голос его звучал холодно, отстраненно. Все та же прежняя отрешенность, угрюмость, но куда более явственная, чем раньше.

– Да, со мной все хорошо. Я очень рад, что ты зашла. Благодарю за визит. Но нам завтра в школу. Нам, наверное, пора…

Он не закончил фразу.

А меня будто хлестнули по лицу.

Внутри взметнулась паника. Когда я наконец обрела дар речи, голос звучал пискляво, робко, почти умоляюще. И мне самой было от этого противно.

– Это… это из-за того, что натворила моя бабушка?

Он повернулся и в первый раз взглянул на меня. Попробовал улыбнуться.

– Прости за резкость. Я не хотел. Просто устал немножко. День был тяжелый.

Слова не шли. Я смогла лишь повторить уже сказанное:

– Дело в моей бабушке, да?

На лице его появилась чуть более уверенная улыбка – твердая, обнадеживающая.

– Нет, не в ней. Ужин не слишком задался, это верно. Но я же знаю, что наши с тобой семьи совершенно разного происхождения. Так что без проблем не обойтись, как считаешь?

Я безмолвно кивнула. Не знала, что еще сказать. Но эти его слова – «наши с тобой семьи совершенно разного происхождения», хотя и были произнесены дружелюбным тоном, глубоко меня задели. Да, бабуля вела себя ужасно, это факт. И все же его слова причинили мне боль.

Через несколько минут я сидела в автобусе, катившем сквозь тьму, и мысли вихрились, как вода в водостоке.

И вот я вышла во мрак и морось – волосы тут же отсырели, по коже покатились холодные липкие капли. Внутри разверзлась пропасть печали. С одной стороны, хотелось заплакать, с другой – навалилось бесчувствие, холодная безнадежность, отгородившая внутренний мир от внешнего. Хотелось заплакать, облегчить душу, но слезы не шли. Вместо этого я брела по улице, ощущая на лице капли дождя, но, по сути, не ощущая ничего – все чувства стали абстрактными, далекими.

Пришла домой. Слышала, как весело и шумно играет братишка, погрузившись в придуманный им мир, радостно и неуклюже колотя одной игрушкой о другую. Слышала, как на кухне мама моет посуду, вода из крана плещет и исходит паром, и хотя звуки были знакомые и привычные, в них появилось что-то странное, как будто я явилась из дальней дали.

Я постучала к бабушке, потом распахнула дверь. Застала ее в старом кресле, которое в последние годы жизни очень любил дедушка – в нем он сидел, пока она стригла ему волосы. Бабушка слегка раскачивалась и работала в полутьме, мягкий свет свечи ровно озарял заскорузлые пальцы, которые, однако, очень проворно водили нитку с иголкой по кожаной заготовке. Бабушка что-то напевала себе под нос, тихо, хрипловато, самозабвенно, и в горле у меня встал комок, потому что в этот момент она показалась мне совсем незащищенной, совсем не похожей на страшную фурию, которая едва не раздавила Цзиня своим весом, унизила его. Этим она причинила мне сильную боль, и сквозь онемение и непонимание одно я ощущала явственно: Цзинь сердится на меня из-за нее.

Шагнула ближе. Бабушка уловила мое движение и подняла лицо старой черепахи; на кожистых губах показалась улыбка – можно было подумать, что ничего не случилось. Я почувствовала, что дрожу, что гнев, пронзительный и ярый, прочистил мне голову. Сделала еще один шаг вперед. Заговорила, взвешивая слова.

– За ужином ты вела себя жестоко и невоспитанно. Я не понимаю почему.

Она посмотрела на меня так, будто получила пощечину. Озадаченно моргнула. Никогда еще я не разговаривала с ней в таком тоне. Я почувствовала, что голос срывается, но слова продолжали течь:

– Ты мерзко вела себя с Цзинем. Он пришел к нам в гости. Ко мне в гости. А ты ему нахамила. Я не понимаю, зачем ты так поступила… со мной.

Я осеклась и поняла, что сейчас заплачу. Бабушка сощурилась, темные глаза превратились в злые лезвия.

– А, ты про этого.

И она опустила глаза на свою заготовку – кстати, пальцы ее не останавливались ни на миг.

– Этого? – прошептала я, опешив. – И больше тебе нечего сказать?

Она резко вскинула голову.

– Слизняк этот мальчишка, ползучее ничтожество, он тебя недостоин.

Голос ее понизился до злобного шепота, хриплого, скрипучего.

– С другой стороны, ты же всегда хотела влезть по намазанному жиром столбу, уйти к богатеньким, а семья пусть остается где есть, верно, Пиньинь? А уж у него-то столб наверняка хорошо смазан!

Бабушка скабрезно подмигнула, но без всякого юмора, с бесконечным презрением. Обливаясь слезами, я попятилась к двери. От непристойности, омерзительности ее слов меня потянуло на рвоту. В памяти всплыло, как я лежу у Цзиня в постели, как брезгливо он на меня смотрит, потом всплыл ошметок лягушачьего мяса на бабушкиных деснах, красных и воспаленных; все эти образы крутились у меня в голове, пока я нетвердым шагом выбиралась из комнаты, смаргивая слезы.

И только когда я добралась до своей спальни, закрыла дверь и рухнула на кровать, натянув на себя одеяло, до меня вдруг дошло. Я лежала, дыхание успокаивалось, сердце возвращалось к обычному ритму, и тут я поняла важную вещь. Бабушка в этой своей внезапной вспышке назвала меня Пиньинь. Именем мамы. А не моим.

Глава семнадцатая

Всем дано забывать. Случается, однако, что забвение – это личный выбор. Ты просто говоришь себе, что перестанешь что-то замечать. Перестанешь вспоминать. Скандал с бабушкой рассердил меня и ошарашил. С особой зловредностью, на какую способны только подростки, я объявила самой себе, что бабушки для меня больше не существует. Я никогда с ней не заговорю. При этом гнев затмил другую подробность. Более глубинное и бессознательное озарение. Да, она назвала меня маминым именем. Как бывало, когда она как бы разговаривала с кем-то другим, воспроизводила распри былых времен. Да, несколько недель назад она потеряла брата в парке. Да, она в последнее время часто допускала подобные промахи.

Нам случается заранее ощутить тень наползающего несчастья, но в суете и свечении настоящего – среди повседневных дел и ощущения устойчивости бытия – легко убедить себя в том, что на периферии нет никакой тьмы. Легко сказать себе, что эти мелкие промахи – перепутала имена, не помнит, что было несколько часов назад, – мелочи, такое же происходит постоянно. Не стоит придавать им излишнее значение.

И не слышим мы своего глубинного нутряного голоса. Который твердит: нет, стоит.

Даже необходимо придавать.

Стояло раннее утро, солнце длинными столбами щедрого света вливалось в мою комнату. Я закуталась в одеяло и, все еще не вынырнув из теплой ленивой дремы, читала книгу, не так давно рекомендованную книготорговцем: «Сердце тьмы» Джозефа Конрада. Погрузилась в текст. И вдруг в невесомый поток моей сосредоточенности ворвался взрыв голосов: прямо у себя под дверью я услышала визгливый мамин фальцет, а потом более низкий, насыщенный рокот бабушкиного голоса. Я накинула халат и, ощущая под ногами холод пола, вышла в прихожую посмотреть, что происходит.

Они стояли возле ванной. Мама, худая как палка, нависла над бабушкой и трясла зубной щеткой, дрожа от негодования. Бабушка взирала на нее, поджав губы.

– Ты что, не понимаешь, что это негигиенично? Я не хочу, чтобы ты брала мою щетку. Не хочу заразиться твоими микробами. Красная – моя. Синяя – твоя. А теперь мне свою из-за тебя хлоркой промывать!

Бабушка не сводила с мамы мрачного бесстрастного взгляда.

– А знаешь, я помню, было тебе годика три. Я несколько раз заставала тебя в саду – ты ела землю. Мне тогда пришло в голову, что ребенок у меня невеликого ума. Но тебе это не повредило. Времена, верно, были попроще!

– Фу-у-у! – заверещала мама. – Фу-у-у. Обязательно мне было об этом говорить? Да что с тобой?

Бабушка повела широкими плечами.

– Подумаешь – щетка!

Тут мамино лицо вдруг исказилось от ярости.

– Ты иногда сильно портишь мне жизнь, старуха. Что, так сложно запомнить разницу между красным и синим? Тебе даже это уже не по силам? Мозгов не хватает?

На это бабушка не ответила. Мама удалилась, оставив за собой шлейф оскорбленной добродетели, а бабушка осталась сидеть – невозмутимая, неподвижная. Я наблюдала за ней из темноты коридора. Мне она казалась до ужаса одинокой.

Я проскользнула обратно к себе в комнату.

Была суббота, в час мне полагалось идти на занятия с Лю Пином.

Я шла по проспекту – широкому, обсаженному вязами; тонкие жесткие листья поблескивали и зыбились под порывами теплого летнего ветра. Я знала, что это именно вязы, потому что бабушка в детстве приводила меня сюда погулять, а она прекрасно разбиралась в деревьях и называла их по дороге. В детстве я очень интересовалась деревьями. Днем любила их разглядывать, а вот по ночам побаивалась – длинные кривые ветки казались мне руками, способными меня схватить и утащить во тьму, навсегда. Это расхожий сюжет китайских сказок: девушка заблудилась в лесу, забрела в пещеру, болото или замок. И пропала.

Но после бабушкиных рассказов я начала избавляться от этого страха. Вязы имели для бабушки особое значение: по ее словам, их размятые листья годились для приготовления разных лекарств. Я, гражданка современного мира, скептически относилась к снадобьям, которые готовила бабушка. При этом именно она первой сумела мне показать, что внешний мир – не что-то страшное, просто нужно его понять, а еще – что он наделен реальной силой.

Именно бабушка научила меня не бояться многих вещей. А сейчас до меня вдруг дошло. Когда мама выкрикнула «Что, так сложно запомнить разницу между красным и синим?», бабушка притихла, съежилась и на лице у нее появилось выражение мне незнакомое. Я такого раньше не видела. Но тут я вдруг все поняла.

Бабушка испугалась.

Когда я пришла в школу, остальные уже ждали под дверью класса. Лю Пин еще не пришел и не принес ключ. Тут же был и Цзинь. Мы вежливо кивнули друг другу. На занятиях мы вообще обращались друг с другом сдержанно и церемонно и только потом давали волю романтическим чувствам. Но в тот день эта скованность особенно меня задела. Мне страшно хотелось прижаться к нему, услышать от него, что все у нас в порядке. А вместо этого я будто оказалась в каком-то чистилище, непонятном и тошнотворном.

Остальные же были в приподнятом настроении. Нам сегодня должны были раздать проверенные работы, над которыми мы трудились несколько месяцев, так что в воздухе висело предвкушение. Ли Лэй нервно переходила от одного к другому, ее темные глазки блестели, а вместо слов она выдыхала облачка бессвязных слогов. Подошла и ко мне. Она была мала ростом, но приблизилась настолько, что я ощутила на лице нежный жар ее дыхания. Похоже, она была в тихой истерике – такое случается после бессонной ночи.

– Я знаю, у меня плохо получилась. Мне наверняка не зачтут. Лю Пин мне наверняка неуд поставит. Я в этом уверена. Я еще когда сдавала, это поняла. Если выше неуда, будет просто чудо. Но на этот раз точно неуд.

Губы ее сложились в безрадостную улыбку, и она отчалила к другой однокласснице, чтобы поведать ей примерно то же самое. Я поймала себя на том, что слежу за ней взглядом. Глянула искоса на Цзиня. Он разговаривал с другим мальчиком, Бинваном, и мне вдруг до боли захотелось оказаться с ним рядом, перехватить его внимание. Если бы в тот миг небеса разверзлись и поразили Бинвана молнией, я ощутила бы облегчение. Тяга была столь сильна, что я с горя сделалась вредной, повернулась, снова посмотрела на Ли Лэй. Поняла, как сильно ей завидую.

Для нее весь мир сводился к книгам, которые она читала, и к работам, которые она писала, причем все параметры этого мира были обозначены совершенно отчетливо и однозначно, разбиты на оценки от «отлично» до «неудовлетворительно». Еще несколько месяцев назад и я была почти такой же. Я, как и она, радовалась хорошим оценкам в табеле, а мир мой по большей части определялся книгами, которые я читала. Я глянула на Цзиня, и на меня накатила очередная волна той же мучительной тяги, я вдруг сообразила, что после недавних событий вообще перестала думать про свою работу и про то, как ее оценят; мне в тот момент было совершенно безразлично, что я за нее получу.

Тут подошел Лю Пин – размашистой походкой, поигрывая кольцом с ключами. Он улыбался и держал под мышкой стопку работ. Ли Лэй вперила в них взгляд – назвать его иначе как голодным я не могла. Лю Пин открыл двери, и мы потянулись за ним в класс.

Он встал на кафедру, лучезарно улыбаясь.

– Ну, не буду томить вас ожиданием. В конце концов, это жестоко. – Он подмигнул.

Мы нервно захихикали.

Он раздал работы.

Я сидела рядом с Ли Лэй. Успела заглянуть к ней в листочки. Они были испещрены красными поправками, а внизу тем же красным цветом было выведено: «Неудовлетворительно».

Она несколько секунд разглядывала эти странички. Резко втянула воздух. А потом расплакалась. Вид у Лю Пина был несчастный. Он тут же поспешил к ней. Ли Лэй самозабвенно рыдала, распуская сопли, звучно всхлипывая, сгорбившись, вздрагивая всем телом; казалось, что в ней прорвало плотину и накопившиеся чувства хлынули наружу. В конце концов Лю Пин сумел ее успокоить – но для этого пришлось ее вывести из класса. Несколько минут они стояли снаружи и разговаривали. Слов я не слышала, но его голос звучал ласково. Она время от времени кивала.

Они вернулись, Ли Лэй не поднимала головы. Вид у нее был обескураженный. Все смотрели только на нее. Она – в парту. А потом Лю Пин снова заговорил, ученики отвернулись. И тут Ли Лэй посмотрела на меня – глаза ее все еще блестели.

– Он меня отпустил домой, – сказала она тихо. – Учитель сказал, что я могу, если хочу, уйти домой, но я решила, что лучше вернуться в класс. Потому что…

Она осеклась. «Потому что…» Я, впрочем, все поняла. Она решила встретить унижение лицом к лицу, зная, что все всё видели. Заставила себя вернуться и начать все строить заново.

Я подумала: насколько же Ли Лэй отважнее меня.

Лю Пин посмотрел на нас. В основном – на Ли Лэй.

– Вы здесь потому, что вы все очень одаренные ученики, вы все – гордость Китая.

Ли Лэй посмотрела на него с робкой влажной улыбкой, глаза ее снова засветились.

– Одна из задач, которые мы решаем на этих занятиях, – подготовить вас к следующему жизненному этапу. В школе рассчитывают, что все вы поступите в университеты и в конечном итоге совершите что-то великое на благо своей страны. Особую важность мы придаем последнему заданию, которое вы выполните в рамках этой программы. Вам предстоит написать сочинение объемом в пять тысяч слов. Закончить его нужно к двадцать восьмому января следующего года. Если вы достойно справитесь, это сочинение будет приложено к вашей заявке на поступление в университет, вне зависимости от того, на какой факультет вы решите поступать. Иными словами, оно откроет вам двери лучших институтов Пекина. Понятно, что к этому заданию нужно отнестись очень ответственно и добросовестно.

Из класса будто бы выкачали весь воздух. Все взгляды устремились на учителя. Я посмотрела на Цзиня. Похоже, слова Лю Пина тронули даже его: обычные беспечность и безразличие на несколько секунд с него слетели.

Лю Пин расслабил плечи, улыбнулся.

– Зря вы так пугаетесь. Ничего страшного. Задание следующее. Нужно своими словами объяснить, что для вас значит «человек». Понимаю, звучит высокопарно. Но на деле это не так. Можете писать о том, что составляет вашу собственную личность. Про свои хобби и интересы. Можете писать о ком-то другом, кого вы хорошо знаете. Кто служит для вас примером. А можно в более общем смысле. В чем сущность прожитой не зря, созидательной жизни? На мой взгляд, важно вот что: о чем бы вы ни писали, пишите искренне. С воодушевлением. Вот и все. Урок окончен.

Цзинь первым выскочил из класса. Я смотрела ему вслед. Каждый раз, как взор мой устремлялся на него, я ощущала один и тот же болезненно-сладкий трепет. Я поспешила следом, сердце так и стучало. Зашагала за ним, по одной улице, по следующей, стараясь набраться храбрости и заговорить, не выдав при этом беспомощности и отчаяния. Наконец мы поравнялись, я слышала гул собственного пульса. Попыталась придать голосу беззаботность.

– Привет!

Он посмотрел на меня.

Улыбнулся.

– Привет, – сказал он.

Мне полегчало.

– Привет, – повторила я с довольно дурацким видом.

Он снова улыбнулся, а потом отвел взгляд.

Я разглядывала его, пока он этого не видел. Густые темные волосы, чуть курносый нос, но главное – отрешенное выражение лица, как будто он не до конца с нами. А где-то в другом месте. Я смотрела на него и вспоминала, как… гладила его там, и снова будто чувствовала на ладони теплую влагу. В тот момент мне казалось, что мы только вдвоем во всем мире. Почему же сейчас он так далеко? Почему мы друг другу едва ли не чужие?

Цзинь повернулся ко мне – взгляд неуверенный, но устремленный мне в лицо.

– Эй, а ты помнишь нас маленькими? Много лет назад.

Мы никогда не говорили с ним о детстве.

– Помню, конечно.

– Помнишь, как мы играли на заброшенной парковке? Мы с тобой, с Чженом, Вань Фанем и А-Лам, с Цзянем?

– Еще бы!

Цзинь явно расслабился.

– К вечеру, когда солнце садилось, мы расходились по домам, в разные стороны. Но иногда, попрощавшись с вами, я выжидал и возвращался на парковку, где уже никого не было. Потому что вы все ушли.

– Зачем?

Цзинь нахмурился.

– Толком не знаю. Видимо, я уже чувствовал, какой холод царит в моем доме. Как мои родители отличаются от других родителей. Папа гораздо старше мамы. Они почти не разговаривают. Мне страшно было возвращаться в этот дом, такой холодный. Я думал о том, что у вас у всех замечательные семьи, вы много времени проводите вместе, смеетесь, играете, вам очень хорошо. У тебя такая семья. Я заметил, когда приходил в гости.

Я не знала, что на это сказать. Это, пожалуй, было единственное подобие комплимента, какое я за всю свою жизнь слышала от Цзиня.

– А у меня в семье все было не так. Мне очень нравилось с вами. Но когда вы расходились… я иногда оставался, застревал там и только потом шел домой.

Он снова посмотрел на меня и слабо улыбнулся.

– А ты помнишь, что там на парковке было старое корявое дерево? Фань однажды на нем застрял. Ну он и орал тогда! Мы все смеялись, а Чжен пытался сманить его вниз!

Я кивнула, ухмыльнулась. Я успела забыть, вспомнила только сейчас, зато во всех подробностях, очень ярко. Я рассмеялась.

– Да, конечно!

Напряжение ушло с его лица.

– Знаешь, – сказал он, глаза светились от абсурдности собственных слов, – когда вы все уходили, я иногда прокрадывался обратно и залезал на это дерево!

Я посмотрела на него, хихикнула. На его лице тоже показалась улыбка.

– Да зачем тебе это было нужно?

– Сам не пойму. Наверное… это просто было очень здорово. Парковка находилась на возвышении, с дерева было видно весь город. На закате он выглядел удивительно. Небо красное, оранжевое. Вдалеке я различал очертания Запретного города. И даже видел площадь Тяньаньмэнь.

Он опять унесся куда-то далеко. Далеко от меня.

– А почему ты сейчас все это вспомнил? – спросила я.

Он повернулся ко мне. Опять улыбка. За каждую из них я готова была отдать все золото мира.

– Я тогда еще не бывал ни в Запретном городе, ни на площади Тяньаньмэнь. Зато я их видел с этого старого корявого дерева, вдалеке, перед самым наступлением ночи. Это было замечательно, но немного страшно.

– Страшно?

– Да. То, что все это в отдалении. Силуэт императорского дворца, огромная площадь. Сидя на дереве, я чувствовал себя в безопасности. А вот дальше, совсем далеко, лежал целый мир – я его видел, но совсем не понимал. И знал при этом, что рано или поздно я туда отправлюсь. А пока, глядя в ту сторону, на город в свете заката, я как бы заглядывал в собственное будущее. Там целый мир, где я рано или поздно окажусь!

Цзинь покраснел, щеки посмуглели, взгляд метнулся в сторону. Я поняла, что он стыдится своих чувств. Заговорила торопливо, но очень искренне:

– Я тебя очень хорошо понимаю. Правда очень хорошо. Но…

Он метнул на меня быстрый взгляд.

– Но?

– Но я не могу сообразить, почему ты именно сейчас решил мне про это рассказать.

Плечи его снова расслабились.

– А я что, неясно выразился?

Я коротко мотнула головой.

Он улыбнулся, на этот раз тускло, натянуто.

– Просто сегодня, когда учитель… когда Лю Пин рассказывал нам про последнее задание, про то, что к нему нужно отнестись серьезно и вообще – потому что от этого зависит поступление в университет… Обычно мне наплевать на такие вещи. Но сегодня я почувствовал то же самое, что чувствовал тогда в детстве. Когда сидел на этом дереве. Смотрел на площадь Тяньаньмэнь. Ведь все это на самом деле. Мы действительно смотрим в будущее. И теперь ничто больше уже не будет прежним!

Моя рука пробралась в его руку, наши пальцы переплелись. Он ответил крепким пожатием.

– Хочешь я пойду с тобой к тебе? И мы еще поговорим?

Пожатие его ослабло.

– Я бы очень хотел. Но мне нужно записать кое-какие мысли для этого задания. А еще мама, полагаю, не ждет сегодня гостей. Надеюсь, ты меня поймешь.

– Да, конечно, конечно.

Я улыбнулась дурацкой безмозглой улыбкой. Этакая чопорная зануда, сияет тут как идиотка – а внутри что-то ломается.

Цзинь улыбнулся напоследок. Ушел, я проводила его взглядом.

Сама я еще несколько секунд постояла. Возможно, задание было всего лишь предлогом, а он попросту не хотел со мной больше разговаривать. А может, он действительно спешил домой, чтобы взяться за работу. Мои же мысли были далеки от сочинения. Я не могла думать ни о чем, кроме Цзиня. Утешало меня лишь то, как он сжал мою руку, как раскрылся передо мной, поделился самыми сокровенными чувствами. Детскими воспоминаниями.

Но чувство утраты не отступало. Ведь это я стояла и смотрела, как силуэт его скрывается в отдалении. Я не отводила глаз, пока он не исчез. Осень уже заканчивалась, но погода была теплой. Я обливалась потом, одежда внутри отсырела, не только потому, что день выдался погожий, но еще и потому, что я очень много сил потратила на Цзиня. Мне было очень важно, чтобы он хорошо ко мне относился.

Тут я вдруг сообразила, что даже не заглянула в собственное сочинение. То самое, которое мне вернул Лю Пин. Вытащила его из портфеля. Мне он поставил «хорошо» – я решила, что это нормально. Вспомнила его слова – что следующее сочинение должно быть посвящено тому, что делает человека человеком. Я понятия не имела, как взяться за эту тему. И домой идти пока не хотела тоже.

И потому отправилась в книжный магазин. Добралась до места, открыла старую дверь – она скрипнула в тишине, – услышала тихое позвякивание колокольчика, а потом меня объял ленивый запах пергамента. Старик поднял глаза – он сидел в центре торгового зала, водянистые глаза поблескивали в послеполуденном свете, на лице застыло привычное выражение чуть лукавого удовольствия, которым он всегда меня приветствовал. Для меня было большим облегчением оказаться здесь – в месте, о котором не знал никто другой, месте, где мне, судя по всему, всегда были рады.

Книготорговец тут же встал и, шаркая, вышел, потом я услышала, как запел чайник, увидела, как из закутка в дальнем конце змеится струйка пара. Через несколько секунд мы уже сидели вместе за столиком, я вдыхала сладковатый аромат зеленого чая, который он разлил по чашкам. По телу прокатывалось ощущение сонного покоя, тепла и безопасности, очень хотелось свернуться клубочком и заснуть. Я моргнула и почувствовала на себе его взгляд – голубые глаза слегка светились, и мне почему-то вспомнилось море. И тут в голове всплыла тема сочинения. Я посмотрела на старика.

– Второй дядюшка. А что это значит – быть человеком?

Я, кажется, ждала, что он засмеется, – даже в том возрасте я понимала, какой это наивный вопрос. Как можно сформулировать такое в одном-двух предложениях? Однако старик посмотрел на меня серьезно, как будто придавая большую важность моим словам. Снова встал – движения его были вымученными, скованными, и в неярком свете я отчетливо видела, как сильно он горбится. Он шел, нагнувшись вниз, будто неподъемный груз времени давил ему на плечи. Он был даже старше моей бабушки, в этом я не сомневалась; пожалуй, он был самым старым из всех моих знакомых.

Он подошел к полкам, достал толстую книгу в переплете. Дышал он тяжело, как иногда дышат старые люди, с легким присвистом. Губы блестели от слюны, и мне было видно, что кожа у него тонкая, как бумага, сквозь нее можно рассмотреть форму костей. Чередой судорожных движений он открыл книгу на нужной странице, ласково разгладил лист и только потом снова опустился в кресло. Указал на картинку – одышка все мешала ему говорить, но наконец он выдавил:

– Вот… вот что это значит… как я считаю.

Я с любопытством нагнулась поближе. В свете свечи увидела фотографию стены пещеры. На ржавой сепии камня осталось множество отпечатков рук. Они были светлее окружающего фона. И образовывали круги, похожие на букеты цветов.

Я посмотрела на старика.

– Я не понимаю.

Он еще раз указал на фотографию.

– Эти изображения оставили нам древние люди. Им… много тысяч лет. Наши предки прятались в пещерах… и оставляли там такие изображения.

– Они… симпатичные, – заметила я, но без особой уверенности.

Старик стремительно задвигал рукой, все пытаясь отдышаться.

– Как жили эти древние люди? Среди сплошных опасностей. Они теснились у костра, а во тьме их подстерегали хищники. Их губили болезни, всякие хвори, непредсказуемые и непонятные. Жизнь была… совсем короткой. И проходила вот так.

Старик щелкнул пальцами. Он все еще улыбался, но теперь сокрушенно.

Я подумала про этих людей, про те стародавние времена. Представила себе, как потрескивает костер. Как во тьме сверкают глаза.

Он подтолкнул ко мне книгу.

– Вот они и оставляли эти изображения. На стенах пещер. Изображения, которые говорят: да, меня больше нет, но когда-то я жил. Как и ты.

Я еще раз взглянула на картинку. Эти руки тянулись ко мне через тысячелетия. Как тихий отзвук, как мольба. «Меня больше нет, но когда-то я жил. Как и ты». Я будто бы слышала эти слова в гулкой тишине огромной пещеры. Шепоток прошлого. И отпечатки ладоней – смутные, хрупкие – вдруг показались мне такими изящными, такими прекрасными, меня захлестнули одновременно и печаль, и радость. Я подумала про Цзиня, вспомнила его рассказ о том, как он в детстве смотрел в сторону горизонта и видел вдали площадь Тяньаньмэнь; я почувствовала, что наши и детство, и отрочество теряют очертания, их накрывает тень грядущего, прошлое и настоящее сливаются воедино, а как именно – не могла понять.

Я посмотрела на старика.

– То есть быть человеком – значит оставлять о себе воспоминания для будущего?

Он посмотрел на меня, пожал плечами.

– Возможно. А еще помнить других.

Он несколько секунд смотрел на меня, глаза в глаза. Во взгляде его была беспомощность. И надежда.

Меня больше нет, но когда-то я жил. Как и ты.

И я поняла, что не только ладони, когда-то прикоснувшиеся к стене, обращаются ко мне с мольбой.

Захотелось сказать, что я никогда его не забуду. Но вместо этого я отвернулась, отпила чая. Порой очень трудно бывает сказать хоть слово. Возможно, именно потому, что ты – человек.

Глава восемнадцатая

Когда я вышла из книжного магазина, уже опускалась ночь. Дневная голубизна сгустилась до синевы, на небо легла широкая тень. За темным покровом угадывался призрачный очерк луны, и я несколько секунд следила за ней – пока ее не поглотила тьма. И тут я впервые позволила себе сформулировать в голове ту смутную мысль, во всей ее неприглядной и страшной простоте: с бабушкой что-то творится. Она теряет разум.

А возможно, и умирает.

Я медленно пошла к дому – в вечерний воздух вкрадывались первые дуновения стужи. Добралась уже почти в полной темноте. Луну я не видела, но по угольно-черному небосводу рассыпались звезды. На фоне их далекого мерцания из нашего дома доносились звуки повседневной человеческой жизни: смешливая болтовня, звуки перемещений – жильцы собирались к ужину, теплый гортанный младенческий рев. Я поднялась по лестнице, пересекла площадку и вошла в квартиру.

Из кухни хлынула волна жара. Семья моя собралась за столом, все, как всегда, оживленно переговаривались – молчал только папа. Я села. Мама приветствовала меня отрывистым: «Опоздала», братишка захихикал, а бабушка улыбнулась обычной своей теплой жабьей улыбкой – после чего все продолжили есть. Несколько секунд я наслаждалась атмосферой. Для меня эта сцена была привычнее некуда, и мне почти удалось убедить себя в том, что все в порядке. Я смотрела на родных, но никак не могла сбросить груз этого глубинного внутреннего осознания – в голову просачивалась темнота. Я смотрела на родных, но не чувствовала себя частью их круга, как будто они играли на сцене, я же была зрителем.

После ужина бабушка ушла в большую комнату и занялась рукоделием, братишка устроился у ее ног играть в настольную игру. Я пошла в кухню. Сквозь облако пара проступал мамин силуэт – она мыла посуду. Я подошла, встала с ней рядом. Трудились мы молча: она одну за другой подавала мне тарелки, я их вытирала – очередное избитое бытовое занятие, но и тут мне казалось, что я наблюдаю извне. И голос мой звучал глухо, непривычно.

– Я хотела поговорить про бабушку.

– О чем тут говорить? – отрывисто спросила мама.

Решимость начала меня покидать.

– Мне кажется, она… болеет, что ли.

– Болеет? Ты о чем?

– Болеет… у нее что-то с головой.

– У нее что-то с головой?

– Да, и мне кажется, ты тоже это замечаешь. Она стала многое забывать.

– Не понимаю, о чем ты. Начиталась своих книжек. И стала больно много думать.

– Она путает слова. Иногда не может закончить фразу.

Я почувствовала, что голос мой звучит все громче. Ощущение безнадежности и даже ужаса. Попытка претворить мысли в слова будто бы придала им реальности.

– И еще кое-что. Несколько дней назад она потеряла Цяо в парке. Он ушел, а она не заметила!

Мама перестала мыть посуду. На меня не смотрела. Вперила взгляд в стену.

А потом заговорила тихо, безжизненно.

– Ты ничего не понимаешь. Это называется старость. И только.

Наверное, именно в этот момент мне стало ясно, что маме так же страшно, как и мне.

Ночи становились все длиннее, я все больше времени проводила у себя в комнате. За письменным столиком у окна я – в скудном свете единственной свечи – работала над домашним заданием. Снаружи поверх бледной луны пролетали шелковистые ошметки дивных темных облаков. Ниже из глубокой тьмы вылеплялся силуэт города, на который время от времени падал отсвет слабого света, как будто огромное судно уходило во тьму.

Есть нечто особенное в том, чтобы работать ночью. Осознание, что все остальные спят, что здание тяжко стонет под весом погрузневших во сне тел и храпа. А ты, в полном одиночестве, входишь в некий промежуточный мир, где тени, и звезды, и странная музыка животных теснят человеческую жизнь: скребутся мыши, шуршат насекомые, безответно тявкает лис-одиночка. Если писать в это время, текст получается другим – так пламя свечи выглядит по-разному ночью и при свете дня. Днем это пламя – ничего особенного. Во тьме пламя свечи превращается в прожектор маяка – тонкий серебристый луч созвучен тоске и печали и манит тебя ближе. Мне казалось, что мои слова достигают некой серебристой грани, обретая привкус меланхолии, рожденной для молчания, когда единственным твоим собеседником остается звук твоего дыхания, биение твоего сердца.

В одну из таких ночей я сидела за письменным столом – мысли блуждали во тьме, время подбиралось к рассвету, – и вдруг до меня долетел громкий шорох, потом стук. Я резко выпрямила спину. Звук не долетел снаружи. А для мышей слишком громко.

Это здесь, в квартире.

Я выскользнула в коридор. Дверь в комнату родителей приотворилась, я различила в полумраке мамино испуганное лицо. В руке она держала свечу.

Стук повторился.

Доносился он из кухни. Мы переглянулись. Опасливо двинулись по коридору – мерцающая свеча бросала на пол перед нами призрачные круги света. Погруженная во мрак квартира превращалась в неизвестную территорию, привычные предметы обретали странные, зловещие очертания, тянулись к нам при нашем приближении.

Мама дотронулась до двери в кухню, осторожно приоткрыла ее. Мы шагнули внутрь.

Свет свечи выхватил из мрака смутное очертание, мерцающее белым. Представший нам призрак как бы повернулся вокруг своей оси, явив нам морщинистое лицо, а потом поплыл нам навстречу: глаза – черные провалы, будто дыры в черепе, рот – припухшая темная щель. Мама испуганно зашипела, отшатнулась, я же застыла на месте. Моргнула – изображение прояснилось. Я увидела бабушку в мерцающе-белом балахоне, ее старом халате, глаза ее были немыслимо расширены. По полу была рассыпана крупа, там же валялись осколки тарелки.

Мама моргнула.

– Боги великие, ты что здесь делаешь, старуха?

Сердце мое уже не бухало, меня объял новый страх – более глубинный и горький. Бабушка двигалась будто в трансе, как лунатик. Она посмотрела на маму и произнесла несвойственным ей тоненьким голосом:

– Я печенье искала.

Мама изумленно посмотрела на нее.

– Посреди ночи?

Бабушка чуть слышно проговорила:

– Пожалуйста, не гони меня отсюда, чоу-чоу!

Мама смертельно побледнела.

Бабушка посмотрела на меня, и улыбка на ее лице стала шире; ее вдруг объяло невыразимое счастье.

– Маленькая! – прошептала она.

Я посмотрела на нее: сквозь тонкую ткань проглядывала ее увядшая кожа, широко раскрытые глаза казались детскими, а потом я заметила на полу следы крови – там, где кожа ее перекореженных заскорузлых ног соприкоснулась с осколками тарелки. Я сморгнула слезы. Осторожно подошла, заговорила увещевающе:

– Все хорошо, по-по. Я здесь. Все хорошо.

Она позволила мне отвести себя обратно в комнату. Я держала ее руку, изумляясь, какая она холодная. И мне пришла в голову одна мысль.

Это почти мертвенный холод.

Я принесла антисептик, пинцет, вату. Помню, как бабушка лежала на кровати, глядя на меня огромными глазами, в которых отражались последние одинокие проблески света. Она даже не поморщилась, когда я вытаскивала из ее ступней осколки. Похоже, просто ничего не почувствовала. Некоторое время наблюдала за мной. Помню, мне тогда показалось, что я взрослая, а она – ребенок. А потом я вдруг услышала низкие раскаты ее храпа. Последние стекляшки я доставала как можно осторожнее, но бабушка всегда спала крепко – разбудить ее было нелегко. Среди людей ее поколения таких было много.

Я прокралась обратно на кухню. Мама навела порядок, но к себе не вернулась. Она стояла – лицо в тени казалось суровым, выражение его было бесстрастным, неподвижным. Когда я вошла, она чуть шевельнулась, больше ничем не выдав, что заметила мой приход. Я с трудом проговорила, голосом дрожащим, срывающимся.

– Почему она назвала тебя чоу-чоу?

Молчание. Я даже подумала, что мама не станет отвечать. Но она все-таки ответила.

– Так она называла свою маму. Мою бабушку.

Я хотела что-то добавить. Подтвердить, что надо действовать, хоть и непонятно как. Но я не сказала ни слова. Мама заговорила тем же тусклым голосом:

– Врач. Я завтра вызову врача.

Этим разговор и завершился. Я вернулась к себе. Заснуть не могла. Подошла к столу. Просмотрела свои записи. У меня получилось примерно три тысячи слов, но теперь они казались мне бессмысленными, банальными. Я вспомнила слова старика из книжного магазина. Быть человеком – значит оставлять о себе воспоминания для будущего. А еще помнить других. Я подумала про бабушку. А что если память тебя покидает? Воспоминания начинают путаться? Ты все забываешь?

И так у меня родились первые фразы.

Быть человеком – значит обладать памятью. Каждый из нас – это сумма всех наших воспоминаний. Тем не менее мы все забываем. Память может давать сбои. Но именно утрачивая связь между воспоминаниями, мы с особой силой проявляем свою человеческую природу. Потому что становимся особенно уязвимыми…

Через несколько дней мы с Цзинем и братишкой гуляли в рощице на окраине города. Цяо убежал вперед. Мы поднялись по склону к прогалине, где росла неопрятная побуревшая трава и стояла одинокая хижина в типично китайском стиле – красно-зеленая, с выгнутой черепичной крышей. Место было тихое, последние осенние листочки, тонкие, зеленые и охристые, подрагивали на легком ветерке.

– Эй, Цяо! – позвал Цзинь.

Братишка, немного нас обогнавший, обернулся, нахмурился. Побрел обратно.

– Эй, дружище, – сказал Цзинь с улыбкой, – ты к этой хижине близко не подходи.

– Почему? – доверчиво спросил братик.

Цзинь нахмурился.

– Ну, не хотел я об этом говорить. Но дело в том, что задолго до того, как в нашу страну попало учение Будды, здесь собирались сторонники очень плохого культа. Говорят, что они умели вызывать духов из тьмы и тени деревьев. И даже мертвецы у них начинали ходить!

Цяо посмотрел на Цзиня с усталым видом человека, немало перевидавшего на своем веку и сытого по горло всякими глупостями.

– Цзинь, мне десять лет. Я прекрасно знаю, что там нет никаких призраков. Ты все это придумал, чтобы меня напугать!

Цзинь вскинул руки и обескураженно улыбнулся.

– Ну, я просто пытался тебя предупредить. Ладно, если ты мне не веришь, готов зайти в эту хижину один? Проверить, что там?

Тут по лицу брата мелькнуло сомнение. Но голос прозвучал увереннее прежнего.

– Ну да, конечно!

Я невольно улыбнулась. Мне нравилось, когда Цзинь вел себя так – раскованно, шаловливо, – особенно с Цяо. Следом за братом мы поднялись на холмик. Смотрели, как его фигурка нерешительно замерла перед входом в старую хижину, как он, набравшись храбрости, ринулся внутрь. А через несколько секунд выскочил, широко улыбаясь.

– Нет там ничего, нет там ничего! – смеялся он.

Но Цзинь смотрел на него с ледяной невозмутимостью.

– Понятное дело. Думаешь, с призраками все вот так просто?

Брат моргнул.

– Ты о чем?

– С ними все не так происходит.

– А как? – скептически осведомился брат; я-то видела, что ему страшно интересно.

– Чем ближе ты подходишь к хижине, тем больше вокруг тебя собирается духов. Только они невидимые. А потом один из них вдруг вселяется в кого-то, кого ты знаешь. И человек этот становится одержимым, и он…

Цзинь вдруг согнулся, обхватил лицо руками, закрыв его от нас. А потом начал медленно расправляться, невыразительно, но жутковато произнося нараспев:

– А потом… этот человек… превращается… в людоеда, и он…

Цзинь отнял руки от лица, повращал глазами, после чего, завыв, как зомби, кинулся на брата.

Цяо взвизгнул, отпрянул. Посмотрел на Цзиня с растерянной улыбкой.

– А я знал, что ты так сделаешь, знал! – выкрикнул он.

И, все еще распираемый азартом, Цяо бросился обратно в старую хижину. Я взяла Цзиня за руку, сжала ее.

– А ты знаешь, что прекрасно находишь с ним общий язык? Он вообще-то застенчивый, но с тобой раскрывается!

Цзинь улыбнулся.

– Мне кажется, сейчас это для него очень важно, – добавила я.

Цзинь бросил на меня вопросительный взгляд.

– Бабушке в последнее время все хуже и хуже. Похоже, Цяо это тоже видит. Ничего не говорит. Но вроде как все замечает. Чем дальше, тем ее состояние очевиднее. Она иногда забывает день недели, а порой и который час тоже!

Я успела подметить, что брат прекрасно понимает, что творится с бабушкой, и сильно переживала. Но только сейчас, затронув эту тему, вдруг поняла, как отчаянно хотела с кем-нибудь поговорить про бабулю. С мамой или с папой такой разговор никогда бы не состоялся.

Но по лицу Цзиня вдруг пробежала тень.

Я поняла: ему почему-то тяжело говорить про мою бабушку. Попыталась придать голосу чуть более легкомысленный тон.

– Ну, в смысле это действительно очень странно. Она иногда думает, что пора завтракать, а мы уже ужинать садимся. А еще забывает, какая зубная щетка ее, берет мамину – и начинается жуткий скандал!

Я искоса поглядывала на Цзиня. Выражение его лица стало привычным – невозмутимым, слегка задумчивым.

– Ох уж эти семьи! И с ними жизни нет, и без них тоже. Но мне здесь очень нравится. Так спокойно!

Я поняла: разговор про бабушку окончен. Только теперь он повернулся ко мне, губы искривились в зарождающейся улыбке – выражение лица открытое, располагающее.

– Надеюсь, ты не против, если я скажу тебе одну личную вещь.

– Конечно, нет. Говори что хочешь!

– Ты как думаешь, ты в следующий раз могла бы прийти без брата?

Знакомый всплеск, трепет в животе. Ощущение ветра.

Он дотронулся до моей щеки, я повернулась ему навстречу, закрыла глаза, усилием воли загнала назад нарождающиеся слезы.

Выражение его лица стало пылким. Он заговорил тихим голосом:

– Только не подумай, пожалуйста, что мне не нравится общество твоего брата. Он замечательный, просто невероятный. Но… может быть…

Он глянул вперед, перед собой.

– Я просто подумал. Если учесть, что мы так мало времени проводим вдвоем. И если учесть, что мы, как мне кажется, серьезно друг к другу относимся…

Он умолк. Перевел на меня взгляд, отвел снова.

– …Если учесть, что мы серьезно друг к другу относимся, я подумал, что порой нам хорошо бы оставаться наедине.

Я схватила его руку, крепко сжала. Я была ему благодарна за то, что он хочет оставаться со мной наедине. С другой стороны, словами о брате он сильно меня ошарашил. Я не могла отделаться от тревожного чувства. Тем не менее слепила на лице улыбку и ответила как можно жизнерадостнее:

– Ну конечно. Сегодня мне пришлось взять его с собой, но только потому, что дома никого не было, некому за ним присмотреть. В будущем – обещаю – будем только ты и я.

Тут из хижины вдруг раздался восторженный вопль Цяо. Ему как-то удалось забраться на крышу, и он – настоящий завоеватель – вовсю махал нам руками, в восторге от своего достижения.

Я махнула ему в ответ.

Глава девятнадцатая

Даже мама, давно привыкшая бодаться с бабушкой, начала юлить так и сяк, когда дело дошло до вызова врача. Бабушке она сказала: врач просто ее осмотрит – на что бабушка тут же взвилась. Да она здорова-здоровехонька, ни к чему ей всякие доктора, в больнице она отродясь не лежала. Бабушке тогда становилось то лучше, то хуже: иногда она была деловитой и упрямой, при этом сильной и трудолюбивой, точно ломовая лошадь; иногда превращалась в бледную тень себя прежней, делалась забывчивой, вялой, рассеянной.

В день, когда пришел врач, она была в ясном сознании. Маму это встревожило – она опасалась, что бабуля выдаст ему одну из своих пересыпанных смачными словечками тирад на тему, что, мол, «вы ж молодой человек из хорошей семьи» и «чего вы сюда вообще притащились». Я же сильнее всего переживала, что, если бабушка предстанет такой, какой была раньше, врач не заметит случившихся в ней перемен.

Папа с братом намеренно ушли из дома. Папа – со смесью рассудительности и слабодушия – признал, что речь идет о непонятной и неприветливой территории под названием «женские дела», и потому решил незаметно скрыться. Брат пошел с ним, потому что ему пообещали молочный коктейль.

Мы открыли, на пороге стоял молодой человек, опрятный, с блестящими добродушными глазами. Он представился как Ян Цяошэн – что мы знали заранее, потому что фамилия его отца тоже Ян и он лечил нас, пока не вышел на пенсию. Мне, однако, показалось, что молодой Ян по-иному подходит к своим обязанностям. Старый Ян был крупным, грузным, желтозубым; он смеялся смехом курильщика и ходил в плотном традиционном костюме, из-под которого пробивался кисловатый запах тела. Ян-младший вообще не источал никакого запаха, если не считать слабого, но внятного аромата антисептика. А еще на нем были тонкие серые брюки, белая рубашка и строгий темный пиджак. В руке он держал аккуратный чемоданчик из черной кожи – там лежали инструменты.

Мы провели его к бабушке в комнату. Для начала он взял ее за запястье, послушал пульс. Бабушка громко протестовала – пока он наконец не сказал:

– Замечательно. Семьдесят ударов в минуту. Отлично.

Бабушка разворчалась сильнее прежнего:

– Да сама знаю, я ж вам говорила: я здорова как лошадь!

Но я-то видела, что ей приятно.

Врач задал ей несколько вопросов: какой сейчас день, какой год. Она иногда запиналась, но потом, собравшись с мыслями, отвечала правильно. И при этом чем дальше, тем сильнее раздражалась. Когда молодой человек спросил, как зовут лидера нашей страны, она на миг озадачилась, а потом рявкнула:

– Да какая разница? Все они один хуже другого. Доживете до моих лет – поймете. А у вас, к сожалению, еще молоко на губах не обсохло!

Мама на нее прикрикнула и стала так и сяк извиняться перед врачом, но он тут же остановил ее улыбкой.

– Все нормально, – сказал он, посмотрел на бабушку и подмигнул. – Для меня это просто событие недели – меня отчитала такая внушительная особа!

Бабушка осклабилась, и я снова увидела, что она довольна.

Он измерил ей температуру градусником, дотронулся до кончиков пальцев на руках и ногах, спросил, чувствует ли она его прикосновения. На этот раз она не сердилась.

– Ну, вот и все.

Врач посмотрел на бабушку и расплылся в улыбке.

– Мадам, счастлив подтвердить, что вы в отличной физической форме!

Он отвернулся, сложил инструменты в аккуратный кожаный чемоданчик. И тут выражение бабушкиного лица изменилось. Оно стало оживленным, лукавым. Раздражение исчезло. На месте сдержанной настороженности появилось легкое удивление. Она вновь устремила взгляд на молодого доктора, моргнула – он так и стоял над ней. Я поняла: она перестала понимать, кто это такой. Я видела, как ее взгляд соскользнул к низу его живота, пополз дальше. Там и сосредоточился, с изумленным восторгом. Бабушка вытянула руку и ласково сжала то, что находилось у него между ног.

Молодой врач ахнул от изумления.

Мама ахнула куда громче и плюхнулась от ужаса на кровать.

Бабушка отдернула руку. В тот же миг повернулась ко мне, с выражением лица совсем детским, озадаченно мигая, как будто чувствовала, что сделала что-то нехорошее, но не сознавала, что именно. На глазах ее показались слезы. Еще кусочек откололся от моего сердца.

Я подошла, встала перед ней на колени, дотронулась до ее ладоней, потом взяла их в свои. Ощутила, как она дрожит. Никогда я ее такой не видела. Я тихонько забормотала. Молодой Ян, к его чести, быстро оправился и тоже стал приговаривать что-то вежливо-утешительное. Мама слегка очухалась, но лицо ее стало пепельно-серым. Бабушка наконец-то успокоилась, и мы потихоньку вышли.

Проводили молодого врача в прихожую.

Мама снова начала извиняться, но он прервал ее взмахом руки.

– Право же, не надо, – сказал он.

Посмотрел на нас, на наши измученные ожиданием лица, как, видимо, смотрел на многих.

– Боюсь, что не скажу вам ничего утешительного. Это состояние называется «деменция». Пациенты становятся все забывчивее, теряют понимание места и времени. Кроме того… кхм… утрачивается чувство приличия. С этим ничего не поделаешь, никакого злого умысла со стороны пациента в этом нет. Это один из симптомов.

– Что можно сделать? – спросила мама.

– Хороший вопрос. Скажу вам горькую правду: мы очень мало знаем про это заболевание. Лечения не существует. А у вашей матери… далеко не первая стадия.

– Значит, она теперь…

Мама осеклась.

– Да, ожидаемая продолжительность жизни у таких пациентов около пяти лет, это если в общем, но, как я уже сказал… у вашей матери болезнь уже зашла довольно далеко. Так что речь идет про срок около года, а может, и меньше. Простите, что не могу вам сказать ничего более жизнеутверждающего. Но добавлю пару вещей. Физических страданий она испытывать не будет, в этом смысле это… доброе заболевание. Вам нужно будет следить, чтобы руки и ноги у нее постоянно были в тепле. У страдающих деменцией замедляется кровообращение – как вы уже заметили, конечности у нее совсем холодные. Теплые носки, дополнительные одеяла, грелки, все такое. Это помогает. Важен и уход. В определенном смысле вам будет легче, если вы станете воспринимать деменцию как второе детство. У больных те же болевые точки, те же страхи, что и у маленьких детей. Забота и защита очень важны.

Мы с мамой кивнули. Врач застегнул пиджак. Взглянул на нас снова.

– Надеюсь, вы мне позволите прийти еще раз и осмотреть пациентку через пару месяцев.

– Разумеется, доктор, – кивнула мама.

Молодой человек улыбнулся уголками губ и вышел. Мы с мамой остались стоять в молчании, глядя ему вслед.

Все мы постепенно умираем. Каждый день нашей жизни. Все дело в том, что некоторые умирают куда стремительнее других.

Я уже некоторое время жила в страхе за бабушку. После визита врача страх обрел четкие очертания. С этого момента в воздухе повисло что-то тягостное – незримое, невысказанное, но неотступное. Мы с мамой ощущали на себе груз нового знания. Но поделиться этим друг с другом не могли. Не те у нас были отношения.

Поэтому мы начали – каждая по-своему – приспосабливаться к новым обстоятельствам. Я заметила, что мама стала больше заниматься бабушкой. Меняла ей постельное белье, когда та выходила из комнаты. Давала ей лучший, самый мягкий кусок свинины, который до сих пор полагался брату и отцу. Но делала все это с резкостью, ощетинившись. С бабушкой она часто говорила отрывисто, вздорно, как будто та превратилась в очередную обязанность по хозяйству, с которой надлежит разбираться деловито и практично. Однако за грубоватым раздражением стояло нечто бесформенное, боязливое – то, в чем мама и себе отказывалась признаться. Она старательно выметала это что-то из головы – так выметают из помещения толстый слой пыли.

Мне же теперь каждый день не терпелось уйти из дома. Особенно по выходным, когда казалось, что от происходящего не убежишь. Уже настала зима, и когда в ту субботу я шагнула на морозную улицу, показалось, что ко мне вернулась способность дышать. В портфеле лежало готовое сочинение про то, что значит быть человеком. А в глубине души теплилось чувство, которое всегда теплилось там перед встречей с Цзинем. Тревога, смешанная с предвкушением. Потребность сказать нужные слова. Страх сказать ненужные.

В классе висело напряжение, сдержанное возбуждение. Одна Ли Лэй выглядела непривычно невозмутимой. Она достала свое сочинение, разгладила пальцами бумагу. От нее не исходило привычного электрического гудения. Выражение лица было разве что не безмятежным.

– Ты про что написала, Ли Лэй? Как ответила на вопрос?

Она посмотрела на меня с тенью улыбки – загадочной, скрытной.

– Написала, что я совсем недавно стала человеком и мало пока про это знаю…

Я улыбнулась в ответ. Она всегда странно формулировала свои мысли.

– …Но хотя мне всего семнадцать лет, я поняла: чтобы быть человеком, необходимо быть счастливым. И ты не обязан быть лучшим, нужно просто… делать добро.

Последнее слово она произнесла застенчиво, едва ли не извиняющимся тоном. Думаю, услышь я такое сегодня, подумала бы – какая банальность, этим ведь забиты все книги по личностному росту. Но тогда меня искренне тронули слова Ли Лэй, это ее простое и непосредственное желание «делать добро». Я ощутила в ее словах великую мудрость.

После уроков мы с Цзинем вышли на улицу. Мы уже не раз встречались возле школы и потом почти всегда шли к нему. Я – хотя меня это и смущало – могла понять, почему он не хочет заходить ко мне, особенно после того первого знакомства с моими родными и бабушкиной выходки. Оказавшись у него в комнате, мы начинали самозабвенно ласкать друг друга. Но кроме того, мы помногу говорили и занимались своими заданиями. Он прочитал мое сочинение про память, я прочитала его, озаглавленное «Личность и мировая культура: что значит быть человеком».

Я была довольна своей работой: мне казалось, отвечая на вопрос, что значит быть человеком, я одновременно развила и еще одну тему – что для меня значит быть мной. Прямых отсылок к бабушке там не было, но и она, и ее болезнь подспудно присутствовали повсюду. В этом сочинении мне удалось, пусть и не напрямую, высказать свои ощущения по этому поводу.

Впрочем, работа Цзиня оказалась куда сильнее моей. Гораздо интеллектуальнее, ведь он столько всего знал. Он цитировал всех, от Будды до Чэнь Дусю. Я писала о личном робко, неуверенно, он же строил гладкие, уверенные фразы, вбирая в них всю мировую историю. Я гадала, откуда у него такие познания. Однако меня не смущал тот факт, что его работа куда сложнее и утонченнее моей. Скорее я этим гордилась, ведь мы были вместе. Цзинь был моим молодым человеком.

После урока он посмотрел на меня, вскинул руки, устало улыбнулся.

– Наконец-то сделали, – сказал он. – Наконец-то сдали!

– Ух, да!

Он ухмыльнулся.

– То, что не убивает, делает сильнее, верно?

– Ты о чем? – озадаченно спросила я.

– А, просто цитата, – ответил он небрежно. – Из философа девятнадцатого века, Ницше, такого угрюмого немца – а уж поверь, у них в стране угрюмых хоть пруд пруди.

– Правда? – заинтересовалась я.

– Да, – подтвердил Цзинь, оживляясь. – Он был настоящим современным философом: циником и шутником, но я ни у кого еще не встречал такого изумительного стиля. Я его просто обожаю. Его слова отзываются во мне так, как не отзываются слова наших доморощенных интеллектуалов. Вот послушай. Он сказал, что христианский бог – «старая борода, сердитый и ревнивый Бог». И якобы, когда этот бог заявил «У тебя не должно быть иного Бога, кроме меня!», все другие боги умерли от смеха. Здорово, да? Действительно головастый мужик! Ну класс же!

Я кивнула.

Цитату я не совсем поняла, но мне очень нравилось, когда Цзинь говорил в таком тоне. Он как бы открывал мне новые миры, а еще в такие минуты глаза его всегда сверкали.

Он топнул ногой, глядя в землю, – стесняясь собственного воодушевления. Некоторое время мы шли молча. Мне хотелось задать ему какой-нибудь умный вопрос про этого угрюмого немца, этого Ницше, но я ничего не могла придумать. В голову пришло: Цзинь всегда предлагает мне столько нового, а я – почти ничего в ответ. В короткий промежуток блаженства закралась ниточка страха. Самоуничижения. Нужно ему что-то показать, что угодно, главное – вызвать его интерес.

И тут я придумала.

– Сходишь со мной в одно место?

– Конечно, а куда?

– Это секрет, – произнесла я загадочно.

Он озадаченно посмотрел на меня, но с улыбкой пошел следом.

Я привела его в старый книжный магазин. По дороге рассказала, как там замечательно, какие отличные книги мне дает почитать старый книготорговец, до чего они интересные. Что мы с ним друзья. Мы открыли дверь, звякнул колокольчик.

Старик, как всегда, сидел на своем месте; как всегда, он поднял голову, улыбнулся. Взгляд его упал на Цзиня, улыбка стала шире. Они поклонились друг другу.

– Это мой… друг… Цзинь, – сказала я, чувствуя, что щеки пылают.

Цзинь окинул магазин профессиональным взглядом.

– Ух ты, как тут у вас!

Старик с довольным видом ухмыльнулся.

Цзинь подошел к одной из полок. Провел пальцами по книжному ряду.

– Да, очень здорово, – задумчиво произнес он. – Замечательно, что у вас есть четыре классических романа: «Путешествие на Запад» можно найти повсюду, а вот про «Речные заводи» почти позабыли.

Книготорговец кивнул.

Меня захлестнуло непомерное счастье. Если не считать родных, это были два самых близких мне человека.

Цзинь бросил на старика проницательный взгляд.

– Один из моих любимых поэтов эпохи Сун. Су Ши. У вас есть его книги?

– Еще бы, молодой человек, – все так же улыбаясь, ответил книготорговец. Нетвердо встал на ноги, пыхтя от усилия.

– Вот здесь вы найдете несколько его произведений.

Он указал на одну из полок.

Но Цзинь даже не пошел смотреть. Вместо этого задал другой вопрос:

– А Цюй Юань, поэт периода Сражающихся царств? Полагаю, его книг у вас много.

Старик мягко кивнул и указал на другую полку.

Я заметила, что взгляд Цзиня переменился. Он сощурился. Почти незаметно.

– А Ван Вэй? У вас из него есть что-то?

Вид у старика стал озадаченный.

– Мне не кажется… я, пожалуй, не вспомню…

– Ничего, – ответил Цзинь с улыбкой. – Не может же в одном магазине быть совершенно все.

Мне сделалось слегка неуютно. Похоже, Цзинь расспрашивал старика не без задней мысли. А потом все вдруг изменилось.

Он снял книгу Су Ши с полки. Заплатил за нее, поклонился книготорговцу, повторил, какой у него замечательный магазин. Повернулся по мне, прошептал мне на ухо четыре строки:

С чем сравнить нам жизнь на земле?

С гусиной стаей,

опустившейся на снег.

Они улетели, но след их остался.

Стихотворение незамысловатое, но я в жизни не слышала ничего красивее. Цзинь дочитал – и я увидела слезы у него на глазах. Он их сморгнул. Чуть слышно кашлянул.

– Хотел с тобой этим поделиться. Потому что… знал, ты поймешь.

И он вложил книгу мне в ладонь.

Отвернулся. Я была тронута до глубины души. Прижала книгу к груди. Стиснула руку Цзиня. Мы вышли. Попрощалась ли я со вторым дядюшкой? Не забыла ли про самый простой уважительный жест – махнуть рукой? Не помню. Помню лишь, что с Цзинем это было для меня обычным делом. Он что-то мне говорил и в тот же миг затмевал все, что было еще в моем мире. Я чувствовала пульсацию в животе. Тревожную радость.

Я уже не сомневалась, что влюблена.

В тот вечер, едва переступив порог, я услышала шум и крики. Мама вылетела из бабушкиной комнаты, ринулась ко мне в прихожую, как будто заранее знала, что я там. Ни нормального приветствия, ни просто «здрасьте».

– Я больше не могу с этой старухой. Она меня изводит своим безумием, своей безмозглостью!

Мама сердито смотрела на меня, явно возмущенная каким-то бабушкиным поступком. Она развернулась, хлопнула дверью своей комнаты – тонкие стены квартиры загудели в ответ.

Я пошла к бабушке.

Она подняла голову. Бабушка всегда казалась старой, но в тот миг глаза ее стали глазами скелета, лицо – лицом черепа, искаженным злостью и ужасом.

– Чего тебе надо? – рявкнула она.

На меня снизошло неожиданное спокойствие. Я медленно приблизилась.

– Я пришла с тобой поговорить, по-по. Расскажи, что не так.

При моем приближении лицо ее обмякло, на нем мелькнуло узнавание. Имени моего она не произнесла, но голос стал почти ласковым.

– Просто я… мне чего-то никак…

Она подняла руку, в которой держала полоску кожи. Тут я все поняла.

Почти всю свою жизнь бабушка шила кожаную обувь. Сперва на свои собственные изуродованные больные ноги – и это был своего рода бунт. Потом для других, для последнего поколения женщин, которым раздробили кости ради услаждения мужского взора. А когда почти все эти старухи ушли, бабуля продолжала мастерить обувь для их детей и внуков.

Бабушкина работа не сводилась к тому, чтобы стачивать куски материала, – она проросла в ткань нашего большого дома. Бабушка стала важной опорой в жизни соседей, играла в ней значимую роль, хотя годы шли, одно поколение сменялось другим. И вот теперь – впервые за все время – неподвластные времени пальцы ей изменили. У нее осталась потребность трудиться, чувства собственного достоинства она пока не утратила, но загадочные электрические импульсы, которые соединяют мозг с руками, делались все слабее. Бабушку начинала съедать собственная беспомощность.

Я села с ней рядом. Кончики пальцев у нее были исколоты – россыпь красных точек. Когда-то она гордилась тем, что по многу недель ни разу не протыкала себе кожу. Но не теперь. Все изменилось. Я взяла ее руку в свою. Она чуть поморщилась, но протестовать не стала. В другую руку я взяла полоску кожи.

Я так и не сравнялась с бабушкой в мастерстве шитья, но – я ведь была девочкой – кое-чему она меня за эти годы научила. Наверное, считая, что, если ничего другого не останется, я смогу, как и она, заниматься шитьем. И вот мы стали вместе двигать руками. Игла погружалась в материал, за нею тянулась нитка. Я ощущала, как к бабушке возвращается покой – постепенно, но неуклонно. Уголки ее губ расслабились. Темные черепашьи глаза светились радостью и странным удовольствием.

Продолжалось это лишь несколько минут. Явно недостаточно, чтобы работа заметно продвинулась. Но бабушка снова стала похожа на себя прежнюю. Посмотрела на меня. Тихонько заговорила.

– Спасибо, маленькая. Только я чего-то устала. Пойду лягу, наверное.

Я встала без единого слова. Прикоснулась губами к ее лбу. Сделала это на автомате, а она улыбнулась, прежде чем отвернуться. Я вышла, неслышно прикрыв за собой дверь.

Перебралась в большую комнату. Было темно, единственный серебряный луч мерцал и покачивался среди теней. Мама ушла к себе. Папа сидел в захламленной комнатушке, которую называл кабинетом, – он всегда уходил туда по вечерам. Серебристый луч отбрасывал фонарик, с которым играл в темноте мой брат. Этот фонарик ему некоторое время назад купил папа.

Я подкралась к нему. Развернула фонарик себе в лицо.

– Попалась, попалась! – произнес брат каким-то отрешенным тоном, как будто играл чуть не через силу.

Цяо, наверное, часто думал, что у него очень скучная старшая сестра. Время от времени устраивает ему выволочки – неизбежное зло, способное на время испортить жизнь. Думаю, будь я не сестрой, а братом, отношения у нас сложились бы иначе – он бы относился ко мне с любопытством и интересом, может, даже считал бы достойным подражания. Но и в положении скучной старшей сестры были определенные плюсы. Если Цяо было страшно или грустно, со мной ему проще было об этом заговорить, чем было бы с братом. Я уловила, что сейчас ему грустно.

– У тебя все в порядке?

– Ага, – ответил он, не глядя мне в глаза, сильнее прежнего раскачивая фонарик.

Я немного понаблюдала – бледный луч метался в разные стороны.

Наконец Цяо заговорил, хмурым и недовольным голосом.

– Мама с по-по поругались.

– Знаю. Они часто ругаются.

– Но… – В голос вкралась детская тревога. – Сегодня… не как всегда.

– А как именно?

– Да так.

– Как именно?

Опять молчание. А потом:

– Просто по-по стала другой.

– Правда?

– Правда.

Я не знала, что ему сказать. Однако понимала, что скучной старшей сестре положено что-то ответить.

– Цяо, послушай. Про по-по. Я должна тебе сказать, что…

– А знаешь что? – выпалил Цяо. – Знаешь что?

– Нет, что? – спросила я, слегка озадаченная.

– У меня есть друг, его зовут Чуаньли, у них дома телевизор, и папа на днях сказал, что я могу после уроков сходить к ним в гости, я пошел, я смотрел телевизор, мы смотрели «Инспектор Черный Кот», там про черного кота на мотоцикле, у него пистолет, он стреляет в злодеев – точно стреляет, потому что видно, как их кровь и вообще все разлетается в стороны!

Я даже в полутьме видела озорное выражение его лица.

– И знаешь, что еще?

– Ну?

Голос его понизился до загадочной таинственности, с какой умеют говорить только маленькие мальчики:

– Этот мультик только для мальчиков старше тринадцати лет, но мы все равно его посмотрели. Представляешь?

Я ответила, что представляю. Лицо братишки испуганно вытянулось.

– Но ты же никому не скажешь, да?

– Не скажу.

Он удовлетворенно кивнул.

Посмотрел на меня, улыбнулся.

– Вот бы и у нас был телевизор. Можно было бы смотреть мультики когда захочешь.

Глаза его засияли от одной мысли, что в мире бывает такое счастье.

Глава двадцатая

Было двадцать девятое января – на этот день в восемьдесят седьмом году пришелся Новый год. Начинался год Кролика. Мама в приближении праздника совсем слетела с катушек. Надраила квартиру – раз, другой, потом третий. Полировала мебель до скрипа, пальцы побурели и блестели. Раньше они делали уборку вдвоем с бабушкой. Меня, как третье поколение женщин, тоже включали в процесс. Для бабушки ритуал этот имел немалое значение – она считала, что в преддверии Нового года нужно навести безупречную чистоту, потому что тогда из дома исчезнет все дурное, что успело в нем накопиться. Но теперь бабушка с трудом сознавала, какой на дворе день, и уж тем более была не в состоянии вспомнить, в чем его смысл.

Маму, понятное дело, не слишком заботили все эти суеверия. Она затеяла уборку только потому, что они с бабушкой всегда так делали – вдвоем скребли и терли в упрямом молчании и в процессе проникались особой неловкой солидарностью. Но бабушка больше не могла участвовать в процессе, вот мама и скребла с удвоенной силой, как будто надумав сделать всю работу за двоих.

К концу дня в коридоре у нас царило необычайное оживление. Соседи шастали друг у друга по квартирам в преддверии новогоднего ужина, детям вручали подарки в красной обертке – иногда деньги, но чаще лакомства собственного приготовления, всякие пирожные, которые липкие пальчики поспешно отправляли в рот. Братишка и дети соседей носились из квартиры в квартиру, ошалев от избытка сахара и праздничной суеты, жужжали, точно пчелы жарким летним днем – раскормленные, очумелые, парящие в настоянном воздухе.

Я наблюдала за ними и потешалась: мне еще помнились те времена, когда я вела себя точно так же. Впрочем, все, конечно же, стало иным. Бабушка не проснулась с рассветом, как просыпалась когда-то. Не отправилась, когда первые лучи света пронзили мглу горизонта, на кладбище пообщаться со своим усопшим мужем и оставить дары на могилах предков. Бабушка почти не выходила из своей комнаты, и когда компания соседей явилась ее поздравить, на их энтузиазм она ответила отрешенностью, лишь несколько скупых слов сорвались с губ.

Потом мы, как всегда, сели за Ужин воссоединения. Мы с мамой наготовили кучу пельменей с курятиной и свининой – нам даже удалось раздобыть фат-чой, деликатес, который еще называют «волосатый овощ», – брат пришел в восторг больше от его уродского вида, чем от изысканного вкуса. Папа, всегда такой сдержанный и молчаливый, выпил немножко больше столового вина, чем обычно.

– Я хотел сказать… мне кажется… – начал папа, запинаясь, – мне кажется, что традиционно день этот посвящен памяти предков, но было бы… полезно… выпить и за живых. Я предлагаю тост за сидящих за этим столом… за мою… кхм… мою семью.

Мы все подняли бокалы. Вид у папы был и счастливый, и смущенный. Брат отхлебнул сока. Я отпила еще вина. От него потеплело внутри, горячая еда исходила жаром – и на миг я почувствовала полное довольство, будто опять стала маленькой и весь мой надежный мир умещался в четырех стенах нашей квартиры, в раскатах соседского смеха в коридорах.

Снаружи начался фейерверк.

На бабушкином лице медленно появилось глубочайшее недоумение.

– Что? – пробормотала она испуганно, озадаченно. – Что такое? Что с нами происходит?

Я взяла ее морщинистую ладонь в свою.

– Все хорошо, по-по. Это фейерверк!

– Зачем?

– А ты не помнишь сказку?

– Какую сказку?

– Сегодня Новый год. Говорят, впервые Новый год праздновали в маленькой деревне…

И тут со внезапной ясностью, с душераздирающей силой я поняла, насколько бабушка стала похожа на ребенка. Она недоверчиво смотрела на меня, а потом прошептала совсем тихо:

– Я раньше жила в маленькой деревне.

– Да-да, точно. Но на ту маленькую деревню напало чудовище. Звали его Нянь, оно обитало внутри горы. Иногда приходило в деревню. И вот ее жители поняли, что Нянь боится ярких красок и громких звуков. Вот почему подарки, которые получили Цяо и другие дети, обернуты в красную бумагу, вот почему снаружи фейерверк. Нас защищают от Няня!

Я пыталась рассказывать так же беззаботно и увлекательно, как когда-то рассказывала мне она, но чувствовала, что голос срывается. Выражение бабушкиного лица изменилось: на нем вдруг мелькнул проблеск здорового сознания – на миг вернулась былая бабушка, та, прежняя.

– Пф-ф-ф. Глупая детская сказка. Я девочкой жила именно в такой деревне. И скажу я тебе, маленькая, никакие красные бумажки и громкие звуки не могут защитить детей от чудовищ.

То, как она это произнесла, лед и горечь в ее голосе были просто поразительны. За столом повисло изумленное молчание. Но в тот же миг женщина эта исчезла. На бабушкином лице вновь появилось безмятежно-отсутствующее выражение. Она моргнула, удивляясь изобилию еды на столе. Я почувствовала, как брат ерзает на соседнем стуле. Родители знали, что происходит, а он пока до конца ничего не понял; он все ощущал через посредников, через волны наших, взрослых чувств.

Наших, взрослых! Неужели я уже взрослая? Стало ли это последним, непредвиденным следствием бабушкиной болезни? Неужели эта болезнь окончательно отрезала меня от детства?

Мы вернулись к еде. Жевали, глотали. Втягивали жар скользких горячих пельменей. Забыться, превратиться – пусть даже всего на несколько секунд – в тело, которому нужны еда и тепло, потому что реальность происходившего с нашей семьей, с моей бабушкой, была совершенно невыносима. И все же эта реальность проступала сквозь праздник и смех, сквозь шум, долетавший из коридора от соседей, удерживая нас всех в своем немилосердном холодном кулаке.

Снова грохнул и зашипел фейерверк. Бабушка снова встрепенулась. Снова посмотрела на меня.

– Что такое? Что за шум? Что происходит?

Брат смахнул стакан с соком со стола на пол. Стакан разбился вдребезги. Цяо отодвинул стул, встал, указал на бабушку – тело, еще не доросшее до пубертата, сохраняло детскую пухлость, а все его существо представляло собой один трепещущий, дрожащий обвинительный жест.

– Ты зачем так? Зачем снова и снова задаешь один и тот же вопрос? Зачем нас пугаешь? Ненавижу тебя! Ненавижу!

Бабушка моргнула – озадаченно, оскорбленно. Папа встал с места, его тоже трясло. Голос его остался как обычно тихим, но в нем позвякивал гнев, которого я не слышала почти никогда.

– Так! Чтобы никогда не смел так разговаривать с бабушкой! Никогда, слышишь?

Брат, который и так уже был на грани, не выдержал. Разрыдавшись, он выскочил из комнаты.

Я инстинктивно повернулась к бабушке. Ее лицо застыло, по щеке ползла одинокая слеза.

– С Новым годом, – тихо пробормотала мама.

Мне, наверное, нужно было побежать за братом, убедиться, что он в порядке. Или остаться и успокоить бабушку. Но я не вынесла груза случившегося и спряталась в своей комнате. В том, что ты человек незаметный, тихий и робкий, есть свои преимущества. Я хорошо умела уходить потихоньку. Всю жизнь этому училась.

Ближе к ночи – от фейерверков остались лишь одинокие далекие вспышки, в коридоре у нас поутихло – я выбралась из дома и встретилась с Цзинем в той самой рощице, куда несколькими месяцами раньше мы привели Цяо. Вечером она выглядела иначе. Днем деревья казались пышными, мерцали в солнечной дымке, в сумерках же они предстали призрачными, странными, невнятными, ветвящимися во мраке. Поднимаясь на холм, мы видели, как под нами перемигиваются в мутном багрянце и синеве вечера огни города.

Немного постояли молча, глядя на Пекин, – нам казалось, что нигде поблизости нет совсем никого. Все случившееся – накопленные за день тревоги – клином врезалось в тело, казалось настоящей болезнью, вроде кисты или рака.

– Бабушка даже не вспомнила, что сегодня Новый год. У нее в голове уже ничего не держится.

Я говорила тихо и почти беззаботно – так, малозначительное текущее наблюдение. Цзинь не смотрел на меня.

– Это, видимо, неизбежно, – добавила я стоически, но сердце в груди так и колотилось от ужаса. – Видимо, так оно со всеми, когда становишься очень старым. Ну, иначе не бывает.

Цзинь, кивнув, промолчал.

– Я за Цяо переживаю, – продолжила я, пытаясь придать голосу озабоченность. – Он еще в таком возрасте, не понимает, что к чему… я так думаю.

Я намеренно умолкла.

Цзинь глянул на меня. Тихо кашлянул.

– Ты сама говоришь: старость – часть жизни. Я уверен, что он рано или поздно привыкнет. Кстати, в субботу у нас последнее занятие. Странно будет больше туда не ходить, правда?

– Странно, – ответила я без выражения, хотя внутри что-то ломалось. Я выдавила из себя улыбку. – А ты помнишь, как мы, когда были маленькими, играли в кошки-мышки, и Фань всегда хотел быть кошкой, но так и не понял, в чем суть игры, хватал других раньше времени, и потом получался полный хаос, и все катались по земле?.. Тебе не кажется, что тогда жизнь была гораздо проще?

– Не знаю, – сухо ответил Цзинь. – Все эти игры. Это было так давно.

Я отвернулась в серый сумрак, чтобы он не заметил слез у меня на глазах.

Вернувшись домой, я сделала то, что делала всегда, если погружалась в грусть или безнадежность. Открыла книгу. Признаюсь, я не помню, что читала в тот вечер, но точно читала. Переворачивала страницы, извлекая из них то, что способна даровать литература. Возможность уйти от реальности, пусть и ненадолго. Выйти за пределы своей жизни, поучаствовать в жизни других в качестве незримого наблюдателя, притаившегося у края страницы. Я читала так, как другие подростки слушают музыку, – сбегала в текст; чтение было моей личной территорией.

Но оставалась я там недолго. Час был поздний. Дело, наверное, шло к полуночи, когда я услышала этот звук. Человеческий, но очень странный. По выражению – как у ребенка, но звучность ему придавал возраст. Я тут же поняла, что стон этот доносится из бабушкиной комнаты. Слетает с ее губ. Но я не оторвалась от книги. Сказала себе: ночь на дворе – мало ли какие в ней бывают звуки. Поди разберись.

Стон повторился. Я почувствовала, как у меня сжались пальцы – не оттого, что меня выдернули из текста, а оттого, что мне не оставили выбора. Невозможно было и дальше игнорировать эти ужасные стоны и их источник. Бабушка звала на помощь как зовет ребенок.

Меня обуяла злость. Теперь я понимаю, что это было нехорошо и эгоистично – мне и по сей день стыдно за себя. Но до того момента бабушка неизменно царила надо всей моей жизнью. Упорная, суеверная, решительная, она была бесстрашнее всех, кого я знала. Я почувствовала себя обманутой. Не имела бабушка никакого права превращаться в этого другого человека, в эту перепуганную замухрышку, неспособную даже вспомнить наши имена. Не имела она права звать меня ночью как маленькая.

Но за досадой маячил страх. Да, мне не терпелось назвать себя взрослой, но где-то в глубине душе я хотела навсегда остаться девочкой, ее «маленькой» – в этом изумительном теплом укромном месте, где бабушка владычествовала надо всем, где ничего не могло измениться.

Вот я и пыталась игнорировать ее призыв. Надеялась, что услышит кто-то из родителей. Скорее мама – папа редко откликался. Не от отсутствия сострадания, просто из чувства приличия. Мама всегда спала крепко. И такова уж была моя участь – решать все проблемы, которые создавала ночь. Именно я бегала к брату, если ему снился страшный сон. Вот и сегодня некому, кроме меня, было пойти к бабушке.

Я проскользнула к ней в комнату, преисполненная ужаса и досады. Едва различила в темноте ее силуэт. Подкралась ближе, к самой кровати. Зажгла свечу. Лицо ее было искажено, и она показалась мне невероятно старой. Для меня бабуля всегда была старой, но теперь это была непоправимая дряхлость. Глаза блуждали. Она посмотрела на меня – я поняла, что она меня не узнает.

– Где Ху Жэнь? Где мой муж?

– По-по. Дедушка умер, уже давно.

– Умер?

– Да.

Я заранее испугалась ее реакции, но она приняла новость с ледяным спокойствием, лишь кивнула, как будто давно об этом подозревала.

А потом она обратила ко мне свое древнее лицо, свои глаза – огромные омуты тьмы. Губы ее дрогнули. И она спросила детским шепотом:

– А я тоже умерла?

Тут же всю мою досаду, все мое внутреннее раздражение как рукой сняло, меня захлестнула жалость.

Я протянула руку. Погладила ее по густым жестким волосам. Постаралась сдержать рыдание.

– Нет, ты не умерла. Ты моя бабушка. И я очень тебя люблю!

Она взглянула на меня с любопытством, с изумлением. Губы дрогнули. А потом она медленно потянулась ко мне, прикоснулась к лицу.

– Маленькая, – выдохнула она.

Я рыдала в голос, хотя и пыталась сдержаться.

– Да, это я! Я тут, с тобой. Все хорошо. Все хорошо. Я рядом, – всхлипывала я.

На черепашьем лице показалась отсутствующая улыбка.

Бабушка откинулась на подушки. Страх ее прошел. По крайней мере это я сумела ей дать. Единственное, на моей памяти, что я сумела дать бабушке. Потом я иногда вспоминала эти свои слова: «Все хорошо. Все хорошо. Я рядом» – и осознавала, что до того она много раз говорила то же самое мне, когда я, совсем маленькая, просыпалась после кошмарного сна.

Я села на край кровати, не сводя с бабушки взгляда.

Она закрыла глаза, но я протянула руку, почувствовала, как она сжала мою ладонь: сжала слегка, мимолетно, через миг пожатие ослабло, я услышала мягкий сонный посвист. Случившееся так меня ошарашило, что я вздрогнула, услышав шорох у двери.

Снаружи стояла мама, в халате. Она смотрела на меня – я держала бабушкину руку в своей, – и в маминых глазах было что-то, похожее на ненависть.

Я взглянула на нее.

Мама поймала мой взгляд, потом повернулась и ушла.

Глава двадцать первая

Вы видели в кино ускоренную съемку, где люди суетятся в кадре, вбегают в него и выбегают? А потом вы замечаете в центре единственного неподвижного человека – фиксированную точку, вокруг которой и кипит эта сбивчивая суматоха?

Примерно так я себя и чувствовала. Мои одноклассники не сидели на месте, предвкушая тот день, когда этим летом мы навсегда уйдем из стен школы. Всюду звучали разговоры об университетах, куда они подали документы, о доходных местах, заготовленных для них в государственном секторе; кто-то мечтал и вовсе уехать за границу. Я же хотя и предпринимала все необходимые действия – писала заявления в университет, отвечала на вопросы про свои дальнейшие планы, – но чувствовала, что от одноклассников меня отделяет непреодолимое расстояние; слова их доносились издалека, я будто бы слушала из-под воды. Все двигались вперед, время шло в извечном темпе, а я застряла на месте, онемев от боли, и следила, как постепенно угасает бабушка. В последние дни я думала о ней постоянно.

И тут все вдруг захлопали!

Я подняла глаза от парты. У нас шло последнее субботнее занятие с Лю Пином. Все смотрели на меня. Даже Ли Лэй, она еще и улыбалась. Учитель только что объявил, что мое сочинение получило очень высокую оценку не только в нашей школе, но и на уровне города: я вошла в десятку лучших. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы это осознать; Лю Пин вручил мне сочинение и подарочную карту на шестьсот юаней. Я в жизни не держала в руках такой суммы, она казалась мне нереальной. Как и все остальное. Цзинь тоже получил высокую оценку – второе место в нашем классе. На третьем оказалась Ли Лэй. Они получили карты на сто юаней каждый.

Лю Пин выразил свое восхищение, добавив, что все мы в будущем станем гордостью Китая. Говорил он вроде бы искренне и даже достал коробку печенья и кувшин с лимонадом – все это приготовила его жена. Я удивилась, узнав, что он женат, – о своей личной жизни он говорил редко, но в этот последний день все немного расслабились и раскрылись. Занятия как такового не было. Лю Пин широко распахнул окно, снаружи потянуло весенним воздухом и запахом свежескошенной травы.

Пока остальные весело болтали, я дотронулась до гладкой поверхности карты и ощутила, как в душе затеплилась искра надежды. Дело было не в деньгах. Денег я не тратила почти ни на что, кроме книг. Меня сильнее впечатлила мысль, что написанное мною сочинение удостоено такой награды. Что мои мысли, воплощенные в слова, оказались настолько ценными – это было и удивительно, и неожиданно. На горизонте будущего впервые забрезжила мысль стать писателем.

Настроение у остальных было приподнятое, и мне на миг показалось, что передо мною открыли дверь, впустив в нее лучик света. Я заметила, что Цзинь откинулся на спинку стула, как всегда невозмутимый и задумчивый, – он вглядывался в весеннее солнце, и я вдруг подумала, как сильно хочу, чтобы и он стал частью моего будущего. Я получила награду – он наверняка мною гордится. Мне не терпелось как можно скорее с ним все обсудить.

Когда занятие закончилось, я пожелала Ли Лэй всего лучшего, а она очень робко меня обняла. Тело у нее было тощее, хрупкое. Это слегка разбередило мне душу. Я сама удивилась. Со свойственным молодости пылом мы пообещали друг другу поддерживать связь.

Чего, разумеется, не случилось.

Из школы я вышла вместе с Цзинем. Подарочная карта лежала в кармане. Он был немногословен – даже по его стандартам. Как всегда, когда он вот так притихал, я трудилась за двоих, молотила языком, пытаясь разогнать тишину. Мы оба подали заявления в Пекинский университет. Но, хотя план и состоял в том, чтобы учиться вместе, в душе я была уверена, что его примут, а вот меня вряд ли. Огромное учебное заведение, тысячи студентов, колоссальный кампус почти в центре города, читать лекции туда приглашают самых лучших ученых. Университет находился в районе Хайдянь, там, где год назад мы с Цзинем смотрели итальянский фильм. Университет был центром либеральной культуры, его окружали бары, кафе и театры, туда приезжали актеры, поэты и оркестры со всех концов страны, чтобы продемонстрировать свои таланты.

Я взглянула на Цзиня.

– С сочинениями у нас все получилось хорошо, мне кажется, у нас есть все шансы поступить в Пекинский университет. Представляешь?

Он посмотрел на меня, коротко улыбнулся. Снова повисло молчание.

– Как ты потратишь свой приз? – спросила я.

Тут он посмотрел мне прямо в глаза. Вытащил свою карту. Внимательно ее рассмотрел.

– Так оно всегда и начинается, – произнес он негромко. – Тебе суют подачки, мелкие поощрения, грошовые награды. Так все и происходит. Ты теряешь способность высказываться критически, способность мыслить. Так тебя и превращают в мелкого серого бюрократа, под стать им всем.

Медленными, просчитанными движениями он разорвал карту и раскидал обрывки.

Видимо, заметил, как вытянулось у меня лицо, и тут же перестал хмуриться.

– Нет-нет, я не тебя имею в виду. Я говорил про свою ситуацию, не про твою. У тебя отличное сочинение. Я уверен, что тебя наградили за дело. И я хочу, чтобы ты этому радовалась. Я знаю, тебе важны такие вот подтверждения.

Он подался вперед, коснулся губами моего лба.

От прикосновения веяло холодом.

Когда мы попрощались, я стала обдумывать его слова. Неужели я эгоистка, которая жить не может без подтверждений собственной значимости? Я подумала: Цзинь, видимо, прав. Свет и краски восторга, который вызвало во мне мое достижение, тут же погасли. Но дело было не только в Цзине. Я подумала о бедах, которые свалились на мою семью. Как я могу так радоваться собственному успеху, позволять себе так вот надувать щеки, когда у меня умирает бабушка?

Подумала о братишке. Перед тем, как я утром ушла на занятия, Цяо взял меня за руку. Хотел показать свой рисунок – инспектора Черного Кота, героя мультфильма, который он смотрел в доме у друга. Он тогда очень редко делился со мной подобными вещами.

Но я-то знала, что стоит за просьбой посмотреть картинку: он не хотел, чтобы я уходила из дома. И я знала почему. Ему тягостно было там, где на всем лежал груз невысказанного горя. Бабушкина деменция научила меня – да и всех нас – тому, что по живым можно горевать так же сильно, как и по умершим. По человеку можно тосковать до того, как он ушел. Переживать утрату того, кто еще дышит. Мне кажется, брат сознавал это тоже. Помню его взгляд: большие глаза, все еще совсем детские, но в них появился первый проблеск взрослой угрюмости, недовольства жизнью. Помню, как он смотрел на меня без тени улыбки, но я убежала из дома, а он остался. Я же просто вытеснила его образ из головы и занялась своими делами.

Я держала подарочную карту в руке. Теперь она казалась мне чем-то малозначительным. Бессмысленным. Хотелось последовать примеру Цзиня, разорвать ее в клочки и пустить обрывки по ветру. Но, с другой стороны, я никогда не видела столько денег.

Я положила карту обратно в карман.

Доехала на автобусе до проспекта Чанъаньцзе. Дело шло к вечеру. Зашагала к западу, в сторону от центра, к скоплению небольших магазинов электроники – они прятались на боковых улочках, змеившихся вокруг центральной магистрали. Я уже понимала, что мне нужно. Заглянув в парочку магазинов, вдохнула и приняла решение. Купила телевизор «Цзиньлипу» – он на много лет вперед останется самой дорогой моей покупкой. Собственная дерзость вызывала у меня одновременно и страх, и азарт. Что я не рассчитала, это тяжесть своей покупки. Из магазина я вышла пошатываясь, держа коробку перед собой, переваливаясь, будто на сносях.

Мне то и дело приходилось останавливаться и ставить коробку на землю, чтобы собраться с силами и дать отдых гудящим рукам. Добравшись до проспекта, я в очередной раз опустила телевизор, перевела дух. Подняла глаза в темнеющее небо. Увидела вдалеке Врата небесного спокойствия[8] – здание в форме храма, через которое нужно пройти, чтобы попасть в Императорский город. Тени сгущались, огромную постройку омывал неяркий оранжевый свет, в нем она выглядела мирной, почти священной, хотя вокруг повсюду мелькали и подмигивали огни машин, идущих плотным потоком. Меня охватило ощущение душевного благополучия. Я подхватила свою ношу и поковыляла к автобусной остановке.

Через некоторое время я дотащила телевизор до нашей квартиры – у меня уже ныло все тело. Поставила коробку перед братом, тот недоверчиво моргнул.

– Открывай! – потребовала я.

– Зачем?

– Открывай, говорю!

В другое время он бы, может, поспорил, однако в тот день неохотно, но покорно взялся за дело. Содрал картонную упаковку, и тут выражение его лица начало меняться: вялое любопытство превратилось в изумление, потом в восхищение.

– Что… он настоящий? – выдохнул Цяо.

– Конечно, настоящий, дурачок. Можешь теперь смотреть мультики хоть с утра до ночи!

Цяо, не сдержавшись, завопил, заверещал – приятно было видеть, что он снова ведет себя как маленький.

На шум прибежали мама с папой.

Я объяснила, что и как. Рассказала о награде, почувствовала, как краснею. Опустила глаза в пол.

– Молодчина, – тихо, но с теплотой в голосе произнес папа.

– И как нам теперь сажать Цяо за уроки? – осведомилась мама с явным неодобрением.

Тем не менее взгляд ее был устремлен на телевизор, глаза поблескивали. Я поняла этот взгляд. Мы первыми в нашем коридоре обзавелись телевизором, и мама прекрасно понимала: нам будут завидовать, престиж наш вырастет. А для нее это было не менее желанно, чем для братишки его мультики. Папа подключил телевизор. Нажал кнопку. Экран заполнили помехи. Папа покрутил ручку. Появилось изображение. Крупный мужчина жарил блины. Мы зачарованно за ним наблюдали. Мужчина готовил, тряся жирными телесами. Заговорил, голос звучал пискляво. Будто женский. Этот голос совсем не подходил к телу.

– И никогда не добавляйте в блинчики жидкий сиропчик, потому что от жидкого сиропчика ваши блинчики совсем рассиропятся!

Колонки телевизора придали особую звучность его словам, а в конце он сорвался на душераздирающий визг.

Мы отскочили.

А потом дружно расхохотались.

Бабушке не суждено было посмотреть новый телевизор.

Она совсем ослабела и уже не могла выходить из комнаты. Мы с мамой по очереди выносили за ней судно. Раньше бабуля как бульдозер подминала всех под себя масштабом своей личности, прямолинейностью, язвительными замечаниями, грубоватым юмором и внезапными вспышками сострадания к заблудшим и беспомощным. А теперь, стоило чей-то тени лечь на порог, она начинала дрожать или тихонько плакала, когда не могла вспомнить, где находится.

Ее густые жесткие волосы поредели, а круглое лицо старой черепахи обмякло, превратилось в руину с обвисшими щеками. Жизненных сил у нее почти не осталось, даже голову поднимать стало невероятно тяжело – под увядшей кожей четко проступали очертания костей. Заставить ее поесть становилось все сложнее. На последних, самых страшных стадиях болезни мышцы гортани уже не работают, тело теряет способность переваривать пищу, а последние ослабшие нейроны мозга отмирают.

И все же, все же. Что-то в самых глубинах ее существа отзывалось на мой голос. Только на мой. В этом я была уверена. Когда бабушку начинало трясти, лишь я могла успокоить ее своим голосом; когда она принималась рыдать – тихо, испуганно, – именно мне удавалось иногда ее утихомирить. Да, она уже перестала меня узнавать. Но когда я с ней заговаривала, что-то начинало сквозить в ее взгляде. Тусклые изможденные глаза приоткрывались. Когда я подходила, она вроде как фокусировала на мне взгляд – да, пустой, но при этом ласковый, теплый – своих огромных глаз, сидящих в огромных провалах глазниц; на краткий миг в зрачках ее загоралась искорка.

В последнюю ночь, когда мы вызвали врача, она посмотрела на меня точно так же, но с неожиданной настойчивостью во взгляде; горло у нее сжалось, она шевелила губами, пытаясь, видимо, выдавить из бессильного рта, из ослабевшего горла одну последнюю фразу. Она посмотрела мне в глаза – дряхлая голова приподнята на подушке, – и в тот же миг детский ужас, снедавший ее все последние месяцы, будто бы отступил; глядела она на меня так, будто знала что-то невыразимо прекрасное и хотела этим со мною поделиться. Она напрягалась, хрипела, тщась выдавить из себя хоть звук.

Я наклонилась к ней. Наклонилась, хотя слезы и заливали лицо.

Она всю жизнь называла меня маленькой, и в ее устах слово это стало обыденным, повседневным, схожим с синевой неба или прикосновением пальца к книжной странице. Но в тот момент это прозвище стало мне дороже и драгоценнее всего на свете – как будто все будущее мира зависело от того, назовет ли она меня маленькой в последний раз.

Но тут бабушкины глаза затуманились, помутнели. Она так ничего и не выговорила. Началась последняя стадия – бессилие, сонливость, – но она принесла ей покой. И за это я буду благодарна судьбе до своего последнего дня. Мы все собрались вокруг. Мама, я и врач. Приготовились.

Бабушка уже не ощущала нашего присутствия. Остатки сознания сузились до одной точки. Она нашла в себе силы мягко, почти продуманно поднять руку. Ту самою руку, где затвердевшие и шершавые кончики пальцев столько раз, на протяжении жизни стольких поколений, принимали уколы иглы. Ту самую руку, которой бабуля сшила столько пар обуви, возвращая чувство собственного достоинства таким же, как и она сама, – тем, чьи ноги были изуродованы из-за безобразного и бессмысленного ритуала.

Бабушка потянулась к нам из постели, приподняла руку. Посмотрела на нас с изумлением, будто ей явилось некое чудо, никак не связанное с нею самой, наделенное собственной жизнью и властью. Как будто ничего не осталось от нее в этой вселенной, помимо одного загадочного инструмента – ее руки. Пальцы удлинились, шевельнулись, а потом рука медленно опустилась и вновь легла на простыню.

И бабушки не стало.

Врач Ян Цяошен потянулся к бабушкиному лицу, очень легко коснулся пальцами ее век, опустил их. Я это запомнила, потому что пребывала в шоке и в тот миг все для меня застыло – но жест его показался мне нежным и мудрым. А потом мне пришло в голову, что доктор Ян еще очень молод, немногим старше меня, бабушка же была совсем старой, и вот она ушла, и я больше никогда ее не увижу. От движения молодого доктора и от того, как он закрыл бабушке глаза, у меня сжалось горло – его жест показался мне полностью подобающим.

Я повернулась к маме. Инстинктивно, автоматически. Мама стояла над нами, вперив взгляд в бабушкино тело, и на лице ее было выражение, какого я еще никогда не видела, – безмерная озадаченность, приправленная болью, кожа у глаз натянулась, мама будто не могла вздохнуть.

Я шагнула к ней. Она на меня посмотрела. В выражении ее лица не было ни гнева, ни жестокости, похоже, она не видела меня, просто смотрела сквозь.

А потом она бесцеремонно повернулась и вышла.

Я потянулась рукой к руке бабушки. Дотронуться до морщинистой, изборожденной складками кожи не решилась, как не решилась взглянуть бабушке в лицо. Помню, мне вдруг показалось, что в комнате резко стало холодно. Помню, что я не плакала, но все вокруг потемнело и расплылось перед затуманенным взглядом.

Ян Цяошен ласково коснулся моего плеча. Я подняла на него глаза.

– Папа мне говорил, что твоя бабушка не всем была по нраву. Но она была чертовски хорошей женщиной. Настоящей стихией. Прими мои соболезнования.

Глава двадцать вторая

Похороны состоялись в начале лета. Небо было ясно-голубым, ветерок шелестел в кронах, полуденное солнце не до конца разогнало холод. Помню, что на мне было синее платье. Бабушку похоронили рядом с дедушкой. На кладбище мы жгли разные вещи – цветы, лепешки и деньги, всё из ритуальной бумаги. Согласно традиции, эти вещи могут понадобиться в загробной жизни. Бабушка, впрочем, наверняка отнеслась бы к этому скептически. Да, она была ужасно суеверна, но по ее понятиям духи обитали рядом с живыми, в этом мире. Толку в этих ваших небесах, если оттуда не подразнишь родных? А мысль о том, чтобы поддеть членов своего семейства здесь и сейчас, дав им понять, что никуда она не ушла, явно бы бабушке понравилась. И осветила бы последней улыбкой ее черепашье лицо.

Да, она уже довольно давно перестала быть прежним человеком, моей настоящей бабушкой. Деменция один за другим снимала с нее слои разума, засасывала их в свое жерло – в итоге почти ничего не осталось. Может, именно поэтому я и не плакала на похоронах. Выплакалась раньше. По своей бабуле я горевала уже давно. Вместо горя я будто онемела. Много лет спустя я как-то пришла на встречу с двумя подругами. Одна из них недавно похоронила любимую маму. Вторая положила руку на колено горюющей и произнесла слова, которые я никогда не забуду. Она сказала: «Порадуйся на похоронах. Ведь это будет день, когда ты сможешь сколько душе угодно рассказывать про покойную маму, сможешь разговаривать про нее с каждым из присутствующих, не стесняясь и не таясь. Этим необходимо воспользоваться, потому что потом у тебя что ни день будет возникать потребность поговорить про маму. Что ни день, сколько бы этих дней ни было тебе отпущено».

Я в этом смысле толком не воспользовалась бабушкиными похоронами, хотя очень ее любила. Просто часть меня там не присутствовала вовсе. Я стояла в сторонке, в разных углах комнаты, и онемение все дальше расползалось по телу. Меня удивило, сколько людей собралось у нас после похорон. Сотни человек набились в коридор – несколько поколений женщин, которые смеялись и плакали, и все говорили про мою бабушку: про ее острый язык, вздорный нрав, бесстрашие, про ниточку доброты, которая змеилась в ней, как серебряная жилка в твердом черном камне. Сама я не пролила ни слезы; я не могла плакать, поэтому просто смотрела – и под конец превратилась в неявную тень на периферии собственной жизни.

Я наблюдала, как крупные дородные женщины хихикают и сетуют, смеются и плачут; смотрела, как внуки нетерпеливо вьются у их ног, попискивают, а в глазах у них от усталости и скуки стоят горячие слезы. Видела, как брат уходит в собственный воображаемый мир, как мужчины ерошат ему волосы, а женщины ласково щиплют его за щечку. Я подолгу торчала на кухне, смотрела, как мама исполняет обязанности хозяйки – пожимает руки, смеется, раздает мешочки с едой. Подумала: она тут в своей стихии. На нее направлено всеобщее внимание – и к общему онемению добавился внезапный всплеск ненависти.

И мама это почувствовала. Зашла на кухню, закрыла дверь, отделив нас от волны жара, исходившего от множества гостей, от болтовни, долетавшей снаружи. Перехватила мой взгляд, угрюмый и сердитый, – отвернуться я не успела. Ее улыбка – до того застывшая – угасла. Она подошла ближе, уперев одну руку в бедро. Взгляд ее был твердым, но недружелюбным.

– Ты не одобряешь?

Я потерла губы, пробормотала что-то в рукав нарядного синего платья.

Мама не отводила от меня глаз, не утративших ясности, губы ее вытянулись в тонкую линию. Голос напоминал шипение.

– Ты тоскуешь по бабушке! Вечно вы вдвоем противопоставляли себя всему миру, этакие сообщники. Ты думаешь, что хорошо ее знала, да? А она тебе никогда не рассказывала, как однажды бросила меня на всю ночь в огороде, на холоде, под дождем, потому что я испортила курятину, которую она собиралась готовить? А мне было всего-то лет одиннадцать. Не рассказывала она тебе, как швырнула в меня кухонным ножом, потому что я ей нагрубила? Или твоя замечательная идеальная бабушка об этом тебе все-таки не поведала?

В мамин голос вкралась хрипотца. На глаза навернулись слезы. Она их сморгнула.

– А, чтоб его, какая разница? Теперь-то уж что…

Она выпрямила спину. Снова завесила лицо улыбкой. И вышла из кухни заниматься гостями.

Ком встал в горле. Мне было не вздохнуть. На периферии зрения что-то замерцало. Я почувствовала слабость. Какой не чувствовала уже давно.

Пошатываясь, вышла из квартиры в коридор, забитый до отказа. Слышала, как произносят мое имя, ощущала на плечах ласковые руки, но не останавливалась. Перешагнула порог дома и пошла дальше.

Когда я добралась до дома Цзиня, уже похолодало. А может, мне просто так запомнилось. Запомнилось, что синее платье все так же меня облегало. Я постучала в дверь. Отца его не было, мать, кажется, ушла в магазин. Он взглянул на меня и тут же заключил в объятия.

– Ты вся дрожишь, – сказал он.

Заварил мне горячего чая. Мы легли на кровать, он меня обнял.

– Выпей еще, ты такая холодная!

Мы полежали немного. Мне полегчало от того, что я ушла из дома. Он дотронулся до моих волос. А когда заговорил, голос его звучал скованно, вымученно, чуть громче шепота.

– Прости, что не пришел… сегодня. Я хотел. Просто подумал… это скорее семейное дело.

– Ничего, – пробормотала я. Голос звучал тихо, непривычно. Мною снова овладевало то же онемение. – Все нормально.

Он прижал меня к себе, очень крепко, и на миг мне показалось, что это неприятное онемение сейчас пройдет. А потом я почувствовала, как его рука ласково, робко нашла мою руку и потянула к нему между ног. Жест был едва ли не автоматическим, он не вызвал у меня никаких мыслей. Услышала этот его тихий гортанный стон.

И в какой-то момент осознала, что встаю.

– Мне, наверное, пора.

– Не уходи. Это необязательно. Можешь еще остаться, если хочешь.

– Мне правда пора.

Я вышла из дома, по садовой дорожке шла его мама с несколькими пакетами в руках. Хотя она была гораздо моложе отца Цзиня и очень хороша собой, мне она всегда казалась какой-то жалкой с этой ее постоянной визгливо-неестественной жизнерадостностью, балансирующей на грани истерики. Но когда она подняла голову и улыбнулась, я увидела в ласковых темных глазах искреннюю озабоченность. Она поздоровалась, вытянула руку, но все же не коснулась моей щеки. Тут я поняла, что и я тоже кажусь ей жалкой.

Я вышла на улицу. Шагала до бесконечности. Все то же онемение в теле. В голову будто налили густой мутный суп, но в конце концов в нем запузырилась единственная мысль. Я вспомнила книгу, которую читала много лет назад, «Старик и море». Вспомнила, с какой беспомощностью старик наблюдал за акулами, которые кружили вокруг его лодки и пожирали его улов. И как пойманный им крупный марлин исчез, истерзанный акульими зубами, – и тогда надежда его истаяла окончательно, ее тоже растерзали.

Ему осталось одно – вернуться на берег. Бессилие. Холод. Онемение.

В квартиру я вернулась поздно. Все уже легли. В темноте прошла через большую комнату: там повсюду валялись бумажные тарелки и прочий мусор. Заглянула на кухню, зажгла свет, голубоватая лампа загудела. В раковине стояли высокие стопки тарелок. Я подумала про бабушку. Онемение.

И тут перед глазами моими что-то блеснуло. Лезвие хлебного ножа. Я снова подумала про бабушку, про то, что о ней сказала мама, подумала про Цзиня, его гортанный стон. Подумала про все это, и воспоминания слились в немоту, реальным осталось одно – явственный, резкий, острый очерк лезвия.

Я взялась за ручку ножа. Это движение показалось мне естественным. То же ощущение неизбежности.

Я прижала холодную сталь к мягкому запястью. И тут все случившееся хлынуло в меня с резким напором. Внезапная боль нежданно принесла облегчение, поскольку ненароком выросший на мне панцирь – чешуя онемения – наконец-то треснул. Сердце неслось вскачь.

Ярость – чувство омерзения и презрения к самой себе – пошла на спад. Дыхание постепенно выровнялось. Это платье я больше никогда не надену.

После бабушкиной смерти братишка притих, утратил прежнюю жизнерадостность. Видимо, иначе и быть не могло. Я иногда наблюдала за ним, когда он был увлечен какой-то игрой. Иногда мною овладевала жалость, потому что хотя он уже и стоял на пороге отрочества, но все еще, безусловно, оставался ребенком. Мультфильмы он смотрел совершенно самозабвенно. И я порой завидовала его способности сбегать из реальности.

Мама после похорон не упомянула бабушку ни разу. Сняла белье с ее кровати, раздала одежду. Осталось лишь бабушкино кресло. Оно, как известно, когда-то давно принадлежало дедушке. Когда он умер, бабушка, по сути, кресло присвоила. Теперь оно стояло без дела в пустой комнате и покрывалось пылью. Поздно вечером, пробираясь на кухню выпить воды, я различала сквозь щель в двери его очертания. Иногда, ранним утром, когда в ярких снопах солнечного света плясали пылинки, я заходила в комнату и вспоминала, как бабушка сидела здесь за работой. Вспоминала ее запах, ее хрипловатый голос, руки с набухшими венами, проворные пальцы. Вспоминала ее неколебимость и твердость, сильную широкую спину, вспоминала мягкую складку живота. Вспоминала темный насыщенный цвет глаз, всегда одновременно и лукавых, и задиристых.

Вот тогда на меня и накатывало горе, жаркое, обдающее всю кожу и глаза. Я смотрела на стоявшее в комнате кресло – казалось, что и оно осиротело, как будто ночь накрыла его невыносимым одиночеством, – протертые до дыр подлокотники и резкий очерк ножек теряли четкость из-за нахлынувших слез. Тем летом мне исполнилось восемнадцать, но я как никогда чувствовала себя ребенком.

По счастью, я была очень занята. Устроилась на работу. Мы с Цзинем оба поступили в Пекинский университет. Его родители были богаты, мои не столь состоятельны, а правительство отменило старую, существовавшую при Мао систему, когда высшее образование финансировалось за счет налогов. По счастью, за хороший результат в конкурсе сочинений мне дали стипендию, но она не покрывала стоимости учебников и аренды жилья. Цзинь жил в кампусе, в студенческом общежитии, а я по-прежнему дома с семьей, и еще летом перед первым учебным годом я пошла работать в угловой магазинчик госпожи Ян, где торговали сигаретами и лотерейными билетами.

Я рада была выбраться из дома. Отношения с мамой теперь сводились к периодам враждебного молчания. Папа оставался затворником. Брат поселился в ярком счастливом мире мультфильмов. И хотя я, в отличие от бабушки, не была суеверна, для меня вся квартира была наполнена ее присутствием. Иногда по утрам я так и слышала щелчок ее вставных челюстей, ее колоритные ругательства, когда она в ночном холоде вставала с унитаза, скрип ее артрозных суставов.

Я ни с кем не делилась этими переживаниями. Да и вообще все меньше говорила в присутствии других людей. С Цзинем мы тем летом виделись часто. Помимо стариков, приходивших покупать лотерейные билеты, – невнятная болтовня, отдающее розами дыхание, прокуренная одежда, – Цзинь был единственной моей связью с внешним миром. Иногда мы ходили в кино, но я не могу вспомнить, что мы смотрели. Иногда уединялись в его комнате, в тесной близости. Он в своем роде переживал за меня. Время от времени начинал рассказывать про новейшего писателя-экзистенциалиста, захватившего его мысли, про то, как бездушно ведет себя в последнее время его отец, – но голос стихал, стоило ему заметить, что внимание мое ослабевает.

Он никогда из-за этого не обижался. Я же многословно извинялась. Объясняла, что не в нем дело. Хотя, по сути, и сама не знала, в чем. От этого извинялась снова. Он ласково улыбался. Я робко просила его продолжать. Даже если мысли мои и блуждают. Даже если я с трудом понимаю, о чем речь. Мне казалось, что Цзинь – единственная ниточка, связывающая меня с миром. Без него я просто уплыву в никуда.

Мы лежали у него на кровати. Цзинь взволнованно говорил – он будет изучать политологию, я литературоведение, возможно, некоторые учебные модули у нас совпадут. Он уже выбрал, на какие нам следует записаться помимо обязательных, и теперь обосновывал свой выбор. Когда он был в таком настроении, я чувствовала некоторое облегчение, ведь он знал обо всем этом куда больше, чем я. Но главное – когда он говорил, какую книгу мне стоит прочесть и на какой курс записаться, я ощущала, что я ему небезразлична, он думает о нашем общем будущем.

– А знаешь, что мы можем сделать? – спросила я.

– Ну, что?

– Давай сходим к моему знакомому книготорговцу, это недалеко от моего дома. Помнишь, я как-то тебя к нему водила? Такой тихий старый магазинчик. Он меня так успокаивает! И поскольку я знакома с хозяином, он наверняка продаст нам учебники подешевле!

Цзинь ответил не сразу.

– Да, можно и так, – произнес он наконец.

Тон его голоса изменился. И больше он ничего не сказал. Я, живя с мамой и бабушкой, привыкла, что люди извергают свои чувства потоками слов. А Цзинь умел вот так вот молчать, его молчание давило на меня, делалось невыносимым. Я спросила тоненьким голосом:

– Думаешь, не стоит? Не хочешь туда идти?

Он развернул к себе мое лицо. Очень мягко. Заглянул в глаза.

– Не хотел я об этом говорить, особенно сейчас, – произнес он негромко и показался мне взрослым мужчиной, несущим на себе бремя великой печали.

– О чем? – удивилась я, чувствуя, как внутри всплеснулась паника, языками пламени прояснив мне сознание.

– Ты же знаешь, что я тебя считаю очень умной, да? Очень тонкой. Очень доброй. Но мне кажется, именно потому, что ты такая добрая, ты не всегда видишь мир таким, каков он есть. Скорее таким, каким тебе хочется его видеть.

– Ты о чем? – прошептала я.

– Человек его лет. Бесплатно дает молодой девушке книги. Делает ценные подарки. Приглашает на чай. Люди поциничнее наверняка подумали бы…

Он умолк, повисло угрюмое молчание.

И тут я расхохоталась.

Я не хотела. Мне было не смешно. Скорее абсурдность его предположения едва не довела меня до истерики.

– Да ты что… бред какой-то. Я туда хожу много лет, а он ни разу даже не взглянул на меня в таком смысле!

Цзинь отвернулся и отрывисто прошептал:

– Мне жаль, что моя озабоченность тебя забавляет.

– Да нет, не в этом дело. Ну правда. Я просто хотела, я просто подумала…

И снова слова растворились в безмолвном вакууме, созданном серьезностью его тона.

Мы оба молчали.

– В смысле, я это действительно ценю. Ну, и… если ты не хочешь, чтобы я туда ходила, я не буду. Если ты этого хочешь.

Глаза его полыхнули.

– Речь не о том, чего я хочу. А о том, как будет лучше для тебя. Я…

Взгляд его уперся в пол.

Цзинь вдруг будто стал очень уязвимым. Я дотронулась до его густых жестких волос. Пусть мой домашний мир обрушился, пусть там стало трудно дышать в густом тумане горя – мне по крайней мере остались эти моменты с Цзинем. Моменты, когда мы были одинаково нагими, уязвимыми – и при этом вместе.

– Ладно. Я так ему и скажу. Схожу в последний раз и… скажу, что больше приходить не стану.

– Хорошо.

Я совершенно искренне пообещала Цзиню сказать старому книготорговцу, что больше не буду к нему приходить. И все же обещание осталось довольно абстрактным. Я не назвала конкретного дня и в глубине души рассчитывала оттянуть этот момент как можно дольше. Но Цзинь проявлял тихую настойчивость, раз за разом напоминал мне о моем обещании, подталкивал, а потом и вовсе предложил пойти вместе. Я поняла, что он не забудет. А кроме того, я очень устала. Хотелось попросту с этим покончить.

Так и вышло, что однажды августовским вечером я оказалась у входа в книжный магазин. Я ходила сюда много лет, для меня он стал храмом умиротворения и учения, местом, в котором для меня с особой силой воплощалась магия книг. Но Цзинь смотрел на меня ласковым взглядом, напоминая, зачем мы пришли. Через неделю начнутся занятия в университете, жизнь моя полностью изменится. Может, разрыв с прошлым действительно необходим и неизбежен. По крайней мере именно это я себе и твердила.

Цзинь остался ждать снаружи. Я в последний раз переступила порог. Из-за всех событий последних месяцев, из-за бабушкиной болезни я не была здесь довольно давно. Войдя внутрь, почувствовала, как меня обволок затхловатый запах книг. Старик сидел за столом, на своем обычном месте. Я ничего от него не видела, кроме доброты, но понимала, что не могу отступить.

Он поднял на меня глаза цвета моря в теплый полдень – мягкая голубизна, бездонность, легкая дымка. Я почувствовала, как сердце толкнулось в ребра. Почувствовала, как внутри что-то сломалось, наверное, оттого, что я знала: я больше никогда его не увижу. Может, ощущение, что все кануло в прошлое, было связано еще и с бабушкой. Вот она, дверь в замызганный магазинчик, в которую я не войду уже никогда.

Он поднял голову мне навстречу. И по моим щекам тут же заструились слезы.

Старик оторвал от стула свое тощее артритное тело, и в этот момент человек, который всегда казался мне очень старым, сделался еще старше – тем не менее он потянулся ко мне, пытаясь как-то поддержать, и в его мучительных, преодолевающих боль движениях чувствовалась искренняя озабоченность. Слезы хлынули с новой силой. Я не плакала у бабушки на похоронах, а сейчас не могла остановиться.

– Чашечку чая? – предложил он с печальной ласковой улыбкой.

Я покачала головой. Мне было не выдавить из себя нужные слова.

Он еще несколько секунд наблюдал за мною. Я видела, что он встревожен, озадачен и явно не знает, что сказать: как успокоить подростка, внезапно утратившего душевное равновесие? Не сразу, но он все же заговорил:

– Хочешь взять книгу? Можешь выбрать любую. Не на время. Насовсем. Бесплатно. Денег не надо.

Я, несмотря на молодость, смогла догадаться, что он просто не знал, как еще проявить сочувствие. Спросить меня, в чем причина моих слез, было для него так же непредставимо, как для меня спросить, была ли у него когда-то семья и как так вышло, что он остался один. Я подумала: он ведь никогда мне ничего не рассказывал ни про родных, ни про былых своих знакомых. А я иногда гадала, что и как. Интересно, сколько близких теряет человек на протяжении жизни? Близок ли день, когда ты потеряешь и себя? Я подумала про бабушку. Про ее опустевшее кресло.

И тут ко мне вернулся дар речи, в форме прерывистого отчаянного шепота.

– У вас есть книга… про то, как быть, если кто-то умер? Человек, которого вы знали… всю свою жизнь. Книга, чтобы… не болело так сильно. Можете мне такую дать?

Он поднял на меня глаза, и мне показалось, что на лице его мелькнуло отчаяние. Но голос звучал так же мягко и отчетливо, как и всегда.

– Боюсь, ничего подобного у нас в ассортименте нет. По крайней мере… на данный момент.

Эти последние слова «по крайней мере на данный момент» вызвали у меня легкую невольную улыбку.

Я почувствовала, что слезы на щеках высыхают.

Страшно захотелось потянуться к нему, дотронуться до редких седых волос, погладить по лицу, раскрыть всю глубину моей признательности за его доброту ко мне все эти годы. За привитую мне любовь к книгам, которая и определила направление всей моей дальнейшей жизни.

Несколько секунд чувства эти вихрились у меня внутри, рвались наружу, и мне вдруг пришло в голову, что мы уже столько лет знакомы, а я ни разу не спросила, как его зовут. Вот только снаружи дожидался Цзинь, я знала, что пора уходить; я должна уйти, чтобы больше не возвращаться. В глазах опять защипало от слез.

Поэтому я сделала то единственное, что мне оставалось в тот момент, – произнесла одними губами:

– Благодарю вас.

Услышал ли он то, что я пыталась сказать ему без слов? Важно ли, что он это услышал?

Глядя вспять, я понимаю, что он, возможно, так же заботливо относился и к другим приблудным и неприкаянным. Видимо, это было в его природе. В моей жизни он сыграл совершенно неоценимую роль, из чего я заключила, что и сама играю важную роль в его жизни. Но так ли это было на самом деле?

Не знаю. Остается надеяться, что он хотя бы отчасти понимал, сколько для меня значит.

Я вышла не оглядываясь. Услышала, как негромко звякнул колокольчик, в последний раз закрыла за собой дверь.

Цзинь ждал снаружи. Поцеловал меня в губы – целомудренно, но с любовью.

– Знаю, тебе это далось нелегко. Но ты у меня молодец.

Я почувствовала, как внутри будто зажегся свет. Цзинь взял меня под руку, походка его стала бодро-упругой, и я, впитав часть его энергии, ощутила, что мы с ним двигаемся в будущее. Да, он прав, важно стремиться вперед. Он считает, что я молодец. В любом случае у меня есть он, а у него я.

Так я вытеснила старого книготорговца на задний план своих мыслей. Потому что иначе было нельзя. Потому что мне нужно было двигаться дальше.

Вечером я пришла домой, там было тихо. По-прежнему. Можно было остаться на кухне наедине с собой. Можно было взять любимый нож с длинным прямым лезвием. У меня закружилась голова. Я обернула руку марлей, ощущая странный азарт оттого, что марля зарделась, а сердце замедлило ход.

Я легла в постель. Руку слегка саднило – и это последнее, что я чувствовала перед тем, как соскользнуть в мирный сон.

Часть III

Глава двадцать третья

Первый день университетской жизни всегда проходит в суете. Ты попадаешь в кампус, перемещаешься из кабинета в кабинет, подписываешь согласие на участие в курсах, на которые записалась. Кроме того, множество клубов и кружков уже вступили в жесткую конкуренцию за то, чтобы заполучить себе новых студентов: это студенческий союз, комсомольская организация, коллектив буддистов, театральная студия, университетская еженедельная газета, «издаваемая студентами для студентов», и много кто еще.

Но помимо этого ты ощущаешь азарт и предвкушения других студентов, которые заполняют все здания. Сотни молодых людей таких же, как и ты, и одновременно совсем других, потому что они одеты странно и совершенно удивительно. Состоятельные – в костюмах или строгих юбках, с блестящими «Ролексами» на запястьях, некоторые затянуты в кожу и на головах у них «гребни», я даже приметила одну девчонку с черной губной помадой и татуировкой в форме паутины вокруг левого глаза.

От ее вида сделалось неуютно, потому что мне он показался безумным, но одновременно занятным – не только потому, что она отличалась от других, но и потому, что ее отличия, как и отличия многих, кроме нее, встраивались для меня в контекст этого места. Я почти сразу осознала, что в университете все эти своеобразия и многообразия запросто сосуществуют, дышат, развиваются; университет оказался своего рода миниатюрным городом, где множество молодых людей искало ответы на вопрос, как быть самими собой. И над ними не довлел осуждающий взгляд представителей старшего поколения – родителей, бабушек, дедушек, дядей и теть.

В то же время для человека, который не живет в кампусе, существовали определенные ограничения. Если смотреть извне, университет виделся огромной волшебной цитаделью, но с самого первого момента делалось ясно, сколь высоки стены этой цитадели. И это мне тоже предстояло очень скоро уяснить.

В первом порыве энтузиазма я отправилась в редакцию студенческой газеты. Она находилась на верхней площадке тонкой винтовой металлической лестницы, в одном из самых запущенных зданий в кампусе. Я робко постучала в дверь и шагнула в комнату с низким потолком, где густо висел запах разгоряченных тел и сигаретного дыма. Белая краска на стенах облупилась. С одной стороны портрет Че Гевары – мужественное мятежное лицо устремлено во что-то тебе незримое, с другой – Альбер Камю, прислонившийся к мотоциклу, изо рта свисает сигарета.

Я достаточно общалась с Цзинем, поэтому знала их обоих в лицо, знала и то, что оба они умерли молодыми. Кажется, мне тогда не пришло в голову задать вопрос, почему в редакции нет портретов никого из китайцев. Неопрятно-вычурная обстановка в сочетании с облаком табачного дыма и старым настольным футболом, горделиво красовавшимся в углу, вызвали у меня ощущение, что я попала на какую-то невероятную планету.

Впрочем, тот, кто меня поприветствовал, нисколечко не походил ни на Че Гевару, ни на Альбера Камю. Это был долговязый, ужасно тощий молодой человек, остриженный под горшок; черная геометрическая оправа подчеркивала яростный взгляд его косых глаз – впрочем, этот эффект смягчился, едва он заговорил, потому что он так пронзительно выплевывал слова, что линзы тут же запотели.

– Приветик, – сказал он, – как живется-можется?

– Привет. Решила заскочить познакомиться, ну, и выяснить, не нужно ли вам…

Я умолкла. Подумала, что «заскочить» звучит как-то совсем неестественно. Как только я переступила порог, долговязый парень встал, чтобы со мной поздороваться, теперь же я заметила в комнате нескольких девушек примерно моего возраста: они сидели за пишущими машинками и разглядывали меня с нескрываемым интересом. Я снова попыталась хоть что-то из себя выдавить.

– Дело в том, что… я могла бы вам помочь с текстами. У меня есть опыт.

Очкарик взглянул на меня, очки его запотели снова, на сей раз от восторга.

– Есть опыт? А могу я поинтересоваться, какого именно рода?

– Ну, ничего конкретного. Просто… я пишу, мне нравится.

– Пишешь, потому что тебе нравится?

Он расплылся в улыбке, но отнюдь не дружелюбной.

– Ну, да, в смысле…

Очкарик вдруг принял строгий профессиональный вид.

– Ну, может, вид у нашей редакции и не очень, но мы тут занимаемся серьезным делом. А помимо «мне нравится» у вас есть какой-то опыт?

Я почувствовала, как заливаюсь краской.

– Ну, я довольно неплохо себя показала в общекитайском конкурсе, мне на этом основании дали стипендию для обучения здесь…

Ухмылка очкарика стала максимально широкой. Очки запотели почти полностью.

– Боюсь, это не совсем то, что нам нужно. Нам нужны люди, имеющие опыт реальной журналистской работы, а не победители всяких там элитных конкурсов, мнящие о себе невесть что. Наш девиз – подлинность, этого мы и добиваемся!

Я хотела ответить. Аргументировать свое предложение. Но слова застряли в горле. Поэтому я просто кивнула, попятилась и закрыла за собой дверь.

Постепенно пульс пришел в норму, я успокоилась. Уже гораздо позднее сообразила, что у очкарика был один из самых выпендрежных акцентов, какие существуют в китайском языке. А вот по моему выговору сразу можно было сказать, что я из старых пекинских кварталов, то есть из небогатых; а еще как бы я ни пыталась приукрасить свою речь, говорила я из-за нервов со сплошными запинками. Он же в свою очередь ржал как конь – заливисто, упиваясь собственным сарказмом.

Удивительно, как мимолетным презрительным взглядом или походя брошенной фразой можно полностью уничтожить человека. Очкарик – при всей своей глупости и смехотворности – сделал это как бы между делом, нисколько не смутившись. И я подумала: вот в чем состоит самая что ни на есть подлинная власть.

После этого у меня отпало всяческое желание куда-то вступать. Я хотела было узнать, где находится общежитие Цзиня, но потом передумала и вышла с территории университета – скукоженная фигурка на фоне оживления и суматохи. Почувствовала, как накатывает жалость к самой себе, – хотя вообще-то понимала, что не нужно придавать словам очкарика такого значения. Он потешит свое самолюбие, а потом просто забудет о моем существовании. Вот и мне следует забыть о его существовании. Как вообще можно позволять незнакомому человеку занимать твои мысли? Я подумала про бабушку. Собственно, с момента ее смерти я думала про нее постоянно. Она бы с упоением осадила такого типа. Но я – не она. А ее больше нет.

Выбравшись из толпы студентов, я перешла широкий проспект и оказалась в тихом месте – парке Хайдянь. Там была проложена длинная заасфальтированная прогулочная дорожка. По обе ее стороны росли аккуратно подстриженные деревья – в густых зеленых кронах тут и там мерцала медь, лето клонилось к закату. Я увидела пожилую пару – они держались за руки. Им приходилось нелегко, ступали они неловко, но вместо того, чтобы сетовать или злиться на собственную немощь, они, похоже, забавлялись – сокрушенно хихикали над своими неподатливыми телами и негнущимися конечностями. Я мысленно представила себе их подростками – как много лет назад они идут по той же дорожке, двигаются легко и непринужденно, молодой человек кружит свою девушку, оба влюблены по уши. Старики доковыляли до скамейки, сели, взялись за руки, и я поняла, что они до сих пор влюблены по уши.

Горизонт заливало предзакатное сияние, я почувствовала первый холодок – день клонился к вечеру. Оглянулась – пары уже не было. Не знаю, долго ли я там простояла, но стало спокойно. Спокойно настолько, чтобы повернуться спиной к деревьям, к тихому шелесту листьев, и пойти обратно, на шум уличного движения и электрические огни цивилизации – они мигали пурпурными и индиговыми вспышками в надвигающихся сумерках. Выбравшись обратно на проспект, я села в автобус, набитый возвращающимися с работы.

Сквозь зазоры между телами я иногда видела то, мимо чего мы проезжали: смазанные, пролетающие мимо здания, мельком – Врата небесного спокойствия, один из входов на площадь Тяньаньмэнь. Мелькнул их величественный силуэт, освещенный золотистыми фонариками во множество рядов – они ровно сияли на фоне черно-синего вечернего неба. Ворота явились мне на миг и тут же исчезли – автобус, набрав скорость, помчался по проспекту Чанъаньцзе. Выдержав поездку в общественном транспорте в час пик, я добралась до дома, опоздала к ужину, но мама оставила мне тарелку с едой на кухне. Ужасно проголодавшись, я не потрудилась разогреть еду, просто закинула куриные шарики и тосты с креветками в рот. Подняла голову. Мама наблюдала за мной, прислонившись к кухонной двери.

– Сегодня был первый учебный день?

На самом деле это не звучало как вопрос.

– Да.

Она посмотрела на меня с неприязнью, наморщила нос, и я вдруг поняла, что она очень хороша собой – я такой никогда не буду.

– Полагаю, там полно богатеньких деток, – добавила она, как бы морщась от неприятного запаха.

Я не привыкла к подобным разговорам. Богатым мама всегда завидовала.

– Наверное.

– И за кого они там тебя приняли?

Она смотрела на меня в задумчивости. Мне казалось, что она видит меня насквозь и перед глазами ее проносятся все мои сегодняшние унижения. С другой стороны, мрачно подумала я, вряд ли моя мама, живущая в своем замкнутом мирке, так уж проницательна. Я попыталась говорить как можно более бодро и благорасположенно.

– Ну, там очень много интересных людей. Дружелюбных и любознательных – большое удовольствие с ними познакомиться.

– Дружелюбных и любознательных, – пробормотала мама, как бы пробуя слова на вкус.

Мы немного постояли, глядя друг на друга. Она удостоила меня кислой улыбки, глаза вкрадчиво блестели. Я почувствовала, что второй раз за день густо краснею. Подумала, скажет ли она что-то еще, но она развернулась и вышла.

Рука у меня слегка дрожала, вернулась эта гадкая жалость к самой себе. Неужели маме так трудно было выжать из себя хоть одно ободряющее слово?

Сколько я себя помнила, мама всегда оставалась человеком непредсказуемым. Иногда и попросту непостижимым. Я взяла еще один тост с креветками. Совсем холодный, но все равно очень вкусный.

По крайней мере она не забыла оставить мне еды.

Позднее, оказавшись у себя в комнате, я выглянула в окно – оно выходило во двор. Увидела под звездами мамину фигурку. Она стояла, уперев руки в бока, выставив в стороны локти, в неосознанной позе неодобрения. Что она не одобряла? Возможно, мир как таковой. В мутных сумерках я разглядела мерцающий кончик сигареты.

В середине недели я снова отправилась в университет. Я поступила на литературоведение, поэтому занятий у меня было меньше, чем у тех, кто изучал экономику или физику: у них в один день проходило по несколько семинаров. У меня же примерно по два в неделю плюс иногда лекции. Так что в университет я ездила далеко не каждый день. Меня это устраивало. Семинары были довольно интересными, но я на них в основном отмалчивалась. А вот лекции мне очень нравились. В темном лекционном зале можно было сесть в последнем ряду, где никто тебя не разглядывал. Иногда я конспектировала. Иногда отвлекалась. В конце первой недели, вечером в пятницу, я как раз пришла на одну из лекций.

Ее я запомнила, потому что лекция была про русского писателя Достоевского. Называлась она «Достоевский и одиночество в современном городе». Перед лекцией я прочитала его главный роман, «Преступление и наказание». Раньше мой литературный вкус формировался под влиянием старого книготорговца и Цзиня – примечательно, что оба они предпочитали авторов двадцатого века: Цзинь – экзистенциалистов, старик же рекомендовал мне Хемингуэя и Оруэлла. Интересовали их и китайские классики. А вот с европейской литературой девятнадцатого века я была едва знакома. Мне казалось, что русские романы окажутся сложными и тяжелыми для чтения, но из вечного своего страха прийти неподготовленной я сделала над собой усилие и взялась за «Преступление и наказание». Поначалу роман казался мне надуманным и старомодным. А потом меня постепенно затянуло в его плавный поток.

Я размышляла про главного героя Родиона Романовича Раскольникова. Как сильно он от меня отличался. Немного постарше, мужчина – а я женщина. Он человек порывистый, вспыльчивый, я – робкая и нервная. Он жил в холодном, равнодушном городе, я же всю жизнь провела в родном доме, в окружении семьи и соседей. В центре моего существования находилась бабушка, и даже после ее смерти жизни семей, обитавших на одном с нами этаже, постоянно переплетались.

И все же – в этом, пожалуй, и состоит чудо, которое способна совершать литература, – несмотря на полное несходство наших биографий, я почувствовала, по мере развития повествования, истинную близость с Раскольниковым. Видимо, возникла она потому, что оба мы были аутсайдерами. В университете другие студенты собирались в общежитиях и говорили обо всем на свете, а я особенно остро ощущала свое одиночество. Я отстранилась от студенческой жизни, каждый вечер садилась на один и тот же автобус, ехала домой, забивалась к себе в комнату.

Но к этому все не сводилось. Дома я тоже оставалась чужой. Жизнь в нашем коридоре, жизнь моей семьи и друзей, незамысловатое и громогласное существование тех, среди кого я выросла, – все это я терпела через силу. Я будто родилась представительницей иного биологического вида, влезла не в свою среду; будто в моей природе – природе зажатого интроверта – было что-то, что отъединяло меня от окружающих. Будто сама судьба предназначила мне быть иной, предназначила смотреть на других из-за некой незримой преграды.

Но когда я прочитала про совершенное Раскольниковым преступление, меня затошнило. Впервые в жизни я столкнулась с таким неприкрытым, натуралистическим изображением насилия. Да, разумеется, именно это так резко отделяло его мир от моего. Я была из тех, кто никогда не ведал настоящего насилия. Тем не менее, когда я отложила книгу, в моем разуме что-то забрезжило. Я слышала, как трещит плечевой сустав, ощущала эхо своих детских криков – тогда, много лет назад, когда полицейский тащил меня по тротуару.

Вот только не хотелось мне копаться в тех воспоминаниях. А еще, хотя я и дистанцировалась от других, у меня по-прежнему был Цзинь. Мысли Достоевского вихрились в голове, страшно хотелось поделиться с Цзинем своим открытием – рассказать, какой мощной бывает литература, – как будто я стала первым на земле человеком, совершившим это открытие. Из аудитории я вышла уже в темноте и направилась в ту часть кампуса, где жил Цзинь, – она носила причудливое название «Парковая деревня»: там селили студентов побогаче. Студенток в мужские корпуса не пускали, наоборот тоже – мы договорились встретиться снаружи.

Я с нетерпением ждала этой встречи. Осенний воздух был прохладным, но по телу пробегала теплая дрожь предвкушения. Стоя в темноте, я плотно завернулась в пальто. А потом увидела Цзиня возле одного из корпусов – счастливое раскрасневшееся лицо в теплом оранжевом свете. Он разговаривал с двумя другими парнями. Я говорю «парнями», но на самом деле оба были рослыми, могучими – по сути, совсем взрослыми, и в том, как они хлопали друг друга по спинам, чувствовались и возбуждение, и скрытая агрессия. Я замерла. Я смотрела, как парни пожимают Цзиню руку, ударяют кулак в кулак – на американский манер. Цзинь беспечно, естественно повторил этот жест, а раньше я за ним ничего такого не замечала. В глубине души зародилось сожаление – как же легко он вписался в этот наш странный новый мир. С сожалением соседствовало более тревожное чувство. Непринужденность жеста – это совсем не было похоже на Цзиня, не вязалось с тем юношей, которого я знала.

Я, разумеется, преувеличивала. И почему со мной всегда так? Парни отошли в сторону, и я не стала терять времени даром. Шагнула Цзиню навстречу. И на какой-то миг глаза его потускнели. Потом он резко изменил выражение лица, вытянул руку, дотронулся до моего локтя – жест неловкий, но ласковый. А вот смех, которым только что озарялись его черты, будто бы отключили одним щелчком.

И подумала: я его теряю.

Внутри всплеснулась паника. Пришло ощущение, что меня тащит к некой неотвратимой точке, а я ничего не могу с этим поделать. Я попыталась придать голосу беззаботность и выдавила:

– Как, развлекаешься? Парни, похоже, классные!

Голос прозвучал неестественно, визгливо. Цзинь моргнул.

– Это… новый опыт, – признал он, и я ощутила в его голосе нотку смущения. – Понимаешь, – добавил он спокойно, размеренно, – я действительно очень тебя ждал, но не думал, что ты придешь прямо сейчас!

И снова я растерялась: столько всего происходит внутри – страх, панические спазмы, – а снаружи я будто заледенела и не могу даже составить слова в предложение.

Я прижалась к Цзиню. Никогда в жизни не изображала кокетку, но тут решила попробовать. Погладила его сбоку по ноге, у самой промежности. Голос зазвучал слащаво, липко, нелепо, но я все равно выдавливала из себя слово за словом.

– Я просто подумала… мы давно не оставались вдвоем. И вот мы наконец здесь. В университете, самостоятельные. Может, сможем встречаться почаще.

Он бросил, будто не поняв подоплеки:

– А, ну да, если хочешь посмотреть, где я живу… только предупреждаю, там ничего особенного.

– Мне же туда нельзя. Я девушка и все такое.

– На вахте никого нет. И потом, все так поступают.

Что это за «все», о которых он говорит? И как именно они поступают?

Я прошла за ним через полутемный вестибюль в коридор. Он открыл дверь своей комнаты, включил свет. Внутри пахло мылом. Сколько я знала Цзиня, он очень заботился о гигиене. А вот постель оказалась не застелена. Я поставила сумку. В ней лежали остатки обеда. Хотелось надеяться, что едой не пахнет, но наверняка не скажешь. Мы стояли лицом к лицу, в некотором смущении.

– Хочешь выпить?

– Конечно.

Он достал бутылку виски. Черную, причудливой формы, в оплетке из золотых нитей. Выглядела она красиво и дорого, почти угрожающе в своем величии. Цзинь же смотрел на нее с полным хладнокровием.

– Подарок! – сообщил он.

– От…

Он слегка улыбнулся, но глаза при этом не потеплели.

– От отца. Для него красивые жесты – это все. Он редко бывает дома с семьей – но раз уж я сюда поступил, он счел необходимым это отметить широким жестом, мол, я хороший отец. Обозначить, что мы с ним связаны. По случаю вступления сына во взрослую жизнь. «Ну, сынок, ты теперь мужчина! Выпей виски за мое здоровье!» Или что-то в таком духе.

В лице его читалась горечь. Потом он расслабился. Налил нам обоим по чуть-чуть. Я выпила. Жидкость обожгла внутренности, но заодно и согрела.

– Виски, кстати, отменный, – добавил он с этой своей ироничной улыбкой, которую я так любила.

Он включил музыку – в комнате стоял отличный радиоприемник. Видимо, из-за выпитого голова у меня немного поплыла. Он скованно, неловко обнял меня за талию. Звучала какая-то европейская попса. Цзинь задвигался в такт, я попыталась ему подражать. У обоих выходило ужасно. Мы никогда раньше не танцевали вместе – я, собственно, вообще никогда не танцевала, только в раннем детстве. Мы оба смутились, потом захохотали.

Это было приятно.

Мы легли на кровать. Я была девственницей. Впрочем, про техническую часть секса знала, и хотя очень многое в мире меня пугало, секс был не в числе этих вещей. По крайней мере секс с Цзинем. Я подумала – может, вот и настал тот день, когда мне суждено лишиться девственности. Считалось, что это значимое экзистенциальное событие, особенно для девушки. Если бы Цзинь проявил инициативу, я не стала бы его останавливать. Меня это устраивало – более того, мне очень этого хотелось. Но вместо этого он потянул мою руку к привычному месту.

Закончив, мы еще полежали. Похоже, спиртное и интим лишь ненадолго рассеяли молчание – оно вернулось и грозило поглотить нас без остатка. Я ощутила разрывающую внутренности панику, поняла, что просто обязана что-то сказать – остроумное, игривое, умное, интересное, – чтобы приковать Цзиня обратно к себе. Я старалась сделать так, чтобы слова звучали беспечно, но при этом умудренно.

– Короче, у нас была лекция про этого, Достоевского. Я про него, конечно, и раньше слышала, но всегда считала, что это такой старомодный выпендрежник, из тех, что пишут про девушек в пышных платьях и джентльменов, которые разъезжают в каретах. Но когда вчитаешься, становится понятно, что он очень современный…

Я нащупала нить мысли, и стеснение исчезло без следа.

– И еще у него изумительные персонажи, и он очень здорово сводит их вместе – естественно и вместе с тем эффектно; столкновение разных странных и невероятных биографий… и как он описывает людей… от этого почти… больно!

Я была довольна, потому что все эти мысли долго зрели у меня внутри и только сейчас обрели форму. Я чувствовала, что сказала то, что хотела сказать.

Но, когда Цзинь мне ответил, голос его звучал невыразительно и абстрактно, как будто он хотя и выслушал меня, но в смысл не вник.

– Больно, – пробормотал он. – Можно подумать, он врач, а не писатель.

– Ну… я в том смысле… не совсем, я и не думаю…

Он сжал мою руку.

– Слушай, прости, пожалуйста, но в общем… эти парни, которых ты видела. Я договорился с ними встретиться. Тут в кампусе есть небольшой бар, называется «Восточный склон», парни туда ходят выпить пива.

Я прижалась к нему. Дотронулась губами до его шеи. Почувствовала, как Цзинь напрягся. Не отстранился. Но я ощущала, что ему хочется. После акта он вообще почти всегда притихал, уходил в себя, отстранялся.

Паника вернулась. Я попыталась придумать что-то еще, поинтереснее, но ресурс был исчерпан, голос прозвучал плаксиво, отчаянно:

– А еще немножко не побудешь? Мы же всю неделю совсем не виделись.

Едва слова сорвались с губ, я озлилась на себя за то, что произнесла их.

Цзинь ласково посмотрел на меня.

– Слушай, впереди полно времени. Давай на следующей неделе, когда все немного устаканится.

Он улыбался, голос звучал мягко, но при этом категорично. Меня отправляли восвояси. Я встала, поправила одежду, взяла сумку, обернулась, чмокнула его в щеку.

– Буду ждать! – ответила я, стараясь придать голосу как можно больше бодрости – последняя вспышка мучительно-надуманного энтузиазма, – а он уже мягко вел меня к выходу.

И мягко притворил за мной дверь.

Я несколько секунд постояла в вестибюле, собираясь с мыслями. Потом повернулась и совершенно бесшумно пошла прочь. Тут мне пришло в голову, что я ведь всегда была мышкой. Всю свою жизнь. Неудивительно, что ему интереснее с друзьями.

Глава двадцать четвертая

Я вышла из общежития, перекинув сумку через плечо. В здание я входила со страхом, что меня увидят. Теперь мне стало все равно. Прошла немного, в груди давило все сильнее. Разминулась со стайкой хихикающих девиц. Дышать становилось все труднее. С удушьем пришла злость. Я почувствовала, что сейчас лопну от злости. Сморгнула с глаз водяную пленку. Она показалась мне раскаленной добела, кислотной. Свернула с дорожки в куда более внушительное здание. Толкнула дверь, она застонала. Внутри стоял полумрак. Небольшой проход вел в просторный зал. Воздух казался спертым. В углу виднелся старый рояль.

Я задыхалась, но накал злости все сохранялся. Причем злилась я не на Цзиня, не на маму, вообще не на кого-то еще – на себя.

И в голове мелкими зверушками мельтешили слова.

«Ты – мышка. Вот ты кто. Жалкая серая мышка!»

Я уронила сумку. Дернула молнию. Пошарила внутри, нащупала холодную сталь ножевого лезвия. Вытащила нож, закатала рукав. Сталь тускло поблескивала. Кромка давно затупилась, но кончик был острым. Струйки боли начали вонзаться в меня осколками стекла, тяжесть в груди постепенно отступила. Руку саднило, но я опять дышала. Веки затрепетали, голова закружилась, но внезапный приступ ярости был… обескровлен.

– Приветик, Зайчишка-Плутишка!

Я едва не подпрыгнула. Развернулась, так и не выпустив ножа. Видимо, я здорово была похожа на маньячку – волосы наэлектризованы шоком, с лезвия капает кровь.

Я не слышала, как она подошла. На меня смотрела девушка примерно моих лет. Я была тощей, мелкой, она широкоплечей. Я заметила, что грудь у нее маленькая. Да и вообще тело ее выглядело немного нелепо, по-мальчишески. А вот лицо было совершенно кошачьим: острые черты, дополненные блестящими зелеными глазами, глядевшими на меня с не вполне здоровым любопытством. Во взгляде ее было что-то любознательное и одновременно безжалостное.

У меня, судя по всему, отвисла челюсть. Я сделала шаг вперед, хотела что-то сказать, забыла, что у меня в руке нож.

Она вскинула руки.

– Эй, как по мне, резать других классное занятие. Ценю прямолинейность. А вот вредить себе я бы, пожалуй, не стала!

Она улыбнулась. Улыбка лукавая, но располагающая, глаза по-кошачьи светились в темноте.

– Я… ну, это… я даже не…

Голос сорвался. Я засунула нож в сумку. Прикрыла наготу запястья рукавом. Почувствовала, как саднит порез. Снова накатила злость. Может, она и вовсе не отступала.

Посмотрела незнакомке в глаза.

– А тебе-то какое дело?

Она снова вскинула руки, тем же увещевающим жестом – но в глазах сверкнуло жестокое удовлетворение.

– А, я врубилась, Зайчишка-Плутишка. Ты тут пар спускаешь. Это у тебя такой способ. А я, думаешь, зачем здесь?

– И зачем ты здесь?

– А затем же. Пар спустить. Ты новенькая? А я начинаю мотать второй год в этой дерьмовой шараге! И мне иногда надоедают бары, парни с их тупыми шутками и девчонки с их тупым хихиканьем – вот я и прихожу сюда. Как уже сказала. Спустить пар.

Вид у меня, похоже, был озадаченный. Незнакомка кивнула, прошла мимо. Села за рояль, открыла крышку. И с ходу начала играть.

Музыка звучала нежно, мелодично, рояль был старый и скрипучий, и все равно ноты текли причудливым водопадом – печальные, лучезарные. Она исполняла классику. Я впоследствии узнала, что это Баллада № 1 Шопена, но тогда мне было невдомек. Одно я осознала сразу: музыка, которую она творила, наполнила полумрак зала красотой. Безмерной и эфемерной. Первое впечатление от незнакомки у меня было так себе. Колкость и сарказм меня всегда отталкивали, но сейчас я только и могла, что следить за пальцами, порхавшими над пыльной клавиатурой.

Она перестала играть. Звук затихающего рояля сам по себе казался надрывным: была красота – и нет. В глаза она мне не смотрела. Взгляд ее сосредоточился на замерших пальцах.

– Прости, если ждала чего посовременнее.

– Нет, все… нормально. Было… просто здорово.

Она не подняла глаз.

– Я сейчас вообще играю только классику, – пробормотала она. – Когда была моложе, подростком, любила всякие авантюры. Писала песни, сочиняла музыку – собирала саундтрек к собственной жизни.

Я, заинтригованная, подалась вперед.

– А что потом?

– Отец мой был директором Центрального филармонического оркестра Китая. Он… возлагал на меня большие надежды. Хотел, чтобы я исполняла только Баха и Бетховена. А я тогда была еще совсем маленькой. Иногда мысли разбредались. Он мне велел ничего своего не играть. Но я иногда забывалась.

Голос прервался, замер.

– И… что дальше?

– Ну, он, в принципе, ни в чем не виноват. Когда ты все время в таком напряжении, так предан искусству, забываешь обо всем остальном.

Она умолкла. Глаз на меня так и не подняла. Я почувствовала, как волоски на затылке встали дыбом. Потому что понимала: с ней произошло что-то ужасное. Даже не хотелось знать, что именно, но слова вырвались сами собой:

– Так что случилось?

Она сглотнула.

– В один прекрасный день мне полагалось играть Рахманинова, а я вместо этого забавлялась со своими штучками… ну, он и сорвался. Но он действительно ни в чем не виноват. Просто взвинченный был.

– Сорвался?

– Да. Стукнул мне молотком по правой руке.

Эти слова она произнесла совсем глухо.

– Думаю, на самом деле так оно было и к лучшему. Я с тех пор только классиков и играю. Пальцы у меня до сих пор движутся так себе, но мне нравится иногда сюда приходить. Без всяких серьезных задач – просто помузицировать немножко!

Она всхлипнула.

– Ой, ну надо же. Я тебе… очень сочувствую. Никогда бы не подумала. Ты так здорово играешь. Я в жизни такой прекрасной музыки не слышала, ну, в смысле…

Она робко подняла на меня глаза. Они полыхнули зеленью, острые и четкие черты лица слегка исказились. Я подумала: у нее, похоже, с головой не в порядке. Мысли понеслись вскачь. Крикнуть, позвать на помощь? Вызвать неотложку?

Но искаженное лицо вытянулось в косой улыбке – безжалостной, лукавой. Она посмотрела на меня так, будто не до конца верила в мое существование.

– Да я тебе просто мозги пудрю, Зайчишка-Плутишка! Не поняла, что ли? Мой ненаглядный папочка – такой же директор Китайского филармонического оркестра, как хирург или космонавт!

Тут на меня навалилось изнеможение.

– А зачем ты такие ужасы говоришь? У меня и так сегодня совсем скверный день.

В лице ее в первый раз мелькнуло сострадание.

– Ладно, Зайчишка-Плутишка. Я врубилась. Не хотела тебя расстраивать. Просто иногда… порю чушь.

Как на это ответить, я не знала.

Опустила глаза, прошла мимо нее.

– Ну, да, приятно было познакомиться, – промямлила я угрюмо.

Почувствовала, что она идет следом.

– Ну не надо так. Вот, возьми.

Я обернулась. Она сунула мне в руку какую-то карточку. Я инстинктивно взяла, рассмотрела. Такие штуки часто носили с собой китайские бизнесмены, чтобы хвастаться своим положением в фирме. Но на этой было написано: «Наглые налетчики мадам Макао».

Я поглядела на нее.

– Мадам Макао?

– К твоим услугам, – произнесла она хмуро, поклонившись, как на сцене. – Мы встречаемся каждую среду, обычно здесь, и придумываем, какой бы еще устроить Несносный Налет! И бываем в самых разных местах! Присоединяйся. Кто знает? Может, тебе и понравится.

В ту среду я к ней не пошла. В следующую тоже. Засунула карточку поглубже в карман, и память о незнакомке постепенно превратилась во что-то нереальное, в некое событие из сновидения. То было, безусловно, самое интригующее из всех моих университетских знакомств, но я все еще не могла думать ни о чем, кроме Цзиня и как ужасно будет его потерять. Я давно знала, что он меня умнее, начитаннее, увереннее, но в школе я всегда надеялась, что смогу до него дотянуться. А теперь мы оказались среди самоуверенных молодых задавак, и у меня в голове засела мысль, что Цзинь будет стремительно прогрессировать, а я нет. Что он найдет себе друзей поинтереснее и пообщительнее – и тем не менее я, точно ребенок, топающий ногой, бесилась от самой этой мысли. Я снова и снова изобретала способы произвести на Цзиня впечатление: сказать что-то очень умное, подарить ему любимое его удовольствие новыми разнообразными способами. Но после того первого раза он больше не приглашал меня к себе в комнату.

Я выяснила его расписание – оно висело на доске объявлений. Старалась в нужное время появляться в кампусе, намеренно проходила мимо него, когда шла на семинары. Мы иногда обедали вместе. Но несмотря на все усилия, я видела, что он все больше отдаляется – день за днем, час за часом. Сама же я не могла умерить собственных чувств. У нас за плечами было общее детство. Наши интеллектуальные пристрастия совпадали. Я столько раз трогала его там внизу. У меня были все основания для того, чтобы его любить. Я немало для этого потрудилась. Значит, и он обязан любить меня в ответ.

Но чем дальше, тем мучительнее становилась ситуация. Стоило мне его увидеть, сердце пускалось вскачь, вот только теперь не от радости, а от страха. Когда мы пересекались в кампусе, я старалась говорить бодро и беспечно, но на все мои рассуждения получала односложные ответы. Цзинь будто бы смотрел сквозь меня, стеклянным отстраненным взглядом. В голосе чувствовалось знакомое мне безразличие, и теперь к нему добавилась обескураживающая холодность. Я чувствовала сухой жар во рту, сердце сжималось, слова, которые я с трудом подыскивала, застревали в горле. Чем отчаяннее я пыталась заговорить, тем труднее становилось хоть что-то сформулировать. Меня охватывала молчаливая неотступная паника – как будто на шее постепенно сжимались незримые пальцы.

Я все время думала про Цзиня, он являлся мне в снах. Иногда мне снилось наше детство, рядом были Цзянь, Ван Фань и другие – они не изменились совершенно. Если мне снился Цзинь, то и он был прежним: тихим задумчивым мальчиком, в котором лишь слегка проглядывала жестокость – мальчиком, странные причуды которого напоминали причуды его же, но повзрослевшего. Мальчика, который плохо вписывался в компанию, но его это, похоже, не смущало. Но если я во сне подходила на него посмотреть, черты его тут же скрывала тень. Я знала, что это он, по знакомым голосу и осанке, но чем больше я вглядывалась в его лицо, тем сильнее меня пугала эта тьма.

Наконец однажды вечером вся эта история разрешилась. Цзинь все чаще проводил время со своими двумя друзьями – я выяснила, что их зовут Айго и Сылэ. Я целыми днями болталась по кампусу в надежде пересечься с Цзинем и одновременно боясь этого до ужаса. Особых денег у меня не водилось, и, пока другие студенты сидели в барах и кафетериях, я бродила туда-сюда при свете солнца, радуясь траве и ощущению тепла на коже. Но в тот день заморосило, а кроме того, уже подступали серые сумерки.

Я дошла до бара «Восточный склон». Толкнула тяжелую дверь, очутилась в облаке табачного дыма и грохоте басов – какая-то группа, состоявшая из потных, сбившихся в тесную кучу музыкантов, выступала на сцене в ярком свете прожекторов. Цзиня я увидела сразу – вместе с двумя другими он устроился в дальнем конце, изо рта свисала сигарета. Раньше я не видела, чтобы он курил. Я подходила к нему с нервным трепетом, какой испытываешь, подходя к незнакомому человеку. Увидев меня, он приветственно кивнул и улыбнулся, вот только до глаз улыбка так и не дотянулась.

Друзья его вежливо мне кивнули. Некоторое время мы постояли, наблюдая за музыкантами. Я заметила, что Цзинь не только курит, но и дергает головой в такт музыке. Мне он показался новым человеком, к которому необходимо приспособиться. Впрочем, приспосабливаться мне было не впервой. К Цзиню. К маме. К учителям. Единственный человек, рядом с которым я могла быть собой, покинул этот мир.

Я посмотрела на Цзиня и растянула губы в обаятельной, совершенно непринужденной улыбке. Тоже задвигалась в такт музыке. Вот только музыка мне казалась громкой, назойливой, электрогитары будто соскребали кожу с головы. Когда я заговорила, голос звучал пискляво и слабо, срывался на визг – я пыталась сделать так, чтобы меня услышали поверх резких металлических звуков, которые раскатывались по залу и ревели у меня в ушах.

– Слушай, а это клево. Я от этого прямо… прямо тащусь.

Клево? Тащусь? Раньше я хоть раз употребляла эти слова?

Цзинь чуть заметно повернул голову. И ничего не ответил.

Я сказала что-то еще. Улыбка его угасла. Он постучал себя по ушам. Давал понять, что не слышит, хотя я и знала, что слышит. Я знала, и он знал, что я знаю. Потому что это читалось по выражению его лица – в глазах вспыхнули злые искорки. Я осталась стоять, глядя на него в недоумении. Один из его приятелей откашлялся. Я повернулась к нему в полной ярости. Если честно, я ждала, что Айго и Сылэ будут ухмыляться, что все трое начнут ржать над моим убожеством – явилась тут истеричка, животики надорвешь, – и в результате узы их мужской дружбы только станут крепче.

Но взглянув на двух спутников Цзиня, я увидела жалость в их глазах.

В последний раз посмотрела на Цзиня, вгляделась в его лицо – понимает ли он, что я сейчас чувствую. Хотелось закричать. Хотелось хранить молчание. Я выскочила из бара в ночь. Немного прошлась, музыка превратилась в прерывистый гул, потом стихла вовсе. Ноги у меня устали, но я тащилась дальше, в темноте обходила кампус по периметру – множество бесконечных кругов, которые смывал дождь. Я видела в зданиях стоявших кучками людей – они разговаривали, смеялись, внутри существовал свой обособленный мир, от которого я была отделена незримой преградой.

Подумала про бабушку. Из всей родни она сильнее всех хотела, чтобы я поступила в университет, она рассуждала об этом вслух, хотя никогда не ценила книг, библиотек, знаний. Но бабушка считала, что я тем самым обеспечу себе лучшую жизнь, а еще она верила в то, что я способна совершать великие дела, что я увижу мир, чего не довелось ни ей, ни моим родителям. Бабушка в меня верила. И что бы она подумала обо мне сейчас – как я прячусь в тени, с намокших волос капает вода, угрюмое сочетание сырости и жалости к самой себе. Уж она бы нашлась что сказать, в этом я не сомневалась.

Я засунула руки в карманы, просто чтобы их согреть, и нащупала измызганную карточку: «Наглые налетчики мадам Макао».

После той нашей умопомрачительной встречи я вспоминала ее не раз, но мысли мои были заняты Цзинем, и я не могла думать ни о чем другом. Но сейчас она снова встала у меня перед мысленным взором – кошачьи глаза, улыбка с налетом жестокости. Я очень остро ощущала свое одиночество, очень себя жалела – капли дождя повисали на волосах, капали с носа. И тут до меня вдруг дошло, что я не полностью отделилась от жизни кампуса. Эта девушка куда-то меня пригласила. Пригласила прийти в среду вечером. Как раз и был вечер среды. Может, она просто хотела надо мной поиздеваться. Ее же не поймешь. Тем не менее она пригласила меня присоединиться к ней и к ее «налетчикам». И даже если там окажется очень странно и неловко, всяко мне не будет хуже, чем сейчас.

Я вернулась в знакомое здание. Толкнула тяжелую дверь.

В просторном зале в прошлый раз стоял полумрак и гуляли тени; сегодня он был великолепно освещен. В нем находилось девять-десять человек, в центре внимания были двое юношей. Один тряс чем-то вроде дубинки, другой смотрел на него свирепым взглядом.

– Не смей! – произнес тот, что поменьше, визгливым голосом.

А мадам Макао напористо крикнула из-за их спин:

– Молоти этого ублюдка. Это Шекспир, мать его!

Я плохо понимала, что происходит. На первый взгляд казалось, что парня поменьше – очень опрятного и явно изнеженного – по неведомой причине зовут Шекспир. А мадам Макао почему-то воспылала к нему неприязнью и решила устроить ритуальное избиение прямо у меня на глазах. А потом я разглядела реквизит, поняла, что остальные стоят в предписанных местах. Сообразила, что здесь показывают спектакль. При этом напряжение в зале выглядело вполне правдоподобным.

Мадам Макао заверещала вновь:

– Хирон хочет убить Бассиана. Потому что хочет переспать с Лавинией. Ты же хочешь переспать с Лавинией, Хирон?

Парень покрупнее – щекастый, с неожиданно добродушным лицом – смущенно посмотрел на мадам Макао.

– Да? – промямлил он.

Тот, что поменьше и поопрятнее, явно хотел что-то сказать, что-то выразить, но второй опустил дубинку ему на голову.

Дубинка, понятное дело, была резиновая, но крупный актер треснул мелкого от души; в этот жест он не вложил никакой угрозы, однако уже в силу его роста удар получился увесистым.

Мелкий заверещал, обращаясь к товарищу. Потом развернулся и заверещал на мадам Макао. Звук был невыносимо визгливый и возмущенный.

– Ай! Больно!

– Это театр, дружок, – процедила мадам Макао. – Наша задача выразить внутренние мучения. Здесь и должно быть больно!

Мелкий глянул на нее с сомнением, пытаясь понять, смеется она или нет. Но выражение лица мадам Макао оставалось непроницаемым. Кончилось тем, что она отвела глаза.

Крупный робко вытянул руку, а потом оба актера обнялись. Началось движение неловко, но сразу стало естественным: мелкий обмяк в объятиях крупного.

И тут мадам Макао повернулась. Увидела меня.

– Зайчишка-Плутишка! – восторженно выпалила она. – А я не знала, придешь ты или нет. Но очень тебе рада!

Я поняла: в первый раз хоть кто-то в университете рад меня видеть.

– Пусть придет, пусть придет, милая странная дама!

– Чего? – Я моргнула.

– Это я Шекспиру подражаю. Давай, подваливай поближе!

Она говорила командным тоном, но глаза улыбались. Я подошла ближе.

– Это Лань, а это Минь.

Она указала на них рукой.

Лань переминался с ноги на ногу. Крупное тело его было все в поту – наверное, из-за прожекторов и толстого свитера. Он кивнул мне едва ли не вымученно, а потом мягкий робкий взгляд его скользнул прочь.

А вот у Миня глаза были очень живые: черные точки, стрелявшие во все стороны. Он нагнулся и поцеловал меня в обе щеки.

– Очень рад знакомству, дорогуша. Сочувствую, что тебя втянули в эту сатанинскую организацию. Но теперь уже не сбежишь!

И он с вызовом глянул на мадам Макао.

– Ой, ну ты и зануда, – обронила она. – Ладно, закругляемся! Увидимся в баре «Уцзяосин».

– Мы с тобой сейчас напьемся, – поведала она, беря меня за руку.

Когда тебя захлестывает такой странный магнетический вихрь, сопротивляться совершенно невозможно.

Глава двадцать пятая

Бар «Уцзяосин» представлял собой один из пабов на территории кампуса. Дождь полил снова, но идти нам было недалеко. Когда мы добрались до места, оказалось, что бар забит одинокими старцами – они разглядывали нас голодными глазами. Я застеснялась.

И тут меня ущипнули за зад.

Я заверещала.

Повернулась к мадам Макао – та ухмылялась.

– Тут надо держать ухо востро. Сейчас я сделаю из тебя вострика!

– Вострика?

– Вострика. Лучшие создания на свете. Добрые, сердечные, только боятся, когда их щиплют за задницу! Что пить будешь?

Я не знала.

Мадам Макао улыбнулась шире прежнего.

– Бармен! – позвала она. – Два особых!

Бармен посмотрел на нее с сокрушенной ухмылкой.

– Несу.

– У тебя от этого волосы на груди вырастут! – посулила она, подмигнув.

Принесли нам шоколадные молочные коктейли с перцем чили и чем-то спиртным: очень вкусные, но бьющие по вкусовым рецепторам.

Я постепенно расслабилась.

– Ну, выкладывай свою историю, – потребовала она.

Я пригубила коктейль.

– Да у меня особо никакой истории и нет.

Она подняла стакан, чокнулась.

– Ни у кого нет истории. Появляется после первого бокала.

– А у тебя есть?

На лицо ее набежала грусть.

– Вроде как да, но только не для здесь и сейчас.

Эти слова она произнесла тихо и очень серьезно. Мне даже в голову не пришло расспрашивать дальше.

– Ну, хотя бы скажи, Зайчишка-Плутишка, зачем тебе весь этот чирк-тырк?

Я моргнула.

– Чего-чего?

Она закатала рукав и начала театрально тыкать себе в запястье, напевая мелодию из фильма Хичкока «Психо».

А я уж и забыла, что она видела меня в один из самых тяжких моментов.

Хотела заговорить, но губы дрожали, глаза застилали слезы. Ярость и беспомощность нахлынули одновременно. Решила ли я хлопнуть дверью? Не помню. Помню другое – она умела до этого довести. Вот вы сидите и непринужденно беседуете, а в следующий миг она словами вырывает из тебя внутренности.

– Не знаю, что ты думаешь про то, что видела… – промямлила я.

Она смотрела на меня секунду-другую. Потом выбросила вперед руку, сжала мою ладонь. Пожатие оказалось крепким, теплым.

– Эй, – сказала она. – Я тебя не сужу. Твои выходки – ерунда в сравнении с тем, что иногда выкидываю я. Я-то профи, а ты отжигаешь разве что на любительском уровне. Но ты все равно меня заинтриговала.

– Чем заинтриговала? – неохотно пробормотала я.

– Собой, – ответила она и улыбнулась с явной доброжелательностью.

Голова у меня налилась свинцом. Если честно, я никогда не задумывалась о том, зачем я это делаю. Иногда замечала, что гладкая, карамельного цвета кожа на моем левом запястье вся испещрена крошечными белыми шрамами. Знала, что поступаю странно. И все же делала это на автомате, повинуясь инстинкту – как пробиваешь головой поверхность воды, чтобы глотнуть воздуха.

Я глянула на мадам Макао, отвела глаза. Отхлебнула еще густого коктейля. И вдруг полились слова:

– Когда я была маленькой, у меня иногда возникало это чувство. Противное чувство. Что я – ничто. Будто на меня давит огромный вес и не дает дышать. Душит. Учащалось сердцебиение. Я задыхалась. А потом произошла одна вещь. Я взяла нож. И сделала… это. И тут же снова смогла дышать. Вот как все просто.

Она смотрела на меня этими своими бередящими душу зелеными глазами.

– А что это было?

– В смысле?

– Что с тобой случилось, Зайчишка-Плутишка? Почему в тот первый раз ты взяла нож?

Я заглянула ей в глаза, алкоголь разливался по телу, фигуры на заднем плане размывались: старики в темных костюмах, сумрачный бар, мягкие тени. Я хотела что-то сказать, но тут раздалось:

– Вуаля! Вот и мы! Подержи нам места, а мы возьмем выпить!

Явились те самые парни – у Миня на лбу розовела небольшая шишка, вид он имел обиженный. Лань, куда более крупный, застенчиво улыбался – его дородное тело казалось неповоротливым, неуместным в уютном полутемном зале, а еще он выглядел потерянным, точно заблудившийся ребенок. Он покорно пошел за Минем к бару – контраст между ними выглядел почти комически.

Я заметила, что мадам Макао разглядывает меня, улыбаясь залихватской кошачьей улыбкой, полной лукавого восторга.

Я еще немного посмотрела на нее, чувствуя, как начинают рдеть щеки. Постаралась говорить без неодобрения:

– Зачем им это?

– Хулиганы они, – пробормотала она тихо.

– Хулиганы?

– Так это в полиции называют. Есть такое понятие – «хулиганство». Это считается правонарушением. Ланя в шестнадцать лет посадили в тюрьму, потому что застукали вдвоем со сверстником. Досталось им… здорово. Его на несколько дней заперли в камере. По счастью, отец его довольно влиятельный человек. Лань там долго не просидел. Но, насколько я понимаю, ему хватило. Он никогда про это не говорит. Он вообще мало говорит. Видимо, есть вещи слишком ужасные, чтобы о них говорить.

В голове мелькнула картина, давнее воспоминание. Ярко освещенное официальное здание. Силуэты мужских фигур. Боль, раздирающая плечо. Страх, от которого я вся трясусь, точно маленькая зверушка.

– Почему же он продолжает рисковать? – спросила я негромко.

Мадам Макао взглянула на меня – глаза сурово блеснули. А потом заговорила тихо, почти шепотом:

– Видимо, скрывать свою подлинную природу – это самое ужасное из всех чувств. Омерзительное. Как будто на тебя давит огромный вес, не дает дышать, душит…

Она повторяла мне мои же слова. Комок встал у меня в горле.

– Так нечестно, – обиженно произнесла я.

– Да, нечестно, – чуть слышно согласилась она.

Я поняла, что речь не обо мне.

Нас снова прервали. Вернулись молодые люди. Лянь время от времени нервно поглядывал на меня. Застенчиво улыбался и молчал. А вот Минь, напротив, все время жизнерадостно болтал.

– Ты как, уже играла на сцене? Нет, не говори ничего, тебе больше подойдет быть режиссером – ты тихая и вдумчивая, я это сразу увидел. А может, я ошибаюсь. Я часто спешу с выводами. Ты такая нормальная! Я это не в плохом смысле, просто мы, актеры, мы все такие восторженные, а ты… ты какая-то с виду невосторженная. Скорее нормальная. Или я это уже говорил?

Минь так и сыпал словами. Я поняла, что улыбаюсь.

Он неуверенно протянул мне руку.

– Рад знакомству!

Рука у него оказалась теплой и слегка потной, но глаза так и сияли, как будто он действительно был просто счастлив со мной познакомиться. Может, все дело было в воздействии алкоголя, но я почувствовала себя свободнее. Оба они смотрели на меня так, будто я – не пустое место.

И тут мадам Макао вдруг громко пукнула.

Взрывной звук резко ворвался в наш разговор.

Я опешила. Женщинам такие вещи полагалось делать скрытно. И уж никак не прилюдно. Выпутывайся как знаешь, дабы предотвратить хлопок в публичном месте, уж постарайся как-нибудь скрыть тот факт, что твое тело порой выпускает ветры. Меня всегда учили быть не столько телом, сколько метафизической сущностью, как и моя мама – тщательно причесанным надушенным существом, которое идет по жизни, не испуская никаких неприятных запахов. Женщине полагалось быть только такой. Я посмотрела на мадам Макао, и мне стало за нее стыдно.

Она же, судя по виду, ничуть не смутилась. Просто закинула руки за голову и медленно, удовлетворенно выдохнула: «Ах-х-х!» Посмотрела на нас, подмигнула.

– Не стоит такое в себе держать, мальчики и девочки!

Я опешила во второй раз. Но почувствовала не отвращение, а изумление и восторг. Внутри стало щекотно от абсурдности случившегося, я захихикала.

И перестать было очень трудно.

Минь посмотрел на мадам Макао.

– Ну ты и вонючка!

– От вонючки слышу, – фыркнула она.

А потом лицо ее стало серьезным.

– Это явно был знак. Высший уровень боеготовности. Скоро явно что-то будет. Схожу-ка я в комнату для девочек!

Я с изумлением проводила ее взглядом. Впереди меня ждали много недель и месяцев, когда это станет повторяться снова и снова. Она бросает скандальную фразу, я, опешив, смотрю на нее и мысленно восторгаюсь.

Я перевела взгляд на парней.

– Кто, черт возьми, она такая? – спросила я удивленно.

Минь улыбнулся, явно понимая, почему я так ошарашена и откуда взялся такой вопрос.

Но заговорил не он, а Лань. Он воинственно расплылся по стулу всем своим жирным телом, но голос звучал мягко и даже пискляво.

– Ну, – начал он, – на самом деле она очень славная. Рядом с нею всегда можно быть самим собой.

Я с удивлением посмотрела на него.

– Я что-то не понимаю. Она, судя по всему, заставляет вас надевать костюмы и разыгрывать сцены какого-то там европейского драматурга пятнадцатого века. Это что, значит быть самими собой?

Тут вмешался Минь.

– На самом деле шестнадцатого. Но это не принципиально. Дай-ка я задам тебе один вопрос. Что ты думаешь про Бэтмена?

Здорово он меня озадачил.

Я стала искать в его словах осуждение, подвох. Но, судя по тону голоса, ему действительно было любопытно. Он, в отличие от Цзиня, не искал прорех в моих словах, когда я ошибочно высказывалась о каком-то поэте или писателе.

– Бэтмен? Ну, он это… вообще классный!

Я вступила в эту «вообще классную» фазу – так говорили все.

Но уловка не сработала.

– Но на самом-то деле его звали Брюс Уэйн, верно? И это была его тайна, – добавила я в отчаянной надежде заработать очко.

Я ждала сарказма и издевок. Я почти ничего не знала про Бэтмена и понятия не имела, чем он так знаменит.

Но Минь смотрел на меня добродушным взглядом.

– На самом деле его звали Брюс Уэйн, да?

– Ну, как мне кажется, – зачастил Минь, – по своей истинной натуре Брюс Уэйн был человеком, похожим на летучую мышь. А человек по имени Брюс Уэйн на деле был подлогом. Только в образе Бэтмена он становился тем, кем был на самом деле. Так вот, некоторые люди могут стать самими собой, только надев маску.

Я задумалась. Мысль показалась мне занимательной.

– А зачем вообще человеку маска?

Минь и Лань переглянулись. Видимо, им мой вопрос показался невыносимо наивным. Теперь-то я это понимаю.

Минь посмотрел на меня.

– В кампусе с каждым днем все труднее и труднее быть самим собой, – заметил он серьезно.

– Почему?

– Потому что все меняется. Ты слышала, что администрация ввела систему «гасим свет»?

– Нет, а что это такое?

– В Пекинском университете принято решение, что с начала этого месяца все должны после десяти вечера гасить свет. То есть после этого времени нельзя встречаться, разговаривать. Разумеется, в администрации говорят, что они просто экономят электричество. Но дело в другом. Они хотят нас контролировать. И вот еще: в Треугольнике…

– Треугольнике? – переспросила я.

– Да, – кивнул Минь. – Треугольник – это сад в центре кампуса. Очень, кстати, симпатичный.

– Очень симпатичный, – согласился Лань.

– Да, и там под деревьями стоят доски объявлений. Можно узнать, что происходит на кампусе, как течет жизнь.

Я кивнула.

– Но в последнее время там происходят разные вещи. После того как администрация решила разогнать все наши организации, там стали появляться плакаты с надписью «Не будем гасить свет!». Никто не знает, кто их изготавливает и распространяет, но в Треугольнике их очень много. Там призывы бороться за наши права и свободы. Написано, что взрослые люди сами могут решать, куда им ходить по вечерам и когда ложиться спать. И нечего держать студентов в темноте как нашкодивших детей.

Я об этом ничего не знала. Но меня распирало от негодования. Вспомнилось, как меня контролировала мама. И раньше, и сейчас. Какой беспомощной я иногда себя чувствовала. Университет казался мне местом, куда от этого можно сбежать.

– И что будет дальше? – прошептала я.

– Ну, – Минь подался вперед, явно делясь тайными сведениями, – пока ничего не понятно. Но предпринимаются определенные шаги. Делаются телодвижения.

Он огляделся, а потом всунул мне в руку потный клочок бумаги. Я опустила руку на колени. Глянула на стариков в баре – им всем явно было на нас наплевать. И тем не менее все так таинственно, так захватывающе.

На листке было написано: «Общежитие – наш коллективный дом. Мы, взрослые самостоятельные люди, имеем право разговаривать друг с другом, искать решения и жить общей жизнью. Университет нам не мамочка, не папочка и не диктатор. Автономия – основа демократии».

Листок будто загудел у меня в руке. Я посмотрела на молодых людей – лица встревоженные и выжидательные – и поняла, что со мной только что поделились очень важной тайной. Меня обуревал азарт. Я подумала про своего давнего утраченного друга, старика из книжного магазина, вспомнила Оруэлла.

– Мать-перемать!

Вернулась мадам Макао, плюхнула на стол поднос с напитками.

– Я тут на пять минут отлучилась, а вы уже втравили ее в эти вонючие разговорчики!

Минь посмотрел на нее, и впервые за весь вечер восторженный блеск у него в глазах угас.

– А тебе не кажется, что это важные вещи?

Она бесстрашно глянула на него.

– Угу. Не-а. Наверное. Кто знает? Ты сам-то что думаешь – эти придурки из студсовета сумеют решить вопрос? Ты правда считаешь, что они смогут улучшить нашу жизнь? Так вот слушай, что я тебе скажу. Они понапечатают листовок и прокламаций, причем авторами этих листовок и прокламаций будут те же самые типы, которые по прошествии времени станут университетским начальством и сами будут требовать, чтобы студенты прекратили печатать листовки и прокламации. И жизненный цикл покатится дальше!

Она повела рукой.

Судя по виду, Минь хотел выдать ей в ответ целый набор доводов, но в результате все свелось к бессмысленному и обобщенному заявлению:

– Какая же ты у нас циничная!

Глаза Макао восторженно блеснули. Похоже, комплимент пришелся ей по душе. Она подняла стакан.

– За это и выпьем!

Мы все чокнулись.

Минь посмотрел на меня с улыбкой. Его покорный, ласково-шутливый взгляд как бы говорил: мадам Макао человек несносный, но так уж оно устроено в этом мире. Я улыбнулась в ответ. Может, дело опять же было в спиртном, но я почувствовала солидарность с ним.

Посмотрела на Миня и Ланя. Минь так и поглядывал на меня со смущенно-заговорщицким видом. Лань с тихим упоением наблюдал за нами обоими. Я была им очень признательна за их доброту.

Глава двадцать шестая

К концу вечера спиртное ударило мне в голову – я раскраснелась, в глазах помутнело. Направляясь нетвердой походкой к выходу, я вдруг почувствовала, как она сжала мне локоть. Мадам Макао смотрела на меня пристально, ее дымчатое дыхание ласкало мне лицо, кошачьи глаза лукаво поблескивали.

– Встретимся тут, – сказала она, всовывая мне в руку клочок бумаги. Она нацарапала на нем адрес. – В четыре часа! Ровно через неделю, только ты и я! Не забудь!

И тут уверенность исчезла с ее лица. На миг она стала ребенком.

– Ты же придешь, да?

Я кивнула.

Дома братишка еще не спал. Свернулся на полу в большой комнате и смотрел мультики. Я иногда поражалась тому, насколько уютно он чувствует себя в своем теле. Руки и ноги у него еще были по-детски пухлые, и вот он слегка покачивал головой, вывернув колени, подняв торс под непредставимым углом. Но ему было удобно в этом положении, в глазах мелькали отсветы телеэкрана. Если бы я в детстве устроилась на полу в такой позе, мама залепила бы мне подзатыльник и сказала, что так сидеть «неприлично».

Я устроилась на стуле у него за спиной – мозг окутала легкая дымка выпитого – и некоторое время разглядывала его затылок. Знала: придет день, когда мой брат перестанет быть ребенком, но представить его себе мужчиной все-таки не могла; не могла себе вообразить, что ноги у него сделаются длинными и мускулистыми, подбородок приобретет четкие очертания, тело заматереет, раздастся, на лице и под мышками вырастут волосы. Я знала, что это случится, но знала и то, что для меня он навсегда останется тихим мальчуганом, который, свернувшись на полу в темноте, смотрит свои мультики.

– Ты чего смотришь? – робко спросила я.

Он передернул плечами, не отрывая глаз от экрана.

– Не знаю. Чего-то там. До того показывали «Спасателя», «Спасатель» просто классный, а теперь какие-то скучные новости.

Мы немного посидели молча, а потом брат добавил:

– Я думал, еще мультик будет… но по вечерам их обычно не показывают.

– А мама где?

– Не знаю.

Снова молчание.

Мне хотелось с ним поговорить, но в тот момент наши миры были слишком далеко друг от друга.

– А тебе нравится Бэтмен? – спросила я. – Мне, например, очень.

– Бэтмен? Бэтмен? – спросил он недоверчиво, с ноткой презрительного восторга. – Бэтмен вообще ерунда. Один из самых ерундовых мультиков! Если не самый ерундовый.

– Почему ты так думаешь? По-моему, он классный.

Он обернулся ко мне, прикрыв веками большие глаза, – ему явно было лень объяснять такие элементарные вещи глуповатой старшей сестре.

– Бэтмен просто человек. Супермен умеет летать. У Могучего Атома из глаз вылетают лучи света. А у Бэтмена нет никаких сверхъестественных способностей. Только всякие… финтифлюшки.

Последнее слово он выплюнул с отвращением. Я, не выдержав, улыбнулась.

– Мне все равно кажется, что Бэтмен классный.

– Да почему?

– Ну, потому что…

– Почему? – нетерпеливо спросил брат.

– Ну, – начала я, улыбаясь про себя, – он в обычной жизни просто Брюс Уэйн, все считают его скучным богатеем. Но по ночам он становится Бэтменом. У него есть замечательное второе «я», про которое никто ничего не знает… Мне кажется, очень здорово, если у тебя есть такой секрет!

Брат бросил на меня лукавый взгляд – явно говоря, что моя глупость даже не поддается оценке.

– Это вообще чушь какая-то.

Он снова повернулся к телевизору. Изображение было слегка размытое, но я узнала выступающего. Его звали Ху Яобан, и он был членом политбюро – центрального органа коммунистической партии Китая. Он отличался от других политиков. Поддерживал программу борьбы с коррупцией, направленную против самых разжиревших партийных хорьков. Выступал за децентрализацию политического аппарата, а еще ходили слухи, что он предлагал перейти к более западной и демократической модели правления.

Наверное, именно поэтому за пару лет до того его сместили с поста генерального секретаря компартии, но он явно оставался очень популярной фигурой, считалось, что во внутренних кругах хотят сохранить его расположение. В тот вечер он говорил о реформе образования. Из самой речи я не запомнила почти ничего, лишь то, что Яобан, как и большинство китайских политиков, показался мне невообразимо старым. Еще я запомнила, что он много улыбался – и это отличало его от других, по большей части мрачных и угрюмых.

Я ушла к себе. В тот вечер в нашем доме было на удивление тихо. Сквозь ночную тьму водянисто мерцал серебряный свет луны. Я посмотрела на запад, в сторону площади Тяньаньмэнь и Запретного города. Подумала про Цзиня – я тогда много про него думала, – почувствовала привычный укол тоски и стыда. Вспомнила жалость на лицах его приятелей. Цзинь сейчас где-то там в этой ночи, возможно, в одном из баров рядом с кампусом или в общежитии – общается, обретает новый опыт, а я сижу тут, такая несчастная и одинокая. Я шмыгнула носом, а потом успокоилась. Неважно, сколько новых знакомых у него появится, насколько они окажутся интересными и утонченными, – есть одна область, в которой они не могут со мной конкурировать.

Я – часть самых ранних воспоминаний Цзиня, он – часть моих; мы знали друг друга чумазыми ребятишками, которые вместе носились по улицам и паркам, создавая свой собственный воображаемый мир, какой бывает только у детей. Однажды летним вечером мир этот разбился вдребезги, его уничтожили полицейские, рассадив нас по камерам-одиночкам, однако в здание полиции мы с Цзинем вошли вместе. И с тех пор так или иначе были вместе всегда. Мне казалось, что с самых ранних дней в наши жизни вмешивалась некая космическая сила, поэтому, несмотря на все его новые знакомства и переживания, никто никогда не станет для него тем, чем была я, ведь сама судьба вплела наши с Цзинем ниточки в ткань жизни друг друга.

И тут на меня нахлынуло какое-то первобытное чувство: истории, моя и Цзиня, вдруг показались мне настолько же значимыми и интересными, как и то, что описывали в своих произведениях великие мудрецы и драматурги. Я вспомнила, что сделал для меня Цзинь в тот страшный вечер много лет назад, как он взял вину на себя, – и ощутила любовь и жалость к ребенку, которым он был тогда, и к мужчине, которым он стал теперь: неодолимая грусть зародилась глубоко внутри, объяла меня полностью. Никто не станет для него тем, кем стала я, а для меня никто не станет тем же, кем и он. Так и светясь от любви и воодушевления, я взяла ручку, листок бумаги и стала писать. Писала про наше детство, рассказывала Цзиню, что меня всегда тянуло к нему, даже когда мы дрались и скандалили. Писала, что я уже тогда видела в нем его особые качества, знала, что он не такой, как все: особенный, отважный, умный. Писала, что следила за его взрослением, видела, как он превращается в зрелого человека, знала, что он уйдет в большой мир ради великих, невероятных свершений. И самое мое пламенное желание – быть с ним рядом.

Слова обожания лились потоком, я писала и плакала от счастья. Одновременно меня захлестнула невыразимая жалость к мужчинам и женщинам, которым так и не довелось познать любви, какую познала я. Я подумала про маму, про ее отстраненность от папы, и меня объяло сострадание – я подумала, что причины ее резкости и мелочности именно в ее несчастье; она за всю свою жизнь никогда не ощущала той истинной связи с другим человеком, которая существовала между мною и Цзинем.

Я засунула письмо в конверт не перечитывая. Вышла на улицу, дошагала до почтового ящика. Осень еще не кончилась, но ночной воздух уже был довольно студеным. По дороге что-то все время касалось моего лица – не вполне дождь. В тусклом свете уличных фонарей было видно, что с неба падает первый снег, но снежинки совсем малы, чуть больше пылинок. В Пекине снегопад – большая редкость, я моргнула от удивления. Какая же тишина стояла на улицах. Я на миг задержала дыхание, а снежинки плясали и кружились в оранжевом свечении на фоне пустот и провалов более глубокой тьмы. Я вдруг подумала о том, как прекрасен наш мир и как в нем при этом странно и одиноко. Бросила письмо в ящик, вернулась домой.

Несколько дней прошли в лихорадочном ожидании. Я не наведывалась к Цзиню в общежитие; как обычно, посещала лекции и семинары. Вот только ни на чем не могла сосредоточиться, и, хотя зима уже стояла на пороге, мне постоянно было зыбко и душно, как в очень влажный летний день. Преподаватели рассуждали о литературе и обществе, о Чехове и Цао Сюэцине, но мысли мои постоянно уносились прочь. Я думала про Цзиня, про то, как улыбка смягчает черты его лица, про его критическое мышление и его доброту. Проигрывала в голове разные сценарии: мы встречаемся за бокалом вина и ужинаем при свечах – и во всех этих вымышленных сюжетах я всегда выглядела лучше, чем в жизни: искушеннее, интеллектуальнее, а главное – увереннее в себе. Я представляла, как вспыхнут его глаза – легкое смущение, неловкость, которая в нем чувствовалась постоянно, эта его скрытая уязвимость, о которой знала одна только я. Представляла, как он улыбнется от радости, очарованный моей изысканностью и непосредственностью; как я удивлю его тем, что сумела создать себя заново.

Иногда сердце подкатывало к горлу. Я останавливалась прямо посреди кампуса и резко втягивала воздух. Точно ли я отправила это письмо? Я пыталась вспомнить дословно, что именно там написала. Может, слишком сентиментально, слишком откровенно? Стоя в солнечном свете посреди кампуса, я чувствовала, как лицо искажает нервная улыбка – на меня одновременно накатывали и жуткое смущение, и невероятный восторг, потому что было что-то изумительное в том, что я претворила свои чувства в слова, запечатала в конверт, отправила во внешний мир. Обратного пути не было, и это давало мне свободу действий. Смутят ли Цзиня мои откровения? Или он ощутит искру истинной сути наших с ним отношений, которые выпали у него из виду в круговороте и новизне университетских будней?

Я то вливалась в поток этих мыслей, то выныривала из него – и вдруг заметила Цзиня: он выходил из кафетерия. В молодости, если вы влюблены, вы впиваетесь взором в своего возлюбленного: его образ – каждая повадка, каждая поза – становится своего рода умозрительным Брайлем, фактурой, которую ум ваш способен распознать едва ли не физически. Так что Цзиня я узнала еще до того, как увидела его лицо.

В тот же миг он повернулся и тоже увидел меня. Скованно улыбнулся, хотя глаза глядели доброжелательно. Поколебался, поэтому я сама подошла к нему – солнце стояло в небе у него за головой, лицо скрывала пятнистая тень. Хотелось его обнять, но, приблизившись, я заколебалась, и он тоже. Мы стояли в полуденном свете и моргали, глядя друг на друга.

– Я хотел с тобой поговорить. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Я почувствовала трепетание сердца.

– Письмо. Я… слишком увлеклась.

Он положил ладонь мне на предплечье, заставляя замолчать. Заговорил негромко, но с жаром – и от его слов сердце мое пустилось в пляс.

– Нет, письмо очень славное, я его оценил. Несколько раз перечитывал. Я хочу, чтобы ты знала: я тоже очень ценю наши отношения. Потому что понимаю: что бы ни случилось в этом мире, где бы я ни оказался, ты всегда будешь моим якорем. Потому что знаешь мое прошлое. И понимаешь, кто я такой на самом деле.

Он ласково меня обнял. Я поцеловала его в шею. По телу прошла волна наслаждения. Я почувствовала, как слезы навернулись на глаза. На такой ответ я не смела и надеяться. Даже подумала, не стоит ли себя ущипнуть, вдруг мне все это снится, но если даже и так, не просыпаться бы подольше.

Цзинь отстранился, посмотрел на меня.

– Можно я покажу тебе одну вещь? Расскажу, чем занимался?

Я кивнула.

– Идем сюда.

Мы прошли через несколько зданий, зашагали по обсаженной деревьями аллее.

– Куда мы идем?

– Мы… в Треугольник! – выпалил он.

Я вспомнила, что про Треугольник рассказывал Минь. Место, где студенты вешают листовки и объявления.

– Там ведь протестуют против «Гасим свет», да?

Цзинь резко остановился, посмотрел на меня. Я увидела, что на лице его мелькнуло разочарование. Но потом к нему вернулось хорошее настроение.

– Так ты об этом слышала?

– Кое-что.

– Ну, мы пришли.

Мы оказались в очень симпатичном месте. Я ждала чего-то погрубее, чего-то откровенно молодежного – граффити на стенах, американского рэпа. Чего-то откровенно политизированного. Но место было очень даже милое. В центре Треугольника стоял по кругу забор из сетки. Внутри росли две стройные красивые сосны, от которых исходил резкий, сладковатый смолистый запах. С одной стороны кто-то поставил большую доску для объявлений. Рядом с ней кучковалось множество студентов – они разглядывали, что там написано.

При виде Цзиня несколько человек приветственно подняли руки, расступились, пропуская нас поближе. Встав у доски, Цзинь обратился к ним:

– Мы все знаем, что администрация требует, чтобы мы гасили свет. Гасите свет – интересная концепция, да? Когда свет погашен, невозможно ни видеть, ни думать – сидишь во тьме, а значит, не можешь и действовать!

Раздался одобрительный гул. Цзинь говорил негромко, но с той непринужденной уверенностью, которая отличала его еще в детстве, с той же инстинктивной убежденностью в своей правоте. Только теперь у него, кроме меня, появились и другие слушатели.

– Как мне кажется, речь не только о Пекинском университете. Думаю, этот подход – более общее зло. В какой-то момент свет погас, наш политический энтузиазм поутих, и мы как народ прекратили продуманно и осознанно двигаться вперед. Но мы с вами – новое поколение. И мы патриоты. Поэтому наша с вами задача… снова повернуть выключатель!

Толпа молодых людей взорвалась аплодисментами, я тоже захлопала, закричала. Я всегда знала, что Цзиня ждут великие свершения, а теперь то же самое открывали для себя и другие. При этой мысли мне захотелось прижать его к себе, потому что он все-таки был прежде всего моим, а потом уже чьим-то еще, а кроме того, меня обуревала непомерная гордость и захлестывало счастье: другие увидели в нем то, что я смогла разглядеть уже давно.

Цзинь посмотрел на меня, смущенно улыбнулся.

– Именно поэтому я готов стать вашим представителем в Комитете студенческого актива!

Снова приветственные крики. А я вдруг затрепетала. Цзинь говорил очень радикальные вещи. Я посмотрела на плакаты на доске, на лица – устремленные к небу, юные, чистые, светящиеся надеждой. Подумала про папу, про то, как много лет назад он привел меня к другой стене, туда, где каждый тоже мог высказать свои мысли. Но я не забыла, каким грустным и затравленным он тогда выглядел: на лице у него почти не читалось надежды, одна лишь растоптанная, убитая любовь. Это воспоминание было у меня одним из самых драгоценных – и самых горьких. Папа теперь очень редко со мной разговаривал, но, с другой стороны, он почти никому не говорил ни слова. Часто казалось, что он полностью погружен в себя. Мысль эта была подобна святотатству, но мне было бы мучительно, если бы Цзинь тоже стал забитым и растоптанным, лишился полноты своей личности – как это произошло с папой. Я с самого детства понимала, что, несмотря на «служение» благополучию граждан, китайское государство иногда метет метлой без всякой жалости.

Впрочем, в этой компании было не до таких мыслей. Энтузиазм студентов просто бил через край. Я заметила, как к Цзиню подошли Айго и Сылэ – они все трое с самого поступления были не разлей вода, – да и вообще вокруг него собралась целая компания, победоносным напором оттеснив меня в сторону. Я вслед за ними направилась в один из университетских баров. Заказала выпивки. Цзиня окружили студенты – среди них я заметила несколько очень красивых девушек. Я знала, что Цзинь не из тех, кому легко вскружить голову, он другой по натуре, но не могла не предаться самоуничижению. Пыталась перехватить его взгляд, но так и оставалась невидимкой. После пары бокалов чувства мои превратились в смесь безрассудства и решимости – я протолкалась сквозь толпу к Цзиню поближе.

Тут он в первый раз за все время слегка смутился: до того говорил без запинки, лицо сияло, но стоило мне оказаться рядом, он смешался и, похоже, потерял нить рассуждений.

– Можно тебя на минуточку, Цзинь? – спросила я негромко.

– Конечно.

Мы вышли из бара на холодную улицу.

– Ты в порядке? – спросил он, но я не могла не заметить и поджатые губы, и легкое недовольство на лице.

– Ты совершенно изумительно выступал, – сказала я. – И я очень рада, что ты здесь счастлив, что ты сумел обрести свое… место и что ты…

Я умолкла. Речь выходила какой-то бессвязной. Я сбилась.

Он явно смутился.

Я вытянула руку, провела по его щеке.

И тут он скривился.

Выражение боли на лице, недовольство; оно искрой прожгло мне мозг.

– Послушай. Я тебе уже сказал, как много ты всегда будешь для меня значить. Но сегодня я привел тебя сюда показать, что у меня есть другая страсть. Ее я обнаружил у себя внутри. Меня неодолимо тянет в политику.

Эти слова он произнес с обычным своим красноречием, но мне показалось, что он обращается поверх моей головы к незримой толпе.

– Ты такая умная, талантливая. А это…

Он смущенно, по-мальчишески усмехнулся, и, хотя внутри у меня все трепетало, я невольно улыбнулась тоже.

– Это тебе, с твоим чистым сердцем, наверное, покажется смешным, но политика для меня теперь… высшее призвание! Я в какой-то момент понял, что создан именно для этого. Именно в этом мое предназначение! Просто раньше я этого не сознавал. Вот только… я больше не уверен, что могу дать тебе то, чего ты заслуживаешь.

Я почувствовала, как внутри затянулся узел ужаса.

Цзинь бросил на меня тоскливый взгляд.

– Я не уверен, что мы и дальше сможем быть вместе в традиционном смысле. Мне бы очень хотелось жить с тобой прежней жизнью, но из-за этого призвания я боюсь…

На лицо его набежала тень.

– Я боюсь, что, если я и дальше буду говорить так же открыто, все может для меня кончиться очень плохо. Став глашатаем воли студентов, я иду на большой риск.

От мысли о том, что ему может грозить опасность, слезы навернулись мне на глаза.

Он дотронулся пальцами до моих щек.

– Ну не плачь, ну пожалуйста. Чего я точно не хочу – это причинить тебе боль. Потому что ты меня знаешь лучше всех. Так будет всегда. Ты знаешь, что отец у меня сволочь. Что он лгал моей матери. Изменял ей. Именно поэтому…

Голос дрогнул – Цзиня обуревали чувства. Я ощутила напор его безоглядной искренности.

– Именно поэтому я всегда хотел быть с тобой совершенно честным.

Я смогла только нечленораздельно пискнуть.

– Но разве я не могу участвовать в этом твоем деле? Почему ты не позволяешь мне тебя поддержать? Я не хочу, чтобы ты один шел по этому пути, даже если мы и не можем быть вместе!

Он несколько секунд вглядывался мне в лицо.

– Я никогда не видел другого такого прекрасного писателя, как ты, – ты это знаешь?

Я посмотрела на него, хихикнула сквозь слезы.

– Ты это серьезно? Или шутишь?

Но взгляд его оставался серьезным, даже проникновенным.

– Я это понял, когда ты в школе выиграла этот конкурс. Знал, что твое сочинение лучше моего!

– Правда?

– Правда. – Он хмуро посмотрел на меня.

– Ну, так и почему ты не разрешаешь мне к тебе присоединиться? Помочь? – стояла я на своем.

Он склонил голову.

– Только если ты в этом совершенно уверена. Но если что-то вдруг пойдет не так, я хочу, чтобы ты стала незримой, слилась с фоном. Не собираюсь я подвергать тебя риску.

– И что мне нужно делать? – спросила я деловито.

– С твоим писательским талантом ты могла бы… могла бы иногда писать тексты моих речей. А я буду выступать в разных местах. В успехе я не уверен, но по крайней мере обо мне останется память как о честном человеке. Для потомков.

Я кивнула.

– Разумеется, Цзинь! Я на все согласна.

Он улыбнулся, прикоснулся к моей щеке.

– Мне нужно возвращаться внутрь, – сказал он. – Но я уверен, что мы скоро опять увидимся.

Я смотрела ему вслед – в баре его тут же окружили те, кто хотел с ним поговорить. Наше время наедине закончилось. Теперь я знала, что он прочитал мое письмо, что он меня ценит и мы скоро снова увидимся; он хочет, чтобы я помогла ему в его начинаниях, то есть я ему нужна. Еще неделю назад мой мир заиграл бы яркими красками.

Почему же теперь я чувствовала себя такой опустошенной?

Глава двадцать седьмая

С мадам Макао мы должны были встретиться в конце дня. Я дожидалась ее в тихом уголке района Шуньи. Солнце садилось. Медовый свет заливал широкие улицы, по деревьям крались вечерние тени, а тишину лишь изредка нарушал тихий стрекот газонокосилки. Район был не бедный, как мой, но и не из богатых, в каком жили родители Цзиня. Место было уютное, милое, из тех, в которых, по моим представлениям, в разгар дня детишки брызгают друг в друга водой на солнцепеке, а бабушки и дедушки возятся в садиках в предзакатный час. Мадам Макао захотела встретиться именно здесь, но только отыскав наконец нужную улицу, я сообразила, что она не написала мне номер дома.

Решила ждать. Вечер выдался теплый, без всякой спешки. Отрадно было ненадолго вырваться из университета, а заодно и из дома. Я чувствовала, как последние лучи солнца щекочут лицо, меня объял покой, потому что место и в самом деле было на диво умиротворяющее. Оно, похоже, совсем не изменилось за последние десять лет: те же белые удобные домики с теми же дверями и окнами, перед ними ухоженные, опрятные газоны. Я не слышала визгливой ругани, которой постоянно оглашался наш квартал, а еще до здешних жителей явно не долетали вздохи и стоны соседей, занимающихся любовью, и в двери не просачивались запахи их стряпни.

Здесь было просторно и чисто, жизнь каждого семейства отделялась от жизни другого, такая же опрятная и отдельная, как и эти газоны. Я вдруг размечталась: а вдруг когда-нибудь мы с Цзинем тоже поселимся в таком месте и, может, наши детишки будут резвиться на газоне – на крыльях собственной фантазии я унеслась очень далеко, потому что раньше никогда не думала о том, что у меня будут дети. Впрочем, в определенном смысле, видимо, все же думала, потому что девочек, когда они маленькие, к этому так и подталкивают, – но все эти мечты были подернуты дымкой нереальности, как оно обычно бывает с детскими вымыслами. А сейчас я почувствовала укол… едва ли не страха – страха, вызванного огромностью этого внезапного откровения. Я способна подарить кому-то жизнь, привести в мир нового человека; не исключено, что и у меня будет собственный сын. Или дочь!

К страху примешивалась потайная радость. Я подумала, что из Цзиня получится прекрасный отец – он за что бы ни взялся, все делает хорошо, так что в нем я не сомневалась. А что я? Смогу ли я быть матерью? Мысль эта и обескураживала, и окрыляла. Я еще раз обвела взглядом мирный и уютный квартал и подумала, как здорово было бы растить здесь детей.

Здесь нет ни страха, ни угроз, ни преступности.

Тут рот мне зажали ладонью, заглушив крик прежде, чем я успела его испустить. Потащили назад, достаточно жестко, в мозгу белым шумом неожиданной паники загудело статическое электричество. А потом я услышала ее шепот – она дышала мне прямо в ухо.

– Не рыпайся, Зайчишка-Плутишка! Нужно же мне было убедиться, что это именно ты!

Мадам Макао выпустила меня. Я, задыхаясь, качнулась назад.

– Черт побери, кто еще это мог быть? – выдавила я.

Мадам Макао с умудренным видом поднесла палец к губам.

– Да кто ж его знает.

– Все ты знала. Мы же договаривались. Совершенно очевидно, что, кроме меня, никто здесь вот так не разгуливает.

Впервые на моей памяти она смутилась.

– Ну, да, если так посмотреть, я, пожалуй, действительно знала, – произнесла она виновато.

На ее тонких губах заиграла коварная улыбка.

– Но видела бы ты свою физиономию!

Я метнула в нее испепеляющий взгляд. А потом спросила:

– Ты что, живешь здесь поблизости?

– Здесь? В этой дыре? Нет уж, бог миловал!

Мы смотрели друг на друга моргая.

– А зачем мы тогда сюда притащились? – спросила я недоуменно. Сердце все неслось вскачь.

Она изогнула брови.

– Собираемся проводить совершенно секретную военную операцию!

– Правда?

– Правда, – подтвердила она. – Без дураков.

– И против кого мы будем проводить эту операцию?

– Против моего бывшего!

– Бывшего?

– Да, против этой сволочи.

Я подумала. Мне стало немного не по себе. Тут я заметила за спиной у нее рюкзак, буро-зеленый, камуфляжный.

– И что ты собираешься делать?

– В смысле – что мы собираемся делать?

– Да. Что мы собираемся делать?

– Ты подумала, что мы его сейчас будем бить, уродовать или убивать?

– Да, – нервно подтвердила я. – И хотелось бы все понимать заранее!

– Нет. – Мадам Макао качнула головой. – Мы ему устроим чего похуже! – произнесла она угрюмо.

– Похуже?

– Да. – Она доверительно склонилась ко мне. – Мы его прошарим!

Вид у меня, видимо, сделался совсем озадаченный, потому что она приглушенно-командным голосом погнала меня вперед.

– Давай двигай… а скажу «пригнись», не забудь скрючиться!

Мы спрятались за какими-то машинами и стали красться вдоль улицы.

Тут в прохладном вечернем воздухе запахло чем-то противным, гнилостным. Я невольно принюхалась.

– Фу-у-у! Чувствуешь запах?

– Да, – подтвердила Макао. – Пахнет из моей сумки.

– Правда? И что это за гадость?

– Ну, это. Обычная штука. Кишки, внутренности – начинка бывшей козы и коровы.

Я хотела сказать что-то еще, но умолкла, потому что ничего не поняла.

– Двигай давай.

Она уперлась руками мне в спину и направила в ближайший куст.

– Не высовывайся, – прошептала она. – Мы совсем рядом с его домом. Я сейчас вернусь.

Я проглотила все свои возражения. Предсказуемо через несколько минут на подъездную дорожку дома, за которым мы наблюдали, въехала машина.

Из нее вышел какой-то человек в деловом костюме. Нельзя сказать, что уродец, но возрастом примерно как мой папа: обвисший живот, залысины – брови при этом густые, морщины на лице, мешки под глазами. Трудно даже описать, насколько он был далек от моей привычной реальности: старый, невзрачный, лишенный всякой сексуальной привлекательности.

Стоило ему выйти из машины, дверь дома открылась. Небо успело потемнеть, в сумерки изнутри хлынул свет, очертив лица всех членов семьи. Мамаша средних лет, такая же дородная и неказистая, как и отец, и двое толстощеких ребятишек, которые скакали у ее ног. Мужчина вошел в дом, закрыл за собой дверь.

Я уставилась на мадам Макао.

– Это и есть твой бывший?

– Да, а что? – обиженно пробормотала она. А потом: – Не отвлекайся, в этой операции точность – главное!

Она пошарила в листве, вытащила какую-то прорезиненную ткань. Развернула, вывалила туда содержимое рюкзака. На ткань плюхнулась гора склизких внутренностей, на меня накатила тошнота. Макао свернула ткань, оставив небольшое отверстие, а потом обернулась ко мне разве что не с возмущением:

– Ну, дуй давай!

– Чего? Ты о чем вообще?

– Дуй так, будто это хер Хоу Дэцзяня!

Хоу Дэцзянем звали известного поп-певца, но он был не вполне в моем вкусе – аккуратная прическа, девичьи черты лица, очки. Тем не менее ее слова пробудили во мне азарт – я никогда еще ничего подобного не слышала от девушки.

Воняло просто омерзительно.

Я зажала нос и принялась дуть. Старалась изо всех сил, хотя и не понимала зачем. Видимо, лицо у меня совсем побагровело, потому что в какой-то момент Макао меня сменила. И вот ткань начала расширяться. Разрастаться. А потом стала размером с небольшого человека. Макао налегла, ткань распухла сильнее.

После этого мадам Макао завязала отверстие. Потянула получившийся «шарик» за собой, вперевалочку перешла улицу, стараясь сохранять равновесие. Добралась до машины, привязала шар к крыше. Он был размером почти с саму машину, качался и подпрыгивал сверху.

Она, пыхтя, вернулась обратно. Вперила в меня взгляд.

– Ну а теперь иди и делай.

– Что делать?

– Знаешь детскую игру «Тинь-тинь помидор»?

– Знаю.

– Больше от тебя ничего и не требуется. Постучи в дверь – и дёру!

– А почему я?

– Если я пойду, он может заметить, как я убегаю. А тебя даже если и увидит, ничего страшного. Он же тебя не знает!

– Не хочется… – пробормотала я.

Она посмотрела на меня.

– Две вещи. Я знаю, что прошу тебя об одолжении, а ты со мною едва знакома. Но он… он действительно падла.

– А вторая вещь?

– Вторая – ты считаешь себя трусихой. А я знаю, что ты храбрая.

Вид у нее сделался очень серьезный.

Я подкралась к дому, сердце бухало в груди. В последний раз я таким занималась еще в детстве, но для меня все изменилось в тот день, когда меня посадили в кутузку, – теперь от одной мысли, что я нарушаю закон, меня начинало мутить. Но я ведь пообещала, пообещала ей – поэтому двигалась вперед и вскоре уже стояла, пригнувшись, за машиной. Посмотрела на наш шарик. На нем уверенными штрихами было выведено: «Профессор Юй Чжаньвэй любит трахать студенток!»

Я замерла. Только тут до меня дошло, что это один из университетских преподавателей, и я почувствовала ледяной холодок страха на затылке. Стипендию отобрать легко, так что всем, кто находился в моем экономическом положении, приходилось вести себя особенно осмотрительно. Но начатого не бросишь. Поэтому я изо всех сил постучала в дверь и пустилась наутек. Помчалась напрямик по улице, потом, запаниковав, развернулась и бросилась в куст, где сидела мадам Макао.

– Он преподаватель? Этот козел преподаватель? – выкрикнула я.

– Цыц, – одернула меня Макао. – Гляди, зашевелились.

Я проследила за ее взглядом.

Профессор вышел из дома. Сгустились сумерки, но надпись на шаре, видимо, читалась легко, потому что, когда он поднял глаза, челюсть у него отвисла, а на лице появился неприкрытый ужас. Следом робко притопало все семейство: безмятежная с виду жена, неуклюжие детки. И все они смотрели на шар, колыхавшийся над машиной. На пару секунд на лице у профессора появилась мерзкая ухмылка – я видела, что он пытается объяснить, что это просто какое-то недоразумение, просто глупая шутка. Но лица у остальных тоже изменились, когда они прочитали надпись на шаре, да и его выражение к этому моменту сменилось полным отчаянием. Он вытащил из кармана ключи от машины и запрыгал на месте, точно обезумев, пытался схватить изобличительный шар, как будто, если его уничтожить, удастся стереть из сознания родных пятно беспощадных слов.

А мадам Макао жарко шептала:

– Ну, давай, еще немножко, постарайся, все получится!

Живот у профессора колыхался, лицо побагровело, но вот наконец он достиг цели и удовлетворенно крякнул.

Дотянулся до шара.

Шар лопнул.

И на бедолагу потоком хлынули внутренности.

Он моргнул. Низкорослый, кругленький пожилой профессор весь в крови и слизи, а рядом изумленно и испуганно моргали его родные. И он не выдержал.

Выскочил на улицу.

– Сука! Сука вонючая!

Он размахивал руками.

Пробежал в одну сторону, в другую – поношенное тело и отвисший живот колыхались от неистовой ярости.

В какой-то момент он оказался с нами совсем рядом.

Мадам Макао второй раз дотронулась рукой до моих губ. Мы прижались в кусте друг к другу. Сейчас, оглядываясь назад, я не испытываю ни страха, ни трепета – профессор выглядел просто абсурдно, – но тогда я вся тряслась под бременем страха. И тем не менее, хотя именно мадам Макао и втравила меня во все это, когда в ухе у меня раздался ее шепот, я внезапно успокоилась.

– Порядок. Ты же со мной!

В конце концов профессор ушел обратно в дом, закрыл за собой дверь, в гостиной зажегся свет. Так и сидя под кустом, мы вслушивались в визгливые голоса, но через некоторое время все стихло. Тогда мы с мадам Макао осторожно вылезли из своего укрытия, деловито зашагали по улице и зашли в соседний бар. Когда мы вступили в прокуренный полумрак, я поняла, что сердце мое все еще несется вскачь. При знакомстве с мадам Макао меня совершенно очаровали ее странноватая харизма и масштабы ее личности. Сразу же захотелось произвести на нее впечатление. Но сейчас, вымотанная, перепуганная, я испытывала одну лишь досаду, а может, и злость. Я понимала, что мы легко могли бы попасться. А в Китае, если тебя откуда-то выгнали, твое имя заносят в черный список. При наличии денег и родителей со связями можно все начать заново в другом месте. Но у меня не было ни того, ни другого. Мое обучение в университете, ради которого я столько трудилась, могло завершиться прямо в тот вечер. Причем из-за дурацких выходок девицы, с которой я была едва знакома.

Мадам Макао принесла напитки. Пододвинула один ко мне через стол. Я на него даже смотреть не могла. Я переживала, но, как всегда, не могла высказать вслух свои чувства. Не могла подобрать нужные слова.

– Да ладно тебе, Зайчишка-Плутишка! Не дуйся. Сознайся – было вполне занятно!

Я посмотрела на нее.

– Тебе же известно, что это не мое имя, да? Мое имя не Зайчишка-Плутишка. И мне… не нравится, когда ты меня так называешь.

Она явно удивилась. То, что я в состоянии выбить ее из колеи, принесло мне некоторое удовлетворение.

– Да не переживай ты! – продолжила она. – И не бери в голову. Самый обыкновенный Несносный Налет, мир нуждается в том, чтобы мы их иногда устраивали.

Меня обуревали самые разные чувства. Невозмутимость Макао, безразличие Цзиня, да и всех остальных, а главное – боль из-за ухода бабушки, единственной, кто умел слышать мой голос.

– Это же просто шутка!

Я посмотрела на девушку, сидевшую напротив. Почувствовала на глазах слезы ярости и обиды. Угрюмо произнесла:

– Все так говорят. Что, мол, не будь ты такой серьезной. Спрашивают, ты что, шуток не понимаешь? В результате ты чувствуешь себя тупой занудой, даже если от их действий тебе действительно больно. Этот тип наш преподаватель. Если бы он меня увидел, меня бы выперли. Университет… сейчас… здесь… для меня это единственный шанс.

Голос мой оборвался. Хотя я в последнее время и пропускала семинары, потому что была слишком занята Цзинем… но в тот момент мне стало ясно, насколько для меня важно получить диплом. Мама относилась к этому скептически, а вот бабушка всегда мечтала о моем поступлении. Она понимала, что университет – пропуск в другую жизнь. И всегда хотела, чтобы я жила иначе.

Взгляд мадам Макао смягчился.

– Единственный шанс?

– Да, – ответила я шепотом.

Она немного подумала, а потом коротко кивнула.

– Кажется, я тебя понимаю, – произнесла она негромко.

За все время нашего знакомства она единственный раз выдавила из себя что-то похожее на извинение. Но, по сути, не извинилась. Просто снова пододвинула ко мне стакан. На сей раз я его взяла. Мне необходимо было чем-то занять руки. Вскипевшие чувства меня просто ошеломили, а теперь я еще и смутилась.

Мы потягивали напитки, настороженно глядя друг на друга. Напряжение спало. А потом отхлынула злость. И я вдруг поняла, что мне всего этого не вынести. Да и Макао, сидя напротив, выглядела подавленной, едва ли не грустной.

– А почему именно он? – промямлила я.

Она, видимо, ушла в свои мысли, потому что глянула на меня с изумлением.

– Заслужил. Дерьмо он.

Я подумала про этого пожилого человечка: залысины, животик, брыли – даже в сумерках он выглядел рыхлым, поношенным, совершенно обыкновенным. Не могла я представить себе мадам Макао с таким.

Посмотрела на нее.

– Да нет… ну, в смысле… Как у вас вообще что-то началось? В смысле, он же гораздо старше и с виду… ну, с виду…

Тут она поморщилась и легонько, невольно прикусила нижнюю губу.

– Когда я поступила в университет, я, как и ты, изучала литературу, ясно? Потом перевелась на драматургию, но сперва была литература. Он у нас преподавал. Поэзию…

Она умолкла. Еще раз пригубила стакан.

– Заинтересовался моей работой. Сказал – у меня есть задатки. И… мне он показался симпатичным!

Она отхлебнула, шумно выдохнула; лицо ее заострилось, снова стало жестоким, язвительным.

– Мне-то на него было глубоко наплевать. У меня тогда находились занятия поинтереснее. Но водить его на поводке оказалось интересно. Ну, и еще мне иногда нравилось немного над ним поиздеваться. Напомнить, кто тут главный, ты, дряблый кусок дерьма!

Она хихикнула – холодно, безжалостно. А потом лицо ее вдруг смягчилось. Она кокетливо посмотрела на меня, только блестящие зеленые глаза так и остались проницательными и буравили, как и обычно, до самых недр души.

– А тебе правда противно, когда я тебя называю Зайчишкой-Плутишкой?

– Даже не знаю. В принципе, ничего страшного. Когда я была маленькой, один мальчишка меня звал вонючей попой – так что второе прозвище всяко лучше первого!

Она хихикнула, и я против воли рассмеялась тоже.

Макао посмотрела на меня, улыбка все играла на ее лице.

– А я ведь так и не спросила, как тебя зовут на самом деле. Как тебя зовут на самом деле?

Собственное имя показалось мне странным, сокровенным. Но, выговорив его, я испытала неподдельное облегчение, как будто все те чувства, что долго копились внутри, наконец-то ослабили хватку.

– Меня зовут… Лай! А тебя?

– А меня Аньна. Рада знакомству, Лай!

Они моргнула и улыбнулась. И в этот момент будто бы увидела меня по-настоящему. Первой из всех в университете.

Глава двадцать восьмая

Тот вечер я помню совсем плохо. И не то чтобы мы так уж много выпили. В какой-то момент сидели и хихикали над этим пожилым преподом с трясущимся животом – как он верещал, что будет мстить. Но мне было важнее другое: впервые за все время, проведенное в университете, я обзавелась подругой. Домой я добиралась долго, автобус тащился по центру к окраинам, и, когда я наконец вошла в квартиру, было уже поздно, стояла тишина. Без бабушки квартира не просто стала просторнее, но и тени сделались длиннее, а молчание по вечерам непроницаемым. После бабушкиной смерти осталась гулкая пустота, поселившаяся с нами безвылазно, пусть даже я и не всегда ее осознавала. Никто не знал, как ее заполнить. Проходя через прихожую, я услышала, как скрипнула дверь в комнату братишки. Заметила его силуэт под одеялом, глаза закрыты – во сне они казались даже больше, – лицо юное, гладкое, и в тот момент оно выражало полный покой. Цяо не то чтобы похрапывал, для этого он был еще мал; просто воздух чуть задерживался у него в носу, получалось легчайшее посвистывание. Внутри у меня что-то тронулось – братишка был таким безупречным, непорочным, но снаружи его ждал циничный и коварный мир, при этом беспощадный и бескрайний. В душе всплеснулись чувства: потребность удержать набегающую волну, защитить его любыми силами, чтобы он спал вот так вот всегда – по-детски, мирно, беззаботно. Порыв был силен, но я ощущала его абсурдность. Его обреченность.

Я тихонько прикрыла дверь – щель сузилась и исчезла.

Стала пробираться дальше.

На кухне горел неяркий свет. Я увидела ее силуэт у открытого окна, кончик сигареты светился во мгле. Мама прислонилась к раковине, рядом с нею стоял бокал вина. Она чуть повернулась, и, хотя выражения ее лица мне было не разглядеть, я поняла, что она заметила мое присутствие.

– Ты что-то возвращаешься все позже и позже, – отчеканила она негромко и язвительно. – Похоже, веселая у тебя жизнь в этом твоем заведении.

Слова «университет» она никогда не произносила. Как будто оно вызывало у нее тошноту. Как будто нынешний этап моей жизни не стоил даже ее презрения. При этом я знала, что она хвастается соседкам: дочь поступила в Пекинский университет.

Я зашла на кухню.

– Где папа?

– В кабинете, где же еще?

Она выдула мягкое легкое облачко дыма. В кухне еще было тепло после вечерней готовки, но в открытое окно прокрадывался уличный холод. Снаружи висело выцветшее соседское белье: красное, зеленое, синее, цвета приглушены темнотой, истаяли до бледной тени. Мама постучала по сигарете, частицы пепла полетели наружу, в сгущающуюся тьму. Мама скользнула по мне взглядом – беглым, безразличным, с легким налетом неодобрения. Я переминалась с ноги на ногу, думая, как бы от нее сбежать, однако в нынешнем своем облике – в руке сигарета, рядом бокал вина – она показалась мне не лишенной некой загадочной элегантности.

Она, разумеется, оставалась моей прежней мамой. А ведь когда-то она была моей ровесницей и, возможно, у нее были те же мысли, что и у меня. Те же надежды. Я посмотрела на нее. Мне она всегда казалась немолодой, а тут я вдруг сообразила, что когда-то она, видимо, была ослепительно красивой девушкой. Я знала, что сама невзрачна: в хороший день, если повезет, меня могли назвать привлекательной. А вот она… я видела это с такой ясностью. Даже усталость и пресыщенность, плоды опыта, не могли затмить ее красоты и даже подчеркивали ее четкие суровые контуры.

Мама смотрела на меня безжалостным взглядом.

– Ты что ищешь?

Я что-то пробормотала. Попятилась к двери.

– Не будь ты такой нюней. Выпей со мной.

Я глянула на ее бокал. Бутылка стояла рядом.

– Ты про вино?

Она улыбнулась. Впервые на моей памяти на лице ее отразилось что-то похожее на нежность.

– Про него. Ты же наверняка выпиваешь в этом своем заведении! Уж я-то знаю, что тебе не впервой.

В словах звучал укор, но к нему не примешивалась эта ее вечная душераздирающая мелодрама. Только проницательность и приятие. Мне мама показалась не такой, как обычно, более настоящей.

Я кивнула.

Она вытащила из буфета бокал, наполнила его. Вручила мне и улыбнулась – улыбка водянистая, подернутая сожалением.

– Знаешь, что сегодня за день?

– Нет.

– У нас с твоим папой годовщина свадьбы. Мы двадцать лет вместе!

– Поздравляю, мама!

– Спасибо, дочь.

Голос был лишен выражения, однако она подняла бокал. Пригубила. Изящно, как и всегда. Тут я вдруг поняла, что она, похоже, здорово пьяна. Спиртное она пила редко.

– Это, надо сказать, достижение. Твоя бабушка, которую ты так обожала, была решительно против. Твоего отца она считала ни на что не годным книжным червем. Дай ей волю, вы с братом никогда бы не появились на свет.

На ее лице появилась странная улыбка.

Я поморщилась.

– И почему ты ее не послушалась? Почему вышла замуж за папу?

Мама вроде как расслабилась. Сделала последнюю затяжку, затушила сигарету в раковине. Отхлебнула из бокала, веки затрепетали.

– Как вкусно, как замечательно.

Я ждала. Она снова сосредоточилась, но на меня не смотрела. Собиралась с мыслями. А когда заговорила, голос звучал отчетливо, осмысленно, без тени опьянения.

– Твой папа принадлежал к миру, в который меня очень тянуло. У него были идеи. Серьезные идеи. Я в университете не училась, но в какой-то момент была немного похожа на тебя. Можешь не верить. Но это правда.

Она взглянула на меня, и я увидела в ее глазах что-то похожее на мольбу, чего никогда не видела раньше.

Потом взгляд расплылся. Голос зазвучал мягче.

– Твой папа не был красавцем. Да и обаянием не обладал. Но в нем чувствовалась… особая доброта. Мне это нравилось. Потому что это о многом говорило. Особенно учитывая то, какими жестокими бывают мужчины.

По лицу ее пробежала тень.

Потом оно опять посветлело.

– Вот я и стала за него бороться. Мне, видимо, тогда больше ничего не оставалось.

Она устремила взгляд куда-то поверх бокала – в давнее время, разглядеть которое мне было не по силам.

Улыбнулась. В тот момент она выглядела беззащитной и очень красивой.

– Знаешь, раньше он на каждую годовщину дарил мне букетик из цветов вишни и вкладывал туда стихотворение. Стихи были плохие, корявые – даже я это понимала. Зато от души.

Я почувствовала, что тоже улыбаюсь.

– А знаешь, что он подарил мне в этом году?

– Нет. Что?

– Ничего.

Она отвернулась, снова поднесла бокал к губам.

– Я знаю, он не во всем виноват. Один бог знает, что с ним творили там в этом месте. Во время «культурной революции». Но если бы он был немножко более… если бы попытался вернуться к нормальной жизни…

Она обреченно умолкла.

Я посмотрела на нее. Внутри всплеснулось сострадание. Я сосредоточилась, пытаясь как можно точнее сформулировать свою мысль. Голос звучал мягко, негромко, но надеюсь, что убедительно.

– Я считаю, что вы с папой добились очень многого. По-моему, любовь не сводится только к романтике и поэзии. Ее суть – оставаться вместе даже в самые страшные времена. Я очень надеюсь, что у нас с Цзинем будет хотя бы что-то из того, что есть общего у вас с папой!

Несколько секунд она вглядывалась в меня, едва ли не задумчиво. А когда заговорила, я хотя и разбирала слова, но не могла постичь их смысл.

– Ах ты, дурочка, дурочка, – произнесла она тихо. – Да что ты вообще знаешь о жизни?

Тут я услышала какое-то сипение. Поняла, что звук этот доносится из моего собственного горла. Моргнула, глядя на маму. Облик ее расплылся. Я повернулась, вышла за дверь.

Потом остановилась. Вытерла глаза. Сделала два глубоких вдоха.

И вернулась на кухню.

Она выливала себе в бокал последние капли вина. Снова повернулась ко мне – лицо заострившееся от презрения и одновременно очень усталое.

– Если ты собираешься устроить истерику, сейчас не самое подходящее время. Твой брат ее сегодня уже устроил, и я очень устала.

Я подошла к ней. Руки тряслись. Посмотрела ей в глаза. Я очень редко смотрела людям в глаза. Она отвернулась, потом снова взглянула на меня.

– Ты… ведь, наверное… ну, наверное, когда-то ты все-таки… Когда ты по-настоящему…

– Когда я все-таки что? – спросила она, тихо вздохнув от беспросветной усталости.

Я потупилась и наконец-то произнесла, что хотела.

– Когда-то ты, наверное, все-таки меня… любила. Может, когда я была совсем маленькой…

Мамино лицо окаменело, в складке губ читался укор. Она еще несколько секунд смотрела на меня, мигая, как будто в смятении. Потом смерила меня взглядом, и тут внутри у нее что-то всплеснулось, я увидела слезы у нее на глазах. А потом она отвернулась и прошла мимо меня. Я пустила воду, сполоснула раковину. Из глубин дома донеслись звуки – какая-то пара, два человека, скандалили, а может, просто разговаривали, неразборчивые голоса просачивались ко мне сквозь тьму. Я закрыла окно. Выключила свет. Вышла из кухни, легла спать.

В следующий раз на выступление Цзиня я попала в начале декабря. Погода стала холоднее, но от этого сборище в Треугольнике показалось только уютнее; студенты жались друг к другу, делились виски и глинтвейном из термосов – настроение, как всегда, было приподнятым. При этом выглядели все даже серьезнее прежнего. «Гасим свет» – распоряжение руководства, протестами против которого Цзинь, по сути, и сделал себе имя, – должно было вступить в силу десятого числа. Так что проходила нешуточная проверка способности студентов влиять на ситуацию – через несколько дней мы узнаем, помогли ли наши выступления и протесты изменить то, что нам казалось неприемлемым. Всех обуревали оптимизм и надежда, и, когда Цзинь поднялся на корявую самодельную трибуну, мне показалось, что его гладкое и строгое лицо пылает во тьме. Раздались аплодисменты. Цзинь пару раз смущенно кивнул головой, потом коротким элегантным жестом вскинул руку. Гул тут же стих. Мне показалось, что Цзинь чувствует себя гораздо увереннее прежнего.

– Университет – не только то место, где мы получаем знания. После занятий многие из нас идут смотреть кино, по вечерам гуляют в парке. Некоторые из вас – уж скажу как есть – изредка даже заглядывают в местные бары ради менее здоровых развлечений!

Лицо его выглядело понимающим, однако на губах играла ироничная улыбка – и по небольшой толпе тут же прошел смешок. Я поняла, что тоже смеюсь. Раньше Цзинь выступал напористо, с безупречной логикой, теперь же прибегал к юмору, чтобы создать настроение, чего прежде не было. Но тут беспечная игривость перешла в нечто совсем иное:

– И куда бы мы ни пошли – в кино, в парк, в бар, – возвращаемся мы сюда. В университет. Идем в общежития, пусть даже просто для того, чтобы лечь спать. В этом все дело. Университет – не только место, где мы получаем знания. Для нас это еще и дом. Университет – не отец, и не политик, и уж всяко не диктатор. Это наш общий дом. Место, где мы все вместе живем общей жизнью. А у себя дома каждый человек должен иметь право на самостоятельность. Это самое простое и самое честное из всех человеческих прав. Вот этого мы и требуем – ни больше ни меньше!

Студенты разразились аплодисментами. Я торопливо записывала основные мысли. По счастью, Цзинь никогда не был многословен – после своей речи он спустился с трибуны той же походкой, какой мог прогуливаться в парке, выглядя почти рассеянным и будто бы не слыша аплодисментов. А на меня накатила волна привычной тоски. Он представлял из себя все то, чем я не являлась, но чем мечтала стать. Он шел по жизни невозмутимо, будучи неотъемлемой частью этого мира, шел с естественной, безотчетной безмятежностью. Цзинь был человеком легким, он не замечал чужого осуждения и неодобрения. С момента поступления он еще прибавил в росте – стал даже более нескладным и долговязым, чем раньше, – однако харизма будто бы делала его невесомым. Я иногда гадала, сознает ли он сам ее наличие.

У той, что выступала за ним, харизмы не оказалось ни на йоту. Большеротая малявка, ростом даже меньше меня. На ней были огромные очки в черной оправе, нелепо утяжелявшие лицо. Говорила она пискляво, запиналась, заикалась – казалось, что произносить слова ей удавалось, только мобилизовав все силы своего крошечного тельца. Однако, несмотря на абсурдную внешность, смотрели на нее доброжелательно, ибо всех в тот день обуяло чувство солидарности.

– Я хочу… ну, то есть хотела бы… короче, я прочитаю вам несколько строк из моего любимого стихотворения. Его написал великий поэт, которого многие из вас наверняка знают, Шандор Петёфи.

Любовь и свобода —

Вот все, что мне надо!

Любовь ценою смерти я

Добыть готов!

Она моргнула, и даже в сумерках я заметила, что глаза ее блестят от слез. Мне было за нее неловко, я отчетливо ощущала, насколько она нелепа. Да, университетское начальство действовало бездумно и авторитарно, пытаясь что-то навязывать студентам, мешать их деятельности, загонять их спать в десять вечера. Это, разумеется, неприемлемо и гнусно. Но взывать в ответ к любви, свободе и смерти? Бред какой-то.

Девушка поправила свои громоздкие очки – казалось, что они давят ей на переносицу. И снова заговорила, визгливо и с запинками:

– Я… с большим уважением отношусь к мнению предыдущего оратора…

Она кивнула в сторону Цзиня. Он стоял в паре метров от меня и в ответ улыбнулся, коротко, но благожелательно.

– И тем не менее я думаю… то есть хотела бы предложить… он бы мог сказать еще много что. Он употребил слово «самостоятельность». И я… разумеется, всецело с ним согласна. Но самостоятельность сама по себе – абстракция. Да, мы бы все хотели ее добиться, но нужно говорить гораздо конкретнее.

Голос ее стал еще пронзительнее, однако в нем появилась уверенность.

– Добиться самостоятельности можно только в рамках общественно-политической системы, которая ее допускает! На практике самостоятельность означает демократию. Работающую, настоящую политическую демократию! Вот чего нам не хватает. Вот за что мы должны сражаться, поставив себе четкую, конкретную цель.

Некоторые студенты явно смутились. Однако мелкая девица пуще прежнего уперлась, оживилась еще сильнее. Спустилась по ступенькам – довольно, надо сказать, неловко – и сорвала со стены какой-то плакат.

– Вот, посмотрите! – выкрикнула она, яростно тыча в него пальцем. – Этот плакат повесила университетская администрация, здесь, у нас, в Треугольнике. На нем написано: «У семи нянек дитя без глазу! В многонаселенной стране, такой как Китай, должно существовать сильное патриотическое правление и, чтобы сохранить мир, нам нужна ваша помощь, молодежь!»

Некоторые студенты начали тихо переговариваться.

– Вы что, не видите, что здесь сказано? – возмущенно взвизгнула оратор. – Это, по сути, реклама диктатуры. Коммунистические партии по всему миру все говорят одно и то же, как будто их запрограммировали заранее. Нужно отказаться от индивидуализма, дабы достичь бездумного единомыслия, а все остальное – все, что идет вразрез с официальной линией, – наносит вред нации!

Студенты переминались с ноги на ногу, что-то бормотали. Вид у многих был смущенный. Я разделяла их чувства – слишком уж радикальные, почти экстремистские вещи она высказывала. Вот только оратор настолько увлеклась, что не замечала настроения зрителей.

– Предыдущий оратор говорил о самостоятельности. Но он не предлагает конкретного плана, как ее добиться. Единственный путь – создать систему, которая предоставит нам самостоятельность, и в университете, и во всей стране. Мы должны бороться за общенародную демократию, при которой будет слышен голос каждого!

Некоторые слушали очень внимательно, другие начали переговариваться, а кто-то и вовсе отвернулся, делая вид, что вовсе ее не видит.

Выступающая запаниковала. Опять начала заикаться, на сей раз от отчаяния.

– Я просто… я… просто… пытаюсь… слушайте, я же говорю простые вещи… да я не займу много вашего… времени… просто…

Неловкость, которую чувствовали некоторые студенты, перерождалась в нечто иное. Чем громче звучал ее голос, тем он делался отчаяннее и визгливее. В толпе послышались смешки. Потом кто-то фыркнул. Оратор еще несколько секунд смотрела на нас. Смотрела так, будто ей закатили пощечину. Мне даже стало ее немножко жаль, потому что в тот момент она выглядела бесконечно одинокой, хотя и стояла в толпе. Но все это она навлекла на себя сама – своими истерическими экстремистскими заявлениями. Она развернулась и убежала с трибуны.

Я посмотрела в сторону в поисках Цзиня.

Губы его кривила странная улыбка. Он, похоже, не думал, что за ним кто-то наблюдает. Да, черты его лица всегда казались мне очень красивыми, но в тот момент было в них что-то неприятное.

Кто-то нажал кнопку на радиоприемнике, зазвучала музыка. Про девицу тут же забыли – некоторые студенты начали танцевать. Напряжение спало. С политикой было покончено. Пришло время выпить.

Мы отправились в «Восточный склон». Цзиня опять окружала толпа поклонников. Я чувствовала, что у меня кружится голова. Одной рукой я сжимала в кармане листы бумаги. Мне казалось, что я очень точно зафиксировала все его аргументы, и, хотя вокруг него сейчас роились поклонники, мне было невероятно легко внутри, потому что именно мне он доверил записывать свои слова. А в том, что речи его должны дойти до потомков, я нисколько не сомневалась.

Я ушла в свои мысли, и тут кто-то вдруг прикоснулся к моим волосам.

Цзинь смотрел на меня.

– Хочешь отсюда уйти? – спросил он – глаза усталые, но улыбающиеся. – День выдался длинный!

Никакой коктейль, наркотик, никакое переживание не доставили бы мне столько удовольствия и восторга: он стоял передо мною, ласково до меня дотрагивался, просил моего согласия. Меня обуяла такая радость, что я смогла только кивнуть.

Мы вместе дошли до общежития, я опять пробралась к нему в комнату. Он налил нам по бокалу виски. Снаружи закапал дождь.

Я вытащила свои записи.

– Кажется, я все успела зафиксировать, – сказала я негромко. – Это было просто… ну, то, что ты сказал… честно, это было так…

Я смущенно хихикнула. Он улыбнулся. Такой близости с Цзинем я не чувствовала уже много месяцев.

– Прости, – извинился он, – я несу какую-то чушь. Но не могу тебе не сказать, что мои сегодняшние слова действительно имеют определенный смысл. Не только для меня… но и для всех остальных!

Я несмело положила свои записи ему на стол.

Цзинь смущенно улыбнулся, но выглядел при этом довольным, раскованным. Я прекрасно считывала все его чувства, мне для этого даже не нужно было до него дотрагиваться – и удовольствие, которое я испытывала, не сводилось к одной только эротике. Я будто бы росла над собой.

Цзинь глянул на меня, отвел взгляд.

– Ты, как всегда, слишком ко мне добра. Я… я-то не считаю, что сказал что-то выдающееся. Просто выразил общие мысли…

Он умолк.

– Думаю, что способность их выражать – тоже своего рода дар, – решилась возразить ему я.

– Ну, даже не знаю.

И он вдруг по-мальчишески хихикнул.

– Но в любом случае я уж всяко не опозорился, как… эта безмозглая сучка, которая выступала после меня.

Эти грубые слова настолько не вязались с тоном речи, которую он только что произнес с трибуны, с деликатностью, с которой он пригласил меня к себе в гости. Изумление, похоже, невольно отразилось у меня на лице – Цзинь даже отступил на шаг, что бывало крайне редко.

– Ох, прости, пожалуйста. Я говорю ужасные вещи. Но ты пойми…

Он посмотрел на меня так, будто от моего суждения зависела вся его жизнь. И заговорил очень уверенно:

– Важно, чтобы ты это поняла. Такой… человек… с такими крайне левыми взглядами… может, он и хочет как лучше. Но когда заходит речь про радикальную демократию – ну, сама видела, чем это заканчивается! Это призыв к разрушению нашей политической системы, к тому, чтобы запустить сюда через заднюю дверь Запад, чтобы мы оказались под управлением и контролем Соединенных Штатов. Меня такие люди всегда изумляли. Если они так сильно ненавидят Китай… почему бы им просто не уехать в США?

– Да-да, я с тобой совершенно согласна. Сама не понимаю, о чем она думала. И вообще она очень странная, правда?

Он кивнул, ухмыльнулся.

– Ну просто… охренеть какая странная.

Несколько секунд мы с улыбкой смотрели друг на друга.

– Чего-то мы совсем злые, – заметил Цзинь, все еще ухмыляясь.

– А по-моему, нет, – хихикнула я.

И тут дверь в его комнату распахнулась. На пороге стояла миловидная девушка; увидев Цзиня, она радостно засмеялась.

– Привет, пришла узнать, не хочешь ли ты…

Она заметила меня, лицо вытянулось. Тон голоса из интимного, ласкового, игривого сразу стал вежливым и опасливым.

– А… я попозже приду. Это… совсем не срочно.

Мне запомнились ее глаза. Красивые, выразительные – куда до них моим собственным, совершенно не примечательным.

Цзинь на несколько секунд замер, устремил взгляд в потолок.

Я сразу поняла, что они вместе. Поняла в ту же секунду, когда увидела сперва ее лицо, а потом и его, – у меня не осталось ни малейших сомнений. Тем не менее я попыталась этого не выдать.

– Твоя знакомая? – Я старалась говорить непринужденно.

Он ничего не ответил. Как будто не хотел ни признавать свою с нею связь, ни отрицать ее.

Мне на глаза навернулись слезы. Я этого не хотела, но не справилась.

Он посмотрел на меня.

– Послушай…

Я не хотела, чтобы он заканчивал фразу. Меня захлестнуло отчаяние. Она для меня ничего не значила. А вот наши с ним отношения значили всё. И я решила в кои-то веки взять инициативу в свои руки. Придвинулась к нему, сказала, что все хорошо – меня это «не колышет» и я прекрасно его понимаю – что-то в таком духе. Не помню, что именно. Помню только, что внутри у меня что-то медленно умирало. И я чувствовала неутолимую горечь утраты.

Цзинь отодвинул мою руку. И, не глядя на меня, прошипел:

– Ты знаешь, что ты много для меня значишь. Но этого больше не надо.

Мои щеки намокли от слез. Я не смогла их сдержать. Только пыталась не разрыдаться.

Голос Цзиня зазвучал мягче.

– Нам нужно каждому жить своей жизнью. Ненормально для людей нашего возраста так западать друг на друга.

Я поднялась. На него смотреть не могла. Побрела прочь. Он не стал меня останавливать.

В определенном смысле это было даже занятно. Худшее случилось – и ты чувствуешь некоторое облегчение. Тебе очень тяжело, но зато возникает ясность. Теперь я знала наверняка, что у Цзиня есть другая. Гадала, занимаются ли они сексом по полной программе или она только трогает его там, где раньше трогала я.

Подозревала, что по полной программе. Мне трудно было себе это представить, но картинка все время стояла перед глазами. Девушка, которую я увидела у Цзиня на пороге, сильно превосходила меня по внешним данным, и у них явно было полное взаимопонимание.

Глава двадцать девятая

С мадам Макао мы увиделись примерно через неделю. К этому времени я полностью окаменела. До тех пор мне всегда удавалось находить разумные объяснения поведению Цзиня. Я говорила себе, что он по природе своей скрытен и даже высокомерен – живет только по собственным правилам, и все же, несмотря на черствость и самоуглубленность, ко мне он относится очень бережно и ощущает глубинную нерасторжимую связь, которая возникла у нас еще в детстве. Или, говоря простыми словами, что бы ни случилось, я всегда сохраню для него особое значение. Но ведь он даже и не попытался отрицать, в каких именно отношениях состоит с этой щеголеватой красоткой. Не дал себе труда в чем-то меня разуверить. Между нами раз и навсегда пролегла пропасть.

Меня в то время обуревали совершенно смехотворные мысли – сейчас, оглядываясь вспять, я могу над ними лишь похихикать, но мне тогдашней они казались совершенно реальными – совершенно непререкаемыми. В моих мыслях Цзинь произносил восхитительные речи, привлекая своим красноречием все больше и больше сторонников. Я думала о том, какой его ждет успех, как он станет автором целого ряда либеральных реформ, направит энергию студентов и других в нужное русло и добьется изменения статус-кво. Я видела в нем звездного политика – а рядом с ним эту его фифу. А я к тому времени превращусь в малозначительную сноску, смутное воспоминание о скромном начале его карьеры, от которого пришлось отделаться, чтобы шагнуть в будущее. Придать форму и импульс жизненному вектору, причитающемуся ему по праву.

Я бросила попытки встретиться с Цзинем в кампусе. Больше не ходила к нему в общежитие. Не писала писем. Держалась в стороне. Но давалось мне это мучительно. Я поймала себя на том, что стала больше пить. После лекций и семинаров, когда зимнее солнце таяло в сером пекинском небе, я забиралась в какой-нибудь бар за пределами кампуса, чтобы опрокинуть пару кружек пива или рюмку байцзю, потому что мысль о возвращении домой казалась мне невыносимой.

И вот в один из таких вечеров мы с мадам Макао договорились о встрече. Я впала в полную хандру, и мне совсем не хотелось ни с кем общаться. Однако Аньна – в своей странно-бесшабашной манере – постоянно проявляла ко мне доброжелательность и интерес, причем тогда, когда я уже ни от кого этого не ждала. Поэтому я все-таки отправилась на место встречи. Аньна дала мне адрес, прямо в кампусе: корпус Ху Ши, четвертый блок.

Был вечер пятницы, в учебных помещениях студентов почти не осталось, и когда я шагала через центральные здания, то слышала эхо собственных шагов. Я нашла корпус Ху Ши, но странным образом четвертого блока там не оказалось. На схеме кампуса – а я остановилась с ней свериться – значилось только три постройки. В первый момент я подумала, что мадам Макао ошиблась. Однако, попав в третий корпус, увидела в дальнем конце стеклянную дверцу. Открыла ее, вышла в травянистый дворик.

Там было темно, тенисто. Вдруг раздался вкрадчивый мужской голос:

– Привет, подружка, а классная у тебя задница!

Я почувствовала, как кто-то схватил меня за попу, и в ужасе отшатнулась. В тот же миг зажегся свет. Я развернулась, желая встретиться со своим обидчиком лицом к лицу: при всей своей застенчивости я захлебывалась яростью, а сердце так и колотилось от гнева и недоумения.

Передо мной стоял молодой человек. Даже сквозь ярость я заметила, что он хорош собой, но как-то очень нестандартно. Волосы коротко острижены, зачесаны назад на косой пробор. Тонкие элегантные усики. Заостренные черты лица, а еще он усмехался, будто дивясь собственной дерзости.

Меня захлестнула волна раскаленного гнева. Я шагнула вперед, вскинув руку, и уже собиралась его огреть – это при моей-то извечной робости и пугливости. И тут – даже сквозь электрический накал ярости – я что-то такое в нем заметила и замерла. Удивительные изумрудно-зеленые глаза, в которых светилось лукавство с легкой ноткой жестокости. И эти дурацкие усики – теперь-то я видела, что они не настоящие, а прорисованы густой черной краской.

Тут все встало на свои места. Я поняла, что передо мною мадам Макао. Теперь это казалось очевидным, а вот до того выражение ее лица, пластика тела и даже гортанный голос – все это было изумительным подражанием мужчине. На несколько мгновений я полностью поверила в то, что передо мной молодой человек.

Я стояла, возмущенно вытаращившись на нее. Мне удалось выдавить из себя лишь следующее:

– А ведь четвертого блока в корпусе Ху Ши нет, верно?

Мадам Макао – впервые за наше знакомство – слегка смутилась.

– Ну, по идее нет. Но ты же помнишь, что сказано в этой их западной Библии: где собрались мои последователи, там и церковь!

Я глянула на нее.

– Да… какого… хрена?

Тут распахнулась другая дверь, и на квадратный газон выбежало еще несколько человек.

Лань надвинулся на меня – его крупное тело так и колыхалось от радости – и крепко обнял. От него исходило тепло, да и пахло от него не как от других мужчин, скорее теплым молоком, точно от младенца. При всем отсутствии у меня тактильности я невольно улыбнулась. Посмотрела ему за плечо – там стоял Минь, и он тут же вскинул ладонь к виску и дружески мне отсалютовал.

С ними пришли еще четверо, две девушки и два парня.

Парней звали Цзинь Фэн и Ли Синь. С виду они были как братья – оба коренастые, с густыми бровями. При этом Цзинь Фэн оказался задиристым и многословным, а Ли Синь более вдумчивым. Его подружка Ай Сю иногда пыталась его подколоть и разбередить – выпихивала вперед, игриво щелкала по носу, он же только краснел. Ее приятельница Пань Мэй была девушкой очень крупной, и я сразу испугалась, что ее габариты отвлекут меня от более важных вещей: легко было попасть под очарование ее необъятных форм, всех этих многочисленных слоев, которые время от времени начинали плавно покачиваться – выглядело это едва ли не гипнотически.

Может, я на нее и таращилась, но она никак не дала понять, что обижается. Глядя вспять, я понимаю, что она просто привыкла – на нее таращились всю жизнь. Она оказалась девушкой застенчивой и доброй и при этом с великолепным чувством юмора: совершенно изумительно пародировала известных китайских певцов и актеров. Я очень быстро перестала замечать ее дородность, просто перестала про это думать, потому что с Пань Мэй всегда было весело, но при этом в ее поведении не проскальзывало ни тени резкости и жестокости мадам Макао. Стоило Пань Мэй засмеяться, вы тут же смеялись с ней вместе.

Я еще раз посмотрела на Макао.

– Почему ты меня вечно хватаешь за задницу? И какого дьявола ты так нарядилась?

Она бросила на меня совсем уж смущенный взгляд, потупилась. И тут же снова подняла эти свои искристые зеленые глаза – они впились в меня с магнетически непреодолимой силой.

– А потому… что больно уж у тебя попка аппетитная. А еще ты ни черта не знаешь про Шекспира. В его времена девушек играли юноши. Потому что женщинам не разрешалось выходить на сцену. Ну а теперь одна известная тебе девушка постоянно играет роли. И вот решила стать юношей!

– Слушай, завязывай ты со своими мелодрамами, – остановил ее, саркастически улыбнувшись, Минь. – Сколько можно искать всему высокоумные обоснования? Лучше просто признай, что тебе нравится переодеваться пацаном.

– Пошел ты. Меня просто бесит, когда ты прав! – огрызнулась мадам Макао.

– Это что, тоже из Шекспира? – поинтересовалась я.

Вместо ответа Макао только взглянула на меня, а потом выкрикнула:

– Актеры, по местам!

Оказывается, они собрались репетировать сцену из «Бури» Шекспира. Я все еще не очухалась после выходки Макао, равно как и от знакомства с новыми людьми, этими очаровательными чудиками. До меня постепенно доходило, что они так же не похожи на других, как по-своему не похожа и я – им, как и мне, непросто вписаться в обычную жизнь. Однако под руководством Макао – благодаря ее причудливо-ироничной харизме – из странности и несовместимости проклевывалось нечто новое, то, что всех их связывало. То, что связывало меня с ними.

Я смотрела, как она распределяет роли. К этому времени я успела перечитать много книг, но Шекспир не попал в число моих любимых авторов. И тем не менее в мягком полусвете того вечера эти актеры-любители отбросили все сомнения и страхи, объединились в единое целое, на их лицах отражались переживания их персонажей, в глазах светились радости и страхи иных времен. А Макао стояла поодаль, отдавая им указания, как отдает их дирижер оркестру в грандиознейшем концертном зале. Вот только мы находились под открытым небом, на влажной лужайке, стиснутой между зданиями, но, несмотря на скудость декораций, никогда еще ни один спектакль так не задевал меня за живое.

После репетиции мадам Макао позвала меня в бар. Она успела сменить образ: распустила волосы, сняла белую рубашку и черные брюки, накрасила губы и нанесла обычный макияж – короче, превратилась обратно в красивую и элегантную девушку. Все мужское: костюм, пластика – исчезло без следа. А еще она была очень довольна. Довольны были и Цзинь Фэн, и Ли Синь, Пань Мэй и Ай Сю – они тяжело дышали и хохотали, выпуская напряжение, накопившееся по ходу репетиции. Заморосил дождь, из темноты доносились низкие раскаты грома. Лань и Минь стояли в сторонке, Минь жестикулировал, мелкие точеные черты его лица выражали радость, а Лань трясся всем своим массивным телом, хихикая с самозабвенностью карапуза. Все актеры упоенно подняли лица к небу, чтобы дождевые капли смыли грим, очистили их от чужой личины, вернули им собственный облик.

Волосы у меня слиплись от дождя, но на душе у меня тоже было радостно, а еще я была очень признательна Макао за то, что она меня сюда пригласила. Точнее – пригласила познакомиться со всеми этими людьми.

Я бросила на нее озабоченный взгляд.

– А остальные пойдут с нами?

Губы ее искривились в жестокой усмешке. Она сложила большой и средний палец одной руки кружком и принялась деятельно тыкать в этот кружок указательным пальцем другой руки.

– Боюсь, у них есть дела поинтереснее!

Мы отправились в бар, где я еще не бывала. Бар при отеле – для меня это был новый опыт. Отель находился на углу проспекта Чанъаньцзе и одной из идущих к востоку улиц; потом я узнала, что у этого отеля есть несколько филиалов. Наш назывался «Блок Д» – довольно спартанское наименование для столь роскошного заведения: огромное здание уходило в ночное небо, затмевая своими размерами даже башни и башенки Запретного города. Я, разумеется, видела его и раньше, когда ехала на автобусе в университет. Вот только никогда толком не вглядывалась. Теперь же здание возвышалось прямо передо мной, и я съежилась, ошеломленная его ровным бежевым свечением. Мы вошли в роскошные черные двери, которые перед нами распахнули услужливые швейцары, и Макао повела меня по мраморным плитам пола в укромный уголок, где находился бар. В баре горели, негромко гудя, неоновые лампы, пол был покрыт бархатным ковром, а от цен на коктейли у меня перехватило дыхание.

Я неуверенно посмотрела на Макао.

– Аньна, боюсь, мне такие цены не по карману.

– А ты не переживай, Зайчишка-Плутишка! Я тут кое-кого знаю. И сегодня плачу сама.

Она гибким кошачьим движением скользнула к барной стойке – и стоявшие в тени мужчины обратили к ней свои взгляды. Меня это изумило, потому что совсем недавно она, понизив тон голоса, изменив позу, с такой легкостью сошла за мужичину, который необыкновенно раскованно чувствует себя в этом мире – за человека, которому ничего не стоит схватить другого за задницу, с залихватской ухмылкой и без малейшего стыда, потому что именно в этом зачастую и проявляется мужская сущность.

А сейчас передо мною был совсем другой человек. Аньна буквально излучала эту свою странную и невыразимую прелесть – и казалось, что все посетители бара это чувствуют. Большинство – европейцы и американцы, хотя были тут и богатые китайцы, и несколько японцев. Но все были равно ею очарованы, все будто по команде следили за ней глазами.

Макао вернулась к нашему столику и принесла два огромных густых кофейных коктейля, а к ним тарелочку чипсов. Даже чипсы оказались божественными на вкус.

– Ну, понравился тебе мой спектакль? – осведомилась она.

Я отметила, что она сказала «мой», не «наш»; не удостоила упоминанием тех, кто помог ей воплотить пьесу в жизнь.

Я пригубила коктейль. Внутри растеклись сладость и тепло. Я затрепетала.

– Да. Было… здорово.

– И больше тебе нечего сказать, Зайчишка-Плутишка?

У меня помутился взгляд. Я заговорила чуть слышно:

– Я в жизни еще не видела ничего прекраснее. Если не считать книг!

Глаза Макао удовлетворенно сверкнули, а потом она произнесла разве что с намеком на иронию:

– А книги разве можно видеть глазами?

– Разумеется. Лично я вижу их лучше всего остального. В последнее время я мало читала. А вот раньше у меня был знакомый – владелец книжного магазина, он постоянно давал мне книги, знал, какие из них самые лучшие… ну, вернее, какие лучше всего подойдут мне – я понятно объясняю?

– А ты с ним спала, с этим владельцем книжного магазина?

Я задохнулась.

– Фу-у-у. Нет. С чего ты взяла? Да ему было, наверное, лет восемьдесят!

– Было? Наверное? Он что, умер?

– Нет-нет, не умер. Я по крайней мере ничего такого не знаю.

– А чего ты перестала с ним встречаться?

Я обдумала ее вопрос.

– Ну, один мой знакомый… собственно, мой парень… он переживал из-за этого человека. Считал, что я слишком много времени провожу у него в лавке и…

– И? – подначила меня Макао.

Я нервно хихикнула.

– Ну, не знаю. Видимо, он считал, что мне лучше проводить побольше времени со сверстниками. Этот книготорговец – он правда был совсем старый, но при этом очень симпатичный и все такое, а я вообще всегда много времени проводила наедине с собой, собеседников у меня было раз-два и обчелся. Цзинь, наверное, хотел, чтобы я стала пообщительнее, особенно потому, что мы вот-вот должны были поступить в университет… ну и вообще.

– И что этот Цзинь? Тоже учится в университете?

– Ну конечно. Он совершенно замечательный, играет важную роль в кампании против «Гасим свет», и вообще он отличный, такой добрый…

– Так он твой парень, да?

– Ну… не совсем. В смысле, мы с ним знакомы всю жизнь, нас многое связывает, встретились, когда нам было шесть-семь лет…

Я умолкла.

– То есть он… не твой парень?

Я снова отхлебнула этого божественного кофейного напитка. И не смогла посмотреть ей в глаза.

– Нет, сейчас нет. В смысле, Цзинь так занят политикой… а я пытаюсь его поддержать… в этом… и не хочу его связывать. Ему нужна свобода, я уверена, что его ждет большое будущее и он…

Макао мягко повела рукой.

– Этот Цзинь, Лай. Мне кажется, он настоящая сволочь.

Шокирующее слово – никто не должен такого произносить – она произнесла едва ли не деловито.

Меня будто стукнули по голове. Я начала возражать – собственно говоря, я очень рассердилась.

– Какое ты имеешь право так про него говорить? – произнесла я, запинаясь. – Цзинь совершенно невероятный. Я уверена, что у него впереди грандиозные свершения – я имею в виду, в политике. Он может высоко взлететь здесь, в Китае, может многое изменить.

Она смотрела на меня, и лицо ее слегка смягчилось.

– Все равно, судя по твоим словам, он сволочь!

Я моргнула. Хотелось отхлестать ее по щекам, вот только голос ее звучал слишком спокойно. Она отнюдь не нарывалась на скандал, а еще я поняла, что она вовсе не пытается меня унизить.

И тут мне впервые пришло в голову: а может, Цзинь действительно таков, как ей кажется? Может, он вовсе не тот, за кого я его принимаю?

К нашему столику подошли двое мужчин. Оба чисто выбритые. Оба весьма импозантные. Один улыбался, очень самоуверенно, темные глаза поблескивали в мягком свете. Другой чуть отступил назад и смотрел на нас с ноткой укора, как будто заранее извиняясь за своего приятеля.

– Прошу прощения, дамы, – обратился к нам первый, – но верно ли я догадываюсь, что на небесах не хватает парочки ангелов? Создается впечатление, что вы обе только что упали на землю!

Я зарделась. Не знала, куда отвести взгляд. А вот Макао и не моргнула.

– Вы что, больше не нашлись, что сказать? Я китаянка, вы китаец. По религиозной принадлежности большинство из нас буддисты. Для нас рая не существует. Существует великое колесо, с которого всем нам в какой-то момент предстоит соскочить. Вам я предлагаю соскочить незамедлительно.

Ирония Макао была беспощадна, но в глазах плясали чертята.

Первый мужчина улыбнулся шире прежнего.

– Верно подмечено. Но про исконного Будду почти никто не знает одной вещи: он не только выживал на одном рисовом зернышке в день, был у него еще и другой нерушимый принцип – никогда не отказываться от выпивки!

Макао против воли рассмеялась.

– Итак, что будете?

Мы заказали еще по такому же коктейлю.

Мужчины ринулись к барной стойке.

Я взглянула на мадам Макао.

– И что будет дальше? В смысле, мы же их совсем не знаем!

– Плыви по течению, Зайчишка-Плутишка. Плыви по течению.

Когда наши собеседники вернулись, взгляд у меня уже слегка размылся: коктейль оказался крепким. Первый представился: Вэй Бао – и когда представлялся, многозначительно поднял бровь. Второй неразборчиво пробормотал: Ли Цзе.

Вэй Бао поставил на столик наши коктейли и предложил тост.

– За буддистское пьянство!

– А вы от скромности не умрете, – лукаво заметила Макао.

Ли Цзе нежно смотрел на меня. У Вэй Бао были острые скулы и элегантные брови, а черты лица его спутника были мягче, он казался каким-то незащищенным, однако в голосе звучала спокойная уверенность:

– Я хочу извиниться за своего друга.

Он кивнул в сторону Вэй Бао, который уже углубился в беседу с мадам Макао.

– Он очень славный. Но иногда… его заносит!

Я глянула на Макао. А потом рассмеялась.

– Расскажите подробнее!

Мы улыбнулись друг другу – неловко, несмело, но со взаимопониманием, потому что оба знали, каково это – дружить с непредсказуемым человеком, и пока эти самые друзья увлеченно беседовали, мы пребывали в уютном безмолвии. Потом я подумала: этот человек, этот мужчина очень хорош собой. Очков на нем не было, но я видела вмятинку, оставшуюся на переносице. Волосы у него были красивые, густые, нос безупречный, щеки выпуклые, округлые. Я вдруг выпалила:

– А сколько вам лет?

– Мне? – Его явно удивил мой вопрос. – Двадцать четыре года.

– Вы не выглядите на двадцать четыре. Вы выглядите моложе!

Я вовсе не флиртовала, лишь высказала свое искреннее мнение.

– Зато я чувствую себя на двадцать четыре. Хотя и плохо понимаю, что это за чувство.

Я кивнула.

Повисло недолгое молчание. Ему двадцать четыре года. Меня пронзила какая-то беззаконная дрожь. Вот я сижу в дорогом баре, пью коктейль с двадцатичетырехлетним мужчиной, и он, похоже, проявляет ко мне интерес.

– А у вас есть девушка? – спросила я.

И этот вопрос выскочил будто сам собой.

– Сейчас нет. Некоторое время я был помолвлен. Собственно, три года. Но не срослось. А вы свободны?

Я кивнула. Почувствовала с ним некое родство. Пусть мы с Цзинем и не были помолвлены официально, я раньше считала, что у нас есть взаимные обязательства.

– Я одно время встречалась, – сказала я.

– А сейчас?

– У нас не срослось.

Он снова кивнул, и тут Макао и Вэй Бао дружно захохотали. Я продолжала думать о том, как же красив этот Ли Цзе. За тихим нравом просматривалась сила характера.

Мы допили коктейли. Мужчины пошли за следующей порцией.

Мадам Макао ущипнула меня за локоть.

– Здесь просто невозможно дорого. Они пригласили нас выпить у себя в номере.

– А стоит? – выдохнула я. – В смысле, мы же с ними совсем не знакомы.

– Мне кажется, они нормальные, – ответила Макао.

Я допила коктейль. И подумала: и действительно, а чего нет?

Мы все вместе вошли в лифт. Голова у меня слегка плыла – не много мне нужно было, чтобы захмелеть. Нас привели в номер люкс. Там стоял музыкальный автомат – прямо как в американском фильме, который я смотрела с Цзинем.

Вэй Бао включил его, зазвучала песня из шестидесятых, «Синий бархат» Бобби Винтона.

Вэй Бао поднялся и начал раскачиваться в такт, подпевая на ломаном английском – хрипловато и мучительно фальшиво. Мы хохотали до слез.

Макао накрыла мою ладонь своей.

– Тебе весело, Зайчишка-Плутишка?

– Да, – ответила я искренне. – Как и всегда с тобой.

Тут она улыбнулась. Все вокруг было точно в тумане, но меня объяло какое-то уютно-теплое чувство. Я помню, как Макао взяла Вэй Бао за руку, увела в спальню, мне хотелось ее окликнуть – она же была моей подругой, и мне столько всего хотелось ей рассказать, но никак было не претворить переживания в слова.

А потом Ли Цзе склонился ко мне, коснулся губами моих губ – и я, помню, подумала, какой же он сексуальный. В сознании мелькнул образ Цзиня, и я мягко оттолкнула своего поклонника.

Мы сидели на диване в гостиной. Он – Ли Цзе – тяжело дышал, но, когда я отстранилась, он тут же прекратил, хотя я и видела, что он сильно возбужден. Что я его привлекаю. У этого двадцатичетырехлетнего мужчины уже были серьезные отношения, богатый опыт – но я чувствовала, как сильно он меня хочет. И все, что было у нас с Цзинем, вдруг будто бы выцвело.

– Ты уверена? – прошептал он.

– Да, – выдохнула я.

Из спальни до нас доносись стоны Макао и Вэй Бао, звуки проходили сквозь стены, одновременно и странные, и влекущие.

– Можно? – прошептал он.

По моему телу пробежала дрожь; я ведь сама все это затеяла, потому что он счел красивой меня, а я – его.

Я коротко кивнула.

Слегка сжалась – ощутив даже не боль, а мимолетный дискомфорт; посмотрела на его лицо над собой – он тоже смотрел на меня. И тут дискомфорт прошел, по телу покатились волны тепла, взгляд затмился, и в мягком полусвете мне уже не различить было его лица, остался лишь очерк, а еще – ощущение его тела, такого теплого, близкого, обволакивающего. Я судорожно выдохнула. Картинка прояснилась, на его лице застыло наслаждение, граничащее с болью.

– Ох, – выдохнул он. – Ох, прости, пожалуйста.

Я так и не поняла, за что он извиняется. По телу переливалось тепло, и я инстинктивно притянула его к себе. Он заключил меня в объятия. Мы немного полежали – двигаться было лениво.

– Вау, – произнес он.

– Вау.

Мы приглушенно рассмеялись и теснее прижались друг к другу.

Через некоторое время я пошла в душ – такой же роскошный, как и все в этом номере. Пол был выстлан блестящими черными плитками – гладкими, но не скользкими. Касание кнопки – и на меня хлынули ласковые струи теплой воды. Я намылилась, по-новому ощущая собственное тело, его тактильность и наполненность, а по коже струилась жидкая нега. Я вышла из душа, оделась. Выскользнула из номера, тихонько притворила дверь. Вышла из гостиницы – еще стояла ночь, но на фоне тьмы мягко мерцал первый сапфировый свет. Когда я наконец добралась до дома, уже светало, вокруг пели птицы. Я прокралась к себе в спальню, легла на кровать, совершенно обессиленная, однако сон не шел – мысли вихрились и мчались наперегонки.

Я встала, сполоснула лицо и снова вышла на улицу. Стояло раннее утро, не позже семи, начинался новый день – на автобусных остановках выстраивались очереди, голоса вплетались в гул уличного движения. Я перешла через проспект, спустилась со склона; гул голосов и машин стал далеким и неразборчивым – я оказалась на кладбище. Послышалась нежная тихая трель соловья – напевная, печальная, а на заднем плане визгливо и склочно чирикали воробьи. Я шагнула на мягкую траву – над рядами надгробий клубился утренний туман, лучезарный в свете солнца.

Я дошла до бабушкиной могилы.

Здесь у меня всегда перехватывало дыхание. До сих пор случались моменты, когда я обо всем забывала – рассеянно бродила по дому и все ждала, что услышу перестук ее спиц или ее низкий раскатистый голос, осуждающий какую-то глупость, прозвучавшую по радио. Даже когда бабушка задремывала в кресле, мне чувствовалось что-то надежное, непреходящее в том, как она своим присутствием заполняла пространство; я смотрела на нее глазами ребенка, и мне даже в голову не приходило, что когда-то мы разлучимся. Видимо, во мне еще сохранилось что-то от того ребенка, потому что я никак не могла привыкнуть к существованию небольшого аккуратного надгробия в этом смиренно-печальном месте, примирить его с памятью о бабушке, с масштабом ее личности, с ее воинственным взрывным характером и с мягкой непреложностью ее доброты. По душе полоснуло горем – от этого иногда прерывается дыхание, но потом я снова взяла себя в руки. Прихорошила цветы на могилке, заговорила.

– Прости, что долго к тебе не приходила, по-по, но очень много всего навалилось. Я изо всех сил стараюсь учиться в университете…

Я попыталась что-то добавить, но слова не шли. Я продолжила, совсем тихо.

– С Цзинем у нас все плохо. Мне кажется, мы уже никогда не будем вместе, но ты бы этому только обрадовалась. А эту ночь я провела с другим парнем. Этому ты бы не обрадовалась. Только пожалуйста, не суди меня слишком строго. Он… очень славный. И еще он… добрый. Столько всего изменилось и так быстро. Мне иногда очень хочется остановить время, чтобы все осталось как прежде. Очень хочется. А еще очень жалко, что тебя нет с нами. Передай дедушке мой привет.

Я дотронулась пальцем до холодного надгробия. Нежно ворковали голуби, я слышала вдали шум машин. Вряд ли я действительно верила в то, что бабушка меня слышит, но этот разговор приносил мне внутреннее облегчение, я чувствовала, как тяжесть и печаль отступают, а в глазах делается горячо от слез; это были слезы счастья от воспоминаний о прошлом и трепета перед необъятным, простиравшимся передо мной грядущим. Я встала и пошла прочь по тихим безлюдным аллеям, я думала про завершившуюся ночь, про Ли Цзе, его ласковую настойчивость. Только вчера я была девственницей, а сегодня уже нет. Невероятные жизненные изменения, невероятные, но при этом неизбежные. Бабушка была с нами – и вот ее нет.

Я положила ладонь на живот и внезапно осознала, что и мое тело в состоянии выносить ребенка, зачать новую жизнь. В этой мысли было нечто изумительное, ошеломляющее, на миг меня захлестнули тепло и гордость. Я вдруг ощутила, что наконец-то действительно стала взрослой.

Часть IV

Глава тридцатая

Настал канун нового, восемьдесят девятого года. Пятое февраля. Год Змеи. Первый год, прожитый без бабушки. День клонился к вечеру. Праздник на нашем этаже был в полном разгаре – веселый, искрометный, как всегда: дети носились туда-сюда, восторгались сладостями и подарками, взрослые доброжелательно переговаривались или, с довольным видом усевшись на стул, наблюдали за происходящим и потягивали вино. Бабушку никто не упоминал, но я уверена, что она была у всех в мыслях.

На кухне я заметила маму – она варила рис. Стояла в задумчивости, с выражением тихого довольства на лице, плохо вязавшегося с грустным, усталым взглядом. Мне она в тот момент показалась совсем девочкой, однако в волосах, слипшихся от пара из кастрюли, я приметила первые седые пряди, под глазами морщинки, истончившуюся увядшую кожу. Мама здорово состарилась и выглядела невыносимо одинокой. Я ускользнула обратно в толпу, которая то вливалась в нашу квартиру, то выливалась обратно.

Заметила братишку – они с друзьями играли в карточную игру «Малыши из мусорного бачка», у каждого нарисованного там ребенка были собственные гротескно-живописные увечья. Мне эти карточки казались какой-то жутью, но брат и его друзья ушли в игру с головой.

В дальнем конце прихожей вдруг появилась незнакомая фигура. Девушка примерно моего возраста, одета официально, в строгие черно-серые цвета, элегантные сапоги на высоком каблуке. Я тут же поняла, что она не из нашего дома. Выглядела она слегка смущенно – держалась скованно, как будто опоздала на важное заседание. Молодая, интеллигентная – мне стало интересно, как ее занесло на традиционное празднование в нашем старом доме. Я подошла поближе. У незнакомки были темные глаза, изящный носик – время от времени она неосознанно его морщила, как олениха, чуящая опасность. И тут вдруг – проблеск узнавания. Она взглянула на меня. Я сразу все поняла. Устремилась к ней.

– А-Лам? – спросила я неуверенно. – Это ты, что ли?

Она улыбнулась – с облегчением, краешками губ.

– Лай! Вот уж не думала, что ты все еще здесь живешь! Сколько лет, сколько зим!

Я с изумлением разглядывала ее. Мимо промчались двое ребятишек.

– Тут так шумно, пойдем в тихое местечко? – предложила я.

Она кивнула.

Протолкавшись сквозь толпу, мы добрались до ближайшего бара. Там предсказуемо яблоку было негде упасть, сидячих мест не осталось, мы вышли с напитками наружу. Из теплого спертого воздуха попали в поток ледяного ветра, оказались под беспросветным покровом ночи. А-Лам содрогнулась, поставила бокал с вином, открыла элегантный портсигар. Достала сигарету, закурила, выдохнула клуб дыма. Выглядела она утонченно, изнеженно. Меня это впечатлило.

– Поверить не могу, что это ты. Столько лет прошло. Кстати, сколько?

– Даже не знаю. Целая вечность.

– Верно, – согласилась я.

Она взяла в руку бокал, неуверенно отпила.

– Время – занятная штука.

Я нахмурилась, сосредоточилась.

– В последнюю нашу встречу… помню, мы тебя провожали. В Гонконг. Ты переживала. Да и мы тоже. И как оно там?

Она улыбнулась.

– Поначалу было просто ужасно. Я очень по вам скучала. Решила, что никогда больше не буду разговаривать с родителями. Выдержала неделю. Да, мне не хватало здешней жизни и старых друзей. В детстве все эти вещи в силу их привычности и составляют твой мир, ты цепляешься за них до последнего – отрываться мучительно. С другой стороны, все так быстро меняется. Прошло несколько недель – и я влилась в новую жизнь. Пошла в отличную школу. Там были и другие китайцы, а еще – англичане, французы, атмосфера свободная, либеральная. Мы ставили спектакли, слушали в плеерах музыку, иногда смотрели мультики, главным образом «Трансформеров»!

Они хихикнула, будто говорила о чем-то очень нехорошем, и на меня нахлынуло узнавание – я увидела в ней девчонку, которой она когда-то была, одновременно и серьезную, и добрую. Меня тут же к ней потянуло.

Заговорила я тихо, с ноткой сожаления:

– А мы все строили планы поехать в Гонконг и вызволить тебя оттуда. Мы же принесли клятву, помнишь? А на деле и связь-то с тобой потеряли!

Она рассмеялась – искренне, самозабвенно.

– Да мы же были маленькими! В детстве оно всегда так.

Смех умолк. А-Лам посерьезнела.

– И… то последнее лето. Очень все стало странным, правда? Помимо моего отъезда. Как будто все подходило к своему концу. Помнишь комендантский час? Приезд Бжезинского? Как мы туда заявились и за нами погналась полиция?

По коже – день был холодный – побежали мурашки.

– Помню.

Лицо ее опять посветлело.

– Лай, ну что я все говорю и говорю! А как твоя жизнь? Чем занимаешься?

– Ну, – начала я без выражения, – учусь в Пекинском университете, на литературном факультете.

Она кивнула, как будто я своими словами лишь подтвердила что-то ей уже известное.

– Ты всегда была умной и творческой.

– Ну, не знаю. Мне интересно – это факт, – сообщила я.

К комплиментам я не привыкла. Да, я любила книги, но творческим человеком никогда себя не считала.

– А ты? – спросила я.

– Ну, как я уже говорила, я попала в школу с очень либеральными нравами. Мы много занимались музыкой, театром. Некоторое время я хотела стать музыкантом, занималась флейтой. Потом поняла – таланта не хватает.

Она говорила без всяких эмоций, без видимого разочарования.

– Хотя у меня вполне аналитический ум, я долго еще увлекалась музыкой. Решила из практической области сместиться в организационную. И в этом одна из причин, почему я снова в Пекине. Учусь в Национальной академии театрального искусства, изучаю музыковедение и организацию культурных мероприятий.

– Ух ты! – искренне восхитилась я. – Звучит классно.

Она улыбнулась.

– Ну а что там наша старая компания? Ты с кем-то из них еще общаешься?

Я надолго поднесла бокал к губам. И – видимо, от холода – у меня слегка закружилась голова.

– В принципе, нет. Не только ты нас тогда покинула. Мы все как-то разбрелись в разные стороны. Стали подростками. Пошли в разные школы. Все, кроме Цзиня. С ним мы вместе в старшей школе учились. Сблизились. Теперь в университете учимся. Иногда видимся.

Я отвернулась.

– Цзинь, – произнесла она задумчиво. – Я его помню… но не так отчетливо, как других. Он всегда был таким отстраненным и… не очень по-доброму ко мне относился.

Она, видимо, что-то подметила у меня в лице, потому что тут же виновато вскинула руки.

– На самом деле, конечно, он совсем не такой. Я же уже сказала, что вообще плохо его помню.

Я бледно улыбнулась. Несмотря на всю сложность наших с Цзинем отношений, мне мучительно было слышать критику в его адрес – как будто она относилась и ко мне тоже.

А-Лам воспитанно, дипломатично сменила тему.

Мы еще немного постояли снаружи, допили на холоде вино. Посмеялись, вспоминая общее прошлое, местные закоулки, по которым когда-то шастали. Все детство аккуратно уложилось в две нити разговора, потому что воспоминания успели поблекнуть, как поблекли очертания облаков во тьме у нас над головами. Бокалы быстро опустели. Мы стояли лицом к лицу, застенчиво улыбаясь – в этой точке нам больше нечего было друг другу сказать. А-Лам деликатно, без слов намекнула, что ей пора. Мы с искренней приязнью пожали друг другу руки, обменялись телефонами, пообещали в ближайшее время увидеться, все обсудить – обе, полагаю, прекрасно понимали, что встреча не состоится. Ее щека чиркнула сквозь ночной морозец по моей щеке, и я вдруг поняла, как сильно, сама того не сознавая, по ней скучала. Потом я смотрела ей вслед – элегантная фигурка постепенно удалялась и наконец слилась со стеной тьмы.

Это было весьма поэтичное время. В Пекине все называли его «дымчатые зимние дни». Но буколическое изящество этой фразы лишь маскировало прозаично-неприглядную реальность. «Дымка», о которой шла речь, накрывала город по многу дней кряду. Источником ее была не водная взвесь, принесенная с востока, от океана, а совершенно сухопутное движение в городе – машины изрыгали дым и пар, теплые воздушные потоки запирали все это в городской атмосфере, и создавалось впечатление, что ты плаваешь в гороховом супе. Да, порой это выглядело красиво. Полуденное солнце отсвечивало высоко в небе червонным золотом – далекая яркая полоса, вокруг которой клубился туман, а ниже, на уровне города, здания будто бы проступали из пустоты – огромные элегантные силуэты, вдруг обретающие форму среди бледных миазмов. Красота эта была обманчива: если долго пробыть на улице и надышаться этим туманом, начинало саднить в горле и течь из носа – люди часто выходили из дома в масках, а иногда просто натягивали на нос и рот воротники свитеров и рубашек – все это только добавляло апокалиптичности пейзажу, населенному существами без лиц.

Я договорилась встретиться с мадам Макао в главной столовой в кампусе – там так и кипела жизнь. Брякали тарелки, студенты смеялись, галдели, сбивались в тесные стайки за столами – тепло чужого тела будто защищало от холодного тумана, прилипшего к окнам. Я почувствовала себя как в школе в ненастный день, когда учителя загоняли нас на большой перемене внутрь смотреть фильм, по окнам и крыше барабанил дождь, а в душу закрадывалось странное волнение, вызванное изменениями в привычном распорядке дня – казалось, что вот-вот произойдет что-то важное. Именно так я и чувствовала себя в тот день в столовой – и чувство это напомнило мне о том, что как бы мы, студенты, ни пытались это отрицать, но время от времени мы делались до боли похожими на себя прежних – непоседливых доверчивых детишек.

Я почувствовала на себе ее взгляд даже прежде, чем увидела ее. Обернулась. Макао подстриглась, зачесала волосы назад. На ней были все те же темные брюки и белая блузка. Она принесла пару пакетов – я уже знала, что в них лежат костюмы, позволяющие ей преображаться в мужчину. Там же она держала грим, с помощью которого меняла тон кожи, делала жестче линию подбородка, а также гель, превращавший ее стрижку в короткую, мужскую; был там и карандаш, которым она утолщала брови – они становились гуще на вид, теряли женственность. Но все эти уловки вряд ли бы помогли, если бы Макао не научилась менять осанку и выражение лица. Это, безусловно, была она – я видела, как она на меня смотрит, – но глаза ее вглядывались в меня с неожиданно младенческого лица щеголеватого юноши. Видеть Макао в таком обличье было не то чтобы неловко. Это скорее сбивало с толку – как когда смотришь на одну из этих картин, где изображена одна фигура, а интерпретировать ее можно двумя способами – вот так утка, а так кролик.

Разумеется, вглядевшись, можно было различить, из чего именно состоит эта иллюзия: зная заранее, несложно было вычислить механику ее преображения. Но когда Макао попросила парня за соседним столиком передать ей сахар к кофе, он, едва скользнув по ней взглядом, бросил «Держи, приятель!», а Макао откликнулась, низко и раскатисто: «Спасибо, друган!» Повернулась ко мне и подмигнула, совершенно по-мужски – заговорщицки, похотливо. Я бросила на нее озадаченный взгляд, подалась вперед и выдохнула:

– Ты зачем?

Я действительно не могла понять, почему она так вырядилась в этот день. Насколько мне было известно, «Наглые налетчики мадам Макао» – ее странноватая и изумительная театральная труппа – ничего пока ставить не собирались. Но помимо прочего я никак не могла понять, зачем она так себя ведет. В обычной ситуации, перед другими людьми. А если кто-то догадается? Она что, не сгорит со стыда?

Она глянула на меня, глаза опять стали другими – взгляд смягчился, замерцал, в нем появилась беззащитность.

– У меня собеседование. По актерской части. Я немного нервничаю. Надеялась, что ты меня проводишь!

Признаться, я обрадовалась и даже загордилась – и вообще была тронута. У Макао, уверенной в себе и харизматичной, явно была и другая сторона личности, ей ведомы были сомнения и колебания – и в ее просьбе я увидела подтверждение нашей близости. Я коснулась ее руки.

– Ну конечно.

Тут она вновь преобразилась в мужчину – голос ниже, движения весомее, просчитаннее. Мы вышли из столовой и зашагали к одному из центральных корпусов, поднялись на лифте на один из верхних этажей. Вышли, остановились перед дверью в кабинет с надписью: «Ректор».

Я взглянула на Макао в тот самый миг, когда она постучала в дверь.

– А почему ты решила, что ректор интересуется актерским мастерством? – прошептала я. – Зачем он позвал тебя на собеседование?

Макао посмотрела на меня в упор.

– Ректоры – существа странные, поди скажи заранее, какие там у них мысли и чувства!

Я хотела ответить, но тут она шагнула внутрь, я следом. На противоположной стороне стола оказался лысый пожилой мужчина с седыми усами, он жестом пригласил нас сесть.

Мы сели.

Он окинул нас взглядом. Помню, меня поразил компьютерный терминал на его письменном столе – тогда почти ни у кого не было компьютеров.

– Вам назначено на семнадцать пятнадцать. У вас что-то срочное?

Макао глянула ему в глаза.

– Верно. Ваши сведения верны.

Я изумленно воззрилась на нее. Опешив.

Она не сводила глаз с его лица.

– Меня зовут Юй Юйлун. А это… – она указала на меня рукой, – моя девушка. В апреле у нас свадьба.

Рот у меня раскрылся сам собой. Я начисто лишилась дара речи.

Ректор бесстрастно взглянул на меня.

– Мои поздравления, господин Юй, но это не объясняет, зачем вам понадобилось со мной встретиться.

Лицо Макао оставалось непроницаемым. Тем же раскатистым мужским басом она пояснила:

– В прошлом году я посещал лекции и семинары профессора Юй Чжаньвэя. Я многое из них почерпнул. К сожалению, потом профессор стал просить меня задерживаться после занятий. И по моим понятиям, дальше происходили совершенно неподобающие вещи.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что он позволял себе сексуальные вольности.

– Вы хотите сказать, он до вас дотрагивался?

Макао посмотрела на ректора, опустила взгляд в пол. Заговорила прерывистым шепотом, якобы в сильнейшем смятении.

– Нет, не совсем.

Ректор сохранял любезность, но в голосе зазвучало нетерпение.

– Так что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что он заставлял меня надувать шарики!

– Шарики?

– Да, именно шарики.

– Что?.. Прошу меня простить, но я не вижу в ваших словах никакого смысла.

Макао подняла на ректора глаза. Вперила в него взгляд.

– Для мужчин вроде нас с вами в них действительно нет смысла. Мне это поначалу тоже показалось простой забавой. Но, когда все выходили из аудитории, он заставлял меня надувать шарики, а потом их прокалывать!

– Бред какой-то!

– Не могу с вами не согласиться. Это, однако, продолжалось довольно долго. И у меня есть целый список студентов, подвергшихся такому же насилию…

– Вы имеете в виду надувание шариков?

– Совершенно верно. Это фетишизм. Я поговорил со специалистами. Это расстройство называется лунеризм, а человек, который им страдает, – лунер. Иногда, когда он заставлял меня надувать шарик, я видел, что он…

Голос Макао испуганно стих – она якобы не в силах была продолжать.

– Вы видели, что он что? – задохнувшись, уточнил ректор.

– Я видел, как он… трогал себя! Там, внизу. А когда шарик лопался – ну, вы же опытный человек, вы наверняка можете себе все это представить!

На лице ректора моего университета было выражение полного изумления – и я поняла, что оно же читается и на моем.

Макао серьезно посмотрела на пожилого мужчину.

– Мне удалось вырваться из надувного рабства Юй Чжаньвэя. Но в нем наверняка остается целое поколение студентов. Вы должны незамедлительно что-то предпринять. Потому что этот препод со своими шариками – больной на голову извращенец!

Закончив эту тираду, Макао вскочила со стула и двинулась к выходу. Я на несколько секунд осталась лицом к лицу с ректором, одним из самых влиятельных людей в нашем университете.

Я моргнула раз, другой. А потом промямлила:

– Я очень сожалею…

Нужно было попытаться хоть как-то выразить, о чем именно я сожалею.

– Я правда очень, очень сожалею!

И выскочила за дверь.

Проскользнула в лифт – двери как раз закрывались.

Макао стояла и разглядывала меня, на губах играла нарождающаяся улыбка.

– Опять он, Аньна? Тот же преподаватель? Здорово, похоже, этот Юй Чжаньвэй тебя обидел! Неужели он стоит того, чтобы рисковать твоим положением? Да и моим тоже!

Лицо ее вытянулось, глаза сузились, передо мной возникла холодная и безжалостная кошачья морда.

– Должна уточнить одну вещь: он ничего такого мне не сделал. Кишка тонка!

Я хотела что-то добавить, но осеклась под воздействием ее тона. Разозлиться я, впрочем, успела. Стояла и кипела, а лифт ехал вниз. Наконец Макао прервала молчание.

– Да ладно, никакого вреда от этого не будет. Ты не назвала своего имени. Я назвалась чужим. Этого похотливого придурка даже не попрут с работы!

– Тогда зачем тебе это надо? – спросила я, обескураженно всплеснув руками.

Она лукаво усмехнулась.

– Ради очередного Несносного Налета, разумеется!

Я моргнула.

– Ну ты представь себе! Почтенного препода не уволят, потому что я воспользовалась вымышленным именем – то есть официально мою жалобу никто не зарегистрирует. Но ректор вынужден будет провести с ним беседу. Вынужден будет задать вопрос про студента, которым я прикинулась. А значит – придется им обсудить и суть жалобы. Ох, как бы я хотела в этот момент оказаться мухой у них на стене! Этого козла Юй Чжаньвэя опустят по полной. Такой вопросик от начальства – вы правда кончаете, когда при вас лопается шарик? Можешь представить себе его физиономию?

Я по мере сил попыталась сохранить невозмутимость на собственной физиономии, но было уж больно смешно. Макао спросила, совсем тихо:

– В пятницу все в силе?

– Конечно, – ответила я.

Мы уже успели выйти из здания.

Она ослепительно улыбнулась и зашагала прочь. Я смотрела ей вслед и не могла сдержать улыбку. Я совсем не знала этого профессора Юй Чжаньвэя, но он мне представлялся напыщенным дураком, а еще, несмотря на заверения подруги, я не верила, что он не сделал ей ничего плохого. Она уходила – и тут я заметила, что сбоку от нее что-то упало. Бросилась вперед, нагнулась, подобрала кошелек. Когда выпрямилась, мадам Макао уже скрылась за плотной пеленой тумана.

Положение мое выглядело затруднительным. В наши дни – совсем другое дело. Отправляешь сообщение на мобильный: приди и забери свой кошелек. Но тогда у меня не было ни одного знакомого, у которого имелся бы мобильник, а на немногие существовавшие нельзя было отправить сообщение. И еще – у меня ведь, похоже, даже не было домашнего телефона Макао. На каждой встрече мы договаривались о следующей, так и складывалась наша дружба. Только потом я осознала, что она тщательно скрывала от меня свою личную жизнь, но тогда я не видела в этом ничего подозрительного.

Я вернулась в главный корпус. Открыла кошелек – не сдержалась и решила подсмотреть. Немного наличных, несколько знакомых карточек – «Наглые налетчики мадам Макао», и короткая цитата:

И женщина свой распустила узел, и волосы как струны зазвенели, нетопыри, сложив крыла на пузе, повисли вниз головой на капители[9].

А еще там же лежал студенческий билет. На одной стороне значилось ее имя (Тан Аньна) и факультет (искусств и актерского мастерства), на обороте мелким шрифтом был напечатан домашний адрес: Цзяменвэй, 4, микрорайон Бинхе, район Пингу, 700003. Я посмотрела на часы. Район Пингу находился довольно далеко, на юге Пекина, но было лишь немного за полдень. Я считала, что обязана как можно скорее вернуть Макао пропажу, хотя на деле побуждения мои были не столь бескорыстными. Меня интриговало все, с ней связанное, очень хотелось увидеть, где она живет.

Глава тридцать первая

Я села в автобус – он громыхал в тумане, иногда резко затормаживая, размытые огни автомобильных фар звериными глазами мерцали сквозь туман. Иногда, прежде чем мы рывком двигались дальше, раздавалось истеричное гудение автомобильных гудков – но вот наконец зловещие тени высоток уступили место более скромным постройкам. Над ними висело предвечернее солнце, посылая дымчатые столбы света в странную белесую дымку. Я сошла, пришлось спрашивать дорогу у лоточников, однако нужная улица в конце концов отыскалась. Даже не улица, а посыпанный гравием проулок, узкий, бугристый, застроенный по обеим сторонам. Постройки – одноэтажные лачуги с некрашеными бетонными стенами. На некоторых окнах решетки. Крыши из листов гофрированного железа; на дорожках перед домами кое-где стояли старенькие велосипеды и мотороллеры, привалившись к стенам точно пьянчужки.

Наверное, я что-то напутала. Не может Макао жить в таком месте. И дело было даже не в беспросветной бедности, хотя и ее здесь, похоже, хватало. Меня смутила неприглядность – испятнанный грязью гравий, облезлые стены, тускло-серые крыши. Трудно было представить себе Аньну – человека невероятно красочного – в такой обстановке. Я хотела было повернуть обратно, уехать отсюда следующим же автобусом – мне казалось, я вижу то, чего видеть не должна. Но наши рациональные мысли порой уступают место более глубинным порывам и побуждениям, и вот я, почти помимо воли, подняла руку и постучала в прочную деревянную дверь.

Она открыла сама. Даже без макияжа выглядела она ослепительно, разве что устало – кожа чуть поблекла, волосы небрежно откинуты назад, одета в обтрепанное кимоно с выцветшим изображением дракона. Глянула она на меня холодно.

– Ты зачем здесь?

– Я… я… ты вот обронила. А я подумала – тебе важно.

Я протянула ей кошелек.

Она взяла его без единого слова.

– Красивое кимоно. Стильное!

По лицу ее мелькнула лукавая улыбка.

– Кажется, самое время пригласить тебя войти, – сказала она, и лучезарные озера ее глаз впервые на моей памяти потускнели.

Я пошла за ней следом.

Внутри оказалось тесновато. Небольшая прихожая. Убогая кухонька, к которой сзади примыкала гостиная. Жилище было захламленным, но не грязным, техника – старенькая, но ухоженная, хотя в тускнеющем свете дня и было видно, что шкафы и прочие поверхности покрыты тонким слоем пыли. В воздухе пахло дымом.

– Ну, что скажешь? – осведомилась Макао, глядя на меня с холодной ухмылкой.

– Очень… славно. Довольно… необычно.

Мне тут же стало стыдно за эти банальности.

– Да уж, просто жилище мечты, – обронила она саркастически.

– Аньна, ты же знаешь, я сама из небогатой семьи.

Она слегка кивнула.

– Нужно тебя познакомить с моим отцом. Он дома. Так правильно.

В столовой стояло большое, изъеденное молью кресло, а в нем утопала миниатюрная мужская фигура – я даже не сразу ее заметила. Мужчина смотрел телевизор – крошечный, черно-белый, с расплывчатой картинкой, поверх которой мелькали помехи. Вокруг стула стояли вразнобой пустые пивные банки. На ручке была пристроена пепельница, в ней, в кучке старого пепла, лежал окурок потухшей сигары. Вблизи я смогла разглядеть его лицо. Большие глаза, редкие седоватые волосы, свисавшие по бокам. В нем было сходство с Макао – тот же прямой пологий нос, тот же изящный подбородок, – но выражение лица казалось мягче, с намеком на вялость – тихая отрешенность. Он моргнул и кивнул одновременно, как это делают младенцы.

– Папа, это моя подруга Лай. Лай, это мой отец, Тан Дайвэй.

За спиной у него находилось широкое окно. Туман рассеялся. На небольшом крылечке стоял скелет шашлычницы – ею, похоже, не пользовались уже много лет.

Господин Тан протянул руку, всунул ее в мою.

– Очень рад знакомству. Аньна редко представляет мне своих друзей.

Я улыбнулась ее отцу.

– Для меня большая честь с вами познакомиться!

Его ладонь казалась мне птичкой.

– Я бы предложил вам чая с печеньем, но, к сожалению, у меня сильная мигрень.

– Ничего страшного. Я вас прекрасно понимаю.

Мы ушли к Аньне в комнату.

Она отличалась от других помещений этого дома. В тесную гостиную проникал свет, а здесь все было в мягкой тени – стены завешаны шелковыми отрезами. Аньна повернула выключатель, и темноту прорезали синие и изумрудные огоньки – они перемигивались на фоне темных шелков. К ткани были приколоты фотографии, и я не смогла скрыть любопытства. Макао в детстве – одна из тесной стайки девчонок в фотобудке, все старательно улыбаются. На большинстве снимков она была подростком – в драном черном платье, расшитом золотыми лунами и звездами. Почти на всех кадрах Макао стояла на какой-нибудь самодельной сцене или платформе, хотя голова ее лишь немного возвышалась над зрителями. Вот она у стола, вот – с вытянутой рукой, а в ней длинный серебристый жезл, украшенный перьями; на всех фотографиях она улыбалась прямо в объектив, искренне, беззаботно.

Я посмотрела на нее.

– Не знала, что ты фокусы показываешь.

Она сокрушенно улыбнулась.

– Это было давно.

– Покажи хоть один.

Она бросила на меня многозначительный взгляд.

– Да ладно, я же знаю, что ты профи! – подначила ее я.

– Ну, раз тебе так хочется…

Она полезла в корзинку под кроватью, вытащила толстостенную бутылку с широким дном – из-под персикового ликера.

– Сейчас она… исчезнет! – театральным тоном объявила Макао.

Она откупорила бутылку, приложилась, передала ее мне. Я была довольно брезглива и не любила пить из чужой посуды – бабушка меня иногда даже обзывала чистоплюйкой. Но в тот день, в бархатистом сумраке, у нее в комнате, за стенами которой клубился туман, я без колебаний отхлебнула – и мы словно опять стали девчонками и заключили какой-то глупый пакт, да еще и выпили без спросу, – обе захихикали. Напиток оказался сладким, теплым – внутри у меня что-то замерцало, а вот улыбка на лице Аньны погасла. Что-то ее мучило.

– Ты не спросила про моего отца. Почему он такой.

– Я не… ну, то есть я считала, что не вправе спрашивать… – забормотала я.

– Ничего, можно, – тихо откликнулась она. – Мне отчасти даже хочется про него поговорить. Как видишь, он рано состарился. Он не всегда таким был. Раньше… все было иначе. А потом изменилось.

– Что произошло?

– Тому уже много лет. Он когда-то был ветеринаром. Любил животных, с удовольствием их лечил. Я в детстве даже обижалась, что звери ему важнее меня! Он, понимаешь, часто работал допоздна. Так все и случилось.

– Когда и что?

Макао внутренне сжалась. Потянулась к бутылке. Я передала ее ей. На этот раз она отхлебнула побольше. Закашлялась. Заговорила, но с трудом.

– Им случалось лечить всяких… экзотических животных. В зоопарке. Не крупных и не опасных, типа тигров или медведей. Кого помельче – ящериц, змей, все такое. Они тогда осматривали комодского варана. Видела такого?

Я молча кивнула.

– Папа очень обрадовался. Это было ужасно полезно для его частной практики – что ему доверили лечение такого редкого животного. Варан повредил лапу, что-то в таком духе, я уже плохо помню. Помню другое – что кто-то из сотрудников забыл запереть клетку…

Я подалась вперед на кровати. А Аньна сделала скорбный полновесный глоток.

– Дальше сама можешь себе представить. Папа всегда работал допоздна. Гигантского ящера он заметил, только когда тот на него уже бросился. Комодские вараны крупные, сильные, и укус у них ядовитый. Папа сумел вырваться, выскочить из кабинета, закрыть дверь, запереть там варана. И все же ему досталось. Если бы варан был совершенно здоров, то…

Она содрогнулась, будто кто-то наступил на ее могилу. Протянула мне бутылку. Я отхлебнула не думая, сосредоточившись на ужасах, которые мне излагала Макао.

– Варан порвал папе руку. Она кровоточила. Он попытался дойти по проселку до ближайшей больницы. Но, к сожалению… не дошел!

– Почему? – прошептала я.

Она холодно глянула мне в глаза.

– Клиника у него была на окраине, почти за пределами города. Там всегда рыскали одичавшие собаки. Опасные хищники, однако на людей они обычно не нападали. Но дело было поздним вечером. Папа был ранен. Может, они учуяли кровь. В общем, за ним увязалась целая стая.

Я застыла от ужаса.

– Они подбирались все ближе, потом набросились на него. Здоровой рукой он схватил камень, стал отбиваться, сумел добрести до дверей ближайшего дома. Собак отогнали. Вызвали скорую.

– Слава богу, – пробормотала я. – Вот бедолага!

Макао снова взглянула на меня. Потянулась к бутылке, на сей раз медленно, устало. Отхлебнула еще.

– А ты вот подумай. Мне иногда кажется, что судьба вообще не любит добрых и смиренных.

Я посмотрела на нее с изумлением.

– Ты о чем?

– В доме жила симпатичная пожилая пара. Они отогнали собак палкой, уложили папу в гостиной, вызвали скорую. К сожалению…

– К сожалению что?

– К сожалению, они были кошатниками.

– Кошатниками?

– Во-во. А папу всего обслюнявили собаки, и коты тут же почуяли своего злейшего естественного врага. Лежит папа, а они, все семеро… Они… стали его кусать и царапать, и…

Голос ее сорвался, она прикрыла рот ладонью, отвернулась. Ее всю трясло. Я – изумленная, ошеломленная – потянулась ее утешить.

И тут поняла, что она смеется.

– Ну ты сволочь! – выкрикнула я.

– Поверить не могу, что ты на это купилась, Зайчишка-Плутишка. Да уж, последняя в этом мире невинность!

Я выхватила у Макао бутылку.

– Чувствовала я, что ты меня разыгрываешь. Когда ты дошла до котов, я поняла, что все это байки!

Она хохотала со свирепым восторгом.

Я против воли улыбнулась тоже. Такой уж была Макао. Из людей, острых, как лезвие, и тем не менее способных вызвать у вас улыбку.

Мы еще выпили. В колыхании теней мигали и мерцали лампочки. Она заговорила тише, с видом вдумчивой покорности судьбе.

– Нет, Зайчишка-Плутишка. Правда куда скучнее. Папа мой не был ветеринаром. Последние годы он так вот валандается перед телевизором, потому что от него ушла мама. Некоторое время назад у него случился небольшой удар, он частично утратил подвижность в левой ноге. Ничего страшного – ему порекомендовали разрабатывать ногу. Но он просто сдался. С людьми такое бывает… Он отказался от целого мира ради комнатушки с телевизором!

Она сощурилась.

– Особенно часто оно бывает с теми, кто знает: за ними найдется кому поухаживать, – добавила Макао с нескрываемой горечью.

Я вернула ей бутылку.

– А с мамой ты видишься, Аньна?

– Нет, она ушла, когда мне было одиннадцать. С концами.

– А хотела бы увидеться?

– Думаю, да. Но теперь мне уже почти все равно.

Она еще отхлебнула. И вдруг разулыбалась.

– Они вообще были смешной парочкой. Мама скорее как я, прямо актриса. В свободное время писала стихи. Театром тоже увлекалась. Наверное, у меня это от нее. А папа и тогда был этаким тютей. Как видишь, стены у нас в доме тонкие. Я слышала по ночам, как они скандалят, когда я лягу спать. Вернее, мама в основном орала, а папа безуспешно пытался ее успокоить. Потом я еще слышала, как они занимаются любовью. Тогда меня от этого мутило – всех детей дергает мысль про эту часть родительской жизни. Но было и приятно.

– В смысле?

– Ну, что они оба на месте. Присутствуют. В этом возрасте родители – это почти весь твой мир. Можешь сколько угодно на них злиться, но, когда вечером ложишься в кровать и слышишь их голоса – спокойные или накрученные, – чувствуешь себя в безопасности. Тебе кажется, что все в жизни на своих местах!

Она еще выпила. Я начала чувствовать опьянение.

– Кстати, я ее не виню, – философски продолжала Аньна. – Тут нужно понимать, что за человек живет в этом доме. Иногда начинает казаться, что одним своим присутствием он способен убить всяческую надежду. Сидит, таращится в телевизор, и если сесть с ним рядом, скоро начнешь тонуть в этих длинных паузах. Он высасывает из тебя энергию. До донышка. Он знает, что за ним есть кому ухаживать. Готовить. Наводить чистоту. И он… принимает это как должное. Будто иначе и быть не может. Как будто мир обязан обеспечивать ему служанку и кухарку. Это и есть самое непостижимое. Короче, я понимаю, почему мама бросила его на меня. Иногда мне даже кажется, что я его и правда ненавижу!

Последние слова она пробормотала чуть слышно, как будто сама дивясь собственному откровению.

– А на что же вы живете, если он не работает? – удивилась я.

Макао с коварной улыбкой снова поднесла бутылку к губам. Была в ней одна черта – ярко выраженная маскулинность. Не во внешности. Внешне она была очень женственна. А вот в ее поведении, взаимоотношениях с миром чувствовалась жадная самоуверенность, едва ли не алчность. Она пила прямо из бутылки, не задумываясь, прилично ли это, и выпить могла много; при этом я ни разу не видела ее ни хмельной, ни пьяной. Если ей нравился мужчина, она подходила к нему, точно кошка к мышке. И почти всегда возвращалась с добычей. А еще она была азартна – любила играть и выигрывать; мир для нее был местом, из которого, точно из сочного плода, нужно сосать все его лакомые соки. Все это она умела себе обеспечить.

Может, именно поэтому ей так хорошо удавались мужские роли – она легко вживалась в мужской костюм, мужскую личину, потому что мужская уверенность в себе была ее прирожденным свойством – она несла ее по жизни как часть своего существа. Может, именно поэтому отношения с отцом и были ее больным местом: речь шла о единственной сфере жизни, где ее неординарная личность и железная сила воли не могли справиться с ее же беспомощностью, неспособностью изменить ситуацию.

– Видела лоскутные одеяла, которые делают старушки? Из кусочков – берешь уйму квадратиков и сшиваешь их вместе?

Я моргнула.

– Ну конечно.

– Ну, так и выглядит моя жизнь. Так я и справляюсь. Сшиваю отдельные квадратики. После инсульта папа получает небольшую пенсию. Один квадратик. Я беру смены в местном продуктовом магазине. Еще квадратик. «Наглые налетчики». Мы иногда выступаем в барах, нам дают чаевые. Еще квадратик. И так далее. Выкручиваюсь. Думаю, большинство людей так же выкручиваются. И… еще я все-таки продолжаю учиться. И это, как мне кажется, маленькая победа!

Она улыбнулась, и на ее лице впервые мелькнула легкая неуверенность.

– Безусловно, победа! – поддержала ее я.

Персиковый ликер добрался до моей головы, оставив после себя дымчатую зыбь.

– Думаю, мне пора. А то вырублюсь.

– Я тебя провожу. И… спасибо, что приехала.

Я ждала у двери, пока она соберется. Оглядывала тесный приземистый домик. Аньна стояла перед отцовским креслом, он слушал, что она говорит. Лицо ее скрылось в тени, но я видела, что она хмурится. Мужчина, смотревший на нее снизу вверх, казался крошечным, иссохшим.

А потом она совершенно неожиданно провела ладонью по его щеке, погладила – нежный и невозможно краткий жест.

Я вышла, и в мой затуманенный алкоголем мозг полилась яркая синева послеполуденного неба. Туман почти развеялся, лишь кое-где последние клубы висели в студеном воздухе. Я почувствовала на лице солнечное тепло – зима давала дорогу первым глашатаям весны. Я шла по улице в сторону проспекта. Думала про Макао, ее воздушные шары – губы невольно раздвинулись в улыбке, а потом я подумала про Аньну и ее отца, про своего папу, про целое поколение мужчин, которые вынуждены были забиться в свои кабинеты или комнатушки; подумала про недавние протесты в университете, про новое – мое собственное – поколение, и теперь не только щеку мне грел солнечный луч, но и внутри затеплился огонек надежды.

Глава тридцать вторая

Вот уже несколько месяцев я претворяла в жизнь одну идею, но не задание к семинару; этой идеей я не делилась ни с кем, даже с Макао. Это было мое, личное. Все началось с невнятной задумки, я поначалу даже не собиралась ее развивать. И тем не менее. Однажды в студенческой канцелярии я увидела брошюру с рекламой программы обмена – там предлагалось годичное обучение в разных университетах по всему миру.

По ночам, лежа без сна, я часто перелистывала страницы брошюры и заглядывала в миры, которые и представить-то могла лишь с трудом. Особенно меня заинтересовало одно учебное заведение. Университет города Торонто в Канаде. Он был далеко не таким статусным, как более крупные университеты в США, Великобритании или Франции. Но на фотографии красовалось серебристо-серое здание со стилизованными под старину порталами, башенками и высокими стрельчатыми арками, а над главным входом – массивная башня из серого камня. Университет скорее напоминал большой средневековый собор. Вот только соборы обычно выглядели не слишком располагающе, а это здание обрамляла пышная зелень ухоженных деревьев и тщательно подстриженных кустов. На первом плане зеленел широкий газон, который слегка золотился там, где на него падал ясный и чистый свет солнца. Солнце высоко стояло в синем безоблачном небе. На газоне лениво валялись, поглощая всякие снеки, компании студентов. В темноте моей комнаты, освещенной лишь свечой, идиллическое сияние, которое как бы испускала эта фотография, развеивало сумрак непроглядного одиночества.

Она заставляла меня задуматься: за завесой тьмы в моем окне, за скрытым во мгле городом лежит неописуемо прелестный мир, в который я, возможно, когда-нибудь попаду, оставив позади все печали. То была незамысловатая, едва ли не детская фантазия – и все же по ходу следующих месяцев я стала постепенно заполнять длинное заявление, кусочек здесь, кусочек там, – когда выдавалась свободная минутка. И в один прекрасный день заполнила его целиком. Написала адрес на конверте, взяла его с собой в университет. Пару часов просидела в кафетерии, тиская в руках чашку с кофе, – конверт прятался в кармане. Толпа, собравшаяся в обеденный перерыв, понемногу рассосалась, и вот остались лишь я и еще несколько человек – они не спешили уходить, хотя полуденный свет мерк и на предметы в кафетерии, скрадывая их очертания, наползали предвечерние тени. Я наконец выскользнула за дверь и отправилась в канцелярию, а там, глубоко вздохнув, опустила конверт в ящик.

Дело было в начале апреля, через насколько недель после моего визита к Аньне, вечерний воздух казался необычайно мягким и благоуханным, в нем так и переливались ароматы весны. Повсюду сновали студенты, готовясь к вечерним развлечениям, предвкушая что-то интересное. Мне не хотелось сразу же возвращаться домой, поэтому я дошла до одного из баров в кампусе и заказала большой бокал белого вина.

Приглядывалась к другим посетителям – народу в бар набивалось все больше, а до меня постепенно доходила вся значимость моего поступка. К нервозности примешивались азарт и даже гордость. Вот уже несколько месяцев как я лишилась девственности, и под слоями удовольствия и осознания важности этого опыта скрывалось куда более значимое чувство: я успешно миновала некую незримую веху на длинном пути во взрослую самостоятельную жизнь. Вот и сейчас я испытывала примерно то же самое. Я подала заявку на то, чтобы меня отправили в страну на другом конце света – не просто туристкой, я буду там жить! Я плохо верила в свою способность успешно пройти отбор, но от самой попытки и связанных с нею предвкушений голова шла кругом: возникло чувство, что я могу творить свою судьбу по своей воле, – такого раньше я никогда не испытывала.

При этом – если, допустим, я пройду отбор – я даже помыслить не могла, как скажу родителям и брату о том, что уезжаю. Я подала заявление по мимолетной прихоти, без особо серьезных намерений, вот только пока я постепенно заполняла это заявление, у меня все четче складывалась в голове мысль, что я не хочу оставаться в Пекине. Мне хотелось того, о чем мечтала для меня бабушка. Хотелось свершений, пока никому в нашей семье недоступных: посмотреть мир, открыть новые горизонты.

Вернувшись домой, я почувствовала: что-то изменилось. Из большой комнаты лился неяркий свет, мама была там, сидела за столом и разговаривала – голос звучал чуть надрывно, с избыточным энтузиазмом и оттого слегка фальшиво. Я решила, что к нам в гости пришла одна из соседок позажиточнее – в таком обществе мама часто срывалась на подобный тон. Я шагнула в комнату – и увидела, что за столом с нею сидит Цзинь.

Он посмотрел на меня и улыбнулся той самой мимолетной улыбкой – ироничной, с налетом печали.

– Привет, Лай, давно не виделись, – сказал он негромко.

Я стояла опешив. Мы не виделись всего несколько месяцев, но он за это время похудел, вытянулся и даже повзрослел. Сердце пустилось вскачь, мне даже стало немного дурно.

– Привет, я не… э-э-э… не знала, что ты к нам собираешься. Мы ведь не договаривались!

– Дочь, да ты что! Как будто другу детства нужно особое приглашение. Цзинь знает, что здесь ему рады в любое время. Он мне рассказывал, чем занимается в кампусе. Ведет борьбу за улучшение условий вашей жизни. Ты, – она взглянула на меня с укором, – могла бы перенять хотя бы часть его целеустремленности!

Тут выражение ее лица смягчилось, и она доброжелательно обратилась к Цзиню:

– Представляешь, по воскресеньям эта лентяйка иногда спит до десяти!

Я почувствовала, как в груди что-то сжалось. В том, что Цзинь у нас дома, с моей мамой, мне виделось нечто неправильное, вызывающее ощущение беспомощности.

Я холодно посмотрела на маму.

– Мама, ты же всегда говорила, что общественной деятельностью занимаются только избалованные студентишки, у которых денег куча, а ума ни на грош. Утверждала, что они знать не знают реальной жизни, что это безмозглые слюнтяи, которые даже не поняли, что уже родились. Забыла, что ли?

– Нет, конечно, – рявкнула она.

И голос снова зазвучал беззаботно.

– Но Цзинь не такой. Цзинь не шляется по демонстрациям и не орет на людей. Он выстраивает свой путь на вершину иерархии целеустремленно и трудолюбиво, чтобы добиться разумных и умеренных изменений на благо всех. Политика должна строиться на дискуссиях, не на драках!

По лицу Цзиня мелькнуло выражение неприязни, тут же сменившись прежней безмятежностью. Тем не менее, когда он заговорил, я почувствовала, что ему не по себе.

– На самом деле все гораздо сложнее. Иногда нужно продемонстрировать тем, кто у власти, свою решимость, убежденность, силу – пусть понимают серьезность твоих намерений.

Он не повысил голоса, но я поняла, что мама, при всем ее стремлении осыпать его комплиментами, сильно его раздражает. Он окинул комнату быстрым взглядом и мимолетно скривился, будто отведав какой-то кислятины. Да, мимолетно, но на сей раз безошибочно.

Мама невнятно, безрадостно хохотнула.

– Ну, уж в этом-то я вовсе не разбираюсь. Оставлю вас, молодежь. Цзинь, очень приятно было повидаться!

Она стремительно вышла, а между нами повисло молчание.

– Погулять хочешь? – спросила я.

Он кивнул. Мы вышли из квартиры. Вечер был погожий. Цзинь прикоснулся к моему локтю.

– Покажу куда? – спросил он.

Эти слова он произнес мягко, просительно, как будто исчерпав весь запас самоуверенности и отстраненности, превратившись в боязливого мальчугана. Мне вспомнились давние времена, когда мы сидели за уроками в его огромном доме, времена, когда он мне рассказывал об отцовских изменах, о собственном гневе, о сопряженных с ним мучениях. Мучениях ребенка. Я почувствовала, как сердце подкатилось к горлу. Кивнула.

Шли мы молча. Я понятия не имела, куда он меня ведет, причем в моем же родном квартале. Хотя могла бы и догадаться. Мы поднялись по склону. Оказалось – не так далеко. Когда солнце спустилось к горизонту, мы уже стояли на посыпанной гравием площадке, заброшенном участке, где местами уже проросли трава и терновник. В углу маячило старое корявое дерево – темная тень на фоне пылающего заката. А еще дальше я увидела на горизонте силуэты и очертания зданий делового квартала и за ними – Запретный город и ворота, ведущие на площадь Тяньаньмэнь.

– Помнишь это место? – спросил Цзинь.

– Мы здесь играли в детстве! – откликнулась я. – Я этого никогда не забуду, – прибавила совсем тихо.

Цзинь слегка улыбнулся, запустил руку в карман. Вытащил замызганный листок бумаги, разгладил, начал складывать. Получился бумажный самолетик. Цзинь шагнул вперед и запустил самолетик в небо. Несколько минут он летел вверх, потом ушел в пике и неуклюже шлепнулся на землю.

Я засмеялась.

Он посмотрел на меня с полуулыбкой, нежной и лукавой, – и в его взгляде была тень сожаления.

– Помнишь, Цзянь их делал? У него здорово получалось, они улетали высоко-высоко – чтобы за ними проследить, приходилось запрокидывать голову. Я тогда ужасно ему завидовал! Вслух, разумеется, этого не говорил. Но мне больше всего на свете хотелось научиться делать такие же самолетики.

– Ну, времена меняются. Теперь у тебя другие друзья, – тихо заметила я.

Подумала про ту смазливую девчонку, которая застала нас с Цзинем за разговором в его комнате. Мне вдруг стало очень горько, я отвернулась. Слезы навернулись на глаза, и я почувствовала себя посмешищем, при этом очень уязвимым.

Он положил руку мне на плечо. Повернулся ко мне лицом.

– Я нехорошо себя повел, теперь я это понимаю. И едва не потерял тебя… – Он осекся. Посмотрел в сторону горизонта, на очертания Запретного города и площади Тяньаньмэнь.

– И все же мне хочется думать, что мы с тобой никогда не потеряем друг друга. Так, чтобы это стало необратимо. К добру ли, к худу, мы так и идем нога в ногу – жизни наши, сколько я себя помню, текли параллельно. И этого уже ничто не изменит.

Голос его звучал мягко, хрипловато.

– Ситуация в кампусе ухудшается. Радикалы и консерваторы рвут друг другу глотки, и мне кажется, что скандалить между собой им интереснее, чем думать о каких-то реальных переменах. Но хочется мне того или нет… я не могу отделаться от ощущения, что на меня возложена миссия добиться этих перемен!

Вид у него был изможденный и невыразимо печальный. Вся моя горечь тут же испарилась.

– Вот только, Лай, мне не хватит сил совершить это в одиночку. Мне нужно, чтобы ты была со мной рядом. Мне нужна твоя мудрость, а главное – твое сопереживание, оно придает мне сил. Я чувствую, что не смогу совершить то, что должен, если тебя не будет рядом. Сил не хватит.

Он повернулся ко мне – глаза задумчивые, полные тоски – и едва ли не умоляюще поцеловал меня в щеку. А потом губы наши встретились, и поцелуй длился несколько секунд – неспешный, страстный, и целовались мы в том самом месте, где когда-то играли детьми. Мне всегда нравилось целоваться; поцелуи доставляли мне больше наслаждения, чем собственно секс, потому что в соприкосновении губ я видела невероятную близость, проникновенность, хрупкость.

Однако – хотя вслух мы никогда об этом не говорили – я понимала, что Цзинь целуется очень сдержанно. Он никогда не отдавался поцелую сполна, соприкосновение часто было кратким и поверхностным, как будто он вкладывал в него лишь часть своей души. Мне кажется, в тот день он впервые поцеловал меня по-настоящему, так, чтобы на несколько секунд полностью забыть про все остальное.

Потом он отстранился; обнимая меня все с той же нежностью, заглянул в глаза.

– Так ты придешь? Вернешься в Треугольник? Мы сможем… снова работать вместе.

– Ну конечно, Цзинь, – тихо откликнулась я – сердце все трепетало от нежданного поцелуя.

Еще несколько месяцев назад я бы душу отдала за то, чтобы Цзинь вот так вот обнял меня и произнес эти слова. И сейчас в глубине души я была счастлива. Но все-таки чувство больше не пронизывало меня насквозь, до самых кончиков пальцев. Мне в тот момент было хорошо с Цзинем, но прежнего вихря чувств я уже не ощущала – во мне появилось что-то отстраненное, отрешенное, может, даже холодное.

Один шотландский поэт написал: «Удел мышиный и людской – надежды крах». Нам с Цзинем не суждено было вместе вступить на предначертанный ему путь – этому помешали последующие события. В конце апреля я однажды пришла в университет и поняла: что-то изменилось. Вечерело. Я приехала на лекцию, вошла в аудиторию – оказалось, что там почти пусто. Лекции я пропускала крайне редко, но тут выскользнула за дверь и направилась в центр кампуса. Студенты собирались группами, что-то ожесточенно обсуждали. Стоило подойти, меня встречали быстрые уклончивые взгляды. Я набралась смелости и спросила у проходившей мимо девушки, в чем дело.

– Ты что, не слышала? – В ее шепоте смешались благоговение и потрясение. – Ху Яобан умер.

Я застыла на месте, она зашагала дальше. Новости были воистину эпохальные. Ху Яобан был одним из немногих политиков, вызывавшим уважение и восхищение тем, что отказывался лицемерить. Еще два года назад он был генеральным секретарем компартии Китая, то есть занимал невероятно почетный и престижный пост. Но из-за прямоты его высказываний – его стремления реформировать китайскую политическую систему в сторону большей демократии – его сменили на Дэн Сяопина.

Студенты видели в нем человека, ставившего нравственные ценности выше собственных интересов, и тогда – на фоне властолюбивых и безжалостных аппаратчиков из политбюро – он являл собой едва ли не романтическую фигуру. Им восхищались все студенты, от либералов до радикалов. Но сейчас, оглядевшись, я поняла, что происходящее не сводится только к смерти Ху Яобана. Оно выплеснулось за пределы тесного, обращенного внутрь себя мирка студенческого союза и внутриуниверситетской политики. Вокруг было очень много людей, из них формировалась толпа – и это в вечерний час, когда обычно кампус затихал. На всех лицах я читала одинаковые чувства – калейдоскоп горя, сожаления, недоверия и гнева. Над одной из компаний уже реял плакат с вызывающим лозунгом:

Заслужившие смерть живут,

Заслужившие жизнь умирают.

Яобан будет жить вечно.

Я содрогнулась, не столько потому, что мысли эти были мне чужды, а потому, что воплощены они были в настолько дерзкую форму – я знала, что эти студенты просто напрашиваются на исключение. Кажется, в тот момент я впервые осознала, сколько среди студентов отважных людей: среди них встречались настоящие храбрецы.

Я вместе со многими другими отправилась в Треугольник – туда устремился целый поток. Добралась до места, Цзиня не увидела – слишком много народу. Какой-то молодой человек произносил речь.

– Почему мы не можем сами выбирать себе рабочее место?

– Почему партия решает, где мы будем работать?

– Почему партия ведет на каждого из нас персональное досье, а у нас нет права туда заглядывать?

Вопросы простые, но мы ими задавались всю свою жизнь; а кроме того, трогательно было слышать такие четкие и проникновенные формулировки. Как будто много лет определенные вопросы пребывали в изгнании в темных уголках потайных мыслей, в сугубо личной области – и трудно было сказать, думают другие так же или нет. Потому что спросить было страшно. Ты жил в странном одиночестве, которого даже полностью не осознавал, но оно тебя не покидало ни на миг.

Считывая пылкие и яростные призывы тех, кто собрался в Треугольнике, я испытывала чувство глубокой солидарности. Не помню имени оратора, но простые, проникновенные вопросы объединили нас так, будто у нас и вовсе не было разногласий, будто незримая стена, отделяющая одного человека от другого, – стена одиночества, робости, страха – вдруг рухнула под напором нашего совместного здесь присутствия. Чувство это кружило голову, почти пугало своей мощью, ведь ему, точно высокому морскому валу, предстояло унести нас за собой – но было оно невероятно замечательным.

Эти коллективные чувства внезапно переполнили нас всех, студенты выплеснулись за пределы Треугольника, хлынули на основную территорию кампуса и дальше, постоянно прирастая числом. У меня после лекции была назначена встреча с Макао, время уже поджимало. Я обнаружила ее на территории рядом со столовой, где мы часто встречались, хотя столовая закрылась на выходные. Макао с неподдельным восхищением смотрела на проходившую мимо толпу; думаю, дело в том, что спектакли и драма всегда были ее стихией.

– Эй, Лай! А ну, двигай попой! Поглядим, куда это они! – подначила меня Макао.

Мы влились в толпу, выплеснувшуюся за пределы университетской территории на проспект Чанъаньцзе, – все пели, голосили, хлопали в ладоши – и вот мы оказались у Врат небесного спокойствия, у входа на площадь Тяньаньмэнь. Время было позднее, охрана должна была перекрыть нам вход на площадь, но, когда мы туда ворвались, я успела заметить выражение лиц пары охранников: изумленное, даже слегка перепуганное – их явно ошарашил такой людской поток.

Но это было только начало. Когда мы вырвались на площадь, произошла еще одна вещь, совершенно невероятная. С южной стороны, у ворот Синьхуа, возник какой-то переполох, а потом и оттуда тоже хлынула толпа. Мы не сразу это осознали, однако студенты из всех основных университетов Пекина – в том числе Пекинского педагогического, Цинхуа, Народного и многих других – тысячами выбегали на площадь.

Я вспомнила все те случаи, когда моя мама презрительно отзывалась о студентах как о богатеньких белоручках, которым нечем заняться. Слова ее мне никогда не нравились, однако в определенном смысле я всегда смотрела на студентов, которые встречались на моем пути, именно ее глазами. Однако сейчас что-то изменилось, возможно, в самих протестующих, и уж точно во мне. Находиться на площади было опасно, однако туда пришли почти все. Страх, который я испытывала буквально каждый день, смыло потоком солидарности и сопереживания – ведь все мы были молодыми людьми, не имевшими почти никакой власти и готовыми рискнуть всем.

Толпа покатилась к воротам Синьхуа, навстречу другим студентам. Те ворота защищали Чжуннаньхай – квартал, где находилась штаб-квартира компартии. На площадь строем, с винтовками наперевес, вышли военные, они смотрели на студентов пустыми смертоносными глазами – но студенты не останавливались.

Я пыталась сдержать слезы – я еще никогда в своей жизни не видела ничего столь прекрасного и величественного.

Макао, стоявшая рядом, хихикнула.

– Ну вообще обалдеть! И страшно интересно, что будет дальше!

Я ошарашенно взглянула на нее. Поняла, что у меня были одни чувства – меня переполняли высокие переживания, – а у нее другие: для нее это очередной спектакль, своего рода постановка, занятная, сюрреалистическая, но без какого-либо иного смысла. Именно театральная часть происходившего ее и захватила.

К этому моменту я уже знала, что очень люблю свою подругу. Но то был один из немногих моментов, когда к любви примешалась еще и ненависть.

Она, наверное, заметила выражение моего лица, наверное, что-то сказала. Не знаю точно. Помню другое – чувство невероятного единения, обуревавшее толпу, накалилось до раскаленного гнева, и все громоподобно и упорно скандировали:

– Выходи, Ли Пэн! Ли Пэн, выходи!

Ли Пэном звали премьера. Он пришел к власти после того, как сместили Ху Яобана. Все прекрасно знали, что Ли Пэн – инженер без всякого политического опыта. Однако у него имелись связи в высших партийных эшелонах, а еще он придерживался сугубо консервативных взглядов, именно поэтому его и выбрали. Много месяцев он игнорировал политические послания, которые отправляли ему представители студенческого актива, – в них высказывался протест против политики «Гасим свет», которую правительство навязало нам год назад. Но уж теперь, судя по всему, отказать нам не получится. Мы заняли площадь, мы теперь сила. Ведь мы дети тех, кто заставил весь мир им подчиниться; настала наша очередь подчинить его себе.

Внезапно раздался пронзительный крик:

– Полиция!

Я оглянулась в сторону проспекта Чанъаньцзе. Там показалась новая толпа, но совсем иного толка. Ею явно не двигал единый порыв, который двигал нами. Эти люди бежали, спасая свою жизнь, спотыкались, падали. А за ними двигались фигуры в форме, полицейские, выполняя свою работу – яростно орудуя дубинками. Помню выражения лиц этих полицейских. На них не было профессионального бесстрастия; на каждом застыла гримаса садистской ярости, они пылали непристойной алчностью, а дубинки раз за разом опускались на головы студентов.

Я будто приросла к месту. Дружное скандирование переросло в какофонию испуганных и гневных криков. Я попыталась оглядеться, вычислить, где нахожусь, – и вдруг мне стало трудно дышать.

Я опустилась на колени. Но дело было не только в панике. В голове молниями пролетали воспоминания из далеких времен – ощущение мягкости моего тела, острая боль… рука, вырванная из сустава.

Здесь, в толпе на площади Тяньаньмэнь, я опять стала ребенком. Я стояла на коленях. Не могла дышать. Пыталась втянуть воздух.

Толпа ломилась вперед, мимо пробегали люди – напор швырял нас из стороны в сторону. Кажется, Макао кто-то въехал локтем в лоб, она выкрикнула: «Твою мать!», а потом я почувствовала, как она пытается поднять меня на ноги. Я все хватала губами воздух.

Она взяла мое лицо в ладони.

– Посмотри на меня.

Я посмотрела. Движение, ярость – все это поблекло, замедлилось, я слышала лишь ласковый звук ее голоса.

– Все хорошо. Тебе сейчас так не кажется, но все будет хорошо!

Она поддерживала меня, заключив мое лицо в ладони. Полиция все делала свою работу – полагаю, Макао и сама была в панике. Но выглядела совершенно спокойной. В результате успокоилась и я. А Макао мягко повела меня прочь с площади Тяньаньмэнь – вокруг нас избивали других студентов. Никогда не думала, что власть на такое способна. Оказалось, что да.

Глава тридцать третья

Мне показалось, что в автобусе я тряслась несколько часов, но наконец добралась до дома, вымотанная и потрясенная. Брат сидел в большой комнате, спиной ко мне, скрестив ноги и уставившись в телевизор – экран мерцал, а силуэт Цяо оставался в тени. Сидел он, все еще по-детски согнув спину, хотя за последний год вырос на несколько сантиметров и почти догнал меня. Если раньше мы порой переругивались или подшучивали друг над другом, то теперь между нами образовалась некоторая дистанция: когда брат оказывался передо мной – а глаза у нас теперь были почти на одном уровне, – он неизменно отворачивался, будто бы смутившись, да и голос у него стал тише и серьезнее, будто он постоянно взвешивал какие-то невысказанные соображения. Если раньше мне случалось, почти не думая, взъерошить ему волосы, теперь между нами возникла незримая преграда, я больше не решалась прикасаться к нему так, как раньше – непринужденно и приязненно. Мне бы это показалось почти неприличным, как дотронуться до незнакомца. В голову мне вкралась непрошеная фраза. Я увидела ее на плакате, перед самым нападением полиции.

«Горячий умер, холодный его похоронил».

Я в некотором смущении стояла перед братом.

– Мультики смотришь?

Он не отводил глаз от экрана.

– Я их уже почти не смотрю. Сейчас мини-сериал показывают.

Я села рядом с Цяо. Почувствовала, как он изменил позу. Почти неприметно – но я ощутила его настороженность, напряжение. Посмотрела на экран. Там маячила юная красавица, выглядела она понурой, даже печальной.

– Чего это она такая грустная? – спросила я.

– У нее мама умерла. Она теперь живет у бабушки, но там ее никто не любит.

Я почувствовала проблеск узнавания.

– А как сериал называется?

– «Сон в красной комнате».

– А, понятно. А ты знаешь, что он основан на романе писателя-классика? И написан этот роман больше двухсот лет назад!

– Я не знал.

– И, разумеется, – добавила я назидательно, – роман в сто раз лучше мини-сериала, это всегда так.

Брат повернулся ко мне с изумленной ухмылкой. На миг между нами все стало как раньше.

– Не может быть! Чтобы книга была лучше телевизора…

Я приподняла бровь.

– А вот и может! Книги вообще гораздо, гораздо лучше.

Брат хотел сказать что-то еще – видимо, возразить, – но внезапно задумался.

– Не понимаю, как ты можешь так думать, – заявил он наконец. – Когда ты читаешь, все, что у тебя есть, – это черные слова на белом фоне. А когда смотришь телевизор, видишь настоящих людей. Все гораздо реальнее, красочнее, голоса слышны, все такое.

– Может, ты и прав. Но знаешь, что мне однажды сказал один мой старый друг? Что фильмы и сериалы – это монологи, а книги – диалоги.

– В смысле?

– Ну, в фильме или в сериале тебе показывают всё, твоя роль пассивная. Тебе вообще ничего не надо делать. А в книге ты же не видишь персонажей наяву, нужно их себе воображать. Ты сам решаешь, как они выглядят, как их голоса звучат у тебя в голове. Ты, собственно говоря, участвуешь в создании героев книги. То есть книга интерактивна – это диалог между автором и читателем! Занятно, как считаешь?

Цяо немного подумал, а потом на гладком детском личике показалась улыбка. Он бросил на меня лукавый взгляд.

– По-моему, книги все равно скучно читать!

Я усмехнулась в ответ. После этого брат снова уставился в телевизор и тут же ушел с головой в мир вымышленных экзотических картинок. Расслабился – и я сразу поняла, что я здесь лишняя. Тем не менее, вставая, дотронулась до его плеча, мимолетно, все еще с улыбкой на лице.

Я пошла к себе. Легла на кровать, уставилась в потолок, осталась наедине со своими мыслями. Вечер перетекал в ночь, на окно наплывала мутная жижа сумерек. Я слышала звук телевизора, но будто издалека, из какого-то другого времени. И вдруг почувствовала себя не человеком, а силуэтом – бледным, едва различимым; единственное, что осталось во мне живого, – это стук сердца, измученного беспомощностью и чувством вины. Из головы все не шли эти картины: полицейские – некоторые из них почти мои ровесники, мужественные юные лица искажены яростью, глаза пылают гневом, и они опускают тяжелые дубинки на кричащих, до смерти перепуганных людей. Какое они имели на это право? Сердце застучало быстрее прежнего. Нахлынула ярость. Неужели они не понимают, что люди не должны так себя вести по отношению друг к другу? Однако за яростью моей стояли страх и беспомощность – верные спутники, сколько я себя помнила. Стеснение в груди, нарастающая паника, ощущение, что я сейчас не смогу вздохнуть.

Уголком глаза я заметила какое-то движение. Повернулась – у двери маячил силуэт. В первый момент я решила, что это брат, но, когда фигура опасливо переступила порог моей двери, я увидела в причудливой игре теней ласковое и задумчивое папино лицо. Папа редко заходил в мою комнату. Я подумала – может, что-то случилось, у мамы снова мигрень, ей не встать – что-то в таком духе.

– Все в порядке? – спросил он.

– Да, конечно, все хорошо.

Мы смотрели друг на друга моргая. Папа неловко выпрямился, а потом лицо его обмякло, на нем появилась робкая улыбка.

– У меня просто появилась одна мысль. Помнишь, много лет назад твоя бабушка и этот мальчуган, который живет в конце коридора, подшучивали друг над другом? Как там его? Он был большим озорником. Все остальные ее… побаивались, наверное. А он нет. Как-то раз они о чем-то поспорили. А потом он взял ее яйца, выкрасил в красный и оранжевый цвет и сказал ей, что папа его, мол, считает эти яйца радиоактивными из-за ядерных катастроф. Бабушка пришла в ужас. Пришла ко мне, пожаловалась – я ей объяснил, что бояться нечего, что пацан ее просто разыгрывает; она, уж скажу тебе всю правду, очень колоритно о нем высказалась. А потом…

Папа ухмыльнулся – видимо, ему даже и подумать было страшно про подобное озорство.

– Бабушка твоя коварно ему отомстила. Испекла шоколадное печенье – мол, давай мириться. Только вместо кусочков шоколада положила в тесто черные бобы. Мы даже с другого конца коридора слышали, как его рвет!

Я кивнула, улыбнулась.

– Но самое главное, – продолжил папа, – что, несмотря на всю глупость и абсурдность этих их взаимных выпадов, мне кажется, на деле-то он ей нравился. Нравилось с ним воевать. Характер-то у нее был еще тот, верно?

– Это точно, – негромко ответила я.

Тут папа улыбнулся, как будто очень ждал от меня этого подтверждения, как будто без него воспоминания не имели никакой ценности. Он слегка склонил голову, на лице играла полуулыбка, он хотел уже было уйти, но в последний момент остановился. Улыбка растаяла.

– А ты? У тебя ведь все в порядке?

На меня нахлынули картины прошедшего дня – побои, беспомощность, гудящее ощущение ужаса, которое уже стало моей второй натурой.

Я сердечно улыбнулась.

– У меня все хорошо, папа. Спасибо.

Я пробудилась от странного сна. Из снов рождаются парадоксы. Перед самым рассветом, когда солнечные лучи дотронулись до моих век, я оказалась в некоем месте, одновременно и знакомом, и непонятном. Я его узнала, хотя раньше никогда не видела. Была середина дня, солнце высоко стояло в небе. Передо мной высилось величественное здание с дорическими колоннами на портике, я глянула на него мимоходом, потому что свет почти ослеплял. Было ясно, что я совершенно одна, беззащитна – точно насекомое на солнце. Я стояла на широкой забетонированной площадке, сверху било солнце. На меня что-то надвигалось – темное, зловещее, страшное, какой-то монстр, только совершенно неодушевленный, – и тем не менее он надвигался. Я слышала исходивший из него низкий механический гул. Там, во сне, мне стало страшно, однако некая чуждая внешняя сила тянула меня к этому нечто, в котором заключалась сила, способная меня истребить. Вопреки всем страхам, меня к нему влекло. Я подходила все ближе и ближе, гул делался все громче и громче, внутри у меня зарождался безмолвный крик.

Я проснулась. Задыхаясь, с колотящимся сердцем; белесая поволока ужаса застила глаза. Я алчно впивала обстановку комнаты: письменный стол, мягкое пышное одеяло, которое много лет назад мне сшила бабушка, свод низкого потолка, неверный утренний свет. Ощутила изумительный прилив благодарности от осознания того, что это был лишь сон, что я в безопасности, в комнате, в которой спала всю жизнь; услышала из дальнего конца прихожей мамин голос – она отчитывала брата. Узнавание теплой защитной полосой легло между мною и территорией, куда мне больше никогда не хотелось забредать. Я вцепилась в пододеяльник, радуясь ощущению защищенности, волнам тепла, пробегавшим по обмякшему телу. Давно уже мне не снились такие красочные кошмары. С таким накалом жути.

Через несколько часов я поехала в университет, чувствуя себя увереннее – даже несмотря на события предыдущего дня, протесты и полицию. Этих молодых людей в форме, которые вели себя так агрессивно и безответственно, наверняка отчитают их начальники. Весь этот ужас, эти побои остались в прошлом.

И тут я увидела газету.

Я только вышла из автобуса на проспекте Чанъаньцзе. Заметила лоток, на котором высокой стопкой лежали газеты. На глаза попался заголовок.

СКОРБЬЮ СТУДЕНТОВ ВОСПОЛЬЗОВАЛИСЬ ПРОВОКАТОРЫ!

Я купила эту газету. Стоя прямо на людном тротуаре, стала читать – дыхание застревало в горле.

ВРАГИ НАРОДА

После митинга, на котором почтили память ушедшего от нас товарища Ху Яобана, мизерная группа провокаторов, преследующих свои тайные цели, продолжает злонамеренно использовать скорбь студентов – они распространяют лживые слухи и сеют смятение в умах…

…Это предумышленный заговор. По счастью, четкие и своевременные действия полиции пресекли поползновения криминальных элементов, пытающихся очернить руководство КПК и наше социалистическое государство. Случившееся должно послужить уроком, в будущем следует усилить бдительность. Если граждане будут проявлять терпимость к подобным провокациям и не способствовать их пресечению… нынешний Китай, устремленный в светлое будущее, превратится в страну беспорядков и хаоса, лишенную всяческой перспективы.

Эмоцию, которую я тогда испытала, нельзя назвать гневом. Скорее меня сковал невозможный холод. Возникло ощущение, что внутри теплого тела постепенно образуется лед. Я вынуждена была еще раз перечитать статью. Я не была такой уж наивной. Почти все понимали, что прессу серьезно ограничивают в плане того, что можно, а что нельзя говорить. И тем не менее несколько десятков слов, отпечатанных черным по белому, потрясли меня до глубины души. Мысль о том, что студентов – всех нас – ведут за собой подлые провокаторы, целью которых является свержение власти, стремление посеять вражду и анархию, не имела ничего общего с тем, что произошло на самом деле. Да, мы выступали за реформы, но большинство из нас были патриотами – мы не стремились разрушить Китай, мы хотели жить в Китае, в котором у молодого поколения есть хоть какое-то право голоса. Меня трясло от ярости, от недоумения, которое возникает у каждого молодого человека, обнаружившего, что старшие ему лгали – в лицо, без зазрения совести, беспардонно. Я брела по кампусу, сжимая газету в руке, и мне казалось, что все вокруг разделяют мое негодование. Всего несколько дней назад полиция жестоко подавила выступления на площади Тяньаньмэнь, и университетский кампус как будто притих, атмосфера явно изменилась. Я шла и не видела на лицах ни симпатии, ни оживления, одну лишь угрюмую сосредоточенность. Мама всегда с презрением высказывалась по поводу студенческих протестов, считая их просто истериками, которые закатывают богатенькие детишки, привыкшие прятаться под материнскую юбку. Я всегда с ней спорила, но при этом в глубине души и сама считала, что мы всего лишь дети, которые притворяются взрослыми. Вот только это убеждение осталось в прошлом. На его место пришло новое: на наших плечах лежит колоссальная ответственность.

В тот же день мы встретились в кафетерии с Аньной – те же мысли все бурлили у меня в голове.

– Ты можешь в это поверить? Сволочи! Как они на нас набросились!

Макао небрежно передернула плечами.

– Ме-е-е!

Я посмотрела на нее. Ждала, что она еще скажет. Но она уткнулась взглядом в тарелку и невозмутимо продолжила есть.

– В смысле, этим дело не закончится! – выпалила я с возмущением. – Мы не позволим так с собой обращаться. Нужны перемены!

Она снова глянула на меня.

– Бе-е-е!

Еще одно невнятное восклицание, как будто ей даже лень было строить фразу на эту тему. Во время протеста она спасла меня от нешуточной опасности. Сейчас же меня вывела из себя ее беспечность, которая вдруг показалась недопустимым проявлением оторванности от коллектива.

– Да что с тобой? Зачем ты так? Ху Яобан был значимой фигурой. Прогресс, надежда… ну, даже не знаю. Но он был значимой фигурой. И они просто хотели донести это до других. И ты считаешь, что за такое можно бить дубинкой?

Макао перестала жевать. Повернулась ко мне лицом, уперлась в глаза заинтересованным, оценивающим взглядом с ноткой вызова.

– Задам тебе один вопрос, – сказала она. – Назови мне хоть одно из его политических достижений.

– Достижений кого?

– Ху Яобана. Скажи, что именно он изменил. Чего достиг, пока был в составе политбюро.

Я моргнула. Потому что она меня подловила. Как и многие студенты, я считала Ху Яобана человеком, достойным восхищения, но тут до меня вдруг дошло, что я плохо себе представляю, чего именно он сумел добиться.

– Вот видишь, – фыркнула Макао. – И большинство протестующих такие же, как ты. Плывут по течению. Не имея четкого представления, почему и против чего протестуют.

Вид у нее был невыносимо самодовольный. Я вышла из себя.

– Ну, допустим, я не могу перечислить все достижения Ху Яобана. Допустим, другие тоже не могут. Главное в том… что он был символом.

– Может быть. Допустим, он воплотил в себе нечто зыбкое, невыразимое. Стремление к протесту, жажду абстрактной справедливости. Но большинство протестующих студентов выступают потому, что могут себе это позволить. Они не как мы с тобой. Им неважно, правы они или нет. Им доступна роскошь потакать собственным прихотям. А мне нет.

Я недоверчиво моргнула.

– Но разве ты не понимаешь? Не понимаешь, сколько вокруг несправедливости? Вокруг всех нас?

Макао хмыкнула. Правда хмыкнула. Я тут же ощетинилась.

– И какая из этих несправедливостей так уж мешает тебе жить? – осведомилась она. – Пусть они устраивают эти спонтанные вспышки праведного гнева, пусть борются! А таким, как мы, нужно хоть как-то да продержаться.

Я вскочила, нависла над ней.

– Вот, полюбуйся!

Я бросила на пол газету.

– Почитай, – пробормотала я.

Я следила за ее реакцией на эту мерзкую пропаганду, оправдание побоев, выставление студентов марионетками в некоем злокозненном антикитайском заговоре. Видела, как она сжала губы.

Макао подняла на меня глаза; хотела сказать что-то еще, но я ее опередила. Мне удалось только прошептать:

– Ты спрашиваешь, какая из этих несправедливостей так уж мешает мне жить? Ладно, сейчас расскажу…

Я почувствовала в горле хриплое режущее рыдание, но смогла его подавить. Нет, я не расплачусь. До того момента мне казалось, что я никогда и ни с кем не смогу про это говорить. Но сейчас я приняла решение – значит, сумею. Меня обуревала решимость.

– Когда я была еще маленькой, один полицейский… причинил мне боль. И… и я пыталась с этим жить дальше, как вот ты говоришь. Никогда ни с кем не делилась. Но только совсем недавно я осознала, как мне всегда было страшно. С того самого момента. Мне… чтоб их… было… так… страшно…

От переживаний комок встал в горле.

– А когда ты постоянно боишься, кажется, что в любой момент с тобой может что-то случиться. Чувствуешь себя жертвой. Я… я так испугалась, когда на нас набросилась полиция. Даже дышать не могла от страха. Понимаешь, каково это?

Макао смотрела на меня, взгляд ее изменился.

Наплыв чувств немного улегся. Взгляд мой прояснился.

– Но прямо перед тем… перед появлением полиции. Когда мы все были вместе. Я чувствовала… себя в безопасности. Я никого там не знала, кроме тебя. Но мне казалось, что меня любят. Чувствовала свою силу. Это звучит глупо, и это длилось лишь несколько секунд. Но это ведь что-то да означает, верно?

Макао отвернулась. Сейчас, когда спустя много лет я вспоминаю эту сцену, мне кажется, что она отвернулась, чтобы я не видела ее слез. Один-единственный раз мне удалось ее растрогать. Мне очень хочется в это верить. Но когда она снова обратила на меня свой взгляд, он был непроницаем, как у сфинкса.

– Может, ты и правильные вещи говоришь, – тихо произнесла она. – Вот только… студенты все равно ничего не добьются.

Глава тридцать четвертая

Невзирая на весь свой скептицизм, Макао согласилась пойти со мною на похороны Ху Яобана. Церемония должна была состояться в Доме народных собраний, но внутрь пускали только представителей партийной верхушки. В ответ на это мы, студенты, опять собрались на площади Тяньаньмэнь. Даже после страшного столкновения с полицией всего несколько дней назад около пятидесяти тысяч студентов стеклись на площадь со всего Пекина. На сей раз она оказалась нашей. То было 22 апреля. Студенты завалили постамент памятника народным героям фотографиями, цветами, венками – строгий белый куб заполыхал яркими красками. Студенты были лучше организованы, четче формулировали свои требования. Все скандировали:

– Диалог, диалог!

И еще:

– Жестокость – позор! Требуем свободы слова!

Я почувствовала, как волосы зашевелились у меня на затылке. Даже Макао опешила. Я стояла с ней рядом, и сквозь гул огромной толпы едва разобрала ее слова.

– Вот это да! – произнесла она.

Еще несколько дней назад нельзя было даже представить себе подобное зрелище. Здесь были полицейские в форме, однако они наблюдали со стороны – бурлящее и волнующееся людское море оттеснило их к самому краю. Кто-то из студентов подготовил письмо с нашими требованиями к премьеру Ли Пэну – и вот, прорвавшись сквозь полицейские кордоны, наши представители наконец смогли его вручить, хотя полагаю, что этот бессердечный старик даже не потрудился его прочитать. Это ничего не меняло. Мы в тот день заявили о своих правах и своей многочисленностью показали, что способны не только отразить нападение – целеустремленность наша столь велика, что мы обязательно вынудим государство с нами считаться. Для меня тот день стал особенно значимым. Раньше я боялась. Но когда мы уходили с площади, распевая победные песни, меня переполняла небывалая отвага.

Мы вернулись в Треугольник. Уже наступил вечер, настроение у студентов было приподнятое. Вокруг выпивали, танцевали, выступали без всяческой подготовки, отдельные группы устраивали импровизированные выступления. Даже Макао поддалась общему порыву и наблюдала за происходившим с явным интересом. В центре появился новый оратор, на несколько секунд студенты умолкли. Выступала студентка постарше. Вряд ли ей было больше двадцати пяти. Но тогда она показалась мне очень взрослой.

– Товарищи. Братья и сестры. Друзья. У нас сегодня был замечательный день. Мы смогли вырвать победу, мы показали, каким мы рассчитываем видеть Китай в будущем.

Раздался восторженный рев.

Оратор иронично улыбнулась.

– Но… а «но» есть всегда! Но… как будущий инженер я понимаю одну очень простую вещь. Энергия, пар, движение… им нужно придать импульс, в противном случае они рассеются в воздухе. Это правило применимо здесь и сейчас. Мы отвоевали площадь, но в конечном итоге они могут просто занять наблюдательную позицию, дождаться, когда у нас кончатся силы, когда мы… начнем расходиться. Так что достигнутого мало. Нужно действовать активнее. Некоторые из наших товарищей уже высказались в пользу стратегии, которую хотела бы поддержать и я. Они предлагают бойкотировать занятия до тех пор, пока правительство не услышит наши голоса и не поддержит наши требования. Мне эта линия кажется конструктивной и даже единственно возможной. Принято считать, что студенты – люди несерьезные. Но, побыв тут с вами, разделив с вами этот уникальный опыт, я могу сказать, что это не так. Мы очень серьезные. В университет мы пришли за знаниями. Никто не хочет пропускать занятия. Но если своими коллективными действиями мы парализуем работу университета и поставим под угрозу зарплаты администрации, мы ударим в самое их больное место. У них не останется выбора – им придется нас выслушать!

Снова рев.

На самодельную трибуну поднялся очередной выступающий. Этот голос – мягкий, размеренный, с ноткой иронии; точность сочетается с красноречием. Его я бы узнала где угодно.

– Я могу лишь поаплодировать пылу и убежденности предыдущего оратора. Полагаю, мы все их разделяем, – сказал Цзинь. – Но как представитель союза студентов я считаю своей обязанностью разъяснить вам, насколько губительную стратегию она предлагает.

Из толпы долетел легкий озадаченный гул с ноткой недовольства.

– Я прошу товарищей вспомнить прошлое. Вспомнить, что случилось во времена «культурной революции». Знание было уничтожено. Ученые превратились в людей, вызывающих подозрения. Уверены ли мы, что снова хотим пойти по той же дороге? Дороге радикального экстремизма? Хотим ли мы возврата в те темные дни?

Раздались возмущенные вопли. Я стояла довольно далеко от трибуны, но видела выражение лица Цзиня. Удивление. Мне кажется, он, веря в свое красноречие и здравомыслие, считал, что сможет склонить всех на свою сторону. Мне же сразу стало ясно, что он ошибся относительно общего настроя. Может, дело было в том, что Цзинь не до конца понимал, что происходящее означает для нас как для коллектива. Каково это, когда тебя не замечают, игнорируют и даже применяют к тебе насилие. И после всего этого у нас вдруг появилось ощущение собственной крепнущей силы.

– Может, переговоры все-таки конструктивнее угроз? – спросил Цзинь пронзительным голосом – в его гладкое выступление все-таки вкрались панические нотки.

– Какие переговоры, когда полицейский бьет тебя по физиономии! – выкрикнул кто-то.

Цзинь явно смутился.

– Не все полицейские садисты. В университетской администрации и в правительстве не одни только плохие люди. Не все они правые консерваторы. Есть и такие, кто с симпатией относится к нашим требованиям. Именно к этим людям и следует обратиться. А если мы начнем действовать нахрапом, необдуманно… мы можем оттолкнуть тех, кто готов прийти нам на помощь. Мы должны любыми силами сохранять здравомыслие, действовать продуманно, а не…

Голос его потонул в какофонии возмущенных криков. Я увидела, что стоявшая со мною рядом мадам Макао трясет головой.

– Во козлина, – высказалась она.

Она не знала, что этот оратор Цзинь – «мой» Цзинь. Если бы несколько месяцев назад она сказала что-то подобное, я бы внутренне ощетинились и даже разозлилась. Ответила бы запальчиво, что она его плохо знает, а на деле он блистательный, кого угодно убедит, звезда его только восходит, а удел его – великие свершения. Но сейчас он стоял передо мною, озадаченный, моргая от отчаяния, – и я поняла: что-то изменилось.

Сколько я его помнила, Цзинь всегда знал ответы на все вопросы. Если мы шли в бар или ресторан, он умел привлечь внимание официанта, непринужденно щелкнув пальцами, отработанным и очень взрослым жестом. Он легко извлекал подходящие к случаю цитаты из богатого арсенала своей памяти, хоть философа, хоть исторического персонажа, реагируя тем самым на мою очередную дилемму или сомнения. И тут, впервые на моей памяти, ход событий его опередил. Я смотрела, как он стоит на трибуне и пытается подобрать нужные слова, – он выглядел растерянным. А я больше не испытывала ни гнева, ни восхищения. Одну лишь жалость.

Потом мы с Аньной отправились в студенческий бар. Встретили там Ланя и Миня, Цзинь Фэна и Ли Синя, Пань Мэй и Ай Сю. Лань, как всегда, обнял меня, обхватил своими ручищами с упоением ребенка. Пань Мэй улыбнулась мне робко, но приязненно – так мне показалось. Их переполняло то же ощущение праздника, то же предвкушение. Даже Минь, самый большой скептик из всех, выглядел бодрым и воодушевленным – он со знающим видом мне подмигнул. Я заметила, что Лань, садясь, украдкой взглянул на своего худосочного друга; Минь же взял широкую руку друга в свою и ненадолго ее сжал. Глядя на них, я вдруг поняла, что, хотя никогда не пробовала играть на сцене, я теперь одна из них. Они вдруг показались мне совсем родными.

Минь искоса посмотрел на мадам Макао.

– Короче, Аньна, – начал он. – Мы тут подумали.

Из ее глаз вылетели лукавые искры.

– Ну ничего себе! – фыркнула она.

– Слушай, ну не надо так. Цинизм не вяжется с твоей сияющей физиономией и твоим прекрасным характером. Короче. Мы тут подумали. Нам кажется, Налетчикам стоит выступить в этом их спектакле, хотя бы в роли статистов. Эпохальные события требуют…

– Ну вот, понеслось! – Макао всплеснула руками. – Мы театральная труппа; мы актеры, не политики.

– Верно, – согласился Минь, увещевающе выставив вперед ладонь. – Ты совершенно права. Но художественное высказывание может быть одновременно и политическим. Оно ведь будоражит. Заставляет думать. Создает вихрение и смятение чувств. Свидетельствует о разрыве с традиционным, повседневным и приземленным.

Макао бросила на него подозрительный взгляд.

– И что ты там надумал?

– Ну, – протянул Минь, – тут дело не в том, что я надумал. На самом деле это Пань Мэй предложила.

Пань Мэй моргнула крошечными глазками на большом дряблом лице – и по ее необъятному телу прошла зыбь испуганной дрожи, потому что она поняла, что все на нее смотрят. Пань Мэй была очень добродушной, толковой и вдумчивой. Она безоглядно обожала мадам Макао, которая взяла ее под свое крыло примерно так же, как и меня. Но одновременно, как мне кажется, Пань Мэй здорово ее боялась.

– Ну? – осведомилась Макао, довольно доброжелательно глядя на Пань Мэй.

– Ну, есть такая пьеса, «Мамаша Кураж и ее дети». Ее написал Бертольт Брехт, европеец. Действие происходит много веков назад, но текст и сейчас прозвучит, потому что там есть аллегории фашизма и национал-экстремизма.

– Я ее читала! – вставила я, посмотрев на Пань Мэй. – Пьеса блестящая!

Пань Мэй глянула на меня и расплылась в широкой довольной улыбке.

– И она действительно очень подходит к случаю, – продолжила я. – Наше правительство тоже культивирует национал-экстремизм. Этим в газетах и объясняются все репрессии.

– Брехт! – Макао поморщилась. – Правда? Серьезно? Да вместо этого можно три часа кряду петь «Интернационал». Все уснут.

– Пьеса очень симпатичная, – вставил Минь – его глаза сверкали. – Она про упертую, обалденную и совершенно ненормальную тетку, которая шастает по стране с толпой бродяжек, они поют и устраивают спектакли. Да, я забыл сказать, что ее зовут Аньна!

Макао, не выдержав, улыбнулась.

Минь вдруг сделался серьезным.

– Уже ходят слухи, что намечена еще одна крупная демонстрация. Дата – четвертое мая. Полагают, что она будет масштабнее всего, что мы уже видели. Мы можем подготовить к этой дате спектакль. Вы только представьте себе: готовая многотысячная аудитория. Способы заявить о себе бывают и похуже.

Макао кивнула, потом нахмурилась.

– Но у нас, выходит, всего неделя. Вряд ли мы успеем за это время.

– Это вопрос, – согласился Минь. – Но вообще-то это осуществимо. Пьеса довольно короткая. Ну, и можно подсократить текст.

Он повернулся, посмотрел на меня.

– Мне известно из надежных источников, что ты, Лай, лучший среди нас писатель! И пьесу ты, как я понял, знаешь. Можешь ужать ее так, чтобы подходило для исполнения семью актерами?

Все глаза были обращены на меня. Я не знала, как ответить. Но слова Миня про «среди нас» породили во мне ощущение сопричастности и солидарности – и я не смогла отказаться. Я очень боялась их подвести. Меня многое пугало. Но я поняла, что эти страхи пренебрежимо малы по сравнению с теми, с которыми уже пришлось столкнуться многим студентам.

И я вдруг поняла, что улыбаюсь.

– Буду стараться!

Налетчики дружно взревели.

Работа шла бойко. Минь выдал мне затрепанную и зачитанную книжку – свой экземпляр пьесы. Образы персонажей сложились у меня в голове довольно быстро. Разумеется, Мамашу Кураж будет играть сама Аньна – это даже не обсуждается. Нашлись соответствия и остальным персонажам. Я немного подкоротила и подрезала текст. Училась я быстро – волей-неволей, – хотя раньше никогда не пробовала себя в драматургии. В результате мне пришлось внимательно вчитываться в пьесу, а она оказалась очень трогательной. В кампусе наступило затишье, однако, на фоне маячивших впереди опасностей, всех обуревали радость и волнение. Пьеса, действие которой происходило в давние времена, по ходу затянувшейся на десятилетия войны, вроде как не имела ничего общего с темпом и ритмом происходивших вокруг меня событий. И тем не менее она во многом оказалась им созвучна.

Я уже довольно давно обратила внимание, что Макао, прирожденная бунтарка, начинает входить во вкус студенческих протестов. Тем не менее в победу студентов она не верила. Ситуацию считала безнадежной. Странствие Кураж по самым мрачным уголкам раздираемой войною Европы – по которой мамаша катила свой фургон и вела свое семейство – стало паломничеством, в конце которого ее ждали лишь поражение и утраты. Однако в действиях ее неизменно присутствовали жизнелюбие и человечность. Всплеск студенческих волнений наполнял меня страхом и тревогой, потому что мне казалось, что привычные устои – представлявшиеся мне вечными, выкованными из металла – того и гляди рухнут. Однако выплеснувшаяся наружу творческая энергия, дебаты, которые мы вели, чувство солидарности, которое испытали, – все это заставляло думать, что и мы все вместе совершаем некое великое паломничество, пусть даже и обреченное на неудачу. Будь что будет, но наши поступки имеют непреходящую ценность. Именно этот урок я извлекла из пьесы. Именно эта мысль оказалась мне близка и, несмотря на зазор во времени, сделала пьесу современной.

После у меня ушло много лет на то, чтобы осмыслить случившееся, поверить логикой – с расстояния это гораздо проще. Не стану утверждать, что тогда трактовала текст пьесы в том самом ключе, в котором говорю о ней выше, но это неважно; главное, я чувствовала, что в ней сказана правда. Чем больше я работала над «Мамашей Кураж», тем отчетливее видела в тексте параллели со своей собственной жизнью, тем сильнее делались мои отчаяние и надежда – причем одновременно. Я трудилась не поднимая головы и умудрилась все успеть. Было это в ночь на первое мая. Текст я переписывала несколько раз, и вот добилась результата, который меня устраивал. Незадача заключалась в том, что актерам оставалось всего лишь два дня, чтобы выучить роли. Но тут я ничего не могла поделать. Я просто вручила им готовую работу.

Накануне ночью я добралась до конца – глаза жгло от невыносимого напряжения. Я переписала последний монолог Мамаши Кураж, один из авторских зонгов. Она произносит эти слова после того, как дочь ее приносит себя в жертву: бьет в барабан, чтобы оповестить жителей города о наступлении противника. Дочь Кураж, Катрин, погибает от пули. Последняя сцена происходит ранним утром, и Кураж поет колыбельную, оплакивая свое дитя.

Дописав последнюю фразу, я положила ручку, потерла пальцами покрасневшие глаза – и хотя совершенно вымоталась, в жилах у меня вместе с кровью пульсировали слова пьесы. Я сделала то, что должна была сделать. Поначалу мне казалось, что я вообще не переживу этих нескольких дней, а если переживу, у меня останется одно желание – выспаться. Но вот все осталось позади, а сон не шел. Я тихонько выбралась из комнаты и из квартиры.

Комендантского часа не ввели, но новости о студенческих протестах и жестких действиях полиции породили страх, который будто бы висел на безлюдных улицах. Я вышла из дома около одиннадцати вечера, может, немного позже, – на улицах ни души, будто я в городе-призраке. После недолгой прогулки я оказалась на месте. В темноте горели несколько свечей, освещая контуры и очертания памятников и могил. Бабушкину я отыскала без труда. Я там часто бывала. Поначалу из чувства долга – не хотелось возвращаться мыслями к утрате, но я чувствовала, что должна, ради бабули, – а потом каждое посещение стало едва ли не катарсисом.

Ночной воздух оказался студеным, хотя весна и была на исходе. Мне казалось, что только на кладбище я и могу дышать. И тишина стояла такая, что говорить приходилось только шепотом.

– Жалко, что ты не с нами, по-по. Даже не знаю, что бы ты обо всем этом подумала. Наверное, обругала бы этих протестующих. Но мне кажется, что одновременно ты бы и обрадовалась!

Четвертого мая я проснулась рано утром, в животе комок от щемящей тревоги и предвкушения – чувства неуловимого, будто свет.

Первые демонстрации начались со слухов, с перешептываний в студенческих барах и компаниях – это не столько факт, сколько легенда. И все же студенты вышли на улицы, выдержали волну полицейского насилия, оказали сопротивление властям и в процессе многому научились. Я тогда этого не знала, но в начале мая была создана новая организация: Независимый союз студентов Пекина. Он не стал связываться с официальными студенческими организациями, в его состав вошли лидеры студентов из восемнадцати институтов и университетов. Руководство традиционного студенческого союза плохо справлялось со своими обязанностями, а новая организация взяла на себя координацию протестов, стала направлять и объединять студентов в масштабах, ранее не виданных. Первым делом она узаконила бойкотирование занятий. Несколько раз, оказавшись в университете, я видела пустые, притихшие аудитории. Бойкот пользовался большой популярностью, к нему присоединились почти все. Около шестидесяти тысяч студентов из сорока восьми институтов и университетов Пекина отказались посещать занятия.

А еще Независимый союз взял на себя координацию протестов четвертого мая. Когда в этот день мы, Налетчики, приехали в университет, там царило приподнятое, почти праздничное настроение. Семьюдесятью годами раньше студенты, протестовавшие против решения Парижской мирной конференции[10], положили начало революции – и те протесты получили название «Движение четвертого мая». Мы ставили себе задачи поскромнее. Просто хотели привлечь к себе внимание правительства, добиться достаточно мягких реформ системы, которая требовала от нас полного подчинения. Однако достижения наших предшественников служили важным напоминанием о том, что кардинальные перемены – это не только утопические или наивные упования. У нас в кампусе центром протестов стал большой стадион в восточной части – его быстро переименовали в «Поле четвертого мая».

Происходившее казалось невероятным. Одновременно и серьезность, и веселье, праздник и протест. Студенты поставили лотки, жарили мясо на мангалах, устроенных на траве; можно было купить пиво и напитки; показывали разные представления – были даже клоуны. Одновременно проходили дебаты, произносились политические речи, за особыми столами можно было проголосовать за своих представителей. Это сильно отличалось от того, что я себе представляла заранее. Даже Макао, которая с большим подозрением относилась к коллективным студенческим действиям, явно прониклась важностью момента. Мы разложили свой нехитрый реквизит; хотя Налетчики и привыкли выступать на публике, в тот день, мне кажется, они волновались сильнее обычного. Все понимали: сегодняшний спектакль имеет колоссальное значение. Помимо вспышек радости и флирта происходили и более серьезные вещи. Одного из выступавших прервали – кто-то из слушателей обозвал его шпионом, началась потасовка. В начале представления мы все нервничали, хотя я как автор текста уже сделала свое дело и поэтому могла позволить себе роскошь присоединиться к зрителям.

Волновались мы зря. Вокруг скоро собралась внушительная толпа, зрители реагировали с большим энтузиазмом. Реквизит у нас был минимальный, самодельный, никаких спецэффектов не предполагалось. Макао играла Мамашу Кураж с присущей ей уникальной, даже пугающей харизмой, а остальные актеры следовали за ней, явно наэлектризованные ее игрой. Никаких денег нам не заплатили – суть была не в этом. Зато после спектакля нам предложили жареную курицу и выпивки сколько влезет. Пиво было дешевое, самое обыкновенное, но никогда ни до, ни после не казалось оно мне таким вкусным. Толпа на стадионе все прирастала, проходя мимо друг друга, мы приветственно поднимали два пальца буквой V – виктория. Этот знак стал одним из символов протеста. День сменился вечером, мы покинули стадион – большие группы студентов выходили с территории университета и направлялись в сторону площади Тяньаньмэнь и закатного зарева, осветившего нашу жизнь ярким медным пламенем.

По улицам двигались огромные массы людей, все стремились на главную площадь, но всем было ясно, что представители властей в курсе наших планов. По периметру площади выстроилась военная полиция – нас явно решили не пропускать. Вот только нас становилось все больше. Военные выглядели сурово, настороженно – и было их столько, что и не вообразишь. Я почувствовала, что дыхание начинает прерываться, но сказала себе, что никуда не побегу, будь что будет. Больше не побегу. Бросила взгляд вбок. Макао хмурилась – эта ее упрямая решимость, сила воли. Присутствие военных ее оскорбляло.

Макао посмотрела на нас – зеленые глаза сияли, – и на лице мелькнула озорная улыбка.

– Давайте еще раз. Прямо здесь. Прямо сейчас!

Так вот и состоялось второе представление «Мамаши Кураж», у самой площади Тяньаньмэнь, под тяжелыми взглядами множества полицейских и военных, среди масштабного протеста против существующей власти. Я до сих пор не могу понять, как мы умудрились расчистить себе площадку, как удавалось зрителям расслышать сквозь шум голоса актеров, как Налетчики сумели собраться и сыграть совершенно блистательно. И я до последнего своего часа буду помнить последний монолог Макао. Она в роли Мамаши Кураж, держит на руках свою убитую дочь – ни в чем не повинную девушку, которая ударила в барабан, чтобы предупредить жителей города, – и тем самым решила свою участь. Кураж произнесла слова, от которых у меня слезы навернулись на глаза: «Да ведь она, видно, спит еще…»

Макао запела колыбельную, голос срывался от нежности – нежности человека, который гораздо старше актрисы, который перенес тяжкую утрату – лишился чего-то или кого-то бесконечно дорогого, и мир его никогда уже не засияет прежними красками. Но пока есть любовь, есть и надежда. Трогательная, невыносимая, изумительная человеческая надежда. Я увидела на лицах протестующих слезы, почувствовала, как слезы обжигают и мои щеки. Аньна шагнула вперед и пропела последние строки зонга:

Эй, христиане, тает лед!

Спят мертвецы в могильной мгле.

Вставайте, всем пора в поход,

Кто жив и дышит на земле![11]

И сейчас, много лет спустя, она стоит перед моим мысленным взором: лицо сияет красотой и решимостью, а из-за ее спины на нас черной волной надвигаются военные и полицейские. Я слышу вокруг крики студентов – мы постепенно осознаём, что происходит.

Но тут произошла одна вещь. Совершенно неожиданная. Тысячи жителей Пекина, собравшихся в стороне, – дорожные рабочие, официанты, семейные пары, уборщики, случайные прохожие – выдвинулись вперед, поставив заслон между студентами и силовиками. Те озадаченно приостановились. А число жителей, выливавшихся на площадь, все росло и росло. Они несли нам хлеб, бутылки с водой, мороженое. Когда мы снова оказались на проспекте Чанъаньцзе, передо мною бурлило людское море – молодые и старые, мужчины и женщины, они запрудили все восемь полос широченной улицы, со всех сторон и со всех концов.

И тогда, во второй раз за этот день, я заплакала.

Глава тридцать пятая

Домой я вернулась поздно вечером, измотанная, но счастливая. Шагая по безмолвной улице к нашему зданию, я обернулась, чтобы взглянуть на силуэт города во тьме – россыпь огней на фоне ночи, – и мне показалось, что каждый из этих огней – знак грядущего. В них будто бы заключалось будущее, которое прямо сейчас выковывается во мгле, и на миг на меня нахлынула безграничная надежда и ощущение собственного могущества. Мы все вместе раскрываем новые горизонты и создаем будущее, какого поколение наших родителей не могло себе даже представить.

Я всегда остро чувствовала свою незначительность, мне от рождения каждый день твердили, насколько я мала, – и все же я заключала в себе целые миры, которые сейчас пришли в движение, ведь я оказалась причастна к этому невероятному и одновременно страшному прорыву, который не ограничивался пределами аудиторий, моей родни, узких рамок моей жизни, – он вовлек меня в могучее и неостановимое движение тысяч и тысяч взбудораженных душ. Макао скептически относилась к студенческим протестам, но в моей памяти этот день связывается прежде всего с нею – глаза сияют, лицо обращено ввысь и будто бы светится в темноте, она произносит последние строки пьесы, обращаясь к толпе, а за спиной у нее приходит в движение строй полицейских.

Много лет спустя мне довелось увидеть картину Делакруа «Свобода на баррикадах». Живопись не очень меня интересовала, однако, хотя контекст картины и был совершенно иным, едва я увидела фигуру Свободы со знаменем в руке на фоне защитников баррикад, перегородивших улицу, перед глазами у меня встал образ Аньны в тот день – одухотворенной в своей яростной красоте, произносящей в дымчатой мгле те строки. Я тогда была с мужем и двумя маленькими детьми, но мне пришлось от них отвернуться – с такой силой всколыхнулось во мне прошлое, такие чувства на меня нахлынули. Я обнаружила, что кашляю в кулак, извиняюсь, бегу в туалет, пытаясь хоть как-то сдержать рыдания. Все это было неожиданно, но, по всей видимости, неизбежно.

Вспоминая вечер нашего выступления, я понимаю, что тогда все еще казалось возможным. В детстве мы повсюду видим чудеса, во взрослой жизни они случаются куда реже. Но тот вечер стал удивительным, похожим на чудо. Я вернулась домой, голова плыла. Да, я страшно устала, но импульс восторга еще не иссяк, мне хотелось записать все случившееся, составить летопись невероятных событий этого дня. Но едва войдя в квартиру, я сразу заметила свечение телеэкрана. Сперва подумала, что брат, наверное, смотрит свои мультики, вот только шел двенадцатый час ночи – ему в это время давно полагалось спать. А папа, в силу его рассудительности и научного склада ума, не доверял тому, что показывают по телевизору. Я пошла в большую комнату выяснить, что к чему, – внутри по-прежнему плескалась эйфория.

В большой комнате сидела мама. С бокалом вина в руке. Я вдруг подумала, что в последнее время слишком часто вижу ее с бокалом. Да, не постоянно. Но чаще прежнего. Не то чтобы меня это так уж расстроило. Я только-только вышла из подросткового возраста, и в моей реальности почти отсутствовало место для реальности родителей. Но все равно очень непривычно было видеть маму в большой комнате в такой час. Понимала ли я, насколько ей одиноко? Возможно. Но на фоне грандиозных событий очень легко просмотреть такие малозначительные детали.

– Что ты смотришь? – спросила я, не зная, что еще сказать.

Она обернулась. Улыбнулась, хотя глаза почему-то закрывались.

– Не видела этот фильм? – пробормотала она. – Называется «Государь прощается с наложницей». – Мама отвернулась. – Какой смысл во всех этих университетах, если там не учат таким вещам? Тому, что особенно важно для духа патриотизма. Тому, чем определяется наша суть!

Я почувствовала, как внутри, в крошечной точке, что-то привычно сжалось. Глянула на экран. Я, в принципе, знала эту оперу, но мне она всегда казалась пошловатой и банальной – бесконечная война, приукрашенная пышными костюмами, вычурными ариями и ритуальным самоубийством в конце. Более того, я подозревала, что в глубине души мама тоже не больно-то жалует этот спектакль. Просто ее постоянно терзала мысль, что она, в отличие от папы, не училась в университете. А эта опера считалась элитарной, для умных, «оценив» ее, мама могла избавиться от чувства неполноценности, подкормив свое ощущение превосходства. Она искоса глянула на меня.

– И вот результат. Столько денег вбухано в твое образование, а ты вместо того, чтобы изучать классику, шляешься по улицам, пьешь и горланишь!

– Я получаю стипендию. Ты почти ни за что не платишь. И сдается мне, ты и сама не слишком трезва!

Слова сорвались с губ почти против воли. Мама поднялась – вся дрожа от ярости. Я страшно себя ругала, поняв, что именно этого она и добивалась. Была у нее внутренняя потребность в конфронтации.

– Мама, прости, пожалуйста. Мне не следовало этого говорить. Я очень ценю все то, что вы с папой для меня делаете. Уже поздно, и я устала.

Она сердито посмотрела на меня.

– Ничего удивительного. Все, знаешь ли, по телевизору показывали. Все, чем ты занимаешься!

Я поняла, что она имеет в виду протесты, но она употребила местоимение «ты», как будто я несла некую личную ответственность за действия сотен тысяч людей. Это звучало так смехотворно, что я невольно улыбнулась.

Отчего она еще сильнее рассвирепела.

– Ты и твои дружки-студентишки, – последнее слово она процедила сквозь зубы, будто пренебрежительное ругательство, – ты и твои дружки-студентишки только тем и заняты, что ходите и орете, потому что вам можно! Потому что вам в жизни не приходилось бороться по-настоящему, вы пришли на все готовенькое и вообще не заметили, что родились! А что, как ты думаешь, обычные нормальные люди думают про ваши выходки? Думаешь, их интересует, насколько громко вы вопите?

Я слегка ощетинилась, но долгая жизнь с мамой приучила меня смирять свой гнев. Я посмотрела на нее – рука с бокалом поднята, глаза красные, с губ брызжет слюна – и почувствовала отстраненность и даже жалость. Хотелось ей рассказать, за что именно мы боремся – может быть, если она сумеет это осознать, то заодно осознает, что из себя представляю я.

– Мама, студенты уже не одни…

Я почувствовала, что от избытка чувств голос звучит хрипло.

– Мама, если бы ты там побывала, ты бы тоже это почувствовала. Да, студенты выступили первыми. Но к нам присоединились и другие. Очень много людей. Рабочие Пекина приветствуют нас со своих балконов. Нам приносят еду. Нас поддерживает почти весь город.

Я умолкла. Никогда еще я не говорила с ней так откровенно, никогда так не молила меня понять. Никогда так сильно на это не надеялась.

Она слегка улыбнулась, и на миг мне почудилось, что она меня все-таки поняла. И даже поддержала. Но только на миг. Потом она заговорила шелковисто-обволакивающим голосом, густым, как патока, фальшиво-доброжелательным.

– Я же прекрасно знаю, что ты у нас не красавица. И поскольку Цзинь, похоже, тебя бросил, ты, понятное дело, пытаешься найти какой-то другой смысл жизни. Может, эти протесты тебе его и дают…

Она умолкла, но по-прежнему улыбалась той же чуть заметной улыбкой.

Комок у меня в желудке превратился в камень.

– Да, протесты мне кое-что дают, – негромко подтвердила я. – Они помогают мне определиться со своим будущим. В результате я, скорее всего, не стану домохозяйкой – озлобленной, загнанной в капкан, ни разу в жизни не выезжавшей за пределы Пекина!

Мама моргнула. А потом залепила мне пощечину.

В этот удар она вложила всю душу. Его внезапность звоном отдалась у меня в голове. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга моргая. Я почувствовала, как по щеке расползается красное пятно.

Мама посмотрела на меня. В глазах у нее стояли слезы. Потом она вышла из комнаты.

Я осталась, совершенно ошарашенная. Она меня била и раньше, но прошло уже несколько лет. На заднем плане все еще звучало негромкое пение, с экрана лился переменчивый голубой свет. Я подошла к телевизору, нажала кнопку выключения. Тут же сгустилась тьма. Сердце громко стучало. Я ушла к себе в комнату, разделась, юркнула в постель.

Лежала, кипя от гнева. Меня переполняла злость. Да, я не могла согласиться с маминым мнением о студентах как о дилетантах – избалованных маменькиных сынках, которым нечем заняться. И все же я позволила ей себя спровоцировать, сбить с толку – в результате победа осталась за ней. Домой я вернулась, светясь от оптимизма и веры в будущее и свое в нем взрослое место, а она снова низвела меня до состояния несчастного хнычущего ребенка. Я лежала, испытывая жгучую ненависть к собственной матери – и одновременно к самой себе. Скорчившись в постели и сжав от ярости кулаки, я снова чувствовала себя семилетней.

Вскоре после этого произошло несколько событий. Студенты и их новые представители пытались продвигать свои требования. Я говорю требования, хотя на деле речь шла об очень простых и патриотичных призывах – свобода слова, более демократичном устройстве власти. Ведь если вдуматься, главным лозунгом протестующих было слово «диалог». В тот момент мы в своем большинстве были сторонниками реформ – нам хотелось исправить и изменить тональность взаимодействия с властью. А не свергнуть эту самую власть. Но государство оставалось глухо к нашим протестам и петициям. Тем не менее, поскольку численность наша все росла, а поддержка студентов со стороны граждан все крепла, правительство все-таки выступило с заявлением. Представители Ли Пэна, главного противника реформ, заявили по телевизору, что не признают Независимый союз студентов Пекина и отказываются вести переговоры с «кучкой диссидентов», которые воспользовались протестами, дабы узурпировать «демократическую» власть «официального» студенческого союза.

Иными словами, отступать они не собирались ни на шаг.

Все, разумеется, знали, что студенческий союз давно стал марионеткой в руках государства и потерпел нравственное банкротство; сама сущность протестов ярко продемонстрировала его полное бессилие. И хотя сотни тысяч человек день за днем выходили на улицы, правительство и СМИ продолжали твердить, что речь идет о горстке отщепенцев, которые пошли наперекор воле народа.

Все это выглядело бы комично, если бы на кону не стояли человеческие жизни.

Протесты не стихали. Через несколько дней я снова пришла в Треугольник. У меня там уже появилось довольно много знакомых – не столько по именам, сколько в лицо, мы кивали друг другу, улыбались. Не могу передать, насколько это было прекрасно – испытывать чувства дружбы и солидарности, находясь среди людей, которых не знаешь. В тот вечер звучали пылкие речи, и если раньше мы вели себя боязливо и настороженно, поскольку правительство продолжало игнорировать наши требования, теперь в нас пробуждался бойцовский дух. Речи все еще звучали в тональности патриотизма, но в них все отчетливее слышалось, что нас предали, – и оппозиционное настроение все крепло.

Это почувствовало университетское начальство. В половине десятого вечера того же дня в Треугольнике – да и во всем кампусе – отключили электричество. Умолкли громкоговорители, погас свет, все погрузилось во тьму. Но нас это не остановило. Мы взяли зажигалки и всей толпой покинули кампус, снова отправились на площадь, распевая и скандируя в темноте. Я была в этой толпе, огромной человеческой массе, устремившейся на главную площадь города, – и тут вдруг кто-то схватил меня за плечи. Меня оглушило шоком, однако, немного оправившись, я оказалась лицом к лицу с Цзинем. Его черты были искажены паникой – таким я его еще никогда не видела. Он выглядел бледным, осунувшимся, как будто сильно простудился. Не поздоровался. Смотрел куда-то сквозь меня.

– Ты же понимаешь, что это безумие?

Я, опешив, пробормотала:

– Что? Что именно?

– Вся эта затея. Беснование толпы. Стадный инстинкт. Все эти люди. Они стоят на краю пропасти.

Он держал меня крепко и тащил в сторону. Я все еще не пришла в себя. И все же нашлась что сказать.

– Они, видимо, понимают, что у них нет иного выхода. Если ты мучительно ищешь признания, если все вокруг прикидываются, что не видят тебя и не слышат, тебе остается лишь одно – кричать во весь голос!

Он немного успокоился, на губах появилась хорошо мне знакомая ироничная улыбка. Вот только сейчас она выглядела уродливо – гримаса человека, у которого случился инсульт.

– Я думал, что уж кто-кто, а ты не сглупишь. Что ты слишком умна для всего этого. Что тебя не поймают на удочку эмоций и пропаганды. Отец когда-то мне сказал: быстро вскарабкался наверх – упадешь тоже быстро. Неужели ты правда ничего не видишь? Не понимаешь, чем это закончится?

На меня накатила волна ярости. И дело было даже не в том, что он схватил меня помимо моей воли. И не в том, что все эти годы разговаривал со мной свысока и ждал, что я во всем буду ему поддакивать. Дело было в этих протестах в целом – и в этой кучке старцев из политбюро, возомнивших себе, что чувства и невзгоды сотен тысяч людей можно смахнуть с плеча как пылинку.

– Твой отец? – повторила я с едва сдерживаемой яростью. – Ты вдруг решил повторить его слова? Именно его? Тогда мне все ясно!

Цзинь моргнул, явно ошарашенный силой моего возмущения.

– И что тебе ясно?

Я сумела овладеть собой. Заговорила спокойно.

– У вас с ним больше общего, чем я думала. Почему я раньше этого не замечала? А теперь вот заметила. Определенно.

Он вздрогнул. Правая рука дернулась – я и по сей день считаю, что он тогда с трудом удержался, чтобы меня не ударить. Но потом вновь обрел некое подобие самообладания.

Посмотрел на меня, моргая, будто видел впервые. А потом заговорил, обращаясь скорее к самому себе.

– Поверить не могу. Вот уж не думал, что придется с таким столкнуться. Рядом с такой девушкой, как ты… думал, что обойдется без этой дряни.

Я взглянула на него.

– С такой девушкой, как я?

– Неважно, – пробормотал он.

Мне было важно.

И я прекрасно понимала, что он имеет в виду. Чутье подсказало правильный ответ. Речь шла про то, о чем мне раньше говорила мама. Я совсем не так красива, как девушка, которую я тогда встретила у него в общежитии. У меня нет харизмы Аньны. Я невзрачна. Именно это он и имел в виду. В этом я ни капли не сомневалась. Что такой девушке, как я, положено перед ним пресмыкаться. Я внезапно осознала это с невероятной отчетливостью – и все равно ощутила как удар. На глаза навернулись слезы – меня душила злость.

Я отвернулась от Цзиня. Пошла в сторону ближайшего ресторана. До меня долетели последние его обращенные ко мне слова:

– Эй, да я ничего такого не имел в виду! Чего ты так обиделась?

И все же он за мной не последовал. А я снова почувствовала, как давит в груди. Зашла в ресторанный туалет. Желудок свело, но наружу ничего не выплеснулось. Я умыла лицо. Посмотрела на себя в зеркало. Увидела существо с темными глазами, носиком слишком маленьким и потому уродливым, губами слишком тонкими и потому лишенными чувственности. Все в моей внешности было каким-то неказистым – ну прямо не девушка, а моль. Я посмотрела на свое отражение в зеркале и ощутила прилив ненависти к самой себе. Шрамы на руках запульсировали.

И тут увидела ее.

Она стояла у меня за спиной. Не шевелилась, была совершенно неподвижна. На сморщенном жабьем лице играла приветливая улыбка. Бабушка стояла рядом, глядя на меня с сочувствием и добродушием, с выражением безмерной любви. Я увидела в зеркале ее силуэт – нечеткий, но явственный, и хотя я и знала, что ее со мной нет, но на несколько секунд поверила в ее присутствие. Слезы хлынули по щекам. Пришлось умыться снова.

Я вышла из ресторана. Взглянула на плотную толпу, направлявшуюся в сторону площади Тяньаньмэнь, – в руках идущих поблескивали зажигалки, неверные мерцающие язычки пламени на фоне тьмы. На Цзиня я больше не сердилась. Да и на саму себя вроде бы тоже.

Глава тридцать шестая

Дело близилось к развязке. Студенты очень многое выдержали, поставили на кон все, что у них было, но власти оставались неумолимыми. Более того, репрессии усиливались. В шанхайской газете «Глобальный экономический вестник» опубликовали статью памяти Ху Яобана, после чего главного редактора уволили, а местный партийный босс закрыл газету. Ее бывшие сотрудники пришли к нам на площадь, в руках у них были плакаты: «Не заставляйте нас врать и дальше».

Вряд ли все поймут, насколько это было беспрецедентное событие. В коммунистическом Китае все газеты подвергались безжалостной цензуре; то, что и в средствах массовой информации зазвучали голоса несогласных, свидетельствовало о размахе нашего движения. Оно уже не сводилось только к студенческому протесту. Оно перерастало в революцию.

Но ответом на эту революцию оставалось отсутствие реакции со стороны властей. Бойкот занятий, судя по всему, оказался не слишком эффективным. Независимый союз студентов Пекина предлагал перейти к более радикальным действиям. Нас призывали к протестной голодовке.

Мы сидели в каком-то баре. Все Налетчики в полном составе: Лань и Минь, Цзинь Фэн, Ли Синь, Пань Мэй и Ай Сю. А еще мы с Аньной. Она стойко держалась.

– Вы же понимаете, насколько все это глупо? Понимаете, что это безумие?

– Переломные времена требуют переломных действий! – провозгласил Цзинь Фэн и рассмеялся со своей обычной самоуверенностью.

Макао обратила на него презрительный взгляд зеленых глаз.

– Переломные времена требуют переломных действий?

Цзинь Фэн криво ухмыльнулся.

– Ну, типа того.

– И ради этого стоит морить себя голодом? Да уж, болезненный мы этим нанесем удар властям!

Заговорила Пань Мэй. Как всегда робко – она заколыхалась всей массой, с явным усилием выталкивая из себя слова: ведь она решилась возразить Аньне, которую явно любила. И все же она заговорила.

– Аньна, посмотри на меня.

Она произнесла это совершенно спокойно.

– Если у тебя лишний вес… если ты очень толстая женщина, одна из твоих проблем заключается в том, что все видят, насколько ты огромная. Все – даже те, кого ты совсем не знаешь, – считают совершенно нормальным отпускать в твой адрес неприятные замечания. Но дело в том, что они видят только твой физический облик, а саму тебя нет. Им неведомо, что ты за человек. Я понятно говорю?

– Да, – кивнула Макао, – я только не понимаю, какое это имеет отношение к…

Пань Мэй ее перебила.

– Не понимаешь – и ладно. Но в этих протестах есть определенный смысл. Мы пытаемся добиться признания нашей подлинной сути. Знаешь ли ты, что в ближайшие дни в Китай должен приехать Михаил Горбачев? Глава Советского Союза будет здесь, в Пекине. Голодовка протеста очень даже осмыслена. Если мы на нее решимся, нас заметят. Мы поставим власти в неловкое положение. Если мы на нее решимся, они уже не смогут от нас отвернуться!

– А ведь точно, мать их так, – пробормотал Цзинь Фэн.

Кажется, то был единственный случай, когда Аньну на моих глазах загнали в угол.

– Вы просто тупые козлины. Еще и чокнутые. Даже не надейтесь, что я к вам присоединюсь.

Она поднялась и вышла. Мы сидели опешив. Макао была нашим центром притяжения. И все же мне кажется, что после ее ухода – притом что мы этого почти не обсуждали – решимость наша только окрепла. Да нам, по сути, ничего другого и не оставалось. Много лет назад в Китай приезжал с дипломатическим визитом Бжезинский, американский политик польского происхождения. И в тот день – в тот вечер – в мое детское сознание вторглась взрослая жизнь с ее беспредельной жестокостью, вторглись представители правопорядка. Мне причинили сильную боль. И я всегда подозревала, что те же самые люди много раньше причинили такую же боль моему мягкому и робкому отцу.

Вот только теперь им самим было страшно. Власть, пусть она и была сильна, испугалась наших протестов. Тогда, много лет назад, речь шла о нескольких детишках, решившихся на приключение – приключение, которое превратилось в кошмар. Теперь все выглядело иначе. Нас были тысячи, сотни тысяч, причем не только студентов. Еще и рабочих. А с ними журналистов, пенсионеров, лавочников – самых разных людей. Приближался визит Михаила Горбачева. Представители властей могут подчеркнуто не замечать наших протестов, но под угрозой международного скандала им придется к нам прислушаться. Очень этот визит пришелся кстати. Именно благодаря ему наша голодовка может увенчаться успехом.

С Макао мы не виделись несколько дней. Возможно, она почувствовала, что у Налетчиков появились собственная воля и направление мысли. Она всегда была центром группы и, скорее всего, ощутила, что постепенно утрачивает над ней власть. Впрочем, при следующей нашей встрече она мне не показалась особо встревоженной. Я вышла из дома и собиралась ехать в университет – и тут увидела ее снаружи. Никогда я не давала ей своего адреса. Макао была в кожаной куртке и темных очках, а еще она сидела на мотоцикле. Я, помнится, подумала, как она потрясающе выглядит – ну прямиком из фильма. С обычной своей томной харизмой она коротко скомандовала:

– Садись!

Мне и в голову не пришло перечить.

Я в жизни своей не ездила на мотоцикле. Волосы трепал ветер, а меня обуревал восторг. Мотоцикл с ревом пронесся по городу, вырвался за его пределы, на пустынные ветреные дороги – мы мчались к северу.

– Я понятия не имела, что ты умеешь водить такие штуки! Даже не знала, что он у тебя есть, – выпалила я.

До меня долетел ее голос – вместе с ветром, вздымавшим мне волосы.

– Ну, все зависит от того, что понимать под «у тебя есть».

Я ощутила уже знакомое беспокойство. Хотя я все активнее и самоотверженнее участвовала в протестах, сама мысль о нарушении закона приводила меня в ужас.

– Хочешь сказать, ты его угнала?

– Ну, все зависит от того, что понимать под «угнала», – с хитрецой откликнулась Макао. – «Позаимствовала» – это ближе к истине!

Она повернула ручку, мотоцикл с ревом рванул вперед, смех мой улетел вместе с ветром. Мы мчались по полям и равнинам, по гладкой пустынной дороге, мотоцикл гудел, тучи над головой расступались. Ехали мы долго – я никогда еще так не удалялась от города, – но мне показалось, что прошло лишь несколько мгновений.

А потом гладкая дорога превратилась в пыльный проселок, Аньне пришлось сбросить скорость – мотоцикл подпрыгивал на выбоинах. Мы попали в рощу деревьев с тонкими длинными стволами – они уходили ввысь, где раскинулись светло-желто-зеленые кроны, мягкие и пушистые, как птичье оперение. Оказавшись под древесным пологом, мы тут же погрузились в тень. Солнце стояло высоко, между деревьями мелькал свет. Я поморщилась – по неровной тропке мы ехали на приличной скорости, а деревья обступали нас все плотнее, ветки и листья хлестали по лицу, однако Аньна, судя по всему, хорошо знала дорогу. Прошло несколько секунд – и мы вылетели на плотный серый песок пляжа, спускавшегося к кромке огромного озера.

В этот послеполуденный час вода была гладкой, без ряби, она отсвечивала бирюзой и тянулась насколько хватало глаз – а дальше вздымался изломанный горный хребет охристого цвета, оттененный у основания темными полосами мха и диких трав. Я слезла с мотоцикла, голова кружилась – не только потому, что я резко встала на ноги, но и потому, что надо мною раскинулся огромный купол неба, бескрайний простор, рядом красовалось чистое изумительное озеро, вдали проступал контур гор. Я многие годы читала описания самых разных изумительных пейзажей, оставаясь при этом в четырех стенах своей спальни. Здешний воздух – напоенный ароматом цветов и листьев и при этом студеный, ибо его целовали воды и выдыхал ветер, – оказался одновременно и бодрящим, и пьянящим. Меня охватила радость. Я в изумлении посмотрела на Аньну.

– Что это за место?

Она равнодушно пожала плечами.

– Исконное название – монгольское, но древнее, на устаревшем варианте языка. На нем говорили во времена Чингисхана. Что именно оно означает, уже не знает никто. Вот и называют это место Безымянным озером.

– Как тут дивно, – выдохнула я.

– Да, наверное, – откликнулась Аньна, хотя, похоже, мое восхищение ей польстило.

– И что мы здесь будем делать?

– Ну, так – поедим, выпьем, потусуемся.

Она отстегнула от багажника свою сумку. Вытащила упаковку бутылок пива. Перебросила мне сверток из фольги.

Я механически его поймала. Открыла. Там лежали сэндвичи с тунцом.

Я посмотрела на Аньну с изумлением.

Она прищурилась – солнце било в глаза.

– Что? Скажешь, я плохо подготовилась?

– Пиву я не удивляюсь. Но плохо представляю тебя на кухне за изготовлением сэндвичей, – ухмыльнулась я.

Думала, что и она засмеется. Но вместо этого она тихонечко улыбнулась, с толикой смущения.

– Ну, сама понимаешь. Мне много что приходится делать для папы. Этот лентяй в последнее время совсем разучился себя обслуживать!

Подумала – а ведь я к ней несправедлива. Начала мямлить какие-то извинения, но Аньна оборвала меня смешком.

– Ешь давай!

Я откусила. Может, все дело было в обстановке, в чистом и студеном воздухе, но сэндвичи показались мне удивительно вкусными – мягкий рыбный паштет наполнил рот ощущением свежести.

– Замечательно. Правда!

– Подумаешь – сэндвич!

Она улыбнулась снова – мягко, таинственно.

И вновь она предстала мне совсем другой, да и себя я почувствовала другой, потому что была с нею. Я смутилась, как будто мы – незнакомые люди, решившие разделить трапезу.

Аньна положила мотоцикл набок, указала мне местечко на песке. Мы растянулись, открыли пиво, стали жевать сэндвичи.

Я немного полежала, вслушиваясь в звук ее дыхания – в звуки и ритмы своего собственного тела под этой бескрайней лазурью, в тихий плеск волн у самых наших ног. Аньна усмехнулась.

Я посмотрела на нее.

– Чего?

Она тряхнула головой. Усмехнулась громче прежнего. Потом рассмеялась.

Я невольно рассмеялась тоже.

– Ну правда – чего?

– Помнишь тех двух типов в отеле?

– Ага.

– Тот, который мой. Когда он… ну, почти кончил. Он так…

Она расхохоталась до слез. Никогда я не видела ее такой. Я и сама тряслась от смеха.

– Ну давай, рассказывай!

– Он такой… блин, и произнести-то не могу… он такой… он… заухал. Прямо как сова. Ну прямо во время… сама понимаешь! Ху-у-у-у-у! Ху-у-у!

Я рыдала от смеха.

– Я в ту ночь… действительно… слышала… очень странные звуки… не скрою, – выдавила я сквозь слезы.

– Ха-ха-ха-ха-ха, – заходилась Аньна.

Наконец мы все-таки взяли себя в руки.

– Но было здорово!

Я посмотрела на нее. Почувствовала, что краснею.

– Ты про секс?

– Ну, секс был нормальный. И потом, оба они – твой тоже – неплохие ребята. А оно так не со всеми. Но я, в общем-то, говорила не об этом.

– А о чем ты говорила?

Она надолго приложилась к бутылке, потом отставила ее. Повернулась ко мне. Смех сменился улыбкой.

– О том, что иногда все происходит очень быстро. Мне иногда кажется, что я еще вчера была совсем маленькой. Папа работал. Мама жила с нами. А потом стоило моргнуть – и все стало совсем иначе. Я в университете, с тобой. Папа… такой, какой он сейчас. Может, если моргнуть снова, мне уже будет тридцать, а то и сорок. Мне кажется, все именно так и происходит, особенно когда оглядываешься вспять. Все, что было, выцветает. Моргнул – и нет. Правда…

– Правда – что? – уточнила я.

– Правда, тебе остаются воспоминания – даже вот такие, про мужика, который ухает филином, когда… ну, сама понимаешь. Даже такие вот странные и нелепые воспоминания. В принципе, в основном странные и нелепые – они как знак того…

– Знак чего? – Я улыбнулась.

– Знак того…

Она обратила свои прекрасные зеленые глаза к горам.

– Знак того, что ты существовал, понимаешь? Что ты жил.

Мы откупорили еще по бутылке. Тянули пиво в уютном молчании.

На другом конце озера показалась рыбачья лодка. Она была довольно далеко, но мне удалось рассмотреть ветхий деревянный корпус, заскорузлые сети, развешанные по одному борту. Один из рыбаков нас заметил. Замахал рукой. Мы обе – и Аньна, и я – замахали в ответ, сперва потихоньку, потом вовсю. Вскочили на ноги, махали, кричали. На носу лодки собрались и другие рыбаки, они тоже нам махали. Мы так и приветствовали друг друга, пока лодка не растаяла вдали, пока у нас не устали руки.

И тут вспомнила: когда я была маленькой, бабушка водила меня в парк. Рядом проходила железнодорожная ветка, через нее был перекинут мост, мы стояли на нем и махали проходившим поездам. Вот и сейчас я махала этим рыбакам так же самозабвенно, как в детстве. В принципе, считалось, что молодым женщинам не стоит махать незнакомым мужчинам, однако в тот день все казалось иначе. Мы все просто получали незамысловатое удовольствие от общения.

Лодка исчезла из виду, и настроение Аньны незаметно переменилось, на лицо набежала тень. Сперва она молчала, а потом:

– Ты действительно считаешь, что из этой протестной голодовки будет какой-то толк?

Я призадумалась. Отхлебнула еще пива.

– Не знаю. Но и не вижу никакого другого выхода.

Она немного подумала, чуть заметно кивнула. И больше ничего не сказала.

Откупорила еще одну бутылку, почти полностью ее осушила одним стремительным элегантным движением.

Небесная лазурь побледнела, выцвела до белизны.

Воздух, которым тянуло с гор и огромного озера, сделался студеным, принес к нам дуновения льда с монгольского севера, кожу защипало.

Макао отхлебнула еще пива.

– Аньна, ты сможешь теперь вести мотоцикл? – спросила я.

Она посмотрела на меня – в глазах никакого выражения – и сухо произнесла:

– Не знаю. Но и не вижу никакого другого выхода.

Глава тридцать седьмая

Голодовка началась тринадцатого мая. Я до самого последнего момента не могла решить, буду участвовать или нет. Проспект Чанъаньцзе запрудили студенты. Я шагала в сторону площади Тяньаньмэнь, незнакомые люди приветствовали меня знаком V – виктория, который уже стал общепринятым символом нашего протеста. Хотя шаг, который студенты собирались предпринять, мог иметь для них очень тяжелые последствия, настроение было праздничным, азартным. Вечер сгущался в ночь, и тут мы увидели на темнеющем небе серебристый свет – в космосе пролетала комета. Заметив ее, все дружно испустили приветственный крик. Трудно описать всю мощь нашего оптимизма и надежды – хотя тактика наша и становилась все более опасной.

На площади мы сели есть и пить – некоторые студенты тут же и готовили, используя самодельные печурки, а кое-что принесли обычные жители, которые поддерживали нас и за нас переживали. Было решено, что это будет последняя трапеза перед голодовкой.

Я заметила Налетчиков – все они решили участвовать и в знак этого надели белые головные повязки, которые очень скоро станут понятными всем символами – эмблемами голодовки. В огромной толпе было много людей с такими повязками. Символика нашего протеста была простой и понятной, почерпнутой из самых глубин нашей культуры. В конце концов, ведь в Пекине, желая узнать, как у кого-то идут дела, часто спрашивали: «Вы поели?» Голодовка стала идеальным способом продемонстрировать наше упорство и решимость.

Я пробралась к Налетчикам – но они, похоже, были очень заняты. Цзинь Фэн, самый заносчивый из всей компании, подошел ко мне едва ли не смущенно.

– Очень рад, что ты сюда добралась, Лай. И как раз вовремя!

– А Аньна?

Улыбка его угасла.

– Ты же знаешь, она с самого начала была против всего этого. Не забывай, как она относится к политике!

Я иногда возвращаюсь мыслями к этому моменту. Мне кажется, то был пик нашего могущества, ощущения собственного достоинства, любви друг к другу. Про революцию принято говорить в научном прозаическом тоне – как про способ смены существующего общественного строя. Борьбу с угнетением. Но при этом часто забывают, что пробуждение революционного духа может послужить могучим катализатором в отношениях между отдельными людьми.

Я очень жалела, что Макао не с нами; печально было думать, что она пропустила такой неповторимый момент. Но хотя я бы с радостью пошла за ней даже в ад, я прекрасно понимала, что о поступках всех этих студентов она судит совершенно превратно.

Мы начали есть и пить – но все празднования разом прекратились, как только объявили начало голодовки. Теперь странно думать о том, зачем мы выстраивали эти произвольные границы – например, когда есть, а когда не есть. Мы наполнили желудки, однако, как только пробил назначенный час, сразу же повисло напряжение, серьезность, ощущение значимости наших действий, хотя нас пока еще не терзали муки голода. Это было еще впереди.

Ту первую ночь я провела с друзьями на площади Тяньаньмэнь. Мы про многое говорили, и тогда мы еще смеялись. Много лет спустя моя дочь посадила занозу на палец, и какой-то ее паршивец-одноклассник сказал, что у нее теперь начнется заражение крови и она умрет. Она много дней оставалась в убеждении, что так и будет, пока наконец не сломалась и не пришла ко мне в слезах. Я держала ее в объятиях, смеялась, чтобы показать всю нелепость ее страхов, – но в глазах у меня стояли слезы. Когда я сказала дочери, что никакой опасности нет, что она еще проживет долгую жизнь, я почувствовала к ней близость, какой никогда еще не чувствовала ни к одному человеческому существу. Похожее ощущение я испытывала только в ту ночь, среди студентов на площади Тяньаньмэнь.

Настала ночь, кто-то спал, кто-то беседовал, кто-то устраивал представления. Адреналин бил во мне ключом, я была не в силах заснуть – по крайней мере пока. Помню, что ближе к рассвету какая-то миниатюрная женщина поднялась, чтобы произнести речь. Видом почти ребенок – серебристый силуэт на фоне тьмы. Вот что она сказала – голосом негромким, печальным, бестрепетным и безвременным:

– В славные дни нашей юности у нас не было иного выбора, кроме как отречься от красоты жизни. И как же это было тяжело и мучительно… Кто будет выкрикивать лозунги, если не мы, кто, если не мы, станет действовать… Пусть плечи наши и хрупки, пусть мы еще слишком молоды, чтобы умереть, но выбора нет: мы должны подать пример другим. Этого от нас требует история… демократию не построишь усилиями лишь немногих.

Я посмотрела на Налетчиков – все они уютно посапывали. Но рядом были и те, кто не спал и слушал, и по их лицам, как и по моему, струились слезы. Именно в этот момент я поняла, что выбора нет. Медленно, осторожно взяла белый лоскут и обернула его вокруг головы. Я прекрасно знала, что не отличаюсь смелостью. Но решила собрать волю в кулак. Потому что, если не соберу, жизнь лишится смысла. Такой вот силой наполняли всех нас те дни.

Иногда я проваливалась в сон, но ненадолго. Пробудилась окончательно – было около четырех утра. В темном небе еще сияли звезды. Я почувствовала, как чья-то ступня уперлась мне в бок. Кто-то пинал меня ногой!

Подняла глаза и увидела Аньну – выражение лица едва ли не свирепое. Она по очереди пнула – с той же безжалостностью – всех Налетчиков. Мы проснулись, заморгали.

– То есть вы все решили участвовать в этом безумии! – прошипела Аньна.

Мы, точно контуженные, не могли выговорить ни слова.

Она яростно вытаращилась на меня.

– Ты у нас вроде бы умная – и ты тоже в это ввязалась?

Она посмотрела на Цзинь Фэна.

– А ты? Тебе всегда было что сказать. А тут решил поддаться стадному инстинкту?

Она унижала его, а он нервно тискал в пальцах какой-то листок бумаги. Ярость ее достигла апогея.

– Это еще что за хрень? – рявкнула она.

Цзинь Фэн посмотрел на нее.

– Так, ничего, – ответил он.

– За дуру меня не держи. Ты у нас болтливый. И чего притих? Давай… рассказывай, что тут творится.

Он отвернулся, явно смутившись. И тем не менее заговорил.

– На всякий случай. На случай, если все пойдет не так, как мы надеемся. Мы все оставили…

– Что оставили?

– Оставили… распоряжения. Своим родным.

Я все увидела. Увидела, как переменилось лицо Макао, когда она поняла, что именно ей пытаются сказать. Я огляделась и разглядела то, чего раньше не замечала. У остальных Налетчиков – да и у многих других студентов – лежали под рукой одинаковые белые конвертики. Каждый из них написал завещание, каждый обратился с последним словом к родным, прекрасно понимая, что может умереть.

Лицо Аньны исказилось. По телу прошла дрожь.

– Идиоты, – обронила она. – Вы все – недоделанные идиоты.

Развернулась на каблуках и пошла прочь. На миг я вдруг усомнилась, приходила ли она вообще. Когда встало солнце, эпизод этот стал казаться мне сном.

Муки голода мы почувствовали только на следующий день. После полудня я вернулась домой.

Прошло меньше суток, а я уже не могла думать ни о чем, кроме еды. В голове крутились лица студентов и студенток – в белых головных повязках, с завещаниями в руках. Я в свое время видела, как смерть пришла за бабушкой, но, хотя та утрата стала для меня совершенно невосполнимой, бабушка была стара и мучилась – и уход ее был в своем роде неизбежен. Тогда, сквозь боль и скорбь, я чувствовала: ее время пришло. Я никогда не размышляла над собственной смертностью – ну, разве что, как и все, в сугубо абстрактном ключе. Теперь же я осознала, что мое присутствие в этом мире стало эфемернее, моя связь с реальностью слабее. Куда нас все это заведет? Внутри нарастала паника. До этого момента протесты казались мне чем-то не вполне реальным. А теперь я страшно испугалась.

В прихожей мы столкнулись с мамой. Никогда не забуду ее лицо. Рассерженное, осунувшееся. Она посмотрела на меня так, будто я намеренно причинила ей боль. Я хотела что-то сказать, вот только сил не было. Она проскользнула мимо. Тело ее казалось хрупким, изнуренным. А вот гнев, как и всегда, оставался почти осязаемым.

Я пошла в большую комнату. Папа сидел у стола и читал газету. Я попыталась говорить невозмутимо.

– Похоже, мама на меня сердится. Я не понимаю за что. Я просто стараюсь поступать по совести.

Папа поднял на меня глаза. Он тоже показался мне изнуренным и иссохшим. Потом он заговорил – и никогда еще голос его не звучал с таким чувством.

– Тебе не понять почему. Ты…

Он осекся. Я никогда еще не видела, чтобы папа плакал. Но сейчас он был на грани слез. Он тихо, коротко кашлянул – отрывистый шелестящий звук. Потом продолжил.

– Ничего ты не поймешь, пока у тебя не будет собственных детей. Зато тогда все сразу станет ясно.

Я посмотрела на него.

– Я думала, что уж ты-то поймешь, зачем мы это затеяли. Почему борьба – это важно.

Я никогда еще не подступалась с ним так близко к разговорам о прошлом. Много лет спустя я поняла, какую тень это прошлое отбрасывало на жизнь нашей семьи, поняла, что именно произошло с отцом во времена «культурной революции». Папа был самым безобидным из всех известных мне людей, но завеса тьмы не спадала с него ни на миг.

На его осунувшемся лице застыло выражение тоски – и он тоже показался мне невероятно старым. Потом он встал. Взял газету, аккуратно сложил и вышел из комнаты.

Спала я мало. Желудок начало сводить от голода, так что сон оказался прерывистым. Сил не было совсем, но все же я добралась до площади – и там, невзирая на голод и усталость, почувствовала себя лучше, заразившись настроем других студентов. Толпа непрерывно колыхалась – со всех концов города прибывали представители интеллигенции, которые поддерживали наши протесты. Колыхался большой транспарант: «Мы больше не можем молчать» – такой же повесили в каждом университете. На площади зачитали письмо от преподавателей – они выражали солидарность со студенческим движением. В тот же самый день двенадцать самых выдающихся представителей китайской интеллигенции – включая и знаменитого писателя Су Сяокана – лично пришли на площадь поговорить со студентами. Да, они рассчитывали нас переубедить, заставить отклонить наши требования. Однако говорили они сердечно и доброжелательно, а присутствие Су Сяокана на площади стало для меня особым событием – оно как бы доказывало важность нашего начинания.

В тот же день появились и первые пострадавшие. Студенты теряли сознание. Поначалу это выглядело пугающе, но потом мы привыкли к монотонному вою сирен скорой помощи. Некоторые участники голодовки отказались и от воды. Они падали первыми. Нас одолевало мучительное чувство: недалек тот час, когда кто-то расстанется с жизнью. С другой стороны, близок был и поворотный момент. На площади с нами рядом обосновались иностранные журналисты, то есть наше движение получило международный отклик. Приходили жители Пекина, чтобы выразить студентам свою поддержку. В их глазах наше поведение означало, что мы готовы принести себя в жертву ради своей страны. Нас называли «детьми народа». Даже некоторые китайские средства массовой информации – на свой страх и риск – стали помещать заметки про голодовку, не только излагая факты, но и подчеркивая мужество студентов.

Но самое главное – в результате голодовка все-таки увенчалась успехом. Президент Советского Союза Горбачев должен был встретиться с Дэном в ходе грандиозного общенационального праздника, в качестве кульминации которого планировался парад на площади Тяньаньмэнь. Парад отменили. Все проспекты и магистрали, ведущие в центр Пекина, оказались забиты студентами и теми, кто пришел нас поддержать. Мы продолжали удерживать площадь, изгнать нас не удалось.

В ходе своего визита президент Горбачев должен был попасть в самый центр столицы, где его хотели принять с подобающим достоинством и почестями. Вместо этого Дэн и другие официальные лица встретили его в пекинском аэропорту. Горбачев даже не покинул взлетной полосы. Унижение Дэна было безмерно. Правительство предложило начать переговоры со студентами – тем самым окончательно признав наше существование. По всей площади прокатилось дружное «ура». Мы думали, что победили, было решено прекратить голодовку. Вот только мы не учли всю степень коварства этих дряхлых бюрократов, привыкших единолично распоряжаться властью, – мы не рассчитали, на что они способны, если их власть под угрозой.

У них в закулисье во всем случившемся обвинили Чжао Цзыяна, одного из самых «радикальных» министров. Премьер Ли Пэн вроде как согласился в ближайшие дни встретиться с нашими представителями. Но Дэн не собирался спускать нам с рук свое унижение.

Поэтому правительство тянуло время – в надежде, что мы просто выдохнемся. До определенной степени тактика их оказалась успешной. Мы продолжали удерживать площадь, а обещания со стороны государства медленно таяли при свете дня, и постепенно импульс, который набрала голодовка, начал таять. В руководстве студенческого движения назревал раскол. Зловоние мусора, скопившегося на площади, становилось все невыносимее – как и миазмы из переполненных переносных туалетов. А еще все мы ужасно устали. В распоряжении государства были миллиарды. У нас не было ничего, кроме наших убеждений.

И тогда несколько студентов факультета искусств провели шокирующую и одновременно воодушевляющую акцию. Народу на площади оставалось все меньше – на что власти и рассчитывали. И тут начал распространяться слух. Для студенческого движения это было обычным делом. Несмотря на свирепствование государственной цензуры, шепот передавался из уст в уста со стремительностью, какая и не снилась полицейской дубинке. А еще он часто оказывался эффективнее. Слухи по площади так и гуляли. Явно что-то назревало.

Тридцатого мая, глубокой ночью, в центр площади Тяньаньмэнь, уже относительно немноголюдной, выкатили какую-то конструкцию. Высотой десять с лишним метров, накрытую тканью. На следующий день все так и шептались, делясь слухами. Многие начали возвращаться на площадь. Силовики, неизменно маячившие по периметру, явно опешили. К нам подтягивались все новые люди. И вот, посреди дивного ясного дня, эта беззаконная конструкция явилась всем взорам.

Я присутствовала при том, как с нее снимали покров. Небо сияло так ярко, что все вокруг казалось белесым, будто в дымке, – так случается в летнюю жару, – и когда статую обнажили, выяснилось, что она тоже цвета белой сахарной пудры. Она была одновременно и величественна, и ошеломительна – крупная женская фигура, «богиня демократии»; в руке она держала факел и как бы шагала в сторону Ворот, устремив взор на гигантское настенное панно с изображением покойного диктатора Мао Цзэдуна. Статуя мерцала в белесой предполуденной мари, Мао же выглядел мелким, иссохшим, невыразительным – как и в тот день много лет назад, когда мне довелось увидеть в мавзолее его труп.

Разумеется, появление статуи стало откровенной провокацией в адрес властей – но действие это не сводилось к одному лишь вызову. Она как бы разрезала надвое ход истории: перед нами было воплощение новой эпохи, глядящей в глаза старой. Я видела выражения лиц тех, кто стоял со мной рядом, – многие, не скрываясь, плакали. Наверное, силовики могли бы отреагировать оперативно, подбежать, уронить статую, разбить на куски – но почти сразу же стало слишком поздно, потому что на площадь прибывали все новые студенты.

Видимо, именно это и подтолкнуло правительство к действию. Чиновники наконец-то сдержали свое обещание встретиться с нашими представителями. Разумеется, встреча вылилась в полный фарс. Представители студентов говорили пылко и гневно, чиновники смотрели на них с плохо скрытым отвращением и всем видом показывали, как им омерзительно находиться в одном помещении с такими людьми – подобное абсурдное чувство испытывают все представители бюрократической элиты, вынужденные оказаться лицом к лицу с теми, кого они якобы представляют. Так что все это было затеяно лишь для отвода глаз. Через тридцать лет всплыли доказательства того, что на тот момент уже было принято решение о введении военного положения. Могу себе представить Дэна и его любимчиков, привыкших властвовать безраздельно, – к этому моменту они уже бились в злобной истерике, за которой, возможно, стоял совершенно искренний страх.

Впрочем, и студенты не были совсем уж наивны. По площади поползли слухи о том, что к нам скоро применят силу. Теперь речь уже не шла только о местной полиции. Поговаривали, что в Пекин стягивают военных из других регионов. Второго июня правительство выступило с официальным заявлением. Было объявлено военное положение. Вводилось оно с десяти утра. И тогда студенты начали строить баррикады.

Я хотела вернуться на площадь. Вот только с военным положением ввели и комендантский час. Из громкоговорителей у нас на площадке раздавались объявления, призывавшие граждан не покидать своих домов. Впервые на моей памяти папа с мамой не отходили от телевизора. Смотреть его приходили и соседи. Там, разумеется, показывали одну пропаганду, привычную ложь – диссиденты пытаются подорвать основы китайского государства, контрреволюционеры посягнули на коммунистическую систему. Наверное, мне помогло то, что много лет назад я читала Оруэлла: для меня все эти штампы – «диссиденты», «враги коммунизма», «контрреволюционеры» – давно потеряли весь свой запал, хотя их и произносили тоном, полным осуждения. Папа смотрел на экран телевизора с тихим сожалением и толикой печали. Мама гневно смотрела на меня всякий раз, когда мы встречались в коридоре, но при этом помалкивала. Раздался звук выстрела. Разбилось окно. Мама в безмолвной панике вытащила из буфета листы черной бумаги и устроила затемнение. В этом она была не одинока: ее примеру последовали многие соседи. Снизу раздавался шум – в дверь стучали полицейские, кого-то волокли прочь.

Я лежала в кровати и сквозь мглу смотрела в потолок. Понимала, что нужно идти на площадь. Вот только от страха болел живот. Я знала, что я трусиха. Я осталась ею и по сей день. Бездействовать было мучительно – я понимала, какие у меня обязательства перед студентами и моими друзьями. Они там, протестуют, осуществляют то, под чем подписалась и я, что ощущала самой глубинной частью души – хотя и не нашла бы слов, чтобы это описать. Возможно, нужное слово – «свобода». Свобода от. Свобода для. Затасканное слово. В нынешней Канаде это эпитафия либерализму, которую куда только ни ставят, механически и бездумно, – в разговоры, в рекламу. А вот тяга к свободе, которую мы ощущали в Китае в восемьдесят девятом году, была чем-то почти что нутряным. Она нас объединяла. Для нас не было ничего важнее.

И тем не менее я так и осталась лежать в постели и смотреть в потолок. Как же мне было страшно. Не хотелось рисковать жизнью. Я иногда злилась на отца и презирала мать, ощущала, как с каждым годом увеличивается дистанция между мною и братом. Но мысль о том, что я больше никогда их не увижу, была сродни чувству, когда ты подходишь к краю пропасти: голова кружится от страха сорваться вниз. Протесты продолжатся без меня. Я не могу внести в них никакого существенного вклада. В конце концов, я же не из числа лидеров. Даже не из числа видных активистов. Чему быть… того не миновать. Я поглубже зарылась в одеяло. Выходить в комендантский час неразумно.

Желудок продолжала крутить все та же боль. Не просто страх. Ощущение, что я – часть некоего целого, что взяла на себя определенные обязательства. Как я могу тут лежать в тепле и уюте? Я подумала про Налетчиков. Все они, кроме Аньны, остались с протестующими. Мы делали общее дело.

А, будь что будет.

Я выскользнула из дома.

И сразу же на меня накатил приступ привычной паники. Грудь сдавило. Легкие стиснула незримая рука. Не вдохнуть. Инстинктивно, на автомате я полезла на крышу нашего дома, протиснулась в старую покосившуюся чердачную дверь и вышла в холодную ночь – только чтобы подышать.

На крыше я не была довольно давно. Раньше приходила сюда с бабушкой стирать – на больших каменных плитах мы раскладывали белье, намыливали, обливали водой, полоскали, развешивали на веревке – их на крыше было много.

Меня встретила тишина. Я взглянула на город, увидела, что над соседним районом поднимается дым. Завыла сирена, потом звук оборвался. Опять тишина.

– Эй!

Я так и подпрыгнула, сердце заколотилось.

Ахнула, обернулась и увидела братишку.

– Ты, мелкий гаденыш! – накинулась я на него. – Напугал меня до смерти!

Он улыбнулся.

– Не такой уж я мелкий. Если хочешь знать, мы почти одного роста… и вообще, ты обычно так не обзываешься! Это нехорошее слово.

– Мне обычно не устраивают сердечные приступы. Ты меня ужасно напугал. Ты что вообще тут делаешь?

Он передернул плечами.

– Я не хотел тебя пугать. Просто иногда прихожу сюда.

– Зачем?

Цяо подрос, стал осмотрительнее, но ему еще случалось отвечать безыскусно и бездумно – я сразу же понимала, что он еще не до конца расстался с детством.

– По-по любила сюда забираться. Вот и я люблю.

Меня тронули его слова. Я тосковала по бабушке, потому что она очень много мною занималась. Была скалой, над которой вихрились все течения моей жизни. Но мне случалось забыть, что и для моего брата она была очень значимым человеком.

– Да, любила, – кивнула я.

Мы умолкли.

– А ты умрешь? – спросил он вдруг тоненьким голосом.

– Вряд ли. Надеюсь, что нет.

– Мама говорит, если ты и дальше будешь так себя вести, если будешь связываться с этими… протестами, это очень опасно и ты даже можешь умереть!

– Она тебе такое сказала?

Брат отвернулся. Не хотел, чтобы я видела, как он переживает.

– Нет, она это папе сказала. Но я все слышал. Я слышу куда больше, чем они думают.

Опять – ну совсем ребенок.

Я потянулась к нему, а потом передумала. Сформулировала про себя, что хочу сказать. Старалась произносить слова ласково, но твердо.

– Послушай. Мне кажется, мама неправа. Но…

– Но? – он посмотрел на меня большими влажными глазами.

– Я очень надеюсь, что проживу еще долго. Однако рано или поздно все умирают. Как по-по. Тем не менее она прожила очень долго. И со мною будет так же. А ты наверняка проживешь даже дольше меня!

– Почему это я проживу дольше тебя?

– Да потому что. Ты же меня младше. А значит – тебя ждет самая длинная жизнь из нас всех.

Брат обдумал мои слова.

А потом лукаво ухмыльнулся.

– Знаешь, что я думаю?

– Что ты думаешь?

– Я думаю, что вообще никогда не умру.

Я моргнула, не зная, как ответить.

– Ну… это…

Он посмотрел на меня в упор – будто знал какую-то тайну.

– Мы с моим школьным другом Фэньхуа собираемся заработать кучу денег. Станем богатыми!

Я, слегка озадачившись, все же спросила:

– Но как это…

Брат прервал меня, так и брызжа энтузиазмом:

– Мы, когда разбогатеем, велим перед смертью заморозить наши тела. А потом, через много веков, придумают технологию, как нас оживить. И мы будем жить вечно!

Я моргнула и промямлила:

– Ну… да уж… хороший план.

Брат не заметил в моем колебании никакого скепсиса. Мой ответ он понял по-своему. Лицо его вытянулось, он явно встревожился.

– Да ты не переживай! – выпалил он. – Мы и тебя обязательно заморозим.

– Это… очень любезно с твоей стороны!

Братишка серьезно кивнул. Он сказал все, что хотел сказать. Двинулся к выходу с крыши. А потом повернулся, и рот его вновь растянулся в лукавой улыбке.

– Только ты должна ко мне хорошо относиться. Можешь начинать прямо сейчас.

Я посмотрела на него, по лицу невольно скользнула улыбка.

– Постараюсь!

Цяо кивнул и побежал вниз. Я еще немного постояла на крыше. Похолодало. Я хотела было спуститься – и тут услышала какой-то рев. Подумала, что вернулись полицейские и сейчас вытащат из дома кого-то еще. Подошла к краю, посмотрела вниз. Увидела Макао – она жала на газ своего мотоцикла.

Я шагнула в ночь. Взгляды наши встретились. Она упрямо молчала, на губах порхала легкая улыбка. Я хотела спросить, что она здесь делает, но едва я раскрыла рот, мотор взревел снова, заглушив мои слова. Изумленно моргнув, я хотела было сказать что-то другое, но рев повторился, и мой голос потонул в нем. Макао хитровато улыбнулась.

Я, не выдержав, рассмеялась.

– А ты знаешь, что ты иногда, чтоб тебя, сущий ребенок? Сначала братишка меня перепугал, теперь ты!

Макао передернула плечами.

– Я серьезно, – не отступалась я. – Зря ты раскатываешь на этой штуке. Она же краденая. А тут только что были полицейские.

Она посмотрела на меня с неподдельным раздражением.

– Плохо ты думаешь о своей подруге, да? Ты правда считаешь, что мне бы хватило дурости явиться сюда на том самом ворованном мотоцикле? – И она фыркнула.

Я озадаченно глянула на нее. Кивнула на ее коня.

– А что это под тобой?

Судя по взгляду, Аньне досадно было беседовать с глупым ребенком.

– Это совсем другой ворованный мотоцикл. Его я сперла всего час назад!

У меня отвалилась челюсть. Я не могла выговорить ни слова.

Она улыбнулась улыбкой сфинкса.

Потом улыбка угасла.

– Я их видела, представляешь?

– Кого?

– Полицейских. До того, как ты вышла. Оставалась в сторонке. Они выстрелили в окно. Выволокли какого-то человека на улицу. Кого-то из твоих соседей. Бедолага. Тебе, наверное, лучше сегодня не ходить на площадь.

Весь мой былой страх куда-то испарился.

– Я пойду! Да и ты, кстати, катаешься там по окрестностям.

Она поглядела на меня – зеленые глаза насмешливо блестели.

– Я другое дело!

Я рассмеялась.

– Да, пожалуй.

Пару секунд подумала.

– Только, пожалуй, и я другое дело!

Она приподняла бровь и ничего не ответила. Сидела и разглядывала меня. А под взглядом Аньны тебе всегда казалось, что ты – единственный человек на свете. Хотелось поговорить, впустить ее в свои мысли, рассказать такое, чего не расскажешь больше никому. От Аньны всегда веяло опасностью, но при этом ей невозможно было не доверять.

– Я всю свою жизнь была «другое дело», – внезапно заговорила я. – Мои родные… совсем на меня не похожи. Папа у меня человек научного склада. А я даже лампочку поменять не умею. Мама… даже не знаю, с чего начать. Она всегда была красавицей, душой компании. Она иногда смотрит на меня и явно не верит в то, что я – ее дочь. Брат со мной в последнее время почти не разговаривает, входит в подростковый возраст. Еще была бабушка. Я ее очень любила. Потому что она была сильной. Но это тоже не про меня.

Я сокрушенно ухмыльнулась.

– Я, видимо, просто пытаюсь сказать, что тоже чувствую свою непохожесть. Но… участвуя в протестах, я вдруг про это забыла. Я почувствовала… – Я попыталась подыскать слово. – Что я как все. И это так замечательно.

Я смущенно улыбнулась.

Аньна посмотрела на меня, на лице ее отражалась странная смесь презрения и доброжелательности.

– Зайчишка-Плутишка, – пробормотала она, – ты – последний невинный человек в этом мире. И что ты будешь делать в этой жизни без меня?

Как она это произнесла! Негромко, будто проговаривая вслух свои сокровенные мысли, обращаясь совсем не ко мне. Я запомнила эту ее странную интонацию, но через несколько секунд выражение ее лица изменилось, голос зазвучал отчетливее.

– Я так поняла, ты куда-то собралась. Не буду тебе мешать. Вот только лучше бы тебе подождать до утра, когда кончится комендантский час. Больше шансов добраться до площади в целости!

– Может, ты и права, – неохотно признала я, хотя внутри и корила себя. Потому что мне очень страшно было выходить. А теперь хоть можно отложить это до утра.

– А что ты? Присоединишься к протестам?

Она пожала плечами. Нажала на газ. Умчалась во тьму.

Глава тридцать восьмая

Спала я в ту ночь плохо. Иногда задремывала, но из-за нервического возбуждения сны оставались на грани яви – при этом, проснувшись, я как бы еще видела сон. Так я и оставалась между двумя состояниями, пока сквозь оконное стекло не пробились первые, тонкие и длинные лучики зари. Я всегда была нервной и пугливой, но сегодняшний мой страх был непривычного толка, острее и печальнее обычного.

Я протерла глаза, умылась. Густой туман голода и изнеможения обволакивал голову, но я все же вышла, пошатываясь, в раннее утро. По улицам брела, повесив голову, странная одинокая фигура; из других людей на улице были только ночные таксисты, рассчитывавшие еще немного заработать до рассвета. Я взяла такси до площади Тяньаньмэнь, но водитель занервничал и не довез меня даже до проспекта Чанъаньцзе. Сказал, что по возрасту годится мне в отцы. Что шла бы я домой. Для «барышни» вроде меня все это слишком опасно. Глаза у него были добрые и усталые. Я попыталась ему заплатить, но он не взял денег. Может, из-за того, что и мои силы были на исходе, мне на глаза навернулись слезы.

– Барышня, я вас могу обратно отвезти.

– Не надо, – ответила я. – У меня все будет хорошо.

Я смотрела вслед отъезжающему такси с непереносимой тоской – страшно хотелось забраться обратно в теплый салон машины, вернуться домой, свернуться клубочком в постели, в которой я проспала всю свою жизнь. Я завидовала водителю, который уже не здесь, но теперь, оказавшись у самой цели, я уже не могла не двигаться вперед. Прошла по одной из боковых улочек, которые вели на проспект Чанъаньцзе – и тут за спиной у меня раздался оглушительный рев. Я страшно перепугалась – снова почувствовала себя ребенком и даже не сомневалась, что меня сейчас арестуют.

Но вместо полиции я увидела молодого человека на мотоцикле. Взглянула и сразу поняла, что это студент. Меня окатила волна облегчения и благодарности. Молодой человек поднял руку и подал мне знак: виктория. Я тут же сделала то же самое.

– На Чанъаньцзе лучше не соваться. Там толпа полицейских. Военные приближаются с юга. Лучше по боковым улицам. На площадь заходи с востока, – посоветовал он мне.

Вид у меня, видимо, был озадаченный – ведь стояло раннее утро.

– Давай садись! – Он улыбнулся и подмигнул.

Я залезла на мотоцикл, обхватила его за пояс – и мы помчались. Да, у властей были армия и полиция. Но и студенты превратились в грозную силу. Этот молодой человек был одним из так называемых летучих тигров – студентов на мотоциклах, которые носились по городу, передавали сообщения, докладывали о перемещениях военных и полиции, помогали координировать действия протестующих. На площадь мы попали по узкому переулку – хотя полицейских вокруг были толпы, нас никто не остановил. Я слезла, он подмигнул мне снова. Вид у него был чудаковатый, на мотоцикле красовался флаг летучих тигров – что в сложившихся обстоятельствах было неразумно и небезопасно. А мой спутник мало чем напоминал героя.

И при этом был героем.

Обстановка на площади изменилась. Я почувствовала это в первую же минуту. Вот уже две недели мы жили при военном положении. Однако, введя его, правительство не добилось желаемого: очистить площадь не удалось. Двести тысяч военных были передислоцированы в семь центральных районов Пекина, расположенных рядом с площадью Тяньаньмэнь, чтобы окружить, а потом разогнать протестующих студентов. Но их план не сработал.

В школьные годы мы пели песни, где были такие строки: «Армия – друг народа». Армия даже называлась Народно-освободительной, потому что задача ее состояла в том, чтобы бороться с фашизмом и диктаторами. Студенты и вообще все гражданские с недоверием относились к полицейским в силу презрения последних к простым людям и привычки применять силу. А вот к военным мы скорее испытывали симпатию, потому что между ними и населением существовали исторические связи.

Так что, когда двести тысяч военных маршем вошли в город, студенты и обыватели приветствовали их цветами, расспрашивали, разговаривали с ними и братались. Очень многие бойцы заразились жизнеутверждающей атмосферой протестов, в результате насильственный сценарий сделался невозможным. Помню, я была на площади, когда до нас дошли сведения, что приближение военных остановили «многочисленные граждане Пекина». Мы все закричали «ура». Много лет спустя выяснилось, что армию тогда раздирали бунты и противоречия, причем на всех уровнях. Командующий Тридцать восьмой армией – ее пекинской дивизией – напрямую отказался выполнять приказы.

В то же время протесты усиливались. Каждый день из провинции приходили поезда, набитые студентами – они пополняли наши ряды на площади Тяньаньмэнь. В Гонконге на улицы вышли шестьсот тысяч человек, чтобы выразить нам свою поддержку. Схожие протесты вспыхнули в Шанхае, Ухане, Чунцине, многих других регионах и городах. В Пекине свыше миллиона рабочих объявили забастовку, поддерживая требования студентов. Двадцать третьего мая на площадь прибыли отряды рабочих, выразив тем самым свою поддержку, показав, что они готовы пожертвовать жизнью – сами они себя называли «горожанами, готовыми к смерти». Это было невероятно трогательно. Наша решимость росла. Эта общечеловеческая драма была сдобрена и комедийными элементами. По всему городу появились плакаты – их развесили представители криминального мира. Плакаты гласили, что пекинские воры временно приостанавливают свою деятельность в знак солидарности со студентами!

Но пока народная власть продолжала наращивать силу, за кулисами происходили вещи куда более темные и тревожные. Раскол и мятежи в армии, волна протестов, охватившая всю страну, – правительство понимало, что точка невозврата совсем близко. Говоря словами самого Дэна – он произнес их на тайной встрече с восемью старейшинами Запретного города, – «партия и правительство столкнулись с судьбоносным кризисом». Раскол случился и в самом правительстве, все больше министров склонялись к тому, что следует разработать программу либерализации и удовлетворить некоторые из студенческих требований.

Но старый диктатор не собирался идти на компромиссы. Дряхлый, самовлюбленный, раскормленный долгими годами властных привилегий, Дэн искривил свои гнилые губы в презрительной улыбке, адресованной миллионам людей, которые перешли к действиям благодаря нашим протестам. Он тайно объединил между собой самых упертых партийцев и, попирая все положения конституции, начал политику репрессий: выискивал реформистов в правительстве, помещал под надзор полиции всех, кого в чем-то подозревал, сажал их под домашний арест. В результате ему удалось осуществить государственный переворот, создать своего рода диктатуру в диктатуре.

А вернув себе всю полноту власти, Дэн приступил к осуществлению куда более безжалостного и смертоносного плана массовых репрессий. Да, вся страна находилась в революционной ситуации, однако эпицентром революции оставался Пекин, а конкретнее – площадь Тяньаньмэнь. Для последнего гамбита Дэн стянул туда все свои силы. Армия раскололась, пекинские части отказывались применять силу к студентам. Дэн отправил в столицу войска из самых дальних провинций. Солдат поместили в огромные лагеря на окраинах столицы, где они были полностью изолированы от местного населения. Там на них систематично оказывалось идеологическое воздействие – их призывали сокрушить повстанцев раз и навсегда. Им твердили, что студенты – бунтовщики, они убивают военных и вынашивают план похищения главных партийных деятелей. Эта ядовитая ложь была вполне в духе и в тоне «патриотизма» Дэна и его «уважения» к населению, в верности которому он так часто клялся.

Когда третьего июня я пришла на площадь Тяньаньмэнь, ничего этого не знали ни я и никто другой. Подробности просочились из закрытых архивов в последующие десятилетия. Но, хотя мы понятия не имели о том, что происходит за закрытыми правительственными дверями, чутье быстро нам подсказало, что впереди новые и страшные репрессии. До нас дошли слухи о том, что с периферии присылают войска. Атмосфера на площади изменилась. Теперь здесь царило настроение сосредоточенности и страха; раньше мы дерзко и игриво приветствовали друг друга знаком V – виктория, теперь на его место пришел другой жест – сурово сжатый кулак. Ощущение размежевания между государством и народом, между ними и нами, никогда еще не было столь очевидным, никогда не казалось столь невыносимым. В каждом из нас бился зародыш страха, возникло фаталистическое предчувствие, пришло понимание, что события скоро достигнут апогея.

Я устала. Предыдущей ночью не спала – не получилось. Выйдя на площадь, я ощутила прилив бодрости, однако он быстро иссяк. Вокруг было очень много студентов, все они притихли. В утреннем свете перед Вратами небесного спокойствия, перед выходом на площадь подняли китайский флаг. Из громкоговорителей, расставленных повсюду, зазвучал национальный гимн. Все, кто находился на площади, замерли, встали по стойке смирно, отдали салют. Полицейские и простые граждане по периметру, студенты в центральной части – те самые студенты, которых объявили предателями национальных интересов, – все мы тоже салютовали, причем совершенно искренне, хотя радости более не испытывали, одно лишь торжественное уважение. То был краткий, но драгоценный миг единства. Он оказался скоротечным.

В летнем утреннем воздухе висела легкая дымка. Народу было очень много. Я пробралась к памятнику народным героям, но не увидела там ни одного знакомого лица. В предыдущие дни ты мог быть один – это не имело никакого значения. Тебя тут же подзывали к себе студенты других университетов, приглашали разделить с ними трапезу. Сейчас дух братства улетучился. Я немного побродила, пока дымка развеялась окончательно. Мимолетно вспомнила про Цзиня. Вдруг мы случайно встретимся? Здесь ли он? Я была почти уверена, что нет. Он давно уже отделился от движения, если вообще когда-то был его частью. Раньше я его жалела за то, что он так и не проникся духом солидарности. Но в тот момент я ему завидовала – а в желудке разрастался холодный ком дурных предчувствий. Я завидовала всем, кто остался дома, в тепле и безопасности.

Наткнувшись наконец на Налетчиков, я испытала невероятное облегчение. Впрочем, ненадолго. Со всех лиц на меня смотрела моя же собственная тревога. День был довольно теплый, но на площади будто бы веяло холодом. У Пань Мэй под глазами залегли темные круги, Цзинь Фэн, обычно такой свежий и ясноглазый, выглядел странно – сквозь юные черты словно проглядывал неуверенный в себе старик. Все они будто бы разом одряхлели. Может, дело было в волнении и недосыпе, но в глубине души я не могла не сознавать, что дело еще и в дурных предчувствиях. Мы все ощущали опасность, но не могли себе представить, какую форму она в итоге обретет.

Один лишь Лань улыбался обычной улыбкой – огромное тело неколебимо, на лице отражение какой-то внезапной счастливой мысли. В какой-то момент он даже захихикал – уже не помню, над чем, и друг обозвал его дурошлепом – впрочем, это слово Минь произнес со смехом и сияя глазами.

Накануне на площадь приезжал поп-певец Хоу Дэцзянь, он исполнил свою песню «Наследники дракона» – она была посвящена событиям Боксерского восстания 1900 года, которое тоже началось в Пекине. Студенты громко приветствовали певца и подпевали. Сегодня выступала какая-то куда менее известная группа, аудитория реагировала вяло. Третьего июня все казалось не таким, как раньше.

Все началось с автобуса. Несколько студентов обнаружили на краю площади брошенный автобус, набитый патронами, автоматами Калашникова и пулеметами. Тут же началась паника. Значит ли это, что на нас скоро двинутся военные? Для того ли они спрятали здесь свое оружие, чтобы открыть стрельбу из самого эпицентра протестов? Некоторые из студенческих лидеров призвали к осмотрительности. Призвали к спокойствию. Они считали, что это попросту провокация. Власти уже много недель и месяцев наблюдают за ходом протестов, оттачивая свою тактику. Не позволят они себе такой глупости – бросить набитый оружием автобус прямо в средоточии наших сил. Автоматы предъявили нам намеренно, чтобы посеять страх и породить панику. Они хотят спровоцировать нас на торопливые и необдуманные действия.

Но если так, это могло значить лишь одно. Вне всякого сомнения, власти решили перейти к открытым репрессиям.

Атмосфера на площади накалилась. Начались горячие споры. Нас всех второй кожей обтянула паранойя. Один зоркий студент сумел вычислить армейских шпионов, проникших в наши ряды, – они опознавали друг друга по одежде. На всех них были белые рубашки и брюки хаки. Студенты тут же откликнулись – окружили и изолировали провокаторов, осыпали их оскорблениями и ввергли в панику.

День перешел в вечер, вечер перетек в ночь. Тьма черной кровью разливалась по небу. Артерии, ведущие к площади Тяньаньмэнь, наполнялись кровавым током; над баррикадами, возведенными примерно в километре, поднимались клубы дыма. Мы слышали вдалеке раскаты, видели, как дым вздымается в небо. Пока, однако, никто не знал, что происходит. Было смутное ощущение, что подходят военные. Теперь-то нам известно, что именно тогда начали распространяться слухи о грядущей расправе. За многие недели жители соседних районов крепко полюбили студентов. Разделяли с нами наши невзгоды. Понимая, что грядет, те же самые люди – рабочие, медсестры, лавочники, дворники, уборщики, водители такси и многие другие – снова вышли на улицы, перекрыли подходы к площади, попытались остановить легионы бойцов и танки, которые катились к студенческому лагерю.

Именно эти люди первыми ощутили на себе, что военные используют настоящее оружие. Застреленных были десятки. Наши соратники, разумеется, оказывали сопротивление. Кидали камни и бутылки. Их вера в нас была безгранична. Вряд ли им так уж хотелось оставлять семьи, детей и выходить на улицы. Но мысль о том, что произойдет в противном случае, была невыносима. И они вышли.

Мы увидели с площади, что над баррикадами поднимается дым, но еще не знали, что уже начат отсчет жертв. Нас объяли и страх, и решимость стоять до последнего. В одиннадцать вечера третьего июня все находившиеся на площади студенты вновь вскинули руки – V, виктория, знак, в котором нашло воплощение все лучшее, что было в этом молодежном движении, – все наши возвышенные надежды.

Через несколько секунд студенческая радиостанция, стоявшая на углу площади, начала передавать новости. Военные приближаются. Уже есть жертвы. Я услышала вдалеке сирену скорой помощи. На меня накатило чувство безграничного страха, полностью парализовав на несколько секунд. Мы переглянулись. Налетчики застыли – никто был не в состоянии вымолвить хоть слово. Один из студенческих лидеров взял микрофон – в его срывающемся голосе звенело отчаяние:

– У нас еще есть время до подхода военных. Призываю вас оставаться на площади, но, когда они появятся, не оказывайте сопротивления.

С площади, озаренной неверным светом, город вокруг казался океаном тьмы.

И тут появился первый танк – в форме рокота, раздавшегося из мрака. Он врезался в наши ряды. Его нутряное громыхание будто бы разорвало незримые оковы, его появление положило конец боязливому ожиданию и всколыхнуло волну слепящего гнева. Лидеры призывали нас к сдержанности, однако студенты бросились на танк с коктейлями Молотова в руках – и вот уже на броне, на фоне ночи, заплясало пламя.

Тут и произошел перелом. Военные, прорвав баррикады и ряды наших соратников, выбежали на площадь. Не было ни преамбулы, ни колебания. Они стали стрелять в темноту, во все стороны. Хлопки выстрелов казались ненастоящими, но теплый воздух сразу же наполнился запахом горячего металла. Я видела – люди вокруг шатались и падали. И хотя я и знала, что в нас стреляют, в первый момент мне показалось, что другие просто споткнулись и не удержались на ногах. Я находилась довольно далеко. Студенты, еще раньше сформировавшие собственный батальон – отряд студенческой самообороны, – выстроились цепью между нами и подходившими военными. То были самые отважные и физически сильные из нас, но они почти ничего не могли поделать с катившейся им навстречу военной машиной – просто обмякали и падали, как тряпичные куклы. Это тоже казалось чем-то ненастоящим. Потому что, несмотря на смелость и браваду, они же были просто студентами, как и я. Совсем молодыми.

По счастью, после первого приступа, после того, как первые тела упали на землю, военные остановились. Мы больше не скандировали и не пели песни протеста, потрясенные до самых глубин тем, что случилось; при этом мы были убеждены, что худшее позади и сейчас все успокоится.

Группа из десяти бойцов Народно-освободительной армии выстроилась в шеренгу, они методично двинулись вперед. Помню, что в движениях их не было никакой злобы, никаких чувств. Все было прекрасно скоординировано, как и положено при проведении военной операции. Они остановились одним четким слаженным движением. Вскинули винтовки, опустили плечи. Мы все еще не верили, что дула винтовок направлены на нас.

Наверное, даже тогда мы еще ждали, что нам выдвинут какие-то требования. Будут переговоры или угрозы. Если вы не…, то тогда мы…

Но хлопки раздались снова. И опять – тела, оседающие на землю. Со всех сторон крики боли и ярости.

Тут на площади внезапно погас свет. Нас объяла тьма. После этого военные всей массой бросились в атаку, без разбора сея вокруг смерть. Я будто бы приросла к месту и просто смотрела. По-прежнему не веря в реальность происходившего. Я знала – это происходит, но мозг отказывался это воспринимать. Как будто между мной и шумом, вспышками света и ужасом на лицах образовался какой-то пробел – в голове выстроилась перегородка между воображаемым и реальным. Я не верила в истинность происходившего.

Военные хлынули на площадь. Убитых уже было очень много. Теперь с нами расправлялись с близкого расстояния. Я услышала крик Миня – солдат врезался в его хрупкое тонкое тело, и тут же раздался яростный вопль Ланя – трудно было ожидать такого от доброжелательного, мягкосердечного юноши. Он кинулся к своему другу. Мне кажется, Лань никогда еще никого не обижал, даже не знал, как это делать; уверена, что он сжал кулаки, хотя вряд ли за всю свою жизнь хотя бы раз на кого-то замахнулся. Не умел он причинять другим боль, но за счет мощи и веса своего тела, ринувшегося вперед в лихорадке страха и любви, он сумел повалить солдата на землю, отбросить в сторону. Снова раздался выстрел – Лань пошатнулся, как ребенок, еще не вполне научившийся ходить, а потом упал на одно колено.

Я отвернулась. Знаю, нужно было к ним подбежать. Но я отвернулась. То не был осознанный выбор. Ужас напоминал электрический разряд – он прокатился по телу, заставил умчаться во тьму. Вокруг непрерывно кричали. Я бежала со всех ног. Бежала к Дому народных собраний. Он все еще был залит светом и казался единственным убежищем от тьмы, выстрелов и криков. Мне казалось, что на свету будет не так опасно.

Но я ошиблась. От здания отделилась еще одна группа военных. Они стреляли. Я слышала, как рядом насекомыми жужжат пули. Узнала стоявшую рядом девушку – из другого пекинского университета, – мельком увидела ее лицо, а потом снова хлопок, и уже уголком глаза я заметила, что оно залито кровью. Двигаться дальше мне вдруг стало не по силам, я опустилась на одно колено. Налетчиков я потеряла из виду уже давно – или несколько минут назад, это не имело значения. Я осталась одна. Осталась одна среди ужаса и смерти.

Я осела на землю, объятая страхом. Потом попыталась снова встать на ноги, но мимо неслись люди, меня ударили в живот – то ли солдат, то ли исступленный студент, не знаю. Я извивалась, пытаясь вдохнуть, и только этот удар вернул меня к жизни – звуки и крики, доносившиеся из тьмы, снова вплыли в сознание, и я почувствовала на лице теплые струйки слез. У меня было одно исступленное желание: остаться в живых. На час, на день, на неделю. Остаться в живых. Любой ценой.

После этого я поднялась и устремилась во тьму – только теперь земля будто трескалась и разверзалась у меня под ногами, по ней катилась волна мощного гула, сотрясая тело и разрывая слух. В темноте я услышала голос – отчаянный, гневный, беспомощный:

– Танки давят людей, танки давят людей!

Прозвучало это как откровение, как будто, услышав эти слова, кто-то опомнится и положит конец этому ужасу. Кричавшего я так и не увидела. Едва голос смолк, танк загромыхал прямо у меня за спиной, покрывая все остальные звуки. Мир будто бы раскололся надвое. Я, не выдержав, оглянулась. Танк двигался совсем близко, но в другом направлении, и когда он исчез во тьме, оставив позади эхо низкого рокота, я на долю секунды увидела, как под гусеницами мелькнуло голубое платье.

Я качнулась вперед, легкие молили о воздухе. Никогда еще я не испытывала такого ужаса, но одновременно внутри нарастало желание лечь, соскользнуть во тьму. Я слышала собственный крик, но заставляла себя двигаться вперед в бескрайней тьме. Увидела еще какую-то вспышку света, устремилась к ней. По лицу текли слезы.

Я добралась до северной части площади. Там стояла палатка. Это была палатка первой помощи, где работали студенты Объединенного медицинского колледжа Пекина. Не знаю, на какое спасение я рассчитывала. Наверное, в критические моменты всем нам начинает казаться: существуют люди, точно знающие, что теперь делать. Люди, которые действуют спокойно и методично, которые привыкли не терять голову в самой безвыходной ситуации и способны убедить тебя в том, что ты обязательно переживешь этот ужас, что все будет хорошо.

Молодой человек – один из работавших в палатке – был именно такого сорта. Меня всю трясло.

– Как дела? – спросил он негромко.

– Нормально.

Он окинул меня взглядом. Дотронулся пальцами до лба.

– Да, нормально. Можешь побыть тут немного?

– Да-да! – выдохнула я с облегчением.

– Посидишь вон там с моим другом?

В первый момент его просьба меня озадачила. Я непонимающе кивнула.

Он отвел меня к койке сзади – там лежал молодой человек, весь обмотанный бинтами, кровь от ран запятнала их белизну. Ему прострелили голову сбоку.

Я посмотрела на студента-медика, который подвел меня к нему. Хотела что-то сказать, но слов не было.

Он перехватил мой взгляд. Заговорил совсем тихо.

– Мы ничего не можем сделать, у нас нет ни плазмы, ни лекарств, – произнес он, будто бы извиняясь. – Можешь просто побыть с ним немного?

Я опять кивнула.

Я не умела ухаживать за больными. Да, заботилась о бабушке, пока она болела. А за много лет до того мама время от времени просила меня перепеленать братишку. Но я каждый раз чувствовала, что плохо понимаю, что делаю. Не было у меня к этому природных склонностей. Но сейчас мне совсем не хотелось отсюда уходить, чтобы снова оказаться лицом к лицу с творившимся на площади. И я осталась. Посмотрела на неподвижно лежавшего студента. Половина лица у него была перебинтована, виден был только один глаз, в нем то вспыхивало, то гасло сознание. Мне этот раненый казался не вполне человеком.

– Пожалуйста, – произнес он хриплым шепотом, захлебываясь кровью.

Я пыталась вызвать в себе сострадание, но вызвала одну только панику. И уже жалела обо всем – что пришла сюда, что присоединилась к протестам. Могла же остаться дома! Я страшно устала.

– Пожалуйста!

– Что пожалуйста? – прошептала я.

– Позовите, пожалуйста, мою маму. – Опять тот же захлебывающийся шепот.

Первый порыв был – сказать, что времени нет, что она не здесь, но что-то меня остановило.

– Сейчас, – сказала я.

Дрожь его поутихла.

А потом – единственный вопрос:

– Мама, ты здесь?

Он продолжал истекать кровью. В первый момент я опешила. А потом все стало происходить как-то автоматически, вопреки моей воле. Я произнесла тихо, почти шепотом.

– Да, я здесь.

– Мам, прости меня. Прости, пожалуйста. Я тебя люблю.

Я как могла старалась говорить тихо, без срывов, проглатывая рыдания.

– Все хорошо. Ты поступил совершенно правильно, сынок. И я тебя очень люблю.

Я накрыла его руку своей. Ладонь его оказалась совсем холодной. Вряд ли он почувствовал мое прикосновение. А вот во взгляде его что-то изменилось. Он был на грани бессознательности и яви. А потом лицо слегка расслабилось – и в момент смерти на нем появилась слабая улыбка. В последние секунды жизни от него исходили тепло и покой. И я по сей день верю, что благодаря моим словам.

Я вынуждена в это верить.

Настало утро. Примерно в половине пятого снова включили свет. Я не видела своими глазами, как двое студентов – рискуя жизнью – подошли к выстроившимся в ряд военным. Это был немыслимо отважный поступок, военные не стали в них стрелять – и студенты смогли попросить о перемирии. Из архивов мы знаем, что командир военных произнес следующие слова:

– Ваше время ограничено, но, если вы сможете это сделать, это будет достойный поступок.

Так установилось хрупкое равновесие. Военные выдвинули следующее требование: «Разойтись быстро. В противном случае мы выполним приказ зачистить площадь – и будет кровопролитие».

Особенно бессовестными выглядят последние слова – «будет кровопролитие», хотя площадь уже усеяна мертвыми телами.

Если принять в расчет то, через что мы уже прошли, чему научились, – было принято единственное правильное решение. Мы устроили голосование. То был последний демократический мандат, который нам довелось использовать. Убитых и раненых насчитывалось слишком много, мы решили покинуть площадь.

Государство одержало победу.

Занималась заря, и я с облегчением осознала, что осталась в живых. Кроме этого, я почти ни о чем не думала. Голубоватый свет озарил почти невыносимое зрелище – люди брели прочь, поддерживая друг друга.

Нас выпускали наружу, и тут я вздрогнула – в лицо неожиданно ударила вспышка света. За оцеплением дожидалась иностранная съемочная группа. Ко мне обратилась американская журналистка:

– Что вы чувствуете?

– Мне… нечем дышать.

– Как, по-вашему, есть погибшие?

Я посмотрела на нее в изумлении. Несмотря на все пережитое, я понимала: ответив на этот вопрос, я могу перечеркнуть собственное будущее. Но мне уже было все равно. Внутри поднялась жаркая волна. Я жива – и меня раздирает ярость.

– Разумеется. Среди студентов много погибших. Я это видела своими глазами.

Я отвернулась. И побрела прочь.

Глава тридцать девятая

Не помню, как добралась до дома. На лице маска из грязи и пыли. На левой руке кровь того студента из санитарной палатки – она запеклась и побурела. Я пошла в ванную и отскребала ее, пока кожа не порозовела и не стала саднить – но мне не хотелось останавливаться. Приняла душ, зажмурив глаза, ощущение воды на теле было смутным, отстраненным, как будто кожа превратилась в твердый, омертвевший барьер, стала панцирем. Во мгле, наполнявшей голову, бил набат – пульсирующая боль, отдававшаяся во всем теле. Вода текла по лицу, заливала глаза. Потом, сама того не сознавая, я вылезла из ванны. Стало холодно. Первое внешнее ощущение. Я обхватила себя руками. Что-то накинула.

Папа с мамой уже встали, а брат спал. С папой мы встретились в прихожей. Вид у него был страшно измученный. Но он не стал меня ни в чем упрекать. Подошел вплотную и обнял очень нежно, едва дотрагиваясь. Я попыталась улыбнуться, утешить его. Но мышцы лица будто затвердели и не двигались – я обратилась в камень. Папа прикасался ко мне очень ласково, прямо как в детстве. Но я ничего не ощущала. Одно онемение.

Маму я застала на кухне. Она посмотрела на меня так, как не смотрела еще никогда. Миловидное лицо перекошено, в углах рта морщины, в глазах странный приглушенный свет, нечто среднее между яростью и бредом. Когда папа отошел, мама тоже приблизилась ко мне – и я была уверена, что она меня сейчас ударит. Вместо этого она потянулась к моему лицу, но дотронуться не дотронулась. Смотрела на меня так, будто я только что сказала что-то странное: озадаченное лицо перекосила мучительная гримаса. Я молчала. Мамин взгляд сделался смутным, она уставилась в пол. Заколебалась, вспоминая, что хотела сказать, а когда наконец заговорила, то шепотом:

– Я… оставила тебе курицы в духовке.

Она отвернулась. И тут наконец на глаза мне навернулись слезы.

Я ушла к себе в комнату, разделась. Шторы были почти задернуты, сквозь них пробивалась узкая полоска света – но его хватило, чтобы разглядеть в полусвете синяки. Все предплечья и плечи у меня были в багровых пятнах. А на икрах и коленях мелкие порезы. На животе сиренево-желтый синяк. Маленькие груди обвисли. Твердый лобок выпирал, проступая сквозь кожу. Я всегда была худой, а теперь превратилась в ходячий скелет. Как будто с меня содрали всю плоть, осталась чуть-чуть, увядшая, никому не нужная, истаивающая во мгле. Я легла в кровать. А когда снова открыла глаза, свет в комнате изменился, побледнел – дело шло к вечеру. Я вылезла из-под одеяла, сморщилась – синяки и суставы болели. Прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. Оделась, выскользнула из дому.

У Налетчиков в этот день была назначена встреча. Но после всего случившегося трудно было сказать, соберутся они или нет. Тем не менее я сочла своим долгом пойти. Своим последним долгом. Мы договорились встретиться в университете – это, по счастью, означало, что можно не соваться на площадь, запруженную военными. Не пошла я и в Треугольник. Договоренность была собраться в старом зале, где я когда-то познакомилась с Аньной.

Они оказались на месте. Все, кто уцелел. Минь, Цзинь Фэн и Пань Мэй. Пришла и Аньна. Когда я появилась, они негромко разговаривали. Поздоровались, Пань Мэй дотронулась до моего плеча. В тот миг я почувствовала, что сейчас не выдержу. Потому что вспомнила, что случилось с Ланем. Как он пошатнулся и упал. Как это было противоестественно: доля секунды – и человеческая жизнь угасла как свеча. Из чувства самосохранения я вытеснила из головы этот образ. Посмотрела на Миня. Лицо его было в ссадинах и синяках, один глаз – он глядел дико – обволокла черная тень, второй на его фоне казался совсем маленьким. Но хотя черты его распухшего лица изменились до неузнаваемости, он говорил своим прежним голосом. Тихо что-то втолковывал Аньне. Вот только в голосе слышалось что-то новое, какое-то почти детское хныканье. Минь раз за разом повторял одно и то же:

– Мы донесли его до скорой. Но это ничего не изменило. Их остановили военные. Они останавливали скорые, выезжавшие с площади. Всё блокировали. Не знаю, зачем они это делали. Но они останавливали скорые, выезжавшие с площади. Так что это ничего не изменило. Когда его привезли в больницу, уже ничего нельзя было изменить.

Слова его долетали до меня мягким дуновением, он повторял их снова и снова, как будто не вполне понимая, что говорит, а потом я моргнула, и дыхание у меня перехватило – смысл слов прояснился. Я поняла, что говорит Минь, но смысл сказанного до меня не доходил.

– Лань не выжил? – негромко спросила Аньна у Миня.

Минь хотел сказать что-то еще, но не смог выговорить необходимое слово и просто кивнул головой.

А потом заплакал.

Она обняла его.

Не помню, о чем еще мы говорили в тот день. Цзинь Фэн – про то, что делать в следующие недели, он предлагал нам всем затаиться, потому что репрессии наверняка продолжатся, последуют массовые аресты. Оказалось, он все предвидел правильно, но в тот момент мы были слишком выбиты из колеи, чтобы осмыслить его слова.

Потом все разбрелись, остались только мы с Аньной. Переглянулись, и по спине у меня прополз холодок. Мне казалось, что она не имеет права участвовать в нашем горе – ее же не было на площади во время расправы. Ее, собственно, не было рядом с нами довольно давно. Видимо, холодность проявилась у меня на лице, потому что Аньна смутилась, что бывало с ней крайне редко. Подошла к роялю, опустила руки на клавиши, начала играть негромкие арпеджио – они угасали во мгле.

– Мы здесь с тобой и познакомились.

– Да.

Я с трудом выдавила это слово. Меня вдруг обуяла страшная злость.

– Кажется, это было очень давно, – пробормотала она.

– Это что-то меняет?

Она не ответила. Отвернулась.

– Выходит, ты была права, – продолжила я, давая волю накопившейся горечи. – С самого начала было ясно, что студенты потерпят поражение. Ты все правильно предсказала. Наверное, ты теперь очень… довольна собой.

Она поморщилась. Едва ли не в первый раз я поняла, что больно ее ранила. Что-то внутри шептало: прекрати, – но я не могла сдержать обуревавших меня чувств.

– Все это было бессмысленно. О чем ты любезно нас уведомила.

Она посмотрела на меня – лицо совершенно незащищенное. Я увидела, что она страшно устала – под глазами круги, никакой косметики, – и эта ее уязвимость, совершенно непривычная, затронула новые струны в моей душе. Но злость не позволяла мне это признать. Я злилась на Аньну. И на весь мир.

Аньна слабо улыбнулась.

– Видимо, я была одновременно и права, и неправа, – произнесла она тихо.

Я холодно взглянула на нее.

– Наверное, бороться все-таки стоило. Иногда полезно дать сдачи, пусть оно и обойдется тебе дорого, потому что в противном случае…

– В противном случае что?

– Ты всю жизнь проживешь в страхе, – пробормотала она.

Улыбнулась чуть ярче – глаза блестели, но в лице сквозила печаль.

Посмотрела на меня – во взгляде доброта.

– Может быть, все еще и не кончено. Кто знает? Может, настанет час, когда Наглые Налетчики еще сыграют свой последний спектакль!

Я поджала губы.

– Это как скажешь, – пробормотала я.

Отвернулась, пошла прочь. Но успела сделать лишь несколько шагов – Аньна заговорила снова.

– Лай, – окликнула она меня.

Я обернулась к ней в последний раз.

Она шагнула ближе, подняла руку. Слегка улыбнувшись, сделала знак V – виктория.

Я посмотрела на нее. В тот момент она показалась мне не такой, как всегда, – очень уязвимой. В глубине души мне хотелось ответить на ее жест. Но злость и беспомощность завязались в груди в узел, и я единственный раз за все время почувствовала к ней презрение.

Развернулась, ушла. Не оглядываясь.

Ранний вечер четвертого июня. Таким я Пекин не видела еще никогда. Улицы перегорожены выгоревшими баррикадами, похожими на допотопных чудищ. Скелеты подожженных машин, осевших на асфальт. Выбитые стекла домов, кучи мусора – в предвечерних сумерках они напоминали погребальные костры. На боковых улочках попадались одинокие прохожие – казалось, что когда-то людный город население покинуло много веков назад. Время от времени мимо проносилась военная или полицейская машина, свет фар пробивался сквозь серую муть, рокот двигателя постепенно затихал – будто некое примитивное существо уползало прочь сквозь подлесок. Город словно лежал в руинах, его полужизнь отражало состояние моего разбитого контуженного рассудка.

Я вернулась домой, забралась в постель. Лежала и думала про Ланя. Не могла не думать. Все гадала – может, в больнице допустили ошибку, перепутали, умер не он, а кто-то другой. Мне было очень нужно, чтобы он выжил – такой необъятный, добрый и ласковый: от его огромного тела исходило столько тепла. Не могла я себе представить его мертвым, безжизненным в каком-то там морге – странным, отрешенным, не имеющим ничего общего с человеком, которого я когда-то знала.

Мне трудно было представить себе, что я больше никогда не услышу его голоса. Что он не присоединится к нам. При этом я понимала: Ланя больше нет. Думала о последних моментах его жизни. Кто-то держал его за руку? Ему было спокойно? Или наоборот – одиноко, страшно, внутри бился крик страха, а сам Лань не понимал, почему с ним такое происходит?

Я лежала, в глазах остывали слезы, внутри все опустело, осталась лишь одна связная мысль. Вне зависимости от того, сколько я проживу и что будет дальше, от этого мне уже никогда не уйти.

А утром, перед тем как открыть глаза, я подумала про Аньну: какой она предстала мне накануне, насколько хрупкой стала. Более того – меня поразили ее слова: «Может, настанет час, когда Наглые Налетчики еще сыграют свой последний спектакль!» – и это странное, почти чужое выражение ее лица, нечто среднее между надеждой и безумием. Я вся сжалась внутри, поняв, что была к ней несправедлива, вот только бывают моменты, когда приходится до последнего цепляться за свою злость, потому что отпустил – и тебе останется только боль. Я понимала, что Аньна тоже прошла сквозь ад, что не меньше моего, а может, даже сильнее горевала по Ланю – ведь она его знала лучше.

А еще я вспомнила тот ее последний взгляд. Ее слова – «Наглые Налетчики еще сыграют свой последний спектакль», – произнесенные со странным тихим вызовом. Чем больше я про это думала, тем отчетливее понимала, как сильно это отличается от ее обычного поведения. Мысли мои были неотчетливыми, бессвязными, оставались подспудным ощущением – как предмет на краю поля зрения, который толком не разглядишь.

Я откинулась обратно на подушку. Не по силам мне было выйти из комнаты, общаться с родными. Но наряду с осмыслением ужаса последних событий мысль об Аньне, о том, как она себя вела, все навязчивее вторгалась в голову. Она говорила со мной, но обращалась, судя по всему, к самой себе: «Может, настанет час, когда Наглые Налетчики еще сыграют свой последний спектакль!» А что, если она утратила рассудок? Так была потрясена случившимся, что перестала мыслить здраво? Или – ведь я ее хорошо знаю – дело в чем-то еще?

Я попыталась вытеснить эти мысли из головы. Да, в тот момент я от Аньны отвернулась, но, с другой стороны, она отвернулась от нас всех задолго до того. Мне нечего было стыдиться. Неважно, что с ней сейчас происходит, все кончится хорошо: мы еще раз поговорим и всё выясним. Исцелим раны словами, и как-нибудь – хотя как именно, мне тогда было не представить, – жизнь вернется в нормальное русло.

Из спальни я вышла вскоре после полудня. В доме было на удивление тихо. Я пробралась в большую комнату – мама, папа и брат сидели перед телевизором. Они смотрели государственный канал – зернистые прерывистые кадры, на которых танки катились по проспекту Чанъаньцзе. Даже после всех своих слов в адрес студентов мама смотрела в угрюмом молчании. Никто не мог одобрить случившееся, кроме разве что репортера, который восторженно вещал, что коммунистическая партия Китая спасла страну от отщепенцев-террористов.

Во рту пересохло. Я ушла на кухню, налила себе стакан воды. Услышала папин голос.

– Господи, – произнес папа. – Господи.

И всё.

Внутри у меня что-то обрушилось.

Я вернулась в большую комнату – за спиной будто бы катилась волна ужаса, – но была спокойна, я ведь уцелела. Вернулась домой. Вот только не мог папа произнести таких слов. Он никогда не говорил так.

На миг я испытала облегчение. Вот они сидят вместе, вся моя родня. В уюте, безопасности, как всегда. Однако папины слова рассеяли последние остатки чувства защищенности.

Я повернулась к телевизору.

Тут я его и увидела.

Молодой человек – наверняка студент, подумала я. Танки катились по проспекту Чанъаньцзе – и вдруг на широкой магистрали мелькнула крошечная фигурка. Камеры государственных пропагандистских каналов поймали ее в фокус, будто бы не в силах оторваться, как и мы. Я, зачарованная ужасом, придвинулась ближе. Одинокая фигурка перед громадами танков: нечто непредставимое, будто айсберг плывет по теплым гавайским водам. Поначалу мне не удавалось собрать эту сцену во что-то разумное. Фигурка перед колонной танков казалась до смешного крошечной. Тем не менее неизвестный заявил о своем присутствии: первый подкативший к нему танк попытался вильнуть, но он танцевальным движением придвинулся ближе, преградив путь боевой машине.

Я смотрела будто бы под гипнозом – и внутри что-то менялось. Приглушенное ощущение, пока не сформировавшееся понимание, трепет, который испытываешь перед страшным событием. Страх объял меня прежде, чем я отдала себе в этом отчет. Движения молодого человека показались мне знакомыми. Подступило узнавание. Сбоку у него свисали две сумки. То, как он перекинул их через плечо, как подчеркнутым движением забросил их за спину. Артистизм всех его действий.

И тут до меня дошло.

Передо мною был не он. А… она.

На ней была просторная белая рубаха и простые черные брюки – так она одевалась всегда, когда принимала мужское обличье.

Танк двинулся снова. Она еще одним танцевальным движением преградила ему путь. Я видела мерцающую картинку на экране телевизора. Я моргнула, потому что осознание еще не наступило: то была умозрительная сцена, пока не проникшая в самую суть моего существа – на несколько секунд мне удалось притвориться, что передо мною просто обман зрения.

И все же она была там. Аньна… была там.

Она остановила целую колонну танков. Я подумала: еще не поздно, уходи. Убегай, пожалуйста, прямо сейчас. Сделай это ради меня, я тебя умоляю.

Вот только она не собиралась убегать. Это я видела отчетливо. Стремительным движением она взмыла на броню ближайшего танка, так и не бросив сумок, в которых раньше лежала ее мужская одежда. Забралась на первый танк, присела там ненадолго, будто решив облегчиться. Аньна была самым ярким и блистательным человеком, какого мне довелось узнать в жизни. Но она умела быть очень грубой, ей это нравилось. Ее, видимо, забавляла мысль, что в последние секунды жизни останется в Аньналах именно в таком виде.

Потом она спрыгнула обратно. Мне говорили, что тут раздались выстрелы, хотя по телевизору этого было не слышно. Возможно, стреляли в последней попытке ее напугать. Заставить спастись бегством.

Не вышло. Танк еще продвинулся вперед, и опять она встала на его пути.

Из-за нее остановилась вся колонна. Мадам Макао сумела преградить путь непобедимой Народной освободительной армии. Не было на земле другого человека, которому это было бы по силам.

Только Аньне. Потому что она это сделала.

Тут – как оно всегда бывает – солдаты вышли из оцепенения, несколько человек шагнули на проспект, чтобы ее схватить.

И больше ее никто не видел.

К этому моменту я уже стояла на коленях, зарывшись лицом в ладони, и кричала ей во весь голос: беги. Я рыдала так, что тело едва не разрывалось от воплей, но мне именно что и хотелось разорваться – хотелось больше всего на свете.

Родные, видимо, решили, что я потеряла рассудок. Они и вообразить себе не могли, что значат для меня кадры на экране нашего телевизора, – никто не мог себе этого вообразить. И все же семья сгрудилась вокруг меня. До меня дотрагивались – коротко, боязливо, как дотрагиваются до умалишенных, – родителей явно ошеломила моя реакция. Потом мне рассказали, что, прежде чем потерять сознание, я шагнула к телевизору, протянув вперед руки.

Об этом мне сказала мама. В кои-то веки очень доброжелательно.

Дальше много дней прошло как в тумане. Хотя за спиной у меня была плохая подростковая привычка, вряд ли я когда-то хотела расстаться с жизнью. Тем не менее в первые недели после «исчезновения» Аньны я почти совершила что-то подобное. Некоторое время я балансировала на краю.

А потом случилась еще одна вещь.

Я получила письмо с уведомлением, что мне одобрена стипендия для учебы в Канаде. Мама – возможно, под давлением папы – согласилась оплатить мне билет на самолет. Она, разумеется, всячески демонстрировала свое недовольство, но мне кажется, случившееся со мной ее напугало и она в своем роде даже радовалась, что может сделать мне такой подарок.

Она крепко обняла меня в аэропорту.

Сесть в самолет – это был совершенно сверхъестественный опыт. Особенно для человека, никогда не покидавшего пределов Пекина – за вычетом того случая, когда Аньна отвезла меня к безымянному озеру. Я иногда гадала, случилось ли это со мной наяву.

Когда самолет набрал высоту и блеск дня угас, сменившись темной завесой ночи, я посмотрела в иллюминатор, увидела там свое отражение – и из жемчужной черноты на меня вдруг глянула Аньна. Я увидела Макао – брови приподняты, она насмешливо призывает меня совершить с Налетчиками очередную наглость, я почувствовала, как теплые слезы заструились по щекам, ведь я жива, а ее больше нет, я ее предала, хотя так сильно, сильно любила.

Эпилог

Последующие годы, которые и привели меня к тому, чтобы все это написать, оказались почти бессобытийными, по крайней мере для меня. Я работаю над этой книгой почти тридцать лет спустя. Живу очень тихой жизнью. Преподаю литературу. У меня двое дивных детей, младшему почти тринадцать, старшей уже двадцать.

Я часто задумываюсь о том, что моей старшей – ее зовут Аньна – сейчас почти столько же лет, сколько было мадам Макао, когда мы познакомились с ней в университетской аудитории, где стоял рояль. Но мне часто кажется, что дочь моя гораздо младше Аньны. Может, дело в том, что образ Аньны застыл в моей памяти: нетленный символ юности и бесстрашия, блеска и харизмы, совершенства – она стала для меня своего рода невозможным идеалом. Ведь так оно всегда и бывает, когда загубленные святые входят в наше сознание как воплощения совершенства, не достижимого в реальной жизни.

И все же не проходит и дня, чтобы я про нее не вспомнила. Если я вижу на улице Торонто китаянку, мне сразу начинает казаться, что это Аньна, постаревшая и располневшая, как и я, а рядом семенят двое ее детишек. С одной стороны, Аньна не была приспособлена к материнству: ее наверняка оттолкнула бы мысль, что ты должен взять на себя ответственность за крошечное беспомощное и требовательное существо; с другой, – из нее получилась бы лучшая мать на свете. Только подумать, какие истории она рассказывала бы своим детям, с какой легкостью порождала бы восхитительные детские воспоминания одним творческим взмахом своего пальчика.

Иногда я позволяю себе пофантазировать, что она все-таки уцелела, потому что боль воспоминаний о том дне порой делается невыносимой. Вот только я знаю, что ее больше нет с нами. В мою жизнь она вошла меньше чем на год и – хотя я тогда этого не осознавала – сумела меня спасти. Иногда я перебираю в памяти наш последний разговор. Это тяжело, но я ничего не могу с собой поделать. Та ее мимолетная улыбка, пальцы, сложенные в букву V – виктория. В тот момент она уже решила, как распорядится собственной судьбой. Она отказывалась жить по чужим правилам, кто бы эти правила ни устанавливал – бессердечный возлюбленный, ближайшая подруга или само китайское государство. Уверена: подавая мне этот знак, Аньна уже знала, что скоро умрет. Может быть, ждала от меня хотя бы искорки сочувствия. И величайшим сожалением всей моей жизни остается то, что я от нее отвернулась. Иногда я вижу ее во сне, и она счастлива. Мы обе счастливы.

Действительно – бо́льшую часть времени я счастлива. У меня интересная работа, отличные дети. Поначалу я приехала в Канаду лишь на время. А потом влюбилась – нежно и неброско в нежного неброского человека. И все же под покровом любви всегда колыхался страх. От него я так и не избавилась. Впрочем, я довольно часто езжу в Пекин. Была на похоронах отца, который умер, как и жил, – тихонько, никого не побеспокоив. Была на свадьбе у брата, которую отмечали великолепным зимним днем.

В Пекин я всегда приезжаю одна. Без мужа и без детей, потому что отгораживаю от них эту часть своей жизни – отчасти из-за боли, отчасти из-за стыда. Когда, в девятнадцать лет, я села в самолет и улетела из родного города, это было бегством. Я с тех пор не перестаю от чего-то спасаться.

Тем не менее у меня сохранились связи с тем миром. Мама еще жива. Брат подарил мне троих замечательных племянников. В китайской социальной сети я продолжаю общаться с некоторыми из своих старых знакомых. Там у меня даже есть «общий друг» с Цзинем. Она рассказала мне, что Цзинь сумел добиться «достойного» положения в чиновной иерархии. Женат, у него двое детей. Все в курсе, что он иногда изменяет жене.

Я становлюсь все старше, слежу за событиями в мире. Площадь Тяньаньмэнь отодвигается все дальше в прошлое, однако в других местах вспыхивают новые протесты. Прямо сейчас в Гонконге новое поколение протестующих бросает вызов авторитарному централизованному государству. Да, Дэн мертв – и слава богу, – но его безжалостные и безжизненные восковые преемники постоянно дожидаются за кулисами своего выхода. Впрочем, и протестующие – представители следующего поколения – стали отважнее, и я убеждена, что в их рядах найдется не одна мадам Макао. Я наблюдаю за тем, как вспыхивают протесты по всему миру: «Жизни черных имеют значение», #MeToo. Молодые люди, вкладывающие в эти начинания сердце и душу, воодушевляют меня, а моя старшая дочь бросается в бой с отвагой и рвением, на которые мать ее была не способна. Я за нее переживаю. Я ею восхищаюсь.

Ее зовут Аньна, но я так и не рассказала ей про ту, в честь кого она получила свое имя. Но день придет. Моя дочь заслуживает того, чтобы знать правду. А история Макао заслуживает того, чтобы ее поведали миру. Я столько лет прожила в страхе – и по крайней мере решилась превратить свою память в слова, а для меня это невероятно смелый поступок. Пренебрежимо малая вещь в масштабах мироздания, но хоть что-то. Я всю жизнь не могла избавиться от страха, и все же я знаю, что такое храбрость. Потому что я там, рядом с Аньной, в тот день, когда она выходит на широкий проспект Чанъаньцзе и безжалостное солнце сияет в небе. Я там, рядом с ней, когда она преграждает дорогу первому танку, я вижу ее изумительные зеленые глаза – насмешливые, язвительные; она заставляет бронированные машины остановиться с беспечностью человека, играющего в игру, вот только это никакая не игра, это спектакль на грани жизни и смерти, летальное и харизматичное творчество одинокого человека, который заставляет одну из самых могущественных армий на земле прервать свое продвижение – на глазах всего мира.

Знала ли Макао правду? Понимала ли, что, выйдя в тот день на проспект Чанъаньцзе, она навсегда шагнула в историю? Что в ее образе – образе человека, которому не страшны танки, – нашли воплощение миллионы борцов за свободу во всем мире? Что фигура ее станет символом сопротивления и надежды, что эхо ее подвига будет звучать в ушах многих поколений, что она станет эталоном человеческого мужества и самопожертвования? До самого конца времен. Такое могла совершить только Аньна, потому что умела светить ярче любого другого известного мне света. Каждый день своей жизни я ощущаю, насколько мир стал темнее без этого огонька.

Мне хотелось бы быть сильнее и отважнее. Хотелось бы быть рядом с Аньной в те последние дни. Но, хотя и не стала героиней эпохальных исторических событий, я все же была им свидетельницей. Вот почему я и пишу сейчас эту книгу, а до того очень долго держала все это в себе. Это единственное непреходящее свидетельство, которым я могу с вами поделиться. Женщины по всему миру выходят на протесты, борются за свои права, выступают против убийств и насилия – и я хочу сказать вам, вам всем, что знала Аньну и очень сильно ее любила.

Я знала, кем она была и что совершила.

Я знала, что Неизвестный бунтарь на самом деле был… Неизвестной.

А теперь и вы это знаете тоже.

Благодарности

Я крайне признательна Марку Ричардсу за его деликатные предложения по улучшению текста, за веру в эту книгу, за доброе и уважительное отношение к никому не известному автору. Хочу также поблагодарить Робину Пелэм Берн за вдумчивую и дотошную редактуру, от которой сюжет стал только живее.

Примечания

1

мать (кит.). – Здесь и далее прим. пер.

2

Бабушка! (кит.)

3

бдение у гроба (кит.).

4

Лэй Фэн – народный герой, сирота, воспитанный Народно-освободительной армией Китая, чей романтизированный жизненный подвиг заключался в бескорыстной помощи обездоленным. Чаще всего обозначается как «Лэй Фэн, делающий добрые дела». Погиб в 21 год в результате несчастного случая.

5

Клоун Бозо – популярный комический образ. Персонаж был создан Аланом У. Ливингстоном и изображен Пинто Колвигом для детского альбома сказок и иллюстрированной книги для чтения.

6

Байцзю – традиционный китайский крепкий алкогольный напиток.

7

Мандопоп – общий термин для классификации китайской популярной музыки, сокращение от Mandarin popular music (англ.).

8

Врата небесного спокойствия – ворота Тяньаньмэнь, главный вход в Императорский город. Расположены вдоль северной стороны площади.

9

«Бесплодная земля», перевод С. Степанова.

10

Движение четвертого мая вспыхнуло в мае–июне 1919 года в ответ на решение Парижской мирной конференции не возвращать Китаю захваченные Японией территории – германские концессии в провинции Шаньдунь.

11

Перевод С. Апта.

Content

Лай Вэнь
Площадь Тяньаньмэнь

Часть I

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть II

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Часть III

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Часть IV

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Эпилог

Благодарности

Примечания