Доктороу Эдгар Лоуренс

Лун-Лейк

Лун-Лейк

Эдгар Лоуренс Доктороу

Пер. Пустовой, 2025

Хелен Хенсли посвящается

Джо

Они засели у меня в печёнках двумя тлетворными камнями. Словно парочка лесных старпёров мои предки жили лишь друг для друга и рождение своего сына восприняли просто как некий бзик судьбы. Их голимый домишко принадлежал лишь им – вот о чём они неустанно напоминали мне. Коротая свой век в своём линолеумном мирке, они все вечера торчали под радиоприёмником. Чего нового они ожидали там услышать? Если я приходил домой рано, то отвлекал их, если – поздно, то всё равно бесил их, ведь их раздражал даже сам факт моего существования – уже недоступный им пышный цвет моего юного бытия. Они-то уже напрочь иссохлись – две тлеющие головешки, крошащиеся в золу. В чем же всё-таки крылся житейский трагизм, сквозящий в их укоризненных взорах, бросаемых в мою сторону? В том, что всё у них не сложилось? А чем они отличались от всех остальных их соседей по улице Микэник-стрит? Тут у всех всё было одинаково – те же двухквартирные домишки, навеки тот же самый дворец культуры с битумно-черепичной крышей, те же трамваи, гомонящие на всю грёбаную округу. Активность здесь сохраняли лишь полоумные бомжи – мужики и бабы, жившие на улице. Один из них, по кличке «Сент-Гарбидж» [Святой Хлам], курсировал от помойки к помойке, подбирая всё то барахло, толку в котором (представьте!) не нашла даже беднота, и загружал свою добычу на тачку или себе на спину. Одет он был сразу в несколько шапок, несколько пальто, несколько пиджаков, несколько пар брюк, несколько пар носков, одетых поверх ботинок и поверх тапочек. На лицо его было больно смотреть – заросшее щетиной, красное, ободранное, на одном из его глаз – какой-то жёлтый нарост. Ох уж этот Сент-Гарбидж! А в трех кварталах от нас располагалась фабрика, на которой чуть не каждый житель (включая моих предков) нашего городишки, Патерсона, получал зарплату на поддержание своей расчудесной жизни. Они как вместе уходили на эту фабрику, так вместе и возвращались домой, вместе ели, вместе ложились в одну постель. Где во всем этом был я? Что ж, внимание на меня они обращали лишь тогда, когда я заболевал. Ведь пока я жил с ними, я болел беспрестанно – то кашлял, то температурил, то хрипел, угрожая заразить их скарлатиной, коклюшем или дифтеритом, и единственное, что было в моих силах, это попрекнуть их ужасным последствием одного неразумного мига их похоти. Они изо всех сил цеплялись за своё жалкое существование и придерживались своих пустопорожних ритуалов, посещая воскресную мессу вместе с такими же как они бедолагами так, словно бы выполняя некий высочайший план, который лично им мог приносить страдания, но всё-таки имел Смысл, ибо Господь должен назначать Смысл даже тогда, когда эти бедные тупые изнурённые работяги-иммигранты и не понимали его сути. Я же презирал всю эту дичь. Я рос, бешено кружась волчком между недугами и здоровьем, но ко времени, когда мне стукнуло пятнадцать, всё у меня срослось. Поняв, какой жизни хочу, я стал вести её. Я драпал через закоулки и перемахивал через заборы чуть шустрее копов, а значит, присваивал себе всё то, что украл. Я как хищник преследовал девчонок, продолжая нарываться на проблемы и учась преодолевать их. Готовясь к трудностям жизни, я бегал по улице за проплывающими мимо дирижаблями, взбирался на пожарные лестницы и подглядывал за тем, как пожилые дамы затягиваются в свои корсеты. Примкнув к какой-то банде, я носил в кармане складной нож, который заточил то по методу арабов, то по методу латиносов, и которым я сначала пырнул кобылу овощеторговца, а затем еще одного хлюпика с арбузом вместо головы. Потом я с помощью этой заточки подрезал тенты, играл в «колышки», сшибал бабки с мелюзги, а раз даже затащил с собой на крышу одну девчонку и заставил её раздеться. Просто я хотел прославиться!

Еще вспоминаю угольные самосвалы, скидывающие зловещий антрацит в желоба темных подвалов. Помню, как Рикко, продавец батата, за три цента кладёт тебе в руку горячую оранжевую картошину, завернутую в пол страницы газеты «Дейли-ньюс». Помню насыпи грязного черного снега вдоль улиц и ветер с запахом сажи и машинного масла, дующий вдоль Микэник-стрит, когда ты, стоя c горячим кексом в сложенных ковшом ладонях, подносишь его к раскрасневшемуся лицу. Помню, как робко, почти безотчетно, принимали от меня благотворительные подарки малыши, ранее испытывавшие лишь одни невзгоды – грубость родителей, ругань жёлчных старух на сырых лестничных пролётах, убийства, грабежи, погодные опасности и жуткие, как тюремные бараки, школьные классы. А в супермаркете «15 центов» на прилавках как высыпанные из рога изобилия лежали миниатюрные игрушечные машинки с заводными ключами и табличкой: «Сделано в Японии», были также резиновые копы на мотоциклах и их резиновые шефы в японских же мотоколясках, и жестяные автожиры, и миниатюрные самолеты ДиСи-3! Присмотрев себе что-то мелкое, какую-то литую металлическую модель машинки, умещавшуюся в кулаке, ты затем следил за дамой в зеленой блузе с пенсне, прицепленном к черной ленте на её шее, и как только она отворачивалась, твоя бледная рука вылетала с той же мгновенностью, что язычок лягушки или атака кобры, и вот ты уже шел по проходу, унося в кармане очередной благотворительный подарок, ярко-крашенную игрушку на радость малышам.

Только вот я был в одиночестве – как в этой моей затее, так и во всем остальном. Я был в одиночестве и той ночью, когда разлившийся вдруг по телу жар довёл меня до полного оргазма, попутно с которым мой юный член извергнул теплую лужицу семени в гладкое лоно моей простыни, и лишь после того, как она подсохла и стала щекотать мне бёдра, я, совсем уже проснувшись, постиг весь масштаб бедствия: «Ах ты, мать твою! Ты опять завафлял постель!» Что ж, я был одинок и в этом, и во всём остальном долгие годы. Я не помню ни одного имени, не помню ни одного члена нашей банды, не помню фамилий моих школьных учителей, ведь я был сам по себе во всем этом. Должно быть, я родился с неким даром оставаться в одиночестве среди шумной суеты жизни и гвалта коммунальных разборок, мой мозг самоустранялся, погружаясь в тишину созерцания, восприятия и понимания, в ту истинную тишину, в которой дожидаются вызревания выводов, дожидаются всех дополнений к суждению или решению, в ту тишину, которая должна быть даже более полной, чем безмолвие глухонемых.

И вот однажды я попался при попытке подломить замок церковного ящика для сбора пожертвований – толстяк-патер в своей рясе, схватил меня за шею жесткой как клещи хваткой и, отвешивая мне оплеухи, погнал меня в свою ризницу позади амвона с каменными Христосами, Девами Мариями и клятвенными свечами, мерцавшими как далекие огоньки лесного бивака. Тут только я осознал, насколько величествен был этот каменно-сводчатый храм покаяния – и заведомо приглушённое освещение, и суровые каменные полы, и резная отделка кафедрального зала – всё здесь внушало то, что суть креста людского есть слава Господа и грех людского бытия, то есть грех моего бытия, греха, с которым я родился, в котором погряз и за который все эти попы меня так ненавидели, ибо и Отец, и Сын, и Святой Дух очень дулись на них за мое бытие. Так вот, я разгибаюсь, изворачиваюсь и пинаю патера в пах и, глядь, а у него есть яйца, а, значит, себе они их не отрезают – до этого они пока что не додумались, суки, пидоры! Ну вот, я попадаю метко и он как совсем уже не «святой отец» оседает, глаза на лоб, рожа пунцовая от ярости. «Знаю, как вы себя чувствуете, отец, да только вы мне не отец», – он раком на каменном полу, задыхаясь, а я ору ему: «Хочешь вернуть свои грёбаные деньги? Да на, забирай!» и, отступив, швыряю их высоко вверх, к небесам, а сам бросаюсь наутёк под этим потоком медяков, сыплющимся сверху на каменный пол и на доброго строгого патера. Я несусь сквозь этот денежный ливень, хлещущий с чёрного небосвода так словно там развёрзлись некие хляби небесные.

Пару месяцев я пожил в Нью-Йорке, который поначалу показался мне необычайно чистым городом с прилично одетой публикой, опрятными машинами, пёстрыми красно-жёлтыми трамваями и белыми зданиями. В то время город был ещё белокаменным и все небоскребы в его центре были выстроены из белого кирпича, а дворники ходили повсюду, толкая перед собой двухколесные тачки с большими баками и местами останавливаясь, чтобы очистить ливнестоки, и, что сейчас мне это казалось просто невероятным, на дворниках были белые куртки и брюки, а также фуражки цвета хаки как у военных. А по Центральному парку, казавшемуся мне тогда настоящим природным заповедником, ходили уборщики, у каждого из которых был черенок с пикой на конце, на которую он накалывал пустые сигаретные пачки и обертки от мороженого, а затем скидывал свой улов в джутовый мешок, висящий у него на плече. Этот парк был восхитителен и зелен, а город кипел от деловой активности. Это был просто чудесный город! «Вот где бурлит жизнь,» – думал я, – «здесь каждый важен, даже уличный уборщик, потому, что он просто находится здесь, в отличие от Патерсона, где все неважно, поскольку это Патерсон, где ничего важного и не может случиться, где даже смерть неважна. А вот Нью-Йорк – это величие, размах, люди жили в нем жизнью, полной глубокого содержания, один из самых прекрасных городов в мире. И он был необозрим, бесконечен, – длиннющие улицы, застроенные шикарными знаменитыми магазинами, десятки миль трамвайных путей, басовитые гудки исполинских пароходов в порту и лениво парящие над водой чайки.» Я ездил в вагонах грохочущей надземки, которые раскачивались и наклонялись на поворотах, и когда на улице было холодно, я не выходил из вагона, а кружил вокруг города, устроившись на плетеном сиденье над обогревателем. Я понемногу знакомился с городом. Это успокаивало меня. На околицах его всегда можно было найти место, чтобы покемарить, на холмах за Риверсайд-драйв еще стояли деревянные хижины, в Бауэре в миссионерских домах тебе предоставляли на ночь кровать и возможность продезинфицировать свою одежду, а к тому же существовала еще целая сеть благотворительных заведений, где, если ты не горд, можно было получить миску похлебки с хлебом. Но я искал работу, я старался сохранять опрятный вид и ходил в конторы по найму, где толпы людей жались и толкались перед черными досками, на которых мелом был выписан перечень нужных профессий. В тех конторах очень трудно было убеждать себя, что именно ты среди сотни других имеешь наибольшее право на свободную должность. Однажды у меня сияла счастливая мысль. Я увидел гладкого парня, возящего продукты. В фартуке, завязанном поверх одежды, он катил по улице тачку, такую с большими колесами в железных ободах. Фамилия и адрес бакалейщика были написаны на бортиках. Вот он остановился, взял в охапку несколько пакетов, спустился по лестнице к подвальным дверям какого-то богатого дома, нажал кнопку звонка и скрылся за дверью. Бросок кобры! Толкая по брусчатке грохочущую тележку, я мигом завернул за угол, промчался по переулку, поросшему решетчатыми тенями от пожарных лестниц и зеленой чугунной ограды какого-то завода, и, чувствуя себя Чарли Чаплином, начал петлять по улицам, то заворачивая, то тормозя, то круто поворачивая назад – наверное, я смеялся, представляя, как за мной гонится, спотыкаясь и падая, целый отряд кистоунских копов, а еще я представлял себе выражение лица того толстого парня: даже если бы он знал, где меня искать, он меня все равно бы не догнал. Некоторое время я посидел, переводя дыхание, в тихом переулке. А потом; как образцовый развозчик бакалеи, покатил тележку обратно, на ту же улицу, и раздал клиентам все заказы. В каждый мешочек и в каждую коробку был заключен счет с фамилией и адресом заказчика. Я получал оплату и брал чаевые. Я был вежлив. Затем я с тележкой двинулся на поиски лавки под названием «Бакалея Гребера Экзотические фрукты и овощи» и застал там самого Гребера; он собственноручно нагружал другую тележку, то недовольно бормоча себе под нос, то ругаясь по-немецки и чертыхаясь на своих развозчиков. Толстяка среди них не было. Гребер слушал меня враждебно, подозрительно, скептически. Он не верил, что я нашел тележку заброшенной, с задранным дышлом, в каком-то закоулке. Тогда я отдал ему выручку. Всю до последнего цента.

Вот так я стал развозчиком бакалейных продуктов в богатых кварталах на Мюррей-Хилл. Я ходил в длинном белом фартуке, катая перед собой деревянную тележку, и зарабатывал в неделю три доллара плюс чаевые.

В одном особняке в Гремерси-парке я познакомился с одной горничной, запала на меня, ей, мол понравилась моя невинная мордашка. Она была старше меня, родом откуда-то из Скандинавии и с косами. Не ахти какая, она, однако же, имела свою отдельную комнатушку, и как-то поздно вечером она запустила меня внутрь особняка, провела по всей лестнице на верхний этаж и завела в маленькую ванную комнату в конце коридора. Там она посадила меня в чугунную ванну на когтистых ножках и принялась купать – вся такая упитанная, разгоряченная, румяная. Не помню уже, как там её звали – Хильда, Берта, или что-то в этом духе. Отлично зная о своих замашках, она загодя до занятия любовью накидывала себе на голову подушку, чтобы заглушить свой ор, ну а мне было так прикольно заезжать в эту массивную, темпераменту, мясисто-пузую, мягко-жопую, плоскогрудую, и при этом безголовую бабищу. Глядя на то, как она возбуждается, трепеща от моего касания, и слушая её приглушенное повизгивание, я пытался скомпозить для неё какой-то этакий пистон, о котором, как я воображал себе, она даже никогда и не слыхивала.

Комай со мной

Композь со мной

Комает она комает

Она была так добра ко мне и за мою любовь с ней одаривала меня подарочками – бэушными свитерами, обувью, иногда – жратвой. Я же старался сэкономить как можно большую часть своей зарплаты. Моими предметами роскоши были кино и сигареты. Я любил ходить в кино, где за десять центов тогда показывали два фильма и хронику. Особенно мне нравились комедии, мюзиклы и картины о жизни высшего света. Я всегда ходил в кино один. Этот молчаливый наблюдатель, сидевший во мне, искал и находил себя на экране, смотрел на себя, слушал свою речь. Он примерял себя на кинозвёзд, затем отвергал их. Меня самого удивляло, как мгновенно я решал то, кем мне нужно было стать в данной ситуации. Для Гребера, который носил соломенную шляпу, галстук-бабочку, стригся под ёжик и говорил с ужасным немецким акцентом (над которым лучше было не смеяться!), я был честным юношей, мечтавшим выбиться в люди. Для горничной Хильды я был парнем, которого она осчастливила. Для себя же, когда я возвращался после работы с чаевыми в кармане, я был Джоном Д. Рокфеллером. Я научился видеть разницу между этим достоянием цивилизации, огромным прекрасным городом, с одной стороны, и ничтожеством или претенциозностью любого его отдельного обитателя, попадавшемуся мне на глаза, с другой. Все зависело от того, с какой высоты ты глядишь на это. Если взобраться на крышу Эмпайр-Стейт-билдинг, с которой взирать на всё любил я, то это было захватывающее зрелище, и просто невозможно было не восхищаться родом людским, который был способен соорудить себе такое поселение. Я слышал шум уличного трафика, восходящего наверх словно некий гимн Господу и благодарности Его Гению за то, что солнце озаряет все это своим светом. Но чуть дальше в портовых доках рабочие спали прямо под открытым небом, растянувшись как младенцы на газетных подстилках и подложив под головы свои обе ладони в качестве подушки. Меня волновала не их безалаберность, а их никчемность, поскольку я обнаружил её не только в доках, но и в порту, когда, стоя у причала, наблюдал за отплытием океанских лайнеров. Я следил за тем, как прилично одетые мужчины и женщины поднимаются по трапам, оборачиваясь, чтобы помахать рукой друзьям, как грузчики поднимают на борт пароходные чемоданы и плетеные шляпные коробки, как женщины плотнее кутаются в меховые воротники от холода идущего от воды. Следя за компанией мужчин в спортивных кепках и гетрах, я за напускной важностью распознал в них и усталость, и притворство, и трусость – признаки, наличие которых даже в этих счастливчиках, убеждали меня в никчемности слоя взрослых людей. Это было весьма важным открытием, которое впрочем ничуть не шокировало пацана из фабричной семьи Патерсона. Взрослые, как по мне, были отработанным, исчерпавшим себя видом, не реализовавшим свои надежды или цели. Даже чайки, сидевшие на вершинах свай, выглядели внушительнее – чайки, взлетающие против ветра и раскинувшие свои крылья над поверхностью Гудзона.

Встречаясь с разными людьми (а мне приходилось делать это часто) и обнаружив, насколько выгодно я отличаюсь от них всех, я проникся уверенностью, что вне зависимости от любых условий способен справиться со всеми трудностями, преодолеть все преграды. Я должен был применять всю мою изворотливость – продавать карандаши на тротуарах перед универмагами, разносить газеты, воровать и убивать, но никогда я не давал угаснуть этому живому огню в моём взоре и сдамся лишь после того, как этот затаившийся во мне безмолвный дух заполнит меня до предела, а я, вытесненный на его место, стану таким же совершенно подчинённым ему, как ранее он – мне, хотя для окружающих – тем же парнем, одним и тем же парнем во всём ...

Я помню этого быдловатого пацана даже лучше, чем он мог себе представить. Как-то вечером спускаясь по темной лестнице особняка в Гремерси-парке, когда эта полусонная утомлённая горничная, доверившись мне, не стала провожать меня вниз, а я попутно, заглянув в столовую, спёр оттуда столовоё серебро – поднос, чайник, молочник и пару подсвечников.

Даже сейчас, спустя время, я чётко вижу эти гнутые стеклянные дверцы серванта в лучах уличного освещения, проникающих через французские окна. Я слышу свое дыхание, ловлю взглядом отражение моего лица на серебряном подносе. Нагрузившись добычей, я на цыпочках перешел через толстый ковер, а потом, то шагом, то бегом, драпал по улицам, прижимая полы своей надутой куртки «лесоруб», туда, где в одном из доходных домов района Вест-Сайд я снимал себе каморку за пятьдесят центов за ночь без питания. По утру же, шагая на работу мимо потока транспорта – звенящих колокольчиками трамваев, гудящих в рожки и тарахтящих цепными передачами грузовиков, я на противоположной стороне широкой мощенной улицы под вывеской «Бакалея Гребера: экзотические фрукты и овощи» заметил некого блюстителя закона, занятого явно не праздной беседой с моим работодателем.

Комай со мной

Компьютеризуйся со мной

Компьютеризовавшись она распечатывает меня

Композившись со мной она становится мной

Комая она комает

Комая она – мой комрад

Иногда у тех костров, что жгли на берегу реки, возникал некий рассказчик, обычно, ветеран войны, который обладал мировоззрением и мог поведать не только о том, как он себя чувствует или о том, что считает дико несправедливым или о том, кого он однажды порешит. И всякий раз этим человеком был или социалист, или коммунист, или анархист, который тебя называл братом или комрадом и всегда был так погружён в мысли, что, казалось, его не волновало, слушает его кто-то или нет. Не сказать, чтобы он был мудр или очень вежлив или добр или хотя бы трезв, но даже если ничего этого в нём не было, то всё равно даже за те мимолетные мгновения его умственного просветления, похожих на краткие вспышки затухающего костра, он умел объяснить, почему развитие событий таково, как есть. Всё происходящее здесь мне нравилось, звучало музыкой в моих ушах. Я кантовался с бомжами здесь, на окраинах города, и с приходом ночи этот величественный и славный оазис цивилизации тут же словно обрастал сплошными стенами, а мы извне наблюдали это колоссальное грозное творение, эту цитадель, и тотчас же для нас стало музыкой указывать на эти стены и предлагать причину, почему они рухнут. Ведь если у тебя в целом свете не было ни единой близкой души, которой ты мог бы верить как самому себе, то подобную музыку тебе слушать нравилось. Ночью от реки шла вонь, которая днём не ощущалась. Я дышал этим речным смрадом, терпел укусы комаров, следил за силуэтами здоровенных крыс, прорывавшихся сквозь рубероидные стенки наших хибар и нырявших в нужники, и тут откуда ни возьмись заявлялся какой-то голимый нагруженный денатуратом нищеброд, предлагавший невероятно изящный и убедительный анализ монополистического капитализма. Пару-тройку минут он вещал, потом прикладывался к бутылке, его глаза втягивались в глазницы, после чего он, отрубившись, валился навзничь в костёр, и если бы мы сразу не оттаскивали его, то от задымившихся, а потом загоревшихся и полыхнувших волос у него поджарились бы мозги. Затем, вновь очнувшись, он продолжал свою лекцию.

Именно там я и узнал о Калифорнии – о том, что апельсины там можно есть прямо с деревьев, а вдоль приморских бульваров созревшие авокадо валяются повсюду, лишь подбирай, чисти и ешь их прямо на бульваре. Захотелось вздремнуть – ложись на песок и спи, стало жарко – окунайся в теплые тихоокеанские потоки, ночью же подальше от берега волны подсвечиваются собственным светом. А еще дальше за волнами стоит на якоре плавучее казино.

Я решил отправиться в Калифорнию.

Экипированный лишь своей невыговариваемой фамилией, он отправился на ж/д товарную станцию, чтобы оттуда начать своё путешествие. Теперь в его памяти эта станция смешивается с Вест-сайдской бойней, которая окутана дисперсным экстрактом животной плоти и смрадом потрохов, а в этом висящем над ней зловонном кроваво-пенистом тумане бесплодно летают стаи чаек, выводки голубей, бабочек, летучих мышей и полчища мошкары, все они кружат и кружат с мощным пронзительным воем бесконечной безысходности.

Я нашёл одну чуть приоткрытую вагонную дверь, сдвинул её настолько, чтобы протиснуться в промежуток, влез внутрь, затем почти плотно задвинул дверь и застыл в темноте, торжествующе дыша. Вагон снова дергается, почти замирает, начинает катиться и кидает меня во что-то податливое. Я окидываю взглядом свой частный вагон, глаза мои уже привыкают к темноте, хотя сквозь доски начинает проникать сажа и едкая зольная пыль, эти извечные спутники железных дорог, и что же я вижу – весь периметр моего частного вагона загружен молодёжью, так сказать, отгруженной продукцией нашей страны, всего в вагоне нас было наверное тридцать-сорок, постепенно мои глаза насчитали уже пятьдесят-шестьдесят, сидящих на полу, а морозным утром на запасном пути где-то в восточной Пенсильвании уже добрая сотня их высыпалась из вагона и бросилась врассыпную, когда бугаи-охранники с криком выдвинулись к нам от локомотива. Позже, оставшись один в высоких сорняках у очередного переезда, я слышу его гудок, вижу, как лениво под звон колокольчика выползает из-за поворота очередной величавый скорый товарняк, и, решив, что вот он мой шанс, кидаюсь за ним, как тут же из всех кустов вокруг меня выскакивает ещё тысяча таких же как я, а я-то думал, что я здесь один.

Я пропустил его. Все мои худые и голодные братья в моих лохмотьях, с моими связанными веревками саквояжами, забрались в этот товарняк. Я проводил его взглядом, затем, поднял воротник, поглубже нахлобучил кепку и, сунув руки в карманы, зашагал по дороге на север.

Уоррен

Комай со мной

Компьютеризуйся со мной

Компьютеризовавшись она распечатывает меня

Компонуясь со мной она становится мной

Комает она комает она

Комая она – мой комрад

Комрады комают на всех комрадов

Коммунисты комают на всех коммунистов

Ура. Ура.

Мы здесь, чтоб кончить с нашей диффузией

Мы здесь, чтоб создать конфузию

Ты конфузишься комать с конфессией?

Ты топишь за ядерную компрессию?

Я – за фуникулярую конверсию.

Деактивируй все словесное искушение

Декларируй все мировое напряжение

Высмеивай все молельные интервенции

Компьютерные атомные бомбы айдамолиться со мной

До войны, в войну, после войны

До войны в войну после войны в войну до войны

Дестабилизуют человеческую природу.

Компютерная память композит

поэта времен Первой мировой войны Уоррена Пенфилда, рождённого в Индианаполисе, штат Индиана,

Городе индейцев в эпоху

Прерийных Войн, вспыхнувших сразу после перемирия,

Городе индейцев, идущих по своим индейским делам,

Где индейские поэты в головных повязках ходят по зарешеченным улицам,

Чувствуя себя безопасно в своём городе

Индейской архитектуры бездушного бетона

И вывесок типа «Инвесторы Бернарда Корнфилда: зарубежные ценные бумаги».

Увязка данных утрачена, это не критично

До войны, до последней войны

Один пацанчик стоял на немощенной улице в Ладлоу, штат Колорадо.

Ветер с прерии задувал ему глаза угольной пылью

Ветер разносил эту черную пыль по каньонам горного хребта Сангре-де-Кристо.

Бельевая верёвка растянута поперёк прерии

Шахтерский джинсовый комбинезон как сумасшедший дергал своими руками и ногами на ветру.

Из палатки вышла шахтерская жена с висвшей на её руках крошкой-девочкой. Она поместила малышку над почвой за пределами деревянного тротуара, а встречные потоки пыли неслись по земле как бегущие мириады микроскопосозданий.

Крошка-девочка висела между рук матери, держащей её под мышками и под коленками, а платечко у малышки задралось до подмышек так, что выставился напоказ её неопушенный детский фруктик, для цели, выраженной её матерью посредством шипящих междометий и иноземных слов увещевания.

Паренёк, случайно оказавшийся рядом, однако задержался, чтобы бесстыдно полюбоваться этим, на что прекрасная девчушка обратила к нему личико полное столь праведного негодования, что он сразу же узнал её – а, это ты, добродетельная белошейная спутница старого монаха, – после чего, будучи уже в святой своей немочи противиться зову природы, она прикрыла глазки и пустила тонкий ручеёк золотистой влаги, оросившей пыль, откуда тотчас же проросли крохотные тюльпанчики и паренек узрел сотворение новой плодородной мини-вселенной.

Джо

Страшными ночами, когда жуткие звуки из лесу мешали ему уснуть, когда в сосновом бору загадочно хрустела ветка или когда далекие жалобные вопли какой-то твари в его воображении звучали как плач насилуемого ребенка, он все равно убеждал себя, что здесь ему лучше, чем ехать в товарняке. Как пить дать. Что бы ни случилось, а быть одному лучше. Пусть ночью мягкая паутина падает лицо. Пусть что-то сопящее смотрит на тебя в нескольких шагах из темноты. Он слыхал о тех, кто теряли ступню, пытаясь прятать доллар в своем ботинке. Нет, так всё же лучше. Что бы ни случилось, а быть самому лучше. Лучше уж сдохнуть под открытым небом. Как пить дать. Хуже было валяться на койке в городской миссионерской ночлежке среди вонючих отбросов человечества. Также хуже было оказаться в рядах осужденных, которые утешались самообманом на своих двухъярусных нарах.

Но более всего бесили его бродяги-пустомели, жертвы невезухи, которые хвастались лейблами на внутренних карманах их рваных, грязных курток или клялись, что никогда не унизятся до того, чтобы пригубить алкогольный напиток такой-то фирмы. Или те, кто утверждали, будто все это невезение для них лишь временно, а впереди у них славная участь – не та, где их ожидает работа или семейная жизнь, а та, где они станут известными и где не надо будет доказывать свою значимость.

Я не желал терпеть этих насмешек над могуществом моего интеллекта, пока все достижения моей жизни еще были в перспективе. Разве мог я лелеять свои надежды и планы в ночлежке среди сотни, тысячи, а может даже сотни тысяч чужих душ? Ведь там все их мечты, испаряясь в воздух с дыханием и перемешиваясь между собой, в итоге осаждаются в твоём разуме чужими стремлениями, которые подчиняют и завлекают тебя в темное подводное царство, питаемое потоками алкогольной мочи и пота, где обитают и плавают самые мерзкие божьи твари.

Здесь же, как ни странно, каждое утро я просыпался все еще живым. В каждом следующем приозерном посёлке или городке с ветхими фабриками, местный шериф посылал меня дальше, разве что лишь чуть вежливее. Когда я спрашивал насчет работы, я не причислял себя к нищебродам, поскольку обладал определенным отличием от них. А к таким, как я, относились как к птицам или насекомым, которые, когда зудят или собираются в огромные полчища, доставляют хлопоты, но даже несмотря на это, к каждому отдельно взятому их экземпляру относятся терпимо и с некоторым научным интересом. Порою я мыл посуду за еду. Порою воровал её. Порою находил однодневную работу на какой-то фермере.

Потом, шагая по главной улице одного городка с тем деловым видом, словно мне было куда идти, я увидел, что из аптеки вышли трое маленьких карликов и один коренастый карлик, который хлопотал о них как отец. Они быстро семенили по улице, болтая наперебой, отец-карлик шагал вразвалку, покачивая мускулистым торсом. Я увязался за ними и не отставал, даже когда они заметили, что я иду следом. Они вывели меня на окраину городка. На заросшем травой пустыре между двумя рядами деревьев расположился луна-парк «Братья Хирн» – бродячий балаган, включающий потрёпанные коричневые шатры, допотопные грузовики, детские аттракционы и фургоны с шелушащейся краской, со стороны которых я услышал рык огромной кошки.

О, что я почувствовал, стоя там под ярким солнцем! Вроде бы ничего особенного, просто какой-то захудалый луна-парк с несколькими спектаклями, детскими аттракционами и контингентом фриков. Но, увидев его, я снова стал ребенком, вернулся в детство. Эти забавные болтливые карлики вновь пробудили во мне страсть к крохотным вещицам, мощную неутолимую детскую к ним тягу, словно бы я никогда не мог в волю наиграться игрушками, которые были так малы, что могли спрятаться в моём маленьком кулачке. Луна-парк, черт его дери! Я понял, что он создан для меня. И к гадалке не ходи!

Я стал слоняться рядом с луна-парком, стал предлагать свою помощь. Они еще не закончили его монтаж. Я помог им с укладкой деревянной колеи для детской «железки», с натягиванием тросы шатров, установкой ограды манежа для катания на пони. У них этим занимались трое-четверо усталых ханыг. Я сразу раскусил их – у каждого в кармане была бутылка бухла, но они мне совершенно не мешали. Я подумал, что луна-парку «Братья Хирн» повезло со мной.

Но никакой реакции от них не последовало. Никто не обращал на меня внимания. Под вечер посредством рукоятки запустили генератор и с глухим стуком электроэнергия пошла в сеть. Засияли гирлянды ламп, из динамиков патефона зазвучала музыка эстрадного оркестра, затарахтело «Колесо фортуны» и я увидел то, как деньги выкачиваются из бедноты. Они стекались сюда отовсюду, на вид изголодавшиеся и изможденные, но сжимающие в кулаке свои медяки, которые позволяли им поглазеть на «Женщину-волка», «Мужчину-ящерицу», «Человека-устрицу», «Семейку мальков» и вообще весь бестиарий персонажей с экстраординарными людскими способностями, собранный под крышей луна-парка «Братья Хирн».

Среди них явной любимицей публики была Фэнни-Толстуха. Она восседала на чашке весов, напоминающих верандные качели, а красная стрелка над ее головой показывала 276 кг. Тут кто-то вслух усомнился в этом, в ответ на что Фэнни издала выразительный вздох, после чего стрелка бешено дёрнулась, подскочив до значения 408 кг. и толпа дружно заржала. На ней была короткая блуза с высоким воротником, а волосы её украшал большой бант как у киноактрисы Шерли Темпл. Крашеные рыжие волосы волнами облегали ее относительно маленькую головку. Все остальные фрики исполняли свои программы или продавали сувениры и брошюры с своими биографиями. Но только не Фэнни, та лишь сидела, скрестив свои слоновьи ножищи в области лодыжек, и изнывала от того, что на неё глазеют. Я был не в силах отвести от нее взгляда. Когда же мне наконец удалось привлечь её внимание, она распахнула свои напомаженные губки словно крылышки бабочки, блаженствующей на каком-то сочном внеземном цветке. Многочисленные складки её пышного зоба пучились сферическими оборками нежно-розового цвета, голубые глазки садились за холмы её щек как луны за горизонт, она улыбалась мне и прятала улыбку, опять улыбалась и прятала улыбку. Она сидела, протянув руки, каждая их которых своей пухлой ладонью опиралась на каждое колено, похожее на шляпку экзотического огромного белого гриба.

Мне стало ясно, что Фэнни умственно-отсталая. Позади и чуть сбоку от неё сидела какая-то дама, следившая за окружающими, – возможно, её родственница, мать или тётя. Эта дама глянула на меня бдительным взглядом сотрудника луна-парка.

И пока я бродил по луна-парку, я всюду замечал этот характерный для его персонала настороженный взор – в глазах сухощавого мужчины в белой рубашке с галстуком и резинками на рукавах, в глазах девушки-кассирши и даже в глазах самих фриков глядящих из своих выгородок. Что все они пытаются не просмотреть? Свою судьбу?! Какую-то беду?! Какую-то выгоду?! Так ведь и у меня самого был тот же самый взор. Я узнал его, а значит, я понял всех их.

Но я ничего не мог добиться от них. К полуночи толпа рассосалась. Лампы, предупреждая о закрытии, замерцали и наконец генератор выключился. Последние из быдлюков побрели обратно в свои холмы. Они несли с собой свои трофеи – куклы-пупсы и игрушечные пропеллеры на палочках.

Я видел, как актеры расходятся по своим трейлерам, чтобы сообразить себе какой-то ужин или выпить вина. Я сидел на противоположной стороне дороги, прислонившись спиной к дереву. Я мечтал получить какую-то работу в штате этого луна-парка. Сейчас мне казалось, что лучше такой жизни ничего и быть не может.

Чуть позже какой-то грузовик с выключенными фарами подъехал к луна-парку и въехал на его тёмную территорию. Я выпрямился и услышал, как хлопнули двери грузовика. Через несколько минут подъехала старая легковушка, из которой вышли трое мужчин и вошли в луна-парк. Со временем количество прибывающих мужчин росло, кто пешком, кто на колымагах. Местами внутри луна-парка снова загорелись лампы. Я перешел дорогу. Похоже, что луна-парк возобновил какую-то непонятную мне коммерцию. Я увидел, что исполнительница танца живота, сложив руки на груди, стоит в дверях своего трейлера, а какой-то тип, стоящий перед её лесенкой, приветственно касается козырька своей фуражки. Я увидел, как девушка-продавщица билетов, стоящая перед своей кабинкой, смотрится в зеркальце и поправляет прическу. А в дальнем конце территории в тени деревьев у какого-то трейлера выстроилась целая очередь взрослых мужиков и юнцов. Я направился туда и встал в очередь. Один мужик вышел из трейлера и приглушенно сообщил что-то остальным. Послышались какие-то стоны. Внутрь вошел следующий. Из трейлера понеслись характерные звуки житейской суматохи – сотрясения, стоны, визги, стуки, грубые крики – самая что ни на есть крутая трахомузыка. Я подошел поближе и только теперь увидел сидящую на стуле у лесенки трейлера ту самую женщину-опекуна, которая днем приглядывала за толпой перед кабинкой Фэнни-Толстухи.

Днём я провожал Фэнни от её трейлера к шатру, а сейчас, под конец ночи стал провожать её обратно к трейлеру. Она положила руку мне на плечо и, держась за мной на расстоянии вытянутой руки и с огромным напряжением перенося свою дрожащую массу при каждом шаге, доверчиво, но величаво прошествовала по центральной аллее луна-парка. Один раз она даже приобняла меня. Она была удивительно ласкова, но совсем не разделяя это всеобщее влечение к ней, я смущённо, если не испуганно, отшатнулся от студёнистой глыбы её тела. И в тот же миг понял, что совершил ошибку. Несмотря на то, что Фэнни страдала дефектом расщеплённого нёба, да к тому же всё, что она могла произнести, она говорила по-испански, я всё же понял, что задел ее чувства. Так что, подойдя к ней, я дал ей обнять себя. Она положила свою жаркую ладонь мне на поясницу. Мне показалось, что я ощутил прикосновение весьма развитого интеллекта.

Фэнни была удивительно нежна с мужчинами, она действительно любила их. Она даже не подозревала, что зарабатывает этим деньги, которых она даже не видела. Она протягивала руки к мужчинам, любила их, и не важно, что там на деле у них выходило, пусть даже они тыкались в складки, устилавшие всю поверхность её ляжек и боков так же густо, как стёжки на стёганых одеялах, она всё равно всегда орала так, словно они доставали до самого её сердца.

Я решил, что между этой отсталой шлюхой и голодранцами, торчащими в очередях, чтобы поиметь её, совершался некий очень важный обряд причастия, некое средство продления их надежд, неувядающий ритуальный обет жизни, который будет оживлять им память о ней при посиделках в захолустных барах и тавернах. Её облик будет также являться им в облаках опилок, вздымающихся в лучах солнца на территориях фабрик или в утренних туманах, стелющихся над чистыми озерами.

Недаром же у персонала луна-парка бытовало мнение о том, что толстые бабы являются самым ходовым товаром.

Я наладил отношения со всеми фриками, таков был мой план. Прежде всего мне нужно было приспособиться к самой сложной из всех трудностей. Я никоим образом не давал им понять, что отношусь к ним с каким-то особенным пониманием. Я сознавал, что для меня крайне важно было обращаться с ними иначе, чем быдлюки. И со временем они перестали смотреть на меня как на чужака и вообще не замечали моего присутствия. О некоторых из фриков, как, например, о Человеке-устрице, заботились родственники, которые жили с ними и которых, видимо, в этой связи вне очереди трудоустроили в луна-парке. Причем все они, и фрики, и их родственники, обладали такой работоспособностью, что было даже удивительно, как нормальные люди могли сюда пробиться. Здесь царила столь полная гармония жизнеспособности и дефективности, что можно было рехнуться, если начать задумываться над этим. Ведь наши фрики читали газеты и рассуждали о Рузвельте точно так же, как и все остальные граждане этой страны.

Но невзирая на все это, они влачили существования инвалидов, тех, кто постоянно страдает от безнадежно плохого здоровья, а посему нравы у них редко бывали добрыми.

Мальки из «Семейки мальков» были гадкими мелкими мерзавцами. Хотя на деле они не были семьёй, но, судя по их виду, в это было трудно поверить. Все они как один обладали курносыми носиками. Они постоянно лезли в драку друг с другом и унять их мог только старший карлик. Они вечно измывались над Женщиной-волком. Чем она заслужила их ненависть, понятия не имею. Их излюбленным приёмом было наскочить на неё сзади и выдрать у клок волос. – Вот тебе! – вопили они, уворачиваясь от неё. – То ли ещё будет!

Итак день за днём быдлюки тратили бабло, чтобы поглазеть на фриков, а затем шли испытать свое везение на «Колесе Фортуны».

Я проникся большим уважением к Симу Хирну, который был собственником предприятия луна-парка. Он и сам был весьма экстравагантен – длинный, тощий мужик, который ходил, сильно ссутулившись. Даже в самые жаркие дни лета он носил старомодную серую фетровую шляпу с низко опущенными полями, белоснежную сорочку с черным галстуком и резинками на рукавах над локтями. Руки у него были худыми как жерди. Он то и дело облизывал зубы, нащупывая некую щель между ними кончиком языка и выталкивая сквозь неё воздух: Чиап! Чиап! Если ты хотел узнать, где сейчас Хирн на территории, то тебе достаточно было лишь прислушаться. Иногда в процессе работы ты вдруг осознавал, что он следит за тобой – вот его «Чиап! Чиап!» прямо над твоим ухом, будто он примостился у тебя на плече. Оборачиваешься, а это и впрямь он. Когда он хотел, чтобы ты что-то сделал, он просто указывал на это подбородком и говорил, «Вон». Этот прижимистый сукин сын скупился даже на слова.

Я был очарован им. Его манера облизывать зубы и говорить ровно то, что нужно, придавала ему ореол очень занятого человека, у которого полон рот более серьёзных забот, чем третьесортный луна-парк. Но своё дело он знал, это точно. Он знал, какие города нужно пропустить, знал, какие аттракционы будут успешными в этом районе, а не в ином, и безошибочно определял момент, когда следует сматывать удочки. Под его руководством мы были слаженным и эффективным предприятием. Он заблаговременно выезжал, чтобы подыскать очередной участок и оплатить за его аренду. А когда мы прибывали в новый город, он ожидал нас там, где мы видели его сидящим за рулём его форда-модели А с высунутой из окна рукой и резинкой на рукаве.

Но по части торговли фриками он был настоящим гением. Где он их добывал? Может, он где-то их заказывал? Может, была некая биржа для торговли фриками?

Что-то в этом роде и правда существовало – одно театральное агентство в Нью-Йорке на Нижнем Бродвее. Но при любой возможности Сим Хирн охотно выискивал их сам. Нередко к нему с предложениями являлись какие-то люди и тогда он вместе с ними отправлялся смотреть, что они прятали в своих подвалах или амбарах. Если товар ему нравился, то он предлагал свою цену и тогда мог не платить комиссионных. Возможно, он лелеял мечту найти что-то настолько сногсшибательное, что принесет ему такое же несметное богатство, которое добыл себе шоумен Барнум. Что до инвалидов из захолустья, то Хирн предлагал им единственный шанс на миллион. И вот, выходя по утрам на работу, я то и дело натыкался на некое гротескное существо, которого ранее не видел, не всегда уже наряженного в сценический костюм, но уже явно принятого в штат луна-парка. Иногда они не хотели засвечиваться в своей родной местности. Иногда личное мнение Хирна об их способностях оказывалось завышенным или же он не мог придумать, как их использовать наилучшим образом. Они нуждались в чем-то вроде вызревания, которое применялось для начинающих бейсболистов, чтобы дать им время для приобретения профессионального мастерства. Некоторые из них, пробыв здесь какое-то время, вдруг исчезали, а вместо них так же неожиданно появлялись другие, и мне кажется, что это было следствием некого двустороннего обмена фриками между различными отделениями этой загадочной биржи.

Впрочем в день представления нового фрика все сотрудники луна-парка прямо-таки сияли, каждого подстегивало появление нового конкурента, за исключением Фэнни, величавой и уверенной в своем могуществе.

Уоррен

Ниже приводится биография поэта Уоррена Пенфилда.

Родился в Индианаполисе, штат Индиана, 2 августа 1899 г.

Еще в раннем детстве переехал с родителями в южную часть штата Колорадо.

1908 г. Занял первое место на общем конкурсе по орфографии среди учащихся начальных школ города Ладлоу.

1913 г. Назван лучшим школьником года г. Ладлоу, штат Колорадо.

1914-1915 гг. на лечении в психиатрической больнице штата Колорадо.

С 1916 г. на службе в войсках связи армии США.

Выступал от имени курса на выпускном вечере Школы ручной сигнализации армии США в г. Огаста, штат Джорджия.

Назначен капралом роты голубиной связи 7-го батальона 1-й дивизии экспедиционных сил союзников. Получил боевое крещение во время Наступления при Сомме, где по его голубям так долбанули, что их разорвало в клочья, а их перья как снежинки замели все окопы, летая на воздушных порывах или балансируя на тонких струях визжания.

1918 г. В грамоте о награждении Уоррена Пенфилда медалью «Серебряная звезда» записано: «После того, как группа его голубей оказалась неоперабельной и все остальные средства связи, включая полевой телефон, стали для него недоступными, капрал Пенфилд, став на открытом месте под бешеным вражеским огнем, передавал срочные приказы командира батальона способом ручной сигнализации до тех пор, пока метким и ответным огнем его артиллерия не доказала, что сообщение принято.» Это было неправдой.

На самом же деле под бешеным вражеским огнем способом ручной сигнализации он передавал первый стих из оды «НАМЕКИ НА БЕССМЕРТИЕ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ РАННЕГО ДЕТСТВА» английского поэта Уильяма Вордсворта, а именно:

«Была пора, что луг и роща и ручей и почва, и всяк иной обычный образ, казалось мне, украшены небесным светом, сиянием и свежестью мечты. Сейчас уже не так, как было прежде, когда вернуть я мог куда хотел и днем и ночью все то, что видел прежде, но ныне боле зреть их не могу.»

Это сообщил военный министр в своём письме от 4 июля 1918 г., медаль прилагалась.

1918 г. пребывание в психиатрической больнице для ветеранов армии США в Натли, штат Нью-Джерси.

Первый томик стихов «Цветы Сангре-де-Кристо», страницы не пронумерованы, напечатан за счет автора в 1918 г. Критических отзывов нет.

1919 г. Путешествие через всю страну в Сиэтл, штат Вашингтон.

1919 г. Путешествие через Тихий океан.

1919-1927 гг. проживание в Японии. Второй сборник стихов «Малолетняя невеста в Дзен-сада», страницы не пронумерованы, напечатан в 1926 году на английском языке издательством «Носака», Токио. Критических отзывов не имел.

1927 г. Депортирован из Японии как нежеланный иностранец.

1929-1937 гг. Пребывание на правах приглашенного поэта в частной горной усадьбе Лун-Лейк, штат Нью-Йорк.

1937 г. пропал без вести, предположительно, погиб в море во время кругосветного авиаперелета. Никто не выжил.

Третий сборник стихов «Лун-Лейк», страницы не пронумерованы, напечатанный посмертно издательством «Гриб-пресс», г. Лун-Лейк, штат Нью-Йорк, 1939 г. Критических отзывов нет.

– Кем, говоришь, тебя избрали? – переспросил Джек Пенфилд, склонившись над столом, чтобы лучше расслышать. Нахмурив брови и раскрыв рот, он подготовился к скептическому приёму новости. Или он уже получил её? Достигнув среднего возраста, он больше не желал слышать никаких добрых вестей. Когда же таковая все-таки поступала, он тут же отменял её, считая более важным то, чтобы на этой стадии мир оставался последовательным в своей жестокости, чем то, что он мог преподнести некий приятный сюрприз. – Кем?

– Лучшим учеником в этом году, – ответил ему сын.

– И что это значит?

– О, Уоррен, – воскликнула его мать, – это же замечательно! – Она села рядом с сыном, придвинув поближе к нему деревянный стул, и через стол посмотрела на мужа. «Значит, придется вправлять мозги обоим», решил Джек Пенфилд.

– Не знаю, – ответил Уоррен. – На выпускном вечере мне выдадут грамоту и пять долларов.

Джек Пенфилд откинулся на спинку стула.

– Понятно. – Он поднялся, подошел к камину, взял с полки свою трубку и жестянку с табаком, снова сел за стол и принялся набивать трубку, пока жена с сыном следили за ним. Его крупные приплюснутые пальцы вминали табак в чашку трубки. Это были руки прижизненного шахтера с невыводимыми полосками угольной пыли на костяшках пальцев и под ногтями. Закурив трубку, он сказал, – А знаете, сегодня вечером на пути домой я увидел на горе Уотертанк-хилл какого-то человека с ружьём.

– Джек, прошу тебя, – отозвалась его жена.

– И что ты будешь делать с этими деньгами, чувак?

– Не знаю.

– Это же больше дневной зарплаты. Небось, гордишься этим?

– Не знаю.

– В забое ты и четырех баксов не заработаешь. Ты в курсе?

– Да.

– Если тогда еще будет шахта. А кроме тебя в твоей школе есть еще кто-то из англо-говорящих семей?

– Вроде, нет.

– Тогда выходит, что кроме тебя никто и не мог стать лучшим учеником года. Не так ли?

– Джек, прошу тебя.

– Не так ли?

– Наверное.

– Получается, что ты – единственный, кому они могли доверить выйти на сцену, чтобы правильно сказать: «Благодарю вас». Ни один лях, макаронник или хренов грек не может этого сделать, чтобы получить этот приз, верно?

– Не знаю.

– Так что твоя мамочка найдёт тебе свежую рубашечку, а себе зачешет волосы назад, воткнет в них гребешок и со слезами на глазах пойдет к хозяевам шахты благодарить их за их школу, за их матпомощь, за предоставление жилья и за их ежегодный приз лучшего школьника.

– Вечно ты всё опошляешь, – отозвалась Неда Пенфилд. – Всё тебе не так, мальчику из-за тебя и жизнь не мила. Как тебе не стыдно! Хуже уже некуда!

Впрочем сына это беспокоило гораздо меньше, чем казалось его матери. Ему даже хотелось, чтобы его отец говорил всё это. Ему это было на руку. Всё, что ему надо было от родителей, это согласованность их позиций, чтобы папаша был неуступчив и полон недовольства, а мамаша возмущалась душевной черствостью мужа, а еще лучше пугалась ее. Уоррен знал, что они бедны и что жизни их были серыми, как шлак. Он понимал, что в Ладлоу не было ничего прекрасного, но, просыпаясь по утрам, он всё же жаждал попробовать каждый новый день. Он знал, что настоящим пороком был он сам, ведь его глаза и уши вбирали в себя всё подряд и без всяких страданий. Он накапливал бессмысленную, бесполезную информацию, которая тем не менее нравилась ему. Например, ему нравилась толстая набухшая жила отцовской руки, а не тоненькая, зеленоватая жилка на руке матери. Или характерные запахи дома и туалета – он отмечал и записывал их себе в память. Некоторые предметы нравились ему особенно: материнская черепаховая расческа с несколькими выломанными зубчиками, угольная печка, по форме напоминающая голую женщину, длинная шея которой уходила в крышу. Он любил также смотреть на сохнущее на веревке нижнее белье, которое ветер, оживляя, заставляет исполнять какой-то бешеный танец. Иногда в этих метаниях длинных панталонов ему мерещились отчаянные жесты узников или мучеников, умоляющих о помощи. Его увлекали восходы и закаты солнца или рикошетирующие с камня на камень дождевые капли. Он болезненно воспринимал любое проявление насилия – будь то родитель бил ребенка либо мужчина – женщину. Увидев такое, его сначала бросало в жар, затем он чувствовал дикое сердцебиение, приступы тошноты и позывы рвоты, а его лоб покрывался холодным потом, и лишь после этого он наконец возвращался к нормальному самочувствию. Сейчас же он сидел, опустив глаза, и с тайным удовольствием слушал, как ссорятся родители, наслаждаясь их словами, доводами и контрдоводами, и соглашался по очереди то с одним, то с другим, ведь они так отлично дополняли друг друга и выражались так красочно, что каждое их слово рождало в его воображении новый образ.

Джо

Я встал с кровати и свернул ботинки и обувь в рулон. Схватил деньги с комода. Тихо отворил дверь и закрыл ее за собой. Других жильцов в мотеле «Пайн-Грув-Мотор-Корт» не было. Оконное стекло было покрыто тонким слоем инея. Дул ветер.

Я подбросил пачку купюр, и ветер подхватил их.

На склоне позади мотельных домиков я нашел туалет, рядом с которым был летняя душевая, одна из тех, где надо самому накачивать воду. Стоя под струями холодной родниковой воды, я смотрел вверх на качающиеся верхушки сосен, на небо, уже начинавшее светлеть, и сквозь плеск воды прислушивался к свисту ветра и пению какой-то ранней птички.

Едва вытеревшись, я натянул на себя одежду. Стуча зубами, весь покрытый пупырышками, я рванул в лес. Я понятия не имел, куда бегу. Мне было всё равно. Я бежал, чтобы согреться. Лес был для меня новым миром.

Все утро я поднимался и спускался по лесистым сопкам. Иногда я слышал шум грузовика или легковушки, и в ужасе бросался в самую глубину леса. Мне трудно было держаться одного направления, трудно было отрываться от жизни. Я выходил на поляну и натыкался на пепел костра или на пустую бутылку от вина. Признаки человеческого присутствия попадались мне везде: то каменная ограда, то тропинка, то поросшая травой грунтовка. Раз я набрел на пробитую камеру автошины, другой – на пожелтевшие газетные страницы с датами начала лета.

Но люди мне не встречались, ведь любой ханурик в здравом уме знает, что до начала осени из Адирондакских гор надо сматываться.

К концу утра я так проголодался, что, сменив курс, стал спускаться по склону сопки, пока не обнаружил какую-то грунтовку. Я двинулся вдоль неё под покровом деревьев и, пройдя несколько миль, набрёл на сельский магазин с бензоколонкой и курятником. Стоя за деревьями, я подождал, не появится ли черный форд модель А или грузовик луна-парка или даже полицейская машина. Конечно, шансов на это было мало, но мне было не до шансов. Луна-парк в моем воображении был некой территорией, которая простиралась на гораздо большее расстояние, чем то, на которое я ушёл или способен был уйти.

Не дождавшись машин, я спустился по рыхлой земляной насыпи позади магазина, обогнул его в направлении фасада и вошел в дверь как любой покупатель. У меня были мои сбережения за лето, двадцать шесть долларов, спрятанных в ботинках и еще три доллара – в бумажнике. Я купил буханку хлеба в вощёнке, несколько ломтей болонской колбасы, бутылку сливок и пачку сигарет «Лаки-страйк». Продавщица, приземистая бабёнка в очках с толстыми грязными стеклами, обслуживала меня так, словно для неё было вполне нормально, что кто-то является к ней как-бы из ниоткуда, что по сути так и было.

Я шел по дороге, пока магазин не исчез из виду за поворотом, после чего снова ринулся в лес и, выбрав дерево на солнечной полянке, уселся под ним позавтракать. Затем я улёгся вздремнуть, пока в лесу было еще тепло, но это было плохой идеей, поскольку меня начали мучить ужасные кошмары с размытыми фигурами и тенями, а также ужасными звуками творящегося насилия.

Кто-то там плакал и всхлипывал, но, как оказалось, это был я сам. Вскочив, я двинулся дальше.

Я всё больше углублялся в лес и где-то в разгаре дня начал то и дело набредать на рощицы древних сосен с пористым лесным настилом из бурых сосновых иголок, настолько мягким, что ступая по нему, ты совсем не слышал своих шагов. Внутри такой рощицы было темно – средь ясного дня здесь царили коричневые сумерки. Кроме того здесь не наблюдалось никаких признаков обычной для леса бурной жизни – ни птиц, ни насекомых, лишь неестественно глухой полумрак. Мало того, глянув вверх, я почти не увидел там какой-то зелени. Но при этом здесь не чувствовалось и никакой опасности, отрешенность этого места была столь полной, что я представил себя в огромном безмолвном умиротворяющем соборе. Без единого священника. Я остановился и замер, прислушиваясь сам не знаю к чему. И тут, усевшись на том месте, где стоял, я на какое-то время погрузился в окружающую тишину.

Мне вспомнилась жаркая ладонь Фэнни на моей пояснице.

К концу утра, продолжив свой путь, я снова стал идти по дорогам и спрыгивал на их обочины лишь при звуке приближающейся машины или уходил в леса при необходимости обойти стороной какой-то городок. В тот день я шел, не имея в виду какое-то конкретное место или цель моего похода, кроме курса на восход солнца и в горы. Еда у меня закончилась, но я и не чувствовал голода. Добравшись до широкого плато и оглядевшись вокруг, я осознал, что миновал местность с городами и теперь, благодаря своей самонадеянности, у меня нет никакой надежды на ужин, разве что набреду на какой-то фермерский дом.

Придорожные поля стояли не паханными. Я двигался по потрескавшейся двухполосной дороге, из трещин которой росла трава, а это означало, что надеяться на попутку было нечего. И всё же я продолжал шагать.

И вот, когда солнце уже побагровело, клонясь к закату, в шагах пятидесяти слева от дороги сквозь просвет в зарослях высокого бурьяна и густых кустов, я заметил насыпь одноколейки. Позади этой насыпи высился изогнутый бивень блестящей чешуйчатой скалы. Выбравшись на полотно, я опытным взором определил, что оказался на какой-то одноколейной ж/д ветке. Далее я подумал, что, поскольку она огибает скалу, то поезд здесь должен снижать скорость, а потому у меня есть шанс вскочить на подножку. Спустившись с дорожного полотна, я наткнулся на голый клочок земли, запачканный маслом. А рядом с обугленным останками костра я обнаружил прозрачную стеклянную фляжку и женскую туфлю с отломанным каблуком. Значит, другие люди уже останавливались здесь в процессе своего великого исследования неведомых краёв, так что это место было своего рода остановкой.

Я собрал огромную кучу растопочного хвороста, но поскольку слишком устал, чтобы сооружать костер, то просто лег, заложив руки под голову, и стал любоваться небом. Солнце уже село, но небо еще было голубым, очень бледно-голубым, а на нём плыло несколько высоких облаков позолоченных лучами солнца. Вскоре я лежал уже в объятиях сумрака и вечернего холода, хотя небо всё ещё было светлым, голубым и таким далёким с его теплом, что мне показалось, будто я смотрю на него из могилы.

Так я и уснул, разбуженный где-то среди ночи свистом поезда. Я полежал немного, прислушиваясь, чтобы увериться, что мне это не приснилось. Затем я услышал его снова, на этот раз уже чуть ближе. Вскочив на ноги, я попытался восстановить кровообращение занемевшего тела. Теперь я не сомневался, что приближается поезд. Я понятия не имел, который был час, небо было черным, без звезд. Мне послышался гул локомотива. Приблизившись к насыпи, я стал ждать. Наконец я чётко услышал гул поезда и понял, что он движется на низкой скорости. Сначала я увидел, как рассеивается и бледнеет ночная чернота вдоль по кривой траектории насыпи. Затем внезапно меня ослепил сноп света, настолько мощный, как если бы я смотрел на солнце. Я упал на колени. Описав горизонтальную дугу, луч покинул меня, после чего его длинный конус захватил всю высоту скалы, серебристые сланцевые прожилки которой засияли яркими зеркальцами, а каждый листочек и иголочка её папоротников и вечнозеленых растений на миг вспыхнули словно бы объятые огнем. Я протер глаза и наперекор яркому свету пытался разглядеть поезд, который проезжал мимо меня слева направо. Локомотив и тендер, черные как ночь, огромной тенью проплыли мимо, но за ними показался один пассажирский вагон с ярким освещением изнутри. Я увидел официанта в белом кителе, который разливал напитки трем сидящим за столом мужчинам. Я разглядел стены, облицованные вагонкой темного дерева, лампу под абажуром с бахромой, полки с книгами в кожаных переплетах. Дальше я увидел двух женщин, которые сидели перед группой ушастых кресел, обитых какой-то рельефной, вроде бы кружевной, тканью, и общались с ними. Затем последовала роскошная спальня, украшенная кроватью под балдахином и настенными светильниками с матовыми плафонами, где нагая юная блондинка, стоя у зеркала, держала в руках вешалку с белым платьем и тщательно разглядывала его.

И вот, дамы и господа, поезд прошёл мимо моей полянки и красный огонек исчез за поворотом. Я даже не шелохнулся с того мгновения, когда луч фонаря ослепил меня. Я слыхал о существовании частных железнодорожных вагонов, но не ожидал, что увижу один из них. Мною овладело впечатление, что если я подожду, то смогу снова увидеть его. Вот я и ждал. Я слышал, как он идёт по рельсам, и прислушивался до тех пор, пока его звук не стих. И тут в мой опустошенный разум хлынула вся та английская речь, о которой я и понятия не имел, учась а латинской средней школе города Патерсона. В мой мозг ворвалась правильная грамматика. В одно мгновенное картина всей этой сверкающей роскоши наполнила меня еще более невыносимым чувством тоски и одиночества.

Я разжег огромный костер, накидав в него весь хворост, который смог найти. Я съёжился возле этого адского пламени, пытаясь согреться, а из моей глотки вырвался невольный вопль, выплёскивающий всю боль отверженности, одиночества и несбыточности моих жизненных надежд. Кем я себя возомнил? Куда я по-моему иду? И с чего я взял, что вообще достоин оставаться в живых?

Пламя костра разгоралось всё сильнее и меня так и подмывало прыгнуть в него.

С первыми лучами рассвета я вскарабкался на насыпь и двинулся по колее в ту сторону, куда ушёл поезд.

Уоррен

Для сравнения: однажды ночью в 1910 году этот же частный ж/д вагон стоял на запасном пути железной дороги «Санта-Фе-Пасифик» вблизи г. Ладлоу, штат Колорадо перед шахтой, заваленный вход в которую раскапывали бригады спасателей. Поздно ночью при свете факелов они начали выносить трупы шахтеров ханки, некоторые из которых так пропитались угольной пылью, что походили на весьма ценные археологические древние артефакты. Тела некоторых были разорваны на части и теперь их коллеги озабоченно пытались собрать их воедино прямо на холодной земле, сверяя их соответствие по штанинам оторванных ног или опознавая, чье туловище относится к чьей голове. Маленький Уоррен внимательно следил за этими дискуссиями и отмечал, с каким скорбным интересом они при сборке тел из кусков принимали и отклоняли их соответствие, пытаясь прямо на холодной земле примерять эту руку туда или ту ногу сюда. В его память глубоко врезались все детали этой холодной октябрьской ночи, проведенной им на этих шлаковых кучах, эти нависающие черные рудные горы, более черные, чем ночное небо и эти тёмные пятна вокруг трупов, более черные, чем водно-угольная смесь. Некоторых шахтеров извлекли целыми и невредимыми, и они лишь выглядели слегка изумлёнными тем, что, выдышав весь доступный воздух, им стало нечем дышать. У некоторых на лицах было то выражение раздражения, которое появляется, когда не ладится какая-то ерунда. Другие от возмущения закатывал глаза, а иные, вусмерть скорбящие, неким дивным способом самобальзамирования кожи на посеревших лицах сохранили сверкающие как кометы следы от своих слез. Спасательной операцией руководили из упомянутого частного вагона, который как и шахта, и сами шахтеры, был собственностью Колорадской топливно-железорудной компании. Этот вагон являлся автономным подразделением со спальнями, кухней, небольшой библиотекой и рядом офисных столов, за которыми три-четыре босса компании (некоторые с резинками на рукавах) эффективно разбирались с шахтерскими жёнами: заключали сделки, двигали им через стол документы об отказе от своих прав, предлагали им ручки для подписи, вносили правки в трудовые книжки. Они разбирались с этой катастрофой так эффективно, что было ясно, что через неделю шахта снова заработает. Единственным, что осложняло выполнение их работы, была какая-то обезумевшая от горя женщина, которая, изредка вломившись в кабинет, вопила, рвала на себе волосы и проклинала их на своём непонятном языке. Тогда сотрудники кивали кому-то из частных охранников и проблемную женщину выводили из вагона. Постепенно в процессе наблюдения за катастрофой Уоррен нашёл возможность проникнуть внутрь вагона, но за тот короткий момент перед тем, как его выставили оттуда, он всё же успел заметить, как один из боссов компании, бесстрастный мужчина невозмутимо стер со своей щеки плевок. Бронзовая дощечка на его столе извещала, что это Ф. У. Беннетт, Вице-президент по инженерно-техническим вопросам. Но тут Уоррен почувствовал на своей шее грубую ладонь вооруженного охранника, а затем и прохладу ночного воздуха, когда летел с верхней ступеньки вагона на усыпанную гравием землю. Острые камни впились ему в колено, поэтому он понял, что чувствовали шахтеры, когда угольные занозы впивались в их тела. А чтобы представить себе, каково это быть заживо погребенным под горой, он позже ночью сидел, закрыв глаза, заткнув ладонями уши и пытаясь как можно надолго задержать дыхание.

Уоррен

– В школу она изо дня в день ходила в одном и том же выцветшем платюшке с цветочками, горизонтальными рядами, ряд за рядом, первоначально веселых тюльпанчиков, которое в длину было ниже колен. Сразу за подолом у неё начинались бросовые ботинки, скорее даже, высокие башмаки, на застежках «крючок-ушко», все покоробленные и потресканные. Таким образом не спрятанными под одеждой у нее оставались только кисти и запястья рук, кусочек шеи над высоким воротничком из застиранного кружева, да ещё это ее невероятное личико, от одного взгляда на которое у меня замирало сердце.

– Боже мой. Когда-то же мы были способны на такие чувства.

– Аж не верится. Я просыпался перед рассветом и с нетерпением дожидался момента, когда в окне забрезжит первый свет, чтобы вскочить с кровати и собраться в школу. Затем я садился на деревянной ступеньке переднего входа и ждал, когда она пойдёт вдоль по каньону. Увидев меня, она всегда улыбалась.

– Вы были ее лучшим другом?

– Я был её единственным другом, как и она – моим. По-английски она говорила очень слабо. У нашей учительницы была своя теория относительно всех этих детей иммигрантов – якобы, если говорить с ними по-английски как можно громче, то со временем они начнут понимать. Они сидели и огромными глазищами следили за каждым ее движением. Они никогда не улыбались, даже когда учительница почесывала себе голову карандашом и ее парик скользил вперед-назад. Она заставляла их заучивать на слух присягу на верность.

– Жаль, что мы с вами не были тогда знакомы.

– Вы не поверите, Лусинда, но я был тогда ужасно сентиментальным.

– Я верю.

– Нет, вы улыбаетесь. Но я, действительно, был таким. Я жил в таком тревожном состоянии, что даже луч света, пробившийся сквозь облако, вызывал у меня реакцию в виде чудовищного содрогания. Мы с моей подружкой после уроков играли на холмах за городком. Солнце садилось за холмы Блэк-хиллз, хотя на востоке его свет всё еще озарял равнину, но уже откатывался прочь, отступая по всему фронту подобно тому, как показывают на карте отступление армии. А потом в тенёчке какого-то оврага или валуна она лежала в моих объятиях и смотрела на меня своими черными глазами, безмолвная и испуганная нашей странной близостью, да, испуганная, но не перепуганная. Кроме моего имени она мало что могла сказать по-английски. Ко всему она еще не умела произносить английский звук «R». Поэтому мое имя у нее звучало как «Уодден»

– Дайте мне прикурить, пожалуйста.

– Вам скучно слушать это?

– Нет. Грустно. Я ведь знаю, чем это закончилось.

– Я лишь трижды в жизни видел людские лица в темном свете – на закате, на рассвете, или на фоне белой подушки – с таким абсолютно явным выражением страха перед жизнью, страха столь же безошибочного, как идеальное чутьё опасности у зверей, который, трансформируясь в свою противоположность, становится разбивающей тебе сердце храбростью.

– Продолжайте.

– Мне запомнился один день позднего лета, незадолго до того, как всем нам пришлось переселиться из Ладлоу в прерию. Тогда мы с ней играли у ручья угольных сточных вод. Падающая с камней чёрная вода была настолько насыщена угольной пылю, что погруженная в нее рука моментально чернела. Чтобы не запачкать своё единственное платьице, поскольку за это ей грозила порка, она сняла его с себя и, опоясав им свою талию, присела на корточки у ручья, чтобы поиграть во что-то. Мы не были одногодками, она была гораздо моложе меня. Нижнего белья на ней не было и она была прелестна. Я замер, и она, взглянув на меня, тоже замерла. Она позволила мне прикоснуться к ней. Позволила мне провести рукой по её маленькой спинке. Я ощупал её костлявую попку, ощутил жар под ее тощими бедрами.

– Тогда вы и стали любовниками?

– Наверное, да. В смысле я знаю, что мы стали ими в этот раз или другой, помню, что это случилось, но не помню своего переживания этого. Что это там впереди, Лусинда? Смотрите, как потемнело небо.

– Ничего особенного. Просто грозовой фронт.

Уоррен

– Ну-ка, взяли! – сказал отец, и они вдвоем втащили деревянный сундук на днище гужевой повозки. – А теперь иди закрепи его. – Уоррен, подтянувшись на руках, привстал на одно колено, встал рядом с сундуком и втолкнул его в промежуток между комодом и планочной боковой калиткой. Он глянул на дорогу, идущую вдоль каньона. Оттуда непрерывным потоком катились такие как у них гужевые повозки или двухколесные ручные тачки, для пользования каждой их которых требовалась баба, толкающая её сзади выпрямленными руками и попутно налегающая всем своим весом на рукоятки, чтобы они не поднимались вверх, и мужик, который притормаживал её спереди, упираясь каблуками в землю.

Его девушки нигде не было видно.

Небо было тёмным, почти черным и казалось, что уже – вечер, хотя на деле не было еще и полудня. Кожа покрывалась мелкой моросью, из-за которой все, к чему прикасаешься, было скользким. При этом в каждой дождевой капельке, казалось, сидела угольная пылинка. При вытирании воды с тыльной стороны руки на ней оставались черные потеки. – Эй, пацан, не зевай! – крикнул отец, и картонная коробка толкнула его в грудь так, что он чуть не опрокинулся назад, но всё же схватил её. Мать вышла из дому с охапкой кастрюль и сковород в руках. Родители сновали туда-обратно, вынося ему вещи, которые он расставлял по днищу повозки. Исподволь он осознал, что невольно конструирует модель некого города. Издали пейзаж с этими коробками, спинками кроватей, стульями и сундуками, напомнили ему силуэт одного из великих восточно-американских городов, вроде Нью-Йорка или Сент-Луиса, качественные фотографии панорам которых он когда-то видел.

Здесь в качестве комментария я должен отметить неуёмную способность маленького Уоррена Пенфилда к конструированию. Вместо того чтобы воспринять реальность как данность, он пытается трансформировать ее, как в данном случае: Колорадская топливно-железорудная компания выселяет бастующих шахтеров из принадлежащего ей поселка, а Уоррену жалкая кучка его семейных пожитков на днище повозки представляется картиной высокоразвитой цивилизации. Неудивительно, что отца бесит его вечная мечтательность, которую он воспринимает как умственную неполноценность. Он не представляет себе, как сын сможет пережить дрязги этой жизни в те времена, когда ни отец, ни мать уже не смогут защитить его. Хотя книжные познания даются ему весьма приемлемо, но вот что касается элементарного здравого смысла, то с этим тип его мышления не впечатляет.

Его мать, Неда Пенфилд придерживается обратного мнения, более того она даже немного обижается на сына за то, что он не оказывает ей большей поддержки в этом. Она считает Уоррена каким-то уникальным, более светлым созданием, чем они с мужем. Якобы лишь по какой-то досадной ошибке высших сил он родился в их пропащей семье, а так заслуживал быть сыном богатой семьи, которая обеспечила бы его лучшим образованием, всеми материальными и духовными благами. Да, Уоррен портит ей нервы, но она лелеет тайное и слабо обоснованное убеждение в том, что он вовсе не умственно отсталый, а лишь немного скрытный, что те силы, которые дремлют в нем, еще проснутся, когда придёт время. Вот только когда оно придёт? Руки и ноги у него большие и неуклюжие и иногда рядом с ней выглядит просто каким-то великаном, но ведь это тот период его жизни, когда его габариты, видимо, то возрастают, то снижаются, в соответствии с ритмами его уверенности в себе. Материнские глаза уже замечают в нем признаки возмужания, и это радует ее. Но признаков мудрости пока не видно. Иногда в янтарных глазах Уоррена вспыхивают некие огоньки и тогда его мать чувствует себя как-то неуютно, как если бы она жила не с одним мужиком и одним пацаном, а с двумя мужиками. Возможно, то же чувство посещает и Джека Пенфилда, предвидящего сыновний бунт, который будет ослаблять его власть над сыном до тех пор, пока тот совсем не освободится от него, став полностью самостоятельным, после чего сам он уже, неминуемо, попадет в зависимость от сына. В то же время Джек тоже втайне гордится сыном, радуется его привлекательностью. Уоррен пока еще остается кротким, рассеянным и неуклюжим, но его уши, локти, запястья и лодыжки явно свидетельствуют о его грядущей мощи.

Неде Пенфилд хотелось бы, чтобы Уоррен получил какую-нибудь стипендию и поехал учиться в большой город. Ей этого ужасно хотелось бы, хоть она понимает, что тогда её жизнь с мужем превратится в ад. Джек Пенфилд хочет, чтобы его сын стал шахтером. Он хочет этого, чтобы пробудить в нём ту жажду, которая наконец заставит его вникнуть во все подробности его шахтерской жизни, пробудить его интерес к ним. А потом глянуть, что с ним случится, глянуть, найдутся ли у него чудесные порывы энергии и таланта, чтобы стать профсоюзным организатором, великим оратором, радикальным лидером, который сможет вытащить шахтёров из их прижизненных угольных захоронений. Пусть он повкалывает по десять часов в день, скорчившись в узком сыром туннеле по щиколотки в воде и зная, что в любой момент может быть погребенным от одного неосторожного удара своего кайла. Пусть подобывает по три тонны угля в день, повыдаёт их на-гора, а потом обнаружит, что компания его обвесила. Вот тогда его сын отдаст ему должное, освятит его имя и продолжит славу его трудовой династии.

После завершения погрузки повозки Уоррен, подав руку отцу, помогает ему поняться наверх и на какой-то миг они вдвоем балансируют на краешке днища, после чего сын ловко спрыгивает на землю, где наблюдает за контролем своей работы. Отец что-то подталкивает там, что-то поправляет здесь, но помалкивает, что равносильно высшей похвале. Вдвоем они оплетают всю поклажу паутиной из жесткой веревки. Уоррен, перебегая с одного борта повозки на другой, туго натягивает веревку, обматывает, завязывает узлы, но мысли у него при этом заняты каким-то чудесным мостом с гранитными башнями и стальными несущими вантами – что же это за мост такой?

Затем из дому выходит мать, держа в руках лишь летнюю соломенную шляпку, с широкими полями и круглой тульей, которую она, не придумав, куда положить, надевает себе на голову. Этот её жест так грациозен, и при этом настолько не вяжется с дождливой погодой и их бедственным положением, что оба лишь ошеломленно глядят на неё, на что она, расправив плечи, бросает им вызывающий взгляд, а лицо ее странным образом затенено полями шляпы словно бы она стоит под солнцем, но отец с сыном не смеются, ибо в этот краткий миг перед тем, как она надела шляпку, оба ощутили её неувядшую молодость и стойкость их семейного очага.

Она заняла своё место на козлах и устремила взгляд прямо перед собой поверх крупа мула. Джек Пенфилд сходил домой и вышел с последней вещью, своим новым карабином «Сэвидж» со скользящим поворотным затвором, лакированным прикладом и стволом из вороненой стали. Забравшись на козлы, он положил карабин себе на колени и взялся за вожжи.

Итак, рыскнув колесами, их повозка тронулась с места и влилась в гужевой поток, змеящийся вдоль каньонов. Стоя на террасе у фасада Колорадской снабжающей компании, за этой процессией наблюдали двое помощников шерифа, на локтевых сгибах рук у них лежали винчестеры. Некоторые проезжающие мимо них семьи отпускали в их сторону грубые замечания, некоторые распевали профсоюзные песни, но большинство ехали по улице молча, лишь глядя вперед в низину прерии, слишком холодной или реалистичной, чтобы истязать себя духовными терзаниями.

Моросящий дождь сменился ледяным и Уоррен, сидевший, скрестив ноги на комоде, ощутил на коже ледяное жжение, словно ему сыпанули в лицо стальной дробью. Он выставил руку и на его ладони собралась горсть града. Он поднял ворот своей джинсовой куртки. До сих пор он сидел, глядя вперед, но тут почему-то крутнулся на своём копчике назад и увидел, что их догоняет какая-то повозка, в которой сидит она в своем выцветшем платьице с тюльпанчиками, сидит на табурете, как принцесса в паланкине, покачиваясь всем телом взад-вперед, и голова тоже покачивается, только в немного припозднившемся ритме, затем он улыбнулся, подняв руку, она тоже улыбнулась, подняв руку, и так они сидели и смотрели друг на друга, а их тела покачивались в ритме, заданном поступью мулов. Колеса поскрипывали в грунтовой колее, торжественно брянчала сбруя, напоминая какую-то древнюю фанфарную музыку, а они двое сидели, глядя друг на друга, словно влюбленные принц и принцесса, едущие в пышной процессии на своё венчание под всё крепчающим дождем через шлаковый каньон, ведущему вглубь прерий.

Джо

С мыслями о той девушке, стоящей перед зеркалом с белым платьем в руке, из поезда, который проплыл мимо меня и исчез вдали, я шагал по железнодорожной колее и даже не понял, как вышел на главную улицу какого-то горного посёлка.

Часы на церковной колокольне показывали полдень. Это был живописный приозёрный посёлок с универмагом, автозаправкой, белым отелем, на террасе которого стояли кресла-качалки, и рыбачьим магазином. Я хотел было пройти его транзитом, но впереди на углу увидел копа. Поэтому я, непринуждённо перейдя на другую сторону улицы, вошел в закусочную, где заказал буженину с бурыми бобами и чашку кофе. Съев всё, я повторил свой заказ. Официантка лишь улыбнулась, а шеф-повар даже выглянул через стекло в кухонной двери, чтобы лично увидеть такого ценного клиента.

Без проблем миновав посёлок, я сразу же за ним обнаружил ж/д разъезд, и двинулся по той ветке рельсовой колеи, которая уходила в более узкую просеку между деревьями. Эта колея шла через окружавший горное озерцо лес, за которым она начала идти на подъём, длинный, затяжной и извилистый. Шагая по шпалам, я всё думал о той девушке. Если я ещё не влюбился в неё, то уже точно находился под мощным влиянием силы её притяжения, чувствуя себя каким-то бродячим псом, который увязался за первым же встречным человеком.

Под конец дня я подошел к миниатюрной железнодорожной станции с коричневыми стенами из пропитанных креозотом бревен, окошком билетной кассы и пузатой чугунной печкой. Внутри станции было пусто, а за её задней дверью на запасном пути стоял тот самый частный вагон.

Я влез внутрь и оказался в боковом коридоре, по одну сторону которого шли окна, а по другую располагались несколько купе с узкими дверями, снабженными латунными ручками.

Вот то просторное купе, где выпивали мужчины – карточный стол, покрытый зеленым сукном, а по краям – кожей, с гнездами для покерных фишек, бар с бутылками и стаканами в круглых углублениях, густо-красный персидский ковер, темные деревянные панели, книги на полках – Гарвардская библиотека классики. Терпкий запах сигарного дыма. Тыльной стороной ладони я провел по бахроме абажура.

Теперь, когда я смотрел не с расстояния, не из глубины ночи, все в этом неосвещенном, окутанном тишиной купе вызывало у меня благоговение, смешанное со страхом, поскольку все это явно было чьей-то собственностью. Главная особенность всего этого вагона заключалась не в его красоте или роскоши, а в том, что он являлся чьей-то собственностью.

В том купе, что служило спальней девушки, я посидел на мягком матрасе, недавно застланном свежими простынями и пухлым шелковистым покрывалом, никакого ее следа здесь, конечно, не осталось, ни ниточки, ни булавки, но стоило мне подумать об этом, как мне почудилось, будто я уловил какое-то слабое подобие запаха, не совсем уж мне незнакомого. Я глубоко втянул воздух носом – ничего необычного в этом парфюме не было, он уже где-то щекотал мои ноздри в моих странствиях, возможно, летним вечером в луна-парке.

Дневной свет, косо падающий сквозь деревья в окна, вдруг угас, вагон потемнел и я покинул его. Снаружи в небе проявились звезды, раньше, чем ожидалось, как это обычно бывает в конце лета.

Мне было так грустно. Я уже жалел, что нашёл этот вагон, ведь не найди я его, то помнил бы о нем всю оставшуюся жизнь, если она у меня вообще будет. А так я чувствовал себя полным болваном, не ведающим, что делать дальше. Ветер веял холодом, но возвращаться туда, откуда пришел, мне не хотелось, поэтому я двинулся по единственной дороге, ведущей от маленькой станции в горы сквозь леса.

Уже давно, возможно, еще с тех пор, как вышел из посёлка, я пребывал на чьих-то частных владениях. Вокруг были обычные леса, холмы и скалы дикой природы, точно такие же, как всюду в горах Адирондак, но на самом деле на карте эта территория была окрашена одним конкретным цветом, возможно, багровым.

Дорога, плавно поднимаясь, огибала горный склон, её наружная сторона обрывалась отвесно вниз, открывая темнеющее небо.

И тут вдруг внизу моему взору открылось широкое озеро, сверкающее в последних лучах дневного света. Я даже остановился, чтобы полюбоваться его картиной. По озеру мчался какой-то катер, оставляя за собой на водной глади ровную, словно след от слезы на щеке, турбулентную линию.

Спустя мгновение с поверхности воды неторопливо взлетела какая-то птица, достаточно крупная, чтоб я мог разглядеть ее с такого расстояния, да и то лишь на фоне серебристой фосфоресценции воды. Поднявшись до высоты суши, она исчезла из виду.

Дальнейшие наблюдения я проводил уже в темноте, лишь при свете звезд. Я набрел на некую изолированную территорию, в центре которой на горе, выходящей на вышеупомянутое озеро, располагалась группа зданий: двухэтажный массивный особняк и несколько хозяйственных построек размером поменьше – амбары, конюшни, гаражи. Даже в сумерках мне видно было, что все эти сооружения, так же как и маленькая станция в конце железнодорожной линии, были сооружены из бревен.

Я устроил себе наблюдательный пункт в высшей точке нейтральной территории огромного холмистого луга, который соседствовал с теннисными кортами, огороженными забором из металлической сетки и деревянного каркаса. Я не пытался приблизиться еще больше, чтобы подробнее рассмотреть происходящее за всеми многочисленными ярко сияющими окнами особняка, создающими впечатление его многолюдности. Я знал, что никаких толп народу там не было. Ветер порывами усиливал музыку эстрадного оркестра. Когда данная песня завершилась, то началась снова.

Это была патефонная запись песни, которую я узнал – «Совсем как ты».

Почему-то эта музыка и эти сияющие окна возымели на меня обратный эффект в виде ощущения невыносимого и отчаянного одиночества.

Влажный, холодный ветер, дующий на луг со стороны озера, усилился. Подняв глаза на верхушки деревьев стоящего позади меня леса, я увидел, как они шатаются и корчатся, словно бы в муках, свойственных для трудных судеб великих существ. Однако моя гордыня не позволяла мне подойти к задней двери особняка, чтобы попросить ночлега или еды. Я не знал, хватит ли у меня выносливости переночевать на этих угодьях, но я, словно бы набравшись этой явной спеси от того, кто владел этим поместьем и ездил сюда на этом элитном железнодорожном вагоне, уверовал в то, что я лучше сгину, чем стану клянчить что-то у него или его друзей.

Я ни за что не хотел, чтобы эта девушка увидела меня в роли попрошайки!

Я помню, как долго я высиживал на корточках за будкой у теннисного корта, коротая время со своими сигаретами. Помню, как курил их одну за другой и коммуницировал с гаснущими огоньками от их окурков.

А теперь я расскажу то, что не запомнил.

Я не помню звук, который они, должно быть, издавали, тот жуткий, перекрывающий гул ветра в кронах деревьев, звук их совместного напряжения, их пыхтения, рвущегося из двадцати или тридцати пастей с высунутыми языками, их убийственно-возбужденного визга. Не помню, вышла ли уже луна. Я вскочил на ноги и увидел что-то вроде бегущей ко мне волны цунами, словно прямо на меня несётся какая-то клокочущая земляная лавина. Затем я постепенно стал различать их шерстисто-мускулистые плечи,

шеи, лапы, после чего, мне кажется, увидел освещенную лунным светом морду пса-вожака, его красные бешеные глаза, словно бы служащие курсорами для оскаленных его клыков. Если бы я даже не увидел его наяву, то в ночных кошмарах видел его тысячу раз.

Казалось бы, эка невидаль для городского пацана – собаки. Но таких зверюг, как эти, я отродясь не видывал. Да и недосуг мне было их разглядывать. Я выставил перед собой свой локоть и собачьи клыки разодрали его как бумажку, после чего мы вместе с ним отлетели на стенку теннисной будки. Тут же подоспели остальные псы и кинулись на меня со всей своей яростью, хоть и весьма безуспешно, поскольку, отпихивая друг друга, они грызлись за места поближе ко мне, и всё же достаточно успешно, чтобы причинять мне боль и заставлять меня вопить от ужаса. Лягаясь, я отшвыривал их прочь, когда они подпрыгивали в попытке вцепиться и перегрызть мне горло. Я лягался, отмахивался локтями и кулаками, и сам выл по-собачьи, понимая, что если упаду, то меня ждёт не просто смерть – хрена с два! – меня ждет медленно осознанная смерть, постепенная, когда жизнь моя будет выгрызаться из меня кусочек за кусочком, капля за каплей, каждый вопящий нерв за нервом.

Мне кажется, что я могу воскресить в памяти какое-то смутное впечатление о запахе этих собак, ощутить близость их жизни, их бешеное сердцебиение! Я слышу, как они шумно сопят и щелкают зубами по воздуху, вспоминаю, как тиски их челюстей сжимаются, когда находят живую плоть, затем на миг ослабляют хватку, но лишь для того, чтобы снова сжаться уже до самой кости.

Я без труда вспоминаю это ужасное ощущение жертвы, угодившей в челюсти хищного беспощадного зверя.

Каким-то чудом мне удалось подпрыгнуть и, совершив невероятный акробатический переворот назад, ввалиться в незастекленное окошко теннисной будки. Но поскольку одну из собак, вцепившуюся в мое запястье, я прихватил с собой, то мне пришлось избавиться от неё, изо всех сил шарахнув ею о внутреннюю стену будки, в то время, как остальные бесновались за окном – целая свора оскаленных морд подпрыгивала и падала в бессильной ярости. Наконец одному псу удалось-таки уцепиться лапами за край оконного проёма, после чего он начал подтягиваться вверх, чтобы с помощью собственного веса перевалиться внутрь. Я сорвал со стены зачехленную теннисную ракетку и врезал ею по прижатой к лапам голове. Пёс свалился за окно, а я подошел к тому, которого я перед этим оглушил, швырнув о стену, и ударом края тяжелой ракетки повредил ему хребет. Эти собаки не были породистыми сторожевыми псами стандартного размера, все они были самых разных размеров и окрасок, и эту, самую маленькую скулящую дворнягу, я поднял и выбросил за окно остальным.

Весь гвалт мгновенно стих. Доносились лишь звуки удовлетворенного повизгивания, скуления, урчания, да еще мягкий шорох раздираемой плоти. На маленьком квадрате освещенного луной ночного неба, видимом мне с пола будки, мирно мерцали звезды. Возможно, я успел еще услышать человеческие голоса либо выстрелы ружья или пистолета, но я не уверен. Лежа на полу, я истекал кровью, пока не потерял сознание.

Лун-лейк

Горы Адирондак.

Местность впервые снискала себе славу как дикий край для охотничьих и звероловных промыслов.

Первыми дорогами здесь стали трелёвочные волоки, по которым тащили огромные деревья, привязанные к саням. Зимой выпиливали из замерзших озер ледяные блоки и вереницей поднимали их канатной дорогой вверх к железнодорожным депо, а оттуда перевозили в города.

Ранней весной здесь процветала подсочка огромных сахарных кленов и сладкий голубой дым от кленоварен окутывал зеленые долины.

Летом аборигены промышляли выращиванием низкорослой кукурузы, сбором дикой ягоды и жаркой форели на кострах по берегам горных рек.

Но однажды летом после сезона майских мух сюда понаехали художники и поэты, которые платили деньги за то, чтобы посидеть в экскурсионных катерах и на мгновение постоять над ущельями стремящихся рек.

Когда же меценаты этих художников и поэтов услышали и увидели их отзывы, то по дешевке скупили огромные куски земли в горах Адирондак и начали строить там затейливые турбазы, представляя дикую среду как роскошь.

Пансион «Лун-Лейк» гнездится у берега одноименного высокогорного озера, где воздух столь же кристально чист и прохладен как пригоршня озерной воды.

Клара

Утром пожилой хозяин пансионата, Беннет, снабдив каждого из своих гостей шерстяным пончо, повел их кататься по озеру на скоростном катере, где она заняла место на переднем сидении между ним и Томми. Томми обнял ее, но она решила наклониться вперед под защиту ветрового стекла, укрывавшее её если не от холода, так хотя бы от мощной струи воздуха.

Флажок на корме тарахтел как пулемет. У сидящих на заднем сидении защиты не было никакой, поэтому им там пришлось совсем несладко. Тут какая-то черно-белая птица, некая разновидность чайки, на лету выхватила у Бастера изо рта сигарету и взмыла вверх за кормой. Девушка заметила это, поскольку как раз в этот миг обернулась, чтобы улыбнуться задним, едва касаясь коленом штанины старика. Бастер, выглядевший испуганным, также видел это. Птица же теперь словно взмыла в вышину. Бастер глупо смотрел на девушку, разинув рот, на нижней губе у него прилип клочок сигаретной бумаги.

Девушка понимала, что Беннет рисуется перед ней, гоня свой махогоновый скоростной катер по волнам словно ковбой Бак Джонс на своем скакуне Сильвере. Небо нависало совсем низко, а вершины холмов вокруг озера были окутаны облаками, которые плыли прямо сквозь деревья, близость чего казалась ей поразительной. Лучше бы облака оставались на небе, где им положено, подумала она.

Они приблизились к замкнутому концу озера. Старик сбросил скорость и нос катера лег на воду. Прибрежная зона здесь была заболочена и из воды торчали безжизненные стволы деревьев. Беннет направил катер прямо на деревья и она почувствовала, как Томми весь напрягся. Но тут в береговой линии показался просвет и они на малых оборотах вошли в некий узкий канал, где тихонько проплыли мимо сооруженной из ила и блестящих черных хворостин бобровой хатки, которую показал им старик.

Она представила себе бобрят, лежащих в хатке на полочках у самых волн, плещущихся рядом с их лапками.

Затем катер вышел в еще одно, более крупное, озеро, горы вокруг которого отстояли подальше и широкая полоса неба над которым была повыше. Оказалось, что и это озеро принадлежало старику Беннету. Она подумала, не он ли научил эту бешеную птицу падать с неба и выхватывать у людей изо рта сигареты.

Позже в лодочном эллинге, радуясь, что пережил это путешествие по озеру, Бастер рассказывал всем об этой птице.

Старик Беннет пояснил, что это был лун, разновидность птиц-ныряльщиков, и все гости уважительно восприняли эту информацию.

– Ты разве не знал этого, Бастер? – спросил Томми.

Гости повесили на крючки стенной вешалки свои пончо и возвратили фетровые шляпы. В этом эллинге стояло еще несколько катеров, каждый на своем стапеле, а также – несколько деревянных каноэ на подставках. Эллинг представлял собой коричневую бревенчатую постройку со створчатыми окнами, выполненную в том же стиле, что и огромный особняк на горе.

В эллинге был работник, обязанный заботиться обо всем.

Беннет повел их за собой. Она заметила, как легко он всходит вверх по тропе, какая у него прямая осанка и какие – красивые седые волосы. Никто не умеет так заботиться о себе, как эти люди. Он был одет для прогулки на природе – в ботинки и красную фланелевую рубаху.

Она шла под руку с Томми, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло. Казалось, солнце вот-вот пробьется сквозь тучи. Ей было хорошо. Ей прямо хотелось танцевать. Она любовалась своими ножками, обутыми в туфли на ремешках. Эти ноги выглядели как ноги взрослой женщины. Она шла, держа Томми под руку, прижимаясь к нему поближе, стараясь ступать с ним нога в ногу по пути в гору. Она наблюдала, как вышагивают его маленькие черные туфли-броги с их убийственным блеском и как взбивают пыль с земли манжеты его брюк в тонкую полосочку.

На пути вверх им встретился какой-то толстый парень, который при виде ее замер словно от удара молнией. Он спускался к озеру, но тут, еще раз глянув на нее через плечо, развернулся и бросился вслед за стариком Беннетом.

Она потянула Томми за руку, задержала его, давая всем остальным, исчезнуть из виду по пути в гору.

– Ты что, прикалываешься? – бросил ей Томми.

Она прижалась к нему, поцеловала его и повела кончиком языка по его губам, после чего отклонилась назад, прижавшись к нему пахом и глядя ему в глаза, прямо здесь, в горах Адирондак.

– Походу, детка забалдела, – сказал Томми.

Она кивнула, глядя ему в глаза, и высунула из уголка рта кончик языка. Томми высвободился из ее рук и отступил на шаг.

– Это всё, что ты знаешь, – сказал он.

Уоррен

«Да, это – она», размышлял Уоррен, «точно – она. Пусть теперь она облачена в дорогое нижнее бельё и озабочена заботами своего класса, но это она, та самая девушка, снова вернулась в мою жизнь, хоть и в другом времени и в другом месте, другая, скажем честно, по нраву, но как я могу сомневаться в моих чувствах, ведь они – всё, что у меня осталось, ведь я же всю жизнь свою посвятил их изучению и из всех моих чувств это, бесспорно, самое стойкое – чувство узнавания, которое подсказывает мне, что это она, когда она появляется, когда сама приходит ко мне, несмотря ни на какие обстоятельства, ибо я вообще не привлекаю женщин, я привлекаю только эту женщину, так что и она, должно быть, узнала меня, это у нас взаимное, и оно толкает нас в объятия друг к другу вопреки всем различиям между нами, вопреки тому, что я не понимаю ее языка, а она – моего, и вот это случилось снова, хоть я, бесспорно, ещё старше, толще, и нелепее в роли любовника, чем был раньше. Ну что ж, я всегда старше её, мы с ней всегда не понимаем друг друга, и я всегда теряю её. О боже, что сотворил эту девушку, брось ее в мои объятия в этот раз, позволь мне погрузиться в блаженство полноценной любви, позволь нам с ней забыть обо всем на свете, дай мне умереть простой, обыденной смертью прожившего свою жизнь человека!»

По холодному тону ее общения, по частой смене ее настроения он интуитивно чувствует, что ситуация, в которой она здесь оказалась, для нее неожиданна. Она не лукавит и не планировала этого заранее. Похоже, что она привыкла жить сегодняшним днем, а нрав ее сформировался под влиянием окружения, в котором она росла. Итак, в этом они с ней одинаковы. Придя к такому выводу, он дрожащей рукой берется за бутылку.

Естественно, она считает его членом камарильи Беннета. Что ж, с ее стороны это предположение вполне естественно. Тем вечером за выпивкой они остались вдвоем. – Позвольте рассказать вам кое-что, – говорит он. За окном бушует дождь, такой мощный, что заглушает ветер. Дым из большого камина вползает в комнату словно обрывок облака с гор.

– Я живу здесь уже шесть лет. Я – поэт, а Беннеты – мои меценаты. Но нашел я это поместье сам и явился сюда с целью убить его.

– Старика?

– Да.

До сих пор она слушала рассеянно, но теперь награждает его взглядом прямо в глаза. Она потягивает свой коктейль «Манхеттен». Одета она в отутюженные хлопчатобумажные брюки и тонкую полузастегнутую блузку. Её нравится демонстрировать себя.

«Клянусь господом богом, я заставлю ее понять, кто я», – думает он.

– Любимые мною люди погибли в результате деяний одной из его компаний, коих у него много.

– Вы знаете, сколько он стоит?

– Стоит? Какая разница? Лично у меня нет ни цента, – отвечает он так прямодушно, словно считает это высшим достижением своей жизни. – Может, миллионы, может, миллиарды, у него – власть над людьми. В общем, я хотел убить его. Мне удалось преодолеть его собак, отделавшись лишь парой царапинами, и как-то утром я через столовую пробрался вон на ту террасу с ножом в кармане.

Она повернулась и глянула в большое панорамное окно. Потом повернулась обратно к нему.

– Но вы же не убили его, – сказала она.

Однажды вечером, когда где-то поблизости слышался лай собак, он взял два бокала и бутылку столового красного вина, закрыл свои двери и полушагом-полубегом поспешил к ее коттеджу.

– Я подумал, что вы, возможно, нуждаетесь в компании, – сказал он.

Он проходит за ней внутрь. Она в халате, но босиком. Он осознает, что она открыла дверь, не прерывая ходьбы. Она бродила по комнате, скрестив руки на груди.

Двери на её террасу затворены и заперты. Шторы наглухо задернуты. Комната прокурена. Он наливает в бокалы вино.

Затем они вдвоем сидят на полу у кровати. Он рассказывает ей историю своей жизни. Читает несколько своих стихов. Она слушает, курит и подставляет опустевший бокал.

– Слышите? – говорит он, поднеся руку с выставленным вверх указательным пальцем. – Собаки исчезли. – Она улыбается и кивает, как будто это его заслуга. Сидя по-турецки, она наклоняется вперед и касается пальцами его лица. Полы ее халата расходятся на бедрах, словно театральная завеса. Он на лету ловит и целует ее руку. – Я любил три раза в жизни, – говорит он. – И всегда одну и ту же девушку.

– Я не совсем понимаю, что это означает, – отвечает она. – Но по-моему ко мне заглянул какой-то лун.

Потом она в его объятиях лежит на полу, с задумчивой серьезностью вглядываясь в его лицо, и глаза ее раскрыты так широко, что, кажется, они впитывают в себя весь тусклый свет этой комнаты, включая и его самого. Зная, что духом она сильна, он удивлен теперь, открыв, какое хрупкое у нее тело. Телосложением она невелика и хотя груди у нее пухлые, но бедра коротковаты. Наощупь он чувствует ее ребра. Ягодицы у нее твердые, несмотря на тонкую прослойку нежной мякоти над ними, как у детских попок. Её лобковые волосы наощупь слегка маслянисты. Он касается ее вагины. Она закрывает глаза. Тело ее издает странный горьковатый запах. Он целует ее нежные раскрытые губы и убеждается, что, как он и думал, это она с ним, он снова ее нашел.

Как у многих крупных мужчин-тяжеловесов движения у него на диво стремительны и она явно кайфует. Но слишком долгое воздержание приводит его к слишком скорой кончине.

С присущей ей прямотой она вопрошает: – Это и всё шоу?

Он хихикает и так или иначе поддерживает её интерес. Наконец он снова готов. Позже он попытается вспомнить свои ощущения от пребывания в ней, но обнаружит, что ему это плохо удаётся. Вспомнить ему удастся лишь то, как они потом лежали рядышком на спинах, и то ощущение твердой ворсистости ковра на своей потной спине. А еще он вспомнит, что когда повернулся на бок взглянуть на неё, то силуэт ее тела в темноте напомнил ему гряду отдаленных холмов.

– Знаешь, – сообщила она таким тоном, как если бы они были здесь не чтоб трахнуться, а чтоб поболтать по душам, – временами всё уже так приедается, что хочется лишь одного – бросить всё напрочь и что есть мочи драпануть отсюда.

Текст поэмы Уоррена Пенфилда «Лун-лейк» (с комментариями).

Если услышишь лёгкий всплеск, это бобр.

Когда бобры плывут, их мех разглаживается назад, головы удлиняются, и огонек истинно величественной свирепости сверкает из их глаз.

Ведь всё-таки они – грызуны.

Бобр, выдра, ласка, норка и крыса – вот представители отряда грызунов, живущих в горах Адирондак и они делят между собой весь мир.

Бобры выискивают молодые деревца, чтобы повалить их, и целые склоны холмов съезжают в озеро, когда они делают своё дело.

Бобры строят свои хатки из обглоданных от коры стволов, ила и веток, похожие на шалаши из темного промокшего хвороста, куда они входят и выходят под водой, а убежища для своих детенышей строят над водой.

Так что когда украшенный звонкими клаксонами махогоновый глиссер мчится по озеру Лун-лейк в горах Адирондак, в темноте бобровых хаток волны озерные нежно лижут лапки бобрят.

Озеро Лун-лейк когда-то было конечной станцией частных ж/д вагонов, трясущихся по одноколейке через еловые и сосновые леса, где ветки лиственниц и папоротников скреблись в граненые оконные стекла, а внутри вагонов мерцали раскалённые лампы в матовых колпаках над двуспальными кроватями и бутылки ликера дрожали в круглых нишах баров над карточными столами под зеленым сукном в роскошных купе за узкими дверьми с бронзовыми ручками.

Если в этой глуши на мягком ковре сосновых иголок, лежащем на древнем основании, наступить даже на сухую ветку, она не издаст ни звука.

Со всем уважением к индейцам озера Лун-лейк и всем племенам гор Адирондак.

Насколько простой и суровой, видимо, была их жизнь!

Каждый из них знал свое место – как вожди, так и дети или диссиденты, а в каждом поселке был свой безответно влюблённый, которого иногда его неразделенная любовь приводила к берегу озера Лун-лейк, где он ложился на землю, бросал последний самосочувственный взгляд на водную гладь и запевал предсмертную молитву, приступая к трудной процедуре добровольного умирания на сухих холмиках из сосновой хвои.

Луны, которых они слышали тогда – те самые, которых мы слышим и сегодня, – вопили, чтобы отвлечь самоубийц от смерти. Луны ныряли в холодный тёмную озерную глубину и выныривали из нее сквозь спирали пены, цепляющиеся как духи умерших за их растопыренные пальцы, разглаживающие их крылья вдоль округлого тела, возбужденные, озабоченные Лун-лейк, и вдруг всплеск и внезапный наклон головы и высокий полет к луне с пойманной рыбой в клюве и выпученными красными глазами.

Обреченный индеец вслушивался в эти ночные звуки ныряния лунов, в их крики, слыша в них не торжество или ярость или бешеную совместимость с землей, присущую хищным птицам, а лишь жалобу на свою обреченность снова и снова падать в эту черную воду, а затем выбираться из этой воды, обнимающей, целующей, шепчущей самые ужасные обещания, из этой неумолимой воды, которая выдавливает глаза из головы, принуждает легкие всплывать к клюву, который с трудом удерживает их в горле, словно пойманная бьющаяся рыба, рвущаяся на волю и выворачивающая внутренности птицы наизнанку, что в понимании индейца и есть смерть – когда твое естество и окружающий мир меняются местами.

А там, высоко в космосе, в этом черном космосе, есть звезды, где также случаются подобные путешествия, и некие железнодорожные поезда мчатся вверх в горы Адирондак.

Итак, летом 1936 года, холодным летом в горах восточных штатов, в поместье одного богача его частный ж/д вагон доставил некую компанию: мужчины в шляпах и темных двубортных костюмах и дам в палантинах и в шляпках-колокольчиках, дам в прозрачных чулках из японского шелка, в платьях, уж больно тонких, как на высокогорье.

Пока их везли от ж/д станции до турбазы на открытых колясках, запряженных парой лошадей, все они продрогли.

Ночное небо было кристально чистым и зубчатые силуэты сосен на вершинах гор в лунном свете выглядели как наконечники стрел, как могильные обелиски – памятники индейским героям.

Пожилой хозяин турбазы, неприлично богатый промышленник, имел многолетнюю традицию приглашать сюда гостей: финансистов, политиков, кинозвезд, чемпионов по боксу, европейских принцев и дирижеров известных оркестров, всем из которых оказывалась честь оставить запись в его книге почетных гостей.

Иногда, правда, по трудно объяснимым причинам он принимал у себя и на диво неприметных типов.

Его поместье включало особняк – длинное бревенчатое двухэтажное здание, стоящее на холме с видом на озеро Лун-лейк.

Внутри особняка была огромная прихожая в сельском стиле с широкой лестницей из половинчатых брёвен и балюстрадой, изготовленной из обточенных молодых деревьев. Стены гостиной, просторной как фойе отеля, были облицованы корой березы, поверх которой крепились оленьи и лосиные головы. Также интерьер гостиной украшали современные кожаные диваны с округлыми углами и отопительный камин из природного камня, настолько вместительный, что можно было бы зажарить тушу быка.

Это был отличный особняк, оснащенный всем необходимым – спальными номерами с собственными тенистыми верандами, а также целым штатом деликатнейших поваров, горничных и портье – но при этом называемом «турбазой» из-за спартанского стиля его оформления.

Примечание. «Пожилого хозяина поместья» звали Ф. (Фрэнсис) У. (Уоррен) Беннет, который родился 2 августа 1878 года в г. Гленз-Фоллз, штат Нью-Йорк. Отец его, миллионер Огастес Беннет, основатель компании «Юнион-Сэпплай-Компани», был крупнейшим поставщиком армейской униформы и военного снаряжения – головных уборов, обуви, винтовок «Спрингфилд», знаков различия, седел, парадных палашей и др. для армии Соединенных Штатов во время Гражданской войны. Ф. У. Беннет получил образование в Гротонском колледже, а затем в Массачусетском технологическом институте, который окончил с дипломом горного инженера. По окончании института приобрел контрольный пакет акций угольной компании «Миссури-Клэнбэк-Коул-Компани» в г. Сент-Луис в 1902 г. Стал соучредителем ж/д компании «Миссури-энд-Вестерн Рэилроуд». Вместе с Джоном К. Осгудом, Джулианом Клебером и Л. Джеромом основал топливную компанию «Колорадо-Фьюэл-компани», где позже стал правопреемником по партнерству умершего Джона Д. Рокфеллера и вице-президентом по инженерным вопросам. Провел чрезвычайно успешную серию финансовых операций, связанных с разработкой угольных месторождений в штатах Колорадо и Миссури с привлечением иностранного капитала. Поглотил мексиканскую серебряно-рудную компанию «Нэшнл-Мексикэн-Силвер-Майнинг-компани». Основал чилийско-американскую меднорудную компанию. Член совета директоров компании «Джеймс-Стил», северо-восточного лесозаготовительного трастового фонда, компании «Балтимор, Чикаго энд Албукерке» и др. Попечитель Джордан-колледжа в Райнбеке, штат Нью-Йорк, попечитель «Школы для молодых женщин Мисс Моррис» в Брайарклифф-мэноре, штат Нью-Йорк. Член спортклубов «Никерброкер», в г Акрополис, штат Нью-Йорк; «Силкс» в г. Саратога-Спрингс; «Род-Айленд-Кил» в г. Ньюпорте. Состоял в браке с: Фэнни Тил Стивенс (без потомства), Бутси ван дер Келлен (без потомства) и с Лусиндой Бейли (без потомства). Умер в 1967 г. в Лозанне, Швейцария.

Нынешняя группа гостей Беннета состояла из поистине романтических криминальных элементов – гангстеров, грабителей, вымогателей и убийц нижайшего пошиба, спутницами которых были (а может и нет) шлюхами.

Старик Беннет тепло приветствовал их, наслаждаясь их отзывами о его турбазе, восхищаясь их дамами в облегающих нарядах и с красными губами, а в душе потешался над тем, как неуместно они выглядят здесь, в горной глуши Лун-лейк.

В первое же утро визита он повел новых гостей вниз к озеру, чтобы покатать их в своем длинном махогоновом глиссере «Крис-Крафт» с мощным мотором, гулко молотящим воду во время его холостой работы.

Выдав каждому из гостей по шерстяному пончо с капюшоном, хозяин сообщил им, что прогулка будет «с ветерком», хотя они поняли, что это означало, лишь когда он дал полный газ и глиссер вздыбился над водой словно лошадь Бака Джонса.

Примечание к фразе «глиссер вздыбился над водой словно лошадь Бака Джонса»: Бак Джонс – кинозвезда, герой роли ковбоя в немых фильмах 20-х годов и звуковых – начала 30-х. В этом амплуа, выступали также Том Микс, Тим Маккой, БигБой Уильямс. Лошадью Бака Джонса был белогривый жеребец по кличке Силвер. В этом амплуа выступали также жеребцы: Пэл, Феллер, Тони.

Дамы завизжали, ухватив гангстеров за руки, и сноп брызг словно колючими льдинками покрыл их лица, а флажок на корме затарахтел как пулемет.

И вдруг один из парней, державший в губах незажженную сигарету, почувствовал, как ветер вырвал ее у него изо рта.

Он обернулся и увидел, как она улетает за кормой, а там из ниоткуда взявшийся лун схватил ее у самой воды и взмыл в небо над горой.

Старик Беннет катал гостей по озеру Лун-лейк, по проливам между островами, где бобры сооружали себе хатки, и все, что они видели, – лес, горы, вода, и даже дно под ней, – все это принадлежало ему одному. А потом он сбавил скорость и катер зарылся в воду, вздымая пену словно распростертые крылья водоплавающей птицы, садящейся на воду для отдыха.

В эллинге на стапелях стояли ещё два махогоновом катера, несколько подставок с каноэ и прогулочных лодок вверх дном, а по стенам на скобах висели весла, удочки, спиннинги, и даже, непонятно зачем, снегоступы, и ни один из гангстеров не пришло в голову, для чего этот темный эллинг с его туннелями и пустозвучными настилами был размером больше, чем дом, в котором жила его семья в его детстве, а по факту – размером с сиротский приют. Хотя один из гангстеров захотел подробнее узнать об этом озере, смежных с ним озерах и о дистанции, на которую можно по ним проследовать, как если бы замышлял поскорее смыться отсюда.

За углом эллинга только что исчез из виду его кладовщик.

И вся компания зашагала вверх по склону, чтобы выпить и перекусить.

В половине первого подали напитки, в половине второго – ленч, а потом гости разошлись по комнатам и увидели на кроватях у себя костюмы для верховой езды, а на полу – новехонькие и как раз впору каждому сапоги.

В три дня все гости встретились в конюшне, посмеиваясь друг над другом, после чего конюх снабдил всех лошадьми и каждого посетило четкое ощущение головокружения, когда лошади начали движение без предупреждения, не обращая внимания на всадников, которые на каждом шагу рисковали вылететь из седла как мячик от теннисной ракетки.

И тут главарь гангстеров догадался, что им каждый день будут предлагать делать то, что они хорошо делать не умеют.

Гости сами по себе ехали на своих лошадях, которые брели по широкой тропе, судя по всему, хорошо им знакомой.

Всадники были всецело поглощены лишь тем, как бы удержаться верхом на лошадях, ступающих своими натруженными копытами по мягкому грунту этой широкой тропы.

Неспешно двигаясь вниз по склону холма, конная группа со временем достигла противоположного берега озера Лун-лейк, где деревья были спилены и светило холодное солнце.

Они оказались перед авиационным ангаром, от которого в воду под уклоном уходила бетонная рампа.

Как только лошади остановились там, ворота ангара тут же поползли открываться, поскольку какой-то мужчина толкал внутрь каждую из стальных их створок, хотя прибывшие видели только кисти его рук и носки ботинок.

И тут же из серого облака над вершиной горы позади дальней стороны озера появился аэроплан и начал снижаться на фоне горы, увеличиваясь по мере приближения к гостям, – зелено-белый гидроплан с обтекаемым капотом двигателя и верхним крылом.

Приводнившись, он издал лишь тихий всплеск и стал ловко выруливать к ангару с легким урчанием.

Лошади заржали, всполошившись, всадники натянули поводья и главный гангстер прикрикнул на коня: «Тихо, тихо, сынок!», а этот чертов планер вылез из воды прямо на рампу – вода стекает с его поплавков, шасси, торчащие из поплавков, оставляют мокрые полосы на бетоне – и с рёвом помчал к ангару, вздымая клубы пыли.

Затем двигатель смолк, дверца кабины распахнулась, и, схватившись руками за подкосы крыла, на землю спрыгнула худенькая женщина в брюках и кожаной куртке, с шелковым шарфом на шее, в кожаном шлеме, скинув который она продемонстрировала свои короткостриженные, светло-каштановые волосы. Взглянув на гостей, она лишь кивнула без малейшей улыбки. Это была жена старика-хозяина.

Примечание. «жена старика-хозяина»: Лусинда Бейли Беннет родилась в 1896 году в г. Филадельфия, штат Пенсильвания. Отец Бангуин Ченнинг – заместитель госсекретаря США при президенте Маккинли. Образование получила в частных школах Франции и Швейцарии, американской «Школе для молодых женщин Мисс Моррис» и «Школе Брерли», штат Нью-Йорк. Окончила «Авиационное училище Лонг-Айленда», где овладела такими фигурами высшего пилотажа, как свеча, штопор, бочка, переворот, полупереворот, вертикальная восьмерка и петлей Имельмана. Победительница первого женского авиаперелета Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк – Палм-Бич, штат Флорида в 1921 г. Первое место в национальных женских соревнованиях на одномоторных самолетах 1922-1929 гг. Первая женщина, совершившая одиночный перелет Лонг-Айленд – Бермудские острова. Мировой рекорд среди женщин по скоростному перелету по маршруту Лонг-Айленд – Сан-Диега – 27 часов 16 минут в 1932 г. Первая женщина, совершившая одиночный перелет Лонг-Айленд – остров Ньюфаундленд. Победительница чикагских авиа-соревнований 1931, 1932, 1933 гг. Национальный серебряный кубок Гленна Кертиса 1934 г. Приз Линдберга 1935 г. Член президентской комиссии по развитию авиации с 1936 г. Почетная летчица авиации ВМС США с 1936 г. В 1937 г. пропала без вести над Тихим океаном во время кругосветного перелета.

Она зашагала по тропинке к главному особняку и в тот день они ее уже больше не видели ни за коктейлем в половине седьмого, ни за ужином в половине восьмого.

Впрочем ее супруг был вполне гостеприимным хозяином, а к дамам – особенно любезен.

Он поведал гостям, что жена его – известная авиаторша, и некоторые из них даже припомнили, что встречали её имя в газетах.

Он с гордостью говорил о ее достижениях, о гонках, которые она выиграла, пролетая по мерным маршрутам, обозначенным вышками с клетчатыми ветроуказателями, и о ее полетах на выносливость, некоторые из которых до сих пор являются женскими рекордами.

После обеда он расплывчато рассказывал им о своей жизни, жалуясь на то, что слишком много времени у него отнимал бизнес.

Он также рассказывал о забастовках по стране, о нездоровых настроениях среди рабочих и за рюмкой бренди выпытывал мнения гангстеров о вероятности революции.

– А сейчас, – заявил он, вставая, – я удаляюсь на покой.

– Но ведь вы ещё не так стары, – отозвался один из гангстеров.

– На ночь, – усмехнулся хозяин, – в смысле, я ухожу в постель. Спокойной ночи.

И пока он поднимался по лестнице из половинчатых стволов деревьев, все гости переглянулись между собой, не найдя, что сказать.

Они продолжали стоять в своих смокингах и черных галстуках там же, где старик, уходя, оставил их.

Пока он стоял, все они, мужчины и их дамы, стояли, а когда он ушел, они тихонечко, как только могли, они разошлись по своим комнатам, где покрывала постелей были откинуты, а торшеры для чтения горели.

В комнате главаря гангстеров, а им был поджарый, смуглолицый, невысокий, ладно скроенный брюнет, имелась дверь, выходящая на зашторенную веранду и он, открыв эту дверь, вышел, чтобы постоять на темной веранде и вслушаться к звукам ночной жизни леса и озера – ужасающим всплескам рыбы, выуживаемой из озера Лун-лейк.

Примечание. «главарь гангстеров» – Томас Крэпо по прозвищу Томми-Император. Родился в Нью-Джерси в 1905 г. окончил начальную школу в Хобокене в 1917 г. Служил в Национальной гвардии штата Нью-Джерси в 1914-1917 гг. Воевал в составе американского экспедиционного корпуса в 1917-1918 гг. Боевое крещение принял в Шато-Тьерри. Награжден медалью Победы. Основал торговую компанию «Брендивайн-Импортинг-Компани» в 1919 г. Член совета директоров оптовой компании «Инвернесс-Дистрибьюшн-Компани». Партнёр-учредитель компании «Боардвок-Эмюзмент- Компани» в 1920 г. Президент корпорации «Дэнс-э-дайм-Инкорпорэйтед». Основатель корпорации «Крэпо-Индастриэл-Инкорпорэйтед» (Нью-Йорк, Чикаго, Детройт). Меценат общественных организаций «Бойз-Таун», «Марч-оф-Даймз», «Полис-Атлетик-Лиг» Нью-Йорк, «Полисменз-Бениволент-Сэсайти» Чикаго. Настоящее местонахождение неизвестно.

У него давно уже не осталось слов для болезненной оценки истинного класса всего наблюдаемого, и он лишь нервно твердил про себя одно и то же: «Вот это роскошь!»

Вернувшись в комнату, он обнаружил, что его подружка водит пальцем по инициалам, вручную-вышитым в центре её одеяла.

Примечание. «его подружка» – Клара Лукач, родилась в 1918 г. в районе Хеллз-Китчен, г. Нью-Йорк. Училась в школе «Систерз-оф-Пур Клэр», откуда исключена в 1932 г. Работала продавцом в универмаге «Кресг» (отдел галантереи) в 1932-1934 гг., и рецепционисткой в похоронном бюро «У Лукача» на 29-й Западной улице в 1934 г. Настоящее местонахождение неизвестно.

Те же инициалы были и на полотенцах в ванной, и на сигаретном ящике, наполненной свежими «Лаки-страйк», и на спичечных коробках, и на нагрудных карманах пижам всех размеров в комоде. Те же инициалы, тот же логотип.

Подружке гангстера было восемнадцать и она уже сделала аборт, хотя он об этом не знал.

Она нашла-таки к чему придраться: – Во-первых, здесь кровати односпальные, – она раздевалась, задрав колени, стаскивая туфли и отстегивая чулки от подвязок. Потом она добавила, сама не веря в то, что говорит, – А ещё эти богачи такие бездушные. – Гангстер тем временем устроился под одеялом в своей монограммированной пижаме, словно пытаясь занять в постели как можно меньше места, словно убеждая себя, что он здесь ничему не угрожает.

Сцепив пальцы на затылке и игнорируя девушку, он просто лежал в темноте, даже не закурив сигарету.

Но в три часа ночи вдруг раздался ужасающий вой стаи диких собак, рыскавших в горах, – не волков, а именно вернувшихся к истокам собак, когда их хозяева не смогли их больше кормить.

Старик-хозяин предупреждал гостей, что это может случиться, но девушка перебежала в кровать своего гангстера и он обнял и прижал её к себе, чтобы она не соскользнула с краю кровати, и они стали прислушиваться к вою, потом к звуку бегущих собак уже ближе к дому, потом к какой-то ужасающей борьбе и кровопролитию на клумбе прямо под их окнами.

И наконец они услышали мягкие звуки процесса разрыва клыками и отделения плоти от тела некого живого существа, в сопровождении рычания, лая, визга и сопения.

«О боже!» – воскликнула девушка и гангстер почувствовал тепло ее дыхании на своей ключице, сладкий аромат шампуня на её волосах, ощутил сведенные костяшки её дрожащих плеч и ее холодную ладонь у себя на животе ниже пояса.

Утром они встретили старика-хозяина на солнечной террасе снаружи обеденного зала.

На полпути вниз по склону какой-то разнорабочий, толкающий тачку, только что скрылся за поворотом тропы.

– Надеюсь, вы не испугались, – сказал старик, – это они загнали оленя, – и обратил удивительно молодые, голубые глаза на подружку главаря гангстеров.

Позже тем же утром она увидела на склонах вокруг озера Лун-лейк цветные пятна в местах, где деревья изменялись, а потом, отправившись в одиночку гулять по лесу, увидела в оранжево-желтоватой листве листопадных деревьев приближение зимы и представила себе, какой она бывает в этих высоких горах: снег валит как какое-то астрономическое бедствие, озеро Лун-лейк выглядит как белый кратер от удара исполинского метеора, а каждая ветка вечнозеленых растений сплошь и рядом помечена снегом так, что каждый сучок и каждая иголочка, уравновешивается тончайшим слоем снега, в точности копирующим их самих.

На ужин подружка гангстера надела белое атласное платье, причем без нижнего белья, портящего её очертания.

Этим вечером на обед явилась жена старика и выглядящая явно моложе мужа, стройная, худенькая с маленькими, прекрасно ухоженными руками, по-прежнему молодыми плечами и шеей, хотя уже и с дуговыми складками в уголках рта.

С гостями хозяйка разговаривала вежливо, без снобизма, она показала им свои призы и награды, хранящихся в стеклянных футлярах, в игральном зале, а так же серебряные кубки, серебряные статуэтки летчиц, и серебряные самолеты на изогнутых подставках.

А потом, когда время было еще отнюдь не позднее, она встала, сказав, что была рада знакомству и пожелав гостям доброй ночи.

Они дружно проводили её пристальным взглядом.

Уже после первого фокстрота у них отлегло от сердца, они откупорили в баре бутылку виски, а потом бутылку джина и зажгли сигареты старика из коробок на столах. О, как им хорошо танцевалось при свете пламени в камине! Дамы в одной качающейся руке держали пустые бокалы, а гангстеры клевали носом в их плечи и их новенькие туфли делали медленные шаркающие ритмичные па на полированных полах, когда они танцевали в своих смокингах и атласных платьях в поместье этого толстосума на его турбазе Лун-лейк в горах Адирондак!

Джо

Он выглядел каким-то чучелом огородным – лицо, руки, ноги забинтованы и грудь также – крест-накрест как патронташ. То и дело к нему заходили какие-то люди в зеленой униформе и смотрели на него с той же отстраненностью во взгляде, с которой быдлюки глазели на фриков из луна-парка.

Они сообщили ему, что эти собачьи стаи были печально знамениты в этих местах, а некоторые из них говорили ему это с таким видом, словно это должно было утешить его. Из-за боли и опухших тканей ему было трудно говорить, поэтому они не могли быть полностью уверенны в том, какого он был мнения о них и их гребаных псах.

Пожилой местный доктор с нетерпением ждал возникновения каких-то осложнений, чтобы опробовать на нем все своё искусство сверх его медицинских возможностей.

Мне давали таблетки от боли, но я принимал их через одну. Я силился не заснуть, чтобы знать, что творится вокруг. Может быть, я боялся, что вернутся собаки. Комната была промозглая, с одним окошком под самым потолком. Я лежал в подвале одной из увиденных мною ранее бревенчатых построек и мне казалось, что это не очень безопасное место. Кроме того во сне я вновь испытывал всё пережитое со всеми страшными подробностями, а снотворное загоняло меня в неволю кошмарных снов, с которыми я боролся, пытаясь остаться в сознании. Лучше уж я буду терпеть боль, которая шла спазмами от тех мест, где острые клыки оставили свои следы, и когтистыми толчками прорывалась дальше по моей груди и порою даже, казалось, приподнимала бинты над кожей. Я пытался относиться к ней объективно, как учёный, сидящий в белом халате и смотрящий на неё через микроскоп. Ух ты, разглядывать каждую мельчайшую молекулу боли. Круто!

И так как меня мучила боль, я стал думать о своих отце и матерям. Я снова становился тем больным мальчонкой из Патерсона. Родители слушали мой надрывный кашель, смотрели на меня, красного от жара, измученного уже самим процессом жизни, а потом шли на фабрику к своим станкам.

Каждое утро меня осматривал какой-то мужик, хмыкая, не то брезгливо, не то презрительно, в точности как ранее мой отец, хотя в отличие от него, худого, сгорбленного, этот был дородным, но ко мне относился ровно так же, с тем же красноречивым безмолвием. Одет он был во что-то вроде униформы – темно-зеленые брюки и рубаху.

А роль моей матери исполняла здесь тетка в светло-зеленой униформе, белых ботинках и темно-коричневых рейтузах с грубым вертикальным швом сзади – равнодушная толстая бабища с ловкими руками, которая приносила еду, взбивала подушки, уносила утку, все время думая о чем-то своем.

Я видел, что оба они считали унижением для себя ухаживать за каким-то залетным бродягой. Это нарушало естественный порядок вещей, когда нормой было служить людям высшего, а не низшего в сравнении с тобой положения.

Гордость побудила меня отвечать им тем же: я ничего у них не просил и старался сделать вид, будто мне ничего не надо. И я никогда и ни за что не благодарил их. Чем лучше я себя чувствовал, тем пренебрежительнее относился к ним, словно оказавшись в обители богачей, я перенимал их нравы. А может, причина была серьезнее, может, это бездушие я подцепил со слюной собак.

Впрочем то, что эти собаки не принадлежат хозяину поместья, было лишь утверждением его работников. Хотя даже и в этом случае он, бесспорно, имел от собак какую-то выгоду. Но почему-то когда я думал об этом, ярость вскипала во мне так, словно это была самая болезненная и трудно-заживающая рана моей жизни.

С течением времени я понял, что лежу в комнате дома для персонала, где их обитало человек пятнадцать-двадцать, носящих зеленую форму разных оттенков: травянисто-зелёного у тех, что работали на территории, и чуть светлее – у работающих внутри, но при этом все они походили друг на друга какой-то своей безучастностью так, словно были родственниками.

Я решил найти среди них друга и нашел его в лице девушки в светло-зеленой форме, молодой горничной, работающей в главном особняке, которая сначала бросала на меня смущенные взгляды только с порога, а потом уже стала заходить в комнату. Наконец, явившись однажды утром, когда остальные сотрудники разошлись по своим рабочим местам, она разглядела, что мы с ней одного возраста, и этого было достаточно, чтобы подружиться.

Звали ее Либби. На все мои вопросы она отвечала, не раздумывая.

Эта поместье под названием «Лун-лейк» была владением того самого Ф. У. Беннета, хозяина автозавода «Беннет-Отободи-Уоркз». Слыхал ли я это имя? Еще бы. Он был очень богат. Только здесь у него было двенадцать тысяч гектаров земли, а ведь это лишь одно из множества его владений. И само это озеро – тоже его, как и вода в нем и земля под ним, и рыба, что в нем плавает.

– Но только не собаки, – уточнил я.

– Конечно, нет, – ответила она. – Эти собаки одичали, а виноваты их бывшие хозяева, которые бросили их, поскольку не смогли прокормить. Затем они сбились в стаи, расплодились и стали совместно охотиться.

– Кто, хозяева?

– Собаки. И это так не только здесь, а повсюду в горах. Что, больно? – спросила она.

– Сил нет, как больно.

Она вздрогнула, и сложила руки так, словно ей стало холодно.

– Скажи, а у этого вашего Ф. У. Беннета есть жена?

– Конечно! Она знаменитая женщина. Та самая миссис Беннет, которая побеждает на всех авиационных соревнованиях. Газеты почти ежедневно печатают ее фото. Люсинда Беннет, разве не слышал?

– А, эта, – ответил я, – белокурая, да?

– Нет, брюнетка. – Либби коснулась своих волос, тоже тёмных. Как и всё в ней, волосы у нее были заурядные. Она обладала какой-то простой симпатичностью, которая побуждала изучать ее и вызывала желание улучшить ту или другую её черту.

– По-моему, брюнетки самые лучшие, – сказал я.

Она покраснела. Это было простое, наивное, создание, открывшее мне свой личный юный взгляд на мир, даже не зная, кто я такой, и откуда взялся. Через пять минут я уже услышал историю всей ее жизни. Устроиться на эту работу ей помог дядя, один из здешних благоустроителей. Ей платили двенадцать долларов в неделю плюс еда и жилье и она была безмерно благодарна. По её тону я понял, что

такое почитание хозяев была общим и для всего остального персонала. Какими же тревожно счастливыми они, наверное, себя чувствовали, эксклюзивными в своей фартовости и отгороженными этими горами от невзгод века. Супруги Беннеты то приезжали сюда, то уезжали, вместе или по отдельности, то принимали гостей, то – нет, но их поместье функционировала круглый год, даже в самый мёртвый зимний сезон.

– А тебе здесь не бывает одиноко? – спросил я.

Она надолго задумалась. – Зато я каждую неделю посылаю шесть долларов отцу в Олбани.

Решив, однако, что это еще звучит не достаточно убедительно, она нахмурилась, подыскивая какой-то более весомый аргумент. – Ты не представляешь себе, кто сюда наведывается, – ответила она, просветлев. – Ты увидишь знаменитых людей!

– Каких?

– Ну, крупных политиков и британских премьер-министров. А ещё Джинет Макдоналд, слыхал? Была у нас весной! Такая красавица. Я видела ее наряды. Подарила мне пять долларов!

– Кто еще?

– Еще? Чарли Чаплин, хотя я его не видела, он приезжал еще до меня.

– Да ладно, – сказал я. – Скажи ещё, что он на роликовых коньках приехал.

Тут она вдруг застыла в ужасе – как это я посмел не поверить ей? Она развернулась и вышла из комнаты, а я подумал, что больше я её не увижу. Однако чуть позже она вернулась, тихонько затворив за собой дверь. К груди у неё была прижата огромная книга в кожаном переплете и глаза ее возбужденно сверкали над позолоченной кромкой книги. – Лишь бы меня не застукали, – сказала она.

Это была книга почетных гостей турбазы «Лун-лейк». Либби подсунула мне под спину подушки так, чтобы я лег повыше, села на край кровати и раскрыла книгу на странице, обозначенной «1931 г.». Ее указательный палец побежал по списку подписям и остановился, после чего она перевела взгляд на меня, а я увидел размашистый автограф: «Чарли Чаплин», а рядом в графе для впечатлений его письменный комментарий: «Чудесный уик-энд! Веселая компания!»

Доказав, что не соврала, Либби теперь удовлетворенно смотрела, как я увлеченно разглядываю автографы от более старых до совсем недавних – фамилии кинозвезд, дирижеров, писателей, сенаторов, людей таких известных, что даже я о них слышал, а также имена, которые не сочетались в моем воображении с какими-то конкретными лицами, но самим звучанием свидетельствовали о их величии, так, как это было с фамилией «Ф. У. Беннета». Это были фамилии, которыми называли товары, фамилии, которые крупными буквами наносили на заводские цеха или на каменные доски у входов в здания офисов. Я не мог оторваться от них. Мне казалось, что по ним я смогу чему-то научиться, что в них таится какое-то важное познание, которое я смогу применить. Но только оно было закодировано! Если бы мне удалось понять смысл этих записей, то я получил бы то, в чем нуждался, о чем всегда мечтал – знания,

хотя какие именно знания, я не понимал. Я прикасался к этим автографам, водил по ним пальцем, пытаясь прочувствовать чернильные линии. Секрет их успешности крылся в замысловатой юридической системе, социальной классовости и длительной выдающейся предприимчивости и все это было спрессовано в эти даты и фамилии заслуженных людей со всего мира, приезжавших сюда, в это тайное место в горах.

Я переключил внимание на Либби, девушку в светло-зеленой униформе. Она сидела совсем близко ко мне и накрахмаленный фасад ее куртки вздымались и опускались в такт ее дыханию. Подняв взгляд от книги, я увидел ее лицо рядом с моим; она сидела, наклонив голову, уставившись глазами в страницу, но её сознание было поглощено только мною.

Ее прикушенная пухлая нижняя губа, намекала на её чувственность. Волосы у нее были густые, волнистые. Этакое милое, услужливое, неприхотливое создание. Ее доверчивость была частью этого, по крайней мере так я понял, стремления иных из нас найти себе место для жизни и прожить там всю жизнь, создавая нестойкие ситуативные союзы, чтобы стать именитыми и влиятельными друг для друга.

Я снова сосредоточился на книге. Некоторые из тех, кто оставил в ней свой автограф, были такие большие шишки, что подписывались только именем, без фамилии, мол, и так все поймут. «Леопольд из Бельгии» – гласила подпись одного из них.

– Скажи-ка, – обратился я к Либби. – Сколько это я уже валяюсь у вас?

– В тот вечер мы как раз меняли на креслах летние чехлы на пледы, – сказала она. – О, не приведи господи снова услышать то, что я тогда услышала.

– Ну, и сколько времени прошло с тех пор?

– Две недели.

– Вы тогда принимали кого-то? У вас были гости?

Она посмотрела на меня, потом отвернулась, бросив взгляд на книгу. Видно, ей хотелось уже вернуть ее на место.

– Я видел поезд, Либби. И людей в нем. Они еще здесь?

Она кивнула головой.

– Почему тогда за последнее время нет ничего в гостевой книге?

Она долго не отвечала. Я понимал, что злоупотреблял её лояльностью, и всё-таки, глядя ей в глаза, ждал ответа.

Она выглядела растерянно. Наконец она ответила: – Гостевую книгу предлагают не всем подряд.

– Правда? – спросил я.

Она избегала моего взгляда.

– По-моему, тебя там кто-то зовет, Либби.

– Где? – Она подошла к двери, распахнула её и прислушалась. Преодолевая боль, я наклонился к тумбочке у кровати. Там в ящичке лежала авторучка. Я взял ее, открутил колпачок, стряхнул на пол чернила с пера, развернул книгу и размашисто написал своё имя.

– Что ты делаешь! – воскликнула Либби. Приложив ладонь к щеке, она с ужасом смотрела на меня.

«Джо из Патерсона», – записал я. «Потрясающие собаки. Превосходная компания».

Я откинулся на подушки. Что я хотел сказать, сделав эту запись в гостевой книге? Что мне плевать на все правила и я буду делать всё по-своему? Почувствовав всю вычурность своей выходки, как и всех прочих, я снова погрузился в волну слабости и отчаяния.

Девушка выхватила у меня книгу и выбежала из комнаты.

Как выяснилось, у неё был приятель, проживавший на территории поместья в качестве постоянного гостя, который попозже в тот же день наведался ко мне. Прежде, чем войти, он заглянул в дверь с выражением изумления, весьма необычным для человека среднего возраста.

Это был крупный тучный детина с бородой и шевелюрой длинных неухоженных волос. Глаза у него были голубые, но с розовыми белками, что свидетельствовало о каких-то прошлых неординарных лишениях и потрясениях. Лишний вес и крупногабаритность, очевидно, осложняли ему процесс дыхания, поскольку дышал он ртом. Нос у него был распухший, покрытый паутиной фиолетовых прожилок, разбегавшихся по щекам и исчезавших под щетиной. Весь этот букет его внешних дефектов явно свидетельствовал о том, что он – алкаш.

Он представился Уорреном Пенфилдом и хотел побеседовать со мной о моральной ответственности.

Войдя, он начал кружить по комнате в своих старых теннисных туфлях. Он был в мешковатых штанах, подпоясанных под брюхом, и старом твидовом пиджаке с заплатами на локтях, под которым у него была мягкая сероватая тенниска, кусок воротника которой был заправлен внутрь, хотя он, похоже, об этом не знал.

– Я могу понять ваши чувства, юноша, даже лучше, чем вы сам. Я посвятил свою жизнь изучению и пониманию чувств, да, и собственных, и чужих, поскольку именно в этом состоит призвание и предназначение поэтов.

– Так вы поэт?

– Да, поэт, проживающий здесь постоянно, – он слегка выпрямился, пытаясь заправить тенниску в штаны, а затем искоса посмотрел на меня.

«Нет предела причудам, которые могут позволить себе толстосумы!» – подумал я.

– Так что я понимаю ваши чувства. Но также я понимаю и чувства бедняжки Либби. Видит бог, она здесь одна из немногих порядочных людей и вот теперь ей приходится бояться, что ее выгонят с работы. Вы понимаете, что для нее значит потерять работу? Конечно, я сделаю все, что смогу, ведь хозяев, Беннетов, к счастью, сейчас здесь нет, и я придумаю что-нибудь, поговорю с Лусиндой, может, чем-то помогу, но дело не в этом. Вам следовало понять, что девушка несет ответственность за каждый ваш поступок. Она отнеслась к вам благосклонно, она предложила вам дружбу, она искренне раскрылась перед вами, а вы ей отплатили вон как.

Он мне ужасно понравился. Я улыбался, слушая его. Он разговаривал со мной, как с равным, он взывал к моей совести, даже не спросив, кто я и что я. На этой койке в мрачном подвале лежит ничтожный, гноящийся бродяга и, как ему могло показаться, брошенный, не имеющий даже горшочка, чтобы пописать, а он пытается взывать к моей чести. Он считает, что у меня она есть!

Увидев, что я улыбаюсь, он тоже улыбнулся, и мы оба рассмеялись.

– Конечно же, с вашей стороны это было некой шалостью, доброй шаловливой шуткой, а я, видит господь, первый приветствую подобные шутки в его адрес. Жаль только, что я слышу их так редко. Кстати, знаете, он и сам не лишен чувства юмора.

– Кто – он?

– Беннет. Я ведь давно изучаю его. Он очень способный человек. И порой даже весьма приятный. К нему не следует подходить с готовой меркой – а многие совершают именно эту ошибку.

– Что ж, я постараюсь не совершать ее, – сказал я, и мы оба снова засмеялись.

В этот миг в комнату вошла моя нянечка, взяла с тумбочки поднос и, бросив на Пенфилда гневный взгляд, вышла.

– Ужасная женщина, – сказал он. – Они здесь все такие. Кроме Либби, конечно. Они презирают меня. Я ведь круче их, хотя

они в отличие от меня трудоустроены. Они делают мне всяческие пакости и я вынужден клянчить у них еду. Но когда здесь будут Беннеты, то они пригласят меня пообедать и тогда обслужат меня как английского короля.

Я видел, что он страдает от этого, как и от всего остального, а также что он пребывает в болезненном состоянии завышенного самолюбия.

– Ладно, наверное, мне уже пора. Кстати, как вы себя чувствуете?

– Скверно.

Он закатал левый рукав своего пиджака и показал белый шрам на внутренней стороне руки от запястья до локтя. – Знайте, что не только вам так досталось. Однажды вечером семь лет назад, когда я пришел сюда, эти собаки загнали меня на дерево точно так же, как и вас в эту будку.

Однажды утром в ногах своей кровати он нашёл свернутый костюм темно-зеленого цвета. Он надел его и впервые, с тех пор как сюда попал, вышел в коридор. На одной двери там висело зеркало, и он увидел в нем бледного, как мел, парня с жиденькой щетиной на подбородке, с копной взъерошенных волос на голове, которая из-за этого казалась непропорционально большой, и некой сутулостью, как если бы он всё ещё пытался избежать клыков и ощетиненной пасти страшной горной ночи.

Кое-что утекло из него через швы ран, но кое-какие важные побуждения этого мира всосались через них в него, как то, чутьё на принятие решения в рисковых ситуациях, на выбор малейшего настоящего шанса, оставленного ему фортуной.

По одной стороне моей шеи через ключицу и поперек груди протянулся шов, смахивающий на далекую ж/д трассу с регулярно стоящими рядом телефонными столбами. Еще по одной ж/д ветке протянулось по каждой руке и по правой ноге.

Безымянный палец правой руки потерял чувствительность.

В таком состоянии я вышел одним ясным утром сгребать граблями листья в тени огромного особняка автомобильного магната Ф. У. Беннета.

Это не означало, однако, что меня взяли на работу. Здешние мои родители-смотрители за милую душу прогнали бы меня куда подальше, но они ничего не смели делать без разрешения их работодателя, который до сих пор не вернулся.

Я едва держался на ногах, так что уйти я всё равно не мог никуда. Я был рад, что мне дали грабли, поскольку мог опираться на них.

Особняк, стоявший перед озером на крутом склоне, был двухэтажным со стороны берега и трехэтажным – со стороны озера, его стены были выложены из бревен одинакового коричневого цвета, с двустворчатыми окнами, а вдоль многоскатной, обшитой деревянной кровельной дранкой, крыши особняка на равных промежутках располагались слуховые окна. Вокруг стояли дубы, клены, вязы и хотя был еще только сентябрь, но повсюду за тем лугом, где я воевал с граблями, уже падали тяжелые листья и пламенел оранжево-золотой лес, за которым на далекой горе заросли нетленной вечнозеленой растительности благоухали на фоне ярко-голубого неба.

Поднявшись выше, солнце стало пригревать мне спину. Я вдыхал полной грудью душистый воздух и чувствовал, как силы возвращаются ко мне. Вместе с еще несколькими работягами я нагружал листья на грузовичок с дощатыми бортами, который медленно тащился за нами. Работая, мы обошли вокруг здания, потом смели листья с двух террас – верхней, с обеденными столами и стульями, и нижней, с деревянными колесными мягкими шезлонгами для загара и любования видами.

Озеро здесь было типично горное – вода в глубокой чаше, восточные и западные берега прятались за выступами гор, а южный, по ту сторону озера, порос соснами и елями, вздыбившихся на горном склоне так, словно бы от ужаса.

Озеро сверкало кусочками солнца, а над ним парила пара больших черно-белых лунов размером с лебедей. У самой воды стоял эллинг того же стиля, что и главный особняк. Вокруг эллинга шёл причал. В сорока пяти метрах от берега на волнах покачивался спасательный круг.

Между террасами и береговой линией на крутом склоне лежал дикорастущий сад, по тропинкам которого мы сгребали опалые листья кустов и растений.

Глядя вверх по склону холма на здание особняка, я ощутил ту огромную силу воли, необходимой для покорения нашей дикой планеты. Вокруг царили такой мир и покой, что ни единый звук автомобиля, его клаксона, ни даже людского голоса, не смел нарушить их, и чувствуя оторванность турбазы Лун-лейк от мира, ощущая величие этой покупной глуши, я рассуждал и о том, а что бы сделал я, имея такие деньги. Стал бы я тратить их на покупку изоляции как этот богач? Неужто для того существуют деньги, чтобы отгораживаться от задворок мира еще и площадью в двадцать тысяч гектаров горной местности?

Этот человек производил кузова автомобилей, которые связывают людей и которые, как нам говорили, являются средством демократии.

Внезапный порыв ветра, коснувшись моих ушей, заставил меня оглянуться на озеро, куда стремительно как с «американских горок» пикировал лун. Коснувшись воды, птица проехала по поверхности ещё метров тридцать, вздымая фонтаны брызг, а когда волнение успокоилось, исчезла из виду. Я решил было, что эта дурёха утонула, но тут она вынырнула, отряхиваясь и терзая клювом пухлую рыбешку. Когда же лун заглотил ее, я услышал его какой-то несусветный, безумный вопль, отраженный от воды и эхом прокатившийся по горам.

Немного позже я последовал за рабочими, которые с граблями на плечах двинулись по склону между деревьев мимо конюшни к дому для персонала на обед. Как темно-, так и светло-зеленые сотрудники обедали вместе в похожей на барак столовой с длинными столами и скамьями. Еду выдавали на металлических подносах с секциями как в столовых.

Чувствуя на себе взгляды пятнадцати или двадцати человек, я замешкался с подносом в руках, после чего скользнул на свободное место рядом с Либби, которая улыбнулась и с видимым удовлетворением взглянула на остальных за столом. На меня внимательно оглядел коренастый мужчина с кустоватыми черными бровями и я понял, что это – дядя Либби, о котором она упоминала. Я ответил ему искренним дружелюбным взглядом – мол, не беспокойтесь, я ей ничего плохого не сделаю, я не такой. После этого на меня перестали обращать внимание. Я украдкой присматривался к ним всем. В столовой собралось две, может, три семьи прислуги Беннетов. Застольных разговоров они здесь не вели. Я почти кожей чувствовал их отношение ко мне – подозрительная репутация жертвы нападения собак, которой было явно не достаточно для приёма в их гильдию. И, похоже, никаких сомнений в этом у них не было.

Ну хрен с ними. Они даже не понимали, насколько мне было наплевать на них. Через день-два, как только достаточно окрепну, я снова двинусь отсюда по шпалам и пусть они тогда сушат себе голову, почему. Деньги, с которыми я сюда пришел, остались при мне, и хоть они были замазаны бурыми пятнами моей крови, это не лишало их покупательной способности. Никто здесь, в том числе и Либби, не знал моей фамилии, никто даже не поинтересовался, откуда я пришел и куда следовал.

Мне пришлось прибегнуть к чувству собственного достоинства, которое я до этого считал такой дурью у хануриков и бродяг. Ведь если у тебя нет ни достижений, ни собственности, тебе не остаётся ничего иного, как тешить своё самолюбие своими же неудачами. Так вот, я сполна заплатил им за жильё и еду здесь. Раз я не принадлежу к этим наемным работягам, значит я – оплаченный гость.

Я доел обед и вышел на крыльцо, не дожидаясь, пока они допьют кофе. Будь я проклят, если прикоснусь снова к граблям или чему-то подобному. Ну что они мне сделают? Уволят? Я стоял на террасе, раздумывая, а не убраться ли мне отсюда сейчас же, немедленно.

И именно в этот миг я увидел на теннисном корте за холмом двоих игроков, одним из которых была девушка-блондинка.

Не сводя с нее глаз, я двинулся к корту, ибо бешено колотящимся в груди сердцем я уже узнал ее.

Мистер Пенфилд, этот гостевой поэт, абсурдный толстяк в белых шортах и тенниске, опасно обтягивающей его огромном брюхо, показывал со своей половины корта, как делается удар справа. Не раз и не два он рассекал воздух ракеткой, а его стройная ученица, такая элегантная в своем теннисном костюме, внимательно наблюдала за ним, держа свою ракетку на плече.

Тут Пенфилд подал ей мяч, а она, забыв все его наставления, с размаху изо всех сил отбила его так, что он улетел за ограду корта. Я увидел, что теннисные мячи валяются по всему лугу, как белые цветы в траве.

Он достал из круглой корзины еще один мяч и легким ударом послал его через сетку, а девушка снова отбила его изо всей силы так, что мяч вылетел за ограду. Пенфилд сделал еще одну подачу. Девушка крутнулась на месте – и промахнулась по мячу. Он сказал ей что-то, а она, зыркнув на него, бросила ракетку и вышла из корта.

Шагая через лужайку к главному особняку, она на ходу сняла свой солнцезащитный козырек, распустила волосы, которые ветер подхватил и разметал, а Пенфилд с корта взывал к ней полу-укоризненно, полу-извинительно: – Клара! Ну Клара!

Но тщетно. Перейдя через вершину холма, она начала плавный спуск, пока не осталась видной лишь её голова, движущаяся к особняку. Тогда Пенфилд принялся торопливо собирать мячи, разбросанные по корту, а я стал делать то же самое на траве за пределами корта, у входа в который мы встретились. Его огромное заспанное лицо уставилось на мое.

– Она не выносит, когда её учат, – сказал он,

с подкупающей бесцеремонностью посвящая меня в свои мысли. – Я посоветовал ей только: «Делай ровный замах, не пытайся ударить сильно». Он снова посмотрел ей вслед и усмехнулся: – Хотя что это будет за игра, если не бить со всей дури!

Он сунул мне в руки ракетку и корзину с мячами, после чего поспешил за ней, легко ступая на подушечках своих стоп с той особой способностью некоторых толстяков, которая делает их быстрыми и грациозными. Я вошел в корт и взял ее ракетку. Затем я отнес всё это к теннисной будке, даже не вспомнив об ужасной неудаче, постигшей меня внутри неё. Я вообще забыл о неудачах. Я мухой метнулся к дому для персонала словно условно осуждённый, боящийся опоздать на перекличку, в этой своей темно-зеленой форме, с глаз долой – из сердца вон все мысли об уходе. Теперь я хотел только одного: получить здесь работу! Такую, как у них! Да, они с самого начала были правы, знали, что я буду стремиться именно к этому! Я буду работать граблями, чем угодно! Господи, это ее зовут Клара, вот как ее зовут, ту девушку из поезда, это же она, она, я знаю, потому что и теперь, когда я увидел ее уже второй раз, у меня на мгновение остановилось сердце.

Я не знал, что готовит мне судьба в будущем, но не сомневался: каждый поворот в моей жизни будет в дальнейшем связан с ней, с Кларой. Замечательно уже то, что я узнал, как ее зовут. Не родственница ли она Беннетам? Вряд ли, ведь кто-кто, а они все должны уметь играть в теннис. Эта же девушка, такая ослепительно красивая и такая строптивая, не умеет не то что играть, а даже держать в руке ракетку, на корте она так восхитительно неуклюжа! Нет, она им не родственница. Так кто же тогда? Гостья? Если так, то где же другие гости, ведь она приехала поездом, где ее горничные, где её антураж? Никого, кроме нее, здесь не видно, только этот гость-поэт Пенфилд бегает за ней следом, словно ручной медведь. Может, она родственница Пенфилда?

Я сделаю все, на все пойду, чтобы познакомиться с ней, чтобы разузнать, кто же она такая! Эта темно-зеленая роба станет маскировочным нарядом шпиона! Я буду работать так, чтобы показать им всем, на что я способен, каким полезным могу для них быть, чтобы показать, как высоко я ценю их общество, как хочу стать таким, как они, одним из них. Сколько времени у меня осталось? Только до приезда пахана, и за это время я должен доказать, что меня не следует вышвыривать отсюда пинком под зад.

Конечно, я не посмел бы задать Либби даже самые праздно-любопытные вопросы о красотке, проживающий на этого поместья. Но ведь Либби нравилось показывать мне гостевую книгу, а значит, исходя из ее аналогичной вассальной солидаризации с богатством Беннетов, ей приятно будет увидеть изумление на моем лице и тогда, когда она тайком покажет мне главный особняк, где они жили, проводили свой досуг и сидели за обеденным столом с Чарли Чаплином и королями, которые подписываются лишь одним именем.

Ввиду отсутствия Беннетов, их прислуга позволила себе небольшое отклонение от правил: в субботу вечером большинство из них покинули турбазу на двух автофургонах, оставив на вахте лишь минимальный состав.

В воскресенье под вечер, когда косые лучи солнца сквозь кроны деревьев уже пробивались в комнаты, мы с Либби, ступая на цыпочках по солнечным прямоугольникам темных коридоров, поднялись по широкой парадной лестнице, окруженной зальными нишами створчатых окон, кушетками под ними, книжными полками и жилыми номерами, каждый – с собственной просторной тенистой верандой и креслами и диванами из Адирондакских пород деревьев.

За каждой пройденной пустой комнатой мои мысли тут же уносились к следующей, за каждым поворотом коридора – к следующему, и сквозь каждый открытый дверной проём серебристый мерцающий свет с озера падал на стены или бил мне в глаза.

Одно крыло особняка было заперто. – Туда нам нельзя, – сказала Либби.

– Почему это? – спросил я как можно более равнодушно.

– Это крыло Беннетов, там останавливаются они.

– Там сейчас кто-то есть?

– Нет. Но я не решилась бы на это. Там заведуют Роуз и Мэри, – ответила она.

Либби провела меня вниз по черной лестнице, потом через кухню с двумя черными стальными плитами, кладовыми с продуктами и несколькими морозильными камерами, на крышах которых жужжали цилиндрические моторы.

Затем через комнату со стеклянными шкафами, где на полках стояли фарфоровые сервизы, а в ящиках хранилось столовое серебро.

Затем через шестиугольный обеденный зал, три стены которого были стеклянные, а за шестиугольным столом могли разместиться тридцать человек.

Теперь мы вошли в огромную гостиную, самое шикарное помещение в доме, с встроенными в стены кожаными диванами, над которыми висели чучела голов добытых на охоте зверей. Там располагались также две разных зоны игральных столов, этажерки с журналами и группы плюшевых кресел, стоящих перед панорамными окнами с видом на озеро.

Я обнаружил себя ступающим на цыпочках со стиснутой грудью и ощущением, что вторгаюсь в чужие владения, но при этом, чувствуя, как малейший мой позыв злонамеренности подавляется всеми чистыми фибрами моей души и уступает место благоговению. – И это только одно из их владений, – сказала Либби. – Представляешь?

Поднявшись на одну-две ступеньки, мы оказались в вестибюле. Стены его были обшиты темной неотделанной древесиной. Мы встали под люстрой из оленьих рогов. Я поднял взгляд на широкую изогнутую лестницу из половинчатых бревен, отполированных до зеркального блеска, с балясинами из молодых деревьев. Я глазел на всё это, как на шершавый и кривой проход в королевство троллей.

– Ты разве не любишь иногда покуролесить? – спросил я, увлекая её вверх по лестнице.

– Ещё чего! – воскликнула она, хотя и со смехом, полностью подчиняясь моему порыву. В длинном коридоре наверху я взял ее под руку и мы зашагали так, как будто мы были хозяином с хозяйкой. Я завел ее в какой-то номер, распахнул стеклянную дверь веранды и, взмахнув рукой, сказал: – Давай, моя дорогая, полюбуемся красотой, дарованной нам мудростью Господа. – Она захихикала и, включаясь в игру, надменно прошла мимо меня на залитую солнцем веранду, где мы, стоя рядышком, стали любоваться своим королевством.

– Не возражаешь, если я закурю, моя радость? – спросил я, подражая манерам богачей. – Нет? Ну спасибо, в таком случае я позволю себе выкурить эту сигару с моей собственной монограммой.

Либби аж сияла от удовольствия, в нее так легко было вдохнуть жизнь! Я поцеловал ее, чтобы показать ей, как целуются богачи – задрав носы так высоко, что соприкасаются не губами, а подбородками. Потом, конечно, я поцеловал ее по-нормальному. Либби смутилась, покраснела, высвободилась из моих объятий – она ведь думала, что я не догадываюсь о ее чувствах ко мне.

Бедняжка Либби, я не мог признаться ей, какой цели подчинено все то, что я с ней делал! Дом сейчас принадлежал нам, и мы изображали из себя хозяев. На несколько минут горничная и парень-бродяга превратились в Беннетов, владельцев турбазы «Лун-лейк».

Либби взяла меня за руку и повела в гардеробную, где Ф. У. Беннет хранил ассортимент одежды, которую дарил своим гостям: костюмы для верховой езды, теннисные и купальные костюмы, и чертову галантерею.

Став перед высоким зеркалом, я сбросил с себя зеленую робу и надел коричневые твидовые бриджи, гофрированные гольфы, коричнево-белые ботинки моего размера для верховой езды, шелковую белую сорочку и белый свитер с ромбическим узором из больших золотистых и коричневых бриллиантов на груди.

Меня ошеломил шикарный парень, который смотрел на меня из зеркала. Все шрамы и признаки нищей жизни исчезли под дорогим одеянием. Лицо было, правда, очень худое, но без морщин, волосы я торопливо пригладил пятерней. Он сошел бы за заезжего аристократа! «Ты видишь», – подумал я, – «как много зависит от внешности. Посмотри на себя – ну чем не Беннетов сын!»

И тут я, как когда-то в детстве, стал представлять себе, что те две серые кочерыжки из Патерсона – вовсе не мои родители, а что они похитили меня где-то. Так что, кто знает, чей я на деле сын!

Я мечтал о Кларе, о встрече с ней, о ее любви. Осознание, что она где-то здесь, близко, сводило меня с ума, вот почему я так свободно обращался с Либби. Я был как в лихорадке, я задыхался от счастья.

«Что же касается Беннета» – думал я, – «то для него я лишь нефартовый воришка, пошматованный дикими собаками. А я вот примеряю его одежду и вольно разгуливаю по его дому. Вот он я, мистер Пахан, а ты даже не знаешь об этом!»

Тут из дверей женской гардеробной вышла Либби в галифе, шелковой блузке, шлеме для верховой езды, который она не очень умело нахлобучила на свои густые волосы, и в лоснящихся сапогах со слишком широкими для ее тонких ног голенищами.

– Либби, да ты круто смотришься, – сказал я.

Она неуклюжим шажками повернулась передо мной, демонстрируя все ракурсы своего тела. Ее серые глаза сияли, она неловко улыбалась, закусив нижнюю губу. Я схватил ее и повел по коридору в быстром фокстроте, то и дело кружась, напевая песенку, которую услышал в ту первую ночь – «Совсем как ты». Либби было и радостно, и робко одновременно, она уставилась на меня, оглядывалась через плечо, хихикала, за каждым шагом спотыкалась и падала мне на грудь, словно невзначай касаясь устами моей щеки. А солнечный свет лежал широким ж/д полотном вдоль ковра и светился золотыми прямоугольниками станций от открытых дверей.

Никаких следов пребывания Клары в главном особняке я не обнаружил, тогда она, наверное, обитала в коттедже поменьше, стоящем метрах в ста к западу, в рощице на склоне на полпути отсюда к озеру.

Какое-то время я придумывал повод, чтобы заглянуть в этот коттедж, обдумывая, с чего начать и как завести разговор. Но как-то вечером за общим ужином одна из садовниц, что постарше, сказала мне: – Ко мне тут заходил этот Пенфилд. Хотел, чтобы ты пришел к нему в коттедж.

– Кто, я? Зачем?

– Откуда мне знать, – ответила она. – По мне, так пропадите вы оба пропадом.

Подражая привычке других слуг в темно-зеленых робах, я очень медленно съел свой ужин, а потом вымыл свой поднос, зажег сигарету и двинулся в свою комнату.

Заперев дверь на задвижку, я переоделся в бриджи, рубашку, свитер, гофрированные гольфы и ботинки для верховой езды. Бедняжка Либби, как побледнело ее лицо, как испарилось с него всё счастье, когда я сказал ей, что оставлю себе эти вещи. Неужели она не поняла ещё, что парень, который мог расписаться в книге гостей, способен и на такой поступок? А впрочем, она уже явно поняла: единственная твердая основа наших взаимоотношений заключается в том, что я всегда буду платить изменой за ее доверие.

Что же касается Пенфилда, то каким-то шестым чувством я понимал, что его мне нечего бояться. Он принадлежал к тем, кто сами себя уничтожат, если дать им время поболтать вволю.

Я умылся, причесался и, выходя из дома для персонала, постарался, чтобы никто меня не заметил.

Тропу уже окутала темнота, на небе загорелись первые звезды. Джо сделал резкий вздох, пытаясь успокоиться и унять дрожь. Он просто следовал за Кларой как за путеводной звездой, посредством чего несколько недель спал в постели, хорошо питался и за несколько недель даже взрастил своё самолюбие. Такое мнение было спорным, но он в него горячо верил.

В своем сознании он хотел подчиняться только своим чувствам, ему не нужны были никакие замыслы, планы, конкретные надежды. Достаточным было распахнуть ей свое сердце.

– А вот и он – ты только глянь на него! – сказал Пенфилд, распахнув дверь. В одной руке у него была бутылка красного вина, во второй – бокал. – Входи-входи!

Это был коттедж с низким потолком, где в одном помещении было всё: общая комната, кухня и каменный камин. Я старался не смотреть на Клару – она сидела на софе индийского стиля, скрестив по-турецки ноги, в белом шелковом халате, полы которого расходились на бедрах. Я не смотрел на неё, а она не смотрела на меня, поскольку как раз, запрокинув голову, пила из своего бокала и ее чудесное горло пульсировало. – Вот он, Клара, – Джо из Патерсона, парень, с которым я хотел познакомить тебя. – Он сунул мне в руку бокал. – А это мисс Клара Лукач.

Указав мне на кресло, он, скрестив свои лодыжки, грузно опустил свою массу на пол у ее ног.

Я сидел лицом к ним, а справа от меня и слева от них пылал огонь в камине. Отсветы огня на их лицах были то ярче, то тусклее, словно бы перемены внимания ко мне, подумал я, особенно с ее стороны – она ведь даже не попросила его познакомить её со мной, а я как дурак, лелеял какие-то надежды. Я почувствовал, что целью этого приглашения было что-то не очень лестное для меня. Однако Пенфилд, дружелюбно улыбаясь, сделал жест рукой, мол, пей, поэтому я начал, пить, и пока пил, мне почему-то показалось, будто я никогда раньше не пробовал вина. Я пересек на товарняках в обществе бродяг три штата, я работал с фриками, я был порочен и не знал стыда, но в этот миг я был воплощением зеленой наивности.

О чем шел разговор? В основном звучал, конечно же, блестящий певучий голос неудачника-поэта, но мог ли я воспринять подобную красноречивость с должным вниманием? Люди из моего мира не выражались так высокопарно, так цветисто. До этого я никогда не встречал человека, который бы принадлежал к профессии поэта, но теперь, слушая то, как говорит Пенфилд, поверил, что он – поэт. Я держал глаза на его лице, но на самом деле смотрел на Клару, неугомонную и невнимательную как дикая кошка. Сидела она вполне спокойно, уставившись глазами в свой бокал и совсем не взирая на кое-какие обнажившиеся фрагменты своих ног – внутренняя часть одного бедра, одно округлое колено и маленький кремовый бугорок с трещинкой в подколенной зоне. Да, она сидела вполне спокойно, но сознание ее блуждало от одной стены комнаты к другой, и ее светлое личико выражало не то печаль, не то раздражение, я никак не мог понять. Но для меня было архиважным понять, что же именно она чувствует, каковы ее чувства! – и тогда, и в каждый миг потом – этот вопрос занимал все мои помыслы, я жил им и только им. Осознавала ли она, что создает вокруг себя мощное силовое поле, хотя сама была удивительно маленьким, созданием с тонкими косточками и узкими плечиками? В её облике не было ничего крупного, кроме тревожного размера её темперамента. Я изучал ее лицо, испытывая жаркую дрожь узнавания, ее белая кожа с румяными обветренными щечками, живые зеленые глаза, выпуклая верхняя губа, все это в обрамлении химически-завитых выцветших белых волос – в детстве я дружил с похожими на нее девчонками в Патерсоне и слышал, как с таких же вот губ срывается протяжный визг несправедливо обиженного ребенка.

Несправедливо обиженный Пенфилд пожаловался, что его жильё над конюшней куда скромнее этого полноценного коттеджа в пасторальном бревенчатом стиле. Хотя пишется ему там хорошо, добавил он, по своему обычаю аннулируя каждый свой тезис обязательным последующим антитезисом.

Затем он начал читать избранные строки из своей поэмы «Лун-лейк». Держа бокал в одной руке и бутылку во второй, он сидел, вытянув ноги в своих грязных кедах на босу ногу, кусок мягкого воротничка его тенниски с одной стороны заправился под воротник твидового пиджака с заплатками на локтях, и читал стихи звучным мелодичным голосом, не похожим на его обычный голос. Меня смутил этот его внезапный переход к театральным эффектам, а Клару – ничуть, его поэзия её увлекала в той же степени,

в которой ей не нравилась его болтология. Но не было в мире столь благодарного слушателя речей поэта Пенфилда, как он сам. Его красные глаза прямо набухали от пелены слез.

Я тренерую свою память строфами, действительно опубликованными в неком частном издании, последнем из трех его частно опубликованных томиков, каждый из которых описывал разное место и этап его жизни, но все – одного героя.

«Луны, которых они слышали тогда», декламировал он дикторским напевом,

« – те самые, которых мы слышим и сегодня, вопили, чтобы отвлечь самоубийц от смерти. Луны ныряли в холодный тёмную озерную глубину и выныривали из нее сквозь спирали пены, цепляющиеся как духи умерших за их растопыренные пальцы, разглаживающие их крылья вдоль округлого тела, возбужденные, озабоченные Лун-лейк, и вдруг всплеск и внезапный наклон головы и высокий полет к луне с пойманной рыбой в клюве и его круглыми красными глазами.»

А я, очарованный сиянием камина и всецело поглощенный Кларой, сижу с ней здесь, куда попал столь дорогой ценой, свидетельством чего являются мои шрамы. Я добился этого благодаря тем чудовищным усилиям и той неустанной борьбе за свои права на жизнь,

борьбе настолько изнурительной, что сейчас

мне временно пришлось прекратить её.

И всё же пока этот нелепый жирный алкаш распевал свои стихи, они показались мне самыми прекрасными из всех, что я слышал. Хотя, наверное, сейчас любые стихи показались бы мне таковыми. Я слушал их и не слушал, я ведь не знал, что он только что сочинил их, и думал, что они из какой-то уже напечатанной книги. Я слышал чувство, которое они возбуждали во мне, о том, что я наконец живу! То есть так, как следует жить. Я чувствовал безмерное беспечное великодушие Пенфилда, он дарил мне себя самого – дар, который обеспечивал мне бесспорно все, к чему я стремился, и вся суть которого состояла в таком обычном для него и столь вдохновляющем для такого оборванца как я, его словоизвержении.

Наступил момент опасного перечисления всего, как мне казалось, достойного обладания. Как только лун с красными, как у самого поэта глазами, улетел, он откашлялся и долил всем вина, хоть я свое едва лишь пригубил. Опустошив бутылку на своем бокале, он вскочил на ноги и взял еще одну бутылку, которую откупорил, продолжая говорить, и снова сел, не выпуская новую бутылку из рук так же, как предыдущую.

Я старался не смотреть на Клару. Я видел, как она исподлобья бросает утомлённые взгляды в потолок и тут вдруг я начал понимать суть моего удачного шанса, состоящего в том, что меня вроде как привлекли, чтобы я помог как-то развлечь, отвлечь или успокоить Клару Лукач. В этом то и крылся смысл самопостановки Пенфилда, чтобы мы, угодив в некую сверхнапряженную ситуацию, сплотились и встали спина к спине, зарывшись нашими каблуками в землю, глубоко в землю.

И тут он заговорил с нами (о чем бы вы думали?) о прошлой войне, а он, видишь ли, её ветеран, боже, может он еще достанет маковые коробочки? Но вскоре мы погрузились в картины его воспоминаний,

слушая как дети о гужевых повозках с боеприпасами, вязнущих в грязи, о солдатах в шинелях и касках, сидящих верхом на мулах и резко бьющих их сапогами по бокам, о лафетах гигантских орудий на двухметровых колесах с металлокордными шинами и спицами как бейсбольные биты и, о том, что каждый солдат одинок и несчастен внутри своей шинели, что вдоль пути чернеют обгоревшие стволы деревьев, что сквозь дыру в здании городской ратуши видно небо и через его фасад гуляет ветер. А вот и капрал Пенфилд рулит фургоном связистов, футляры с флажками пристегнуты на спине словно колчаны стрел, каска то и дело лезет ему на глаза, так как ремешок не затянут, на коленях у него клетка, накрытая брезентом цвета хаки, ощутимо елозит, и голуби в ней суетятся при каждом глухом взрыве, озаряющем небо словно молния где далеко впереди.

Пенфилд помахал медалью, которую достал из кармана, и вручил её мне. Лента выцвела, и на неё налипли какие-то нитки и пух, но это как-никак была Серебряная звезда и она была его.

Наклонившись над медвежьей шкурой, разделявшей нас с Кларой, я вложил медаль ей в руку и при соприкосновении с ней почувствовал, какая она у нее горячая.

И пока мы разглядывали это вещественное доказательство, в воображении нашем вновь возник капрал-связист Пенфилд во время битвы на Сомме, получивший приказ способом ручной сигнализации срочно передать артиллеристам приказ накрыть тяжелыми снарядами фрицев, окружающих наши позиции.

– Полевой телефон не работал, не осталось даже ни единого чертова голубя. – Он взял паузу, чтобы промочить горло. – Поэтому я достал эти старые семафорные флажки и взобрался на вершину холма, где меня было хорошо видно, поскольку хоть уже и стемнело, но осветительных снарядов было не меньше, чем фейерверков на День независимости, и видимость была лучше, чем днем – я просматривал всю нейтральную полосу. Я просемафорил своё сообщение, – тут он, подняв руки, занятые бутылкой и бокалом, неохотно спародировал этот процесс, – и вскоре артиллерия ударила по цели. Вот за это я и получил эту медаль.

– Так ты – герой, – улыбнулась Клара, после чего уронила медаль себе на колени и подняла свой бокал к губам.

– Нет, любимая, ты ещё не дослушала до конца. – Он опустил подбородок себе на грудь. – Дело в том, что я с перепугу передал совсем не то, что надо. Я просемафорил первую строфу одной поэмы.

– Какую? – спросил я.

– Вот такую:

Было время, где луг, роща и ручей,

Земля и всякий простый вид,

Видались мне

Одетыми в небесный свет, …

и так далее, – сказал он. – А вскоре снаряды легли в цель. Странность, да и только.

[Прим. Уильям Уордсворт «Ода: Намеки на бессмертие»]

Клара засмеялась. – На войне, во время боя?

– Вы, наверняка, знаете эту поэму? – спросил он. – «Намеки на бессмертие». Разве вы ее проходили в школе?

– Но зачем ты так поступил?

– Сам не знаю. Наверное, я думал, что погибну, и мне казалось, что только это и стоило сказать напоследок. Как бы то ни было, получив эту медаль, я отослал ее Министру армии вместе с письмом, в котором сообщил ему, что заслужил ее, на самом деле, не я, а Уильям Вордсворт.

– Но ведь этой медалью награждали не за поэзию, – ляпнул я и тут же почувствовал себя идиотом.

– Ясное дело, Джо из Патерсона. Конечно, не за поэзию. Поэтому мне пришлось пройти обследование в психбольнице. Там они мне эту медаль прицепили к халату и девяносто дней продержали меня в клинике г. Натли, штат Нью-Джерси.

– Где-где? – переспросила Клара, с веселым смехом. Пенфилд победно посмотрел на нее, радуясь её веселью. – Ну ты и даёшь, Уоррен, старый ты хрен! – Запрокинув голову, она зашлась в безудержном долгом хохоте, а я любовался ее горлом, ее шеей, это был удобный момент для меня, чтобы я мог наконец, рассмотреть ее всю, сидящую в этом белом атласном халате. Тут она, хохоча, наклонилась вперед, полы ее халата распахнулись как распахнутые крылья, и мне открылись ее груди.

Тут я осознал, что Пенфилд смотрит на меня, опустив голову, но с поднятыми бровями и свойственным ему, как я уже знал, выражением глубокой грусти и полной беспомощности, но тут она протянула руку и коснулась его головы, и тогда он тоже захихикал, ведь он был влюблен в нее, и вот они уже смеялись вдвоем, и я тоже засмеялся,

хотя и сдерживая смех. Не знаю почему, но смеяться мне было неприятно, чувствуя себя неловко.

Они были пьянее, чем я думал. Через пару минут, уже в тишине, она поставила свой бокал и, протянув руки, взяла его голову в свои ладони. Он поднял на нее глаза и, чмокнув её в шею пониже края коротких волос, невольно вскинул руку с бутылкой словно бы в очередном семафорном сигнале, после чего я услышал, как сначала всхлипнула она, ну а потом уже они всплакнули вместе.

Я хотел уйти, но они не позволили мне.

Неожиданно они применили ко мне грубую физическую силу, окружив меня с обеих сторон, они потащили меня назад на середину комнаты. Пенфилд принялся

раздувать огонь, а Клара повела к моему креслу и, сильно нажав своими ладошками мне на плечи, заставила сесть, после чего уселась напротив и принялась тщательно изучать меня. До сих пор все свое внимание она уделяла Пенфилду, совершенно не замечая меня, и похоже было, что её разум мог быть занят лишь одним человеком одновременно. Таковой она была всегда, открытой и внимательной к тому, на ком она сконцентрировалась, и наплевательски – ко всем остальным. Это не было снобизмом или чем-то в этом роде, на самом деле она была равнодушна к собственным интересам в любой ситуации, именно в этом, думаю, и крылся секрет ее влиятельности и эффектности. Она ничего не знала о

куртуазности, в том смысле, что не умела ею пользоваться. Она давала волю своим эмоциям, а потом расплачивалась за это.

В процессе нашего разговор, до меня дошло, что она была не старше меня, мне ведь не было еще и двадцати. Это ошеломило меня, так как я считал, что влиятельность и положение в обществе человека напрямую зависят от его возраста.

– Вы живете здесь? – спросила она. – Как вы это выносите? – Я потер ладонями о бриджи и смущенно посмотрел на Пенфилда, который сказал ей: – Клара, этот парень – мой сюрприз для тебя. – Он сел на свое место на полу.

Голос у нее был гортанный с хрипотцой, манера речи – народная. – В смысле? – Она уставилась на меня, вытаращив глаза. Тут вокруг меня словно бы разверзлась пропасть и я вдруг понял, что её положение здесь столь же нелегально, как и мое. Я допил свой бокал.

– Помнишь ту ночь, когда тебя напугала собачья грызня? – спросил её поэт, наклоняясь, чтобы налить мне вина. – Джо у нас тоже привык жить сегодняшним днем, как и ты, Клара.

В ее глазах я увидел свет понимания. Отойдя к камину, она села перед ним спиной к нам. Я плохо помню, что было потом. Я начал пить, забыв меру. Огонь рисовал ее тень вдоль низкопотолочной комнаты. Позже мы услышали, что пошёл дождь, сильный дождь, который, казалось, как-то повлиял на сквозняк, который стал порывами задувать в комнату дровяной дым из камина. К этому моменту все мы уже стояли, я снял свою рубашку и Клара водила кончиками пальцев по линиям шрамов на моей груди, шее, руках.

Я чувствовал ее запах, запах ее мыла, ее шампуня. Отсветы огня вспыхивали на наших лицах словно мы стояли рядом с поэтом на его войне.

– Он сказал мне, что это был олень, что собаки загнали оленя, – сказала она. – Он соврал.

– Ясное дело, – отозвался Пенфилд, следя за ее пальцами.

– Вот это класс! – сказала Клара. По ее щекам вдруг покатились слезы.

– Я мог бы помочь тебе выбраться отсюда, – сказал Пенфилд. Закрыв глаза, он стал качать головой из стороны в сторону, как скорбящий человек. – Я могу увезти тебя отсюда. Мы можем уехать вместе. – Его фразы превращались в какое-то бормотание, заунывное причитание, словно бы он слушал какую-то частную погребальную песню, утратив надежду дождаться согласия Клары.

– Этот ублюдок, – воскликнула Клара сквозь слезы. – Нет, он не дождется от меня такого подарка.

Уоррен

В горах были заключены некие тайные сделки и осужденные преступники потеряли кое-каких своих подельников.

Переносимся на восемьсот меркаторских миль к западу, туда, где посреди равнины расположен автокузовной завод.

Белая изморозь рассвета укрывает гофрированные крыши его цехов,

высокие дымоходы без дыма и бесконечный сетчатый забор.

По Дивижн-стрит прибывает первый утренний трамвай и выпускает рабочих в кепках и расстегнутых куртках, только они не рабочие.

Разбуженные забастовщики сгрудились вокруг своих печей-буржуек

Проснулись и копы в своих машинах и стали протирать свои запотевшие лобовые стекла.

По Дивижн-стрит громыхает второй трамвай, и высаживает рабочих или с виду лишь рабочих, ибо что-то они не похожи на забастовщиков, тревожно сгрудившихся перед главными воротами автокузовного завода.

Копы делают звонки из телефонных будок на уличных углах. Третий утренний трамвай, скрежеща своими отбортованный колесами по Дивижн-стрит, останавливается и лица сошедших сейчас при свете хорошо видны, на них написана преданность новоприобретенным хозяевам, которая для их бездушных алчных глаз является необычным мотивом, характерные признаки их упадочности: бутылки в карманах пиджаков, обмотанные веревками башмаки, грязные ременные пряжки.

Эти продажные подонки мозолистыми пальцами нащупывали булыжники, которые легко вытягивались с мостовой по одному или по двое, и таскали их до тех пор, пока трамвайные рельсы на Дивижн-стрит не дыбились над размощенными подложками.

Прибывают открытые грузовики, набитые людьми с какими угодно, но только не рабочими лицами.

Эта орда, если захочет, способна разнести этот город в щепки и снова собрать его воедино или даже начать опутывать буквально каждого забастовщика проводами, стянутыми с вершин столбов городской электросети, чтобы тот, получив автономный источник энергии, отправился на тот свет.

Копы заводят моторы своих патрульных автомашин и потихоньку уезжают, зато сразу же подкатывают некие черные седаны и затесываются в толпу липовых рабочих.

Из битком набитых трамваев и грузовиков выходят также несколько солидных мужчин в пальто и они держатся среди мнимых рабочих, на которых настоящие забастовщики смотрят как на чумных – этим промозглым серым утром вряд ли найдется праведник, который бы освятил их своим поцелуем – этих штрейкбрехеров уже так много, что им будет наплевать на забастовщиков, когда сквозь их хилый заслон они прорвутся на завод и включат рубильники станков.

Руководит тщательно спланированной операцией развертывания силовых бригад худощавый смуглолицый мужчина в пальто и жемчужно-серой мягкой фетровой шляпе, черноглазый, малорослый, он, однако, ладно скроен, дружит с крупными промышленниками, верный своему слову бизнесмен, способный при надлежащих условиях даже на благородный жест.

Только вот сейчас, в то время, как скрытой под перчаткой рукой он приглашает одного забастовщика, пожилого, седоволосого, покатоплечего и орущего: «Братья, не поступайте так со своими братьями», встретиться с ним на нейтральной полосе один на один, короткий приступ ярости вдруг помутняет ему разум. Он с невозмутимостью демонстрирует принцип действия булыжника на черепе этого пролетария, для которого это явилось полной неожиданностью и который

с красными трассами смерти, нанесенными на его лоб, успел еще обернуться, чтобы поделиться этим известием с собратьями и запоздалым прощальным взмахом руки подать им сигнал к началу схватки.

Джо

А потом жизнь в поместье «Лун-лейк» ускорилась, люди в зеленом вдруг целеустремленно засуетились, показалось даже, что их стало больше, и я даже без особого сообщения понял, что приехал хозяин турбазы, мистер Ф. У. Беннет.

Однажды утром, когда я убирал конюшню, там оседлали двух лошадей, широкие ворота распахнулись, впустив внутрь сноп яркого света, лошадей вывели, и я мельком увидел Клару в галифе и вельветовом жакете для верховой езды, она поправляла у подбородка ремень жокейского шлема. Дверь закрылась. Я перелез через ограду стойла и подбежал к окошку. Передо мной проплыл гнедой бок лошади и блестящий коричневый сапог. Я услышал мужской голос, негромкое ободряющее слово, и мимо окошка проехала она на своей меньшей лошади, не совсем уверенно держа сапог в стремени.

Я бросился к двери, припал глазами к щели и увидел спину и седые волосы Беннета, а потом его заслонила фигура Клары на своей толстозадой лошади, она не перекатывалась синхронно с лошадиной поступью, а подпрыгивала на каждом шагу и ее черный шлем съехал набекрень.

Затем лошади с наездниками исчезли из виду, скрывшись за деревьями.

Я принялся сгребать навоз.

Вечером я пришел в жилище Пенфилда, где мы вслушивались в отзвуки танцевальной музыки, доносившиеся от главного особняка с порывами ветра.

– Думаю, завтра меня выгонят отсюда, – сказал я.

– С чего это? – Он неотрывно смотрел в свой бокал.

– Как только он узнает обо мне.

– Совсем не обязательно, Джо из Патерсона. Я давно изучаю богачей. У них многое зависит от прихоти. – Он глотнул вина. – Да. Я не рассказывал тебе этого, а теперь расскажу: шесть или семь лет назад я пришел сюда ночью по железнодорожной колее, так же как и ты. Только я знал, куда иду. Я выследил Фрэнка Беннета до самого Лун-лейка и намеревался убить его.

– Я бы и сам охотно его убил, – сказал я, но он, казалось, не слушал меня.

– Мистера Беннета это позабавило. Он предложил мне остаться на этом поместье и писать стихи. Да. И вот ты видишь меня.

– Да, я вижу тебя, – ответил я.

– Я знаю, что ты думаешь. Думаешь, что, прожив здесь безвыездно и бездельничая несколько лет, я потерял перспективу. Ты прав! Прав. Значит, для меня всё, что здесь происходит, любая, прости господи, ерунда – тут он поднял глаза к небесам, не забыв при этом хлебнуть винца, – становится исключительно важным. Я знаю это! Я живу здесь ожиданием как лягушка на болоте, которая просто сидит и дожидается, пока что-нибудь пролетающее мимо не прилипнет к ее языку. Так и есть. Единственный мой орган, способный еще шевелиться, – это язык.

Он уронил подбородок на грудь и уставился на меня своими мутновато-красными глазами. – Хочешь послушать, как я квакаю?

– Чего?

Он изобразил кваканье лягушки-быка. Столь мерзкого самоуничижительного мычания, я еще в жизни не слыхал. Я провел с ним немало подобных вечер, некоторые из которых мне запомнились. Мы засиживались в его гостиной над конюшней, пачки книг и сгустки пыли на полу, письменный стол завален бумагами и творческими блокнотами, похожими на мои школьные,

переполненные пепельницы, пепел на ковре, и на стуле у окна, Пенфилд снуёт туда-сюда, туда-сюда, между окном и винными бутылками, а мисс Клара Лукач тем временем танцует, ездит верхом, плавает, обедает в окрестностях турбазы «Лун-лейк», неким загадочным образом ныне возведенная в ранг её хозяйки.

– А мне не кажется, что всё это – ерунда, – возразил ему я. – Я считаю, что всё это исключительно важно.

– Согласен, – говорит он и пододвигает свой стул ближе к моему. – А ведь я не впервые

знакомлюсь с ней. И неважно, кто я или как сейчас выгляжу, это всегда происходит одинаково: во-первых, стоит ей появиться, я сразу же узнаю ее, и во-вторых, она очень легко сближается со мной, независимо от условий моей жизни и от моего положения. Ведь вообще-то я не пользуюсь каким-то особым успехом у женщин, да и никогда не пользовался, за исключением этой, а посему мы, должно быть, оба сразу узнаём друг друга, что вызывает в нас взаимное влечение, даже если мы говорим на разных языках. И вот, как видишь, в этот раз это снова случилось, несмотря даже на то, что я теперь бесспорно слишком толст и смешон для роли идеального любовника, чем когда-либо. И

несмотря даже на то, что, – тут глаза его увлажнились, – она не верна ничему, кроме собственной жизни.

Я не понял, о чем он говорит.

Он выкарабкался со своего стула и метнулся к книжным полкам и, не найдя там того, что искал, скрылся в кладовке, откуда раздался грохот падающих и бьющихся вещей, после чего он появился с какой-то книгой в руке, сдувая с нее пыль.

– Я хочу подарить тебе её, – заявил он, – мою первую напечатанную работу, мой первый тоненький томик моей поэзии. – Он улыбнулся и сразу спрятал улыбку. – «Цветы Сангре-де-Кристо». – Он не спешил вручать мне книгу, пристально рассматривая ее. – Я сам напечатал ее на ручном прессе и выполнил переплёт в клинике Натли. Видишь ли, такова была программа моего излечения. Сигнатуры в этой книге идут не по порядку. Но это неважно. Неважно.

Тут он всучил мне книгу и заглянул в мои глаза, словно бы надеясь узреть в них всю ту мудрость, которая должна была хлынуть в них из этой книги.

– Минуточку, – сказал он и снова кинулся в кладовку, откуда раздался такой ужасный грохот, что я ж вскочил на ноги, но тут он выскочил, кашляя в облаке известковой пыли и размахивая своей второй опубликованной работой. – И эту тоже, – сказал он, захлопнув дверь кладовки, жадно отхлебнул вина и, уморенный такой нагрузкой, с сипением плюхнулся на свой стул.

В руках у меня были две тоненькие брошюрки, фронтиспис второй из них украшала японская инкрустация. – Только не читай их сейчас, не проси меня наблюдать за тобой, когда ты будешь их читать, – умолял он.

Сжимая в руках его книги, я не мог не

проникнуться уважением, которого он заслужил на поприще глубочайшего описания событий собственной жизни. Ведь он был писателем! Невзирая на то, что он опубликовал свои книги сам, я был глубоко восхищен им, ибо у меня никогда не было

знакомого, написавшего хоть одну книгу, а его книги я держал в своих руках.

Кроме всего прочего, несмотря на проблески желаний моего подсознания и на малейшие попытки их воплощения, меня радовала возможность выйти люди с помощью

такого замечательного друга. Я понимал, что он – показушный пьяница, я таких насквозь вижу, но ведь он, будучи поэтом,

сделал меня своим другом, благодаря чему я получил путёвку в жизнь.

Посвящая меня в свое самое последнее верование, он гневно воскликнул: – Кто ты такой, чтобы сомневаться в этом? Ты, любитель зайцем кататься среди ночи на поездах!

Нет, я не сомневался в этом. Когда я выслушал его автобиографию, всю эту дутую, спесивую, причесанную, слезливую историю, я поверил во всё это. Это была судьба человека, которая, проведя его сквозь беды и невзгоды, завела его туда, где, как в жизни какого-то знаменитого гангстера или первопроходца, внезапная кончина была нормальным явлением. Меня же он приглашал подчиниться моему инстинкту и не разделять его страданий, а любоваться ею, его судьбой, курьёзно втянутой в струю исторических и природных катаклизмов, развлекаться ею, читая строки его поэзии:

Это была та война, которая была до той войны, которая была до той войны,

Которая была до правления императора Мэйдзи,

Которое было до Чёрных кораблей …

Его высшим достоянием была собственная духовная сущность. Высота и глубина всех его безответных увлечений, любое из его самолюбований в критические моменты его прошлого, вот из чего он был соткан, этот конченный человек, сидевший передо мной.

Уоррен Пенфилд. «Малолетняя невеста из Дзен-сада»

В поэме о цветении слив и челнах, толкаемых шестами по реке,

На садовой стене солнцем залитый фронтон под красной черепицей,

Там девочка четырнадцати лет тоскует по мужу.

Одна птичка свистит в листве дерева, подпертого рогатинами.

Люди дорожат мелкими вещицами – гребешок, зеркальце, золотая рыбка в аквариуме глубиной всего двадцать сантиметров.

Древние деревянные арочные мостики соединяют берега прудов.

Но повсюду, как мы знаем по картам, высятся горы с отвесными отрогами, грохочут водопады, кварталы пылающих домов, самоубийственные армии, история вопит наперекор солнечным лучам плавящимся в бамбуковой роще.

Ох уж эти пятьдесят три станции Токайдо!

На насыпи над рисовым полем путешественники горбятся под косыми струями дождя.

Мчатся гонцы и одежда их полощется на ветру.

Купцы лупят своих ослов.

Лодки под прямоугольными парусами плывут к берегу.

Бумажные фонарики скользят по волнам.

Дождь как молоток скульптора бьет по изогнутым склонам воды.

Когда на закате небо проясняется, пятьдесят три чиновника префектур прибывают на свои станции Токайдо.

Пятьдесят три женщины ожидают их там.

Сегодня вечером они будут слагать солнечные легенды.

На огородах собирают бобы, режут жирную курицу, в замках над дорогой безработные воины фехтуют с пламенем костров.

Они плачут, они проклинают, они поднимают бокалы за здравие.

Священники неверных религий ходят неузнанными в темноте мимо освещенных окон таверн.

А в конце Токайдо, на вершине неприступной горы, сидит сам император, само-император, самозванец, сам в роскоши своего пустого зала, где стены разрисованы длинноногими аистами, а пол устлан ламами, лежащими лицом вниз перед ним во время посещения его.

Император весь лакированный, меч его инкрустирован солнышками, а в соседней комнате врачи обсуждают содержание его кала.

Ох уж эти низкорослые азиатские черти, сделанные из риса!

Повсюду они меньше окружающей обстановки.

Я сижу на деревянной променаде, любуясь своим садом, и настоящий император – это я. Это кривое деревце – очень древнее и имеет собственное название.

Эти скалы, как и морские острова из стёсанной гальки, имеют собственные названия.

Волны гальки разбиваются о скалы.

Девушка с золотистыми глазами плачет на внутренней стороне древней стены.

Я пересекаю море гальки и подглядываю за ней через калитку.

Ее иссиня-черные волосы по-детски распущены.

Она сидит на замшелой каменной плите и ее выгнутая шея длинна как у придворной леди.

Слова возникают и застревают у меня в горле, превращаясь в мычания, блеяния,

и наконец складываются в мелодии.

Я преступаю законы своей веры.

Теперь девчушка вслушивается в какофонию нашего языка и смотрит на меня жалобными влажными глазами, след ее слезы блестит на изгибе ее губы и исчезает в уголке рта.

Я обращаюсь к ней и она почтительно кладет ладони на бедра.

Какие бледные у нее пятки!

Она слушает.

Она замерла как мышь-полевка в когтях коршуна.

Ох уж эти пятьдесят три станции Токайдо!

Старый монах и девочка взбираются по каменистой тропе.

Рядом с тропой вертикально вниз на скалы падает ручей, разбиваясь на мириады капелек, мелькающих как дробинки в игре патинко.

Мы находим уступ в скале с видом на океан.

Я уповаю на её благодушность.

Я уповаю на бесконечную покладистость этого Будды во плоти.

Под солнцем на каменном уступе я снимаю с нее одежду.

Теперь раздеваюсь я,а она отводит вгляд.

Мы присаживаемся на эти безволосые бледные кожные покровы нашей расы.

Ляжки у нее короткие и тугие, а бедра стройны.

Скелет у нее так же упорядочен, как камни, украшающие Дзен-сад.

На полированной поверхности серого камня, на котором она сидит, я вижу отражение входа в ее внутренний мир.

Простерши руку, я ласкаво касаюсь ее плеча, и она поднимает голову, глядя на меня с доверием, и в тот же миг я бросаюсь на нее, и она срывается со скалы в море.

Она медленно падает, вращаясь по спирали и покачиваясь словно стрела на излете.

Я слышу, как ее сердце колотится в моей груди.

Я чувствую всё ее существо – ее плоть, ее кости, ее ужасный страхполёта.

Джо

Его высшим достоянием была собственная духовная сущность. Высота и глубина всех его безответных увлечений, каждое его самолюбование в критические моменты его прошлого, вот из чего он был соткан, этот конченный человек, сидевший передо мной. Он доказывал всё это своим самоунизительным поведением, своими вздохами, своими слезливыми паузами, своей неутолимой жаждой алкоголя, а кроме того – парочкой его сцен с Кларой, когда, точно подгадывая время, он звал меня на помощь и мы вдвоем являлись к ней в коттедж спустя лишь пару минут после прихода туда ее самой, всем своим видом – макияжем, прической, нарядом – явно обнаруживая цель прведенного ею вечера и ту тупую ярость, которую это в ней вселяло. Пенфилд же был поглощен идеей спасения. Он хотел вызволить ее как угодно – вывезти, вытащить. Вся его страсть сосредоточилась на этом желании. А Клара, казалось, не понимала его – как будто они говорили на разных языках, она говорила на языке Реализма.

– Уор-рин, – говорила она, – Сколько можно талдычить тебе это?

– О боже! – восклицал он, поднимая глаза к небу. – О боже, что сотворил эту девушку, дай ее мне в объятия, пошли мне радость совершенной любви, позволь нам с ней лишиться памяти, сделай так, чтобы я умер простой и обычной смертью – смертью человека, прожившего свою жизнь!

– Черт побери! – вскрикивала Клара, а затем взывала ко мне, зрителю, на роль которого я соглашался как согласился бы и на любую другую, – что ему надо от меня? О боже, Джо, – в этом месте Пенфилд непременно начинал плакать, а она продолжала, – на кой ты притащил его? Уведи его домой. Забери отсюда этого гребаноого алкаша!

Завтрашним или послезавтрашним вечером я заявился в коттедж Клары уже в одиночку. Было, кажется, около полуночи и свет в ее окнах не горел. Плевать. Я уселся в темноте ее веранды и, сложив на груди руки, стал ждать. Дющий с гор сильный ветер гудел в деревьях, окружающих коттедж. Стволы сосен, раскачиваясь, скрипели. Я сидел спиной к двери, подтянув колени к подбородку. Казалось, я слышал, как она, будучи где-то там в своей родной стихии, напевает вместе с ветром, рвущимся сквозь какое-то открытое окно. Ничего-ничего. Если поэт Пенфилд заполучил ее, подчинившись ее воле, то толстосум Беннет сделал это, подчинив ее – свой, а значит, и мне по силам сделать то же самое. Таково было мое прозрение. Пусть она как принцесса путешествует частным поездом, пусть поэты почитают ее за свою, но я раскусил ее по ее акценту – она выросла в индустриальном городе восточных штатов, на таких же улицах, как и я, родилась в такой же бесчисленной, безымянной рабочей семье моего собственного эксклюзивного сословия. Господи, да сколько я перезажимал таких девчонок по подворотням, сколько перенагибал их через перила, передергал их за волосы, перезадирал им юбки, перелапал их до тех пор, пока у них аж не промокали их трусишки.

Протянув руку над головой, я попробовал ручку двери. Открыто. Я решил дождаться, пока она успокоится. Затем включил свет. Под низким потолком повис древесный дым. Камин был холодный. Подбросив в него бумаги и щепья, я разжег огонь и встал к нему спиной.

Зеленая прислуга относилась к Кларе ничем не лучше, чем к Пенфилду. В ее жилище царил полный срач. Я обнаружил остатки нашей первой пирушки: в альковной кухоньке лежала немытая посуда. Хотя ее это не особо и волновало. Я заглянул в ее спальню. Ее шмотки повсюду – чулки скручены и свернуты, как полоски бекона, а пантолоны лежат на полу в виде двух идеальных кругов так, словно были скинуты прямо в момент раздумья, или наброшены на абажур посредством удара их ногой с лету.

Бедный Пенфилд! Он, видимо, и не догадывался о том, что было известно мне – о факте, делающим все его сочувствие к Кларе неактульным. Дело в том, что на следующее утро после приезда Беннета, они с Кларой встретились позавтракать вдвоем. Я как раз был рядом, пытаясь сгребать листья в кучу у основания стенки террасы и пребывая ниже их поля зрения. Утро было ясное, ветреное, а облака находились фактически ниже нас, у самой поверхности озера, проплывая сквозь деревья на склонах гор. – Думаю, лучше бы эти облака оставались там, где им положено, на небе, – сказала Клара. – Согласен?

А Беннет засмеялся.

Клара следовала бесшабашной жизненной философии, в которой не было места каким-то явным принципам. Все ее настроения и желания были импульсивны и настолько противоречивы, что спасибо даже, если какое-то из них не противоречило самому себе, не то чтобы какому-то предыдущему или следующему. Она постоянно то светлела, то темнела как времена суток.

Я закурил сигарету из украшенного монограммой портсигара. Само собой, что для достиженя моей цели, мне придется посоперничать с Ф. У. Беннетом, тем человеком, который платил за все и которому, естественно, это давало явное преимущество.

Задавив окурок, я расянулся на спине перед камином, подложил руки под голову и закрыл глаза.

В такой позе я проспал несколько часов. Помню, что когда я проснулся, камин уже погас, а в окна ярко светили лучи солнца. Силуэты ветвей и листьев танцевали на бревенчатой стене, и комнату заливал красновато-золотой свет. Я услышал авиационный рокот, который становился всё громче, после чего перейдя на высокий тембр, начал удаляться, пока не затих. Все еще лежа, я услышал, как рокот снова стал усиливаться, пока наконец не приблизился и стал настолько громогласным, что в мойке даже задребезжала посуда. Подойдя к окну, я увидел, как одномоторный самолет с понтонами выполняет вираж над горой на другой стороне озера. Я следил за ним – это был гидроплан с капотированным двигателем и монокрылом над фюзеляжем. Пока самолет выполнял вираж его компоненты осветились и я разглядел элегантно выкрашенный зелено-белый аэроплан, который пронесся над водой, после чего, задрав нос, снова взмыл вверх и солнце ослепительно сверкнуло на его крыльях. Зрелище было великолепное. Он снова стал разворачиваться и я бросился наружу, чтобы проследить за несколькими его кругами, каждый из которых отличался скоростью или углом снижения, – похоже было, что пилот тренировался или проводил испытания. Не так уж часто удается наблюдать самолеты поблизости.

И тут в самый разгар авиашоу, откуда ни возьмись Клара Лукач шагает через лес от

главного особняка в белом вечернем платье и со своими туфельками в руке. Она стала всматриваться вверх сквозь деревья, развернулась, пошла обратно, остановилась. Встав на цыпочки, она двинулась через пятна света и тени и, дойдя до небольшой полянки преред фасадом коттеджа, она взглядом позвала меня внутрь и обернулась глянуть на то, как самолет совершает свой полет.

Теперь тот на бреющем полете промчался вдоль озера и скрылся за верхушками деревьев.

– Ты здесь? – спросила Клара, и прошла в дом, а последовал за ней. Она встала в центре комнаты, уперев руки в бока, а потом поняла, что до сих пор держит в руке свои туфельки, и отшвырнула их прочь. В этот момент в спальне зазвонил телефон, и Клара бросилась туда так, словно в атаку на него.

– Чего? – крикнула она в трубку вместо приветствия. Потом после паузы сказала: – Да, но это вряд ли! – и бросила трубку.

Я подождал с минуту и, недождавшись, подошел к дверному проему спальни. Она сидела на краю кровати и рассеянно стаскивала с плеча одну бретельку, затем – другую, после чего стряхнула на талию свое платье. Теряя остатки воли, она опустила руки на колени и сидела, сгорбившись и утратив всё свое обаяние и шарм. Ее волосы поблекли, а по щекам струились слезы.

Суровая жизнь напрочь заглушила в ней способность контролировать уровни своих эмоций и теперь ее рыдания терзали мне душу. Ее глаза чуть ли не сразу опухли, грудь взмокла от слез. Вся ее внешняя привлекательность исчезла как сброшенная маска.

– Да будет тебе, – утешал ее я. – Будет.

Через какое-то время она встала на ноги, позволив своему платью съехать на самые лодыжки. Нижнего белья на ней не было и оказалась, что как для такой худенькой узкоплечей девушки она весьма грудаста. Выступив из скинутого платья, она отправилась в ванную, откуда через мгновение я услышал шум душа. Ее попка была компактна и тверда, хоть и чуть лишку плосковата. Выпуклость ее позвоночника вызвала у меня улыбку, заставив меня вспомнить костлявые спины загорелых маленьких девочек, которые приходили на карнавал в купальниках и собирались у сладкой ваты.

Пока она была в душе, я нашел кофеврку и заварил кофе. Она вышла завернутая в белое банное полотенце с большой темно-бордовой монограммой «Ф. У. Б.» на лицевой стороне, приняла от меня чашку с кофе и села на кушетке, поджав под себя ноги и держа чашку обеими руками словно бы для их согрева. Вымытые волосы были обернуты вокруг ее головы влажными локонами. Она перестала плакать, но глаза у нее все еще блестели от слез, и, когда она глядела на меня, я удивился, как мог я ранее найти в ней нечто достойное критики? В жизни не видал я женщины прекраснее.

– Эта дыра уже сидит у меня в печенках, – сказала она. – Как же мне свалить отсюда?

– Я позабочусь об этом, положись на меня, – ответил я без малейших колебаний. Без малейших колебаний. Она стрельнула в меня глазами, отхлебывая кофе. Я ждал своего приговора. Мне начало казаться что, может я воспринял ее слова слишком буквально. Что, если она сейчас засмеется и своим смехом разобьет мне сердце? Но она не сказала больше ничего и, казалось, что моя самоуверенность успокоила ее. Солнечный свет залил комнату. Она поставила чашку на пол и свернулась на кушетке калачиком, спиной ко мне.

Капельки воды блестели в ее волосах. Через несколько минут и понял, что она уснула.

Я выбежал из коттеджа, пытаясь отогнать от себя чувство радостного изумления. Я должен был сейчас сосредоточиться на том, что делать дальше, а изумление будет только меня сдерживать. Мне хотелось петь, я обалдел от счастья. Но для того, чтобы осуществить свое намерение, свою дерзкую, безумную надежду, я должен был овладеть собой, сосредоточиться и действовать как практичный человек, устраивающий свою жизнь в соответствии со своими возможностями.

Беннет

А потом вдруг сам Беннет лично ворвался в мою жизнь со всей мощью урагана.

Тем же самым утром я оказался вместе с тремя-четырьмя благоустроителями – у каждого из нас на плечах кирка или лопата, спешили к одной лесной поляне рядом с главной верховой тропой, где нас уже поджидал Беннет. Он стоял на верхушке какого-то холма, а его лошадь была привязана к дереву у тропы. – Залезайте сюда! – позвал он нас.

Мы вскарабкались по лицевой стороне огромного валуна, вкопанного в землю. – Меня он вечно беспокоил, – сказал Беннет. – Хочу вытащить его.

Наш десятник, пожилой мужик, давно служивший у Беннета, снял кепку и почесал затылок. – Вы хотите, чтобы мы выкопали этот валун?

– Да, раскопайте его полностью, – сказал Беннет. – Гляньте, здесь его верхушка, мы стоим на ней. Это его высота. А я хочу, чтобы он весь был на виду. Не могу понять, почему он здесь.

Рабочие все равно не могли взять в толк, чего он от них хочет. Беннет же не разозлился, а взял кирку и взялся за дело сам.

– Понятно? – крикнул он, тяжело дыша между ударами кирки. – Отрывайте его таким образом. Видите, куда он уходит? Отсюда и аж в глубину.

– Ладно, мистер Беннет, – сказал десятник. – Не надо бы вам копать. Эй, вы, – скомандовал он нам – А ну давайте!

Так мы начали откапывать валун, который был размером, наверное, с дирижабль.

Беннет стоял и смотрел, все ли его поняли, затем сказал: – Вот так. То, что надо.

Он был крепок и подвижен. Невысокий, широкоплечий мужчина с крупной головой. Копну его хоть и седых, но очень густых волос он зачесывал, как и я, в стиле «помпадур». У него был красивый загар и голубые глаза – такой себе симпатичный, нагломордый, старый козел в ковбойском костюме.

Я ожидал увидеть кого-то постарше и более зажатого.

Слезши с высоты, он несколько минут лазил по кустам поблизости, чтобы увидеть, нет там еще одного такого валуна. – Видите, он здесь один такой. Уникальный артефакт! – воскликнул он нам так, словно мы были его коллегами по археологической экспедиции.

Потом он вскочил на свою лошадь и поскакал к конюшне. Едва он исчез из глаз, десятник оперся на лопату, снял кепку и утер рукой со лба пот. – Иисус, Мария и Иосиф! – сказал он.

Мы все уселись на валуне.

Но чуть позже к нам присоединилось еще двое землекопов, выгнанных Беннетом из их берлог, и вскоре шестеро нас, скинув рубахи, колотили кирками и лопатами скалистую глыбу.

Мне было любопытно наблюдать за тем, как стимул этого человека трансформировался в тяжелый труд всех нас остальных. Если бы какой-то случайный прохожий увидел нас за этой работой, то решил бы, что мы делаем какое-то очень серьезное дело, ведь разве могут шестеро человек работать в поте лица над чем-то несерьезным?

Я ожидал, что невзлюблю Ф. У. Беннета. Но оказалось, что он – невменяемый. Как я мог противиться этому? Секрет был в этой его маниакальной энергии, в этом безумном огне в его взгляде. Он был свободен! Вот как выглядели настоящие свободные люди, они освещали своей свободой на всех остальных.

Я не хотел думать о том, что он делал с Кларой. Я и представить себе не мог, что он

способен был питать к ней какие-то нормальные чувства. Все сведения, которые я имел о нем, а именно: его домовладение, земли, личный поезд и придворные поэты, не подготовили меня к столкновению с его нематериальной внутренней силой, с его таким пугающим духом свободы.

К концу дня мы закончили работу, раскопав валун до самого его нижнего полюса по южному склону. Теперь наш валун сидел в огромной траншее, на дне которой были вкопаны еще несколько других камней, и на вид весил несколько тонн. Возвращаясь с работы, мы остановились перед фасадом главного здания и доложили об этих достижениях. Стоя на передней веранде, Беннет возликовал: – Мы раскопаем этот валун до конца, ребята. А завтра поищем на ней отметки. Мне очень интересно, есть ли на нем отметки.

Очевидно, глядя на грязные, потные лица работяг, он заметил на одном из них что-то похожее на недоверие.

– Эй, Джо, – обратился он ко мне, – я вижу, ты считаешь, что это просто камень, а?

Ошеломленный тем, что он знает, как меня зовут, я даже не нашел, что ответить.

– Пойдем-ка со мной. Я покажу тебе кое-что, – повернувшись, он вошел в здание.

Кто-то из рабочих снял кирку с моего плеча. Я услыхал хихиканье. Вслед за Беннетом я вошел в вестибюль и, пройдя мимо лестницы из половинчатых бревен, вошел в заглубленную гостиную.

На потолке гостиной танцевали блики, отраженные от поверхности озера, хотя пол находился в тени. В одном углу на столе лежала книга с штриховыми рисунками первобытных каменных памятников: на всех рисунках один огромный валун покоился на трех-четырех меньших.

– Видишь? – сказал он. – Я не такой псих, как ты думаешь. Эти так называемые мегалиты, или дольмены, первобытные люди устанавливали в честь своих павших вождей.

Он стал прохаживаться по комнате, читая мне лекцию о погребальных обрядах древних индейских племен, населявших когда-то территорию Новой Англии. Он сравнивал их с обрядами племен, населявших западную пустыню. Теперь, в помещении, он казался мне старше. Такой же оживленный и подвижный, но голос звучал хрипловато, как у старого человека.

Я стоял в своей грязной темно-зеленой робе, раздумывая над тем, как я буду выбираться отсюда.

Его лекцию прервала горничная, вошедшая с телефоном на длинном проводе. Когда она поднесла его к нему сбоку, он снял трубку, а она ожидала, держа аппарат на ладони.

– Да? – ответил он и продолжил бродить по гостиной, а горничная в светло-зеленой униформе неотступно ходила за ним, то и дело подтягивая шнур, чтобы он не цеплялся за мебель. Беннету докладывали о чем-то. Он лишь бросал короткие вопросы: «Сколько?» и «Когда?» и выслушивал длинные ответы собеседника. Я смотрел в панорамное окно, занимавшее целую стену. Предвечерние тени придало озеру бриллиантовый, темно-голубой цвет.

На террасе какая-то женщина размещала цветы в вазу. Я вдруг понял, что вижу знаменитую летчицу Лусинду Бейли Беннет и испытал небольшой шок от очной встречи с звездой.

– Ты, случайно, не умеешь обращаться с фотокамерой? – Телефон уже унесли и Беннет обращался ко мне. – У меня здесь есть вся эта фотоаппаратура, но освоить ее я так и не успел, – пояснил он. – Хочу сделать качественные снимки наших раскопок и послать их специалистам, чтобы подтвердили мою гипотезу.

– Нет, я в фотоаппаратах не силен, – ответил я.

– А я думал, ты – толковый... Хотя я все равно хотел приглядеться к тебе, чтобы понять, останешься ли ты у меня на постоянной основе. Что скажешь? – спросил он.

– Это вы насчет работы? – уточнил я.

– Вот именно. Может, тебе стоило бы оформиться?

Я сглотнул и ответил: – Нет.

– Нет? – Похоже было, что мой ответ удивил его.

– Я не смог бы здесь жить, – сказал я. – такая жизнь не для меня.

Он громко рассмеялся: – Ты же вроде неплохо приспособился к нему. Я слышал, ты здесь чувствовал себя, как дома.

Что-то за окном отвлекло его внимание. Он вышел на веранду, прикрыв за собой стеклянную дверь, и начал звать кого-то, стоящего ниже по склону возле эллинга.

Мои мышцы были напряжены, руки сцеплены. Я пытался как-то расслабиться. Миссис Беннет, бросив на меня взгляд сквозь верандное окно, сказала что-то своему мужу. Тот, обернувшись к ней, с улыбкой что-то ей ответил, и тогда она снова коротко глянула на меня с полуулыбкой на губах. Это была весьма стройная, добропорядочного вида дама с коротко подстриженными темно-каштановыми волосами, без малейших следов косметики на лице. На ней был свободный свитер, длинная юбка и туфли на низком каблуке. Глядя на эту худенькую симпатичную даму с ее цветами, вряд ли бы кто-то поверил, что она умеет выписывать такие виражи на самолетах.

И тут до меня дошло, что это он объяснил ей, кем был этот парень, сидящий в гостиной:

Джо из Патерсона, собственной персоной. Я понял, что для нее столь утончённой и изысканной, моя запись, сделанная мною тогда в приступе гордыни и обиды, была ничем иным, как просто глупой выходкой. Я почувствовал себя обиженным ребенком, который, поделившись своей величайшей тайной, в ответ услышал лишь осмеяние.

Я повернулся, чтобы уйти. Какую же власть имеет этот Беннет, подумалось мне, если даже минута-другая его внимания принесла мне такое огорчение.

– Минуточку, Джо, – окликнул меня он. – Я с тобой еще не закончил.

Он повел меня за собой обратно в вестибюль и затем по коридору второго крыла здания. Там он открыл какую-то дверь и жестом пригласил войти.

Это была просторная комната, наполненная книгами, шкафами с серебряными кубками и фотографиями миссис Беннет, стоящей перед носами самолетов, мистера Беннета в железнодорожной фуражке, машущего рукой от панели управления паровоза, фотографии автомобилей, лошадей, президентов, губернаторов и кинозвезд. Были там и глобусы на подставках, и пюпитры с большими словарями, и даже телеграфный аппарат под стеклянным колпаком – эта комната была просто пантеоном их славных жизней.

Беннет сел за письменный стол, вытащил из ящика манильскую папку и на несколько минут погрузился в бумаги, лежавшие в ней, пока я ожидал, стоя перед ним.

Наконец, не подымая глаз, он спросил: – Как твои раны, зажили?

– Вроде да.

– Ты связывался со своими родителями?

– Родителями?

– Да, они подписали документ об отказе от претензий, – сказал он, достав из папки какую-то бумагу. – Ты что, не говорил с ними? Они получили от меня двести пятьдесят долларов и я уже не отвечаю за ущерб, причиненный тебе на территории моей собственности.

– Откуда вы знаете моих родителей?

– Мы просмотрели бумаги в твоем бумажнике. Ты ведь был на грани смерти.

Оторопев, я молчал.

– И они не звонили, не писали, чтобы узнать, как твое самочувствие? – Он подвинул расписку мне через стол и я увидел в нижнем углу корявую подпись моего отца. – Я не вру тебе, – сказал Беннет. – По закону эти деньги твои.

Я покачал головой.

– Так ты не хочешь работать у меня. Хорошо. Тогда можешь вернуться домой и, если ты проворен, то сможешь использовать эти деньги, чтобы сделать деньги. Купи что-нибудь, а потом продай дороже. Что угодно, не важно. В этой стране даже самые гигантские состояния делались и из меньших сумм.

Я представил себе, как отец на кухне ознакамливается с этим юридическим документом, который требует его подписи. Затем он находит где-то в ящике мою школьную ручку и пузырек с чернилами. Потом проверяет перо на клеенке, которой накрыт стол, и стирает чернила большим пальцем, прежде чем оно высохло. А мать, стоя у раковины, моет посуду и делает вид, будто подписание такого документа – вполне обыденное в их жизни событие.

– Нет, – ответил я. – Это их деньги.

– Вот что я скажу тебе, – сказал Беннет. – Я всегда уважаю решение человека и никогда не пытаюсь отговорить его. Ты не хочешь остаться здесь и не хочешь возвращаться домой. Выходит, ты опять идешь на улицу, так? Опять будешь бомжевать? Что ж, если ты этого хочешь, то почему бы нет. Только ты должен быть уверен, что такая жизнь тебе под силу. Должен быть уверен, что у тебя хватит для этого мужества. То есть если тебе ради еды придется украсть у кого-то или раскроить кому-то череп, то ты будешь способен на это. Каждый образ жизни предъявляет нам свои требования, ставит нас перед новым испытанием. Способен ли я это сделать? Смогу ли жить с последствиями того, что делаю? Если ты не можешь ответить на эти вопросы утвердительно, то значит, такая жизнь тебе не по плечу. Тогда опустись на ступеньку ниже. Если ты не способен красть или кроить черепа, тогда становись в очередь к ночлежке и очередь за хлебом. Не можешь пробиться в очередь за хлебом, садись на бровку тротуара и протягивай руку. Ты – попрошайка. Если не можешь канючить, пресмыкаться и клянчить свою чашку кофе, если не выносишь, когда полицейская дубинка лупит тебя по пяткам, ну что ж, тогда я скажу тебе, будь … поэтом. Да-да, – он засмеялся от этой мысли, – как старина Пенфилд, найди свой шесток. Ищи и находи то, что лучше всего соответствует твоей натуре – хоть на месте президента корпорации, хоть на месте сборщика маргариток в поле – пробивайся туда, цепляйся за это место, живи за него, за его совершенство, становись самим собой – и тогда, уверяю тебя, ты достиг того, чего большинство людей не смогло. Большинству, – а я, поверь, людей знаю – большинству это никогда не удастся. Они будут работать на какой-то работе, не зная зачем. Женятся на какой-то бабе, не зная зачем. Проживут так напролет свои жизни до самого гроба, не зная зачем.

Он стоял у окна и глядел наружу. Руки он заложил за спину, постукивая тыльной стороной одной из них о ладонь второй. – Я никогда не мог понять этого, но увы такова реальность. Никогда не мог понять, как кто-то может транжирить свою жизнь, впустую тратить ее минута за минутой с самого момента рождения. Но так оно и происходит. Он склоняет голову. Покоряется. Плывет по течению. Делает всё как все. Соглашается смыть свою жизнь в канаву. Подписывает отказ от неё. Пропивает её. Просыпает её ...

Размышляя вслух, он стоял у окна и темный силуэт его фигуры на фоне светлого окна был отчетливо виден. Коренастый, с короткими ногами и крупной головой он напоминал сказочного горного тролля. – Ну да ладно. Ты, похоже, не робкого десятка. И далеко ты собрался?

– Не знаю. Настолько далеко, насколько хватит сил.

Он вернулся к столу и написал что-то на клочке бумаги. – Если у тебя возникнет нужда – это номер моего личного телефона. Разглашению не подлежит, ясно?

Беннет сложил бумажку и отдал ее мне. Подняв одну бровь, он бросил на меня свой светящийся прозорливостью взгляд. – Только просьба, не уходи отсюда, пока я не заполучу свой дольмен, – сказал он, отвернулся и снял телефонную трубку.

Джо

При первой же возможности, я поспешил к Пенфилду. Он был единственным, кто мог помочь мне с бегством Клары. Он сам употребил это слово – «бегство». На деле Клара хотела уехать отсюда потому, что ее спугнуло возвращение супруги Беннета, Клара хотела уехать отсюда потому, что ее с беспардонной спешкой отлучили от уютной интимности хозяйской спальни владельца поместья «Лун-лейк». Но сообщать об этом Пенфилду не стоит. Он ведь думал, что страдает ради нее. Он мечтал спасти ее. «Вот такие они, эти поэты», сказал я себе, «они видят то, чего не видят остальные, но не видят то, что видят все, кроме них».

Я застал его в постели. Дышал он хрипло, а его лицо, странного розово-серого цвета, лоснилось испариной. Он скорбно смотрел на меня со своих подушек, его налитые кровью голубые глаза плавали в слезах беспомощности.

О боже! Но мне это было на руку.

Я ушел от него и отыскал Либби в доме для персонала.

– Знать тебя больше не желаю, – заявила она.

– Дело не во мне, Либби. С Пенфилдом беда, ему, по-моему, нужен врач.

Она с подозрением глянула на меня и, стараясь опережать меня на несколько шагов, направилась к конюшне, где взбежала по лестнице так, чтобы расстояние между нами было максимально возможным.

Ей хватило одного взгляда на поэта и, даже не отрываясь от его прослушивания, она сказала: – Ничего страшного, просто любит, когда с ним нянчатся.

– Много ты понимаешь, Либби! – воскликнул он, обиженно.

– Достаточно, чтобы разглядеть жуткое пьянство, – ответила она. – Глянь-ка на эту комнату, от одного её вида блевать хочется!

– Пошли вон! Вон! – вскричал поэт. – Вы все хотите мучить меня? Мне что, сдохнуть от насмешек челяди?

Не обращая на него внимания, Либби энергично принялась собирать разбросанные по комнате книги, бумаги, грязные носки.

– Проваливай! – орал он. – Не смей ничего трогать, мать твою, ты же портишь все!

Либби расправила его постель, взбила подушки, а он всё орал, чтобы она оставила его в покое.

Наконец, злая на нас обоих, она ушла.

– Джо, там под стулом у подоконника стоит бутылка вина, – сказал мне Пенфилд.

Я мысленно выругал себя за то, что покупаюсь на прихоти этого типа, который живет здесь, в «Лун-лейк», упиваясь жалостью к самому себе, растрачивая лучшее, что имел, свой поэтический дар, на какие-то порочные причуды. Судя по всему, таков был удел его жизни. И я не мог изменить его, как бы я ни старался. Как и никто иной.

Я подал ему бутылку и стакан. Он сел.

– Мистер Пенфилд, я должен вам кое-что сказать, – начал я, придвигая стул к его кровати. – Но сначала хотелось бы получить некоторую информацию. Кто такая Клара и кем были те люди, с которыми она приехала сюда?

– Томми Крэпо, – ответил он.

– Кто это?

– Томми Крэпо, промышленный консультант. – Он выпил пол-стакана вина. – Ты, что, не читаешь газеты? Не проглядываешь таблоиды? Тот самый Томми Крэпо, которого вечно фотографируют с красотками на банкетах в ночных клубах.

Его лицо медленно приобретало нормальный цвет. Он допил стакан и откинулся на подушки.

– Он, что, гангстер?

– Так-то он – специалист по решению трудовых конфликтов. Но, думаю, это будет верным определением.

– Он работает на Беннета? Мочит людей для Беннета?

Пенфилд уставился в потолок и после паузы спросил: – Зачем тебе это? Ты хочешь, чтобы я помог сбежать отсюда мисс Лукач, верно?

– Что ж, она готова.

– Вот как? – Он не привык к тому, чтобы его ловили на слове. Но и на поступки он был не способен.

– Мисс Лукач готова к бегству отсюда, – повторил я.

– Что?

– Она готова к бегству.

За свою жизнь я совершил много грехов. Некоторые грехи нам отпускаются. Но только не грех против поэта.

Он соскочил с кровати и начал надевать на себя потертый темно-бордовый халат, на поясе которого еще хранилось несколько бахром от прежних кистей. Я слышал, как тяжело он дышит. Он встал на колени, ища под кроватью тапочки. Найдя их, поднялся, сунул в них ноги и стал шлёпать по комнате из угла в угол без всякой цели или намерения, гонимый одним только волнением.

Я усадил его в кресло, подал ему сигарету, и он зажал ее между большим и указательным пальцами. Рука у него дрожала.

– Что она тебе сказала? – спросил он.

– Клара хочет, чтобы я вывез ее отсюда.

– Ты?

– Она считает, если она исчезнет вместе с тобой, то вас будет очень просто выследить. Как угнанный автомобиль.

– Почему?

– Потому, что меня Крэпо никогда не видел.

– Так Крэпо вернулся?

– Возвращается, мистер Пенфилд.

– Ясно.

– Мисс Лукач сказала, что как только будет в безопасности, то свяжется с тобой.

– Она так сказала?

– У меня есть план, но мне нужны деньги и тачка.

– Да, да, так вот, что вы задумали. Понимаю. Понимаю. – Провести его не получилось, он был не так глуп, его большие выпуклые глаза видели меня насквозь. – Да, да. Если смотреть на ситуацию совсем реалистично, то я тут не при делах. Что ж, это справедливо, согласен. Парочка молодых. Всё тут ясно.

Он продолжал рассуждать в том же духе.

У меня вдруг возникло необъяснимое чувство, что он переводил сказанное мною на какой-то другой язык. Но я при этом почему-то понимал все, что он говорил. Он поднялся, словно бы набираясь сил, и стал курсировать туда-обратно между окном и дверью. – Ну да, конечно, тут больше, чем я знал. Да. Я желал ей это. Это будет справедливо. Я возлагаю мои надежды на тебя, Джо. Да, увези ее отсюда. Вы же молодая парочка! Так будет правильно. Да, это единственный выход.

– Мне нужны деньги и тачка, – добавил я.

– Конечно. Положись на меня. Я помогу вам. Помогу вам удрать. Вот увидите. У меня есть возможности. Да. Вы увидите, что Уоррен Пенфилд не подведет. У меня есть возможности, есть свои люди.

Казалось, он очень рад. Он всплеснул руками и возвел глаза к небу, показывая, как он доволен. В этот миг он скорее умер бы, чем выразил свою печаль.

Когда я уходил, он остановил меня уже в дверях и закатал рукав своего халата.

– Смотри, Джо, – сказал и поднял вверх обнаженную правую руку. – Это символ дикого пса! Правильно? – Он одарил меня слабой, но нарочито храброй улыбкой. Мне пришлось улыбнуться в ответ. Я закатал свой рукав и показал свою руку.

– Вот так, – сказал он. – Ты знаешь, как заведено у мужчин, помеченных символом дикого пса? – Он прикоснулся своим предплечьем к моему так, что они соединились. – Вот так, – сипло повторил он. – Моя боль – это твоя боль. Моя жизнь – это твоя жизнь.

Уоррен

Увязка данных утрачена, это не критично

Комай со мной, компонуйся со мной

Тюльпан тайком вбирает солнце в свою окраску

Бумажные стаканчики Дикси наполнены ванильным мороженным с шоколадом

До войны после войны или

После войны до войны

В темной кондитерской лавке торгаш всучил мне за пятицентовик бумажный стаканчики Дикси.

На тротуаре под солнцем стоит мальчишка

И вылизывает лицо актрисы Джоан Кроуфорд без мороженного.

До войны какой-то мальчишка наслаждается мороженным из деревянной ложечки на солнце у кондитерской лавки в ожидании переключения светофора.

В этот миг происходит несколько событий. Лошадь тянет за собой повозку торговца овощами и, трусцою пробегая мимо, лихо задирает хвост дугой и сбрасывает из-под него свои золотистые шары. И тут в моих ушах раздаётся жужжание и над крышей Третьей начальной школы Патерсона является гигантский дирижабль, висящий так низко, что я вижу швы его серебряной панельной обшивки и человеческие силуэты в окнах его гондолы. Он плывёт не ровно носом вперед, а криво, словно преодолевая сопротивление ветра, вибрируя, ныряя и взлетая на волнах воздушного океана. Затем он скрылся за крышей дома. И тут же светофор переключился на зеленый свет и я перешел с солнечной на тенистую сторону улицы, отметив про себя, что не столь уж гадкий запах свежего конского навоза вдруг исчез вместе с изменением температуры.

Перед фасадом обувной лавки на Микеник-стрит у края тротуара между припаркованнными у бровки машинами «Нэш» и «Гудзон» женщина держала на руках маленькую девочку со спущенными ей трусиками, требуя, чтобы та прямо тут справила нужду

А шедшие мимо ватаги школьников, уличные торговцы со своими тачками, мамашки толкающие детские коляски и паренек постарше с мороженным остановились, чтобы бесстыдно это понаблюдать.

И тут эта прекрасная кроха-девочка обратила на меня свое личико столь праведного негодования, что я мгновенно узнал в ней тебя, Клара. Ты же в святой своей немочи противиться зову природы, зажмурила свои глазки и пустила тонкий ручеёк золотистой влаги, растекшийся по асфальту, который в миг стал черным и засверкал ярче ночного неба.

Джо

Утром, выкапывая землю из-под монумента индейскому вождю, я увидал Пенфилда, шедшего по верховой тропе, который миновал нас, даже не взглянув на нас – людей, которые зачем-то трудились под огромным валуном. Он явно спешил куда-то по тропе через лес, то быстрым шагом, то бегом.

Подождав минут пять, я бросил лопату и кинулся вслед за ним. – Ты куда? – крикнул мне вдогонку кто-то из коллег. Я махнул рукой: мол, я знаю, что делаю и сейчас вернусь.

Это была тропа для наездников длиной в милю, которая вела от главного здания поместья к другому берегу озера. Для поддержания мягкости тропы, её поверхность регулярно разрыхлялась, в чем я сам принимал участие. Тропа вела через рощицы исполинских сосен и небольшие полянки, поросшие буровато-золотистыми осенними травами, а затем резко ныряла в область, где листья уже осыпались на неё густо как снег. Осень уже и мне закрадывалась в душу.

Там, где тропа резко сворачивала вдоль прибрежной линии широго озера, находился самолётный ангар с бетонной рампой, на которой Пенфилд сидел, обхватив руками колени. Он смотрел на воду, на которой ветер взбивал легкую белую зыбь. Волны плескались о бетон. Казалось, он и не видел, что Лусинда Бейли Беннет вышла из ангара и направляется к нему. На ходу она достала из кармана комбинезона большой красный платок вроде тех, которыми пользуются железнодорожники, и принялась вытирать руки.

Пригнувшись, я нырнул в кусты и подкрался к ним совсем близко. С моего места мне видно было происходящее в ангаре: какой-то рабочий подтягивал к верстаку подвешенный на лебедке мотор.

– Что ты тут делаешь, Лусинда? – капризным голосом спросил Пенфилд. – Красишь детали мотора как свою новую игрушку?

– Нет, мой медвежонок. Когда я закончу работу, детали этого мотора будут черны, промасленны и притерты настолько, чтобы унести меня аж на седьмое небо. – Она сунула платок в карман комбинезона. – А чего это ты насупился? Я думала, ты меня любишь.

– С тех пор как я променял свою мужскую честь на право жить здесь, мне уже не до того.

Она улыбнулась: – А до меня дошли совсем другие слухи.

– Ах, Лусинда, – простонал он, после чего повернул голову и поднял на нее глаза.

– Какие страдания! – Тыльной стороной ладони она тронула его висок. – Бедный Уоррен.

– Гораздо лучше было бы для меня, если б мне перегрызли глотку, когда я заявился сюда впервые.

– Да, – со вздохом ответила она. – Наверное, ты прав.

Через мгновение она пошла обратно и он, кряхтя поднявшись на ноги, заковылял за ней. – Прости меня, – крикнул он.

– Ах, Уоррен, ты становишься таким скучным, когда разводишь нюни. – Она вошла в ангар.

– Ну конечно! – воскликнул он с горечью. – Мои страдания никому не интересны. – Он последовал за ней.

Теперь я уже не слышал их разговор. Внутри ангар освещался электрическими фонарями, совсем бледными в ярком сиянии утреннего солнца. Но я видел их движения: она работала, а он говорил, красноречиво жестикулируя. Время от времени я слышал его голос, и, зная его уже достаточно хорошо, я понимал, что он в ударе и крайне убедителен в этой его самопостановке. По крайней мере я очень на это надеялся, поскольку он старался обо мне.

Помощник миссис Беннет вышел из ангара, закурил сигарету и зашагал по тропинке. Стараясь быть незаметным со входа, я подошел к самому ангару и прислонился спиной к стене.

– Ты такой простодушный, – услышал я голос миссис Беннет.

– Ах моя родная!

– Ты не хотел бы отправиться в воздушное путешествие? Не хочешь? А речь о реально дальнем путешествии. Только мы с тобой. Подумаешь над этим?

– Что за путешествие? Куда?

– Не знаю. Куда угодно. Можем на Дальний Восток. Хочешь? Перелет через Тихий океан.

– На Дальний Восток?

– Да, бедный мой медвежонок. Дальний перелет. И только мы двое. А что, отличная идея! Кто знает, что там нас ждет. – Она расхохоталась. – Уоррен, ты бы видел сейчас выражение своего лица! Какое смятение!

– Люсинда, о чем ты ... Как можно? Меня что, здесь недооценивают?

– Да это же глупая шутка … я просто пошутила! Прости господи! – Она развеселилась. – Это такой обряд, ставший благодаря его любителям крайне неприличным. Ты не знал?

Джо

Тем вечером все четверо собрались вместе поужинать. Я стоял на террасе, там, где на меня не падал свет из окон, и наблюдал их за аперитивами. В большом камине сияло пламя. Головы-чучела охотничьих трофеев глазели на них со стен. На Кларе было вечернее платье с серебристыми блестками. Выглядела она в нем жалко. Сидела, уставившись в пол, немая, ослепленная или, может, даже ошеломленная нюансами цивилизации интерьера. Джентльмены были при галстуках, но Пенфилд, даже с галстуком, умудрялся иметь вид помятый и неприкаянный. То и дело он как обычно бросал на других, особенно на Клару, взгляды, умолявшие любви и понимания. Лусинда Беннет, с чьего лица не сходила легкая улыбка, оглядывалась лишь тогда, когда к ней обращались. И только Ф. У. Беннет, казалось, радовался сполна. Он стал настолько оживленным, что все свои высказывания произносил стоя. Потом обошел кожаный диван, взял со стола большую тонкую книгу и, раскрыв ее на руке, принялся читать вслух, хохоча и наблюдая за реакцией остальных присутствующих.

Через лес я направился к коттеджу Клары и отыскал ее багаж, стоящий сразу за дверью – три чемодана и шляпная картонка. Взяв два чемодана под мышки, а третий и картонку – в руки, я взобрался вверх по склону к гаражу на дальнем конце теннисного корта. Это было постройка прежней конюшни поместья «Лун-лейк», где стояло пять автомобилей. Машина миссис Беннет стояла в самом дальнем боксе, это был редко-используемый серый двухдверный Мерседес-бенц с откидным верхом и запасными шинами в углублениях передних крыльев. Ключ зажигания лежал там, где сказал мне Пенфилд – в вазе для цветов справа от заднего сиденья. Чемоданы я поставил в багажник – он был маловат, и коробку пришлось бросить на заднее сиденье. Включив лампочку на щитке, я попытался разобраться в европейской системе переключения скоростей. Автомобиль имел их четыре, и символические отметки на перламутровой головке рычага показывали позицию каждой. На сидении подо мной скрипел слой пыли. Я смахнул его замшевой тряпкой. Счетчик спидометра свидетельствовал, что автомобиль не прошел и десяти тысяч миль. Присмотревшись, я увидел, что речь шла даже не о милях, а о километрах. Люсинда Беннет сказала Пенфилду, что это модель 1933 года. Очевидно, ее любовь к машинам не распространялась на автомобили, хотя номерные знаки были современные.

Как можно тише растворив ворота, я сел за руль, запустил двигатель и задним ходом выехал из гаража. Драндулет работал очень громко (мощность его, как позже выяснилось, составляла всего сорок лошадиных сил) и несколько метров до бензоколонки я вёл его, цикая на него, как на шумного ребенка. Я заправился личным этиловым бензином Беннета и подкачал колеса его сжатым воздухом. Одет я был в его бриджи, свитер с ромбами и коричнево-белые ботинки для верховой езды, которые я очень старался не испачкать.

Теперь я был готов ехать. Сидя за рулем на удобном сиденье из серой кожи, я просматривал карты шоссейных дорог и озабоченно думал о том, сумею ли быстро привыкнуть к этой тачке, и о том, какой маршрут выбрать, и о том, что я скажу Кларе и что она скажет мне. Меня смущало и то, что за рулем «мерседеса» я буду казаться окружающим богачом. В те минуты я не задумывался над странным стечением обстоятельств, вследствие которого в последнее время все мои желания сбывались. Я не думал о щедрости или отчаянии Люсинды Беннетт, о страданиях Пенфилда. Мне не приходил в голову тот очевидный факт, что я покидаю поместье «Лун-лейк» куда богаче, чем когда пришел сюда. Расчётливый, дерзкий, без всякой благодарности принявший любое обстоятельство, которое привело меня к этому состоянию, я все свои мысли устремлял только к будущему, желая еще большего, надеясь на лучшее, слишком поглощённый тем, что ждёт меня впереди, чтобы сидеть и оглядываться назад, выражать благодарности или радоваться или горевать.

Сквозь ветровое стекло я наблюдал, как качаются деревья под ночным ветром. Потом, отстегнув и чуть отодвинув назад брезентовый верх, засмотрелся на звезды, мелькавшие и мигавшие так, словно ветер продувал сквозь них.

Наконец Клара появилась на тропе вместе с Пенфилдом, который вел ее под руку; второй рукой она придерживала длинное платье, чтобы не упасть, наступив на подол. Поверх платья на ней была меховая жакетка. Пенфилд открыл дверь, но прежде чем она успела юркнуть внутрь, схватил ее, обнял и начал что-то бубнить. Со своего сиденья я видел их без голов. Клара отпихнула его. – Пожалуйста, Уор-рин!

Она села в машину рядом со мной, погрузившись в атмосферу холодного воздуха и запаха меха, и захлопнула дверь. Пенфилд заглянул сквозь оконное стекло, потом побежал вокруг машины спереди к моей двери. Я запустил двигатель, включил тумблер включения фар, настроил педаль газа. Затем я опустил оконное стекло и Пенфилд сунул мне в руку пачку банкнот. – Жаль, но больше не получилось, – сказал он, а потом начал давать нам всевозможные советы, желать счастливого пути, говорил, что на шоссе есть очень крутые спуски и повороты, что может полить дождь, умолял, чтобы мы звонили (тыча мне клочки бумаги с телефонными номерами), давал обещания, клятвы, посылал воздушные поцелуи – и под эту трогательную романтическую песнь я включил первую передачу и выехал на дорогу.

Мы поехали по так называемой «задней дороге» вдали от главного здания и вскоре после резкого поворота машущий рукой Пенфилд в своём черном галстуке исчез из зеркала заднего вида.

Подавшись вперед, я внимательно следил за работой сцепления и по мере того, как мы с тряской и заносами гравийно-грунтовой кружной дороги преодолевали угодья Беннета, я постепенно к этому приноровился. Мы ехали довольно долго. Я бросил взгляд на Клару и в отсвете приборной панели увидел ее юное лицо.

Пока я размышлял о дальней пути через лес к автостраде, вдруг словно из ниоткуда выскочила свора собак, которые с лаем мчались рядом с машиной и в их дыхании слышался металлические нотки словно бы внутри у них были моторчики, затем они исчезли так же неожиданно, как и возникли, затем снова появились и пропали еще две-три, а потом за нами целую милю гналась еще одна рыщущая стая. Клара сидела молча, вцепившись в ременной поручень у окошка, и водила глазами то справа, то вперед, следя за собаками, а я любовался юной красотой ее лица, освещенного тусклым свечением приборов. Наконец мы оторвались от всех собак.

Клара откинулась на спинку сиденья, достала из сумочки сигарету и закурила.

– Как думаешь, что он будет делать, когда узнает о твоем исчезновении? – спросил я.

– Вопрос, конечно, интересный, – ответила она.

Так мы уносились прочь от поместья «Лун-лейк», Клара смотрела вперед, куда достигали лучи фар, а я то и дело поглядывал на нее, такую спокойную и сосредоточенную в своей готовности ехать туда, куда ее повезут.

Уоррен

– Каждое утро она подметала грунтовую тропу под монастырской стеной. Одета она была всегда одинаково, в простенькое кимоно, а на ногах, знаешь, эти их деревянные шлёпки. Ей было лет пятнадцать-шестнадцать, но стриглась она еще под горшок, как малые дети. Волосы были черными как ночь. Она никогда не улыбалась, но каждый раз, когда смотрела на меня, я узнавал ее с такой радостью в душе, что, казалось, просто сомлею.

– Ах, Уоррен.

– Я просыпался на рассвете, делал все, что там принято было делать, и выходил из ворот, как раз когда солнце появлялось над горизонтом и она приходила подметать. Это была дочь какого-то рабочего семейства, живущего чуть дальше по улице. У них подметают улицы соломенными метлами. Неасфальтированые улицы. Они сметают грязь, потом компостируют её. Они все компостируют, собирают каждый опавший листик по одному.

– И как же ты добрался до неё?

– Мне бы не хотелось, чтобы ты называла это подобным образом, Лусинда. Мы научились понимать друг друга по глазам. Нам пришлось. Мой японский был ниже элементарного. Английского она совсем не знала. У них только в элитных семьях изучают английский, поскольку знание английского у них считает величайшей социальной привилегией. Дочь же рабочего о таком и мечтать не смеет.

– Дай мне прикурить, пожалуйста.

– Я лишь трижды в жизни (раз – на закате, еще раз – на рассвете, и еще раз – на фоне белой подушки) видел в сумрачном свете чье-то лицо, на котором было бы написано такое идеально узнаваемое восприятие мира. Свет ее глаз излучал зеркально-точное отображение этого мира и этот свет был в равной мере и ужасным и прекрасным. Я вполне понятно выражаюсь?

– Свет, о котором ты говорил, духовный?

– Она живет любопытством, превозмогая страх. То, что поражает меня в ней до глубины души, это во-первых ее бесстрашие, а кроме того эта ее способность замирать в ощущении опасности, подобное состоянию оцепенения у животных, обладающих идеальным чутьём близости их хищников.

– Как жаль, что мы с тобой не были знакомы в молодости.

– Ее отец и несколько дядюшек создали делегацию, чтобы жаловаться на мое поведение монастырским бонзам, хотя те, конечно, и так все уже знали. Я нарушил все предписания их устава. Но в тот момент, когда ее родственники вместе с бонзами собрались, чтобы напасть на нас, мы с ней улизнули и сели на поезд до Токио. Там мы сняли комнату.

– Вот когда вы стали любовниками?

– Кажется, да. Я надеялся, что смогу зарабатывать на пропитание, читая японским бизнесменам лекции об американских обычаях и образе жизни. Среди них такие лекции были тогда чрезвычайно популярны. Мы были нужны им. Они жадно изучали нас. Они слушали джаз и танцевали чарльстон. Ты что, плачешь?

– Мне так грустно слушать тебя. Я ведь знаю, чем это кончилось.

– Однажды утром я вышел из дому на какое-то деловое свидание в американском посольстве. Была суббота, первое сентября 1923 года. Шагая по улице, я вдруг потерял равновесие и тут же повсюду вокруг раздались крики людей. Асфальт на улицах разверзнулся трещинами. Я побежал назад, город разваливался у меня на глазах, перелез через развалины, увидел ее – она бежала ко мне с протянутыми руками – и тут мостовая вспучилась, улица начала разверзаться, из расщелины выплеснулась вода, я дотянулся до нее, схватил ее за руку, да в этот миг там, где она была, раскрылась бездна, она выпала у меня из рук, и передо мной уже не было земли, а ширилось озеро. Что это там впереди, Лусинда? Смотри, как потемнело небо.

– Ничего особенного. Просто надвигается фронтальный шквал.

Джо

Ночи, казалось, мелькали одна за другой. Надвигался осенний холод. Фрики становились всё зловреднее. Однажды мы прибыли в городишко, еще менее перспективный, чем все предыдущие. Окна и двери большинства домов в нем были забиты. Остались открытыми лишь один бар и одна лавка. Я уже не помню его название – он напоминал дерево, на котором осталось лишь пару живых веток.

На пустыре рядом с забитой досками железнодорожной станцией Сим Хирн подал сигнал и мы начали разбивать луна-парк. Вечером, когда он засиял огнями, пришло всего несколько реднеков, но и этот ручеек вскоре иссяк, и фрикам не оставалось ничего другого, как выступать друг перед другом. Карусели крутились пустыми. Я решил, что у Сима Хирна поехала крыша.

На следующий вечер – то же самое. Ветер свистел в кабинках, хлопал створками палаток – казалось, где-то поблизости в горах две гангстерские банды сводят счеты, стреляя из автоматов.

Мне пришло в голову, что таким образом Сим Хирн хочет наглядно показать нам, что сезон кончился. Повар разжег костер, разогрел воду в бачке и начал отмывать коричневым мылом свои кастрюли и сковороды. Кое-кто уже упаковывал вещи. Миссис Хирн схватила меня за руку и затащила в тень за фургоном.

– Хирн решил распустить труппу, – сказала вина. – На, держи, это свитер для тебя, чтобы не мерзнуть.

Она мне осточертела вместе со своими подарками. Эта женщина приносила мне сигареты, апельсины, стирала мою одежду – и все то, понятное дело, исподтишка. Об этом не знал никто, кроме всей труппы.

У меня душа в пятках пряталась, когда я думал, что Сим Хирн, возможно, тоже знает. Но он по-прежнему не обращал на меня внимания и тем самым утверждал свою власть надо мной. Что бы я ни делал с его женой, равнодушие его оставалось непробиваемым. В конце концов я пришел к выводу, что ни один мужчина не удосужился бы сохранять такой невозмутимый покой. Он просто не знает, решил я. Лучше бы он знал. Тогда бы, вероятно, он не относился бы ко мне как к безымянному существу, которое в ничтожестве своем не стоило того, чтобы его замечали.

На следующее утро мы демонтировали все, кроме балаганного шатра. Подняв на фургонах деревянные ставни, мы позаколачивали их гвоздями, после чего затолкали все фургоны в старый вагонный ангар напротив рельсовой колеи ведущей из железнодорожной станции. После обеда несколько наших рабочих отчалили со своим барахлом, ни с кем не попрощавшись и даже не оглянувшись на остальных. Меня это, похоже, ошеломило. Вопреки всему моему негативному отношению к карнавальной братии, я по-прежнему считал, что состоять в ней было некой привилегией. Меня весьма возмутило то, что какие-то сотрудники позволили себе покинуть луна-парк «Хирн-бразерс» так, будто это просто какая-то миссионерская ночлежка.

А с другой стороны, почему бы и нет? Ведь они знали, что Симу Хирну было глубоко плевать, живы ли они вообще или нет. Он собирался на зиму отогнать фуры со своим луна-парком во Флориду, а им оставлял право добираться туда своим ходом. Если они приедут туда, он наймет их снова, нет – ну и по фиг.

При этом фургон Фэнни-Толстухи не передвинули и он оставался на прежнем месте. Я встретил миссис Хирн, вышедшую из своего автоприцепа, которая сообщила мне: – Фэнни совсем больна, она сипит как паровоз.

– Так почему бы не вызвать ей доктора?

Она приложила ладонь к моей щеке и заглянула мне в глаза. – Я так переживаю, что с тобой будет, если когда-нибудь меня не будет рядом.

Несколько фриков уезжали компанией. Мне сказали взять автофургон и отвезти их на миль пятнадцать отсюда в некий городок Честер, откуда шла ж/д ветка до Олбани. Дело шло к вечеру и уже смеркалось. В кабину со мной села тётка, которая ухаживала за Фэнни. Всю дорогу она плакалась и высмаркивалась. Она тарахтела что-то сама себе по-испански с такой страстью, что, казалось, бурный поток ее тревожных переживаний то и дело выходил из берегов. Думая, что я не увижу, она задрала подол юбки и ощупала металлическую застежку ее подвязки, проверяя, надежно ли она застегнута. Только я заметил то, что в верхнюю часть ее чулка была засунута пачка купюр, которая смахивала на кучу бабла.

Я выгрузил своих фриков с их опекунами в Честере, штат Нью-Йорк, где кто-то из них спрыгнул, кто-то – слез, а кого-то и спустили, через задний откидной борт. Затем они, прихрамывая и семеня ногами, отправились в зал ожидания, таща свои сумки, как и все обычные люди. А почему бы и нет? Ведь в конце концов большинство из них также были иммигрантами, такими же людьми (пусть и с отклонениями), как и те, кто за бесценок вкалывали на лесопилках или выстаивали в очередях за куском хлеба. Но я представил себе, как шеф станции смотрит сквозь свою решетку на эту компанию фриков в обычной одежде, идущую к нему с вопросами о расписании поездов и стоимости билетов.

Почему я не сел в поезд вместе с ними? Разве мне реально хотелось гнать фуру во Флориду? Разве мне хотелось и дальше дрючить Магду Хирн по еще каким-то другим штатам страны?

Я представил наших фриков миссионерами или проповедниками какой-то агрессивной религии, пока еще никому не известной.

Когда я вернулся обратно к месту стоянки нашего луна-парка, было уже темно. Я сразу понял: что-то здесь случилось – вокруг собралось много машин и экипажей фур. Заглушив мотор, я вылез из кабины и встал на боковую подножку. За стоянкой круто высился холм, еще чернее неба, мне видны были его контуры на фоне иссиня-черного небосвода позади него. Мне показалось, что я услышал какой-то крик. Я прислушался. Нет, это был другой звук, будто кто-то стучал о землю или выбивал ковер. Я направился к балаганному шатру, едва освещенному изнутри. Из темноты вышел какой-то чел и положил руку мне на предплечье. В глаза мне ударил резкий свет ручного фонарика.

– Кто такой? – спросил чей-то голос.

И тут я услышал голос Магды Хирн: – Всё в порядке. Это наш сотрудник.

Чья-то рука все еще сжимала мое предплечье, пока мозг стоящего за лучом света, переваривал эти слова. Потом свет фонарика погас и я различил фигуру патрульного полисмена штата – полевая шляпа c отформованной тульей, оружие, армейская портупея типа «Сэм Браун».

Наконец мою руку отпустили, хотя вмятины от пальцев на ней все еще ощущались – как остаточное видение в сетчатке глаза.

Провожая меня к балаганному шатру, Магда Хирн все твердила: – Джо, я хочу, чтобы ты сам это увидел, чтобы ты понял. Я буду ждать тебя в машине. Ты слышишь, меня?

– Что происходит? – спросил я. – Почему здесь копы?

– Джо, прошу тебя, услышь меня, пожалуйста, – сипло бухтела она мне в ухо и на каждом цикле ее припрыгивающей походки шипение ее голоса периодически нарастало и ослабевало как волны степени тревожности.

Затем я прошел внутрь через откидные створки. В балаганном шатре было несколько рядов деревянных трибун и небольшая круговая арена, по кругу которой могли бегать пони или их неседланные сестрицы, если у них было настроение, могли понаматывать круги. В течение некоторого времени здесь были популярны даже кошачьи номера.

На трибунах было пусты. Одна лампочка светила с шеста шатра. Восемьдесят, а то и сотня мужской братии стояли на грунте вокруг арены. Мне не было видно того, что творилось за их спинами, но я хорошо слышал эту не новую для меня ночную музыку Фэнни-Толстухи – эти её хриплые, визгливые и булькающие стоны. По мере того, как ритм этой музыки ускорялся, толпа начинала издавать подбадривающие возгласы. Затем я услышал этот особый низкочастотный гулкий бой, как будто в глубинах самой земли били гигантские тамтамы. Затем вдруг наступил миг тишины и сразу же – мужской надрывный рёв кончины. Из толпы раздались свист и поздравительные крики, мужики отвернулись от арены и я увидел, как они хлебают из бутылок и обмениваются деньгами. Из арены, пошатываясь и застегивая портки, выбрался один шулер, которого я узнал. Он сел на корточки рядом со мной и, достав из заднего кармана флягу, сделал большой глоток.

Какое-то жаркое чувство стыда разлилось от моего причинного места и вверх к моему желудку и груди, словно бы какой-то недуг. Я протиснулся вперед и увидел Фэнни лежащую на спине с раскинутыми в стороны руками и ногами. Будучи в чем мать родила, она дрожала так, что при каждом спазме этой вибрации все ее тело подергивалось рябью. Она хрипела, борясь с одышкой. Ее потная, скользкая плоть была вся покрыта грязью, за исключением белых прорезей в ее складках и красным пятном между ног. Меня оттолкнули и вернули обратно. Мгновение спустя на нее навалился еще один любовник и толпа, взревев, сомкнулась вокруг меня. Фэнни быстро завелась, ее широкий зад вздымался и бухался оземь, но этот её клиент долго не выдержал, и под бурные насмешливые улюлюканья и вопли он, спотыкаясь, выскочил с ринга.

Чуть не сразу на арену выбежал очередной охочий быдлюк. Я подскочил к нему, – он только расстегивал ремень, – и свалил его ударом кулака, пнув еще и ногой в пах. Он взвыл, сжавшись и согнувшись пополам, а я, приняв боевую позу со сжатыми кулаками, встал рядом с Фэнни, один против них всех. Я кричал им что-то, даже не помню что, и сначала они оцепенели, но потом стали ржать, подкалывать меня и орать, что, мол, отвали и жди своей очереди.

А Фэнни лежала на арене и ее била дрожь агонии. Ее глаза запали в глазницы, разинутый рот издавал звериные удушливые хрипы. Совсем одурев, я почувствовал себя обманутым, как Фэнни, так и самой этой жизнью – всем этим гадким людским коварством. Моя ненависть вдруг переключилась на Фэнни. Мои ноздри терзала резкая вонь винного перегара, смешанная со зловонием органических веществ – горьким, противным душком сгоревших нервов, пота, дерьма и помоев.

Но тут что-то в меня брошенное, не то бутылка, не то камень, угодило мне в лоб над переносицей. Я рухнул, оглушенный, зажмурив глаза, с яркими зайчиками в мозгу. Приземлился я на Фэнни, лежащая на земле словно некая мягкая тухлая звериная туша. Ее руки конвульсивно охватили меня. В панике я попытался вырваться из ее объятий, хотя мои старания были напрасны, поскольку мужичьё само выдернуло меня за ноги из хватки Фэнни и потащило по грязи прочь, пиная меня по ходу ногами, а потом перевернуло, рывком поставило на ноги и напоследок отвесило мне еще боковую оплеуху.

Оклемавшись, я обнаружил себя на коленях позади толпы. Я был мокрый – глаз мне заливала кровь, а шоу на арене продолжалось. Как оказалось, среди зрителей были и эксгибиционисты, и онанисты, и азартные игроки, делающие ставки на момент смерти Фэнни. Позже там оказались и те, кто накинулись на Фэнни, расталкивая друг друга. Одни садились ей на лицо, другие ползали по ней, падали на нее, совали в нее бутылки. Нашлось и несколько галантных, призывавших всех к порядку, к каким-то правилам приличия, чтобы не портить все удовольствие. Ну а Фэнни, уже почти совсем утратившая людской облик, щедро растрачивала свое любвообилие на потребу смертельной для нее похотливости местных быдлюков.

И лишь один человек сохранял полное спокойствие среди этого бедлама. Я наблюдал за ним. Он стоял неподалеку, прислонясь спиной к стойке трибуны со скрещенными лодыжками и сложенными на груди костлявыми руками, и если бы не вальяжность его позы, то сложно было бы даже догадаться о его причастности к этим секс-оргиям. И хотя тень от широкополой шляпы скрывала его лицо, но я готов был поклясться, что сквозь все грубые вопли, стоны и хрипы этого убийственного шабаша я прямо слышу, как задумчиво и сосредоточенно Сим Хирн причмокивает языком по своим зубам.

Джо окончательно пришел в себя лишь после того, как форд «Модель А» стал преодолевать перевал. Когда Магда нажимала на газ, свет фар становился ярче, а при торможении тускнел. Низкое урчание двигателя отражалось болью в костях его ног. Её лицо светилось в темноте и она подгоняла машину вперед всеми доступными ей способами – выпячиванием подбородка, наморщиванием лба и поворотами плеч, словно показывая, как следует в поворотах заносить машину. Слетев с горы вниз, она тут же дала полный газ и пошла на подъем, в середине которого, выжав левой ногой сцепление, переключилась на вторую передачу и, дотянув до конца подъема, включила клаксон и стрельнула по ночному небу снопом света фар.

– Само собой, эти создания долго не живут, – объясняла она. – Сердце у них долго не выдерживает... Сим все лето наблюдает за ней … а тут глядит, вот они симптомы – вот у нее уже недопустимая одышка, вот уже не может сама встать с постели ... А народ ведь знает Хирна, знает, что в конце лета он обязательно преподнесет что-то особенное, вроде прощальной гастроли ... Слух об этом разлетается по всем окрестным полям и горам. … Смотри, куда мы уже заехали – мы едем даже быстрее, чем я надеялась.

Под утро она решила, что мы уже отъехали на безопасное расстояние, и свернула в какой-то мотель, где сняла нам домик в соснах подальше от трассы. Я снял с складного заднего сиденья свой привязанный веревкой чемодан с нажитым за всю жизнь барахлом, который мне упаковала Магда, и вместе с ее потрепанным черным саквояжем «Гладстоун» оттащил их в нашу комнату. Она заперла машину, заперла за нами дверь домика, задернула шторы и, потянув за шнур торшера, включила свет.

На кровати у нас было покрывало цвета хаки без всяких простынь, а в изголовье лежали две мешковатые серые подушки. Выудив из саквояжа белое хлопчатобумажное туалетное полотенце, Магда расстелила его поверх комода. В комнате воняло трухлявым деревом. Магда достала из сумочки манильский конверт, затем вынула оттуда пачку баксов, которую выложила на полотенце.

– Сим знает, что все денежки надо вывезти перед началом прощальной оргии, – пояснила она. – Так что он думает, я поехала в банк Олбани.

Стоя у комода, она увлажнила большой палец о нижнюю губу и начала считать деньги. Я же, сев на кровать, сбросил ботинки и носки. Она вновь увлажнила палец, сунув его под нижнюю губу так, что на мгновение обнажились ее зубы и выражение ее лица стало небрежным. Некоторое время она была занята счетом.

– Тысяча пятьсот восемьдесят четыре доллара!

Она пошарила в своей сумочке и добыла кошелек, из которого извлекла еще одну пачку наличности.

– И плюс ко всему моя зарплата, которую он никогда мне не платил! – воскликнула она тоном мстительного торжества. Ее большой палец снова полез к ней под губу. Теперь она считала вслух. – Двести баксов я с тебя содрала, хренов ты ублюдок!

Она полезла было в свой саквояж, но прервалась на то, чтобы крепко прижаться своими губами к моим.

Затем, ослабив шнуровую завязку холщевого мешочка с монетами, высыпала их оттуда потоком на кровать.

Лежа на кровати, она раскладывала монеты отельными башенками – пяти-, десяти-, двадцатипяти-, пятидесятицентовые – но очень быстро эти башенки рассыпались и монеты смешивались, поскольку кровать под ней постоянно тряслась от её гуттурального хохота. Ей приходилось начинать все сначала, ведь она не пренебрегала медяками, – даже если бы у нее были монетки еще мельче, то она бы и их посчитала. Она готова была хоть вечно считать монеты, так же как бесконечно и злорадно припоминать те страдания, которые принесла каждому из своих бывших.

– Джо, Джо, Джо! Завтра мы избавимся от этой тачки с ее номерами и купим себе новую. Мы уедем в Калифорнию, лишь ты и я. Пока он что-то заподозрит, мы уже будем в новой машине на пути в Калифорнию!

Бросив считать, она улеглась спиной на монеты и воздела руки. – Иди ко мне, иди к своей Магде. А знаешь что? – она целовала меня, гладила мое тело, расстегивая одна за другой пуговицы на моей ширинке. – Мы завалимся в Голливуд. Я читала журналы, я волоку в кинобизнесе. Я продам им сценарий о моей жизни. Фильм о моей жизни! Все узнают, кто такая Магда, – она расстегнула мне ремень, расстегнула пуговицы моей рубашки. Целуя меня в грудь, стянула с меня рубашку. – И кто его знает, а может ты, мой Джозеф, с твоей внешностью, с твоей фигурой, еще и станешь, кинозвездой? А мы будем любить друг друга и иметь огромный успех! Почему нет? – Смеясь, она лезла на меня верхом. – Почему нет?

Она и не догадывалась, что на самом деле я заразился от нее зловредностью, подобно тому, как подхватывают заразную лихорадку, а она не понимала этого, думала, что моя страсть была сродни её. А мне хотелось сделать с ней то, что сделали с Фанни-Толстухой, я хотел иметь мощь сотни мужиков из порочной братии, и я набросился на нее как безжалостный пьянчуга.

Я жарил её, миновав момент её экстаза, но не остановился и после момента её первой паники, признаки которой обнаружил на её лице в тусклом свете подвесной лампы по ее расширенным зрачкам. Меня бесили ее изъяны – неестественная складка на левом бедре, одна из ягодиц практически усохла, выпуклые вены за коленями, висячие сиськи, похожие на сдувшиеся воздушные шары, желтушное лицо и шея с параллельными рядами складок дряблой кожи, возникающими когда она отворачивала от меня голову – этакая вонючая венгерская мымра, коварная старая сука, возомнившая себе, что сможет сделать меня своей игрушкой, лёликом для любовных забав – тут я, пыхтя будто какая-то долбильная паровая машина, вызвал у неё слезы на глазах и она, ничего не понимая, стала сопротивляться, затем уже стонать, потом всё громче и настойчивей и, наконец, она якобы стала поощрять меня как будто бы мы были с ней заодно, эта лживая мочалка из

мотеля «Пайн-Грув-Мотор-Корт», музыка наших воплей тонула в завываниях ночного ветра в хвое сосен, скрипе их стволов и треске миллионов сверчков. Я кончал и начинал снова. Мы боролись, она умоляла меня прекратить, пока слезы жалости не выступили на моих глазах. Я дал ей поспать, а потом разбудил и заставил её стонать. В какой-то момент её потные ягодицы и живот оказались облеплены монетками – я изобрёл способ использования Магды Хирн таким невыносимым для неё, что она выскочила из постели с таким же воплем, который она, вероятно, издала тем днём, когда падала, извиваясь, с трапеции – миг тишины, затем ужасный постыдный звук удара плоти и костей о пол, потом мычание. Лежа на спине и не решаясь глянуть на нее, я слышал тонкий как сопрано вой, затем более низкий стон, затем проклятия шепотом. Я лежал неподвижно. Чуть позже я понял, что прислушиваюсь к храпу некого изможденного людского существа.

Как только мне показалось, что я вижу первый проблеск рассвета под оконной шторой, я выбрался из кровати и связал свои туфли и одежду в узел. Схватил деньги с комода. Тихо отклонил дверь и причинил ее за собой. Других жильцов в мотеле «Пайн-Грув-Мотор-Корт» не было. Ветровое стекло ее форда Модель-А было покрыто тонким слоем инея.

Я изо всех сил откинулся назад и вышвырнул купюры на ветер. Я думал о них как о прахе Фэнни-Толстухи.

На склоне за домиками я нашел уборную, а рядом – летнюю душевую, из тех, где надо самому накачивать воду. Стоя под струями холодной родниковой воды, я смотрел на раскачанные верховья сосен, на небо, уже начинавшее светлеть, и сквозь плеск воды прислушивался к посвисту ветра и пению какой-то ранней птички.

Я вытерся, как мог, надел одежду, дрожащую от точечного прикосновения кожи, повернулся спиной к хижинам и пошёл через лес. Я понятия не имел, куда иду. Это не имело особого значения. Я побежал, чтобы согреться. Я побежал в лес, как в некий иной мир.

Уоррен

В Камакуре, находясь внутри величайшего в мире монумента Будды, он поднялся вверх по винтовой лестнице в голову этого величайшего Будды, на ямочке подбородка которого сидел миниатюрный Будда, обращенный в обратную сторону. Обычное идолопоклонство Уоррена совсем не интересовало, но религия, умеющая шутить, вызывала у него искренний интерес. Он совершенно неожиданно для себя осознал колоссальный потенциал общения без слов. Например вы говорите: «Я признаю пожизненную привязанность Уоррена» ... стоп, отменить «пожизненную привязанность», лучше так: «Я признаю фатальное влечение Уоррена к любому способу общения, как посредством слов, так и посредством флажков, голубей или даже прикосновений пальцев, в поисках какого-то универсального, общего для всех языка. Но при этом мы должны помнить о нашей склонности переоценивать нашу интуицию: мы каждый раз воспринимаем ее проявления не как подтверждение того, что уже давно знаем, а как подлинные открытия. Итак, спустившись вниз после осмотра монумента Будды, Уоррен несколько дней кочевал на юг по дорогам древнего Токайдо. Он видел тысячи фигурок Будды в витринах сувенирных лавок или на полках храмов – и свинцовых, и деревянные, и высеченных из камня, иные – в вязанных шапочках и накидках. Повсеместность этих статуэток он воспринимал теперь как божественную способность Будды к самоподдержанию, к бесконечному самовоспроизведению во всех возможных видах – этой созданной японцами аллегории клеточных процессов жизни. Сделав это открытие, он сосредоточил свое внимание на людях, на старых женщинах в черном, шаркавших сандалиями по тротуару, на темноволосых, круглолицых ребятишках невероятной красоты, не моргая смотревших на него, посасывая большого пальца, на молодых улыбающихся женщинах в ярких кимоно, на пожилых торговцах с козлиными бородками, которые кланялись, когда он проходил мимо них, на подростках, которые останавливались, словно вкопанные, чтобы вызывающе смерить его взглядом, – все они тоже были Буддой в его бесконечных проявлениях. Идя по этому пути мыслей, освещенному лишь каменными фонарями с камешками внутри вместо огоньков, он пришел к выводу о разобщенности всего сущего на планете и еще глубже осознал, что и любовь, и дружба, и ценности культуры, и четкая определенность календаря являются только хрупкими произведениями человеческого воображения и что нигде не существует настоящего дома ни для него, ни для бесчисленных островитян Японии.

С таким, как ему казалось, вполне понятным настроением Уоррен однажды добрался до конца дороги – Киото, странного города, главным занятием которого была медитация. Он ходил от монастыря к монастырю – ими был застроен целый район – и думал: как распознать среди них тот, который предназначался именно ему? В состоянии пугливого смирения, не решаясь даже спрашивать, он топтался перед калиткой или на входе в сада, или нерешительно касавшегося на мгновение окошка в воротах, над которым на клочке белого картона черной тушью отмечалась в иенах плата за вход. Под вечер, уставший и преисполненный самоосуждения, он споткнулся о ступеньку деревянной веранды, за которой стоял похожий на виденные ранее великолепный монастырский сад, полный стёсанной гальки, лишайников и камней. Вот так, с разгона, этот дородный представитель европеоидной расы, влетев головой в дверь из рисовой бумаги, пробил ее, сломав и раму.

Подобно новорожденному дитяти он обнаружил, что, оставаясь задней половиной еще на веранде, передней он очутился в неком зале, где смотрит широко раскрытыми, даже испуганными глазами на деревянного полированного Будду, который смотрел на него с невысокого цветочного алтаря, дружелюбно улыбаясь и будто щуря глаза от волнистого дыма из курильницы. Уоррен создал оглушительный грохот, но никто не прибежал туда, никто не поднял крика, поэтому он вполз внутрь уже всем телом, и, собирая обрывки и обломки дверей, принялся мысленно сочинять самоуничижительную речь, сводившуюся к просьбе позволить ему возместить причиненный ущерб. Но случилось так, что монастырь был совсем пуст, лишь впоследствии Уоррен узнал, что на тот день пришелся один из тех немногих праздников, когда всех монахов отпускают на все четыре стороны. Лишь после долгих поисков по территории Уоррену посчастливилось найти в саду старого смотрителя, который согласился пойти посмотреть на причиненный монастырю огромный ущерб. Старик курил сигарету, не вынимая ее изо рта. Вдыхая воздух, он одновременно затягивался дымом, а выдыхая, выпускал дым сквозь ноздри. Он осмотрел последствия катастрофы, обозначая седыми облаками частоту и глубину своего дыхания, и его явно поразило то, что раздвижные бумажные двери простейшей конструкции можно превратить в такой погром. Смотритель, почти совсем лысый коротышка, был одет в рваную полосатую нижнюю рубашку и грязные белые муслиновые бриджи с болтающимися завязками на поясе, но, как ни странно, он не производил впечатления человека жалкого или страшного или вызывающего при взгляде на него какую-то снисходительность. Подняв с пола обломок планки, он осмотрел его и что-то спросил у Уоррена на непонятном для того японском языке. – Я за все заплачу, – сказал Уоррен и вытащил из кармана пачку иен. Он развернул банкноты и наблюдал за стариком, косящимся на деньги сквозь сигаретный дым. Уоррен отделил одну банкноту и вложил ее смотрителю в руку. Потом еще одну. И еще одну. Он ждал от старика знака, что на этой сумме можно остановиться. Он сомневался. Старик взглянул на него и повелительно хлестнул его планкой по руке. От неожиданности Уоррен уронил всю пачку в ладонь старика. Смотритель сунул деньги в карман своих широченных бриджей, посмотрел на европейца и снова хлопнул его планкой, на этот раз по щеке. Потом засмеялся, и сигарета выпала из его рта на деревянный пол. Чтобы предотвратить пожар, Уоррен поскорей наступил на окурок своим большим ботинком и только теперь сообразил, что допустил кощунство, ступив в ботинках на монастырский пол.

Но смотритель повернулся к нему спиной и двинулся к своей будке в саду, где рядом с пирамидами гальки стояли веники и глиняные кувшины. Уоррен вдруг осознал, что старик преподал ему суровый урок. В тот день он ночевал в европейском отеле в центре Киото. В ящике тумбочки он нашел в английском переводе книжку, бывшую, очевидно, буддийским эквивалентом Библии.

Гаутама был индийским принцем, которого отец не выпускал из дому, желая, чтобы сын жил в роскоши и не знал, что у людей бывает другая жизнь. Но однажды царевич выскользнул из дворца и увидел нищего, старого калеку, монаха и покойника. Итак, царевич пришел к выводу, что, невзирая на его монаршие благоденствие, жизнь является страданием. Он мог бы прийти к такому выводу, и не покидая дворца, подумал Уоррен. Если есть смерть, жизнь должна быть страданием. Может, отец скрывал от Гаутамы существование смерти? Но как можно это скрыть? В книге говорилось, что причиной всех страданий является желание, желание обладать, желание существовать. Возможно, царевич так и не изведал бы желания обладать, но как он избежал бы желания существовать? Если природа желания такова, что для его удовлетворения надо сначала его опознать, как могут обходиться без него во дворцах? Ведь во дворцах оно должно проявляться еще неумолимее, чем вне их? Но в целом Уоррену понравилась эта сказка. Он поверил Гаутами, поверил простоте его логики, даром что такая логика теперь мало кого убедила бы. Он верил в восьмеричный путь победы над желаниями и преодоления страданий.

На следующий день рано утром Уоррен снова пришел в этот монастырь. Он увидел развалины. Все двери и стены из рисовой бумаги монастыря были сплошь поломаны и изодраны. Несколько распростертых человеческих тел лежало на веранде, а в саду на тропинке в луже собственной рвоты валялся какой-то монах. Стены внутренних сооружений были также растерзаны, и везде валялись тела, похожие на трупы. Один монах лежал даже на коньке черепичной крыши. Монастырь выглядел словно после бомбежки. Но тут пока Уоррен еще разглядывал это жуткое зрелище, откуда-то изнутри главного монастырского здания донесся звон маленьких колокольчиков, и хоть звучали они очень тихо и ненавязчиво, на дзен-буддистов этот звон подействовал вполне чудодейственно, мгновенно разбудив их всех от пьяного беспамятства. Постанывая, они один за одним поднялись на ноги, собрались и вышли.

А затем из-за угла, держа в руке посох с колокольчиками, вышел грузный монах в белом, с бритой головой и несколькими подбородками. Приблизившись к Уоррену, он по-английски, с сильным японским акцентом, спросил, может ли он быть ему полезным. – Я хотел бы записаться на уроки изучения дзен, – ответил Уоррен. – С кем можно поговорить об этом?

– Конечно, но вам придется подождать более двух минут, но менее шести, – молвил монах. – Я доложу о вас Учителю.

«Больше двух, но меньше шести», – размышлял над сказанным Уоррен, ожидая в предбаннике у парадного входа. Это значит «недолго»? Вскоре монах сопроводил его в небольшую комнату, где стояло великолепное изваяние Бодхисаттва и ваза с цветами, а пол покрывали соломенные маты с подушками. Без всякой команды, как бы мимо воли, Уоррен упал на колени и поклонился местному Гуру, который сидел и взирал на него с выражением добродушной иронии. Это был тот самый знакомый ему старик-смотритель. В день праздника, который был единственным выходным в году для всех его монахов и учеников, он, пребывая в состоянии абсолютного осмысления, остался в монастыре. Гуру опять курил сигарету. В комнату вошел еще один монах, и Гуру, усмехаясь, начал рассказывать ему по-японски о своем первом знакомстве с Уорреном. Изо рта и носа Гуру били струи дыма. По ходу развития рассказа он встал и начал жестами изображать Уоррена, и к его удивлению эта имитация была идеальной – его осанка, походка, интонация голоса и ошеломление на лице от удара планкой по щеке. Японцы хохотали до слез. Вскоре этим весельем заразился и Уоррен, который сначала заулыбался, а потом и зашелся хохотом. В грядущие месяцы он убедился: Все, за что бы ни брался Гуру, он делает с таким совершенством, что вокруг него словно образуется некое магнитное поле, от которого каждый, кто находится рядом, заряжается его энергией. Совершенство Гуру являло собой некую абстрактную силу, которую любой мог как чувствовать, так и надеяться на то, что когда-нибудь она проявится и у него. Если Гуру смеялся, то смех его был совершенством, и смеяться приходилось всем вокруг. Если же он вздумал заплакать, то все вокруг начинали плакать. Но откуда же бралась эта сила, как она действовала? Все, что Уоррен понял это то, что каждый божий момент своей жизни Гуру проживал всецело ради полноты своего бытия. Он полностью принадлежал тому моменту, здесь и сейчас, в котором вы его застали. Мучения его прошлой жизни, никак не смогли нарушить целостность его натуры, поэтому в нем не было ни малейшей амбициозности или страха в отношении своего будущего.

Может ли у Гуру возникнуть желание писать поэмы?

Нет, потому что стихи выражают тоску и отчаяние. Да, ибо если Гуру, который в каждый миг в единстве со всем, что он видит, слышит и чувствует, то поэзия для него – это не его желание выразить себя письменно, а песнь мира в нем.

Нет, потому что поэзия это плач нерожденного сердца. Да, ибо поэзия – это совершенное воплощение мира, разве может быть мир без поэзии?

Ваш регистратор извиняется за попытку передать нелинейное мышление линейным языком, а теорию целостности – дуалистической терминологией. Зато ему нетрудно будет описать ужасную физическую муку, которую терпел Уоррен Пенфилд, пытаясь овладеть техниками дзен-медитации. Он неспособен был выполнить даже позу «полулотос» – ему казалось, что его позвоночник вот-вот сломается, а ноги были словно зажаты тисками. Даже в позе «мудра» – ладони рук сложены лодочкой, а большие пальцы чуть соприкасаются, и нужно представить себе эти сдвоенные руки проводником элементарного расслабляющего потока, текущего то справа налево, то – слева направо, некой моделью непрерывной вселенной, качающейся в виде лунного серпа, окруженного фантомами звезд и древними восточными символами, – итак даже в этой позе «мудра» он походил скорее на паралитика с судорожно сцепленными руками. В каждой такой вымученной позе он представлял собой окаменевшее воплощение страха и страдания, тело его оставалось скованным, разум не мог сосредоточиться ни на чем, кроме физической боли, а если он еще, не дай бог, начинал дремать, а как тут ни задремать, когда приходится сидеть как истукан по двенадцать-шестнадцать часов в сутки, а этот хренов желтокожий ублюдок забегает и лупит тебя плеткой, ах ты ж гад ползучий, еще раз хлестнешь меня этой хренью, я вскочу и намотаю ее на твою хренову желтую шею, и раскрою твою хренову бритую башку этой хреновой Будда-куклой – да, так думать не хорошо, но скажи мне, Гаутама, просвяти меня, если твое учение правдиво, почему его так трудно усвоить, не лучше ли было бы, если б каждый мог легко выполнять его предписания, если бы каждый мог быть годным для этого, а не волочил бы за собой бремя своих прежних страданий, чтобы бы не было смерти моей зазнобы и не утонули в угольно-черной воде заваленных шахт шахтеры, когда гора угля медленно осела им на груди, не лучше ли было бы, если бы рабочих не дырявили пулями, как билеты компостером? А если я даже усвою это учение и пойму, как мне быть с тем, что творится вокруг меня, чем я могу помочь Филиалу №10110 Западной Федерации Шахтеров или Сталеваров, Овцеводов и Дзен-ненавистников? А жратва, чего мы дожидаемся, когда наконец зазвонят эти сладкозвучные колокольчики и мы можем распрямиться и попытаться восстановить кровообращение в затекших конечностях? Кусочки маринованной кожи или едва подсоленные экскременты самых примитивных морских амеб или задубевший рисовый шарик, обмакнутый в вонючую прокисшую жидкость, запахом напоминающую мне раствор, в который мы окунали голубей, чтобы вывести вшей.

Нет, обрисовать душевное состояние Уоррена Пенфилда в поисках просвещения несложно: отчаяние, жалость к себе, ярость, желание плюнуть на все, и одновременно самоуверенность, и упрямые попытки наверстать, постичь непостижимое – и все это в тишине храма, в окружении созерцателей, с непроницаемыми лицами. Все они напоминали ему детей иммигрантов в начальной школе в Ладлоу, и глядя на эти лица невозмутимых, равнодушных к звукам чужой речи детишек, он думал: они, вероятно, знают то, что неизвестно мне, но почему их глаза не отражают душевной борьбы, желаний, страстей, почему они не боятся и не ненавидят самих себя так, как боюсь и ненавижу я? Затем он углублялся в фальшивую псевдо-дзеновскую казуистику, возбуждающую такие вопросы, как, например, если моя цель прилипнуть к миру, как наклейка, слиться воедино с камнями, деревьями и звездами, то почему моя память бессильна, почему мне запрещено вспоминать Клару на нашем ложе на шлаковых терриконах прохладным вечером в горах Колорадо, ведь я – это моя память, я – это образы из моего прошлого, неужели из-за того, что я – это и камни, и деревья, и звезды, это Вордсворт, ежедневно вращающийся вокруг Земли вместе с этими скалами, деревьями и звездами, почему мои собственные фантомы должны быть менее реальными, почему эхо голосов моих родителей менее реальны, почему грязные траншеи Марны менее реальны, почему я должен отказаться от всего этого, ведь если значение имеет лишь то, что происходит сейчас, а разум материален, то разве не всё действительно, разве медитация не является как веществом, так и деянием нашего разума?

Несложно также описать и внешние обстоятельства здешней монашеской жизни: старик Гуру время от времени превращался в демона, разрушителя личности, свирепого врага смиренных простых мыслей, армия его канонов и предписаний, требований и толкований легко брала штурмом слабенькие редуты западного образа мышления Уоррена. Однажды, когда все монахи находились в храме, Гуру вбежал туда голышом и с воплями, вскарабкался на статую Будды,

как пчела, садящаяся на цветок, и нагнул его своим медоносным весом, а изумленные монахи в шоке наблюдали как великолепная статуя из полированного дерева рухнула под ним на пол. В итоге этого акта религиозного святотатства, да еще и с сексуальным подтекстом, Будда валялся расколотый как бревно, кусок дерева с трещиной, возникшей при землетрясении, о котором больше никто и никогда больше не вспомнил.

Гуру был буйным стариком, и однажды, когда Уоррена пустили к нему на консультацию, он швырнул ему в лицо чашку холодного зеленого чая, что и стало уроком этого дня. В другой раз Гуру консультировал их всех, это был день особенного религиозного праздника, но он набросился на них с руганью, – Вы все были просто святыми, когда впервые вошли в эти врата, а посмотрите на себя сейчас, да я больше уважаю кобылу говновоза, чем вас! – он орал, ревел, завывал монотонно-певуче с японской интонацией, а Уоррен, смиренно, как и все остальные, слушал его. Но все восприняли эту речь как духовную пищу для размышлений, а тон ее как педагогический прием, ведь только дураки восприняли бы все эти эмоции серьезно, только дураки поразились, испугались или рассердились бы на невинные понты такого великого Гуру с истинно буддийской душой. Наконец Уоррен достиг того начального, детсадовского уровня обучения, когда ученик получает собственный «коан» – парадоксальный вопрос для достижения незамутненного разума, необходимого для медитации. Каждый адепт получал свой коан, который лелеял и берег как счастливый амулет вроде кроличьей лапки, нерешаемый вопрос, который истязал его месяцами, а то и годами, пока его не озарит просветление и он не сможет ответить на него, когда Гуру мягко попросит его об этом в стомиллионный раз.

И вот Уоррен вошел, поклонился, встал на колени на соломенный мат. Гуру курил, обозначая каждый выдох облачком дыма. Уоррен знал стандартные, известные всем, коаны, на самом деле их были сборники, как конспекты курсов колледжа, но этот, данный ему, он никогда ранее слыхал, и сейчас Гуру, кивнув головой, вздохнув и беспомощно-умоляюще глянув в потолок, озвучил: – Пенфилд-сан, если это религия воинов, тогда что ты здесь делаешь? – Уоррен поблагодарил его, поклонился и, пятясь, вышел из комнаты, хотя Гуру, казалось, хотел добавить еще что-то. Позже, впервые задумавшись над этим безгранично резонансным вопросом, он присел на корточки на своем любимого месте у садовой калитки за гравийным садом и сквозь частокол ограды в первый раз увидал прекрасную девочку, подметающую улицу.

Джо

Среди ночи я выехал из гористой местности, взяв курс на Ютику, штат Нью-Йорк, и в три часа мы под дождем въехали на городские улицы, после проехали мимо ж/д товарных складов и пакгаузов. Клара спала, а я, стараясь не разбудить ее, осторожно перегромыхал через ж/д переезд и поехал на юго-запад в сторону Питтсбурга.

Я хотел уехать как можно дальше, прежде, чем Беннет проснется утром.

Рассвет я встретил с тем особым ощущением усталости, когда глаза видят удивительно зорко, когда чувствуешь каждый свой натянутый нерв, а челюсти аж сводит от перенапряжения – это то состояние, когда ты на максимуме бдительности. Фонари на полевых перепутьях еще ярко краснели в предрассветной мгле, когда яркий блеск рассвета промелькнул по телеграфным проводам словно разряд тока. Вот уже навстречу мне мчит молоковоз, где-то раздаются свистки поездов, а солнце всходит, ослепив мне левый глаз, и это вдруг уже начался день, и на шоссе уже тесно от трафика, а значит, мы успешно вырвались из поместья Лун-лейк и мчимся через Соединенные Штаты Америки.

Я разбудил Клару на завтрак и мы зашли в таверну в каком-то городке в Пенсильвании.

Необычная парочка – девица в меховом жакете и длинном платье и мажор в бриджах и свитере. Кто-то уронил на пол тарелку. Клара еще не совсем проснулась – крепкий орешек во всем, она и спит крепко. Она сидит, грея руки на чашке кофе и уставившись в поверхность стола.

– Нет, так дело не пойдет, – сказал я, ведя ее под руку к машине.

– Что такое?

– Этак мы с тобой накличем беду.

Я отыскал магазин излишков одежды армии и флота и купил себе нормальные брюки, рабочую рубаху, носки, шерстяную морскую кепку и шинель цвета хаки. Кларе я купил черный торгово-флотский свитер и бушлат и велел ей переодеться в подсобке магазина. Потом то же сделал и я.

Пенфилд всунул мне в руку около восьмидесяти долларов новенькими хрустящими одно- и пяти-долларовыми купюрами, имевшими такой вид, будто их несколько лет держали в коробке из-под обуви. Я добавил к ним собственный капитал – долларов сорок. Одежда нам обошлась в двадцать восемь долларов, еще доллар с чем-то ушел на завтрак.

– Сколько у тебя денег? – спросил я.

– Денег?

– Я хочу знать, какие у нас запасы наличности.

– У меня нет денег.

– Вот это просто крутяк.

– Можешь посмотреть в сумочке, если не веришь.

– И как далеко, по-твоему, ты убежала бы без денег?

– Не знаю, а ты как думаешь.

Это был отличный разговор. Я услышал именно то, что хотел. Нахмурившись, я поддал газу.

Мы синхронно подпрыгивали на ухабах, мы наклонялись под одинаковым углом на поворотах. Я не знал, куда мы едем, а она и не спрашивала. Я просто вел машину вперед. Меня больше не беспокоило, что она думает, что чувствует. Быстрое движение радовало и успокаивало ее, теперь ничто уже не бередило ей душу. Она каждый раз по-своему усаживалась на сиденье – то поджимала под себя ноги, то по-особому скрещивала их, то сидела, свернув на груди руки и опустив голову, но в любой позе она определенно была прекрасна.

Комай со мной!

Под конец дня мы ехали вверх по крутому склону холма, идущего вдоль реки Мононгахела, а под нами раскинулся Питтсбург – фабричные дымоходы, черное небо, языки пламени металлургических заводов. К ночи я уже так задеревенел, что был не в силах проехать больше и мили. Мы как раз въехали в какой-то городок в Восточном Огайо, кажется Стьюбенвилл, но не уверен. На какой-то узкой улочке я наткнулся Разерфорд-Хэйес, четырехэтажный отель с пожарными лестницами на стенах и вывеской парикмахера у входа. Глубоко вздохнув, я прижался к бровке тротуара.

В безлюдном холле стояли кресла в потертых чехлах и полузасохшие фикусы-каучуконосы – эта обстановка, возможно, показалась бы мне шикарной, если бы я не поднаторел в поместье Лун-лейк. Я никогда еще не живал в отелях, но из фильмов знал, как там надо себя вести.

Без инцидентов подняв нас по лестнице, я сунул портье пятьдесят центов. – Да, сэр! – ответил он и я запер за ним дверь на цепочку.

Нам досталась угловая комната с большими окнами, завешенными темно-зелеными раздвижными шторами и ажурными белыми тюлями. Все здесь имело какой-то потертый вид, а в центре ковра был большой вытертый круг. Но мне это нравилось. Я истосковался по местам общественного пользования, по прохожим, а Беннет пускай остается в своих Лун-лейк хоромах. Я выглянул в окно. Из нашего номера на верхнем этаже открывалась более широкая панорама Стьюбенвилла. В ванной имелся кран подачи ледяной воды.

Клара, которая уже бывала в отелях, ничего незаурядного здесь не увидела. Она открыла свою дорожную сумку и заняла ванную комнату. Я курил сигарету и прислушивался к звукам ее купания. Я все не прекращал озираться по номеру, словно ожидая обнаружить в нем еще кого-то. Но кого? Мы были здесь одни, она была одна со мной, и никто не знал, где именно. Я вспоминал, как той холодной ночью прятался в кустах, а мимо меня проезжал поезд и в окне вагона стояла перед зеркалом голая девушка с белым платьем в руках.

Кровать в номере была одна, двуспальная, но она, увидев ее, даже глазом не моргнула. Это, похоже, оставляло мне повод для надежды. Но просто Клара Лукач не видела никаких проблем в том, чтобы переночевать рядом с кем-то в одной кровати. Она вышла из ванной в чем мать родила. Я разделся и выключил свет, настолько самоуверенный в своих допущениях, насколько только можно. Раздраженный визг, что-то вроде детского рёва, и последующий тычок локтем – вот что мне досталось, когда я будто невзначай прикоснулся к ней в темноте. Ладно, хотя бы проверил.

Она свернулась калачиком спиной ко мне, а выпуклая гряда ее позвоночника, на которую я обратил внимание и которая мне так полюбились, в один миг превратились в линию Мажино.

Утром Клара встала явно не с той ноги, стервозная. – Какого хрена я здесь делаю? – канючила она и, глядя на меня, добавила: – Боже, я, кажись, сбрендила.

Остолбенев, я, чуть было не поддался порыву что-то ей доказывать.

– Глянь на этого ханки – ну прямо король с большой дороги. Супер, просто супер! – Она рывком раздвинула шторы и выглянула в окно, – Будь он проклят вместе с его женами, катерами и личными поездами! – Она начала одеваться – брала по одной все блузки и юбки, осматривала их и бросала обратно. Потом вдруг села на кровать с охапкой шмотья в руках и уставилась в пол.

– Эй, – сказал я ей. – Я обещал, что увезу тебя оттуда и я сделал это. Так?

Она молчала.

– Слышь, чувишка, – продолжил я, – я тебя вывез? У тебя есть жалобы? Думаешь, ты такая сладкожопая конфетка?

– А ты сомневаешься, ханки? Так я тебе докажу!

– Ну так давай, вперед! – предложил я. – Возвращайся к своим баллдежным корешам и посмотришь, как они с тобой обойдутся. Мало тебе того, как они уже о тебе позаботились?

Я встал с кровати, надел брюки, носки, сунул ноги в ботинки.

– Куда это ты намылился? – спросила она.

– Вот, бери, – сказал я, доставая из кошелька и бросая на пол две скомаканные долларовые купюры. – Плюс покрутишь булками и тебе хватит, чтобы вернуться к своим лунам.

– Не смей уходить, – сказала она. – Не смей бросать меня здесь!

– А что, можешь вернуться к своему ремеслу трахать старперов, – ответил я, натягивая рубаху и причесываясь перед зеркалом над туалетным столиком. – Видимо, это предел твоих способностей.

Зеркало разлетелось вдребезги. Не знаю, чем она запустила в него, но когда я подскочил к ней, она как раз тянулась за гостиничной библией Гидеона. Я схватил ее за руку и, сбросив на пол торшер, прижал ее к кровати. Она попыталась укусить меня. Я держал ее за запястья и поставил свои колени на обе точки ее бедер.

– Мне больно!

Я отпустил ее, выпрямился. Она лежала неподвижно. Я почуял ее странный горьковатый запах. Итак, ее возбудил гнев. Конфликт – вот ключ к ней.

Но после того, как я добился ее, она стала очень любящей и нежной. После ее капитуляции обнаружилось, что она еще мягче и наивнее в своих чувствах, чем я мог даже мечтать.

Я обнимал ее, ласкал ее узкие плечи, ее хрупкое тонкокостное тело, нежную плоть ее грудей. Я целовал ее глаза, щеки, но она вскрикивала в панике эмоций и никак не могла найти места своим ногам, она сучила ими так быстро, как это делает пловец или тот, кто пытается взобраться на столб.

Я хотел, чтобы она почувствовала внезапную уверенность, возникшую во мне словно по божьей воле. Ведь я нашел свою мечту! Я помнил это!

Но она, похоже, не понимала моих чувств, что-то тревожило её мятущуюся душу, она мотала головой из стороны в сторону, издавая какие-то звуки вроде всхлипываний, как будто кто-то кого-то оплакивает.

Наш перепихон больше смахивал на песнопение или беседу. – Разве ты не понимаешь? – повторял я, – Разве не понимаешь? – а она только в неведении мотала головой из стороны в сторону. Я не мог никак одолеть этого. Я стал настаивать, чувствуя, что время мое истекает, что я должен добиться от неё моего признания, чтобы она сказала мне: «Да, я узнаю тебя!», но она не могла, никак не могла сказать эти слова.

И тут моя мягкость испарилась и я стал безжалостно долбить её, выколачивая из неё дыхание, выбивая из нее уродливо-хриплые звуки и требуя от нее произнести нужные мне слова, но все, что я слышал, были дикие бессмысленные выбросы беззвучного воздуха.

Когда же в момент моей ошеломительно-паралитической скорби, я со стоном кончил и отпрянул, то мне показалось, что я услышал ее смех.

В течение следующих нескольких дней мы жили лишь тем, что спали до середины утра, затем выезжали на трассу и катались до тех пор, пока не сядет солнце и нам не удастся найти ночлег. Мы проезжали по городкам с заколоченными витринами, ели дешевые комплексные обеды, а ночевали в номерах доходных домов с линолеумными полами и туалетами во дворах или в мотельных домиках под всенощный гул снующих мимо грузовиков. Ночью и утром мы занимались любовью – тем, что по сути было для нас и работой, и досугом, хотя при каждом из таких занятий душу мне терзало гадкое чувство глубокой неопределенности. Ведь каждый раз я не был уверен, будет ли следующий. У меня не было ощущения, что Клара окончательно определилась насчет меня. Казалось, что во время нашей близости она пребывала в состоянии некоего отстраненного самопринуждения.

Во время сна она старалась даже не касаться, не то что обнимать меня, и засыпала так, словно меня рядом вообще не было.

Я часто раздумывал об этом, лежа в темноте, пока она спала. – Как же так, – рассуждал я. – Я же здесь ради нее, я – плод её выдумки и я жажду быть им, пусть даже она сама пока об этой выдумке не догадывается. Ну что же, однажды она осознает, что любит меня.

Время от времени, обычно в томном изнеможении рассвета, я смотрел на ее лицо и в ее зеленых с золотистым налетом глазах, казалось, видел некий намек на ее признание, в котором я так нуждался. Должно быть, в них сквозил юмор. Её губки были припухлыми, приоткрытый ротик посапывал теплым дыханием. Она хихикала, убедившись, что никто из нас не погиб, и целовала меня потрескавшимися губами, мягким сухим поцелуем, прижимая горячую мякоть ее губ к моей.

Клара полностью отдавалась своим увлечениям и эмоциям, какими бы они были. Однажды в ливень нашу машину занесло и выкинуло с дороги. Я неистово крутил руль, мне не видно было ничего сквозь мутную белую пелену дождя, но Клара залилась смехом, визжа словно ребенок на аттракционе луна-парка. В итоге мы слетели в кювет. Наша брезентовая крыша насквозь промокла и вода начала протекать в салон. Машина стояла с наклоном вперед словно самолет, идущий на посадку в тучах. Я подумал, что так и утонуть можно. Потом мы почувствовали, как машина поднимается, каким-то образом вода подняла нас и освободила из западни. По окончании ливня мы медленно проплыли с полмили в потоке как какой-то представительный катер вниз по течению.

Клара наслаждалась этим приключением, каждой его секундой, ее пальцы сжимали мою руку, ее ногти цепко впились мне в кожу.

Иногда вечерами мы выходили прогуляться по какой-нибудь главной улице в местный кинотеатр. Ей нравилось останавливаться в таверне, чтобы выпить десятицентового пива, ей нравились взгляды, которые на нее бросали, сексуальное возбуждение, которое возникало каждый раз, когда она заходила в бар или закусочную. Однажды какой-то чувак подошел к нашей кабинке и обратился к ней так, словно меня там не было. Мне казалось неизбежным поступить так, как я должен был. Это был дружелюбный чувак с дурацкой улыбкой, но при этом самоуверенный, поскольку принадлежал к завсегдатаям этого бара и принадлежал к этому городку, когда же он глянул вниз, то увидел, как острие моего ножа делает прорезь в его голубой рубахе и упругом животе. Он реально офигел, ведь в такой глухомани Среднего Запада не пользуются ножами, и попятился, подняв ладони вверх. Клара побледнела. – Это что такое? Ты понимаешь, что творишь? – взволнованно прошептала она, наклонившись ко мне через стол.

– Понимаю, – ответил я. – А если ты сейчас не встанешь и не унесешь отсюда свою задницу, то тебя ждет то же самое.

На улице я схватил ее за руку. Она аж побелела от ярости, но я чувствовал, что поступил правильно, показав ей то, что она хотела увидеть.

– Знаешь, что? – сказала она, когда я спешно проводил ее до нашего номера. – Ты – псих, ясно?

А я подумал: – Вот они, первые слова любви от тебя.

В Дейтоне, штат Огайо, когда мы миновали перекресток, я увидел в зеркале заднего вида, что дорожный коп с безошибочно профессиональным интересом смотрит вслед нашей машине.

– Кажись, я затупил, – сказал я. – Походу, мой мозг был не тем занят.

Резко свернув в какой-то переулок, я стал искать бедные районы города.

– Что случилось?

– Немецкая спортивная тачка с цветочными вазами на нью-йоркских номерах. В этих краях такое нечасто видят.

Поразмыслив, она спросила: – Разве она в розыске?

– Как знать ...

Вскоре мы оказались в трущобных кварталах, где на тротуарах стояли бомжи и улицы были завалены мусором. Заведение под вывеской «Штат-Каштанов-Авто-Секондхенд» имел именно тот мрачный и жалкий вид, который меня вполне устраивал, поэтому я свернул туда и начал переговоры. Мужчина с черными ногтями на толстых пальцах показал мне, что в его ценнике такая модель машины не значится. Я спросил его: это потому, что она очень дорогая и мало кто может позволить себе такую покупку? Возможно, ответил он, хотя кто будет покупать машину, к которой нет запасных частей, если они сломаются. На это я ответил, что в таких машинах ничего никогда не ломается. Тогда он спросил, как он может выяснить собственника машины, если на нее нет никаких документов. Я ответил, что машина эта принадлежит моей семье, а где это видано, чтобы кто-то возил с собой документы на машину семьи. Тогда он спросил, зачем тогда я решил продать семейную машину. Я ответил, что сбежал из дому, чтобы жениться, и мне нужна наличка.

– Как же вы будете убегать, если останетесь без машины? – спросил он.

– А я куплю у вас какую-то более скромную и практичную модель, – ответил я, глядя ему в глаза своими ясными, честнейшими и искреннейшими глазами.

Он несколько раз обошел вокруг нашей машины. Потом глянул на Клару, сидящей на переднем сидении, которой я перед тем велел надеть меховой жакет.

– Это моя невеста, – мягко сообщил ему я. – Предки ее не одобрили. – Я знал, что он подумал: «Они не будут преследовать своё чадо».

Комай со мной!

Комбась со мной!

– Может, когда-нибудь, – сказала Клара сквозь рев двигателя, – ты сможешь выкупить ее обратно или купить такую же.

– Что?

– Говорю, может, когда-нибудь ты вернешь эту тачку.

– У меня теперь есть своя, – сказал я, похлопав по торпедо. – У меня и документы на нее есть, да еще и полторы сотни баксов в кармане. Разве плохо? Если не будем расточительны, то сможем доехать до Калифорнии.

– Калифорнии?

– Да, мы едем туда. Ты не знала?

– Меня не известили, – ответила Клара, держась за кожаную скобу над дверью. Она уставилась вперед, нахмурившись. Я получил по обмену с доплатой Шевроле-универсал 1930 года с деревянными панелями по бокам, которые на ухабах тряслись и тарахтели, и деревянным настилом под ногами, который подпрыгивал на каждой выбоине. Кузов у него был высокополированный темно-коричневого цвета, а на одометре было пятьдесят тысяч миль.

– Я с детства привыкла к мертвецам, ведь видела их каждый день. Я ползала с соской между столами, на которых лежали покойники. Училась ходить, таща за собой свое одеяло. Я их не боялась. А отец смотрел на меня и улыбался.

Когда подросла, то начала кое-что понимать. А сначала думала, например, что в каждом трупе должна быть дырка. Я не понимала, что люди умирают и без дыр в теле. А потом поняла: бывает и так. Отец как-то наряжал одного старичка, умершего своей смертью –дотянул видишь ли до старости. Так я узнала, что бывает и естественная смерть.

Знаешь ли, это был просто бизнес, ничего особенного, мы жили в квартире прямо над нашим заведением. После школы я играла на улице перед нашим фасадом, а отец приезжал на своем автокатафалке, загонял его задним ходом в гараж, а потом они вместе с моим братом заносили труп в середину. Так мы и жили на Западной двадцать девятой улице.

Но когда умерла мать, отец не стал организовывать ее похороны собственноручно – ее забрали в другое похоронное бюро. Ну, как это принято у врачей, они не лечат своих близких. А может, еще и потому, что мать была верующая.

К нам почему-то не привозили покойников нашей конфессии, а мы – православные. Видимо, нашим единоверцам не нравилось, что мы хоронили покойников всех религий без разбору. В нашем же салоне я чаще видела католических патеров и иудейских раввинов, чем православных батюшек. Так вот, после смерти матери отец долго ходил как в воду опущенный. И он не знал, что делать со мной. Наконец нанял одну негритянку, чтобы ухаживала за мной. Она была тетка неплохая, но пьющая. И всегда глазела из окна на похороны. Она считала количество машин в процессии, чтобы оценить важность покойника. Она считала также количество машин с цветами. Иногда звала меня, чтобы я тоже следила за церемониями, и я начала заниматься этим. Ты бы видел все эти цветы в цветочных машинах, порой их было там аж три, или даже четыре машины цветов, это уже был перебор, они лежали там словно огромные насыпи попкорна, мне это уже не нравилось. Я терпеть не могу срезанные цветы. С детства помню, что они создавали неприятный запах, проникающий к нам наверх через шахту грузового лифта с нижнего этажа, где всегда лежал какой-то покойник.

Впрочем, когда заказывался реально крутой церемониал, то там было на что посмотреть. Отец с братом наряжались в сверкающие черные фраки. Плюс на такие события отец нанимал еще и помощников. Зал внизу полон людей, толпа на тротуаре, а на проезжей части машины в два ряда на целый квартал, все эти черные траурные машины с включенными фарами. А по ту сторону улицы тут как тут копы стоят и смотрят, кто явился на похороны. А еще фотографы с их здоровенными фотокамерами со вспышками щелкают затворами, а на следующее утро в «Ньюс» или «Миррор» видишь чье-то лицо, а на заднем плане навес с надписью: «Похоронное бюро Лукача».

Но он не нуждался в популярности, ему на нее было плевать. Он же был обычным тупым ханки, которому было на все плевать, он не любил много болтать, а просто делал свое дело. И за годы работы он оброс своей постоянной клиентурой. К гангстерам он не принадлежал, но умел держать язык за зубами и своих суждений не высказывал, а потому пользовался у них спросом. Отцу было плевать, кого он хоронит, на кой ему это знать, ведь это его работа, так к чему волноваться. Спустя какое-то время ему пришлось расшириться. Он приобрел соседнее кирпичное здание, объединил их общим модерновым фасадом и теперь у нас появился выставочный зал со столом приема заказов.

К тому времени я уже была довольно взрослой. Школу я бросила и работала продавщицей в универмаге, просто чтобы не сидеть без дела. Но отец вдруг решил почудить – ему понадобился работник для стола заказов, способный отвечать по телефону нормальным языком. Вот он и предложил эту работу мне. Ну, я и подумала, а почему бы и нет? Ведь счастливого детства у меня не было и в школе мне было не сладко. Подружек у меня там не было. На Хэллоуин девчонки, завернутые в простыни, ходили вокруг нашего дома звонили в парадную дверь и причитали: «Клара Кадава! Клара Кадава!» Ну вот, блин, дружила я в детстве только с пацанами. Я с ними играла в уличный хоккей.

Короче, я согласилась работать у отца. Я наряжалась в черное. Я ходила в чулках и туфли на высоком каблуке. Отец оплачивал мне салоны красоты, ведь это было частью моей работы. Мне приходилось встречаться с реальными чуваками. Для меня это был, как говорится, выход в мир… Ой, что это за шум? Звук мотора какой-то ненормальный.

– Да нет, – ответил я. – Все норм, просто, надо долить масла.

– Уже все равно темнеет. Где это мы, по-твоему?

– Ты проголодалась?

– Немножко.

У меня перехватывало дух, мороз шел по коже, когда я думал о ее происхождении, ее криминальном происхождении, оно представлялось мне как клановая принадлежность, как ее врожденное заболевание, передающееся теперь и мне. Только так она станет моей, когда то, что принадлежит ей, будет принадлежать и мне.

А в то же время я радовался, что она рассказывает мне о себе, что те счастливые часы, которые мы проводим бок о бок, глядя в одном направлении, побуждают нас к откровенности, которая при других обстоятельствах была бы невозможна. Мы рассказывали друг другу о своей жизни, мы раскрывали друг перед другом душу, мы смотрели на дорогу, а видели свое прошлое. Хотя потом мы забывали сказанное или были слишком горды, чтобы признаться, что забыли.

– Выходит, мы жили рядом, нас разделяла только река, понимаешь? Мы, двое сопляков, могли бы перекликаться через Гудзон. Кто бы мог подумать, что нам суждено встретиться! Мы смотрели те же фильмы с Томом Миксом. Мы бегали по улицам, задрав голову, за одним и тем же дирижаблем!

– Что-что?

– Нет, правда, ты же говорила, что играла в хоккей, помнишь? – я хотел вызвать у нее улыбку, – подумай, а вдруг наши команды встречались? Мы все делали себе шайбы из деревянной коробки из-под творожно-сырной паста, правда? Мы обматывали ее черной изолентой, верно?

Мне хотелось во что бы то ни стало заставить ее улыбнуться.

– Разве ты не помнишь? Разве ты не помнишь старьевщика – «Куплю старые вещи!» – ходившего по двадцать девятой улице? А поливочную машину – как мы бегали за ней, а потом ходили мокрые? Помнишь, как мы ходили в кондитерскую покупать мороженое?

– Ну что ты мелешь?

– Нет, Клара, правда. Вспомни, как однажды летним днем мы купили по бумажному стаканчику мороженного Дикси и стояли на тротуаре с деревянными ложечками, на которых лицо Джоан Кроуфорд. Помнишь, как мы слизывали мороженое с лица Джоан Кроуфорд?

Когда Клара уснула, я надел шинель, тихонько захлопнул дверь и вышел, чтобы осмотреться. Ко всему прочему, город засыпал густой мокрый снег, налипавший на ресницы и набивавшийся в ботинки.

В доходном доме, где мы остановились, царил просто грабеж как на большой дороге – двенадцать долларов за неделю, деньги вперед. В ресторанах мы ежедневно тоже оставляли по два-три доллара. И каждые посещения кинотеатра обходились в сорок-пятьдесят центов.

Я даже купил ей золотую обручалку, чтобы ей было спокойнее, чтобы никто не цеплялся, объяснил я.

Я не сказал ей, что денег на притирку клапанов мне уже не хватит. Она думала, мы задержимся в Джексонтауне на день, максимум на два. Я бы еще удосужился купить два железнодорожных сидячих билета в Чикаго. Но что мы будем делать в Чикаго – морозить там задницы?

Итак, съежившись в своей шинели времен Первой мировой войны, великий расточитель отправился бродить по центру Джексонтауна, штат Индиана. Все там было сооружено из красного кирпича – банк, библиотека, муниципалитет, арсенал. В лавках толчея, под углом к бровкам тротуаров выстроились черные машины – он заметил, какой здесь трафик, напряженный трафик медленно полз сквозь снег под серым небом, тяжелые снежинки как звукоизоляция приглушали клаксоны, рев моторов, и даже трамваи глухо стучали по рельсам, брызгая искрами в сумерках раннего вечера, а на темных башнях Арсенала и на темно-зеленой пушке на газоне перед ним лежало белое снежное покрывало.

Везде на улицах я видел драндулеты всех марок и моделей, с чемоданами и сундуками, привязанными к крыльям, с закутанными в шарфы детьми, дедушками и бабушками на высоких задних сиденьях. Я видел мебель, прикрытую одеялами и привязанную ремнями к кузовам раздолбанных грузовиков. Я видел номерные знаки других штатов: Кентукки, Теннесси, Джорджии, Арканзаса, Мичигана, Миссури.

Я вскочил в трамвай с надписью «Рейлроуд-стрит», чтобы посмотреть, куда он меня довезет. Трамвай помчал, круто заворачивая на перекрестках. Вскоре центр города остался позади, вдоль улицы теперь тянулись бесконечные кварталы стандартных домов на две семьи. Наконец трамвай нырнул в темную улицу – каньон между стенами зданий и сбавил ход. На улице было людно, водитель то и дело сигналил, перед глазами у меня мелькала бесконечная цепная изгородь, – если бы я распахнул окно, то легко бы дотянулся до нее рукой.

На последней остановке дверь со свистом распахнулась напротив главных заводских ворот. Перед ней стояла в напряженном ожидании большая толпа, не так дисциплинированная, как молчаливая. Падал снег. У меня на глазах в толпе побежали едва заметные волны – будто вдруг возникло подводное течение.

За запертыми воротами стояли, переговариваясь, словно и не происходило ничего, люди в мундирах.

Я прочитал надпись что протянулся на целый квартал между крышами двух домов: ШЕСТОЙ, ЗАВОД АВТОКУЗОВОВ БЕННЕТА

В тот вечер я повел Клару на ужин в Джексонтаун-Инн, лучший ресторан в городе. Это был ресторан со скатертями, свечами, черными помощниками официантов, и ростбиф с кровью стоил в нем два с половиной доллара.

– В газете вижу, что все штаты отсюда и вплоть до Скалистых гор накрыло снегом, – сообщил я.

Она встревоженно глянула на меня. Волосы ее уже стали возвращать свой естественный цвет, становясь к тому же еще и пышнее. Она бросила ходить по салонам красоты, считая, что если будет ходить по ним здесь, на Среднем Западе, они просто доконают её.

– Короче, – продолжил я, – пока ты здесь отсыпалась, – я тут немного осмотрелся. Нас могло занести в гораздо худшие края. Здесь же есть работа, народ с деньгами в карманах, ходят по магазинам и кино. В центре у них аж три кинотеатра.

Она отрезала себе кусочек ростбифа.

– А сейчас ты посмеешься. Знаешь, кто здесь главный работодатель, благодаря которому все здесь бурлит? Наш общий кореш Фрэнки Беннет с его Шестым заводом.

Она положила нож с вилкой и, коснувшись салфеткой губ, застыла на месте.

– О, Клара, – сказал я. – Я был бы просто счастлив, если б мог вот так сидеть и просто смотреть на тебя через этот стол до конца моей жизни.

– Это тебе обошлось бы уймы ростбифов, – усмехнулась она.

– А почему это ты без обручалки?

– Ой, забыла одеть.

Я навалился на еду и выпивку. – Так вот, я подумал, раз уж мы здесь застряли, и, похоже, надолго, так почему бы мне чуток не подоить старину Фрэнки, чтобы подкопить про запас деньжат на дорогу в Калифорнию?

– В смысле?

– Я к тому, что на Шестой завод берут на работу.

– И?

Я хлебнул воды из своего хрустального бокала. – Сегодня днём я вскочил на трамвай и прокатился на завод. Всё прошло как по маслу. Я предъявил им лишь мою сияющую невинную физиономию. В смысле, вокруг стояло столько этих чувачков с их инструментальными ящиками и трудовыми книжками, причем все они просились на ту же тупую неквалифицированную работу, что и я. А взяли меня. Вне конкурса.

– Почему?

– Да потому, что кадровики сразу увидели, что я никогда не был членом профсоюза. А им не нужны хитрожопы, им нужны те, кто ни в чем не разбираются.

– И на кой черт ты это сделал? – спросила она.

– Я, кажется, объяснил, – ответил я. – Разве нет?

Она промолчала и мы продолжили ужин. Время от времени она с ласковой улыбкой поднимала на меня глаза, и в этой уютной тишине отельного ресторана до я еще отчетливее осознавал непреложный трагизм нашей ситуации.

– Не понимаю, почему ты дуешься, – сказал я. – Разве это чем-то хуже, чем спать с ним? Или чем угонять его тачку?

– Думаю, мне уже пора. – Она поднялась изо стола.

– Может, хотя бы подождешь, пока я рассчитаюсь? – возмутился я.

Когда мы возвращались по заснеженной улице, я схватил ее за локоть, но она стряхнула мою руку. – Клара, блин, да что я такого сделал? Устроился на работу! На работу! Неужели это, мать твою, преступление – пойти работать? Мы же без денег! Пойми это, спустись с небес на грешную землю! У нас нет денег!

Войдя в нашу комнату, она стала собираться. Я сдерживался, как мог, в соседних комнатах жили люди, мне не хотелось в придачу скандалить еще и с хозяйкой. – Клара, не будь же ты такой. Послушай меня, пожалуйста. Да, я согласен, что этот город – худшая параша во всем этом гребаном мерзлом штате, что мороз здесь хуже некуда и что нет нам никакого смысла здесь оставаться. За исключением одного – этот город – Беннета! В этом смысл, Клара, истинный смысл. Я без его ведома поработаю на конвейере его завода, а потом безнаказанно слиняю от своего станка с зарплатой в кармане, и выйдет так, что он,

сам не зная этого, оплатит нам проезд до Калифорнии! Вот в чем мой замысел.

Она не двигалась.

– Ты слышишь меня, Клара? Я добуду эти средства прямо у него под носом. Вот в чем замысел. Это же невероятный рискованно!

Это будет самая сложная и опасная, но при этом и самая классная операция. Вот в чем причина.

Она присела на краю кровати. – А что я буду делать здесь целыми днями, пока ты будешь работать на его конвейере и добывать свою классную зарплату? А, малыш? Что по-твоему буду делать я?

Господи, это было смешно, это было горько, но она, по крайней мере, задала мне этот вопрос. Ни ей, ни мне не исполнилось еще и двадцати лет! Мы были детьми без малейшего шанса на будущее! Ее вопрос относился к наиболее очевидному шансу на жизнь, который касался только истории человечества, да и то не полной, а лишь полсекунды той ее части, которая была им воспринята и скудно освещена.

Я сел на кровать рядом с ней и зашептал ей в ухо: – Ты даже не представляешь, как ты на меня повлияла. На меня, пацана из луна-парка! Ты делаешь из меня – страшно подумать! – честного человека. Ты пробудила во мне все эти хреновы желания работать, содержать тебя, жить с тобой. Я хочу, чтобы мы жили вместе, все равно где, хоть на Северном полюсе. Я, блин, готов на все, чтобы ты не отказывала себе ни в конфетах, ни во французских романах. И все это из-за тебя, Клара.

– О господи, он – псих, этот чувак сошел с ума! – был ее ответ.

Однако я чувствовал – чувствовал до мурашек по спине – что говорю истинную правду. Пока я не сказал этого, я не понимал, что чувствую это. Но ведь все в наших руках – мы можем измениться и можем сделать свои жизни, такими как нам хочется. И шаги, сделанные Кларой в направлении карьеры гангстерской шалавы и ее жизни в глухом лесу поместья Лун-лейк, были шагами осторожности в попытке избежать невзгоды реальной жизни, которая ей, как м мне, предназначалась. А именно это было написано нам на роду – не путешествовать, а жить оседло, на одном месте, и тяжким трудом преодолевать нищету.

– А ты можешь придумать что-то лучшее? – спросил я.

Она вздохнула. – Мне очень стыдно, что нет.

Сведения о жизни Ф. У. Беннета, подвергнутые редактированию.

На основании двух его жизненных периодов с разницей в двадцать пять лет, установлено, что в вопросах трудовых отношений Беннет

не проявил достаточного сочувствия к своим рабочим и не проводил гибкой политики понимания их нужд. Анализ его жизни показывает, что она почти всецело была посвящена своекорыстному стяжательству материальных благ и их ритуальной эксплуатации по устоявшимися канонами элитного сословия. Бытуют подозрения, что ради своей деловой выгоды он покровительствует незаконопослушным элементам общества. Также ходят слухи о том, что он причастен к сексуальной эксплуатации, а так же что он как минимум остался безучастным к насильственной смерти человека, погибшего в результате его, Беннета, преступной халатности.

В качестве одного из контраргументов следует упомянуть великодушное отношение Ф. У. Беннета к никчемному поэту, нахлебнику и, вероятно, пьянице, Уоррену Пенфилду. Можно также отметить гордость Беннета за достижения в авиации его жены Люсинды, и его сердобольность к дерзким юным бродягам.

Ваш регистратор, с почтением хотел бы посоветовать принять меры в отношении дефицита позитивных данных.

История показывает, что ни единый член класса Ф. У. Беннетта, не является законченным исчадием ада. Медяки, которые Джон Д. Рокфеллер-старший навязчиво раздавал людям на улице, были взяты им из многомиллионных благотворительных фондов его сына. Отлично известна также благотворительная организация Эндрю Карнеги, как и фонд «Молоко младенцев Уильяма Рэндольфа Херста». Анализ общего поведения богатейших американских семейств свидетельствует, что их щедрость объясняется не только их своекорыстным пиаром, а, возможно, также проявлением антропологически-идентифицированного принципа потлача, который как установлено, действует в примитивных общественных системах всей планеты от таежных аборигенов севера до обнаженных туземцев тропических райских островов. Этот принцип заключается в том, что независимо от формы оказания благотворительной помощи – плодами хлебного дерева, поросятами, пальмовыми листьями или долларами, эти блага аккумулируются благотворителем с тем, чтобы их можно было раздавать и тем самым его прославлять. Взгляните на наш американский пейзаж, в каждом регионе которого вырастают больницы, университеты, библиотеки, музеи, планетарии, парки, научно-исследовательские институты и другие учреждения для общественного блага, все из которых являются плодами благотворительности представителей высшего сословия. Я назову прижизненные достижения Ф. У. Беннета: первоначальное пожертвование на Западный НИИ профзаболеваний шахтеров «Блэк-Ланг», Денвер, Колорадо; Гимназия для «Школы Мисс Моррис» в Брайарклифф-Мэнор, Нью-Йорк; церкви Святой Клары для рабочих серебряных рудников в Попксацетли, Мексика; Библиотеки имени Беннета на территори Джордан-колледжа, в городе Райнбек, штат Нью-Йорк; Строительного института Беннета в Олбани, Нью-Йорк, а также финансировал многие благотворительные мероприятия и научных исследований, не говоря уже об отдельных подаяниях отдельным лицам – подаянии, которые не стали предметом гласности.

Я отдаю дань Ф. У. Беннету за то, что он в своей последней воле завещал на общественные нужды такие щедрые пожертвования, что даже газета «Нью-Йорк-таймс» посвятила ему благодарность на лицевой обложке (доступна по запросу).

В общем и целом сравнение доступных и проверенных историей экономических систем вынуждает нас признать огромное могущество капитализма при создании стандартов жизни, питания, жилья, образования и благоустройства, причем беспрецедентного для истории человеческой цивилизации качества. Преимущества такой системы, хотя иногда случайны и непредсказуемы в периоды неизбежных кризисов, безработиц, депрессий, голода и деградации, но неизбежно распространяются на все больший и больший процент населения. Зато периоды экономической стабильности к тому же обеспечивают большую степень народной политической свободы и среди современных западных промышленных демократий, несмотря на периодическое подавление свободы слова, подавление инакомыслия, коррупцию государственных чиновников и несмотря на тенденцию законодательства служить интересам правящей деловой олигархии, отравление воздуха, воды, химическую фальсификацию продуктов питания, непристойное развитие отвратительного оружия, возросшие затраты на простое выживание, растрату человеческих ресурсов, разорение городов, рабство отсталого иностранного населения, уровень жизни при капитализме по любому критерию намного выше, чем при государственном социализме, в какой бы форме он ни встречался – как в Британии или Швеции, на Кубе, СССР или КНР. Таким образом, чем большего ярые адвокаты частного богатства добиваются для него в ходе истории, тем меньше для него в итоге пользы. И хотя мы не всегда можем восхищаться личными мотивами наших деловых лидеров, мы можем оценить неизбежное просачивание хорошей жизни, когда она спускается на нашу родную американскую почву. Вы не можете наблюдать щедрую красоту нашей страны или наслаждаться ее самыми обычными институтами в мире и безопасности, не признавая при этом выдающихся достижений американской цивилизации. В конце концов, на дорогах Токайдо нет японских бандитов, подстерегающих вас в засаде. Езжайте себе по платной автостраде мимо красиво раскрашенных труб нефтеперегонных заводов, и никто вас не обидит.

Никто здесь не претендует на совершенство Ф. У. Беннета, лишь на то, что как и все люди он принадлежал к своему поколению и отражал свое время в своей личности.

Нам известно, что к началу 1950-х, будучи уже в преклонном возрасте, он начал наконец относиться к профсоюзам по партнерски в производстве и сотрудничать с ними во всех вопросах, перейдя даже на ты с профсоюзными боссами. Он играл с ними в гольф, хотя, понятное дело, в этом возрасте мог забросить мяч лишь на двадцать-тридцать шагов, но они, называя его запросто «мистер Фрэнк», добродушно улыбались и любовались его спортивным костюмом – желто-бежевыми брюками, и коричнево-белыми туфлями с кисточками, и гавайской рубашкой, расстегнутой на груди. Здесь надо попутно отметить, что и у Беннета было детство, и он тоже, бывало, просыпался, почувствовав под собой на простыне теплую лужу, он тоже страдал от прыщей на лбу, испытывал чувства, которые его пугали, и пытался их подавить, был жестоко мотивирован бездумными взрослыми, возможно, отвергнут или унижен учителем, эти переживания не являются исключительной прерогативой бедных, бедность не является моральным даром, и человек, у которого есть силы помочь себе, может помочь другим. Я также отмечаю обычные страхи смерти, осмотр быстрорастущей родинки на боку носа, кровь в стуле, болезненная травма или скорбное свидетельство медленной смерти родителя, все это дано всем людям, а также пробуждение в глубокие часы ночи от такого липкого кошмара, что свое имя, семейность, гражданство, место работы и все личные данные стираются амнезиатски-азиатски, ты даже не помнишь, в чем смысл жизни человечества, такой этой глубокий час ночи и он разделяет это со всеми нами. Поэтому я объявляю Ф. У. Беннета воплощением полноты запутанности жизни, как говорится.

Я здесь хотел бы еще вспомнить о голосе Ф. У. Беннета, ибо те, кто знали его только на склоне лет, считали его надтреснутым и надломленным с возрастом, но на самом деле его голос всегда был довольно высоким и пронзительным с хрипловатой консистенцией по краям, и некоторые люди находили это угрожающим, а другие считали его добродушным, особенно после его операции по удалению катаракты, когда они носили эти круглые мото-очки. Но это был один из тех голосов с таким индивидуальным характером, что люди, которые никогда его не слышали, могли представить его себе, просто упомянув его имя, а те, кто стоял в большой толпе почестей на его похоронах, могли поверить, что они, вероятно, будут слышать его в течение многих лет после этого, как будто человек с такой сильной внешностью не мог ослабить свою жизненную хватку, кроме как очень-очень медленно, и, похороненный или нет, продемонстрировать период полураспада, вероятно, в двадцать пять тысяч лет.

Джо

Меня поставили на линию сборки автофар. Сначала я стягивал между собой две разнотипные металлические рамки четырьмя винтами, лежавшими у меня под рукой в контейнере. Эти рамки встречались при пересечениии двух узких конвейерных лент: левая рамка приходила с левой ленты, а правая – с главной линии. Иногда эти детали не подходили друг к другу, иногда не та деталь поступала не с той стороны, иногда оказывалась маловата резьба в отверстии и тогда мне приходилось забивать винт молотком, так как здесь все так делали.

Далее я крепил скрещенные рамки к внутренней части кольца жестяной детали в форме цветочного горшка. Затем я вставлял через отверстие в горшке конец полутораметрового куска изолированного провода из большой катушки, висевшей у меня над головой, отрезал второй конец провода ножницами, привязывал его узлами, чтобы не выпал, и клал свою сборку на конвейер, а мой сосед присоединял к проводу электроконтакты, набивал на корпус хромированный ободок и отправлял фару на главную линию для монтажа на автомобильное крыло.

Вот по сути и вся работа, которую я выполнял.

Высоко над моей головой болтались окна огромного цеха распахнутые как в мусорных баках, а солнце светило сквозь вентилируемые стекла (которые уже были разбиты сами по себе), и каждая корпускула света цеплялась к своему собственному атом пыли, и другого света кроме как на пылинках не было, а между ними был космос, черный как ночь вокруг звезд. Мистер Беннет-Автокузов был крутым чуваком, который мог даже со светом сделать такое, – да что там со светом, он даже саму вселенную заставлял отмечаться на своей заводской проходной так как, как и всех нас.

А вокруг меня грохотали станки, ленты конвейеров, визг подъемников, скрежет обрабатываемого металла, вопли, мощные гонги автокузовов на сборочной линии, звучная стрельба ацетиленового клепального станка, тарахтение резьбонарезного станка, крики людей, совершивших промахи и тайные намерения.

А потом все эти звуки, постоянно умножаясь и перемешиваясь, повторялись эхом. Тут у меня возникала интересная философская проблема: в каждый момент я никак не мог понять, слышу ли я происходящее сейчас или – в прошлом.

Неудивительно, что я вспомнил своего отца и подумал: – Так он же, мать его, герой!

Затем движение конвейера ускоряется, и я не поспевая за ним, бросаю один из жестяных горшков не на тот конвейер, а чувак, что там работает, надевает шины на колесные диски и слегка их подкачивает, так что он игнорит мои крики, поскольку не может оторваться. И вот уже вдоль моего конвейера ко мне направляется мастер, чтобы окрикнуть меня, но я его не слышу, хотя я и не должен … блин, вижу его багровую и вздувшуюся от гнева шею.

Наконец они бросают нас жалеть, запуская конвейер на всю катушку, и в качестве противодействия я придумываю такой план: я, как фокусник Фред Астер во фраке и цилиндре, закидываю винты в отверстия рамок, которые бросаю на пол и после их отскока от пола, ловлю моими жестяными горшками как фокусник цилиндром. Я вращаю фару как волчок и кидаю ее на ленту конвейера, вращаясь назад на каблуках. Я двигаюсь безостановочно и когда лента ползет слишком медленно для меня, то я запрыгиваю на нее и, раскинув руки и отбивая чечетку, заставляю ее двигаться быстрее. Вскоре все в цеху перенимают мой метод – все танцуют! Мастер, выписывая пируэты на ходу, проплывает мимо нас и ставит звездочки напротив каждой фамилии в своем списке. А со стального стропила по изолированной проволоке съезжает и задом пускается в пляс по крышам движущихся как на параде автокузовов собственной персоной мистер Беннет в белом фраке и галстуке. Он улыбается, поет и обеими руками разбрасывает деньги как звездную пыль ...

Твою ж мать, сколько ж еще часов терпеть это? Я подумал о Кларе, подумал о нашей поездке весной в Калифорнию. И тут меня словно пронзило: А что если она только что бросила меня, что если она познакомилась с кем-то и спросила его: «Как мне выбраться отсюда?»

Тогда я решил: если я не могу думать о Кларе хорошо, то не буду думать вовсе, просто забуду, что она переживает о моей усталости, переживает, что в этом адском грохоте я просто физически неспособен подавать какие-то надежды. Впрочем, мне даже не пришлось уговаривать себя не думать: в полдень все мои кости вибрировали как камертоны. И так выходит, что он таки достал меня, этот Беннет-Автокузов, и как раз там, где он и хотел. Теперь я привязан к этим станкам, приняв издали их форму в огромном цехе, к этим черным машинам, сотканным кусочек за кусочком из нашей жизни, из нашей способности противопоставлять свои большой и указательный пальцы, к этим дорогим автомобилям, которые по сути все являются катафалками.

Хотя с другой стороны те же проблемы были у всех. Я слышал истории о том, что кто-то возникал на мастера, или ссал на тачки, или даже молотил их кувалдой, что ж истории, конечно интересные и чудесные, но, вероятно, все брехня. И все-таки важно было то, что их рассказывали. На своей линии я был младшим, и по этому поводу шутили, мол, на что все же может рассчитывать женщина, когда имеет дело с таким сопляком. Шутки тоже были важны.

Коллектив нашей линии являлся сложно организованной общиной, со своими правилами поведения, чести и своим моральным кодексом. Делай свое дело, а не целуй задницы. Защищайся, если надо, а не ной и жалуйся. Держи глаза открытыми, а рот на замке. Не кидай голимых предъяв, не задирай нос и не пугай.

Только ничего этого не видно было, когда мы вываливали вечером из ворот – безымянный, безликий поток мужичья в мягких кепках на полном ходу.

Мы с Кларой жили на Рейлроуд, улице с бесконечной чередой двухквартирных бунгало. У меня был выбор – либо прыгнуть в трамвай и добраться скорее, либо топать пешком и сэкономить на билете.

Я побежал.

Я останавливался только купить киножурнал или журнал «Тру-Конфешнз», я любил делать Кларе мелкие сюрпризы, чтобы развлечь ее, занять ее чем-то.

Иногда я заставал ее ждущей у окна, через которое она смотрела на это темное производственное небо, на этот огромный дрожащий поток народу, текущий по Рейлроуд-стрит и шуршащий по булыжникам словно какое-то сухое средне-западное море. Она смотрела, обняв себя руками за плечи – это хмурое живое море пробуждало в ней испуг как некая стихийная сила, но ей даже невдомёк было, что самим своим присутствием и наблюдением за этим она отдает этой силе дань уважения.

Питались мы разогретыми консервами. У нас было лишь две тарелки, две чашки, две ложки, два ножа и две вилки. Жилье наше было обставлено хозяевами в походно-армейском стиле.

По вечерам мы до сна сидели в кухне. Я постоянно подбрасывал угли в печку, но теплее от этого не становилось. Клара читала, сидя в своем меховом жакете, в котором проводила целый день. Она была бледна, не справляясь с холодом, ее лицо огрубело от зимнего воздуха, утратило привлекательность. После пяти минут на улице глаза у нее начинали слезиться, а щеки воспалялись. Косметикой она больше не пользовалась.

Но меня все это не пугало. Я по-прежнему не мог отвести от нее глаз и все пытался вспоминать ту прежнюю дерзкую девушку с искрами от костра в глазах и бокалом вина в руке.

– Я рада, что тебе смешно, – говорила она.

Я придумал метод, как нам перебираться из кухни в кровать. Я нагревал воду в черном кофейнике, после чего водил им как утюгом по матрацу. Раздевал я Клару под одеялом.

А мне на холоде даже нравилось, мне нравилось то, как она шла ко мне, когда было холодно, так будто не могла как следует прижаться ко мне. Но в тот вечер, который мне запомнился, она остановила меня в моём любвообилии и, положив руку мне на плечо, прошипела: – Ш-ш-ш! Слышишь?

– Чего?

– Там, у соседей. У них есть радио.

Я лег на спину и прислушался. Я услышал, как порывистый ветер гонит снег по Рейлроуд-стрит. Иногда снег набивался в щели входной двери и утром лежал, словно пыль, на полу под дверью.

– Ничего не слышу, – сказал я.

– Слушай.

И тогда я услышал из-за стены очень тихую танцевальную музыку, свинг-бэнд из теплых краев, который вызвал в моем воображении мужчин и женщин на террасе под луной.

Их жилище – по планировке зеркальная копия наших трех комнат – сразило меня наповал. Там не было ни одной хозяйской вещи и все, начиная со стен, было отмыто, и все, начиная с уличного света, – приглушено. Мы сидим на стульях с набивкой конским волосом, рядом такой же диван, за которым стоит торшер с квадратным прозрачным абажуром стиля Арт-деко. Плетённый ковер покрывает пол гостиной, а стеклянные шторы украшают окна. Чудесно! На письменном столе в углу – частный телефон. Кто бы мог подумать, что у жильцов с Рейлроуд-стрит может быть собственный телефон?

Нам мягко намекают, что здесь мы, как новенькие под их покровительством. Лайл Джеймс улыбается, сидя на диване и держа руки на своих необъятных коленях, он из этих реднеков, волосы жесткие как стальная вата, рыжеватые с проседью, лицо все в веснушках, на фоне которых кажется, что его глаза с розовыми веками смотрят из-за некой тюремной решетки, тогда как он совсем невиновен. Лошадиные его зубы осклабились в улыбке.

Что он видит? В Джексонтауне, этом перекрестке всех дорог мира, он, дай ему бог время, увидит все, думает Лайл. Эта парочка только встает на ноги, пацан все на нее не надышется так, словно она больна и вот-вот упадет да не то умрет, не то упадет в обморок, хотя скорее это будет с ним, чем с ней, но он думает не о себе, а лишь о ней. А она затюканная славная девчушка – курит свои сигаретки, скрещивает туда-сюда свои ножки и пялит глазки на пол – такой он весь этот народ с восточных штатов.

Миссис Джеймс входит из кухни, неся поднос с шоколадным пирогом, чашками, блюдцами и салфетками. Она тоже веснушчатая и рыжая, но хорошенькая, ясноглазая, с пухлыми, чуть надутыми губками – у ребенка это признак капризности, а у женщины – соблазнительности. Кто же она? Она очень застенчива и краснеет, когда ее муж хвастает, что пирог пекла она лично. Поверх платья у нее – расстегнутая шерстяная кофта, на ногах – школьные туфли и короткие носки.

Все мы тут люди Беннета, соседи и сотрудники, будем знакомы: это – Клара, привет, это – Сэнди, привет, это – Лайл, а это – Джо.

Они южане, их здесь много, но у них – моя хватка, я сразу это замечаю, говорят они медленнее, но думают, как я. Ему лет тридцать пять, он намного старше своей жены, морщинки в уголках глаз под веснушками, они притворяются простаками, но меня не проведешь.

Я распознал в нем ушлого быдлюка, любящего разводить городских пройдох.

Клара беседует с его женой. Из них двоих Клара старше, к тому же она из Нью-Йорка; миссис Джеймс лет шестнадцать, не больше, и на Клару из Нью-Йорка она смотрит с благоговейным почтением. А потом приносит на показ нам своего младенца, у этой несовершеннолетней жены, оказывается, есть ребенок!

Они, скромно щеголяют своим благосостоянием, своей благоустроенностью – сильные люди, мол, всегда своего добьются.

Видишь, Клара? Получается, живое существо

может победить машину и стать вольной птицей.

– А шо, – вещает он, – это ж не кака-то сезонна шабашка. Вы ж не знаете, а в нас тута прошлого лета була стихийна забастоука. Цельный замэс под проходной! Хазяйва нагнали штрейкбрехеров. Одного нашого другана укокошили. Тагда они закрыли завод и позвольняли усех. Усех!

Я киваю головой. Это мужской разговор.

Тут начинает плакать младенец, молодая мать расстегивается и дает ему грудь прямо здесь же в гостиной, не стесняясь нас. Отца, похоже, это тоже не волнует. Я бросаю взгляд на Клару – она пристально наблюдает за тем, как малыш сосёт грудь, наблюдает за матерью с ребенком. А лицо Сэнди Джеймс светилось точно таким же увлечением своим делом, которое обычно присуще кукольным матерям во время их важной игры.

– Я начинал на интерьерах, – продолжает Лайл, – а теперь вешаю двери. Получаю в час на несколько центов больше. Да и порезы на руках не такие жуткие. А ну засвети-ка мне свои, – кинул он мне. Я тяну к нему свои распухшие, вдоль-поперек изрезанные лапы. – Ага, – кивает он, – то-то и оно.

Немного погодя он подошел к своему радиоприемнику, который мы услышали через стену и которым он явно был доволен и горд. Это была радио-консоль «Филко» из каповой древесины, огромная как музыкальный автомат. Цилиндрическая ручка его управления засветилась зеленым цветом, когда он повернул ее в рабочее положение. Приемник брал длинные, средние и короткие волны и имел волшебную лампочку – индикатор настройки, похожий на зеленый кошачий глаз с белым зрачком, сужавшимся, когда он ловил какую-то станцию.

Включил он его с максимально возможной непринужденность и в ожидании, пока приемник нагреется, просматривал в газете анонсы программ. – Может, послушаем «Мистер Премьерщик»? – предложил он и, обращаясь к Кларе, добавил: – Вы же у нас, как я понял, из Нью-Йорка.

Да, мол, мы тут тоже культурные!

Преисполненные признательности, мы сидели и слушали. Миссис Джеймс унесла свое дитя обратно в кроватку и, сама теперь превратившись в ребенка, со скрещенными ногами умостилась на полу под самым динамиком – дай бы ей волю, то она залезла бы внутрь него, чтобы быть рядом с теми людьми.

Благодаря бескорыстному проявлению их доброты и стечению обстоятельств, мы, оказывается, настолько утвердились в жизни, что заимели собственных соседей и уже начали жить в соответствии с их ожиданиями. Я смотрю на Клару – она опередила меня, на пальце у нее золотая обручалка!

Пока радиоспекталь потрескивал сквозь ночной эфир, соседский муж параллельно просвещал нас о технологиях звуковых эффектов.

Вот там кто-то высадил дверь. – На самом деле они там не ломают дверь, – объяснял он. – Просто хто-то наступил на обычный деревянный ящик для овощей. А звук грохота вполне достаточный.

Звук конного экипажа. – Черта с два! Тарахтят по столу скорлупами кокосовых орехов!

– Помолчи, Лолл, – просит его жена. – Я ничого не слышу!

Когда программа кончилась, он прочитал нам целую лекцию о том, как на радио озвучивают гул домовых пожаров, рев ураганов, падение деревьев. Заставив нас закрыть глаза, он сам озвучивал все эти явления – каждому в самое ухо для усиления эффекта. Получалось у него хорошо, но было в этом и какое-то безумие, и мне пришло в голову, что, обменявшись в начале знакомства любезностью, люди начинают потом обмениваться своим безумием.

Он слушал одну пьесу, «Арабские ночи», о вожде бедуинов, который заживо сдирал кожу со своих пленных.

– Я не хочу слухать это, Лолл, – сказала его жена.

– Постой, милая, – слышь, Джо, я никак не мог допереть, как они это сделали. Думал-думал – никак не мог допереть. Но щас все-таки разгадал! Вот закрой на минутку глаза, услышишь – поседеешь!

Я услышал жалобный вой, крики, злорадный хохот, а затем несомненный звук сдирания человеческой кожи дюйм за дюймом. Не выдержав, я открыл глаза. У моего левого уха он разрывал надвое отрезок лейкопластыря вдоль его длины.

Нет, это не совсем мой типаж и при обычных обстоятельствах я никогда не стал бы приятельствовать с Лайлом Рыжим Джеймсом, но, выходя вместе с ним утром на работу, я знал, что Клара будет пить кофе в обществе его жены, а потом они, возможно, вдвоем пойдут в бакалейную лавку. Я видел, как они передают друг другу ребенка и ради этого я готов был слушать радио хоть сто вечеров подряд.

А у заводских ворот по утрам торчали две-три коповские тачки так, будто бы невзначай. Не то чтоб я думал, что они меня ищут, но если вдруг, то, мол, Рыжий Джеймс меня прикроет. Если бы копы вообще кого-то высматривали, то парня, идущего в одиночку – так я рассуждал. Да и то маловероятно, чтобы они добрались так далеко в своих поисках. Сперва им надо было бы найти тачку Лусинды Беннет в Дейтоне, а тот барыга не так глуп, чтобы не перекрасить ее. Но если бы они и нашли ее, то тогда они должны бы искать шевроле-универсал с деревянными панелями по бокам, зарегистрированный на имя ушлого Джозефа Беннета-младшего. Но и в этом случае, как бы это привело их к нам в Джексонтаун, штат Индиана? А если даже предположить, что они добрались сюда, то все равно они нашу тачку не найдут, потому что стоит она в каком-то глухом дворе за гаражом и под горою снега. Да я и сам ее уже вряд ли найду. Ладно, представим себе, что они ее нашли. Они все равно будут высматривать одиноко бредущего утром на работу бомжеватого пацана, но никак не мистера Джо Патерсона, размашисто шагающего нога в ногу с самым здоровенным гребанным жлобом в мире.

Результатом своих рассуждений я всякий раз оставался доволен, но снова начинал думать об этом, когда каждое утро на проходной подходил к табельным часам, по кнопке которых тысячи кулаков били с грохотом ружейных залпов, ведь мы как солдаты лезли в окоп и дальше преодолевали эту амбразуру табельных часов, и я каждый раз озирался вокруг, прежде чем пройти через нее.

Я искал все способы, чтобы замаскироваться, каждая смена одежды во мне и Кларе была маскировкой, хотя никому из вменяемых знакомых Клары Лукач, и так не пришло бы в голову искать ее здесь на Рейлроуд-стрит. Мне нравилось, что у нас есть соседи и что мы живем, как все, живем как женатые, выглядим как автозаводская рабочая семья на всю жизнь и для соседей выглядим как их зеркальное отражение, которое так их ослепляет, что потом, когда мы исчезнем, они не смогут даже нас описать.

Я вспоминаю походку Рыжего Джеймса. Он был не так уж и высок, но делал огромные шаги на несогнутых коленях, размашисто вышагивая по улице морозными утрами. Все остальные шли втянув голову в плечи, сгорбившись и преодолевая силу ветра, а вот вам Рыжий – плечи прямые, голова высоко торчит из воротника, длинная шея покачивается – судачит без конца, отпускает шуточки, рассказывает истории.

– Умный мужик будет подбрасывать бобы в торбу своему мулу. Знаешь зачем?

– Зачем?

– Бежит вдвое быстрее.

– Да ладно!

– Честно! Его ускоряет свой же пердёж. Сам раз замерял – от одной горсти сухих бобов мой мул выдал шестьдесят миль в час. Это ж быстрее наших автомобилей.

И всегда что-то в этом духе. Бывало раскинет руки, а снег, густой как белая простыня, хлопает по глазам, и вопит: – Боже, укрепи меня, научи выносить это!

А еще он пел – всегда какую-то задрипанную реднековскую песню да еще каким-то своим гнусавым тенором. Вот все мы, безликая серая масса шагаем к заводу, а он – единственная точка яркого цвета, раскачиваясь, горланил:

Слышу могучий паро-воз ревёт

Слышу одинокий бомж орёт

... Сквозь лесную чащу несется

На экспрессе Уорбаш-Кеннонбол!

И вот за работой я обнаруживаю, что слышу его голос в гуле машин, в ритме заводского грохота, и что, сам того не замечая, собирая фару за фарой, я сам затягиваю тенором Рыжего Джеймса:

В такт с оглушительным грохотом

Слышу могучий паро-воз ревёт

Слышу одинокий бомж орёт

... Сквозь лесную чащу несется

На экспрессе Уорбаш-Кеннонбол!

Однажды вечером, когда я вышел из ворот, кто-то похлопал меня по плечу. Я повернулся, но сзади никого не было. Когда же я повернулся обратно, то увидел перед собой улыбающегося Рыжего Джеймса.

– Ты ведь придешь на собрание?

– Какое собрание?

– Профсоюзное.

– Так я же не член профсоюза.

– Я знаю. Но на этом собрании будут принимать всех, кто не трус.

– Ну, не знаю, – сказал я. – Я не предупредил Клару, что задержусь.

– Тебя, я вижу, твоя жинка держит в ежовых рукавицах. Она же все равно сейчас с Сэнди, если ты пойдешь со мной, они догадаются об этом.

Так я и пошел с ним на это собрание, которое проходило в захудалом двухэтажном здании какого-то клуба в нескольких кварталах от завода. В тускло освещенном зале на походных стульях сидело около полусотни рабочих. В нескольких лицах я узнал ребят с нашей линии и когда наши взгляды встретились, мы улыбнулись друг другу. Я сказал себе: «Слушай, раз захотел такой жизни, то живи.» Я занял место в последнем ряду, а Рыжий куда-то исчез. Люди, ведущие собрание, сидели за столом перед залом. Я не мог видеть их полностью, но на вид они мне напоминали баламутов из Патерсона, у некоторых к воротничку был пришпилен профсоюзный значок, у других членская карточка торчала за лентой шляпы. Я подумал, что раз по мере расширения своего бизнеса Беннет имел право преобразовать его в объединение, а, значит, укрепиться, то логичным было бы ожидать ответной реакции его рабочих и также объединиться, но среди его личной прислуги в зеленой униформе я что-то не увидел ни единого смельчака, посмевшего нацепить профсоюзный значок к своему воротнику.

Собрание началось с присяги на верность, после чего председатель стукнул молотком и предоставил слово секретарю.

И тут поднялся Рыжий Лайл Джеймс и, откашлявшись, с весьма официальным видом начал: – Настоящим зачитываю протокол последнего собрания, составленный Лолом Джаймсом, секретарем вашей Семнадцатой профсоюзной ячейки на заводе Беннета, Профсоюзная карточка номер три-шесть-шесть-ноль-восемь. Согласны?

В ответ в зале одобрительно заорали и захлопали в ладоши.

– Да читай уже этот хренов протокол, Джеймс, – сказал ему председатель.

Я не знал, что Рыжий – профсоюзный деятель, он преподнес это мне как сюрприз, но меня это не позабавило, а скорее насторожило, я ведь думал, что в нашей дружбе жуликом был я. Зачем он привел меня на это собрание, зачем он меня пригрузил? Видно, этому чертовому клоуну я был нужен как единственный слушатель, который сумеет оценить его ораторский дар.

Вернувшись домой, я хотел обсудить это с Кларой, ведь ей же должно было заинтересовать, почему я задержался, но увы, мысли ее были где-то вдали.

– Ты знал, сколько лет Сэнди Джеймс? –спросила она. – Лишь пятнадцать! Ты знал это? Она вышла замуж в тринадцать лет. Представляешь? И она все умеет делать, и в лавке всегда знает, что надо покупать, а чего не надо, и за ребенком ухаживает как за принцессой, и этого тупого жлоба кормит так, как он не заслуживает, и стирает, и убирает, и чистит, прости господи! Единственное, чего я еще не видела, это как она шьёт наш американский флаг!

Странное дело – прошло несколько недель или, может, дней, часов, минут – и эта супружеская пара так вплелась в нашу жизнь, так укоренилась в ней, будто мы всю жизнь знали друг друга и жили по соседству.

А во второй войне мы постоянно глушили радиосигналы друг друга, вторгались в частоты, заполняли их своими мощными помехами.

Клара была невысокого мнения о Рыжем Джеймсе, но всегда охотно принимала их приглашения, она привязалась к юной Сэнди, как всегда привязывалась к людям, которые были ей интересны, сосредоточив на ней все свои чувства. Иногда я даже ревновал ее, по-настоящему ревновал, стыдясь самого себя, ведь моя ревность была глупостью, ничего лучшего для отвлечения Клары я бы и не придумал, и поэтому я заглушал в себе раздражение, видя, как Клара смотрит на Сэнди, наблюдает каждое ее движение. До тех пор Клара не знала, что такое будничные заботы, а теперь погрузилась в них с головой – во все тайны ухода за младенцем, запаха молока и срыгивания, купания в оцинкованной ванночке с водой, согретой на угольной печке, словом самые обычные хлопоты домашнего хозяйства, которые она воспринимала как череду удивительных приключений – так разве я имел право чувствовать что-то, кроме благодарности? Каждая минута в обществе Сэнди Джеймс отдаляла Клару от ее прошлого, каждый такой день работал на меня, я чувствовал себя банкиром, подсчитывающим свои прибыли.

В кухне Джеймсов Клара смотрит, как Сэнди Джеймс обтирает ребенка после купания. Младенец лежит на полотенцах на кухонном столе, две хорошенькие головки склонились над ним, женщины смеются, глядя на выпрямившиеся ручонки, на улыбающееся лицо ребенка, смеются радостно, счастливо. Потом замечают меня на пороге, переглядываются между собой, возбужденные, раскрасневшиеся, тихонько перешептываются, а затем снова переводят глаза на меня и смеются над чем-то, известным только им.

Мне и самому нравится Сэнди, я считаю ее своей союзницей, наставницей моей любимой – вот кто эта девчушка! К тому же она привлекает меня, особенно когда я порой ловлю на себе ее удивленный взгляд, будто она некая часть Клары, посредством которой возбуждается поток привлекательности.

– Сэнди просто создана, чтобы рожать детей, – восхищается Клара. – Ты не видишь, какая она сильная, потому что одевается она кое-как, все на ней великовато, не знаю, откуда те вещи ей достались, но когда она раздета, сразу бросается в глаза, какое у нее прекрасное строение таза и бедер.

Рыжий Джеймс, понятное дело, заметил, как относится Клара к его жене, и однажды вечером, когда все мы собрались вместе, среагировал на это по-своему. Он принес из спальни свою дочурку, поднял ее, голую, над головой, и сказал: – Посмотри-ка, Джо, сюда, посмотри, что у нее между ножками. Ты видел в том журнале, в «Нэшнел Джиографик», аквариум с рыбками-гуарами? Целующимися? Видел? Теперь у нас аж две такие рыбки, две влюбленные женщины с такими-вот шмоньками!

Сэнди Джеймс, уставившись глазами в пол, краснеет до самых корней волос. – Смотри! – смеется он. – Цвет как заходящее солнышко!

Клара вздыхает, раздавливает окурок и выводит Сэнди с ребенком в спальню.

Однажды вечером, не знаю, что мы отмечаем, но Рыжий Джеймс наливает нам по стопке вискаря «Олд-Тёрки», и замечает, что рука Клары касается волос Сэнди.

Он говорит мне: – Слыш, вишь ту дивчинку? Я можу заставить ее делать усе, шо захочу – смеяться, плакать, шо вгодно. Гля! – Он начинает визгливо, по-дурацки ржать. Сэнди не обращает на него внимания, он подскакивает, обегает вокруг нее и становится перед ней, закрывает себе рукой рот, словно сдерживаясь от хохота, и вот после минуты его пиротехники, Сэнди не выдерживает и начинает смеяться, и при этом, конечно, протестуя: – Ш-ш-ш, Лолл, ш-ш-ш, ты ж ее разбудишь! Ты ж ее будишь! – но он и впрямь смешон, и вот она уже смеется неудержимо, по-детски, да и сам я уже смеюсь над нелепостью этой сцены. Но тут вдруг Рыжий умолкает, лицо его каменеет, Сэнди удивленно смотрит на мужа, а у него уголки рта опускаются вниз, из горла вырывается жалобный всхлип, он заслоняет глаза ладонями и горько рыдает, и мы знаем, что он притворяется, и Сэнди знает, но она замирает, тихо просит его замолчать, а он будто и не слышит ее, рыдает так, что аж за сердце берет. – О, Лолл, дорогой, – говорит она, – я же не выношу этого, ты же знаешь, – затем щурит глаза, оттопыривает нижнюю губу, она подавлена, начинает всхлипывать, и подняв руки, сначала трет глаза … и тут оказывается, что у нее под мышкой дырка в платье, через которую видны ее рыжие волосы.

– Ну, шо я говорил! – восклицает, смеясь, Рыжий Джеймс. – Смотри на нее, смотри, как она рыдает, аж заходится, бедняжка моя! – А Сэнди и впрямь рыдает без удержу и он подходит, чтобы успокоить ее, возможно, даже немного жалеет, что так поиздевался над ней, но она теперь уже не мыслит себя от ярости – вырывается из его объятий, бьет его коленом в пах и выбегает из комнаты. Рыжий Джеймс тяжело опускается на стул и тяжело сопит.

И тут уже начинает смеяться Клара.

Уоррен

Написано размашистым нервным почерком со многими завитками:

Для Джо. Здесь собраны все мои бумаги, легенды, письма, эссе, дневники, ночные размышления – все, что осталось после меня. Славная Либби согласилась хранить все это до твоего возвращения. А ты вернешься, я даже не сомневаюсь. Я много думал о тебе. Я хотел бы иметь такого сына, как ты. Поэтому еще больше жаль. Но все же, кто знает, быть может, мы все снова вернемся, быть может, все наши жизни пересекаются друг с другом.

У. П.

Лун-лейк, 24 октября 1937 г.

«Тли колотеньки свова» (Три коротеньких слова) – поющие девичьи голоса напоминают звучание дешевых скрипок и берут тоном выше, когда машина кренится на крутых поворотах за угол, разгоняя оглушительным визгом клаксонов уличных торговцев и старых монахов. Еще только три утра и небо над Токио непроглядно-черно, а лавочники уже раскатывают половики у порогов своих лавок и стаскивают с днищ грузовиков хлипкие ящики со свежей влажной морской зеленью. Уоррен возводит глаза вверх словно мучимый морской болезнью матрос, фокусирующийся на неподвижной точке, в небе – естественному свету,  канализированному черепичными крышами, на азиатских небесах, плывущих столь плавно и ровно, не в пример манере движения «Корда», фары которого выхватывают из темноты испуганные лица бедных уличных японцев, завтракающих рыбной похлебкой и сидящих на корточках вокруг печек-буржуек. Смотрители синтоистских святилищ в белых сутанах опрыскивают мощеные дворики водой, зачерпывая ее горстями рук. «Тли колотеньки свова».

Корд резко тормозит на остановке и Уоррена с его спутницами бросает вперед друг на друга, все истерически хохочут и выкарабкиваются из машины. – Где это мы? – спрашивает Уоррен, и его торжественно тянут в очередное бистро этой бесконечной ночи под названием «мовочни бав».

– Как-как? – не раз переспрашивал Уоррен, пока их вели сквозь дым мимо помоста, где трое черных музыкантов играли «джаззу», а официантка подбегает к их столику ровно за миг перед тем, как они сели, и все они следят за выражением лица Уоррена, когда принесли напитки. Затем раскатистый истерический хохот, когда он пробует из чашки для саке какою-то белую жидкость – мовоко (молоко), оказывается, что они в молочном баре и что их цивилизация одержала еще одну победу, изготовив для их американского друга тот напиток, который они, японцы никогда не пили и поражались тому, как кто-то мог, коровье молоко, ту самую жидкость, которая придает всем западным людям их специфический запах, ибо они с рождения потребляют в парном, взбитом, ферментированном и кипяченом виде этот «плодукт» (продукт), добытый от этого нелепого животного, коровы. Им этот запах, конечно, не нравился, и только одна «девуська», которая научила его танцевать «Киара-стан», (о, такая ржака была по поводу того, что им приходится учить американца танцевать его же танец!). Эта смелая кареглазая кривоногая короткостриженная штучка в платье с низкой талией, плиссированным так, чтобы расклешиваться выше колен, нашла в себе смелость однажды на рассвете в интимной обстановке его номера зажимать своими пальцами собственные ноздри, пока он жарил ее, глядя на нее вниз над ее поднятыми коленями, на которые он опирался своим грузным торсом, она же лежала под ним, зажав нос и зажмурившись, но при этом еще издавая возгласы удовольствия, не странно ли? Потом он спросил ее, неужели я так плохо пахну, может, мне нужно помыться, и она ответила с улыбкой, нет, ты это не отмоес, это твой врозденый сапах, ты пахнес масвом, Пенфилд-сан, целой бочкой масла!

Эти девушки были его подругами, которые приобщили его к жизни ветренных девиц из джаз-поколения («это же надо было преодолеть семь тысяч миль, чтобы встретить здесь их», – думал он), и все, что он читал дома в газетах об этом новом поколении с их джазом, ночными попойками, новомодными прическами и стремлением освободиться от оков провинциализма – все это он нашел и здесь, в Японии. Здесь за ним буквально гонялись (как американец он был для них самым высоким авторитетом по всем вопросам), они стремились во всем копировать его, а когда он протестовал, это им тоже нравилось, они воспринимали это как ритуальный проявление скромности, как свидетельство добрых манер, в наибольшей степени присущих, по их мнению, только японцам, поэтому лучшего учителя они и представить себе не могли, они считали, что он от природы наделен пониманием японского образа жизни, и, чувствуя свою власть над ними, он учился теперь действовать по своему усмотрению. «Я принадлежу к рабочему классу» – заявил Уоррен своим первым здешним знакомым, вручив им рекомендательные письма от своих друзей-активистов рабочего движения в Сиэтле, но его либо не так поняли, либо же либералам из господствующей верхушки и молодым бунтарям аристократического происхождения это пришлось по вкусу. Они окружили Уоррена вниманием и сразу заставили его заказать визитные карточки, потому что здесь было везде заведено, куда бы ты ни приходил, вручать свою визитку и получать на лакированном деревянном подносе карточку от гостя. На его визитке стояло: «Мистер Уоррен Пенфилд, преподаватель западных обычаев», и по большей части то преподавание сводилось к тому, что он позволял наблюдать себя в темном костюме, с нацепленным на руку зонтиком. Но однажды, по просьбе хозяина, ему пришлось, преодолевая стыд и смущение, на глазах у целой семьи раздеться до своих боксерских трусов, чтобы женщины посмотрели на его нижнее белье и резинки для носков и изготовили копии для своих отца и брата. Мистер Уоррен Пенфилд медленно освоил контактный язык, с помощью которого он преподавал свою науку: урок первый – «рукопожатие»; урок второй – «приветствие с помощью шляпы»; урок третий – «прогулка с зонтиком»; урок четвертый – «помощь даме, которая переходит улицу», «очень тлудны улок», этот обычай белых проявлять внимание к женщинам был самый неприятный, но японцы усваивали и его. Уоррен посмотрел на пианиста джаза, а пианист джаза посмотрел на него и улыбнулся, и покачал головой, они тут оба на службе, сказал он этой улыбкой, а еще он выразил ею немножко пренебрежения к Уоррену, то есть и к себе самому, мол, мы тут с тобой обое рябое, дружище, сидим в одной передряге... Жалкая улыбка человека без родины, без средств к существованию: видишь, до чего мы докатились, дружище, видишь, что приходится делать – корчим из себя ниггеров для этих желтых человечков.

Но наконец Уоррену повезло: молодой американский дипломат явился к нему и пригласил на разговор в посольство – речь шла о том, не согласится ли он предоставить свои услуги нескольким японским чиновникам, которые должны отправиться в Вашингтон на международную конференцию по вопросам судоходства. Дипломат был в полосатом смокинге, серых штанах, цилиндре. «Да я же ничего в этом не смыслю», – сказал Уоррен. «Мой отец был шахтером, а я в армии дослужился только до капрала войск связи, какая от меня польза?» Но сотрудник посольства ответил: «У нас нет другого варианта, расскажите им хотя бы о новейших писках моды, никто из нас уже и не помнит, когда в последний раз был в Штатах, у нас уже желтеют лица, а у вас еще смотрите какое бело-розовое, как вишневый цвет». Он засмеялся. Итак, Уоррен прочитал лекцию о новейших тенденциях в американской культуре. Он начал с того, что в Америке отчетливо заметна тенденция к либерализации, которая является следствием мировой войны, взаимовлияния различных национальных вкусов, а также ощущение, что дальше по старинке жить уже нельзя и надо решительно отказываться от древних и теперь уже абсурдных взглядов и обычаев. Теперь единственный повод к браку для молодых людей – это любовь, а порой влюбленные даже не регистрируют брака, бросая вызов привычным нормам морали; более того, стремление к нарушению нравственных норм становится для многих основой поведения. Американцы в своей массе надеются большего от жизни – думаю, как раз это самое характерное для них в наши новейшие сутки, в двадцатые годы – им надо большей любви, больше денег, больше свободы, больше развлечений, больше танцев «кияра-стан джаззу», мужчины и женщины в танце обнимаются у всех на глазах и возникла целая отрасль промышленности, продуцирующая танцевальные мелодии, и распущенностью теперь щеголяют, а нарушение всевозможных норм и законов объявляют проявлением свободы личности, но, перебил он сам себя, встревоженный тем, как поползли вверх брови на лицах его почтенных слушателей, все это отнюдь не распространяется на округ Вашингтон. При президенте Хардинге Вашингтон остается образцом добропорядочности – Уоррен говорил медленно, чтобы переводчики успевали за ним, каждое его слово переводилось тремя предложениями, три слова, а сколько предложений, три коротенькие слова расцветали, как хризантемы в вазе, а сам мистер Хардинг является большим поклонником Баха и Боккерини, особенно их анданте, и вот уже почтенные слушатели с облегчением откидываются на спинки своих кресел и выражение легкого осуждения на их лицах уступает место выражению одобрения. После лекции был устроен прием, и Уоррен поймал себя на том, что кланяется всем и каждому и обнаружил, что эти поклоны давались ему так легко, что сотрудник посольства сказал ему: «в вас умер прирожденный дипломат, идите на службу в Госдеп», и тогда Уоррен поклонился и ему. Один молодой японский дипломат сообщил, что учился в Гарвардском университете, а одна молодая блондинка засмотрелась на него. Некий японский издатель спросил, не занимается ли он писательством. Блондинка снова уставилась на него. На пальце у нее было обручальное кольцо, наконец они разгворились и она заговорила обо всем японском народе как о нации слуг, высказывала свои мысли о японском характере и о надежности японцев, оказалось, что она жена одного из сотрудников посольства и они сдружились с ней. Уоррен сейчас уже определил для себя, в каких женщин он влюбляется, а с какими может вести задушевные разговоры, это были две совершенно разные категории женщин, и когда появлялась новая, он сразу узнавал, из какой она категории. Эта молодая блондинка принадлежала ко второй. Муж ее все время был ужасно занят, но жили они душа в душу, она вполне разделяла его взгляды и стремления, поэтому ее попытки флиртовать оставались только несмелыми попытками, а Уоррена это больше чем устраивало. Они стали преданными друзьями, она была родом со Среднего Запада и не отличалась остротой ума или какой-то особой наблюдательностью, но каждый раз привлекала внимание Уоррена  именно к тем явлениям, которые вызывали у него бурный восторг или осуждение, а потом зачарованно слушала его, чувствуя, что он говорит то, что говорила бы и она, если бы имела талант к образному слову и умела проникать в суть вещей. Она знала, что Уоррен – поэт, опрятная, хрупкая молодая женщина, наделенная многими вопиющими пороками провинциалки, она методично знакомила его с японским образом жизни. Она знала ресторанчики, где подавали свежайшую морскую рыбу, или соленые молодые баклажаны, или толченые бобы, сдобренные птичьей печенью, или лепестки хризантемы в лимонном соке. Они посещали святилища, проводили время в прекрасно декорированных комнатах без мебели, и медленно, очень медленно, учитель западных обычаев и английского языка приучался смотреть на мир глазами японца, проникался любовью к маленьким вещам, к красивому гребешку, к лакированной вазе, к мелкому прудик с толстобокой золотой рыбкой; в шорохе листьев ему теперь порой слышался плач дерева, истязаемого ветром, а плакучая ива вдруг напоминала распущенные косы сумасшедшей женщины. Жена дипломата выслушивала драму его жизни; если бы не она, если бы не та сочувственная серьезность, с какой она воспринимала его исповедь, Уоррен, возможно, так и не изменился бы, а навсегда пристал бы к неунывающему обществу здешних прожигателей жизни или удовлетворялся бы безмятежным прозябанием в среде иностранных дипломатов или маялся вместе с ними наблюдением за тем, как японцы овладевают игрой в «бейсьбоу» или слушал бы юмор актера Адольфа Менжу и говорящую на идеограммах актрису Лилиан Гиш. Вместо этого он начал сторониться сперва американцев, потом японцев, копирующих американцев, а потом широких центральных улиц, где его аж воротило от вида японцев в котелках, с зонтом на руке, в кабинке велосипедного рикши. Он похудел, осунулся, перестал есть мясо и начал активно искать какой-то способ искупления своих грехов, но только такой, который он мог бы осуществить без угрызений совести, хотя вряд ли бы решился на это сам без помощи кого-то вроде молодой жены дипломата из Миннеаполиса.

За день до того, как он уехал в свой вояж, эта его приятельница повела его на спектакль кукольного театра Бурнаку. На сцене там каждой большой марионеткой управляли три фигуры в черных капюшонах: один актер манипулировал правой рукой, торсом и лицом, вкючая движения бровями); второй – левой рукой, а третий – ногами; куклы были удивительно подвижны, они приседали, кланялись, жестикулировали, вздымали руки к небу, ходили, бегали, и каждое движение сопровождалось тремя черными тенями – сзади, сбоку, снизу, причем для дальнейшей дискредитации высокой идеи человечества голоса кукол, их горестное дрожащее брюзжание озвучивал некий стоявший у края сцены суфлер, чьи причитания то и дело перебивались бренчанием семисена, напоминавшим звуки ударов капель о скалы. После нескольких часов такого представления Уоррен подумал: «А ведь это чистая правда. Ведь разговаривая, я слышу, как кто-то иной озвучивает мои слова, когда я намереваюсь что-то сделать, кто-то иной понуждает меня делать это по-своему, когда я смотрю вверх на небо либо вниз на землю, я прямо чувствую, как чьи-то пальцы двигают мою шею. Какая это честно и каким же гениальным был тот, кто перенес все это на сцену. Но почему же мы терпим это, почему не вскакиваем и не крушим все здесь вхлам? Как же это цинично строить на этом искусство, открывать нам глаза на нас же, не сомневаясь, что мы будем молча смотреть это и терпеть!

В кукольном спектакле речь шла о двух влюбленных, которые перед лицом враждебного мира решают вместе совершить суицид, а потому в самый сокровенный трагический момент спектакля на сцене находилось восемь актеров.

Джо

Холодное яркое солнце блестит на снегу, ослепляя глаза, и ты не знаешь, где ты – в какой необитаемой тундре мира. Но мужикам положено пахать и топот тысячи подошв заглушается глубоким снегом.

Внутри Автокузовного гвалт возмущения казалось, доносился откуда-то издали, так словно то особое излучение, отраженное снегом снаружи, служило средством приглушающим напряжение.

Это был зловещий день, предчувствие беды витало в воздухе, оно шло к нам со стороны главной линии как деталь с конвейера, проходящая через мое место словно бесформенный кусок металла без какого-либо определенного назначения.

Но я знал тайны, я был в них посвящен.

Раздался обеденный свисток, конвейерные ленты, замедлившись, остановились. Я прислушивался к тому, как затихает, становясь все более низким, писклявый вой какого-то генератора, а потом двинулся к своему шкафчику в раздевалке. Вокруг рабочие, вытирая руки ветошью, переглядывались друг с другом. Потом появился еще один и сказал, что знает, где проблема, и мы с сендвичами и термосами в руках потянулись за ним, потом перелезли через автокузова и зашагали по неподвижным конвейерным линиям как по дорожкам, пока, наконец, не подошли к участку, залитому ярким дневным светом.

Снаружи за раздвинутыми гигантскими гофрированными воротами я увидел ж/д вагон-платформу. Крупяной снег залетал внутрь и налипал на пятна нефти и мазута. Порывы морозного ветра обжигали лицо.

– Эй, мужики, сюда нельзя! – К нам приближался насупленный охранник в униформе.

Но мы уже увидели, что там демонтировали целую секцию станков – выкручивали из пола болты их крепленя и готовили для погрузки кранами. Кто-то сказал, что это штамповочные прессы для изготовления решеток радиаторов.

После работы я подождал у входа в закусочную напротив проходной завода. Рыжий не появлялся. Я быстро зашагал в темноту в сторону Рейлроуд-стрит.

«Еду я на поезде длиною в сто вагонов, а гудок его слыхать аж на тыщу миль!»

– Слышь, Джо, после Нового года, как вже кажный отхватит свою рождественскую премию и как вже кажный начнет думать, чи будет весенний простой завода, а с начала года об энтом незя не думать, вот тута мы бац! и забастуем. Это будет песня, прикинь? Профсоюз на это кинет багато грошей. Суть у том, а ты об этом не у курсе, шо наш Шестой завод делает интерьеры для заводов Беннета в трех штатах. Понял про шо я? Кажен бампер. Кажен колесный колпак. Кажну подножку. Кажну фару. Ежели мы бастанем в январе, это аукнется на кажном заводе Беннета в Мичигане, Огайо и Индиане. Ясно дило, шо я тебе доверяю, ты ж смотри, не проболтайся, а то от этой тайны зависит доля кучи людей.

«Эге-гей, ого-го, а гудок его слыхать аж на тыщу миль!»

Вернувшись, я не застал Клары дома и зашел к соседям. Она стояла в дверях спальни с младенцем Сэнди на руках.

В гостиной сидели двое мужчин в рабочей одежде. Сэнди познакомила меня с ними, они были членам руководства нашей ячейки профсоюза и одного из них я, похоже, видел на собрании. Это был мелкий костлявый мужичонка, который, разговаривал, не глядя на меня. – Да, Патерсон, – сказал он, – где-то я тебя уже видел. – Глаза его стрельнули по телефону на столе.

У второго, младшего и более крупного с лица не сходила заученная улыбка. – Мы ждем Рыжего, – пояснил он мне.

Они снова уселись. Сэнди Джеймс не знала, что с ними делать. Она стояла, потирая ладони о бедра. В гостиной ужасно тесно, подумал я, столько людей да плюс еще и рождественская елка до самого потолка с перекошенной набок звездой.

– Вы с Джеймсом – кореша, Патерсон? – спросил худощавый.

– Ага.

Он закивал головой и продолжил кивать, словно бы не заметив краткости моего ответа.

Тут вдруг зазвонил телефон. Мелкий, подскочив так, словно только этого и ждал, схватил трубку. – Да, – ответил он, – да, так точно. – Он положил трубку. – Ладно, – сказал он и, глянув на второго, показал ему подбородком на дверь: – Пожалуй, нам пора. Простите, что побеспокоили вас, миссис Джеймс.

– Лолл вот-вот вернется.

– Нет-нет, ничего страшного, – ответил мелкий. – Просто скажете ему, что мы тут были неподалеку. Ничего срочного.

Они вышли, и Сэнди заперла за ними дверь.

– Ох, у меня мурашки по коже, – сказала она. – Все время заходят какие-то чужаки и все задают вопросы.

– Типа?

– Откуда у вас такая красивая мебель? Давно ли вы купили это радио?

Я подошел к письменному столу и тут только заметил, что на телефонном аппарате не обозначен его номер – белый кружок был пуст.

– А где Рыжий?

Сэнди взглянула на меня и уставилась глазами в пол.

– Да ладно тебе, Сэнди! – воскликнул я.

– На собрании, – ответила она. – На секретном профсобрании.

– Собрании руководства?

– Наверное.

Я не стал спорить с ней. Показал Кларе на дверь, и мы пошли на нашу половину. Засыпанный снегом дом не проветривался и воздух в нем был затхлый как в могиле. Не знаю почему, но на душе у меня тяжело и одиноко. Меня охватила апатия.

– Эй, красавчик, – сказала Клара, – где твоя улыбка?

Позже в нашей постели я был столь любвеобилен с моей подружкой, что мои возгласы при вонзании в неё звучали чуть ли не горькими. Мы не выключали верхний свет и я видел, что глаза ее были зажмурены, лицо отвернуто от меня, костяшки пальцев стиснуты зубами, яркий румянец разлился от ее горла вверх на лицо и уши, это уже была не та дикая кошка, пышущая презрением и раздиравшая когтями мою спину, это была моя жена, сросшаяся со мной костьми бытия – ах, это буйство чистого блаженства по коже, нежелание его завершения и эти женские горестные проводы кончины.

– Может, ты объяснишь мне, что тут вообще творится? – спросил я у Рыжего Джеймса, чувствуя в своем голосе предательскую слабость и жалобность. Я уже понимал, что в жизни этого тридцатитысячного городка прямо у меня на глазах происходят самые решающие события, что я пребываю в самом центре их и никакая газета не расскажет мне больше, чем я сам услышу и увижу. Я находился у самой оси вращения, там, где малейшее смещение определяло отдаленные фундаментальные сдвиги.

И тут к моему изумлению он стал отвечать мне не в том духе, что до сих пор обманывал меня, а что я, якобы, не только всегда знал о нем всю правду, но и даже восхищался этим.

– Понимаешь, Джо, как по мне, то я тута б сидел да не рыпался. Блин, да я всё так четко настроил, шо когда-то они бы меня и в Национальный комитет выбрали. Но моему заказчику по барабану. Ему слили информацию, а он зашугался как лошадь тайфуна. В смысле, я бы посмеялся, кабы бы не хотелось зарыдать.

Мы шагали домой, на улице повсюду кучками стояли мужики, обсуждая: «СОКРАЩЕНИЯ!», а под ногами, затоптанные в снегу, лежали листовки с призывами на массовый митинг. Рыжий предложил пропустить по стопке. Мы как раз подходили к бару, в котором я раньше не бывал, окна в нем светились золотисто-оранжевым светом, обещая тепло и уют, и я почувствовал, что мне и в самом деле надо выпить.

Мы заняли кабинку в конце зала под нишей в фигурном потолке. Позади нас находилась дверь в туалет. Сидя в этой фанерной кабинке, мы пили двадцатицентовые порции виски, запивая их водой, и я все время нюхал выпивку, чтобы заглушить вонь мочи из туалета, сигаретного дыма и пота каждого мужика в комнате.

– Ващето, выбор у меня есть, мне предлагают

одну работенку на заводе «Рипаблик-стил» в Чикаго. Навряд ли кто-то из местных работяг подастся за мной в Чикаго катать сталь. А ежели и подастся, то у меня, так на всякий случай, есть вот чего, глянь.

Он вытащил из своей сумки бумажный мешочек, извлек из него пузырек, встряхнул его, открутил его колпачок, капнул капельку жидкости себе на правый указательный палец и втер ее в рыжие волосы на суставах пальцев левой руки. Потом вытянул руку на столе – рыжие волосы стали черными.

– Ну шо, нравится? – усмехнулся он. Я потрясенно молчал. Он махнул официанту, повторить еще две порции. – Да только, блин, я думаю завязывать с работой в промышленности, – сказал он. – Ты бывал в Лос-Анджелесе?

Я помотал головой.

– Ты шо, тама в них спрос на частных детективов. Они тама шибко блудят, всякие кинозвезды и все прочие. Кажной честной жене рано или поздно приходится судиться, а значит добывать вещдоки, понимаешь о чем я? Как и кажному честному мужу. Да, сэр, тама в Лос-Анджелесе возможностей хоть отбавляй.

Он явно нервничал, говоря с излишне самонадеянным видом, его взгляд то и дело метался в зал позади меня, затем – обратно ко мне и наконец – куда-то вдаль. В переполненном зале стоял шум, поэтому когда он приглушал голос, я не слышал и половины его слов, но его проблемы явно читались на его лице по оживленности его колючей рыжей щетины вокруг кадыка, по вдруг укрупнившимся зубам, грозящим поглотить его подбородок, и по розово-веким глазам, пристально смотрящим сквозь маску бледно-белесых ресниц.

Джо был подавлен, унижен. Исчез тот ушлый уличный пройдоха, канул в своей симпатии, в своем увлечении и восхищении этим настоящим мужиком, этим идеальным созданием.

– Видишь, кабы у шефов нашего профсоюза были мозги, то они бы никогда не разгласили, шо узнали про то, шо я – шпик. Они смирились бы с убытками на этой партии, но начали бы следующую – водили бы меня за нос, используя меня втемную против заводоуправления, то есть вешали бы мне лапшу, а делали бы совсем другое, и тем самым обдирали бы Беннета как липку. И, мать его, никто бы не остался в пролете: профсоюз – так как знал бы, кто я, завод, так как знал бы, что имеет в профсоюзе своего шпика, а я бы добросовестно получал свою зарплату и делал свое дело.

Он откинулся спиной на стену кабинки. – Блин, ведь ничего же не изменится, ребята имеют свои зарплаты, конфликтные комиссии и все такое, то есть для них все как было. Касательно завода, то он всего лишь немного повысит цены и ничего не теряет. Но ничего не поделаешь, эти профники сообщили мне, шо они знают про меня, и что заводчики в курсе, что они это знают, а, следовательно, я тут больше никому, кроме себя самого, не нужен и теперича мне придется забрать свою бедную малютку из ее теплого гнездышка.

– Это ж уму не постижимо, Рыжий! Ты ведь сам завербовал меня в профсоюз!

– Ну и завербовал. И не только тебя, а многих добрых и порядочных людей.

– А можно спросить, Сэнди знает?

– Про то, шо я – частный детектив? Та ну тебя, Джо! – усмехнулся он. – Для моей бедной малютки я уже и так чуть не супермен. Ежели я и за это ей поведаю, то у неё ваще крыша поедет от любви ко мне!

Тут мне пришло в голову спросить его, зачем он все это рассказал мне. Я уже был близок к постижению его исключительного дара, который состоял в том, чтобы даже истину превращать в ложь. Но тут он махнул кому-то рукой и, стоило мне обернуться, как к столику подошли двое типов.

– Присаживайтесь! – пригласил их Рыжий.

Один присел рядом со мной, второй – возле Рыжего. Я видел их впервые. Оба были коренастыми мужиками среднего возраста, один – в костюме с галстуком и пальто с поднятым воротником, второй – в куртке «лесоруб» и синей шерстяной шапке.

– Смотрите, – начал Рыжий без всяких предисловий, – я ж не говорю, что не ошибся. Нет, я не хочу, чтобы вы так думали.

– Ладно, мистер Джеймс, – ответил тот, что был в пальто и сидел рядом со мной. Потом показал на меня большим пальцем. – А это – он?

– Да, мой добрый приятель и сосед мистер Патерсон, – ответил Лайл Рыжий Джеймс.

– Ясно, – ответил тот, что в пальто. Он повернул голову и отклонился назад, чтобы посмотреть на меня.

Второй мужик напротив него снял свою шапку. Он сидел, сгорбившись над столом, держа шапку в кулаках – седой мужчина с румяным лицом, поросшим серой щетиной. Не поднимая взгляда, он заговорил: – Джеймс, в преисподней, а именно в самом его сердце, есть такое место, где вечно мучаются души людей, вроде тебя. Их там одновременно жжет огонь и замораживает лед, их кожа слазит с них в серных болотах из их же собранного дерьма и щупальца склизких вонючих тварей затягивают их с головой на дно, чтобы они оттуда хлебали. Председателем этого места является Иуда Искариот. Уверен, тебе известно это имя.

Рыжий стал смеяться. – Да ладно, – сказал он недоверчиво, – это не серьезный разговор.

Тогда мужик с шапкой в руках повернулся и посмотрел на Рыжего. В глазах у него блестели слезы. – От имени каждого рабочего, забитого дубинкой или застреленного в спину, я приговариваю тебя к этому месту. И да простит господь мою душу, ибо сам я тоже попаду в ад, но даже там я буду радоваться, если услышу, как ты вопишь и воешь в тщетных попытках раскаяния отныне и вовеки веков.

– Эй, братан, – ответил ему Рыжий Джеймс, – да будет, ты ведь даже не попробовал проверить, говорил ли я правду. Это ж не совсем справедливо!

Оба мужика встали. Тот, что с синей шапкой, наклонился над столом и плюнул Рыжему в лицо. Затем оба двинулись сквозь толпу к двери.

Рыжий не изменился на лице. Он выплеснул немного воды из стакана на свой носовик и вытер лицо. Потом, взглянув на меня, буркнул: – Католики!

Через несколько минут мы вышли из бара. Моя кровь была разогрета двумя порциями виски, и вперемешку с образами смерти и адских мучений в голове моей роились вопросы – вопросы! – будто бы я уже не знал все ответы на них и как какой-то гребаный быдлюк все умолял, простите, разжуйте мне всё это! Клара, у меня же еще было время на то, чтобы забежать за ней, наскоро побросать вещи в чемодан и убраться оттуда прочь, поскорее прочь! Вместо этого я шел с Рыжим Джеймсом по Рейлроуд-стрит, почему-то придерживаясь этой связи с ним так прочно, будто только он мог защитить меня от той беды, которой я должен был бояться от него. Когда мы дошли до того места, где Рейлроуд-стрит круто сворачивает и где можно пройти напрямик через пустой участок, как раз вышла луна, и, направляясь через пустырь Рыжий взглянул на меня (а я как раз сочинял к нему вопросы) с искренним удивлением –мол, я вроде изучил тебя уже до конца, а ты, выходит, в итоге еще глупее, чем я думал. И вот мы направились под снежной луной морозной ночи в направлении нашего смежного дома и общей доли так, будто ничего не случилось, будто это просто возвращались домой после законной стопки двое самых простых работяг. Рыжий запел теперь своим гнусавым тенором, словно выполняя ритуал всех отлученных от церкви:

Еду я на поезде длиною в сто вагонов,

А гудок его слыхать аж на тыщу миль!

Эге-гей, ого-го,

а гудок его слыхать аж на тыщу миль!

В какой-то момент полиция допытывалась, знал ли я, кто это был. Я мотал головой и отвечал: «Я даже не успел увидеть их.» И фактически это было правдой. Но если подумать, я все же знал их. Я узнавал это отношение. Во время этой яростной борьбы я слышал ругательства людей моего класса. Пока мы, слившись воедино, катались и валялись в снегу, мы были единым существом, одним самобичующим, самонаказующим созданием.

Копы были в синих кителях поверх свитеров. Благодаря тому, что на поясах у них висели кобуры, наручники и дубинки их бедра казались громоздкими. Они были грубы и тупы – в больничную палату реанимации их набилось аж четверо, четверо копов, записывавших мои ответы в свои блокноты, перевязанные резиновыми лентами. Потом заявился и репортер местной газеты, худой человечек в клетчатой куртке с поясом и фетровой шляпе. Он спросил у копов, нашли ли они что-нибудь на пустыре. Из их ответов я понял, что им и в голову не пришло искать.

Когда Клара с Сэнди пришли в больницу, я лежал на столе в одном из процедурных кабинетов, а на соседнем столе лежал его труп. Наверное, мне сделали какой-то укол, перед тем, как вправлять мне руку, потому что я видел огорошенное, обомлевшее лицо Сэнди, но не слышал ее звуков. Санитар отвернул простыню с лица мертвеца, его губы были подняты над деснами словно в улыбке. Сэнди упала в обморок. Клара, державшая на руке младенца, второй рукой успела схватить Сэнди за локоть и так удерживала ее от падения, пока санитар бегал за нашатырем. Мне подумалось, что Рыжий до сих пор делает с Сэнди все, что ему заблагорассудится.

Немного погодя я удосужился переброситься несколькими словами с Кларой.

– Он был шпиком заводоуправления, – сказал я,

Она покачала головой, – Бедный глупый лопух.

– Мы с тобой не при делах, – добавил я, – и влипли в это только из-за меня. – Я, может быть, и не стал говорить этого, если бы увидел в ее глазах осуждение, но не увидев его, заговорил дальше, стремясь, чтобы это выражение появилось в них.

Она коснулась пальцами моих губ.

– Как для шпика он пристроился просто великолепно, – продолжил я. – План забастовки был секретным и известен только руководству профсоюза. И тут вдруг компания демонтировала и вывезла половину станков.

– Сегодня вечером к ним домой приходило несколько мужчин, – сказала Клара.

– Что?

– Они пришли, когда уже стемнело. Мы с Сэнди как раз были на нашей половине. Сэнди сначала подумала, что это радио, что она забыла выключить его.

– И ты пошла посмотреть, кто там?

– Нет. Я не хотела. Я слышала, что они делают. Они перерыли там все.

– Господи.

– Какой ужас, что ей приходится терпеть все это, – промолвила Клара.

– Ну, теперь я знаю, почему они не поверили ему.

– Что? Знаешь, тебе, пожалуй, не следует разговаривать.

– Да нет, все нормально, меня нашпиговали лекарствами. Я говорю, что он пытался повесить все это на меня. Вероятно, не мог придумать ничего лучшего.

– Что?

– Но они не купились на это, потому что, очевидно, нашли у него дома какие-то бумаги. – Мне вдруг стало трудно говорить. Я почувствовал, что задыхаюсь.

В этот миг в спокойном взгляде Клары я прочел отстраненное созерцание – она видела только мое изуродованное лицо и не прислушивалась к моим словам. Мой взгляд говорил ей все, что она хотела знать обо мне.

– Он хотел подставить меня вместо себя, выдать меня за шпика, – сказал я и почувствовал, что плачу. – Сукин сын. Проклятый сучий реднек!

Клара отвернулась.

Ту ночь я провел в больнице, несколько раз просыпаясь от собственного стона.

Утром я увидел себя в металлическом зеркале над умывальником – рука на перевязи, щека, распухшая, огромный синяк. Я мочился кровью.

Меня выписали из больницы – вероятно, на основании того, что я еще дышал. Я прошел два квартала до трамвайной остановки. Утро было ясное, холодное. Трамвай медленно углубился в поток рабочих, которые сунули на завод. «С перебитой рукой за конвейер не станешь, – подумал я. – значит, я теперь безработный».

Люди расступались, пропуская трамвай. Кое-кто смотрел на меня. До вчерашнего дня я притворялся, что принадлежу к ним. Типичный грешок частного детектива.

Войдя в дом, я увидел, что Клара, Сэнди и младенец спят в моей постели. В комнатах было холодно и слегка воняло то ли рвотиной, то ли смертью – то ли был запах траура и отчаяния. Я разжег в печке огонь, медленно приучаясь обходиться одной рукой.

Потом я зашел в дом Джеймсов. Гостиная была разгромлена. Ящики письменного стола выламывали ломиком, подушки дивана и кресел лежали кучей в углу, ковер был откинут, пол усеян иллюстрированными журналами, которые собирал Рыжий. Его секретарские книги также валялись на полу – в одной были списки членов ячейки, во второй – протоколы собрания. Я поднял также папку с отпечатанными на мимеографе циркулярами и директивами комитета регулирования отношений между предпринимателями и рабочими, пачку бланков профсоюзных билетов.

В щели между половицами под разбитой входной дверью застревала копия написанного рукой под копирку сообщения с датой многомесячной давности, адресованного кому-то с инициалами ПУК. и подписанного не фамилией, а цифрой. Впрочем по стилю его написания я сразу понял, кто его автор. Это было шпионское донесение Рыжего, весьма словоохотливое и простонародное – слово «недовольство» он написал как «невдоволие».

В спальне тоже все было перевернуто вверх дном. Я расправил матрас, лег и натянул на себя одеяло. Мне надо было хорошенько подумать, но, похоже, я не мог заставить себя. Спустя какое-то время я уснул. На улице поднялся ветер, который начал трепать сломанную входную дверь, бахая ею то при открытии, то при закрытии, в результате чего я каждый раз просыпался и бегал взглянуть, кого там принесло, кому это охота войти и ощутить эту боль и вкус крови.

В гостиной какой-то мужик собирал бумаги и постукивал ими о пол, выравнивая в стопку. Этот стук и разбудил меня.

– Привет, братан, – сказал он.

Незнакомец был в длинном расстегнутом пальто, полы которого шлейфом тянулись за ним, пока он по-утиному нырял за каждым листком. Шляпа у него была сдвинута на затылок.

Устало выпрямившись, он вздохнул: – Ох ты ж! Эти старые кости не те уже, что были.

У него было изможденное лицо, рябое и изрытое морщинами, густые черные брови над угольно-черными глазами и черными овальными шершавыми впадинами под ними и густая темная щетина на щеках. Только вот кожа под всей этой чернотой у него была бледная, болезненного вида. Собрав все профсоюзные бумаги Рыжего, он начал совать их в свой портфель. Затем он поднял с пола кресла и позаглядывал под их подушки. Ощупал рукой вокруг ящиков письменного стола. Собрал в стопку разбросанные журналы Рыжего, предварительно пролистав каждый, чтобы убедиться, что там ничего нет. Делал он все очень тщательно. И все это время тараторил.

– Что такое, что случилось? Муженек дамочки вернулся домой раньше времени? Вот и скажите мне, а оно того стоило? И я вам отвечу – нет. А уж я баб знаю. Оно вряд ли стоит того, на что мы ради этого идем. Я сам был женат дважды. И с обоими женами был счастлив от силы по пять минут.

Целью этой покровительственной болтовни было отвлечь мое внимание, а глаза и руки его все время делали свое дело.

– Положите все на место, – сказал я. – Вам это не принадлежит.

Он улыбнулся и, покачав головой, пошел ко мне. – А где вдова?

– Что?

– Где пострадавшая супруга покойного?

– Не знаю.

Он уже подошел ко мне. – Эй, сынок, глянь на себя. Глянь, как они тебя отделали. На сколько тебя хватит? Куда тебя несет?

Я сразу уловил угрозу. Угрозу профессионала.

– Слушай, – продолжил он. – Не корчи из себя умника. Я принес ей деньги. Ее пособие по утере кормильца. – Он помахал конвертом перед моими глазами и я почувствовал ветерок на моих разгоряченных щеках.

– Она там, в моей квартире. Пойду, приведу ее.

– Я был бы благодарен, – ответил он.

Женщины уже проснулись и были в кухне. Клара пила кофе. Она была той одежде, в которой спала, вид у нее был изможденный и мрачный.

Широко раскрытые глаза Сэнди светились неутоленной болью того, кто предали. Уголки ее рта были опущены. Она пыталась кормить младенца, который неустанно вертелся, извивался и сухо причмокивал, махая ручонками и толкая её в грудь.

Я начал объяснять, но тут незнакомец появился на пороге за моей спиной. Сэнди поднялась, сунула ребенка мне в руки и стала застегивать пуговицы платья, а ребенок тем временем плакал, вертелся и извивался на моей твердой гипсовой повязке.

Теперь все мы стояли, словно окаменев, в позах участников церемонии. Даже младенец сразу угомонился.

– Примите мои соболезнования, миссис Джеймс, – сказал посетитель. В одной руке он держал какую-то юридическую бумагу, во второй – авторучку без колпачка. – Ваш муж, мистер Джеймс, был храбрым человеком. Компания, зная это, считает своим долгом помочь его семье. Конечно, как вы понимаете, мы не обязаны делать этого, но в таких случаях хотели бы помочь. Если вы подпишете обе копии этой расписки и отказа от претензий, то я вручу вам пособие по утере кормильца в размере двухсот пятидесяти долларов наличными на месте.

Сэнди Джеймс взглянула на Клару. Клара сидела, опустив голову, прядь волос скрывала ее лицо.

Сэнди Джеймс посмотрела на меня. Я знал, что означает отказ от претензий. Вероятно, двести пятьдесят долларов – текущая ставка этих отступных. Сэнди Джеймс в свои пятнадцать лет еще не имела права подавать судебные иски. Поэтому я кивнул головой и она подписала отказную.

Мужчина в пальто спрятал первые экземпляры документа в карман, а вторые положил на стол. Он взглянул на Клару, после чего достал из кармана бумажник, и пересчитав деньги, вручил их Сэнди. Потом он подошел ко мне и коснулся пальцем щечки ребенка. – Ай, прелесть, – сказал он, затем глянул на меня и засмеялся: – Ну прямо картина «Красавица и чудовище».

Когда он ушел, Клара зажгла сигарету.

– Две купюры по сто долларов, – сказала Сэнди Джеймс, – и одна – полтишная.

Я сел за кухонный стол и прочитал документ об отказе от претензий. Одной стороной в нем была миссис Лайл Джеймс и все ее наследники и правопреемники.

Второй стороной документа была «Беннет-Отободи-Корпорейшн» в лице ее представителя, компании ПУК.

Я спросил у Сэнди. – Ты знаешь, как расшифровывается ПУК?

Она только помотала головой.

Клара, откашлявшись, ответила:– «Промышленные Услуги Крэпо». – Потом забрала у меня ребенка и стала ходить из угла в угол, тиская малышку и нашептывая ей ласкательные слова.

– У мене згорило молоко, – сказала Сэнди. – Придется переводить ее на искусственое?

– Рыжий работал на «Промышленные Услуги Крэпо», – сказал я Сэнди. – Ты знала об этом?

– Нет, сэр.

– И я нет. И почему это меня удивляет? А, Клара? Тебя это удивляет?

Клара молчала.

– Нет? А чего же это меня удивляет? – продолжал я. – Что тут такого, ведь такая крупная корпорация, как Автокузов Беннета, просто нуждается в производственных услугах. А шпионаж – это же производственная услуга, не так ли? И штрейкбрехерство – это тоже, наверное, производственная услуга. Как и подкуп копов, и вербовка бандитов. Что еще? Я ничего не забыл?

– Да успокойся ты, – сказала Клара.

– Пытаюсь, – ответил я. – Я же просто один бедный бродяга. Что еще я могу поделать? –

Я вышел на улицу по нужде. Небо было чистое, но ветер гнал над землей порции сухого снега. Я все еще мочился кровью, сплюнул – тоже кровь. Конечно, на Ф. У. Беннета должна работать птица высокого полета. Итак, Томми Крэпо – птица высокого полета. Конечно, он сам даже не слыхал об имени Лайл Джеймс. И то, что гребаный быдлюк, живущий по соседству, оказался шпиком фирмы ПУК, было просто стечением обстоятельств. Ничем иным. Это не было никаким заговором против меня. Это не было тем случаем, когда весь мир сплотился, чтобы загнобить одного бедного бродягу.

Но в своем воображении я видел, как этот убойный решала заходит в телефонную будку и набирает номер.

Я вернулся домой.

– Может, поешь чего-нибудь? – спросила Клара. Она говорила приглушенным голосом, что бесило меня. – Хочешь кофе?

– Сядь, – сказал я. Она села за кухонный стол напротив меня. – Ты знакома с этим клоуном, что был здесь? – Она сложила руки на коленях и вздохнула.

– Ну, кто он?

– Просто какой-то парень. Где-то встречала его.

– Твой приятель?

– О боже, нет. Вряд ли я с ним и пятью словами перекинулась.

– Как его зовут?

Она пожала плечами.

– Как его зовут, Клара?

– Не помню... Бастер. Да, кажись, они называли его так.

– Бастер. Ладно, он говорил тебе что-нибудь? Он узнал тебя?

Она молчала.

–Ради бога, Клара, как, по-твоему, он узнал тебя?

Клара склонила голову. – Может и узнал.

– Ладно, – сказал я и встал. – Отлично. Это то, что я хотел знать. Понимаешь, если знаешь с кем имеешь дело, тогда знаешь, что делать. Правильно? Когда точно понимаешь расклад, тогда понимаешь, как себя вести в нём. Итак. Скажи мне, Томми Крэпо в Джексонтауне?

– Откуда я знаю? Вряд ли.

– Ладно, а где он может быть?

Она пожала плечами. – Да где угодно. В Чикаго. Он живет в Чикаго.

– Так, отлично. Если Бастер позвонит Томми Крэпо в Чикаго и скажет, что нашел Клару Лукач, что сделает Томми Крэпо?

– Хватит. Я больше не хочу говорить об этом.

Я склонился над столом. – А о чем ты хочешь говорить, Клара? О нас с тобой? О том, как ты любишь меня? Так что, по-твоему, сделает Томми Крэпо?

– Не знаю.

– Наверное, он положит трубку, рассмеется и вызовет свою маникюршу, да? Или бросится ловить тебя?

Она не хотела отвечать.

– Я вот к чему: что случилось в поместье Лун-лейк? Почему он оставил тебя там? Ты чем-то его разозлила? Или это просто был некий гешефт?

Она резко откинулась на спинку стула. Ее рот открылся. Но она молчала.

– Ну же?

– Ах ты долбанный ублюдок! – выдохнула она.

– Ух ты, круто! – воскликнул я. – А ну-ка на бис. Прошу публику подойти поближе. Сэнди! – крикнул я. – Иди-ка сюда, послушай, как у нас красиво выражается леди Клара!

Мы услышали, как закрылась входная дверь.

– Знаешь, ты просто бесподобен, – сказала она, глядя на меня сквозь слезы. – Ничего, что малышка только что потеряла мужа.

– Думаешь, я забыл? А как бесподобен был он. Они так и преследуют меня повсюду – и справа, и слева, все эти бесподобные парни. Просто гоняются за мной табунами, все эти твои бесподобные дружки и сослуживцы.

Я кинулся на соседскую половину дома.

Сэнди Джеймс стояла в центре гостиной, порывистыми движениями убаюкивая ребенка в коляске.

– Сэнди, – сказал я, – я очень сожалею за все это и когда будет время, мы, если захочешь, еще поговорим обо этом. Я расскажу тебе все то, что знаю. Но сейчас скажи мне, Рыжий проинструктировал тебя, кому звонить или что нужно делать, если с ним что-то случится?

– Нет, сэр.

– У него есть родня в Теннесси или кто-то, кого надо известить? Кто-нибудь, кто мог бы помочь тебе?

Она помотала головой.

– А что с твоими родителями?

Нижняя губа у нее оттопырилась. – Они ничем не помогут.

– Ладно, тогда скажи: Рыжий имел страховку?

Она помотала головой.

– А ты хоть знаешь, что это?

Она помотала головой.

– А где он держал все ваши семейные документы? Ну, хотя бы свидетельство о рождении ребенка? Где-то же он должен был их держать.

Сэнди, которая долго сдерживала слезы прижимая к глазам подушечки ладоней, теперь не выдержала и зарыдала.

Я осмотрелся по комнате. После того как Бастер собрал бумаги, гостиная снова приобрела более-менее опрятный вид. Теперь настала моя очередь делать обыск. Я принялся выдвигать ящики стола, разбрасывать вещи. О чем я думал? «Если Рыжий не рассказал жене о том, что такое страховой полис,» рассуждал я, «то это значит, что полис у него был.» И я вполне сознательно и целенаправленно искал его страховку, хотя и не мог объяснить, почему считал его наличие первым правилом бизнеса. Просто я надеялся, что полис наведет меня на какой-то след. Обе ипостаси Лайла Рыжего Джеймса были уничтожены – его шпионскую личину забрали мстители из профсоюза, его профсоюзную личину –гангстеры из фирмы «производственных услуг». Но что-то должно было остаться и мне, что-то ценное для меня, такое, что он задолжал именно мне. Может, где-то здесь спрятан его сейф, может, вместе с метрикой и страховым полисом я найду деньги. В качестве погашения долга передо мной. Он должен был заплатить мне за сломанную руку, за изуродованное лицо, за надругательство над моим достоинством. Он должен был заплатить мне за обиду, причиненную моей девушке, за заботу о его жене и дочери. Он немало задолжал мне. Я перешел в спальню и начал рыться в шкафу. Каждое движение причиняло мне боль, но чем больше я искал (чего? где?), тем фанатичнее. Всем своим телом я чувствовал: нам всем надо поскорее убираться прочь с Рейлроуд-стрит. Я должен спасти Клару. Я должен доставить Сэнди Джеймс с ребенком к ее родственникам в Теннесси. А на все это надо денег. Наверное, ища, я скулил или стонал. Я обливался холодным потом. Помню, как краем глаза я заметил, что Клара и Сэнди стоят в дверях и следят за мной. Я вынул руку из повязки, чтобы удобнее было двигаться, и почувствовал настоящий вес гипса на ней. Этот лишний вес был тем бременем, от которого мне придется избавиться, прежде чем мы покинем Джексонтаун. Я хотел стряхнуть этот гипсовый панцирь со своих костей, освободиться от него так же, как от тягот и несчастий местной жизни. «Все это не моё,» думал я, «все это мне совсем чуждо. Я здесь проездом, остановился и поехал себе дальше». Я хотел снова почувствовать себя в своей лучшей форме, недосягаемым для всех, в бегах. Но это бремя давило на меня, и я гнал от себя сожаление, доброту, боль, горечь, слезы – мне почти не оставалось времени на то, что я должен был сделать, чтобы сбросить с себя этот камень и снова обрести свободу.

И вот наконец его осенило – ну конечно, это гребанное радио! – и он отодвинул его от стены.

Все лежало в маленьком радиоприемнике, заключенном в огромный деревянный корпус. Под радиолампами и позади черным бумажным динамиком лежала коробка из-под сигар, открыв которую он обнаружил пистолет 32 калибра. Он никогда раньше не держал в руках пистолета. Он был тяжелый, видимо, заряженный, пах смазкой и удобно лежал на руке. Он положил его обратно в коробку и закрыл ее.

В промежуток между шасси радиоламп и дном деревянного корпуса была задвинута этакая картонная гармошкообразная папка, перевязанная бечевкой. Он достал ее и подвинул приемник обратно к стене.

– Сэнди!

Он сидел на полу. Она опустилась на колени рядом. Он следил за ее руками. Сэнди вынула свидетельство о браке, белый бумажный рулон, развернула его и, держа обеими руками, поднесла к самым глазам, так словно была близорука. Затем она вынула целую пачку вырезанных из газет купонов, собираемых для получения по ним бонусов; метрику ребенка; и свадебное фото разодетых и улыбающихся супругов Джеймс на ступенях обшитой сайдингом церкви. Он терпеливо позволил ей поплакать над этим фото, по ее обычаю молчаливо и утирая ладонями глаза. Далее она вынула кожаный шнурочный кошелек и он думал, что тронется умом от той медлительности, с которой она развязывала шнурок, раздвигала зёв кошелька и вытряхивала оттуда несколько блестящих медалей на лентах.

– Рыжий был на войне?

– Нет сэр.

– Вот я дурак, мог бы не спрашивать.

Сэнди достала печатный полис взаимного страхования жизни от страховой компании Теннесси на тысячу долларов номинальной стоимости. Этого могло хватить.

– Кажется, есть люди, покупающие такие бумаги за наличные и сразу. Завещания, долговые расписки и все такое?

– Перекупщики, – подсказала Клара.

– Верно, перекупщики. По-моему, мне удалось бы получть за этот полис шестьсот-семьсот долларов. Он почти как наличка.

– Но он не твой, – сказала Клара.

– А разве я говорю, что мой? Выйдем-ка на минутку в ту комнату.

Клара вошла вслед за Джо в спальню Джеймсов. Он закрыл дверь.

– Не знаю, – сказал он, – может, ты стремишься повидаться с твоим бывшим любовничком, – сказал он. – Пошутить с ним, рассказать пару анекдотов.

– Ты так думаешь?

– Не важно, что я думаю. Но если мы не унесем отсюда наши задницы, то нам кранты.

– Может, и так, но это наша забота, а не ее.

– Если каждый из нас должен беспокоиться только о себе, – сказал он, – то мы можем хоть сейчас податься прочь. А пятнадцатилетняя вдова пусть сама дает себе совет. Ты этого хочешь?

– Пусти руку, мне больно!

– Почему я должен объяснять такие вещи?

– Пусти меня. Это была твоя идея, красавчик. Я не просила тебя ехать в этот нужник.

Он вернулся в гостиную.

– Сэнди, я собираюсь отвезти тебя в Теннесси. Я к тому, что здесь, в Джексонтауне нам всем конец. Думаю,

ты и сама это понимаешь. Проведешь рождество в кругу родных и близких, в доме своих предков. Я предлагаю, чтобы мы объединили наши силы – мы с Кларой и ты – сложили все наши средства и помогли друг другу. И я обещаю тебе, что постараюсь выручить за этот полис максимальную цену.

Девушка молчала. Он ждал, пока не понял, что ее молчание означает согласие. – Ладно, – сказал он, – договорились. Нам еще многое надо будет сделать. Надо еще похоронить твоего мужа. Что мы будем делать с этим? – Он кинул взгляд на Клару. – Ба, Сэнди, ты даже не подозреваешь, что среди нас есть спец по этому делу!

На краткий миг тень недоумения

мелькнула в глазах Клары – что она опять сделала не так? Неужто он снова винит ее в его сломанной руке или швах на теле? Впрочем он уже успокоился, вновь включил свой рассудок, снова стал тем прежним Джо из Патерсона, разбирающимся, что к чему. Хотя одна прожилка его сияющего как бриллиант интеллекта все же блеснула призрачным лучиком коварства.

Клара улыбнулась признательно, почти застенчиво, чуть склонив голову и приподняв уголки рта, ее глаза заискрились – она уже поняла, раскусила, даже раньше него самого, это его тайное желание, сокровенное намерение.

– Я хочу, чтобы все было хорошо, – сказала Сэнди.

– Ну и правильно, – сказала Клара. Она опустилась на колени рядом с Сэнди, приобняла ее одной рукой и склонила свою голову набок, пока их головы не соприкоснулись. – Всё будет, как ты хочешь, – проворковала Клара, затем подняла глаза на Джо: – В Джексонтауне это обойдется не так уж дорого.

Пока Клара договаривалась по телефону, я спросил у Сэнди, что она думает делать с мебелью.

– Мы всю ее оплатили, – сказала она.

– Тем лучше. Я могу вызвать оценщика и ты получишь чистый навар.

Сэнди прижала к себе ребенка и обвела взглядом гостиную. Глаза у нее были широко раскрыты. – Где бы я ни жила, мне нужен будет стул и стол. И кровать, чтобы спать.

– Ладно, ладно. Я просто спрашиваю. Что-нибудь придумаем.

За полтора часа все было упаковано. Я вызвал грузовое такси и когда оно приехало, все мы – я, двое жеенщин, ребенок и багаж, – уже ждали на тротуаре.

Никто за нами не следил. Ни одной машины за нами не было. Я перевез нас в доходный дом, где мы с Кларой останавливались, когда впервые приехали в Джексонтаун. Там я снял две смежные комнаты, в которые мы все и заселились.

– Может, ты все же соизволишь рассказать мне о своих планх? – спросила Клара.

– Без проблем. Сначала я схожу к перекупщику. Потом на завод за расчетом. Потом попробую решить вопрос с грузовиком для отправки всего их барахла.

– Ты бы притормозил, а то видок у тебя не ахти.

– Представляю.

– Мы все равно не сможем уехать отсюда до похорон.

– Это я понимаю. Но хотя бы хорошо выспаться ночью мы можем. Ты же не против, чтобы мы хорошо поспали ночью?

– Сэнди еще до конца не осознала, что ее постигло. Ты постоянно не даешь ей такой возможности.

– Я предоставляю это тебе.

Сэнди Джеймс с младенцем на руках стоит между мной и Кларой. Я, ссутулившись, стою в своей хаки шинели, которую я застегнул поверх моей загипсованной руки и пустой рукав которой я заглушил. Чтобы выкопать могилу пришлось сначала снять по слою снега и льда, а потом рыть яму в мерзлом грунте, оставляя в ней отпечатки от зубчатого лезвия лопаты. Я стою и изучаю кристаллические вкрапления на стенках могилы, пытаясь вообразить, каково будет Рыжему лежать в ней вечно.

Могильные стелы вокруг покосились во все стороны, словно под тяжестью навалившихся на них снежных сугробов. Кладбище размещено в отдаленном малолюдном районе

города на возвышении откуда открывается вид на соседние улицы, вдоль одной из которых тянется глухая стена пакгауза, а вторая граничит с лесоскладом. На перекрестке горит светофор. Над стеллажами и навесами этого лесосклада мне видны рельсы, семафоры и шлагбаумы ж/д вокзала Индиана-сентрал.

Баптистский пастор был словоохотлив. Будучи как и покойный южанином, он вещает о «Божьем перце». В моем воображении возникает картина плантации перцовых растений и я изумляюсь этой его чудаковатости – из всех щедрот плодородия этой Божьей земли нужно было выбрать темой речи именно перец.

Краем глаза я поглядываю на Сэнди Джеймс. Она пристально смотрит в могилу, а я вижу следы слез на ее щеках. Сбоку мне виден роговичный профиль ее зеленых глаз. Я замечаю младенца, который с любопытством наклоняется вперед, мельтеша ручонками над могилой, щечки пышут паром от его дыхания.

Клары мне не видно, ее заслоняют мать с ребенком.

Я переношу вес с одной ноги на другую. За нами с десяток членов профсоюза с шапками в руках. Есть и другие люди. Среди них репортер, расспрашивавший меня в больнице, – эта хорьковая мордочка под широкополой шляпой, клетчатая куртка.

Два зелено-белых полицейских седана плюс мотоцикл с коляской припаркованы у пакгауза напротив ворот кладбища. Копы сидят на бамперах и курят сигареты.

Кремовая «Ласаль» с белобокими шинами выезжает из-за угла, медленно проезжает мимо копов и исчезает у меня из виду, но я слышу, как глохнет ее мотор, слышу скрип ручного тормоза.

– Не оспаривай Божий перец, – увещевает пастор.

Я пытаюсь собрать воедино мысли. Что надо здесь всем этим людям? Всю ночь я просидел в кресле у двери с тяжелым пистолетом на коленях, пытаясь собрать мысли воедино. Я пытался поднять голову, открыть глаза, стряхнуть с себя усталость своего скелета, чтобы задуматься.

И вот у меня рождается одна такая мысль. Причем, явно, очень дурацкая. И состоит она в том, что эти люди – профсоюзники, копы и этот репортер – ведь все они никуда не уезжают. Они живут здесь в Джексонтауне, глубинке штата Индиана, это их родина, их место жительства. И пастор этот так долго распылялся потому, что он тоже здесь живет. Он никуда не торопится, потому что ему некуда спешить.

Для них всех эти похороны – настоящее событие. Я оглядываюсь вокруг, ничто нигде не движется, даже тучи на небе застыли неподвижно, как свои в своем городе.

Меня пронимает дрожь. Я чувствую общность их интересов, словно некую мускульную силу. На их стороне право собственников, которого мне, чужаку, не дано.

Я же лишен права собственности.

Я расправляю плечи и заглядываю вдаль. Однако своих мыслей я не выражаю ни выражением лица, ни позой. Теперь я знаю, что со мной делается: в мое тело с едва слышным шепотом снова вселяется моя неприкаянная душа.

О моя душа, неприкаянная душа эпохи великой депрессии! Что же это со мной делается – меня переполняет чувство вины! В чем же я виноват? Не знаю, не могу даже представить себе!

Наконец эта гнусавая проповедь заканчивается и пастор с глубоким чувством выполнения своего святого долга закрывает свою библию, поворачиваясь ко мне, а я киваю головой и пожимаю ему руку. Десятидолларовая купюра, зажатая у меня в ладони, переходит к нему. Он бормочет что-то вдове и без дополнительной оплаты касается щеки младенца кончиками своих священных пальцев. За сим он удаляется. Клара подходит к Сэнди, обнимает ее и отворачивает ее от гробокопателя, который уперев черенок лопаты в свое бедро, сплевывает себе на руки, и готовится к работе.

Мы медленно идем к воротам. Чья-то рука ложится мне на плечо. – Патерсон?

Я оборачиваюсь и вижу коренастого мужика в синей шерстяной шапке – знатока преисподней. За ним стоят еще трое или четверо.

– Мы не хотим беспокоить миссис Джеймс в эти тяжелые для нее минуты. Мы тут собрали кое-что, – он тычет мне в руку пачку денег. – Это от ребят нашего профсоюза.

Наверное, я остолбенел. Он подступает ближе и шепчет мне в ухо.

– Неужели ты думаешь, Патерсон что мы так глупы? Если бы мы собирались напасть на мужика в темном месте, то стали бы мы за десять минут до этого, угрожать ему при свидетелях и в людном месте?

– Что?

– Включи мозги, кореш. Мне жаль, что тебе так перепало, но будь это мы, ты бы сейчас был в могиле рядом с ним.

Он уходит, а я догоняю Сэнди и Клару, я беру Сэнди за руку, девушка совсем окаменела от горя. Перед нами мелькают какие-то лица, слова сочувствия выхватываются из уст, зависают на мгновение и растворяются в холодном воздухе.

Итак, они знают, как меня зовут.

Они думают, что меня интересует, кто его убил.

Клара замечает кремовую «Ласаль». Она мрачнеет и невольно оглядывается назад, на могилу на склоне. Лицо у нее краснеет, ее нежная кожа не для мороза, какие у нее голубые прозрачные веки, а в уголках глаз – слезы.

Мы выходим за ворота и шагаем по тротуару. Я иду между двумя женщинами, держа их за руки. Продвигаться вперед становится труднее.

Впереди несколько плечистых полисменов, они неуклюже топчутся на месте, похоже, они даже немного смущены, не знают, как повестись.

– Прошу прощения. – Какой-то мужчина коснулся своей шляпы, приветствуя Сэнди. А потом: – Мистер Патерсон, вы не возражаете если ... – Я не слышу его.

– Что-что? – Похоже, возникло какое-то осложнение, какое-то недоразумение, идти дальше стало совсем трудно, мы оказались в толпе и она становится все теснее, преграждает нам дорогу.

– Что? – слышу я свой собственный голос. – Какие вопросы? Я уже ответил на все вопросы.

– Наш разговор займет всего несколько минут, нам надо прояснить кое-какие детали. – Я оглядываюсь – теперь мы окружены отовсюду, полицейские впереди, работяги позади, репортер выглядывает из-за спин, задрав подбородок. И у всех в глазах жадное любопытство.

– Извините, я очень спешу, – искренне говорю я и слышу смех.

– Я сопровождаю этих женщин, я не могу покинуть их здесь самих. – Мне объясняют, что их отвезут в участок вместе со мной. Они подождут меня там, в тепле. Меня уговаривают. Всего на несколько минут. Извините за это неудобство. Клару и Сэнди ведут к одной полицейской машине, меня к другой. Когда дверца открывается, я пробую выпрямляться. «Клара!» Я пытаюсь обернуться, окликнуть ее. Я хочу, чтобы они с Сэнди сели в такси. Чтобы ждали меня в доходном доме. – Давай не усложняй, – говорит полисмен.

Мою здоровую руку заламывают за спину, тяжелая ладонь давит мне на затылок, наклоняя вперед, синий рукав заслоняет мне рот, сзади между ногами ловко просовывают дубинку и я оказываюсь в машине. Меня ужасно тошнит. Я замечаю, как люди бросаются врассыпную – машина круто разворачивается и набирает скорость. Рев сирены. Когда машина заворачивает за угол, меня клонит в сторону, и сидящий рядом полисмен отталкивает меня пучками пальцев. – Расслабься, сынок, – говорит он. – Наслаждайся поездкой.

В определенной точке Рейлроуд-стрит делала дугообразный поворот под прямым углом, где, сойдя с улицы, можно было срезать путь через пустырь и вернуться на нее же, но на квартал ближе к дому. Пустырь этот был завален строительным мусором, битым кирпичом, ржавыми санками, деталями детских колясок, обломками дымоходов и подвальных фундаментов, в общем, барахлом, которое было бы раем для Сент-Гарбиджа из Патерсона, и все это было завалено снегом. Я ещё подумал: «Вот это местечко явно для меня, как для меня создано.» Итак, шатаясь как пьяный, а я, если честно, таки был пьян от двух стопок виски, я брел через этот лунный пейзаж, образованный всякой белой дрянью. Издали я услышал звон трамвая и увидел, как над крышей какого-то доходного дома сверкнул разряд его электросъемника, яркий словно вспышка звезды. Я падал, вставал, снова падал, порезал себе колено о что-то острое и набил полный ботинок снегу, хотя Рыжий Джеймс стройно шагал рядом и даже распевал одну из своих песен, похоронную песню южных гор о том, как слышит паровозный гудок на девяносто миль, о проклятом тюремном узнике, о неверной любимой, осиротевшем ребенке, о всех, кто в ночи терпят утрату и безответную любовь и потерю времени, и поднимают голову, чтоб услышать гудок поезда, летящего через долину средь холодных гор. А потом я снова упал, на этот раз очень сильно, а когда поднялся на четвереньки и помотал головой, то понял, что это я не просто упал. Я услышал что-то ужасное – хриплый стон сбитого дыхания, хруст кости и бульканье рвоты. Я пытался встать, но какой-то огромный груз смял меня и словно паровым катком вдавил мое лицо в снег, мой лоб ударился о что-то острое, снег под глазом промок и почернел. Затем груз исчез и я становлюсь на колени, мне трудно дышать, я хватаю воздух ртом, а мимо меня катится комок тел, и я слышу отчаянный вопль Рыжего и бросаюсь на эту подвижную черную массу, головой вперед, по-борцовски, пытаясь за что-то ухватиться – за ногу, за рукав, за спину. Но вдруг вся эта куча в раз наваливается на меня, я чувствую, что валюсь вниз, что моя рука загибается не в ту сторону, слышу ее жуткий хруст. Это изрядно остудило мой пыл. Я притих и даже нашел маленький промежуток снега, чтобы сплюнуть кровь. Я лежал тихо, а надо мной совершалось убийство. Я чувствовал близость борьбы – рельефные ткани их пальто как наждаком драли по моим щекам, надо мной яростно сопели, всхлипывали, а потом что-то жутко хрустнуло и я услышал, как и все мы, безошибочный предсмертный вой умирающего. Потом шипящее хрипение. И тишина. После чего в это наше общее безмолвие возвращается ночь, постепенно тяжесть на моем теле ослабевает, перед глазами возникают клочки ночного неба, залитого молочным сиянием луны, я слышу сиплые, судорожные звуки, это мое собственное дыхание, ветер обвевает мне уши, я слышу какие-то удары, но это удары моего сердца, бьющегося в моей груди.

Он оказался тяжелее, чем был на вид, я тащил его одной рукой за шиворот, он то и дело застревал, цепляясь за какие-то помехи, но на краю пустыря я нашел нужный рельеф и вытащил его наверх какой-то плоской плиты. Затем, присев на склоне ниже плиты, я втащил тело Рыжего себе на плечо и в сидячей позе сполз к тротуару, где поднялся на ноги и, держа его по-пожарному на здоровом плече, дотащил его до бровки под фонарем, где мы могли дождаться прохожих.

Шеф полиции кивает головой. В его кабинете холодно. Я сижу, дрожа, хотя и в пальто. На стене висят часы, такие как у нас в школе. Минутная стрелка перескакивает с одной риски на следующую.

Шеф не мерзнет, он сидит за столом в рубашке с коротким рукавом. Руки у него как бревна. Ремешок его часов, кажется, врос в тело. Его тяжелый жетон оттягивает ткань его нагрудного кармана до точки. Он – гигантского размера, но при этом с удивительно симпатичным гладким лицом, выдающимся подбородком и прямым носом.

Он – фрик, который обеспечил себе полноценную жизнь лишь благодаря тому, что родился и вырос здесь, в Джексонтауне. Но я делаю вид, что этого не понимаю. Он снова перечитывает дело.

Я демонстрирую ему свою полную готовность сотрудничать. Несмотря на то, как они обращались со мной, я изложил им свою версию происшествия как можно точно.

Я слышу, как минутная стрелка часов перепрыгивает на новую риску.

Мы сидим в кабинете на первом этаже с окнами во двор, где торчат двое копов. Окно зарешечено.

Я даже не прошу разрешения закурить. Не выказываю нетерпения. Я не хочу давать им никакой зацепки – видя, что я не спешу, они скорее отпустят меня.

Кремово-белая «Ласаль» с белыми боковинами на шинах въезжает во двор полиции и останавливается прямо под окном. Водитель открывает заднюю дверцу и мужчина, который выходит из машины, сразу привлекает к себе внимание полицейских. Он в темном пальто с меховым воротником, в жемчужно-серой шляпе. Вероятно, они, с ним знакомы – подходят, заискивающе жмут руку. Он что-то говорит, и один из копов исчезает из моего поля зрения.

– Ты оглох, сынок?

– Что?

– Я спрашиваю, откуда ты?

– Из Патерсона. Патерсон, штат Нью-Джерси.

– И фамилия у тебя Патерсон?

– Ага.

Он кивает головой. – Ясно. Последнее место работы?

– Что? Я подрабатывал в луна-парке.

– Где он находится?

– Э, на севере штата Нью-Йорк. В Новой Англии.

– И что за луна-парк?

– Что?

– Как его название?

– Не помню.

– Не помнишь его название?

– Нет.

– Ну и сколько же ты работал там?

– Не знаю. Слушайте, это еще долго продлится?

– Зависит от тебя. Так ты работал в этом луна-парке?

– Да. Пару месяцев. Это была сезонная работа. Какой-то захудалый луна-парк.

– А до этого?

Мужчина за окном что-то увидел. Он снимает одну серую лайковую перчатку, сбрасывает шляпу. Он невысокий, смуглый, на его черных блестящих волосах видны следы от расчески. Он качает головой, с облегчением улыбается, подносит руку, опускает ее. У него большие черные блестящие глаза с длинными ресницами, неприятно женские глаза.

К нему подходит Клара.

Они смотрят друг на друга, волна чувств охватывает их обоих, они бросаются друг другу в объятия. Он отстраняет ее от себя на расстояние руки и смеется. Он счастлив видеть ее. Он качает головой, словно говоря: «Ох, что я с тобой буду делать!»

– Сядь, сынок.

Бок о бок они прислоняются спинами к кремовой машине и начинают болтать. На Кларе ее меховой жакет. Он говорит ей что-то, он улыбается и берет ее за руку, шепчет ей что-то в ухо, как будто они сидят сейчас где-то вдвоем в ночном клубе, за столом в зале с приглушенным светом, и то очень интимное, что он говорит ей, тонет в мелодии джаз-оркестра.

Я уже у окна.

– Сукин сын, что он там увидел?

– Клара!

Она отдергивает руку, и я слышу ее визгливый раздраженный возглас, которым она порой отпугивает нежелательных ухажеров.

– Клара! – я колочу кулаком по оконной решетке. Ее реакция, похоже, не смущает его, он, вероятно, хорошо знает, что это только игра, что это ритуал, цель которого, собственно, разжечь интерес.

– КЛАРА! – Моя рука, коп оттаскивает меня от окна, опускает черную штору, неужели я видел ее в последний раз – голова полуобернута, как будто она услышала что-то, волосы распущены, глаза блестят, словно она услышала что-то из своего прошлого, голос, который уже начал забываться.

– Пацан, ты забыл, что ты на допросе? Ты не понимаешь, что тебя допрашивают?

Меня толкают на стул. – Мне надо поговорить с Кларой Лукач. Она там, во дворе.

– Всему свое время.

– Это важно! Слушайте, я отвечу на все ваши чертовы вопросы, на любые вопросы, если вы только позволите мне на одну минуту увидеться с ней.

Коп все еще стоит за моей спиной, я пытаюсь приподняться, а он не дает, обеими руками давит мне на плечи.

Другой коп заходит в комнату и кладет на стол пистолет Рыжего Джеймса. Потом поворачивается к двери и становится спиной к ним, сложив на груди руки.

Шеф осматривает пистолет. – Это штуковина серьезная, – говорит он подчиненному. – Из нашего ведомства. С таким должны ходить мы с тобой, а не эта срань.

– Из него ни разу не стреляли, – отзывается коп.

Мне показалось или за окном действительно хлопнула автомобильная дверь? Нет, я должен верить, что она не уехала – иначе я сойду с ума. Я должен верить, что она все уладит сама, что она сумеет разобраться с Томми Крэпо так, чтобы он отцепился от нас. Я буду верить в это и это придаст мне силы, и в свою очередь я улажу все как следует в этом кабинете. Через час мы уже будем в пути. Сделаем небольшой крюк на юг в Теннесси, а затем двинемся в Калифорнию. Мы еще будем, вспоминая обо всем этом, смеяться. Будем рассказывать об этом, как о забавном приключении.

– Где ты взял эту штуку, сынок?

– Это его, Рыжего Джеймса.

Он качает головой с улыбкой. – Не очень он ему помог, а? Ты взял ее у него из кармана?

– Нет, она лежала у него дома. Спрятана в радиоприемнике.

– Вчера ты ходил в ломбард Мэллори. Ты сбыл там страховой полис покойного за шестьсот долларов.

– Верно. Это деньги миссис Джеймс. Я получил их для нее. Ей только пятнадцать лет, и мы хотим отвезти ее домой, к родителям.

Он кивает головой, но не в знак того, что поверил мне, а словно бы для поддержания ритма допроса. Я смотрю на ясноглазое невозмутимое лицо шефа полиции, это поджарое лицо, словно выточенное из огромной глыбы его эго. Похоже, я недооценил его.

– Ты ждешь от них проблем? – спрашивает он.

– От кого?

– От ее родителей, к которым ты хочешь ее отвезти. Для этого ты прихватил эту штуку?

– Не для этого.

– Тогда для чего же?

– Я обрадовался, когда нашел эту пушку. Я всю ночь просидел у двери, держа его наготове.

– Зачем?

– На случай, если кто-то придет за мной пока мы не уедем из города.

Он окинул меня пристальным взглядом. – Кто?

– Откуда я знаю. Те, кто убили Рыжего.

– Зачем им нападать на тебя?

– Не знаю. Может, они думают, что я видел их и что смогу повесить на них убийство.

– А ты можешь?

– Я же вам говорил, что ничего не видел. Меня ударили сзади, я упал, а они навалились на меня. Пожалуйста, позвольте мне поговорить с моей девушкой!

– Ну, если ты боялся, то почему не вызвал полицию? Или ты думаешь, что у нас здесь Дикий Запад? – Все копы заржали.

– А зачем вообще им надо было убивать его? – спрашивает шеф.

– Не знаю.

– Ты ведь член профсоюза, да?

–У вас же мой бумажник с профбилетом.

– А может, это ты его убил, – говорит он.

– Что?! Иисус, мать его, Христос!

– Сядь, сынок. И следи за языком.

– Нет, ну это супер. Просто супер. Конечно, нет. Зачем мне убивать его, если он был моим другом и мы были соседями по дому!

– А, может, ты мутил с его женой?

Я слышу тиканье школьных часов. Издали доносится металлический скрежет и грохот железнодорожных вагонов – где-то на станции сцепляют состав.

– Отвечай, пожалуйста. Ты мутил с его женой? – Передо мной раскрываются все тайны официозной морали. От внезапного ужаса у меня отнимается дар речи.

– Мутил?

Я мотаю головой. Слабость, физическое ощущение беспомощности разливается по всей моей плоти и крови.

– Ладно, – говорит он. – Мы могли бы задержать тебя за незаконное владение оружием. Но я думаю, у нас уже есть достаточно оснований для того, чтобы задержать тебя как ценного свидетеля. Ты знаешь, что это значит?

Я мотаю головой.

– Ты – всё, что у нас есть для ведения дела. Ты был на месте и во время преступления. Итак, мы задерживаем тебя на время проведения следствия. Я лично считаю, что ты жарил его жену и решил, что не можешь без нее жить. А деньги за страховку ни ей, ни тебе не помешают.

Тут ко мне наконец возвращается голос. Я глотаю слезы, вырабатываю их и глотаю, не давая им появиться на глазах. – Послушайте, мистер, – говорю я, – посмотрите на меня. Разве я похож на силача? У меня перебита рука, швы на лице, я мочусь кровью ... Боже, чего только в этом городе не делали со мной: меня обсчитывали, обманывали, разводили, запугивали, а напоследок самые почетные люди Джексонтауна решили еще и покалечить меня, чтобы оставить здесь. Наверное, и пахну я не очень приятно. Но я вам вот что скажу. С моего языка никогда не слетит такая грязь, которая вот только что слетела с вашего. Это так мерзко и неприлично, что на вашем месте я бы на коленях просил у этой девчушки прощения.

– Ты мне не указывай, что я должен делать, сынок.

– Или же вы шутите. Вы шутите, да? Когда по-вашему, я его убил – до того, как он сломал мне руку, или после того? После? Ну конечно, это ж очень логично: своей одной рукой я смог держать его, чтобы ею же раскроить ему голову. А потом, чтобы никто не сомневался, что это моя работа, я вытащил его на спине на улицу и отправил в больницу. Как умно!

– Да он тупой, – говорит шеф одному из копов, – если думает, что нам здесь надо быть умными!

Коп смеется. Шеф смотрит на меня с едва заметной тенью улыбки на лице. – Тебе не нравится моя версия, так может, у тебя есть лучшая?

«Тебе не нравится моя версия, так, может, у тебя есть лучшая.»

«Ты думаешь, Патерсон, что если бы мы собирались напасть на мужика в темном месте, то стали бы мы за десять минут до того угрожать ему в людном месте – включи мозги, кореш.»

«Включи мозги.»

Как-то Клара спросила у меня о моей работе на заводе и когда я рассказал, она разозлилась. Я спросил, в чем дело. Она ответила: «Замри и глянь на свою позу.» И в самом деле, я стоял, вытянув руки вперед так, будто скручиваю провода, и расставив ноги, будто на вибрирующем бетонном полу. Я не только рассказывал, но и наглядно показывал ей, как я это делаю, не осознавая этого. Тут я понял, почему ребята с нашей линии терпеть не могут, когда выпендриваются. Неумение абстрагироваться – вот что тебя губит.

Убийство – ценная инвестиция, приносящая дивиденды, а кому и сколько зависит от того, кто будет их назначать.

Я то думал, что речь шла о Кларе, а, выходит, нет – речь идет о моей жизни.

Я ошибался, думая, что эту пакость мне подстроил Томми Крэпо. Нет, он меня не заказывал, ведь у него не было в этом нужды. Зачем подмазывать шефа полиции в городе контролируемым твой фирмой, когда он и так ею назначен! Эта дольмен-каменная башка стоит здесь испокон веков.

Я поднимаю руки. – Слушайте, – говорю я покладисто, резко меняя тон, – вы не верно поняли ситуацию, все было совсем не так. Мы дружили семьями. Я – с Рыжим,

а моя невеста Клара – с его женой Сэнди. Мы присматривали за их ребенком, когда они ходили в кино.

– Твоя невеста!

– Да, сэр, – отвечаю я. – Именно это я пытаюсь объяснить вам. Мы с Кларой помолвлены. Если бы вы знали мою Клару, то вам и в голову не пришло бы, что я мог бы положить глаз на другую.

– А она у тебя нечто, да?

– О-о, – говорю я, откидываясь на спинку стула и мечтательно улыбаясь, – она самая лучшая, самая красивая девушка в мире!

Шеф складывает на груди руки. Один из копов наклоняется, шепчет что-то ему в ухо. Он слушает, не сводя с меня глаз. – Что ж, – говорит он. – Давайте познакомимся с этой юной леди.

Коп выходит, захлопнув за собой дверь. Мы все сидим в ожидании. На улице, видимо, уже стемнело, лампа под металлическим абажуром свисает с центра потолка, деревянный пол, дубовая мебель, стул подо мной поскрипывает. Стены окрашены от пола до половины в темно-зеленый цвет, а выше, до потолка, в светло-зеленый. Я слышу шаги и встаю. Дверь открывается и коп пропускает перед собой Сэнди Джеймс с ребенком на руках. Из пустого коридора за ней в комнату врывается холодный ветер.

– Сэнди, где Клара?

Она пристально смотрит на меня не в силах говорить. Но ее глаза светятся тревогой не о самой себе, а еще в них мерцает огонек то ли смелости, то ли надежды на обладание. Я замечаю то, чего раньше в ней не было: некую матриархально-действенную решимость. Эта черта проявляется у женщин независимо от возраста и интеллекта всякий раз, когда они останавливают на ком-то свой выбор.

Уоррен

Зимой 1919 года Пенфилд шагает по улицам Сиэтла, идущим рядом с портовыми причалами и зелено-серый дождь довершает гравюру волнистого морского пейзажа. Жизнь – это сияющий на его юном лице туман, промывающий ему глаза, от того, что они повидали. Он промок и замерз, но не ощущает дискомфорта. Ему кажется, что в этот момент его жизни и в этом краю света навязчивая смерть угомонилась, в последнее время никто из его близких не умирал, он теперь один-одинешенек, ни матери, ни отца, ни любимой, ни даже собрата-связиста, бомбы затихли, пулемёты молчат, эта чудовищная смертоносная людская агрессивность пока что отвлеклась на что-то иное. Впрочем это мирное состояние гнетет Пенфилда. Что он забыл здесь в Сиэтле? Он здесь никого не знает, как, собственно, и во всей остальной стране, он круглый сирота. Он пересек весь этот континент, совершив самое дальнее путешествие, которое он мог себе позволить. Наверное, он предвидел на какое-то приключение, ведь этими предчувствиями и ценны путешествия, но пока все, что у него есть, это комната в доходном доме в западной части города (примерно такая, как он получил в обмен на свою боевую медаль в психушке Натли, штата Нью-Джерси), и его ежедневные прогулки с холмов вниз к прибрежным причалам. Зачем? Стоя на свайных платформах, он смотрит на воду, наблюдает за тем, как она плещется сама в себе, бесконечно адаптируемая ко всему – к ударам, предметам, молоткам, дождевым ямам, терпящая всё это, заливая пляжи, падая на горы, раскалывая континентальные шельфы. Вода поглощает, вода ласкает, такова уж природа этой воды – ничего не оставлять незатронутым, нелюбимым ею, даже меня, думает Уоррен Пенфилд. Дело даже не в том, что ему хочется прыгнуть в воду, а в том, что у него нет причин, почему этого не делать. Это весьма трезвое, бесстрастное мнение. Этим пасмурным, дождливым днем он бросает в воду свою книгу, один из ценных томиков его поэзии «Сангре-де-Кристо», и она набухает, расползается, отплывет и, наконец, гордо как крылья задрав свою обложку, ныряет в огромный залив. Он покидает пирс и, пройдя по аллее с булыжной мостовой, находит бар с местом в нем для свего широкоплечего поднятого воротника между другими широкоплечими поднятыми воротниками и заказывает себе один виски. Барная стойка темного дерева вся в почетных шрамах, еще один виски, влажный воздух, пропитанный дымом, превращает сигаретный дым в туманную дымку, он отмечает, как многолюдно в баре в рабочий день. Покидая бар, он оставляет этот туман у себя в голове, позволяя окутывать ему доли своего мозга как облака окутывают скалистые горы. Какое спокойствие царит в этом городе! В квартале-другом от побережья картина ему кажется получше, в конце каждой улицы носы пароходов нависают над обшитыми вагонкой домами, он находит сочетание моря и улицы захватывающим, бушприты и линии старых угольных такелажей мягко покачиваются над булыжной мостовой, поскрипывают под серо-зеленым дождем, паря под которым чайки, влажно поблескивают. Но есть, конечно же, и другие страны! А море для того и существует, чтобы соединять прибрежные улицы на разных концах земли.

Такие моменты восторга позволяют ему не утонуть в отчаянии, и теперь он шагает в гору в центр города к источнику неизменного утешения – публичной библиотеке. Что здесь происходит? Библиотека переполнена людьми, они читают газеты, роются в картотеке, ходят между стеллажами, беззвучно, одними губами произносят какие-то слова, а библиотекари, ошеломленные этим внезапным влечением рабочего люда к печатному слову, то и дело поправляют очки на своих раскрасневшихся лицах и обиженно перешептываются между собой. Впрочем Уоррену все это нравится! Он расстегивает куртку, сбрасывает кепку, садится за дубовый стол и всем существом своим ощущает силу, струящуюся от этих рабочих, читающих газеты на жердочках, рабочих, исполненных чувства собственного достоинства и уважения к этому хранилищу слов; он обращается с вопросом к соседу, но тот обрывает его суровым взглядом, ибо в читальном зале разговаривать нельзя. Уоррен выходит на гранитную лестницу перед входом, и там стоят кучкой рабочие, – они курят, втянув головы в плечи, под мелким дождем; застенчивость, как всегда, останавливает его, но что-то происходит, что-то необычное, странно, чего это хозяйка пансиона ничего не рассказала ему, надо купить газету. Он проходит квартал за кварталом, но ни на одном углу газетчика не видно, тревога охватывает Пенфилда; надвигается февральский вечер, зеленая краска исчезает с неба, фонари загораются тусклым светом, город совсем пуст под дождем, и вдруг он понимает, чего ему недостает – не ходят трамваи! Провода между столбами высвечивают серебром, вбирая в себя остатки дневного света. Как мало людей в этом большом городе! В витрине пекарни нет хлеба, в витрине молочника нет молока, всем что-то известно, а ему нет; он машет рукой такси, а оно не останавливается, он бросается бежать по улице и видит – все магазины закрыты, что же это делается, он сворачивает за людьми, которые идут за теми, что спереди, идет вслед за ними, в ногу с ними, слышит все громче гомон людской толпы, заворачивает за угол, и на мгновение его ослепляют яркие огни пакгауза, широкий поток золотого света выхватывается из растворенной двери, все направляются туда, и вдруг он оказывается внутри, лязгает металлическая посуда, ложки, вилки, дымит суп, горы нарезанного хлеба, он привычно становится в очередь и достает за двадцать пять центов миску супа, два ломтя хлеба, ложку масла из кадки, жаркое с толченой картошкой, яблоко и кофе в жестяной кружечке, – все это за двадцать пять центов; пакгауз уставлен столами, бесконечными рядами рядов, люди, оживленно разговаривающие между собой, тысячи рабочих едят и разговаривают, а в конце одного стола в глубине пакгауза сидит над своим подносом зачарованный поэт Уоррен Пенфилд в расстегнутой куртке, и весь тот гомон, весь тот перестук звучащей в его ушах музыкой жизни, мелодией серебряноголосых флейт, и скрипок, и барабанов, и благозвучной радостной песней. Рабочие едят, пьют крепкий кофе, это тебе не Ладлоу, не казарма, не далекая канонада, не тиканье пулеметов, это всеобщая забастовка в Сиэтле 6 февраля 1919 года, первая всеобщая забастовка в истории Соединенных Штатов Америки.

Бастуют все – печатники и водители молоковозов, мясники и прачки, гостиничные носильщики, продавцы и швеи, газетчики и электромонтеры, и пекари, и повара, и сантехники, и парикмахеры, а руководит всеми центральный рабочий совет, и организовано все это замечательно. Уоррен стоит на улице, и мимо него проезжают грузовикы с пропусками забастовочного комитета, и младенцам доставляют молоко, и в больницах светится электричество, и для них стирают белье, и на продуктовых складах-холодильниках гудят моторы, и из кранов течет вода, и мусороуборочные машины по указанию забастовочного комитета и дальше собирают пищевые продукты отходы, – но не трогают сугробы шлака и пепла, – и сторожи и дальше следят у заводских ворот, и мэр ведет переговоры со забастовочным комитетом, и никто нигде не стреляет, никто не замахивается кулаком, никто не ругается, забастовщики организовали даже свою милицию из ветеранов войны-сильных мужчин с нарукавными повязками «Рабочая гвардия ветеранов войны», они следят за тем, чтобы забастовка не выплеснулась на улицы, следят, чтобы не образовывались толпы, чтобы у солдат и полиции не появился ни один повод – в конце концов, когда на улицах пусто, им не в кого стрелять! – они говорят. Уоррен, не задерживайся, брат, иди себе дальше спокойно, спокойненько, желаем тебе доброго отдыха, и на третий день продовольственные группы обеспечивают горячей едой в разных районах города тридцать тысяч забастовщиков, и везде возникают лавки бесприбыльной торговли, и справедливость царит такая, что даже Профсоюзная газета не выходит, – чтобы никто не забросил ее издателям, будто они оборачивают себе в пользу забастовки крупных газет. Уоррен в восторге: рабочие управляют городом, получается, это возможно, они овладевают опытом управления, началось все с забастовки докеров, а теперь это – революция! – Самая настоящая революция, – говорит Уоррену, вытирая передником красные руки, хозяйка пансионата, коренастая женщина с выпяченным подбородком и голубыми глазами ростом выше его – большевики захватили Сиэтл, у нас здесь делается то же, что и в России, они как поветрие, они как чума, их революция распространяется, как чума, их надо всех переловить и перестрелять, я всю свою жизнь работала в поте лица и отродясь ни у кого не требовала ласки и не надеялась на нее, поэтому я теперь свободна и никому ничем не обязана»; Уоррен пытается объяснить ей, что именно это он и видел везде – независимых людей, хозяев своей судьбы, никому ничем не обязанных, сплоченных невероятным, могучим чутьем солидарности, людей, для которых солидарность – не пустой звук, а насущная потребность. Мне это знакомо, то же самое было у нас в батальоне связи – один за всех и все за одного, слитые в единое целое, в коллектив, и я уверяю вас, миссис Фармер, это хорошее ощущение для того, кто способен опознать его. – Ну и что, – отвечает женщина, – я готова заложиться, что и немцы чувствовали то же самое и тоже были один за всех и все за одного в своих окопах, только любить их я все равно не могу, они топили корабли с детьми. – Она за словом в карман не лезет, и Уоррен, как всегда, пробует поставить себя на иную точку зрения, найти в ней логику и сравнить тот взгляд с собственными убеждениями; они приятно проводят время за кухонным столом, Уоррен ей нравится – и говорит хорошо, и ведет себя как джентльмен, и на войне побывал, и платит исправно за две недели заранее – вот представьте себе, мистер Пенфилд, придут они сюда и начнут командовать, как мне вести себя в собственном доме: когда убирать на лестнице, и когда менять белье, и в какую церковь ходить, и как учить моих детей. И тут один ее ребенок забегает в кухню, удивительная пятилетняя девочка с широким гладким лбом, широко поставленными ясными глазами, густыми волосами, прирожденной грацией, грязными коленями, спущенными чулочками, маленький бесенок, она становится между расставленными длинными ногами матери и смотрит на жильца, чуть склонив набок голову, и он понимает, что она видит его насквозь, все его несовершенное естество, – так что вы скажете, мистер Пенфилд, как могла я, такая неуклюжая гранитная женщина, родить такую былиночку, такое божество, настоящее малое божество? Девочка почесывает за коленом подбором башмачка, – балет! – грязные белые штанишки, и Уоррен говорит: Ладно, миссис Фармер, я объясню вам, говорит он, теперь не колеблясь, уверенно, убежденный в своей правоте, – никто не знает, что представляет собой человеческая природа в чистом виде, никто никогда не видел ее в чистом виде на этом свете, даже Робинзон Крузо возник не на голом месте, даже пятница, так что мне кажется, что немцы, да так же как и мы, стреляют только тогда, когда им дают оружие и прививают ненависть, однако они любят, если им предлагают дружбу и благородную общую цель; пойдемте со мной, вы посмотрите на забастовщиков и, убедитесь, что они обновлены духовно, ибо сбросили с себя иго угнетения, освободите человека от страха, и вы увидите, каким удивительным благородством она засияет, освободите людей от необходимости перегрызать друг другу глотку за кусок хлеба, дайте им чувство собственного достоинства и право самим строить свою жизнь, и вы разбудите гений народа, и на Земле воцарятся красота, любовь и священное братство. Ох, мистер Пенфилд, вы добрый, кроткий человек, боюсь, что вы не знаете, как оно заведено в мире, ну, да ладно, у меня тут остался кусочек пирога, давайте согреем чайку, а ты, док, беги поиграй, – но ребенок не идет, он облизывает языком губки, как кот, опершись локтями на бедра матери, а за кухонной занавеской тихо шелестит зеленый дождь, вместо девочки бежит Уоррен, внезапно вскочив на ноги и опрокинув стул, и этим доказав, что и впрямь не знает, как оно заведено в мире; хозяйка смотрит ему вслед, покачивает большой головой с выпяченным подбородком, – дурачок, милый дурачок, – а он забегает в свою комнату, хватает книжки, паспорт, бритву; ребенок выбегает на площадку лестницы и смотрит в окно, как Уоррен Пенфилд спешит вниз по крутой улице; он оборачивается, видит ее в окне, – какая сила во взгляде ее глаз, аж сердце замерло, а потом заорало громко – лицо у него мокрое, дождь облизывает его, как ее язычок облизывал губки, и это, прежде всего это, гонит его в порт, боль и пренебрежение к себе подгоняют его: да, женщина права, какой же я дурак, ведь, когда эта забастовка будет продолжаться, те, кто руководит ею, сами станут подобными диктаторам, все останется по старинке, только названия изменятся; интересно, сумеют ли эти забастовщики избавиться от своего равнодушия в постели или в кухне, знают ли они, как обращаться с собственными детьми, с родителями, способны ли они отказаться от злословия, сбросить с себя бремя личных пороков, спеси, похоти, всех тех абстрактностей, имеющих латинские названия, сокровенных желаний; это была снова она, господи, что ты делаешь, она вернулась в новом, невозможном облике, господи, что ты делаешь, ее призрак преследует, загоняет меня, почти ничто не связывает меня с этим миром, но и то малое, что осталось, ты превращаешь в страдания, господи, что ты делаешь? Басовито гудит пароход в порту, второй отзывается с рейда, белый дым вырывается знаками морзянки из труб пароходов, торчащих над улицами, – Что случилось, извиняюсь, вы не скажете, почему они гудят, – маленький японец оборачивается, улыбается самыми блестящими глазами, они идут рядом, и японец говорит: «Сабастофка сакончился!» Что? Японец спешит, чтобы лучше дошло до этого белого дурака, он переходит на крик: «Сабастофка сакончился!» – и бросается бежать вниз по крутой улице, а сзади, из центра города, слышится бой церковных колоколов, гудят автомобильные клаксоны, доносятся отдаленные крики людей, бывших людьми, те крики звучат, как шелест мелкого дождя, японец сбегает по трапу на палубу, вокруг одной-единственной лампы, свисающей с носа парохода, ярко зеленеет нимб из дождевых капель, они застилают глаза Уоррена – «Сабастофка сакончился» – Уоррен поднимается на палубу «Йокагама-трейдера», покупает билет – господи, что ты со мной делаешь?

Джо

– Я не тот,  кто вам нужен, – сказал я. Шеф улыбнулся. Он был в синей шестиугольной форменной фуражке с золотой эмблемой над козырьком и в форменном кителе. Готовясь к признанию, он вызвал сюда стенографистку, еще нескольких копов и какого-то мужика постарше в штатском.

Я продолжил: – Для изучения ситуации на своих заводах корпорация Ф. У. Беннета нанимает агентство по промышленному шпионажу под названием «Промышленные Услуги Крэпо». Может, вы этого не знаете, но я сомневаюсь. Это агентство внедряет шпиков в заводских цехах, а если удастся, то и в профсоюзе.

– Давай не будем попусту тратить время, – говорит шеф.

– Так вот, Рыжий Джеймс был одним из этих шпиков. Он прибыл сюда два-три года назад, как раз в то время, когда здесь организовывался профсоюз и ему посчастливилось пролезть в руководство местной ячейки. Как секретарь, он вел протоколы собраний, вел всю документацию и отправлял отчеты своему нанимателю фирме «Промышленные Услуги Крэпо».

Шеф обернулся к стенографистке, седой женщине с бородавкой на подбородке. Она закрыла свой журнал. Шеф решил, что, видимо, я собираюсь заложить профсоюз, но говорю обиняками. Верно! Я, как говорится, «пробовал перо», раскрывал себя в красноречии, чтобы придать убедительности своему обвинению, хотя еще не сформулировал его окончательно. Поэтому я импровизировал со своей речью, слушая по ходу дела как это звучит. Как же я хотел проучить этих долбанных жлобов!

– Профсоюз запланировал начало забастовки сразу после Нового года, – продолжил я. – Идея была в том, что если остановить линию сборки интерьеров, то вскоре встанут и все остальные заводы Беннета, поскольку все они снабжаются интерьерами с Шестого завода. Такова была главная стратегия профсоюза, а Рыжий слил ее своему нанимателю. Завод стал реагировать: начались сокращения рабочих, половину оборудования демонтировали и вывезли на другой завод, и забастовка сорвалась.

– Вот почему профсоюзные бандосы и замочили его, – встрял шеф, глядя на мужчину в штатском.

– Замочили, но только не профсоюзные, – возразил я. – Конечно, это первая версия, которая приходит в голову и сперва я тоже так решил. Знаете ли, шеф, с отбитой башкой, тебе не до сложных умозаключений. Кстати, не найдется ли у кого сигаретки?

Откуда я набрался всей этой болтологии? Что ж, какие-то азы я перенял от моего покойного кореша Рыжего Джеймса. Но искусству красноречия я научился у Пенфилда, героя всех своих поэм, на кончике языка которого в виде концентрических линий разместилось всё – жизнь, солнце, звезды и вселенная. Только у Пенфилда.

– Я попытаюсь все вам объяснить как можно понятнее, – продолжил я, глубоко затягиваясь сигаретой и благодарно кивая поднесшему спичку копу. – Я знаю в лицо всех руководителей местной ячейки и всех боссов Национального правления профсоюза, приезжавших сюда с начала октября. Я знаю в лицо большинство членов профсоюза нашей ячейки, кстати, вы удивитесь, но относительно общей численности рабочей силы Шестого завода, их маловато. Так что если бы убийцы были среди них, то я бы их узнал. В то же время есть люди, которые хоть одеваются и разговаривают как рабочие, но на конвейере никогда не работали и никогда не будут. Вот они и напали на нас.

Шеф полиции поднялся. – Ты все-таки думай, что говоришь, сынок.

– Я утверждаю, что это выездная бригада из фирмы Крэпо, – продолжил я. – Вот кто убийцы. Если вам действительно нужны убийцы Рыжего Джеймса, то это очень просто. Поговорите с мистером Томасом Крэпо, президентом фирмы ПУК. В телефонном справочнике есть его номер, поэтому вы легко с ним свяжетесь, если он, конечно, не уехал в свой медовый месяц.

Мужчина в штатском шагнул вперед. К этому времени мне уже ясно было, что он не принадлежит к департаменту полиции. Одет он был в темную, в белую полоску, тройку, белую рубашку со стоячим воротничком, и в галстуке у него поблескивала заколка, его череп просвечивал сквозь жиденькие седые волосы, а выражением лица с крепко стиснутыми губами он напоминал муниципального советника или служащего деловой конторы. Для меня до сих пор загадка, кто он был – администратор Шестого завода или некий городской чиновник, но во всяком случае – не коп. Но я знал, что сумею убедить его.

– На что ты намекаешь, юноша?

– Скажу вам прямо, сэр: Агентство ликвидировало своего шпиона.

– Это чрезвычайно серьезное обвинение.

– Да, сэр, – кивнул я. – Так и есть. Но ведь речь идет о войне, о настоящей войне, где все средства хороши. Так вот, как только завод демонтировал станки, Рыжему был подписан смертный приговор. Профсоюз разоблачил его. А значит, он стал бесполезен для Крэпо, и даже не только бесполезен, но и очень опасен.

– Как так?

– Рыжий ужасно разозлился, что его выбросили на произвол судьбы. А он знал о Крэпо, наверняка, не меньше, чем о местной проф-ячейке. Рыжий был не просто обычный штрейкбрехер, которого нанимают за несколько долларов и используют втемную. Он был профессионал, промышленный детектив, работавший на Крэпо в сталелитейной промышленности, на угольных шахтах и уже выполнивший множество задач, а эта задача была особенно сложна, и доверить ее можно было только очень опытному агенту.

Шеф полиции покачал головой и жестом показал стенографистке, чтобы она вышла из комнаты. Стоя неподвижно, он подождал, пока дверь за ней захлопнется, а потом повернулся ко мне. Он понимал, на какой самоубийственный риск я иду.

Я продолжал, – Но как я уже говорил, это – война, и если вы читали в учебнике истории об окопной войне, о боях на передовой в лесах Белоу, провинции Аргонн и т.д., то помните, что там не раз практиковалось посылать разведгруппы во вражеский тыл с заданием либо спасти, либо уничтожить своего же сослуживца, попавшего в плен, чтобы он не выдал их. Война есть война, на ней жертвуют одним чужими жизнями.

– Я воевал в морской пехоте в лесах Белоу, – отозвался штатский. – Но не помню ни одного такого случая.

– Это делали британцы, – быстро нашелся я. – не помню уже, где именно и когда, но такое практиковали не американцы, а британцы и французы, ну и, конечно, фрицы, эти всегда это делали. Но можете и не верить этому.

Ладно, давайте встанем на место нашего шефа полиции. Какая первая версия приходит ему в голову, когда он узнает об убийстве шпиона фирмы ПУК? Что это дело рук профсоюза. И это логично, кто будет думать иное! Но смотрите, что получится, если он примет эту версию, если Крэпо удастся склонить его к этому. Профсоюзное движение будет отброшено на двадцать лет назад. Потому что это уже будет не профсоюз, а шайка бандитов и убийц, и за ними не последует никто, ни одному работяге не нужны такие товарищи, даже Рузвельту. Что ж, уже ради только этого, игра стоила свеч: просто заставить профсоюз отмываться от обвинений, посеять недоверие в умах людей. По-моему, все это точно стоит жизни одного шпиона.

– Ладно, сынок, – сказал шеф, обходя стол.

– Я знаю свои права, – встрепенулся я. – Все здесь являются свидетелями. Я говорю вам правду так, как я ее понимаю, я предал ее огласке здесь, в этой комнате, и об этом узнают все СМИ в стране, если вам придет в голову исказить мои показания.

– Я не понимаю, что здесь происходит, – заявил штатский.

– Этот парень лжет, – ответил ему шеф. – Он лгал раньше и врет теперь. Он – бродяга из Нью-Джерси, у которого мы нашли пистолет и страховку, украденную у вдовы. Он все это сочиняет.

– Ну конечно, – парировал я. – Я выдумал про Томми Крэпо и его агентство ПУК, да? Или, может, я вычитал о нем в газетах? Да, пожалуй, вычитал, оно же, наверное, рекламирует свои услуги в газетах. Я могу назвать вам номер, под которым Рыжий Джеймс числился в агентстве, которым он подписывал свои донесения, но это тоже будет выдумкой. Я могу назвать вам иллинойские номера его тачки, кремовой «Ласаль» с белобокими шинами, но это тоже будет выдумкой. Все будет выдумкой. И Бастера я тоже придумал, ведь Бастер просто не существует.

– Кто такой Бастер?

– Тот тип, который заставил миссис Джеймс отказаться от дальнейших претензий за двести пятьдесят долларов с банковского счета агентства ПУК. Вы только подумайте, мистер, почему никто из присутствующих здесь не спрашивает меня о том, что должно было бы интересовать их прежде всего? Смотрите, полная комната первоклассных детективов, и ни одному не приходит в голову спросить, откуда я знаю так много, как я познакомился с Лайлом Джеймсом, как подружился с ним, что я вообще делаю в этом вшивом городе. Вы думаете, я оказался здесь случайно? Думаете, мне приятно было кантоваться здесь, ждать, пока мне сломают руку, изувечат лицо? Думаете, я подставлял себя под все это просто так, от нечего делать?

Где только берутся эти слова, это неистовое вдохновение, я не могу остановиться, слушай, Клара, слушай. – Я начинаю сомневаться в людском коэффициенте умственного развития, если профессионалы не могут разоблачить притворство! Вот если бы на мне был нормальный костюм, как на этом джентльмене, если бы я был при галстуке, умыт и причесан, тогда бы вы, конечно, слушали меня иначе. Так вот, я вам скажу, что Лайл Рыжий Джеймс был не просто агентом Крэпо, а двойным агентом, что на самом деле он работал и на профсоюз, и что рабочие разоблачили его за неделю после того, как он появился в этом городе, потому что, – вы и сами догадываетесь, правда ведь? – шпион из него был никакой, он был тупой, простой реднек, быдлюк, а к тому же рабочие ожидали его появления. Поэтому они и разоблачили его, а потом сказали ему: работай, себе дальше и будешь получать деньги не только от Беннета и Крэпо, но и из профсоюзной кассы! Если хотите знать, то все эти разговоры о забастовке на шестом заводе были только уткой. Никто в Джексонтауне и не собирался бастовать, профсоюз просто обвел компанию вокруг пальца, заставив растыкать те хреновы станки куда попало. Когда же забастовку объявят, а ее таки объявят, то в Джексонтауне, на шестом, все будет тихо-мирно, пока об этой забастовке вы, джентльмены, не услышите по радио.

– О чем это он? – спросил штатский. – Какая забастовка? Где?

– Может, вы скажете, что и этого не достаточно, чтобы устранить Лайла Рыжего Джеймса – этого двойного предателя, вроде Бенедикта Арнольда?

Это было удивительное открытие, как я мог эксплуатировать свою невежественность, это напоминало некую производственную линию внутри меня самого. И чем дольше это продолжалось, тем больше я верил в его успешность. Я брал некий факт, соединял его с некой вероятностью, потом отправлял эту сборку чуть дальше по своей линии конвейера, где присоединял к ней еще один факт, нанизывал на весь узел еще одну идею, отправлял эту сборку еще чуть дальше по линии для следующей операции и крепления всей конструкции болтами. Это была моя собственная питаемая яростью фабрика фантазий, мой Автокузовной завод Патерсона, выполняющий дневной план. Я собирался добиться своего. В этом крылся мой секрет выживания и никакое длительное путешествие или тепличное образование не научили бы меня этому так, как это сделало ужасное биение моего ошарашенного сердца в условиях реальной угрозы моей жизни.

– Какая забастовка, откуда вам все это известно? – Штатский был вне себя. – Кто этот парень? – воскликнул он. – Черт побери, я хочу знать правду. И немедленно!

Шеф полиции вернулся к своему креслу и сел. Задумчиво глядя на меня, он потрогал двумя пальцами уголки губ. Потом поднял над головой фуражку, провел пятерней по волосам и снова надел ее.

– Ты недолюбливаешь Крэпо, верно? – спросил шеф.

– Мы с ним любим одну девушку, – ответил я.

– И из-за этого ты катишь на него бочку – или пытаешься?

– Я лишь плачу ему той же монетой, шеф, – ответил я. – Но у меня есть и более серьезная причина: я не приемлю убийства – так же, как мистер Беннет.

– Какой еще мистер Беннет? – спросил шеф, грозно нахмурившись.

– Мистер Ф. У. Беннетт, владелец автозавода. А вы знаете какого-то другого?

Тут штатский нашел стул, стоявший у стены, сел на него и уставился на меня.

– Я специальный частный детектив, – продолжил я. – Мистер Ф. У. Беннет лично прислал меня сюда для проверки деятельности фирмы Крэпо, которая в последнее время работает провально. Мистер Беннет ничего не принимает на веру, особенно от гангстеров. Я втерся в доверие Лайла Джеймса – главного агента Крэпо на Шестом заводе. Мистер Беннет лично позаботился о том, чтобы меня поселили в одном доме с Джеймсом. Он решил, что мне удобнее будет выполнять задание под видом семейного человека, поэтому я привез с собой девушку, – тут я запнулся на мгновение, – на которой давно намерен жениться. Это я говорю вам неофициально, шеф, и надеюсь, никто из присутствующих этого не разгласит. Я встретил ее, когда она встречалась с мистером Крэпо, и мы понравились друг другу. Сердцу не прикажешь. Ну, а Крэпо не из тех, кто прощает такое, о чем свидетельствует и мое нынешнее состояние, и то, что я сижу перед вами.

Тут в комнате повисла длительная тишина.

– Ты слишком уж молод для такой роли, – отозвался наконец шеф полиции. Он обернулся к остальным. – По-моему, это какой то бред. А нам в Джексонтауне такая хрень не нужна. В его истории так много дырок как в решете. Скажите мне, зачем мистеру Беннету влезать в такие дела? А если бы он и влез в них, то неужели бы он не нашел кого-то постарше этого молокососа, который еще и сопли подтереть не может? Нет уж прости меня, Патерсон, ты, конечно, мастак бросаться именами, но мы взяли тебя как бродягу и для меня ты бродягой остаешься.

– Моя фамилия не Патерсон, – ответил я и с улыбкой посмотрел на мужчину в штатском. – Это можно легко проверить. В моем бумажнике вы найдете бумажку с номером телефона особняка мистера Беннета на озере Лун-лейк в горах Адирондак, штат Нью-Йорк. Возможно, вы и не слыхали об этом особняке, это его секретное пристанище. Позвоните ему от меня. Кажется, у меня есть законное право на один телефонный разговор, не так ли? Считайте, что я воспользовался этим правом. Скажите ему также, что я сожалею насчет его «мерседеса». Возможно, он еще стоит на стоянке фирмы «Штат-Каштанов-Авто-Секондхенд» в Дейтоне, Огайо. А может, и нет. Скажите ему, что мне очень жаль.

Мне показалось, что в тишине, воцарившейся после моих слов, они слышат, как колотится мое сердце.

– Есть, сэр, – сказал шеф. – А от чьего имени, мне сказать, я звоню?

Один из копов прыснул. Я позеленел от ярости. О, Пенфилд. О, душе моя. Я с трудом процедил сквозь стиснутые зубы: – Тупой ты ублюдок, скажи мистеру Беннету, что это звонит его сына. Скажите, это его сын, Джо.

Я не помню, как назывался хотя бы один из тех городов, помню только маршрут – на юго-запад через Кентукки и Арканзас, Северную Оклахому и Северный Техас, а затем в Нью-Мехико – наш маршрут изгибался по дуге как у ложки, которая, как я надеялся, плавно скинет нас в огромную медовую бочку южной Калифорнии.

Мы ехали через обезлюдевшие городки, мы ехали по вязким проселочным дорогам между шахтами и карьерами, где на террасах под ободранными склонами пристройки ютились к надшахтным сооружениям. Мы ехали сквозь каньоны, образованные горами шлака, и останавливались там, чтобы насобирать угли, которые согревали нас вечером в домике мотеля. Дорога вилась по большей части вдоль железной дороги, под бесконечными неподвижными поездами, груженными углем.

Мы проезжали через металлические мосты с дощатыми настилами, я помню реки с замерзшими волнами желтой поймы, я помню целые леса вечнозеленых растений, глазированных прозрачным льдом – солнечные лучи мельчали в них, и мне приходилось надевать самодельную картонную маску с узкими прорезями для глаз, чтобы видеть дорогу.

В январе началась оттепель, в юго-западном воздухе обманчиво запахло весной, и когда мы остановились в придорожной рощице, чтобы перекусить, до нас, помню, начал отовсюду доноситься скрежет и грохот – то тронутые невидимые реки. Но потом зима вновь вошла в свои права, морозная и бесснежная, и я помню просторы коричневой земли – ни одного деревца, лишь кое-где ржавые костяки автомобилей и обломки полеводческого орудия на промерзших бороздах.

Наш грузовик доставлял нам проблем – то лопалась камера, то садились аккумуляторы, то соскакивал ремень вентилятора, то капот разогревался так, что обжигал руки, это было путешествие, полное опасностей. Зато можно было совсем не думать. Жизнь сводилась к самым простым действиям и потребностям: не мерзнуть, не задерживаться, находить еду и ночлег, экономно тратить деньги. Иногда нам встречались грузовики, нагруженные, как и наш, мебелью, мы не без чувства превосходства беседовали с их владельцами – озябшими искателями лучшей судьбы. Но по большей части дорога принадлежала нам и только нам.

Везде, где была возможность, я покупал газеты. В Арканзасе и Оклахоме чуть ли не ежедневно грабили банки. Я положил себе за правило перед въездом в город прихорашиваться, давать строй машине, чтобы выглядеть прилично. На странствующих искателей счастья смотрели как на изгоев. Это можно было прочесть в глазах официанток в кафе, в мрачных, подозрительных взглядах хозяев меблированных комнат. Я носил ребенка, словно пропуск. Чистоплотность, учтивость, веселое искреннее лицо, рассудительность – вот что выручало меня в тех холодных неприветливых краях. Я щедро давал на чай, разворачивал кошелек так, чтобы видно было, что он не пустой, – мне неприятное было то мгновенное колебание, которого не скрывал владелец бензоколонки, первое чем взяться за насос, или хозяйка мотеля, первое чем снять с доски ключ.

В каждом штате Сэнди выискивала глазами дом с надписью «мировой судья» над дверью. Я говорил ей, что все эти судьи – грабители, стремящиеся с каждого путника слупить пятерку или десятку, что эти судьи безжалостно упекают за решетку вынужденных бродяжничать безработных, но она из кинофильмов составила себе представление о них как о старых добряках, способных среди ночи открыть дверь, чтобы поженить влюбленных, добряков, чьи жены ходят в бигуди и потрепанных халатах, все время улыбаются и всплескивают руками. Мы с Сэнди по-разному смотрели на мир.

Я не хочу сказать, что она была глупа, нет, просто у нее не было никаких вопросов, поскольку она уже во всем была уверена так же как и Либби с усадьбы Лун-лейк. Все наставления она черпала из газет и радио, величайшим восхищением для нее было рождение пятерых близнецов у супругов Дионн. Но я проявлял к ней только доброту и терпеливость. Мы разделяли с ней горечь потерь, у нас было общее прошлое, и это наполняло меня нежным чувством к ней. Мне нравился запах ее тела после ночи, проведенной вместе в постели, ее тепло под одеялом. Она была сладка в сексуальных отношениях, хотя и на редкость неискушенна касательно того, что могла бы получать от них. В тот первый вечер, когда я сел на край кровати, Сэнди задрала подол своей фланелевой ночнушки и влезла мне на колени. – Только не очень сильно, ладно? – сказала она и зарылась лицом в подушку. Я ласкал её пышные ягодицы и бёдра, ощущая липкую пленку пота на ее чреслах. Мне показалось, что я узнал о вкусах её покойного мужа даже больше, чем мне хотелось. Она, казалось, обрадовалась, что я не нуждался в никаких прелюдиях, и встала на кровати на четвереньках предлагая себя мне в позе по-собачьи. Здесь я не возражал. Хотя всему есть пределы. Она уперлась руками, оттопырила свои окорока и даже время от времени слегка ими покручивала. Я быстро кончил, за что она наградила меня быстрым поцелуем в губы, прежде чем отправиться в ванную.

Секс был для нее одной из семейных обязанностей, такой же, как готовка или переодевание младенца. Я хотел разбудить в ней страсть, поразить ее. Но я не спешил – я наслаждался ею такой как есть. Однажды утром, когда лучи света хлынули сквозь шторы, я засмотрелся на ее лицо как вдруг ее глаза широко раскрылись и в те несколько секунд, пока она испуганно, но неподвижно лежала и глядела на меня, вспоминая, где она, кто она и кто я такой. Затем она сделала глубокий вздох и ее зеленые глаза наполнились смыслом. Тогда я обнял ее и решил, что влюбился в нее. Положив ее на спину, я стал любить ее – не спеша, растягивая удовольствие, и, прежде чем всё закончилось и она побежала глянуть на ребенку, я заметил, как ее глаза наполнились чем-то вроде мысли или раздумья.

Каждое утро, выезжая в путь навстречу нависающему небу, я чувствовал себя под ним как под колышущимся тентом, распростертым до смого горизонта. Дороги становились все ровнее, земля все более плоской. Теперь мы не видели снега, зато ветер гнал по равнине песчаную рыжую пыль, переливающуюся на дороге в лучах солнца всеми цветами радуги. А также мохнатые веретенчатые клубочки степного перекати-поля прыгали через камни, прибивались к заборам, словно какие-то странные существа, следившие за нашим движением. Мы проезжали по одноуличным городкам с краснокирпичными кормохранилищами и тракторами на грунтовых дорогах. Мы проезжали мимо конфискованных ферм с объявлениями о их продаже на заборах размером с цирковые афиши. Города здесь попадались реже. И никаких рек, ручьев, холмов и даже деревьев – лишь одна эта каменистая равнина. Но как то раз Сэнди крикнула, чтобы я остановил грузовик. Я съехал на обочину. Сунув мне в руки ребенка, она выскочила из кабины, побежала назад вдоль кювета, а я наблюдал за ней в зеркало. Она вернулась, счастливо сияя, с пучком мелких голубых цветочков, который связала ниткой и повесила на солнцезащитный козырек.

Пустыня не пугала ее. Она выросла в горах, но загород есть загород, и она знала его законы и правила. Она знала, как называются те или те пресмыкающиеся или птицы, показывала мне едва заметные высохшие русла ручьев. Однажды наш пикап сломался посреди пустыни. Сэнди прикрыв глаза ладонью оглядела все округу – этакая мудрая индейская скво – и по направлению заборов определила, куда надо идти за помощью. Я запомнил это. Пройдя три мили по грунтовке, пересекающей наше шоссе мы нашли какое-то ранчо как она и предвидела.

Но вообще-то мы продвигались очень медленно. Мне уже казалось, будто мы зависли между двумя форпостами цивилизации. Дни шли, а темная полоска горного хребта, так позабавившая меня, когда я впервые увидел ее на горизонте, казалось, не приближалась. Я не знал, что мы будем делать в Калифорнии, но понимал: нам будет там нужен каждый сэкономленный цент. Просыпаясь ночью, я спрашивал себя, чего я желаю. По правде говоря, у меня не было никаких амбиций, идей, настоящих желаний или надежд на что-либо. Лежа в темноте, я осознавал природу своей симпатии к Сэнди. Порой она злила меня. Я набрасывался на нее сонную, даже не дожидаясь, пока ее тело успеет расслабиться и облегчить это, и она просыпалась, задыхаясь, но уже через мгновение обхватывала меня руками изо всех сил.

Однажды вечером, пытаясь стряхнуть с себя это настроение, я остановил машину возле довольно приличного кафе, где мы заказали бифштексы с бобами и бутылку красного вина. На столе в маленьких красных стаканах горели свечи.

– Клара рассказывала мне о тебе, – сказала Сэнди.

– Что?

– Нет, это было еще задолго до того, как я мечтала о чем-то таком.

– Что она рассказывала?

– Лишь то, что запала на тебя. Ну, знаешь, как девчата болтают между собой.

– Ну, я на нее тоже запал.

– Я думала, вы женаты. Думала, она твоя жена.

– Ну да, ради тебя она стала бы кем угодно, если б ты сильно захотела.

Однажды, когда было настолько холодно, что бескрайнее голубое небо стало почти белым, мы увидели на обочине дороги возле ветхого «паккарда» мужчину и женщину с мальчиком. Я осановился на обочине рядом с ними. У них заклинила коробка передач. Мы решили, что мужчина останется с их машиной, до отвала загруженной пароходными кофрами и ящиками. Он обмотал голову шарфом, сложил руки на груди и уселся на подножку кабины, а его жена с сыном сели к нам в кабину, чтобы доехать до ближайшего города. Женщина лет сорока была одета в пыльное черное пальто с вытертым меховым воротником и мятую фетровую шляпу, которая, однако, сидела на ней довольно элегантно. Она рассказала нам, что ее муж– фармацевт и у него была собственная аптека в Уилмингтоне, штат Делавэр. А теперь они направляются в Сан-Диего, где надеются сделать новый старт. – «Новый старт»! – воскликнула Сэнди. – Так это же то, что делаем и мы!

Когда мы высадили их, я спросил у Сэнди: – Что ты имела в виду, сказав, что мы делаем новый старт?

– А что такое?

– Все, что они хотят, это просто открыть другую аптеку. То есть будут делать то, что они делали всегда. Вот, что значит выражение «новый старт».

– Да я же просто болтала с той женщиной.

– Ты думаешь, что я хочу снова работать на автозаводе? Или ты говорила о твоем новом старте? Вот, скажем, эта твоя мебель, которую мы тянем за три тысячи миль. Может, это твой новый старт? Нанять где-нибудь квартирку, расставить там эту меблишку и жить так же, как в Джексонтауне? Такой твой новый старт?

– Я не знаю, почему ты так взъелся на меня.

– Да потому, что если ты именно это имеешь в виду, то так и скажи. И давай определимся здесь и сейчас: я тебе не муж, а если бы даже был им, то я не стал бы зарабатывать себе на хлеб стукачом.

Она сначала в замешательстве смотрела на меня, а потом забилась в угол кабины и уставилась глазами в ветровое стекло, касаясь подбородком головы ребенка. Конечно, ничего страшного в ее словах не было. Но меня раздражала уверенность, которая звучала в них – получалось так, будто, живя и путешествуя с ней, я должен подлаживаться под ее причуды. На самом деле меня, видимо, настораживало не это, а сила ее нрава, которая угадывалась за этим. Я видел: даже когда она не понимает, что делает, я не в силах помешать ей довести задуманное до конца.

Проехав несколько миль, Джо, конечно, пожалел, что так повел себя, попросил у Сэнди прощения, и это дало ей повод надуться, а потом снова повеселеть.

Сэнди могла бы сказать, что он путешествует за ее счет. Но такое ей не приходило в голову. Зато он об этом подумал. Он сознавал, что наделен умением жить за счет других, сознавал, что манит к себе чужих жен, вне его внимания не оставалось то, что, с тех пор как он покинул Патерсон, жизнь его была чередой приключений, связанных с чужими деньгами и чужими женами, так какое чертовски право имел он щеголять своей независимостью. Эта девушка вручала ему свою жизнь, все, что имела, а то, чем он мог отблагодарить ее, это лишь пинком под зад.

Он задумался над тем, любовь ли это чувство, или же просто бездумное состояние разделенного уединения. Если ты с женщиной один на один, твои чувства к ней могут ежесекундно меняться, но обстоятельства вашей общей судьбы будут оставаться неизменными. Может, любовь в этом и заключается – в общности обстоятельств. Пенфилд считает иначе, но, ей-богу, с ним можно поспорить. Джо смотрел на других супругов, старых и молодых, и удивлялся, что они находят друг в друге, когда занимаются своими мелкими делами, направляются ли в своих колымагах на Запад, обедают ли вместе, держат ли за руки ребенка? А что, если все влюбленные в мире – и жалкие, и беззубые, и до умопомрачения пьяные, и те, что ковыряются в кучах мусора, и те, что стоят в очереди к ночлежке, – знают о любви что-то такое, чего ему с Кларой Лукач и не снилось? Скажем, знают, что любовь – это одновременно и страсть, и осуждение, что она может быть и радостью, и яростью, может быть источником глубочайшей заботы и полной безмятежности, – но при всех обстоятельствах она должна преодолевать любые испытания. То есть оно сводится, собственно, к незыблемому постоянству. И Сэнди знала об этом! Ты просто принимаешь решение, тебе надо только решить влюбиться и ты уже влюблен. Ничего величественного, ничего монументального, и, между прочим, ничего похожего на заточение, просто крепкое сооружение общих привязанностей, которое не рухнет под тяжестью неожиданных мыслей, желаний, чувств, ужасов, мечтаний и убийственных сюрпризов, что их так часто преподносит тебе жизнь. – Сэнди, – сказал он. – Давай поженимся.

Она бросилась ему на шею, он чуть не сбросил свой пикап в кювет. – Нам не нужен новый старт, Сэнди, нам нужна новая жизнь. Совершенно новая. Когда приедем в Калифорнию, ладно? Там и начнем.

Сэнди была счастлива. – О господи, О господи, – лепетала она, прижав к себе ребенка. – Ты слышишь, родная? У нас будет настоящий папочка! Да! О боже мой! – Потом мы долго и обстоятельно все обсуждали. Я объяснил ей, что, строя супружескую жизнь, нам обоим придется отказаться от старых привычек, взглядов, требований. – Я знаю, что бродяжить дальше уже не смогу, – сказал я. – мне пора уже подумать о своем будущем. Идей мне не занимать, Сэнди. Бывает, что и с малой суммы люди наживают миллионы. Такое не раз случалось, можешь мне поверить.

Она лишь кивала головой.

– Так что теперь я намерен поставить крест на своем прошлом, а ты, пожалуйста, забудь о своем. Ты спросишь, каким образом?

– Да, сэр.

– Посредством стиля, Сэнди, милая. Посредством более амбициозного стиля. Вот возьми, например, этот пикап. На границе штата Калифорния сотни таких колымаг, как наша, останавливают и дальше не пропускают. В Калифорнию не пускают людей, выглядящих как Оуки, – ты в курсе? Я даже читал: когда ты не можешь доказать, что тебя приглашают туда на работу, тебя заворачивают обратно.

– Что, наш пикап плох?

– Очень плох.

– А как же мы без нее перевезем мебель и все остальное?

– Вот о мебели я тоже хотел с тобой поговорить.

Через час мы въехали в довольно многолюдный город к востоку от Альбукерке – Нью-Мексико. На окраине его стоял большой магазин подержанной мебели. Мы с Сэнди ждали у своего багажа на пыльном тротуаре, пока из машины сгружали мебель. Владелец магазина мелом рисовал на каждой вещи номер или привязывал к ножке бирку. Сэнди смотрела, как ее кресло, и диван, и большой радиоприемник «Филко» исчезают в темноте магазина. Я похлопал ее по плечу,

Было холодно, яркое солнце слепило глаза. Хозяин отсчитал мне шестьдесят долларов.

– Вы не скажете, Где здесь покупают старые автомашины? – спросил я. Он обошел грузовик, осматривая его со всех сторон. Налег всем телом на край кузова над откинутым задним бортом. Потом сказал: – Я могу и сам забрать его у вас. Правда, много не дам.

Я получил семьдесят пять долларов за грузовик, который мне самому обошелся в сотню в Джексонтауне. Что ж, переехать за двадцать пять долларов через шесть штатов – не так уж плохо!

Я связал два чемодана Сэнди веревкой и взвалил их себе на здоровое плечо. Третий чемодан взял под мышку здоровой руки, а четвертый – в здоровую руку. Сэнди держала на одной руке ребенка, а во второй – пятый чемодан. Медленно, часто останавливаясь, мы проплелись несколько кварталов до ж/д вокзала. Это был маленький полустанок на линии Санта-Фе и через пару часов туда должен был прибыть поезд до Лос-Анджелеса.

Я сдал вещи в багаж, отвел своих будущих жену и ребенка в ресторан на другой стороне улицы и, оставив их там, отправился в парикмахерскую за несколько кварталов от вокзала. Парикмахер разбинтовал мне голову, поснимал швы, подстриг, побрил меня и сделал горячий компресс.

Затем, поддавшись внезапному желанию, я вошел в аптеку. Моя рука должна была быть в гипсе в течение шести недель, но мне уже невмоготу было терпеть. На глазах у нескольких посетителей аптекарь снял гипс.

Я был шокирован, увидев насколько бледная и худая была моя рука. Сломана она была над запястьем. Пальцы заболели, когда я попытался пошевелить ими. Зато я не чувствовал больше веса этого гипса, вместо которого мог наслаждаться свободой с двумя скрепленными пластырем шинами.

Чтобы отпраздновать это событие, я пошел в магазин мужской одежды и купил себе темный костюм-тройку с двумя парами брюк. Восемнадцать долларов. Портной тут же подправил отвороты. Белая рубашка и голубой галстук обошлись мне в три с половиной доллара. Даже моя старая шинель приобрела приличный вид после того, как по ней прошлись щеткой. – Не застегивайте ее, чтобы виден был костюм, – посоветовал мне портной.

Сэнди не узнала меня, когда я вернулся в ресторан.

– Неужели это ты?

– Может, и я, если не актер Джордж Рафт, – ответил я.

Теперь она уже начала понимать, чего я добиваюсь и чего требую от нее. До прибытия поезда оставался еще час. Взяв из багажного отделения один из своих чемоданов, Сэнди исчезла в дамской уборной.

Я помню этот вокзал: стены, обшитые деревянными панелями, чугунная печка, закругленные вверху окна, на стеклах которых запекся меловой порох. Я сидел на скамейке, держа Бэби-Сэнди на коленях, и чувствовал, как пульсирует в ней жизнь, когда она крутила головкой, разглядывая близлежащий мир. На ней был шерстяной чепчик, из-под которого выбивались удивительно светлые волосики. Я развязал тесемки у нее под подбородком, отодвинул чепчик назад, и мне показалось, будто волосы у нее порыжели, с тех пор как я смотрел на них в последний раз. Мне показалось также, что в чертах ее лица тоже проступает сходство с отцом. – Вот ведь будет стыдоба! –сказал я громко, а она ухватила меня пальцами за галстук.

Тут я поднял глаза и увидел Сэнди в платье и чулках Клары и в ее же туфлях на высоком каблуке. Она смотрела на пол, раскинув руки так, словно стояла на высоко натянутом канате. Наконец она, покрасневшая от напряжения, уронила чемодан и ухватилась за скамейку.

– Ой, падаю! – визгнула она.

– Не упадешь, – сказал я.

Волосы у нее были зачесаны назад, губы накрашены, чуть кривовато. Пальто, которое она не застегнула, я видел на ней впервые, оно было помятое, но вполне приличное, темное пальто с чужого плеча, так же как и платье, оно было во всем чужом, но вид имело в общем приличный, вполне приличный.

Она ждала, что я скажу, рот приоткрыт, глаза широко раскрыты.

– О, Сэнди, ты выглядишь круто, – воскликнул я. – Да, милая! – И лицо ее осветилось улыбкой, щеки еще сильнее заблестели под веснушками, ясные глаза скрылись в серповидных щелочках – это было выражение полнейшего счастья, того счастья, которое должно было озарять нам жизнь вместе с солнцем Калифорнии.

Так мы сидели, ожидая поезда, молодые супруги, или же мог бы кто догадаться, что лежит за нашими плечами, сквозь какие испытания нам пришлось пройти? Мы были полноправные члены общества, гордые собою, гордые от того впечатления, которое мы производили на окружающий мир. Мне мерещилось мое бунгало под пальмами, оштукатуренный, под красной черепицей. Я мечтаю о теплом солнце. Представляю, как я подъезжаю к своему бунгало под пальмами в открытом спортивном купе и сигналю, паркуясь к бровке.

Чуть позже произошло интересное событие. Начальник станции сказал нам из-за ворот, что сейчас из Лос-Анджелеса пройдет знаменитый экспресс «Супер-Чиф». Мы вышли на перрон посмотреть, как он проследует по дальней колее. Через минуту он прогрохотал мимо нас – два спаренных тепловоза и блестящие, серебристые вагоны с большими окнами. От его басовитого гудка задрожали стекла в вокзальных окнах, а из-под колес его ударили, обдав нас, мощные фонтаны грязи. Поезд шел быстро, но в окнах все же можно было различить лица пассажиров.

Вдруг Сэнди схватила меня за руку.– Ты видел ее? О господи, это же была она, и она взглянула прямо на меня!

Через мгновение спустя последний вагон промчался мимо нас. Я стоял, глядя, как он становится меньше, удаляясь, а Сэнди тарахтела дальше: – Нет, ты заметил ее? Ой, как же ее зовут? Ну, эта кинозвезда, ты же знаешь, о ком я. Ох, какая она красивая, Какая красивая!

В самом деле, подтвердил через несколько минут дежурный по стандии, здесь каждый день мимо тебя проносятся голливудские звезды, кто на восток, кто на запад, кто в «Супер-Чиф», кто в просто «Чиф». Но какую из них мы вот увидели, он сказать не мог. – Да ты ее знаешь, – не унималась Сэнди. – Ты ее сто раз видел! – И аж ногой топнула с досады.

А мне показалось, что я увидел Клару. Зажигая сигарету, я мысленно посмеялся над собой, но от того мгновения что-то ожесточилось в моей груди, в моем сердце, – ощущение утраты, которое не исчезало, а росло, горькое осознание того, что когда-то я ценил себя выше.

Вагоны были переполнены, чемоданы и сундуки громоздились в проходах, багажные полки вгибались под сумками и пакетами. Мы нашли места в конце одного из перегретых вагонов и устроились там, чувствуя себя так, будто незаконно вторглись в освоенное другими пространство. В вагоне пахло апельсиновой кожурой и яичным салатом. Пассажиры ходили не в туфлях, а в тапочках, по-соседски судачили между собой, спали, укрывшись собственными одеялами. В проходе туда-сюда носились дети.

Проходя мимо нас, люди останавливались и умилялись нашим младенцем. Нам ничего не оставалось, кроме как подчиняться общественным запросам ситуации. Вскоре Сэнди уже тараторила, представляя нас в нашем предбрачном положении. Все в этом вагоне, так же как в двух соседних, были из одного городка штата Иллинойс. Все были прихожанами Пятидесятнической церкви и, как объяснил нам один из пассажиров, перебирались в Калифорнию, чтобы основать там новую общину на дарованном им участке к югу от Лос-Анджелеса. – Хвала Тебе, Иисус Христос, Господь наш, – говорил он. – Мы войдем там в воды океанские и примем крещение в океане Господнем. В восторге от этой мысли, он запел. Вскоре все пассажиры пели и хлопали в ладоши. Сэнди улыбалась мне, возбужденная происходившим.

К вечеру, я, похоже, прослушал весь их репертуар. Эти люди привлекали к себе добротой, щедростью, но отнюдь не их убеждениями. Когда Сэнди заснула на нашем сиденье, кто-то укрыл ее своим одеялом. Какая-то пожилая женщина радушно взяла на руки Бэби-Сэнди и убаюкала ее.

Я стоял в тамбуре между вагонами и курил свои сигареты. Наш поезд, в отличие от «Шефа», часто делал остановки, и я каждый раз выходил на перрон осмотреться. Когда наступила ночь, остановки сделались более частыми и длинными, хотя никто не выходил из поезда и не садился на него – только в почтовый вагон бросали мешок-два. На одной станции в каком-то городке посреди пустыни мне показалось, будто в воздухе появилось что-то новое: то ли повеяло теплом, то ли запахло незнакомыми растениями. Было уже позднее время. Все пилигримы в поезде спали. От паровоза неслись клубы пара. Меня охватило странное ощущение словно я до сих пор был без сознания и вот только прихожу в себя. Вдруг я осознал, что чувствую себя очень и очень одиноким.

А может, это последняя остановка и дальше дороги нет, подумал я. Может, Калифорния – как рай – недосягаема. Среди этой каменистой, замусоренной пустыни ты можешь лишь почувствовать в воздухе отдаленный ее запах, увидеть только, как отсвечивает ее сияние на облаках у горизонта, но не более, ибо дальше путь тебе закрыт.

Дойдя до конца платформы, я взял из багажной тележки «Рэйлвэй-Экспресс» свернутую газету – ротогравюрное приложение какого-то воскресного издания недельной или двухнедельной давности. С фотографий на первой и второй полосах на меня смотрела прославленная летчица Лусинда Бейли Беннет в разные периоды ее жизни. Она стояла возле самолетов разных моделей или сидела в кабине пилота. Отдельно, в рамке, перечислялись ее рекордные полеты по скорости и дальности с указанием даты рекорда. На фото внизу справа она стояла, улыбаясь в объектив, под крылом большого двухмоторного гидроплана. Над фотографией был заголовок: «ЕЕ ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ» За ее спиной в кабину поднимался крупный, широкий в бедрах мужчина, о личности которого ничего не сообщалось.

Я пролистал страницы назад и нашел начало заметки: Самолет Лусинды Беннет под названием «Лун» объявлен пропавшим без вести в Тихом океане, где-то между Гавайями и Японией. Ее супруг Ф. У. Беннет заявил репортерам, что если уж его жене суждено погибнуть, то она предпочла погибнуть именно так, за штурвалом самолета, в полете к какой-то высокой, персональной цели.

Клара

Возможные образы свободного падения: падение в космосе, падение в небе, падение во сне, падение на пол, падение с лестницы, падение в колодец, падение в яму, падение ливнем. Есть птицы, образ жизни которых – падение в море. К таковым относятся зимородок, нырок, чайка, цапля, скопа, дудочник и др. А в пресную воду особенно эффектно падает птица лун – разновидность птицы ныряльщик. Каскад шестнадцати озер в горах Адирондак носит название Лун-лейк. Услышав хоть раз крик этой птицы, человек не забудет его во век. У Клары есть еще время и возможность чтобы подумать, реализовать свои умственные способности.

Никогда в жизни ее жизнь не была настолько безлюдной, она никогда прежде не осознавала, насколько переполненной была ее жизнь, как люди с самого ее детства всегда были у нее перед глазами, как их звуки всегда были у нее в ушах, как их присутствие двигало ее, их воля направляла ее даже в той мере, в какой она создавала сопротивление, она была переполнена ими, их волей, их голосами, их внешностью, направляющей ее, их автомобилями и грузовиками, грохотом ликующих клаксонов, лошадьми, тянущими повозки, разбрасывающими навоз по улице, торговцами, толкающими свои тележки, камнем, вырывающимся из скалы Манхэттена, скрепляющими балки заклепками, ударяющими по камню всевозможными машинами, скулящими, рычащими, грохочущими, ревущими на своей собственной высоте, и всеми гангстерами угрозы, всей болью, чужой и ее собственной, и звуком страха в ней, ее собственным страхом, который она ненавидела больше всего, потому что это был самый громкий шум во вселенной, монахинями, молящимися, дети кричали на улице, бормотали о намерениях убить, и каждый квадратный дюйм пространства в ее глазах был загорожен камнем, смолой и движущимся металлом, темными лестницами и крашеными стенами квартир, переполненной мебелью, койками, кастрюлями, раковинами, тараканами и жестяными тарелками, а позже фальшивыми дворецкими и наглостью отбросов общества. В ее глазах не осталось ничего для пчелы, беременной бытием, клонящей цветок к земле, или для простого голубого неба, не пронизанного шпилями небоскребов, или для чего-то маленького и прекрасного, заслуживающего созерцания ради его собственной серьезности, такого как расческа, ручное зеркальце или золотая рыбка в аквариуме. Не было никаких шансов, ничто не отражалось, ничего не давало взамен созерцания этого, даже ее сны были чистым дерьмом, они ничего для нее не давали, это были ее дни снова и снова, наполненные теми же людьми, теми же вещами в других расположениях или пропорциях, но те же самые. Итак, она стоит спокойно после нескольких дней, молекулярно пересобранная, широко разнесенная в своей собственной плотности, и смотрит сквозь ветки и листья, которые интересны сами по себе и уделяют ей самое незначительное внимание, пока она наблюдает, как между ними вода озера разбрызгивается, словно отливка серебряной крупинки в сером дне, как два следа, расходящиеся за понтонами самолета, наконец, теряют погоню, словно дельфины, возвращающиеся под воду, когда зелено-белый самолет меняет одну среду на другую и поднимается, медленно поворачивается, изгибается в воздухе, поднимаясь, поворачивая крылья, концентрируясь в точке, затем вспыхивая, самолет стремительно падает в небо, теряя, наконец, свой цвет, свою форму и становясь, возможно, пылинкой в ее глазу, и когда она моргает, он исчезает совсем, сделанный из облака, сделанного из неба, исчез даже звук его, и она смотрит на озеро, усеянное серебром, на зеленые листья перед ее глазами, на ветви и на большое важное путешествие муравья по сучку.

Итак, она осталась с ним наедине в его поместье Лун-лейк, но видит, что до сих пор нет никакой близости с ним, и загадочность этого уже начинает интриговать ее. Вот, значит, как ведут себя эти богачи. Принарядившись, она спускается по лестнице к завтраку, как бы демонстративно соглашаясь со всем этим, садится за стол на террасе, с которой открывается вид на озеро, и ожидает, пока к ней не выйдут узнать, что ей угодно. Она берет себе на завтрак полгрейпфрута в серебряной вазочке со льдом и думает, пусть кто-то, даже сам Беннетт, только попробует косо глянуть на нее!

Но ничего не происходит, заведенный порядок не меняется: завтрак, обед, ужин – в такой-то час, коктейли – в такой-то, утро –вполне определенный отрезок времени проводишь в раз и навсегда определенных местах, день и вечер имеют точно определенное начало и точно определенный конец, между ней и Беннетом словно ничего и не было, прошлое не вспоминается, проявление чувств запрещено, никаких упреков, даже во взгляде не прочитаешь, типа: «как тебе не стыдно, озорница!». Беннет очень учтиво, но твердо держится на расстоянии от нее, встречается с ней лишь в назначенные для встреч часы – за столом, или на теннисном корте, или на тропе для верховых прогулок, а остальное время она предоставлена самой себе, она должна довольствоваться теми заранее расписанными, распланированными встречами, которые определяют ритм домашней жизни богачей, жизни, в которой члены одной семьи тратят друг на друга точно отмеренные минуты, в котором мужчина и женщина спят в разных комнатах, чтобы лишний, раз не коснуться друг друга, в котором даже самые близкие между собой люди разделены барьерами времени. Поэтому в конце Клара начинает понимать, что такое богатство – величайшим достижением его является одиночество, Святейшим даром его является одиночество, вот о чем она не догадывалась раньше, да и не могла догадываться. А теперь она чувствует, что начинает привыкать к этому окружению, сливаться с ним, начинает усваивать смысл и логику этого образа жизни, с его незыблемым распорядком, церемонной учтивостью встреч, расстоянием между людьми, занимающими одно пространство, огромным расстоянием, которое надо преодолевать даже в такой простой ситуации, как эта, ситуации, что может завершиться только одним; они с Беннетом теперь здесь совсем одни – ни ироничная жена – ни толстый поэт не разделяют больше с ними этих пятидесяти тысяч акров, а тем не менее и в этой уединенности Беннет должен преодолеть это расстояние, чтобы позволить себе овладеть им. Думая об этом, Клара улыбается. Потому что, в конце концов, она будет знать, когда придет время, она тоже почувствует, что расстояние преодолено, и больше не будет смущена и удивлена, потому что расстояние, которое он должен пройти, прямо пропорционально его богатству, которое и разделяет людей, и властвует над ними в одинаковой степени. И Клара ждет, мрачно-насмешливая в своем терпении, понимая, что когда это произойдет, она уже будет знать о Беннете все, изучит его в совершенстве и привыкнет к нему, и в постели будет знать, чего от него надеяться, и произойдет все это так естественно, что ей потом странно будет вспоминать, как она злилась, когда ее любовник-гангстер бросил ее, спящую в постели, и смылся на частном поезде.

Джо

Впрочем все это происходило только в моем воображении, на самом деле ничего даже отдаленно похожего не было, я выдумал все это. Клара не вернулась, Беннет не изъявил желания вернуть ее себе, жизнь продолжалась, и только я, как когда-то Уоррен Пенфилд, оплакивал это. Что-то шевельнулось у меня под глазами – проползла мурашка или выпрямилась былинка. Я не видел самолета – на самом деле, я знал, что не увижу его, на самом деле, я хищно улыбнулся, почувствовав сокровенное утешение, безумную радость от возвращения сюда, по шпалам, домой, стремясь исправить черту своей жизни, стремясь к этому больше, чем к встрече с Кларой или мести. Ни одно простое объяснение не могло раскрыть всеобъемлющую причину моего возвращения.

Вот какие военные специалисты падают в море: летчик-истребитель морской авиации, пилот бомбардировщика морской авиации, штурман-бомбардир морской авиации, воздушный стрелок морской авиации, что летают на самолетах, которые базируются на авианосцах Тихоокеанского флота во время Второй мировой войны. Они падают с парашютом или без него, они тонут, погибают под пулями истребителей, они замерзают в холодной воде, или же их спасают, спасенных – тысяча восемьдесят шесть. А еще они падают в своих самолетах, когда их сбивают или когда им не удается сесть на палубу авианосца в результате нападения камикадзе или шторма, или вследствие того, что в них заклинило шасси; или лопнул палубный трос, или они врезаются в борт или как-то иначе возмущают водную гладь словно капли дождя, словно скульпторские молотки. Не знаю почему, мне вспомнилась старуха, которую выселили из дома: городская улица, миниатюризированная в одной клеточке моего мозга, городской ландшафт, составленный из вынесенных на тротуар старой дешевой мебели, а на его фоне – старая женщина, сидящая в одном из кресел, листая альбом старых фотографий Патерсона. На подлокотниках ее кресла были салфеточки и она показала мне фото, которое сама разглядывала – она в молодости – и улыбнулась. От нее попахивало мочой, руки у нее были устрашающе распухшие, с кривыми пальцами, она сидела под открытым небом на тротуаре, среди своей мебели, спокойная, мечтательная – не чувствуя холода, – а под вечер пошел первый снег – и ни один из нас, мальчишек, уличных сорванцов, не насмехался над ней, потому что она не плакала, не склоняла головы, не выказывала ни горя, ни страха в своем несчастье, которое, следовательно, не было несчастьем, а просто сидела задумчивая, обхватив подбородок рукой, опершись локтем на подушечку быльца, а тем временем снег отбеливал ее волосы. Сорванцов отпугивало торжество ее старости, и никому не приходило в голову, что этой величественной старой даме недостает четырех стен, крыши над головой, засвеченной лампы под потолком и чашки с горячим чаем в руках. Я тоже был бездомен, но полон торжества, когда, преодолев горный хребет, пробившись между стаями диких собак, вышел на берег озера Лун-лейк. Я приветствовал Беннета как сообщника по сговору, но он только удивленно пялился на меня, а потом кивнул и отвернулся, словно поняв, и принялся есть дальше на террасе под весенним солнцем. Мне отвели комнату Пенфилда. В тот вечер я вдруг услышал мощное гудение тока, щелчки, разряды, запах озона, и вдруг везде, вокруг всех зданий поместья вспыхнули прожекторы, осветив все закоулки между ними, и теннисный корт, и эллинг, и конюшню. А чуть позже послышался лай собак, но это уже были собаки на поводках, которые тащили за собой троих мужчин с ружьями на сгибе одной руки и поводками, накрученными, как вожжи, на вторую – десяток одномастных собак и охранники в униформах с портупеями и сапогах.

Сидя у окна, я читал бумаги Пенфилда при свете той янтарной ночи, и слышал поэтов голос, и видел его большие умоляющие глаза пьющего, и пытался понять его смерть, представить себе ее, представить себе, кого она забрала, – если и голос, и лицо Пенфилда остались, если его присутствие ощущалось в комнате и слабый винный запах его существа щекотал мои ноздри, его бокал все еще стоял на полке камина, и на донышке чернела пленка высохшего вина.

Я оплакиваю любые перемены, даже к лучшему, и в первые дни после своего возвращения я снова и снова сравнивал то, что когда-то пережил как ничтожный заброда, с тем, что видел теперь как единственный гость. И мне не хватало тогдашнего ужаса, тогдашнего безнадежного вожделения, тогдашних, еще не совершенных измен.

Я думал о Сэнди Джеймс, спящей на вагонной полке, под щекой у нее дрожат на цепочках подвески дешевого браслета-амулета – малюсенький потускневший женский башмачок, малюсенькая потускневшая бутылка и малюсенький потускневший паровоз.

Беннет тоже изменился, он переживал – кто бы мог подумать! – интересное траурное состояние запущения. Его лицо покрывала седая щетина и он давно уже бессменно носил одну фланелевую рубаху. Его седые блестящие волосы, когда-то тщательно уложенные в прическу «помпадур», теперь были взъерошены и торчали вперед над его лбом и, глядя на этот его мальчишеский вид, я представлял себе, кем бы он мог стать, если бы не стал нынешним Беннетом, – фермером, лесорубом или коренастым портовым грузчиком, ведущим праведную жизнь. Мы вместе трапезничали, только мы вдвоем, и лишь один официант подавал нам разогретую консервированную еду. Весь его женский персонал в светло-зеленой униформе словно испарился, как будто бы, лишившись Лусинды, он теперь желал отменить весь женский пол. Всю работу по уборке и приготовлению пищи делали двое наружных рабочих. На кухне копились горы немытой посуды, по полу бегали тараканы. Возникало впечатление, что все поместье Беннета находится в ускоренном состоянии обветшания, начиная с его внутренних органов и далее распространялось вовне. Хотя на территориях это пока не сказывалось и поместье Лун-лейк было подготовлено к весне безупречно. Конюшни были выдраены, а лошади лоснились от ухода. Но если все так продолжится, то и рабочих в темно-зеленом тоже уволят, и лодки увязнут в илу у причалов, и дольмен снова обрастет землей, и ограда теннисного корта завалился, а сам глиняный корт покроется трещинами как поверхность безжизненной планеты. Состояние траура обнаружило природное влечение Беннета к отшельнической жизни и стало ясно: если этот процесс не исправить, то он будет продолжаться и разрастаться во все стороны по всей вселенной, пока не выльется в его полное ужасающее затворничество.

Но при этом его глаза светились огоньком интереса, когда он на миг-другой устремлял их на меня за каждой нашей неспешной трапезой. Да и распорядок его каждого дня не изменился, в одни и те же часы он выпивал, кушал, спал и занимался спортом. Он поглядывал на меня так, словно ожидал от меня чего-то. Каждый день, встречая его, я заново испытывал изумление. Я видал его владения и тем больше ценил эту его рассеянную человечность, которую он проявлял так же легко, как и любой другой, сломленный обыденными событиями. Для простого люда нашей страны он уже окончательно превратился в неотъемлимое условие их жизни. И всё же он бродил здесь, охваченный скорбью, ни о чем не тревожась и едва поднимая голову на звонок телефона. Он двигался медленно, почти безучастно, что подчеркивало природную наклонность его коротконогой, тяжеловесной фигуры.

По утрам я слышал, как в конюшне бьют копытами лошади и, выглянув в окно, видел, как Беннет несется галопом, пришпоривая своего коня, от самых ворот.

Пополудни, если погода была ясная, мы обедали на террасе, и он то и дело поглядывал на небо над озером, словно ждал появления самолета.

Ночью, когда охранники в униформах обходили с собаками залитую светом прожекторов территорию, я слышал, как он проигрывает на патефоне свои любимые песни, в частности ту, которую я услышал той ночью, когда впервые появился сюда:

Я знаю, почему я ждал

Знаю, почему грустил

По ночам молился за девушку

Совсем как ты

Он начал рассказывать о Лусинде Беннет, поведав мне секреты, которые сначала увлекли меня лишь потому, что я был единственным избранным во всем мире, кому они был доверены здесь на солнечной террасе усадьбы Лун-лейк. Говорил он без сожаления, но вдумчиво и тщательно подбирая слова, как тот, кто хочет, чтобы его информацию поняли как можно точнее. Поэтому я надеялся, что он доверяет эти сведения лично мне в качестве наставления, и верил, что позже последуют его обоснования, что у него был некий план и, что, набравшись терпения и внимания, я впоследствии узнаю, в чем он состоит. Потом мне пришло в голову, что, возможно, эта исповедь является тонким приемом, посредством которого я должен осознать то, что я поднялся в его глазах ступенью выше. Но он все говорил и его одержимость этой темой становилось настолько очевидной для меня, а подробности – настолько интимными, что я начал сомневаться в том, что он сознает, что я слушаю его или в том, что он стал бы сознательно раскрывать их мне, если бы я не утратил для него всякую важность. Изо дня в день я слушал его, любуясь тем, как высокие сосны над озером вспарывают брюха белым облакам. Его рабочий подавал нам консервированный суп, консервированные макароны, консервированные персики. Беннет становился все более косматым и дурнопахнущим, с каждым днем все больше похожим на тролля. Я следил, как растет его борода. Ожидая, пока он по-настоящему осознает мое присутствие, я утверждал свой авторитет среди слуг. Однажды я сел верхом, и конюх преподал мне азы верховой езды. Я побывал на втором этаже виллы в гардеробной, которую когда-то показывала мне Либби, и выбрал там для себя несколько костюмов, белые парусиновые брюки, рубашки, галстуки, пару сапог. Я велел смотрителю эллинга спустить на воду махогоновый катер и он держал его канат, пока я поднимался на его борт, после чего я опробовал его. Я совершил плаванье на нем по озеру, осмотрел бобровые хатки, островки, где гнездились луны, затем со стороны воды глянул на бетонную рампу и самолетный ангар, откуда Пенфилд и Лусинда начали свой кругосветный перелет.

Беннет

– Когда мы познакомились с ней она была еще студенткой. Она была тогда и осталась для меня навсегда самой красивой женщиной, которую я встречал. Я добился развода, чтобы жениться на Люсинде. И в последующие годы, какими бы ни были наши отношения, я всегда радовался, когда у нее возникало желание увидеться со мной, всегда любовался ею, как бы мы в то время ни относились друг к другу. Мне всегда тепло становилось на душе, когда она заходила в комнату. Каждый раз, как она заходила в комнату, я смотрел на нее. Я не мог не смотреть на нее.

– Я уважаю характер в мужчинах, но еще больше – в женщинах. Я просто теряю голову, когда мне встречается женщина с характером. Эта шлюшка тоже по-своему, по дешевому, показывала его. Но у Лусинды характер был из благороднейшего металла, она вся была из благороднейшего металла, он светился у нее в глазах.

– Довольно давно она потеряла вкус к – как бы это сказать? – к близости. И сила ее нрава по-новому раскрылась для меня на расстоянии. Ох, как мне хотелось тогда, чтобы нрав у нее был хоть немного мягче! Чтобы она проявляла меньше гордости, меньше возмущалась по поводу – как бы это сказать? – неожиданностей. Меньше душевной чистоты. Однажды я сказал ей, что она, вероятно, любит небо потому, что оно чистое. Однако она любила летать и в дождь. Я никогда не летал с ней, потому что чувствовал, что самолет – это ее святая святых. Но все говорили мне, что летчица из нее великолепная. Хладнокровная. Искусная. А потом она начала получать призы, и я понял, что это правда.

– Я очень гордился ею. Покупал для нее все, что ей было нужно. Как-то до меня дошли слухи, будто она влюбилась в одного мужчину, летчика почтовой авиации, некоего искателя приключений, и я уже вознамерился был нанять детективов, чтобы проверить это. Но потом, поразмыслив, решил: Лусинда не такая, она не позволит себе интрижку. Нет, она овладеет собой. И в самом деле, через какое-то время она перестала вспоминать о нем. Если бы человек мог существовать без плоти, Лусинда радушно согласилась бы на это. Плотская жизнь не интересовала ее. Ей не нравилось, когда... с ее телом что-то делали. Она была очень чистоплотная женщина, Лусинда. Пойди наверх, загляни в ее комнату – ты увидишь, какой это был аккуратный человек. Она была чиста во всем – и в отношениях с людьми тоже.

– Хоть она и управляла самолётами, но вкусы у неё были очень изысканные и утончённые. Она разбиралась в искусстве, знала толк в музыке. У неё была тонкая кость как и подобает члену знатной семьи. Никто из них меня не любил, а мне это очень нравилось. Это было одной из тех вещей. У меня нет своего вкуса, но я мог оценить это по её вкусу. Она могла долго смотреть на что-то, будь то картина или фарфоровое изделие. Тогда я понимал, что эта вещь классная. Я завидовал её чувствительности – тому, как она могла быть очарована чем-то прекрасным. Она забеременела только один раз, и немедленно приняла меры, чтобы избавиться от ребенка. У нас не было детей. У меня есть ребенок от первой жены, но он недееспособен, в смысле юридически, у него макроцефалия, вода в голове, и живет он в приюте в Швеции. Там за ним очень даже хорошо ухаживают. А то бы по всем меркам медицины он бы уже давным-давно умер.

– Лусинда однажды посетила его. С тех пор она посылала ему подарки, подбирая такие, которые соответствовали бы уровню его умственного развития – игрушки, жестянки с печеньем, книжки с картинками. Она любила беспомощных существ. Может, я неудачно выразился. У нее было чуткое сердце. Именно она спасла Пенфилда от тюрьмы. Пенфилд происходил из рабочей семьи, и в конце двадцатых он решил прийти сюда и убить меня. Тебе это, конечно, известно. Человек он был жалкий, но Лусинда оставила его здесь для, так сказать, перевоспитания. Этакая Армия спасения в одном лице – и без молитв. Лусинда не верила в бога – скорее она придерживалась смутных пантеистических воззрений. Она решила, что бедный Пенфилд – поэт. Я и сам проникся приязнью к нему. Он очень хорошо декламировал, вероятно, ему следовало бы стать актером. Он читал нам Вордсворта, Китса и все такое прочее. Одним словом, он стал для нее чем-то вроде домашней собачки или кота, и я решил – пусть забавляется. Но я сделал то, чего, вероятно, не должен был делать. Я отнес стихи Пенфилда директору Нью-Йоркской публичной библиотеки и попросил его дать свою оценку. Он в свою очередь связался с одним профессором –специалистом в области литературы. Прости меня, господи. Потом я показал профессорское письмо Лусинде. Она, конечно, безошибочно определила, что побудила меня к этой выходке злорадства, и бросила это письмо в камин. Да, Лусинда была замечательная женщина. Она никогда не была жертвой моды, на нее ей было наплевать. Она всегда выглядела элегантно, оставаясь при этом самобытной. Она всегда носила волосы одинаково: коротко стриженные и зачёсанные назад от висков. Я считал, что это очень прилично. У неё было стройное, подтянутое тело с тонкой талией и выступающими рёбрами. Руки у неё были хорошенькие – маленькие, угловатые с коротко подстриженными ногтями. Она не красила ногти и не пользовалась косметикой. Мне нравился её широкий рот. Теплая улыбка. Когда она улыбалась, её глаза наполнялись светом. Грудей у неё почти не было. Лишь небольшие выпуклости, но с хорошими толстыми сосками. Как то раз она сказала мне, что если мне нравится её тело, то мне должны очень нравиться мальчики.

Он помолчал. – А ты когда впервые пришел сюда, то, наверное, тоже для того, чтобы убить меня.

– Да что вы!

– Но у тебя не хватило духу – так же, как и у него.

– Да что вы!

– Видишь? Я даже не хожу с оружием.

Он отодвинул стул назад от стола и раскинул руки.

Джо

Кабинет шефа опустел. Они пошли звонить по телефону. Я шагаю из угла в угол, размахивая кулаком в воздухе. Козлы! Как я их сделал! Клюнули таки на мой понт! Тупые ублюдки! А как же! Они услышат, как Беннет смеется, как он говорит им: «Да, это правда, отпустите его». Мое сердце наполняется твердым убеждением, что будет именно так. Мы же с ним сообщники. Мы оба против них. Я задумал этот развод и теперь мне кажется, что он не сработает, если я сам в это не поверю.

И меня отпускают! Я выхожу из комнаты, поломанный, искалеченный, преданный, и, пропуская Сэнди в дверь, напоследок обвожу их всех ненавистным взглядом. Главное сейчас не броситься бежать. Если я не побегу, обман не раскроется. Я сплю в гостинной Сэнди Джеймс. Я сплю восемнадцать часов. Потом беру у нее деньги и покупаю пикап. Нанимаю двух грузчиков, чтобы перенести вещи. В зеркале заднего вида я вижу лишь черный промышленный смог там, где был Джексонтаун. Я нажимаю на педаль газа. Водители других машин включают огни, красные фонари движущихся автомашин передо мной. Мебель ездит по кузову, бухается о борта. Тяжелая мебель подпрыгивает на выбоинах. Я еду, я в дороге, малолетняя невеста сидит рядом, упершись коленом в приборный щиток и крепко прижав к себе ребенка. Я опускаю оконное стекло, в кабину врывается холодный воздух. Я хочу, чтобы ветер сдул с моих глаз все эти чувства, унес их долой, оставил меня без воспоминаний или любви, оставил меня себе.

Беннет

– Если вы считали, что я хотел убить вас, то зачем вы тогда велели им отпустить меня? – спросил его я.

– В смысле?

– Ну, когда копы позвонили вам из Джексонтауна, – напомнил я ему. – С тем сообщением. – Я улыбался как круглый идиот.

– С каким сообщением? Я не понимаю, о чем ты говоришь. От кого?

Вместо ответа я поперхнулся. Беннет встал и подошел к парапету террасы. Сунув руки в карманы, он стоял и любовался озером.

Уоррен

Той ночью мы пробрались на одну из станций Токайдо и купили себе маскировочную одежду. Я стал землевладельцем, а она – моим мальчиком-слугой в штанах, заправленных в обувь с напуском. Мы путешествуем так скрытно, потому что у меня секретное задание. Солдаты Даимё пристально присматриваются к нам. Мы нанимаем комнату в недорогом отеле и, чтобы не вызвать подозрений, я заказываю себе женщину. Является усталая толстая артистка, которая отвечает иронии ситуации. Мы оба влазим на нее, я с обычной похотливостью, а мой юный слуга – с нежностью ребенка к матери. Понятное дело, старая шлюха умиляется. Она тянет руку к штанам отрока и моя рука хватает ее запястье железной хваткой. Если она обнаружит, что мой слуга – девушка, все пропало. Но в любом случае ситуация сложная. Я прибегаю ко всем сексуальным приемам, на которые способен, чтобы отвлечь внимание старой торбы. Но в самом разгаре страсти я чувствую, что чем она становится утомленнее, тем – проницательнее. Это даже как-то любопытно. В момент наивысшего наслаждения она уже полностью отстранена и молчаливо осознает, что мы – не те, за кого выдаем себя. И тогда я хватаю ее за высунутый язык и шилом прибиваю его к полу. Я кричу, топаю ногами, подымаю страшный гвалт. В комнату вбегает хозяин отеля, сбегаются другие жильцы. Я гневно отчитываю хозяина за плохое качество обслуживания. Он униженно извиняется. Шлюха стонет, стоя на четвереньках, уткнувшись подбородком в пол, глаза у нее стеклянеют как у запеченного поросенка. Я ставлю ногу ей на спину и мечом отсекаю ей голову. Хозяин молит у меня прощения.

На рассвете мы отправляемся дальше. Небо над горизонтом розовое. Мы всходим на гору по тропинкой, вьющейся рядом с диковинным ручьем, усыпанного таким множеством камней, что вода разбивается о них на мириады капель и падает с адским грохотом и рикошетирует как стальная дробь. Я сдираю кору с какой-то сосенки, которую неумолимый ветер заставил расти как солнечные лучи в направлении земли. Через четыре минуты лаймово-зеленый мох высыхает на моей ладони, превращается в порошок, после чего я слизываю его с ладони и тут же моя юная девушка становится великаншей. Она недоуменно смотрит на меня сверху, я толкаю ее и она падает навзничь так, что аж земля вздрагивает, а я вбегаю в ее вагину – вбегаю, гонимый своим неистовым желанием найти свое божество. В этой скользкой темноте я пробираюсь вперед, отталкиваясь коленями, локтями, как водяной паук. Мне становится все теснее, я уже ползаю, привлекаемый, как бабочка, ослепительным светом впереди. И вдруг чувствую, что тело мое увеличивается. На свет уже невозможно смотреть. Я увеличиваюсь до своих настоящих размеров и вылупляюсь из нее, как из яйца.

Думаете, это сон? Нет, это не сон. Это беспомощная попытка перевести на линейный язык историю неугасимой любви, которую нам суждено изведать в наших параллельных, но асинхронных жизнях.

Увязка данных утрачена, это не критично

Комай со мной, компьютеризуйся со мной

Cпариваясь со мной она становится куплетом

Влюбленные прыгают в море

Капля солнечно-светлой мочи между губ

Заменить это фаллическим навигатором

Я усматриваю неподобающее поведение.

Я вспоминаю, как отец Дамиан глядел в свои собственные бледно-голубые глаза,

Смотрел на себя с лица похожего на его увеличенное красно-синее сердце

Эта женщина – прокаженная, выражающая его эмоции.

Я говорю о спаренных животных поднимающихся по трапу Ноева ковчега

Леопард с леопардом муравьед с муравьедом дельфин с дельфином пяденица с пяденицей История Ноя – это религиозное видение клонирования

Ученые пинцетами собирают пыльцу со сперматозоидных капелек

Координируйте полеты сексапильных стерилизованных белых мотыльков чтобы предотвратить их размножение

Они замечают, что влюблённые люди обычно похожи друг на друга.

Проверьте это дома, глядя на своих жён, друзей, жён друзей.

Или, если не на друг на друга, то на братьев или сестёр друг друга

Но в любом случае эта любовь вызывает шок узнавания.

Вопрос: не видел ли я тебя где-то раньше? Ответ: да, в зеркале.

Учитывая войны до и после войн, геноциды.

И конкуренцию за рынки, клонирование устранит все случайности.

И любовь будет стопроцентно эффективной.

Никакого «штурма и натиска» (немецкая фраза), никакой рассинхронизации.

Но каждый, видевший друг друга где-то раньше,

Мы познаем безмятежность совершенной всеобщей любви.

Вселенская любовь, единая любовь, единая любовь.

Пока раса не засохнет и не развеется, как высохшая шелуха.

Но кто жалуется?

Копы мне либо поверили, либо нет. Если поверили, то, значит, я говорил так убедительно, так пугающе убедительно, что они не захотели даже проверять правдивость моих слов, то есть побоялись проверять. Ведь если бы они позвонили Беннету, то он спросил бы их имена. Так что им пришлось просто отпустить меня.

Если же они мне не поверили, то значит мое отчаяние было настолько явным или моя трусость настолько отвратительна, у них не хватило духу продолжать мой допрос. Видимо, в этом мире были еще такие моральные принципы, которые были сильнее отвечавшего за них чиновника и грозили всеобщим бедствием. Может, это и был тот самый случай? Может, я показался им прокаженным, угрожающим заражением их всех?

Но как бы там ни было, а результат был тот же, не так ли? Я думал, что меня отпустили благодаря Беннету, а оказалось, что он тут ни при чем.

Той ночью я лежал в постели Пенфилда, смотрел на янтарные стекла окон и слушал лай сторожевых псов. Я пытался трансформировать свой ужасный стыд во что-то такое, с чем я мог бы совладать, пытался осознать эту странную болезненную разбитость, которая меня донимала, это ощущение непоправимого вреда, который я себе нанёс, этот катастрофический разлад всего, кроме слабого огонька в моём рассудке. Сделать это было чрезвычайно трудно.

Сэнди Джеймс бесконечно спит среди пилигримов и я, забрав несколько долларов из своего пухлого бумажника, подсовываю его вместе с ее траурной компенсацией ей под щеку, а она даже не просыпается. Поезд трогается, поблекшие пластинчатые амулетики на ее оккультном браслете начинают раскачиваться на их дуге, поезд набирает скорость, я спрыгиваю, падаю на насыпь, крошки шлака впиваются мне в колено.

Для сравнения: личный ж/д вагон любимого монарха, японского императора Мэйдзи, движущийся по солнцем-залитой долине в префектуре Бунраку. Он едет не спеша, а с многолюдных полей, не ближе мили до него, тысячи детишек машут бумажными флажками в такт с пыхтением паровоза белыми облачками дыма. Детишки такие послушные, а их родители, те стоят на коленях позади них, держа их за плечи, а их деды, так те и вовсе распластались на земле, не смея даже и глянуть на далекий поезд, окруженный вереницей конной императорской охраны. Всадники скачут у подножия дорожной насыпи синхронно с движением темно-зеленого императорского вагона, издали напоминающего абажур с волнистой каемкой.

Этот мужик противился любым попыткам сближения с ним, он был непробиваем как броня, меня бесила эта его скорбь, это его элитное одичание, я ненавидел его рассуждения, тембр его голоса, его походку, его смысл жизни, состоящий в обосновании

собственной важности и в ритуализаци его превосходства, использования личных свобод и спесивом мнении себя знатоком людской души. Меня также бесил его затылок, он был убийцей поэтов и странников, убийцей парней и девушек, он убивал так же беззаботно, как дышал, он убивал своим дыханием, он убивал своим существованием. Он был императором, безрассудной силой в панталонах и шелковых тапочках с лакированной прической, раздающий кусочки своего кала как сокровища. Он заставлял нас падать ниц и один за одним благодарно подставлять шею под топор, и именно в этой вопиющей абсурдности его личности состояла его могущество, это его нелепое кудахтанье, кукареканье, мяуканье, вопли и свист настолько ошеломляло нас, что мы слепо повиновались ему. Но с меня довольно, я знаю, что надо сделать с этим напыщенным низкорослым самообожателем, я покажу этому козлу, где его место. Я клянусь, моя Клара, клянусь, мистер Пенфилд, клянусь памятью Фэнни-Толстухи, что знаю, как надо поступить, и что у меня хватит духу для этого. Да, это будет замечательно, это будет грандиозно! Я самому господу богу присягаю, что Беннет – тоже обычный человек, вот оно как, что я спасу его от полного разложения, я не дам ему превратиться в кусок сухого дерьма, в конченого луна. Поймите, я дам ему надежду, я расширю его владения, я поставлю его на ноги и причем сделаю все это так здорово, с таким изяществом, что он вовек будет благодарен мне … благодарен мне за то, что он взрастил в его сердце … что его сердце разразилось его сыном.

А утром все энергия земли вырвалась на волю и озеро Лун-лейк превратилось в гигантскую чашу, наполненную светом. Нежная голубая дымка повисла на деревьях. Ярко светит солнце и на другом берегу озера ажурные очертания нежно-зеленых листьев пытаются пробиться сквозь вечнозеленые заросли. Я сбегаю по склону к воде, на ходу срывая с себя одежду. Я останавливаюсь, чтобы сбросить ботинки. Мои босые ступни шлепают по причалу эллинга. На мгновение постояв балансируя на краю, я ныряю в воду. Мощными взмахами, выученными им в грязных водах промышленных рек, Джо делает большой круг в чистой, прозрачной, холодной воде горного озера. Подтянувшись на руках, он вылезает на причал и стоит, пытаясь отдышаться на солнце. Всем своим сверкающим белым молодым телом он впитывает свет. И солнце исцеляет мои шрамы, мои сломанные кости, мою измученную душу, солнце согревает и вселяет силу в мои бедра. Я откидываю со лба волосы, приглаживаю их назад, стряхиваю воду с рук, и открываю глаза. Наверху на террасе стоит крохотный человечек, Беннет, и пристально смотрит на меня. Он видел все, как я и рассчитывал. Он машет мне рукой. Я отвечаю ему белозубой улыбкой и рукой машу ему в ответ.

Ниже представлена биография Джозефа Коженёвски.

Родился в рабочей семье г. Патерсон, штат Нью-Джерси 2 августа 1918 года.

Окончил начальную школу г. Патерсон. 1930 г.

Окончил общеобразовательную среднюю школу в г. Патерсон. 1936 г. Победитель конкурса на лучшую форму головы в своем классе. Хобби: уличный хоккей, мелкие кражи.

Сезонный рабочий в бродячем луна-парке Хирн-Бразерс летом 1936 г.

Проживал под псевдонимом Джо Патерсон в поместье «Лун-лейк» с осени 1936 г.

Работал на шестом заводе автокузовов Беннета в должности сборщика автофар – зимой 1936 г.

Поступил в Уильямс-колледж в сентябре 1937 г. Спортивные успехи в хоккее, плавании. Окончил колледж с отличием по специальности политология в 1941 г.

Победитель конкурса на лучшего офицера запаса и выпускника с лучшими перспективами в своем выпуске.

Присвоено звание лейтенанта ВВС США.

Юридически оформил смену имени и фамилии на Джозеф Патерсон Беннетт в июне 1941 г.

Назначен на службу в новообразованном Управлении стратегических служб 1942 г.

Сброшен с парашютом над Францией в черном свитере, черной пилотской куртке, черных штанах, черных сапогах, с фальшивым паспортом, в черной шапке, парашют тоже черный, с карманами, набитыми франками, с четырех тысяч футов в развихренную ветрами бездну, лицо окрашено черным, зубы тоже, и сердце черное, и полет в черноту.

Награжден Бронзовой звездой с дубовыми листьями 1943 г.

Награжден Серебряной звездой с дубовыми листьями 1944 г.

Переведен в резерв 1945 г. в звании майора Управления Стратегических служб.

Назначен в организационный отдел ЦРУ в 1947 г.

Женился на Дрю Ченнинг Смит в 1947 году, развелся 1950 (брак бездетный).

Женился на Кимберли Андреа Кеннеди в 1951 году, развелся 1954 (брак бездетный).

Служба в Центральном разведывательном управлении с 1974 г.

Вышел в отставку с должности помощника директора ЦРУ. Отставка с поста посла Государственного департамента США в 1975 г.

Председатель и главный администратор Фонда Беннета.

Член совета директоров сталелитейной промышленной корпорации «Джеймс-Пенсильвания».

Член совета директоров чилийско-американской меднорудной корпорации.

Попечитель Джордан-колледжа и Нейсмит-колледжа в Райнбеке, штат Нью-Йорк.

Попечитель школы для молодых женщин Мисс Моррис в Брайарклифф-Мэнор, штат Нью-Йорк.

Член клубов: «Никерброкер» в Акрополисе, штат Нью-Йорк, «Силкс» в Саратога-Спрингс, «Парус Род-Айленда» в Нью-порте.

Владелец поместья «Лун-лейк».

Глоссарий.

лун (loon)

1. чудак, не от мира сего и т. п. (этим. XV в. от lunatic – ненормальный, безумный)

2. северо-американское название птицы «ныряльщик» (diver), которая отличается очень странным хохотливым криком. Русское название этой птицы «гагара»

Название озера Лун-лейк можно трактовать как Озеро имени птицы-ныряльщика, так и Озеро чудаков.

фрик (freak) – лицо с физическими и умственными недостатками

ханки (hunky) – от Hungarian - пренебрежительная кличка выходцев из Восточной Европы, в особенности венгерского происхождения

комать – неологизм, глагол от англ. come, имеющего двойной смысл:

1. приходить, подходить; идти

2. получать оргазм, «кончать»

фраза «Комай со мной» имеет двоякий смысл: Пойдем со мной / Кончай со мной

комрад – неологизм, сущ. от англ. comrade «товарищ»

композить – неологизм, глагол от англ. compose, одно из значений которого: компоновать / складывать / соединять воедино

фраза «Композь со мной» значит «Соединяйся / Случайся со мной»

комбасить – неологизм, глагол от англ. combust «гореть»

фраза «Комбась со мной» значит «Зажигай со мной»

Суть применения неологизмов комать и композить в том, чтобы в переводе сохранить авторские каламбуры с двусмысленными словами, содержащими лексему «ком», которая, связана со словом «коммунизм», что демонстрирует лево-либеральные взгляды поэта Пенфилда

Content

Доктороу Эдгар Лоуренс Лун-Лейк