Константин Питер

Купленная невеста. Стань наложницей или умри

© Симагина А.В., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Смотрины, лето 1909 года, Константинополь

Мой дедушка идет по длинному коридору в комнату, где Мария и две другие девушки, которых он купил, ждут, пока на них придут смотреть. Мария не видела других девушек раньше. Им обеим по пятнадцать лет, как и ей. Их привезли из-за границы, из Батума. Каждую из них изолировали в отдельной комнате за неделю до этого последнего просмотра, который решит их судьбы.

Несмотря на теплую погоду, дедушка одет парадно: строгий костюм, сверкающий в лучах солнца монокль и белые перчатки, такие тонкие, что поверх них можно надеть кольца. Он одновременно и современный османец, и консервативный мусульманин, поэтому выбор девушек для своего дома он считает торжественным событием. Осталось выяснить: понравятся ли ему девушки настолько, что останутся в качестве наложниц; понравятся лишь в малой степени и останутся в качестве служанок; или не понравятся вовсе и будут проданы в другие семьи. К тому времени, как моя бабушка Мария появилась в его доме, дедушка покупал девушек вот уже три десятка лет, и за это время он разработал четкий протокол. Он и его первая жена, бабушка Зекие, на которой он женился, когда ему было двадцать, а ей шестнадцать, выбирали девушек вместе. Но у каждого были свои приоритеты. Дедушка высматривал красоту, грацию, европейские черты, стройную талию и пышную грудь, природную скромность и то, что он называл «острый ум». Если девушку брали как наложницу, она оставалась в доме навсегда, а через десяток лет ум может стать единственным противоядием против увядания чар красоты. Бабушка Зекие смотрела на приобретаемых девушек через куда более узкую призму: она рассматривала грудь и бедра в поисках несовершенств, которые мужчина может заметить не сразу. Если девушку надо будет перепродать, то сделать это надо до того, как дедушка лишит ее невинности, поэтому Зекие искала любые недостатки, которые могли бы поумерить его интерес после того, как первоначальное возбуждение спадет. Она мастерски определяла, как долго продержатся формы девушки. Худая в тринадцать – не значит худая в восемнадцать. Один подбородок может легко превратиться в три. Девушка может иметь прыщи, что вполне приемлемо, даже очаровательно, но только если прыщи не такие, которые оставляют пятна.

Еще во время смотрин Зекие должна была определить, впишется ли девушка в строгую иерархию их дома. Быстро ли учится новенькая, умна ли она достаточно, чтобы красиво заговорить на турецком? Будет ли она послушна? Сможет ли она сохранить приятную индивидуальность, но все же подчиняться старшим женщинам гарема? За тридцать лет, что бабушка Зекие вела быт в дедушкином доме, ни одна жена, наложница или служанка не пополнила гарем без ее одобрения. Но ее выбор всегда был удачным, и дедушка всегда оставался доволен. Многие из дедушкиных ровесников считают жизнь дома тягостным испытанием, их покой омрачают недовольные жены и враждующие наложницы. В Константинополе и крупных городах Османской империи все чаще даже самые богатые мужчины отказываются от исламских правил, позволяющих иметь четырех жен и столько наложниц, сколько могут себе позволить. Все чаще османцы ограничиваются одной женой да одной или двумя женщинами, которых они держат на частных виллах и посещают тайно. Зекие предпочитает старые порядки, которые позволяют ей следить за происходящим. Хорошо управляемый дом может сделать жизнь своего хозяина приятной. Так дед обнаружил, что избегает скуки супружеского однообразия благодаря тому, что время от времени в его доме появляются новые лица.

Дверь гостиной открывается, и входит дедушка. Зекие откладывает книгу, которую читала, и спешит к нему. Она тоже одета официально – в длинное вечернее платье. Она прижимает к щеке свой страусиный веер, шепчет что-то дедушке по-французски, а затем указывает на трех девушек. Они стоят у большого окна, выходящего в один из садов гарема. Дедушка улыбается и что-то шепчет в ответ, на что она игриво дуется и ударяет его веером по плечу. Она кладет свою руку на его, и они идут через гостиную к испуганным девушкам.

Девушки, хотя их головы непокрыты, одеты в длинные шелковые туники, доходящие до пола. Они впервые предстают перед дедушкой в образе скромных турецких девиц, таких, каких османский джентльмен мог бы пожелать видеть в своем доме.

– Здесь прекрасный выбор, – говорит бабушка Зекие по-французски.

– Это правда, – отвечает дед.

– Мне особенно нравится зеленоглазая, – продолжает Зекие, указывая веером на Марию. – Сначала посмотрим ее?

Они подходят к Марии. Девушка смотрит прямо в глаза мужчине, а затем медленно опускает взгляд. Так велела Зекие, когда готовила девочек к смотринам. «Ваш будущий господин захочет посмотреть вам в глаза, – говорила она. – Но лишь на миг. Девушка не должна долго смотреть в глаза мужчине, даже если он будет ее господином».

– Она прилично говорит на турецком, – говорит Зекие. – Немного странно, немного по-татарски, но прилично.

– Приветствую. Я Мехмед, – говорит Марии дедушка.

– Приветствую. Я Мария, – снова поднимает глаза девушка, хотя и не уверена, что должна. Ее взгляд цепляется за монокль, и она поражается, как это круглое стеклышко остается на месте. Он старше, чем она думала. В волосах уже видна седина. Она думала, что ее будущий муж будет возраста ее брата, но теперь она понимает, насколько глупа была эта мысль: великий человек, вельможа – это тот, кто сделал много вещей в своей жизни, а не какой-нибудь мальчик. «Господин Мехмед слишком знатен, чтобы быть женихом, – думает она. – Наверное, это отец моего господина, глава семьи, пришел посмотреть на будущих невест для его сыновей». Этим утром Зекие не представилась девушкам: она просто собрала их в маленькой комнате, где жестами и простыми фразами на турецком объяснила, что делать. Поэтому Мария решила, что Зекие – мама ее господина. «А что, если я им не понравлюсь и они отошлют меня прочь», – с ужасом подумала Мария.

– Приветствую, Мария, – говорит дедушка, произнося ее имя на иностранный манер.

– Приветствую. Я Мария, – говорит она, а потом улыбается, понимая, что просто повторяет одно и то же. Дедушка тоже улыбается.

– У нее приятный голос, – говорит он Зекие. – Она не боится смотреть мне в глаза. Очень смело.

Зекие веером подает Марии знак, чтобы та опустила глаза. Мария подчиняется. Повсюду в комнате золото. Огромные вазы стоят во всех углах и на столах. Они старые, наверно, даже древние, но выглядят такими чистыми и наполированными, словно новые. Мария хочет поднять голову и осмотреться, но знает, что не должна. Она останавливает взгляд на самой нижней полке книжного шкафа, стоящего у противоположной от нее стены. Никогда еще она не видела так много книг. В ее греческой деревне на Кавказе у священника была Библия и два тонких томика византийских распевов, и у Черной Мельпо, смешивавшей лекарства, были кипы пожелтевших грошовых романов, написанных на понтийском греческом. Но Мария никогда не видела таких красиво переплетенных томов, корешки которых покрыты странными золотыми буквами.

– Худенькая, но в хорошем смысле, – говорит Зекие по-турецки. – Ее худоба не затронула грудь. И бедра станут шире, когда придет время, – она хлопает Марию по бедру. – Она сможет выносить тебе мальчиков.

Мария поднимает глаза. Она поняла слова Зекие о рождении мальчиков и осознала, что господин Мехмед – не отец ее господина, а сам господин. Она так поражена этим, что не может понять, рада или огорчена. Мехмед отходит на несколько шагов, чтобы оценить ее издалека. Он улыбается. Она же дышит осторожно, чтобы не было понятно, как волнуется. Мария взглянула ему в лицо, затем снова опустила глаза. Вот оно, лицо человека, который станет ее мужем! «Он явно хороший человек, добрый, – думает она. – Даже если его глаза трудно понять». Он опять улыбнулся ей. Наверное, это означает, что господин доволен. Он спас ее семью и всех остальных, послав столько золотых монет, даже не познакомившись с ней. Она не осмеливается поднять голову, чувствуя на себе его взгляд. Его глаза ярко-карего цвета. Их она заметила сразу, как только мужчина вошел в комнату. «Необычные глаза», – решила Мария.

В саду гарема две маленькие девочки в белых платьях с оборками гоняются за мальчиком лет десяти, одетым в костюм моряка и шляпу. Краем глаза Мария следит за ними. Мальчик пронзительно кричит, когда девочка повыше толкает его на землю. Зекие открывает двери, ведущие на террасу, и веером грозит детям: «Негодники! Вы мешаете папе! Папа даже мыслей своих не слышит!» Дети убегают по тропинке мимо пруда и исчезают среди деревьев.

Зекие закрывает двери и, как бы извиняясь, улыбается Мехмеду, хотя это даже не ее дети, а третьей жены. Она отходит к большой картине, где нарисована молодая пастушка в бело-розовом платье. Вздыхает рядом с тоской, а потом бросает взгляд на дедушку. Он задумчиво рассматривает Марию. А Мария изучает картину, не желая встречаться с ним взглядом. Пастушка держит в руках какой-то струнный инструмент из дорогого дерева. В ее волосах венок из цветов. «Похожа на принцессу, переодетую в пастушку», – решает Мария. Но потом понимает, что героиня картины – это госпожа Зекие, только много лет назад. Госпожа быстро подходит к Марии.

– Красивые глаза, красивое личико, хорошая грудь, мой дорогой, – говорит она дедушке, касаясь груди Марии указательным пальцем. Мария с тревогой делает шаг назад, закрывая грудь руками. Зекие улыбается и грозит ей пальцем. Девочка нервно улыбается в ответ.

Глава 2

Четырьмя месяцами ранее, весна 1909 года, греческое поселение на Кавказе

Они бегут, пока за деревней горит чайная плантация. Хозяйка дома, русская дворянка, была убита вместе со своими дочерьми, слугами и всей стражей. Старейшина деревни, пытавшийся спрятаться в ее конюшне, тоже убит. Священник, всхлипывая, босиком бежит по грязному полю. Камни и колючки впиваются ему в ноги, ряса задрана выше коленей. На опушке леса его догоняют люди, и серые деревья блокируют ему путь. Мачете ударяют по рукам и ногам, он падает в грязь. Кровь брызгает на убийц, пока священник пытается уползти от них. Налетчики оттаскивают раненых и убитых на горящее поле, где лежит уже мертвый священник, сдирают со своих жертв рубашки и штаны, оскверняют их неописуемыми способами, хохоча и стреляя из ружей. Они поджигают большой дом, его сараи и амбары, бросают в огонь коробки с патронами. Огненная стена простирается по долине далеко за пределы плантации. Орда убийц роем устремляется к деревне. Колокол бьет, сообщая жителям, что нужно бежать. Они тащат за собой стариков и больных по направлению к лесу.

Отец Марии открывает загоны для овец, чтобы животные сбежали. Он разрезает мешки с зерном и настежь открывает шкафы, выкрикивая ругательства. Его поля и имущество, приданое Марии – все потеряно. Его жена Гераклея, бросаясь на него, бьет кулаками по спине: «Мы должны бежать! Они перережут нам горло!» Он пытается поджечь дом, чтобы мародерам ничего не досталось, но Гераклея оттаскивает его, в ярости разрывая на нем рубашку. Она тащит Марию за руку из дома, готовая бросить мужа на произвол судьбы. Но глава семьи спешит за ними, плача, как мальчишка. В руках у него ружье и сверток с одеждой, которую Гераклея бросила в мешок из-под муки. «Я застрелю любого, кто сюда придет, всех застрелю», – рыдает он. Над дверью есть полка с рядом больших круглых буханок хлеба. Мария, слишком низкая, чтобы дотянуться до нее, бросает туда свой сверток. Буханки падают на пол. «Беги! Беги!» – кричит мать. Мария хватает две буханки. Когда девочка выбегает из дома, одна буханка падает и катится в канаву.

* * *

Из разрушенных греческих деревень Кавказа, пробираясь по лесам и узким горным тропам к границам Османской империи, стекаются беженцы. Пятнадцатилетняя Мария – среди жителей, собравшихся из разных сожженных поселений. Все больше и больше людей присоединяются к Марии и ее родителям на пути к пограничной реке. Некоторые идут уже две недели, некоторые – три. Люди спят под открытым небом. Костры отгоняют лесных собак и волков. Все они – сильные люди, жившие, как и их предки много поколений, среди бедствий, потрясений и чумы. Эта земля когда-то принадлежала Колхиде[1], которой Медея принесла позор и разрушение. Вот уже тысячу лет она не принадлежит грекам. И, хотя они продолжают там жить, число их сокращается из-за того, что набеги становятся свирепее, а чума приходит чаще.

Беженцы переправляются на османскую территорию через реку с быстрым течением. В дырявых лодках и под дождем. Поднимаются по извилистой размытой тропе к месту, где, как им сказали, есть несколько заброшенных казарм. Отец Марии – Костис – идет впереди, прокладывая путь через заросли и упавшие ветки. Его винтовка перекинута через плечо. На спине – большой мешок из-под муки, набитый одеждой и одеялами, теперь мокрыми и тяжелыми от дождя. Он бьет палкой по сорнякам и кустам, чтобы расчистить дорогу для остальных. Верблюды пасутся среди деревьев у края тропы. Исхудалые до скелета животные едва пережили зиму и не стоят того, чтобы их застрелили ради нескольких кусков мяса. В воздухе витает запах эвкалипта и гниения. Через Анатолию теперь проходят железные дороги. Большие караваны были распущены, и верблюдов отпустили умирать. Костис видит оленя и пытается выстрелить, но патрон в его винтовке намок от дождя.

– Мы могли бы повесить оленя на дерево, недоступное для шакалов и волков, и вернуться за ним, когда найдем ночлег, – говорит он.

– Нет смысла тратить пули сейчас, – отвечает Гераклея тихо, чтобы остальные не услышали.

Мать Марии скользит ногами по грязи вслед за отцом. В руках такой же большой сверток, но тяжелее. Когда они бежали, Гераклея прихватила оловянную миску – часть ее приданого и три коробки патронов. Костис в смятении и ярости взял винтовку с единственным патроном. Если бы ум Гераклеи не был столь проворным, муж бы сейчас тащил целую винтовку впустую. Казармы, к которым они направляются, стоят в глуши. До ближайшего поселения, по словам людей у реки, – один день на север. В подоле юбки у Гераклеи спрятано десять рублей, и ни один из них не пойдет на патроны. Губы матери шевелятся – она считает каждый камень больше ее башмака. Если кто-нибудь давал ей копеечную монету за каждые десять камешков, то к тому времени, как они дойдут до казарм, накопился бы целый рубль, а может, и больше. Она представляет себе все вещи, которые могла бы купить. Мария знает – лучше не беспокоить мать во время счетных игр, где та собирает воображаемые монеты за вещи, которые видит, за людей, которые переходят дорогу, или за количество птичьих криков, которые слышит. Гераклея рассердится, если собьется со счета.

Мария угрюмо идет за матерью под дождем, осторожно ступая. Ведь на ней туфли, которые раньше надевались только по воскресеньям и на церковные праздники. Это пара, в которой ее должны были выдать замуж и похоронить. Деревенские девушки как она всегда ходят босиком летом и в соломенных сандалиях, обернутых мехом, зимой. У Марии хватило дальновидности прихватить туфли, убегая из горящей деревни. Она надела их, понимая, что в опасных долинах даже маленький порез об острый камень может перерасти в гангренную рану.

– Вижу впереди проблемы, кучу проблем. Что мы будем есть? – говорит Гераклея настолько тихо, чтобы только Мария ее услышала. Мокрым рукавом она вытирает лицо. – Тех верблюдов, которые скорее мертвые, чем живые? С тех пор, как мы перешли реку, здесь только грязь и колючие кусты. Мы умрем с голода еще до конца недели.

Мария смотрит на можжевельники, дубы и ольхи по бокам от грязной тропы. Деревья собираются в густой лес в глубине долины. «Здесь есть гораздо больше, чем грязь и колючки», – думает она.

– Мы умрем с голода еще до конца недели, – продолжает Гераклея. – Я уже хочу есть.

Мария не отвечает. Она знает, что ее мать не интересует ни ответ, ни мнение. Мать не может быть голодной: отец вчера купил у соплеменника у реки бараньи голени. Часть полусырого мяса они съели сразу, остальное – сегодня утром. Соплеменник затребовал пятнадцать копеек: «Хочешь, покупай. Не хочешь – воля твоя». Костис сумел сторговаться до девяти, вложив исцарапанные монеты в руку мужчине. Гераклея решила, что такая дорогая покупка – предвестник беды.

– Суровая земля, – говорит она. – Кто бы подумал, что просто перейдя реку окажешься в другом мире! Казалось, что оба берега будут одинаковыми. Если бы у меня был выбор, я не пошла бы сюда даже за пятьдесят рублей. Даже за шестьдесят не пошла бы.

Глава 3

Казармы обветшали. Они пустовали уже более двадцати пяти лет. Стены сложены из грубо отесанных бревен и потрескавшихся деревянных брусьев. В щелях и пустотах гнездятся скорпионы и жуки. Некоторые оконные рамы затянуты тонкой, почти прозрачной промасленной бумагой. Это было сделано недавно, иначе бумага порвалась бы от ветра. Большинство же окон зияет дырами. Если погода изменится, от холода здесь особо не укрыться. Сейчас еще ранняя весна, дожди идут теплые, даже летние, но метели все еще могут срываться с гор. Мария наблюдает, как ее отец и небольшая группа мужчин осматривают три шатких здания.

– Женщины и дети – сюда! – выкрикивает Костис. Он указывает на самый прочный из бараков, простукивая бревна своей палкой. – Мы будем вот в этом, – говорит он, указывая на строение по соседству. – Что скажете?

Мужчины, соглашаясь, кивают.

– Эти бараки выглядят достаточно прочными, пойдет. По крайней мере, они не дадут нам промокнуть, – кричит он беженцам, стоящим под дождем. – Еще и завтра будет лить.

Влажная земля усыпана черепками глиняных горшков и разбитых кувшинов. Похоже, казармы использовались как склады и были разграблены мародерствующей армией в одной из пограничных стычек. Последние сто лет войска султана и русская армия сражались друг с другом за контроль над этими отдаленными форпостами своих империй. По лугам разбросаны пустые гильзы, сломанные мушкетные защелки и штыри винтовок. Среди травы и сорняков лежат бледные кости убитых. И все же внутри казарм удивительно чисто. Грубые доски пола подметены, вычищены и отшлифованы, а одеяла и мешки с соломой для постели сложены у задних стен. Словно отряд прачек с тряпками и ведрами пришел вверх по реке в это богом забытое место, энергично вымыл полы и быстро ушел обратно. Стоит сундук с надписью «Хлеб». В сундуке лежат стопки сушеных лепешек – заглушить голод, пока не будет организована полевая кухня.

Ноги Марии в синяках от бурной переправы через реку. Лодка была не более чем плоскодонной бадьей, которую толкал в разные стороны стремительный поток, вода просачивалась между наструганными досками, нос бился о камни и песчаные отмели. «Мы утонем», – думала она всю переправу. Беженцы из горных деревень – никто никогда раньше не плавал в лодке. Никто и плавать-то не умел. За последние несколько дней смерть много раз подбиралась к ним. И вот сейчас Мария думает, что сундук с лепешками, неожиданная чистота и свежие соломенные мешки в бараке – это хороший знак.

– Ну вот и все, – говорит Костис Гераклее, перетаскивая два мешка от стены и кладя на них пожитки. – Если что-то понадобится, кричи в окно.

Он поднимает винтовку, а Гераклея, улыбаясь, склоняет голову, как кроткая жена, – просто показной жест перед другими женщинами. Костис смотрит на одну из них, сидящую у дальней стены. Она без платка, голова непокрыта. Одна толстая коса свисает по спине, другая перекинута через грудь, как у девственниц на деревенских праздниках. Но она не девственница, Костис это чувствует. Он также чувствует, что она здесь одна, без мужа. Коса над грудью длинная, ее конец лежит спиралью между ног. На шее – три ожерелья, каждое с золотым крестом. «Не из христианского рвения, – думает Костис, – а из-за их ценности, и потому что они привлекают внимание к белой коже над ее грудью». Он не замечал ее раньше и удивился, как это возможно. Их глаза встречаются, она повязывает платок и прикрывает голову, отводя взгляд.

– Ты будешь в той казарме? – спрашивает Гераклея, показывая рукой из окна.

– Да, я буду там, – говорит Костис. – Мы распределим смены, будем дежурить, никогда не знаешь, что в этих лесах. Я несу следующий караул с двумя другими мужчинами, – он потряхивает ружьем, и Гераклея кивает.

Оставив их разбирать вещи, Костис выходит из барака. Мария видит, как женщина с длинными косами смотрит ему вслед. Костис не знает никого из остальных мужчин: большинство бежали с севера во время резни, некоторые – из деревень за сотни километров. Весь Кавказ, со всеми его племенами и народами, охвачен войной. Татары и армяне сражаются друг с другом. Мусульмане, христиане и горские евреи стравлены друг с другом. «А мы, греки, – думает Костис, – жили на Кавказе со времен Ноя, оказались в центре событий и терпим обстрелы и грабеж со всех сторон». Столько десятилетий смуты, а теперь вся земля их охвачена пламенем. Русский генерал-губернатор, князь Голицын и его жена подверглись нападению на шоссе под Тифлисом. Князю выстрелили в голову, а его жена вонзила заостренный кончик своего зонтика в глаз стрелявшему. Так все и началось. Ранение князя Голицына не было смертельным, но выпад его жены, использовавшей свой зонтик как меч, сначала ослепил, а затем убил одного из борцов за свободу. Репрессии следовали за репрессиями, и затем началась волна убийств. Сначала застрелили русских губернаторов Елизаветполя и Сурмалу, губернатор Баку был убит бомбой, брошенной под карету. Русские советники были убиты один за другим, а чиновники, посланные для захвата земель злоумышленников, попали в засаду и были застрелены. Затем крестьяне Гурии сожгли русские правительственные дома и захватили поместья грузинской знати. Была провозглашена Гурийская крестьянская республика – жестокая и беззаконная страна. Она превратилась в страну поджогов и террора.

Костис видит группу мужчин, ютящихся снаружи барака под выступающими из крыши досками. Их одежда мокрая, хотя они стоят не под дождем. Один мужчина сосредоточенно говорит, остальные качают головами. На шее у него длинные серебряные цепи, на груди – дорогие патронные пояса и бандольеры, как будто он одет для пира. Мужчина поднимает руку в знак приветствия Костису, а затем продолжает говорить с остальными.

– Во время празднования Ханского дня, – рассказывает он мужчинам, – русские арестовали брата, который изображал царя в сельской пантомиме. Весь Кавказ смеется над царем в Ханский день. Только один день веселья, только один день!

Костис уходит в сторону пустого барака. Он чувствует себя неловко среди стольких незнакомых людей, тем более что они иногда говорят на почти непонятном греческом языке. Кто эти люди? Все ли они греки? Он слышал, что некоторые армяне и горские евреи могут говорить по-гречески, как на родном языке. А есть греки, которые за века забыли бо́льшую часть своего языка, смешивая коверканные греческие слова со сванскими, грузинскими и другими странными горскими словами. Он беспокоится, что его жена и дочь будут спать в отдельном бараке. Из-за того, что здесь так много людей, и прибывает еще больше, женщинам приходится спать отдельно от мужчин. Он думает о женщине с толстыми косами. Он умеет обращаться с женщинами и знает, что она пойдет с ним в лес на короткую прогулку. В казармах будет мало еды, и он будет ловить дичь ловушками. А она многое может сделать за кусок мяса.

Но мужчины и женщины, живущие в такой тесноте, будут создавать проблемы. Женщинам придется купаться одним выше по реке, на мелководье. Он решает поговорить с Гераклеей и попросить ее собрать женщин в разные смены для купания. В деревне они держали дочь дома, она ткала и вышивала свое приданое, пока ей не нашли жениха. Теперь она будет сидеть среди мужчин, есть среди мужчин, с ней будут разговаривать мужчины и мальчики. Тысяча лет традиций была разрушена за один день ужаса. Его тревогу усугубляет красота Марии. Она проявилась внезапно, никто этого не ожидал. Еще три лета назад она была плоской и худой, ее лицо было загорелым и мальчишеским, ее проворные пальцы были коричневыми и испачканными от сбора чайных листьев на плантации, покрывавшей предгорья ниже их деревни. Но с ней произошли удивительные изменения. Лицо поправилось. Волосы стали насыщенного каштанового цвета, как у него. Длинные и пышные, они отличались от волос ее матери, свисающих тонкими седеющими прядями, которые та прятала в платок даже дома. Теперь ему трудно смотреть на Марию. Он злится на себя за мысли, которые вспыхивают на мгновение, как бы назло ему. Она стала красавицей, и свою внешность она унаследовала от него, а не от Гераклеи. Гераклея была некрасива, когда он женился на ней, и стала еще более некрасива сейчас, когда ей почти сорок. Костис на год моложе ее, что было необычно для греческих деревень, но у нее было большое приданое, гораздо большее, чем он мог ожидать. Гераклея стала ему полезной женой. Отец Гераклеи не соглашался на такой невыгодный брак, однако судьба распорядилась иначе. Когда Костис женился на Гераклее, он был нищим подростком, сиротой, и имел при себе только сильные руки и внешность, которая ничего не значила в брачном контракте. Его дед проиграл в азартные игры дом и поля семьи, а затем умер во время великой батумской чумы, не оставив ни копейки. Чума унесла и жизни его сыновей, один из которых был отцом Костиса. Костис и его братья росли в нищете. Весной того года, когда он должен был жениться на Гераклее, четыре его брата умерли от холеры, пришедшей из Персии, а мать Костиса повесилась в деревенском амбаре. Восемнадцатилетний Костис – единственный выживший из семьи. Он глотал полоски пожелтевшей бумаги, исписанные словами из Библии и благословленные в деревенской церкви, и молился святой Кассандре Трапезундской. Когда его братья испустили дух, он вытащил их трупы один за другим в поле, завернув в грязные, вонючие мешки. Затем он снял с себя испорченную одежду и сжег ее. Вернулся домой голым и босым. Путь его пересекали тени стервятников. Его братья тоже проглотили полоски бумаги со словами из Библии, но болезнь все же сразила их. Они умирали один за другим, а его мать сходила с ума. Костис был уверен, что следующим будет он. Он ждал вспышек перед глазами и боли во внутренностях, но они не приходили. Ведьма Афродита, знахарка деревни, велела ему снова и снова мыть все тело и пить только воду из источников, расположенных выше на горе, в получасе ходьбы от домов зараженных. Жители деревни стирали в ручьях холерные тряпки и простыни, на которых умирали заболевшие, отравляя их мором. «Лучше один глоток чистой воды, чем целое испорченное море, – говорила ведьма Афродита. – Сожги все, к чему прикасались братья, и сожги всю их одежду. Не оставляй себе ничего из их вещей».

С таким количеством смертей свадьба была неуместна. Холера поразила и семью Гераклеи, и сотни других жителей по всей долине. Она осталась одна, без защиты. Это был брак, рожденный отчаянием: девушка не могла жить в деревне без отца, брата или мужа, который мог бы защитить ее. Только старая дева – ведьма Афродита оберегала ее своими ядами. В год холеры что-то умерло и в самом Костисе, хотя он не понимал, что именно. В восемнадцать лет он остался без семьи и земли, а Гераклея в девятнадцать – без семьи, но с полем и двумя оливковыми рощами в получасе ходьбы от деревни. А еще у нее были одеяла, горшки и ложки, которые родители каждой невесты посылали в дом жениха. Из-за смерти родителей и сестер приданое Гераклеи увеличилось втрое. Его хватило, чтобы содержать все хозяйство. Это был хороший брак, хоть и возник он из-за холеры.

За годы Костис познакомился со многими женщинами и девушками на побережье, где продавал сыр и масло со своего двора. Он знакомился с ними в публичных домах и питейных заведениях и платил за их общество. Большинство девушек были не сильно старше, чем Мария сейчас. Некоторые не брали с него денег, надеясь, что он придет снова, останется и снимет комнаты в порту, может, даже женится на них. Красивый мужчина имеет двух богов, говорили люди, а красивая девушка – ни одного. Красота мужчины несет свою пользу, но красота деревенской девушки, такой как Мария, – это проклятие. Мужчин будет влечь к ней похоть, их будет притягивать ее внешность, и она будет погублена, станет нежеланной невестой. Такая красота в девушке – непосильное бремя для семьи. Ни один трудолюбивый крестьянин не хочет, чтобы в его доме была красивая жена, чтобы мужчины стучали в дверь, пока он пасет овец на склоне горы, чтобы мужчины ждали его жену у колодца или таились среди его виноградников и оливковых рощ. Самые сладкие виноградные пудинги, говорят деревенские женщины, привлекают мух даже из Исфахана[2]. Идеальная невеста – это не та, чья красота соблазняет мужчин, а та, у которой сильные ноги и широкие бедра, как у его жены Гераклеи, – признаки того, что она может носить тяжести на спине и рожать сына за сыном. Это, с горечью думает он, не будет уделом его дочери. Одним судьба дает сладкие дыни, другим – кислые. И, насколько он может судить, в будущем Марию ждут только кислые дыни.

Глава 4

Несмотря на чистоту полов в бараке, Марии кажется запах гнили, как будто что-то умерло и лежит под досками пола. Часть древесины выглядит выбеленной солнцем. Как странно, что кто-то потратил столько усилий, чтобы настелить дощатый пол в таком бараке. Доски позволили бы духу добра жить под полом, но какой дух захочет жить в таком месте? Твердый глинобитный пол был бы лучше. Она достает из кармана своего плаща рассыпавшуюся пшеничную лепешку – последнюю еду, которую ей удалось принести из деревни. Ее пекли в глиняной печи во дворе. Девушка задается вопросом, стоит ли еще их дом. Она подносит лепешку к носу – пахнет медом и плесенью. Когда они убегали из горящей деревни с узелками по мокрой тропинке, Мария увидела старую мать Сотицу, сидящую с бабушкой Симелой на большом камне. «Им нужна помощь! – подумала Мария. – Их бросили!» Они сидели, взявшись за руки, словно любящие сестры, которых разлучила судьба, но они снова нашли друг друга. Бабушка Симела давно забыла, кто она такая, и проводила дни, сидя на задворках кузницы своего сына. Ум старой матери Сотицы был острым, как у молодой женщины, но той зимой она упала и сломала бедро, поэтому едва могла ходить. Их сыновья, кузнец Петро и портной Перикл, пытались взять их с собой, когда бежали, но потом оставили. Возможно, мародеры сжалятся над ними, ведь у мародеров самих были матери и бабушки. Мария увидела, что бабушка Симела была обута только в один башмак и пыталась спрятать голую грязную ногу под складками своего платья. Мария споткнулась о камень и чуть не уронила свой узелок. Бабушка Симела протянула к ней руку, словно желая помочь, а может быть, умоляя о помощи. Мария остановилась, но мать схватила ее за запястье и потащила дальше к лесу. Мария хотела крикнуть старухам в ответ: «Идите к деревьям, к первым деревьям, там убийцы вас не увидят!» Вместо этого она, задыхаясь, побежала за матерью.

Когда ужасные сцены вновь проносятся в ее памяти, Марию бьет озноб. В деревенских песнях говорится о том, как холодный страх, словно яд, сваренный старыми знахарями, распространяется по венам. Красная кровь чернеет, медленно расползается холод – примерно так это и ощущается. И все же ей кажется, что все увиденное при побеге из деревни было чьим-то чужим воспоминанием.

Мария смотрит на большой фонарь, висящий под потолком барака. Его красные и бирюзовые стеклянные вставки отбрасывают цветные тени на доски потолка. Она удивляется, как за все годы, что казарма стояла пустой, никто не украл его. Наверное, сюда никто не приходил. Как она слышала, ближайшая населенная деревня находится в дне пути вниз по реке. Она прислушивается к звукам снаружи, которые могли бы намекнуть на опасность, но слышит только отдаленные крики и ночные звуки из беспокойного леса. «Бабушка Симела и старая матушка Сотица наверняка уже умерли, – думает она. – Даже если убийцы пощадили их, как бы они выжили?» Она представляет двух старых женщин, хромающих рука об руку через руины деревни. Она задается вопросом: бросила бы она свою мать, чтобы спастись самой? Но кузнецу Петро и портному Периклу нужно думать о детях: сыну Петро всего пять лет, а его дочерям – три и два. У Перикла сын и дочь около десяти лет. Убегая по горной тропе, эти двое мужчин явно должны были выбирать между своими матерями и детьми. Возможно, прежде чем добраться до безопасной реки на границе, им пришлось выбирать между своими сыновьями и дочерями. Ни Петро, ни Перикл не находятся здесь, в казармах, но, может, они бежали на север, в безопасность высоких гор, в надежде попасть в новую Крестьянскую республику, которую только что снова заняли русские. «Это будет временная безопасность, – рассуждает Мария, – потому что Крестьянская республика теперь – неуправляемая земля с разбойниками на каждом шагу и русскими солдатами, стреляющими во все стороны. Единственная настоящая безопасность находится за границей, в далекой Греции».

В лесу поблизости раздается странный звук, похожий на крик гусей. Возможно это лисицы кричат друг на друга в своих весенних схватках. Дождь закончился, и лес кажется громче, чем обычно, с криками сов, щелканьем и лаем хорьков. Она дрожит и обхватывает себя руками. Хотя одежда промокла, воздух теплый, и девушка знает, что ее не лихорадит. Мария задается вопросом: оставила бы ее мать, если бы она подвернула ногу и не могла идти дальше. «Мать – практичная женщина, – думает Мария, – она держалась бы за меня, если это имело смысл, и бросила бы, если это было необходимо». И все же, Мария знает – молодых девушек никогда бы не оставили сидеть у края дороги, как это сделали с матушкой Сотицей и бабушкой Симелой. Во время восстаний и резни за много лет до этого, деревенский священник молодой отец Кириакос спас своих сыновей – сильных мальчиков, которые могли бегать так же быстро, как он, и даже быстрее. Но его дочери были пухлыми девочками, которые проводили дни за вышиванием, ткачеством и поеданием медовых пряников. Они никогда не бегали по склонам гор и не прыгали через ручьи. Когда убийцы настигли бегущего священника и его семью, он внезапно, с холодным взглядом отчаявшегося человека повернулся к своим задыхающимся, спотыкающимся дочерям и толкнул их на горный выступ, и они с криком упали в глубокий овраг. Их тела остались христианскими, были спасены от разбойничьей орды. Теперь старый деревенский священник лежит мертвый в полях у чайной плантации, покинутый сыновьями, которых он спас.

Из мужского барака доносятся звуки ударов молотком. Мария удивляется, как люди нашли инструменты, и пока не понимает, что они могут использовать камни. Она смотрит на мать, которая, несмотря на шум, крепко спит на спине. Ее рот открыт, а ноги нескромно вытянуты. Мария задается вопросом: убила бы ее мать, чтобы спасти от мародеров. Если бы Мария вывихнула ногу, ее мать закричала бы: «Христос и Пресвятая Дева! Можешь ли ты еще бежать, можешь ли ты бежать?» Если бы Мария покачала головой, мать взяла бы с тропинки большой камень, подняла бы его высоко в воздух и с криком «Бог тебя обнимает и приветствует!» обрушивала бы его ей на голову снова и снова. Она представляет себя лежащей на тропинке, ее сердце больше не бьется, ее платье залито кровью, ее мать и отец бегут одни к деревьям, две старые брошенные женщины сидят, взявшись за руки, и ждут появления первых убийц у разрушенной стены загона для овец Слепого Нектарио.

Мария делает глубокий вдох и смотрит на светильник и его цветное стекло. «Но я не упала и не вывихнула ногу, – говорит девушка себе. – И, возможно, моя мама осталась бы со мной, да и отец тоже». Она теперь знает, что нельзя предугадать, как поступят люди в момент большой опасности, когда одно действие может означать жизнь, а другое – смерть.

Когда они достигли кромки леса и мать вела их за собой, Марии показалось, что увидела вдову Мантену. Вдова, вся в грязи, пробиралась со своей дочерью по тропинке, сворачивающей к домам. Казалось, они что-то потеряли и искали это среди камней и сорняков в мокрой, заполненной грязью канаве. Потом Мария увидела маленькие фигурки, бегущие по полям чуть ниже деревни, и поняла, что это мародеры. «Как могла вдова Мантена остановиться, чтобы что-то поискать, когда убийцы были так близко! – думала Мария. – И зачем бежать из деревни в заляпанных грязью платьях, где они могли отстирать их в лесах?» Она в последний раз оглянулась на двух женщин и поняла, что то, что с такого расстояния выглядело как грязь, было кровью. Теперь она видела только вдову Мантену: двое мужчин обнимали ее, пока она лежала в канаве, катались вместе с ней по грязи, словно боролись за нее. Вдова вырвалась, когтями карабкаясь из канавы, но они догнали ее, и в канаву прыгнул третий мужчина, и четвертый. Мария хотела бросить мешок с одеждой, чтобы бежать быстрее, но рубашки и платья скоро могли стать мостиком между смертью и жизнью. Если ночью выпадет снег, она наденет две или три блузы одну на другую, сможет укутаться в платки и выжить.

Ни Мария, ни Гераклея, ни Костис никогда больше не упомянут о деревне, о старушке Сотице, о вдове Мантене и ее дочери Агорице. Не будут они вспоминать и о безумии Костиса, когда он поставил под угрозу все их жизни, а Гераклея подняла на него руку и взяла на себя ответственность. Для Марии это было ужасно – видеть, как ее отец, который всегда управлял своим хозяйством, в такой момент потерял контроль над собой.

Все беженцы, собравшиеся в бараке, теперь ждут от него указаний: что им делать, где спать, откуда брать еду, как защитить себя. Но Мария знает, что перед лицом настоящей опасности на него нельзя положиться. Это делает новую обстановку еще более пугающей. Если мародеры придут и сюда, ей придется полагаться на мать или на себя. Она побежит к берегу реки, мужчины с ножами будут преследовать ее. Она спрячется за деревьями вдоль кромки воды, их масса розовато-серых листьев скроет ее, как огненная завеса. Но если она поскользнется и упадет в реку, то непременно утонет, так как вода ниже по течению от бараков коварна и утащит ее вглубь.

Она смотрит на свою мать, лежащую рядом с ней головой на своем мешке с вещами. Гераклея сняла свой мокрый платок, который лежит теперь аккуратно сложенный рядом с ней. Ее редкие волосы спутаны и едва доходят до плеч. Она постоянно стрижет их в надежде, что снова станут пышнее и объемнее, и она сможет носить их в длинных толстых косах. Ее рот открыт, и хотя она спит, глаза закрыты лишь наполовину, а зрачки закатились. У Гераклеи круглое лицо и широкий двойной подбородок, который сейчас во сне лежит на груди, а выражение ее лица напоминает Марии бабушку Симелу, которая забыла, кто она такая, ее глаза видят, но не видят, рот безвольно висит. Встревожившись, Мария наклоняется к матери, дотрагивается до ее глаз, чтобы заставить ее полностью закрыть их, и толкает ее подбородок вверх. Как вдруг понимает: так скорбящая дочь закрывает зияющий рот своей мертвой матери. Гераклея, погруженная в сон, сердито поворачивает голову в одну сторону, затем в другую, как бы стряхивая с себя Марию, и дочь быстро отдергивает руку. Она замечает взгляд Эльпиды – повитухи с острым лицом и тонкими змеевидными косами. «Эта женщина не улыбнулась бы даже теплому хлебу», – думает Мария. Она родом из греческой деревни на Северном Кавказе, где говорят на более суровом, в чем-то пугающем греческом языке. В детстве Эльпида была поражена чумой, но выжила и стала изгоем в деревне, чумной девочкой. Ее братья умерли, а она нет, за что мать так и не простила ее. Эльпида холодно смотрит на Марию, и Мария отворачивается. Она слышит, как повитуха бормочет что-то о глупых женщинах и их бесполезных красивых мужчинах, и понимает, что это оскорбление ее матери и отцу. Сколько она себя помнит, люди всегда делали замечания о ее родителях, обычно окольными путями: «Такой красивый мужчина и такая простая женщина. Должно быть, ее свахи шептали заклинания и подливали зелья». Но повитуха Эльпида не шепчется за спиной у людей: она прямолинейная и жестокая женщина, готовая оскорбить человека в лицо. Мария представляет Эльпиду ребенком восьми или девяти лет, идущим по охваченной чумой деревне, возможно, рука об руку с другим чумным ребенком. Их лица отмечены чумой, которая их не убила, жители деревни, как тени, отступают в свои дома, где щелкают замки и засовы.

Женщины ютятся в углах барака, занимая свои соломенные мешки и пытаясь успокоить детей. Сидящая на мешке рядом с Марией молодая женщина кашляет, прижимая ко рту грязную тряпку. Она явно из какого-то города, возможно, из Батума. Ее длинные юбки грязны и мокры, как и широкий кушак, и жакет. На шее висит клубок серебряных цепочек и талисманов, которые, как думает Мария, будут сорваны стражниками и дозорными на пути к Черному морю. На ней не платок, а расшитый бисером круглый чепец, подвязанный лентами, как у богатой женщины на свадьбе.

– Что думаешь насчет этого места? – спрашивает она Марию почти шепотом, чтобы не разбудить Гераклею.

– Лучше, чем я могла надеяться, – шепчет Мария в ответ. – Последние несколько ночей мы спали под открытым небом.

– Мы тоже, – говорит женщина. – Так я и простудилась.

Она снова кашляет. «Хриплый и дребезжащий кашель, как при чахотке», – думает Мария. Молодая женщина пристально смотрит на нее.

– Я простудилась, потому что спала на улице, – быстро шепчет она. – Ночь была холодной. Я начала кашлять вчера. – Она смотрит на Марию, словно проверяя, поверила ли та.

– Твой муж с другими мужчинами? – спрашивает Мария.

Женщина кивает.

– Он в карауле, у него есть ружье и еще пистолет. Смотри, снова пошел дождь. Мой бедный Епифаний промокнет. Но мы не будем тут оставаться.

– Нет?

Женщина наклоняется поближе к ней.

– Мне понадобится лекарство, чтобы кашель не становился хуже.

– Но нам сказали добраться до казарм и ждать, – говорит Мария. – Куда вы пойдете без документов? Они сказали, что повсюду на дороге солдаты.

– Мой муж хочет, чтобы мы пошли сейчас, – отвечает женщина. Она встает и подходит к двери, откуда смотрит на дождь.

Видно, что она родом из города, а не из деревни. Мария думает: «Хорошо, что она уйдет утром, потому что другие беженцы не позволят ей остаться, когда поймут, что у нее не просто простуда, а может быть смертельная зараза. Лучше уехать сейчас, чем быть прогнанной». Дождь усилился, и потоки воды падают с крыши на покосившиеся деревянные доски, вбитые в дождеприемники для отвода воды в канавы импровизированных уборных. Мария бросает взгляд в сторону Эльпиды. Повитуха перекладывает свои свертки, сверкая глазами по сторонам, словно кто-то из женщин может украсть ее вещи, стоит ей отвернуться. «Там, должно быть, спрятаны монеты», – думает Мария. К ее облегчению, Эльпида и ее дочь расположились достаточно далеко. Молодая женщина по какой-то причине вышла под дождь, но затем вернулась вся мокрая.

– Тут сквозняк, – говорит она Марии с натянутой улыбкой. – Думаю, я лягу спать вон там, – она указывает на место у противоположной стены барака. Мария кивает, сожалея, что упомянула солдат и проездные документы, из-за которых все так волнуются.

Глава 5

Мария сидит на своем соломенном мешке, ей нечего делать впервые с тех пор, как они бежали из деревни. Она хочет пить и думает о колодце, но потом решает, что холодная, быстрая речная вода достаточно чистая, чтобы ее можно было пить. К ночи жажда усиливается и становится невыносимой. Как идти к реке в темноте без фонаря, когда путь ей преграждают лесные хищники? Она достает из узелка серую хлопковую рубаху, влажную, но не такую мокрую, как платье. Разматывает платок, встряхивает волосы, развязывает шерстяной поясок на талии и бедрах и расстегивает на спине ржавые крючки мокрого платья. Двух крючков уже не хватает. Если потеряет еще, то придется найти способ, чтобы платье не соскользнуло с плеч. Придется закрепить его шарфом и надеть сверху расшитый жакет, будто одевается на деревенский праздник. Она смотрит в окно, выходящее на мужской барак: не заглядывает ли кто-нибудь из мужчин. Убедившись, что никого нет, быстро стягивает платье через голову. Мария смотрит, где оторвалась застежка. Живот сжимается от тревоги и страха. Дождь просочился сквозь длинную нижнюю рубашку и нагрудную ленту, но они лишь слегка влажные. «Поменяю их ночью, когда погаснет фонарь».

В широкой и свободной рубахе удобнее, но ноги и руки отяжелели от усталости. На ней амулет и две тонкие серебряные цепочки с крестиками. Мария решает не снимать их – могут украсть, если оставить в узелке. Она слушает, как дождь успокаивающе барабанит по крыше. Снаружи дождь и грязь. Если поставить жестяную миску на улице возле двери, то можно выпить глоток чистой воды, проснувшись от жажды. Жажда прогоняет сон. Марии не хочется часами лежать без сна в темноте, когда мысли завязываются в тугие узлы. Вокруг изможденные женщины в обтрепанных мокрых платьях. Некоторые, как ее мать, закутаны в одеяла, а их промокшая одежда висит на стропилах. Рядом лежат две женщины, красные и дрожащие от жара. Девочка лет десяти обмахивает их веером. Постудились или их охватила болезнь? Если в казарме вспыхнет холера, то через неделю все умрут. Лихорадка и озноб, знает Мария, – не признаки холеры. Эта болезнь пронеслась по ее деревне пять лет назад: восемьдесят трупов лежали завернутые в испачканные одеяла на лугу у чайной плантации. Холеру в деревню принес виноторговец из Батума, приехавший купить бочки вина на горячие мокрые монеты, которые он прятал во рту. Собиратели пошлин и десятин на пропускных пунктах в долине проведут пальцами по телу купца в поисках золота, но мало кому придет в голову заглянуть ему под язык. Купец заболел и умер в своей телеге за пределами деревни. Его лошадь шла еще несколько миль после того, как душа покинула изъеденное язвами тело хозяина, а просевшие колеса телеги скрипели и лязгали о камни дороги. Винодел и его сыновья, что продали ему бочки с вином и взяли его монеты, тоже умерли. Первая смерть в деревне, смерть винодела, произошла в августе, в день святой Марии, и с тех пор холера того лета известна как холера Марии. Это название глубоко тревожит Марию. Все, что принадлежало мертвым или к чему прикасались мертвые, должно было быть сожжено. Обедневшие жители деревни, тайком стиравшие одежду и одеяла, без которых они не могли жить, тоже вскоре умирали. Церковный колокол звонил, чтобы прогнать холеру, и дети умерших ходили по деревне в поисках еды, стучались в запертые двери, которые оставались запертыми, в том числе и в дверь церкви. Священник боялся, что святые иконы, которые умирающие целовали в молитве, станут заразными.

Мария смотрит на женщин, которые таскают свои постельные принадлежности туда-сюда по бараку, споря о том, где они будут спать, как будто это имеет значение. Воняет немытыми телами и менструальной кровью. Она решает на рассвете искупаться на мелководье реки, даже если будет дождь и вода окажется холодной от тающего в горах снега. Она наденет свое грязное платье в реку и вымоет себя и свое платье. Некоторые женщины ничего не взяли с собой. У них есть только та одежда, которую они носят. Если погода станет холодной, думает Мария, они попадут в беду.

Дети постарше, слишком уставшие, чтобы играть, сидят, сгорбившись, у стен, а два мальчика лет по десять-одиннадцать, которые должны быть в мужских казармах, играют в считалочку, бросая ореховые скорлупки. Босоногая девочка лет шести, одетая в картофельный мешок с большой черной буквой «А» и крестом на спине, подходит к Марии и протягивает маленький серый камень. Это обычный камень, ненамного больше гальки. Мария улыбается и протягивает руку, чтобы взять его. Девочка быстро отдергивает руку и убегает, оглядываясь через плечо, сердито надув губы. Мария зовет ее вернуться, но девочка убегает к двери, где смотрит на дождь. Если погода станет холодной, она могла бы дать девочке один из шарфов, хотя знает, что мама не разрешит. Мария задается вопросом, что могут означать буква «А» и крест на детском платье из картофельного мешка? Греческая церковь посылает мешки с картошкой в голодающие деревни. Может, буква «А» означает «Аллилуйя»? Нет, этого не может быть! – отмахивается от глупой мысли девушка. Мария трогает щеку – жара нет.

15-летняя девушка испытывает новое горькое чувство свободы. В деревне она была пленницей в доме своего отца. Но его стены, которые казались стенами темницы, теперь кажутся теплыми и надежными. А этот хлипкий барак может разрушить сильный порыв ветра. Маленькой девочкой она играла на лугах и ходила со своими братьями, Кимоном и Дионисием, пасти овец в горы. Тогда отец относился к ней как к мальчику: показывал, как прививать лимонные деревья к апельсиновым, как пользоваться плугом, как разрезать кору сосны, чтобы пустить смолу. Он даже называл ее Марко – имя, которое он дал бы третьему сыну. Сначала он называл ее так ради забавы, потом подхватили братья, и вскоре это имя стало ее прозвищем. Она выполняла работу на полях и лугах, которую должен был делать мальчик ее возраста, на три года младше Дионисия и на пять лет младше Кимона. К десяти годам единственным человеком в деревне, который по-прежнему относился к ней как к девочке и отдавал ей приказы, была ее мать. Мария знала уже тогда – мать хотела, чтобы она была мальчиком или вообще не родилась. Гераклея иногда говорила ей об этом, не со злобой и не в гневе, а просто так. Холодные слова остаются в памяти. И все же первые воспоминания Марии о матери были о том, как она пела ей песни и целовала в щеки. Отец и братья, должно быть, были далеко, в горах с овцами. Но когда мальчики были дома, мать, казалось, теряла к ней всякий интерес. «У меня два ока, – говорила Гераклея. – Кимон – зеница одного, а Дионисий – другого». Она говорила это своим сыновьям, мужу, соседям и Марии. Гераклея гордилась тем, что одинаково любила двух своих мальчиков. Она ткала рубашки и брюки парами, а иголкой с толстым острием шила для них овчинные шубы. Но все знали, что Кимон – настоящий любимец Гераклеи. Гераклея говорила, что мальчики намного умнее девочек. Были ли мальчики умнее, Мария задумывалась еще тогда. Она могла подоить корову и обкорнать ее рога быстрее, чем они, и умела шить мешки из сыромятной козьей кожи для сыроварения, чего не умели ее братья. Она играла с деревенскими мальчишками в «Пять камней». Подбрасывая камешки в воздух, ударяя их о землю тыльной стороной ладони, девочка выигрывала больше очков, чем мальчики, потому что была такой же быстрой, как они, и вдобавок обладала острым девичьим глазом. Мальчики были слишком непоследовательными и торопливыми.

Три года назад осенью в разгар игры в «Пять камней» мать вышла из дома, схватила ее за одну из косичек и потащила в дом. «Пора начинать вышивать приданое, – сердито сказала Гераклея, – или ты рассчитываешь, что отец будет кормить тебя до конца жизни?» Мария не знала, что произошло, но во всей семье произошла внезапная перемена. Ее братья теперь тоже были холодны к ней, обращались с ней как с девочкой: звали, чтобы она принесла кружку воды или хлеб с луком, и ей приходилось подчиняться. Братья, отец или мать смотрели на нее, говорили одно слово, и она должна была бежать. В первый раз, когда ее брат Кимон выкрикнул приказ, она ответила ему неповиновением, и мать сильно ударила ее по лицу. Мария выбежала во двор, а мать шла за ней и била ее снова и снова. «Матери – холодная вода» – пели жители деревни в праздничные дни. Хотя Мария не знала, что это значит, холодная вода всегда ассоциировалась у нее с Гераклеей.

Детская свобода Марии закончилась, и началась новая жизнь, насыщенная ткачеством, шитьем, вышиванием и многочисленными обязанностями по дому. Если она выходила во двор, чтобы вскипятить молоко в большой кастрюле или наполнить мешки из козьей шкуры заквашивающимся сыром, то приходилось покрывать голову платком: ее могли увидеть мужчины из соседних домов, расположенных выше по склону. Даже отец больше не называл ее Марко. Однажды, когда в доме никого не было, Кимон повалил ее на землю. Так он делал, когда Мария была еще пацанкой и достаточно быстро уворачивалась из-под его руки и заламывала ее за спину, крича: «Я победила, я победила!» Но теперь Кимон был мужчиной. Она не могла оттолкнуть его от себя, а он удерживал ее, его бедра двигались и толкались об нее, он лепетал: «Это просто игра, просто игра». Его язык, твердый и красный, проникал в ее рот, его тело дрожало. Он вскочил, держась за переднюю часть своих брюк, где расплывалось пятно. Ее глаза наполнились гневными слезами, во рту ощущался горький привкус табака. «Не волнуйся, – сказал он. – Я ничего тебе не сделал, с тобой все в порядке, не волнуйся». Она начала плакать. «Прекрати! – сказал он, бросив взгляд на дверь, хотя в доме никого не было. – Я не снимал штаны, так что это была просто игра, слышишь?»

Она ничего не могла сделать и никому не могла рассказать. Если бы она рассказала матери, та бы ей не поверила, сказала бы, что она злая девчонка, раз говорит такую ложь о своем брате. Такую ложь говорят шлюхи. Что сделал Кимон, чтобы заслужить такую шлюху, как она, в качестве сестры, и что сделала она, Гераклея, чтобы заслужить такую дочь? А если бы мать ей поверила, если бы увидела пятно на ее платье и не смогла бы объяснить это, то набросилась бы на Марию с поднятыми кулаками, крича, что это она заставила Кимона сделать это, что она разрушила семью. Когда хорошие мальчики делали такие вещи (а Кимон был хорошим мальчиком), это происходило потому, что их провоцировали: взглядом, распущенными волосами, нарочно оголенной коленкой. Она знала, чего ожидать от матери, но не могла предсказать, что произойдет, если она расскажет отцу. Гончар Дамианос, добрый и мягкий человек, убил свою дочь, когда она рассказала ему, что ее брат был с ней. Он убил ее за то, что она опозорила семью, очернила имя брата, солгала, попыталась отравить будущее его сына и погубила себя, поскольку теперь никто не женится на ней, ведь она не девственница. Ее нашли повешенной в гончарной хижине. В деревне говорили, что она покончила с собой, хотя знали, что она не могла перекинуть веревку через высокое стропило, а потом самостоятельно поднять себя с земли. Кимон отдал Марии свои запятнанные брюки, и в предрассветный час она пошла к темному ручью за домом и постирала их вместе со своим испачканным платьем.

Ее братья вскоре покинули деревню и бо́льшую часть года работали на чайных фабриках в Чакве на побережье, где молодой человек мог заработать за неделю столько же, сколько он зарабатывал на деревенской плантации за целый сезон. Мария была рада, что они уехали, и ей было стыдно за это. Ее дом превратился в дом с четырьмя хозяевами: матерью, отцом и двумя мальчиками, выкрикивающими приказы. Теперь, когда братьев не было дома бо́льшую часть года, ей оставалось только выполнять поручения матери и отца. Отец начал подыскивать ей мужа, и она знала, что придется жить такой жизнью до дня свадьбы. А потом она сменит одну форму рабства на другую.

Единственным спасением для Марии были часы между рассветом и полуднем, когда она работала у Черной Мельпо, старухи, которая готовила лекарства для деревни с тех пор, как десять лет назад умерла ведьма Афродита. Мария помогала Черной Мельпо собирать травы, цветы и жуков, необходимых для приготовления настоек и ядов, а темными зимними утрами Мария сидела в хижине Черной Мельпо у большой масляной лампы, наполняя мешочки и горшочки для лекарств. «Лекарства и яды – родственные зелья, – говорила ей Черная Мельпо. – Один укус клыка гадюки прогоняет апоплексию, а два укуса приносят апоплексию и смерть». По ее словам, она лечила болезни тем, что их вызывало. Большинство снадобий были ядовитыми: одно прикосновение к стеблю или корню белой чемерицы могло привести к смерти, но Черная Мельпо показала Марии, как выкорчевывать и рубить растения, как собирать их длинными деревянными щипцами. Черная Мельпо жила за домом Марии, там, где крайние лачуги деревни стояли на отвесной скале, тянувшейся к пику Святого Ахилла высотой в двести метров. Узкая тропинка вела от задней части дома Марии к хижине Черной Мельпо мимо старой мечети – последнего свидетеля забытого мусульманского прошлого деревни. Рядом с мечетью стоял древний склеп. Он заперт на замок, чтобы сохранить ряды священных черепов, круглые стены и коричнево-красные камни. За ним виднелись надгробья заброшенного кладбища: одни – простые плиты, другие – древние скрижали, испещренные непонятными письменами и украшенные резьбой с изображением лошадей и овец. Мария ходила по этой тропинке каждый день в предрассветный час, освещая фонарем камни. Минарет старой мечети чудом уцелел. Ее отец и мужчины из соседних домов использовали помещение у его основания как общий склад. На крыше мечети на мраморном карнизе стояла скульптура двуглавой птицы, которая была в два раза больше человека. Одна ее голова смотрела на восток, другая – на запад. Птица сидела темным утром на фоне светлеющего неба, распахнув крылья, готовая взмыть в воздух. С деревенской площади статуя птицы казалась живой. У каждой головы был металлический язык с отверстиями для флейты, и на горном ветру они свистели, как стая разъяренных орлов. Эти звуки пугали ворон, и они не приближались к деревне и ее полям. В базарные дни и церковные праздники жителей близлежащих поселений всегда пугали громкие свистки, доносившиеся из старой мечети, но Мария и другие жители деревни, выросшие под эти звуки, уже не слышали их и могли спать даже в самые громкие зимние метели. Отец Кириакос, священник деревни, рассказал, что много лет назад, когда Богородица и Младенец Иисус во время бегства из Египта прибыли в деревню, чтобы спрятаться здесь, с неба спустилась двуглавая птица. Богородица и Младенец умирали от голода, проходя через северные солончаки по пути в Месопотамию, и двуглавая птица спасла им жизнь, накормив кусками мяса животных, которых она поймала на равнине. Птицы деревни приносили в дар Младенцу свои перья, чтобы он не замерз. С тех пор статуя двуглавой птицы стоит на своем карнизе рядом с минаретом. «Даже сейчас, когда деревня сожжена и разрушена, – думает Мария, – старая мечеть и ее свистящая каменная птица, наверное, все еще там».

Хотя Черная Мельпо была крепкой старухой, она утверждала, что уже не чувствует ног: под коленями у нее только воздух и она, как дух, парит над лугами, где собирает травы и цветы и ловит гадюк. Мельпо сказала Гераклее, что хочет взять в помощницы девочку, похожую на Марию, которая могла бы нагибаться, приседать и стоять на коленях, срывая травы. Ребенок с зоркими глазами мог бы заметить среди путаницы трав жуков и навозные гранулы, нужные ей для снадобий. Она научит маленькую Марию смешивать лекарства, чтобы та могла когда-нибудь заработать на жизнь и поддержать своих родителей в старости, если они не успеют выдать ее замуж. Такая перспектива радовала Гераклею. Девушка без мужа была подобна сухому и бесплодному полю. И все же с самого рождения дочери Гераклея жила в страхе, что когда-нибудь приданое Марии разорит семью и лишит ее братьев наследства, которое обеспечило бы им хорошее будущее. Можно лишить девушку колец и браслетов, приданого в виде коз и овец, но нельзя лишить ее умения и ремесла. Если девушка знала ремесло, жениха можно было уговорить на меньшее приданое. Как бы они с Костисом жили, если бы им пришлось отдать будущему мужу Марии виноградник и половину своих коз и овец, если не больше? В народе говорили, что бедность подобна горящей рубашке, и рубашка эта, рассуждала Гераклея, в старости жжет еще сильнее.

Черная Мельпо была не из этой деревни и не из деревень, расположенных в ближайших предгорьях. Она никогда не говорила, откуда родом. Жители деревни говорили, что она из далекого греческого поселения к югу от арабских земель. Продажа горных трав и снадобий в портовые города была основным заработком Черной Мельпо. Деревенские женщины платили ей только яйцами и овощами за снадобья и за очищение от нежелательной беременности. Замужние женщины также продавали ей свои волосы, которые жутким образом свисали с крюков на стропилах по всей хижине: коричневые к коричневым, черные к черным, драгоценные белокурые и медные косы висели отдельно у кладовки. Она заплетала и расплетала волосы, расчесывала и лечила их дымом, чтобы убить вшей и гнид, а весной продавала их греческому торговцу из Батума, который приезжал в деревню на телеге, заваленной мешками с волосами. Черная Мельпо научила Марию греческим буквам, чтобы она могла читать заказы на травы и сборы, которые присылали греческие аптекари из Тифлиса и Батума. И грузинским буквам, которые, пока Мария не знала, что они означают, казались ей червями, сползающими друг с друга. Ни в одной из близлежащих деревень не было школы, а Черная Мельпо и сельский священник были единственными, кто умел читать. Отец Кириакос попытался устроить в своей ризнице школьную комнату, чтобы научить маленьких мальчиков хотя бы писать свои имена и, возможно, молитву «Отче наш», но его затея ни к чему не привела. В первые недели некоторые жители деревни присылали своих мальчиков, но постепенно их становилось все меньше и меньше – они были нужнее на полях и в овечьих загонах. Как только Мария освоила греческий алфавит, Черная Мельпо стала заставлять девочку читать ей рассказы из греческих грошовых журналов, пока та измельчала травы и смешивала лекарства. «Читай, как говоришь, – повторяла Черная Мельпо. – Быстрее, быстрее, я хочу слышать историю, как сказочники рассказывают свои сказки! Читай так же, как говоришь».

Истории из журналов всегда происходили в Греции с ее золотыми дворцами и темными лесами. Там принцы Афродисий или Эрофилос помогали святым, переодетым нищими, получали возможность загадать желание и женились на прекрасных дочерях побежденных драконов. Черная Мельпо предупредила Марию, чтобы она не рассказывала родителям или кому-либо еще в деревне о том, что знает больше, чем алфавит. «Знания в девушке – как золото, – сказала Черная Мельпо, – их лучше спрятать от чужих глаз и использовать с умом».

Глава 6

Марии снится, что она идет по тропинке, ее туфли бьются о камни и слетают. Тропинка вьется по склону мимо лачуг прокаженных и разрушенной часовни Святого Ахилла, ведет к заброшенной мечети и усыпальнице. Мария прикасается к древним камням, но не чувствует их. По словам деревенских священников, этому дому смерти шесть тысяч лет, и это самое древнее строение на земле. Построил его святой Адам из красных камней, которые Ева в знак покаяния принесла из далекого Тебриза. Здание круглое, с большой конической крышей. Мария идет вдоль изогнутой красной стены. В руках у нее три буханки хлеба, которые захватила, убегая из деревни. Одна буханка вот-вот упадет. Мария знает, что если хлеб упадет, то она умрет. Железная дверь усыпальницы открыта, каменные полки заставлены рядами черепов сыновей и дочерей Адама. Все они обращены в сторону от двери и вверх, к фреске на стене. На фреске – ряд безголовых тел бежит, спасаясь от двухголовой птицы. Птица вдвое больше человека, ее крылья цвета потускневшего золота, а когти тянутся к убегающим телам. Мария в холодном страхе бежит мимо кладбища и заброшенной мечети, мимо овечьего загона слепого Нектарио и его пустого дома, пока не оказывается на деревенской площади. В деревне тихо, все люди ушли, и, хотя дует ветер, она не слышит свиста каменной птицы у старого минарета. Она видит Черную Мельпо, которая ждет ее на краю опустевшей деревни.

Мария пробуждается ото сна из-за голосов, доносящихся снаружи, и садится на соломенном мешке, переводя дыхание. Еще несколько секунд, и Черная Мельпо заговорила бы с ней, с ужасом думает Мария, но потом понимает, что это был всего лишь сон. Свет фонаря погас, но она видит, что в бараке, погруженном во тьму, нет почти никого, кроме нескольких спящих женщин. Песнопения снаружи становятся все громче. Она нащупывает платок, быстро обматывает голову и лицо и идет к двери, оставляя мать спящей. Сумерки сменились темнотой. Среди дождя она видит, как новоприбывшие несут фонари, освещающие мокрые камни и битые черепки на дорожке между бараками. Греческий священник из Трапезунда[3] прибыл со своим дьяконом и несколькими погонщиками, которые везут провизию из долины. Священник в мокрой рясе и высокой шапке размахивает дымящимся кадилом, благословляя казарму, где все они будут жить, пока не уйдут к Черному морю за горы и ущелья.

Мария чувствует чью-то руку на плече и испуганно оборачивается. Это молодая женщина с кашлем.

– Это священник, – воодушевленно говорит женщина. Выглядит она так, словно у нее лихорадка, а она все еще в своем мокром платье. Может быть, она слишком больна, чтобы мыслить ясно, а ее муж все еще в карауле.

– У задней стенки барака стоят котелки и чайники, – говорит женщина. – Я их там видела. Не меньше десяти больших котлов и котелки для супа. Фонари тоже, целая куча, и стекла у них даже не разбиты. Как думаешь, я могу взять один?

– Да, уверена, что можешь.

– Я спрошу мужа, – она кашляет, прижимая ко рту обрывок ткани, и, как будто извиняясь, качает головой. – Наверное, здесь стояла целая армия. Или кто-то принес все эти вещи? Один котел такого размера, что можно сварить половину оленя. Удивительно, почему их никто не забрал или не украл. Столько котлов, столько их! Наверное, сюда никто не приходит. Наверное, мы очень далеко. По дороге сюда мы проезжали мимо заброшенной деревни примерно в двух часах езды вверх по реке. Деревня на склоне горы, все дома были заброшены, все гнило и разрушалось. Мой муж сказал, что это чумная деревня. Все мертвы. С тех пор у меня на плече сидит дух, но это добрый дух, он говорит мне, что я должна найти какое-нибудь лекарство.

– Внутри сухие чистые одеяла, – говорит Мария. – Закутайся в одно и оставайся в тепле. Ты промокла, это нехорошо.

Женщина кивает.

– Не стоит делать так, чтобы кашель становился хуже.

– Может, спросить священника? – спрашивает женщина.

– О чем?

– Стоит ли нам уезжать завтра.

Мария колеблется:

– Лучше бы твоему мужу поговорить с ним.

Женщина кивает. Складки ее мокрого платья странно тяжелы. «Должно быть, в швы зашито много монет, – думает Мария, – золотых монет». Поверх платья на бедрах и в области талии надет пояс, похожий на шаль, сплетенный из желтых и оранжевых нитей, ткань достаточно плотная, чтобы спрятать еще больше монет. Молодая женщина выглядит потерянной среди остальных в их потрепанных и грязных платьях. Мария смотрит на священника и думает: что бы он мог сказать девушке, если бы она заговорила с ним. Он выглядит совсем не так, как священники в деревне Марии и в других деревнях долины: старики с длинными бородами, белые волосы завязаны в узел на затылке. Она не может сказать, сколько лет этому священнику – двадцать пять или тридцать пять, но вид священника с густыми темно-каштановыми волосами и короткой бородой для нее в новинку. Его дьякон, хромающий на несколько шагов позади, – более знакомая фигура. Возможно, он ненамного старше священника. Лицо его – бледное и исхудавшее – покрыто шрамами от строгой набожности.

– Мы уйдем завтра, – говорит женщина Марии. – Мы не останемся здесь. Мне нужно лекарство от простуды.

– В моей деревне мы жгли флюгею и использовали пепел.

Женщина смотрит на Марию:

– Флюгею?

– Да, ее надо пить. Кажется, пепел перемешивают с водой, – говорит Мария, вспоминая, как Черная Мельпо измельчала сгоревшую флюгею в порошок.

– Это твоя мама тебя научила? – спрашивает женщина, глядя на барак.

Мария качает головой:

– У нас в деревне была женщина, смешивавшая лекарства. Когда доберешься до города, аптекари тебе помогут. Спроси их.

– Флюгея, сожженная флюгея, – повторяет женщина.

Дьякон бросает горсти семян на стены барака, где толпятся беженцы. В свете фонаря его лицо мерцает желто-серым цветом, как страницы Библии. Его взгляд на мгновение останавливается на Марии, затем он быстро отводит глаза. Голосом истинно верующего человека он кричит:

– Пусть неверные воры и разбойники украдут все ваше имущество, но только после того, как пересчитают каждое из этих зерен!

– Аминь, – бормочут беженцы.

Мария оборачивается, но молодой женщины уже нет. Она видит группу мальчиков, стоящих у дверей мужского барака. Платок сполз, открывая лицо, и они смотрят на нее, а не на священника или дьякона. Один из них сует руку в брюки, шевелит пальцами, мальчишки смеются. Мария поднимает платок, закрывая лицо, и смотрит в сторону.

– Эти казармы станут вашим пристанищем на время, – провозглашает священник. – Да будут они благословенны.

– Аминь, – бормочут беженцы.

– Прочь, все гадюки! – Неожиданно кричит дьякон, и священник, не прекращая махать кадилом, оглядывается на него с выражением, которое Мария принимает за нетерпение. – Господи Боже, услышь наши горячие молитвы, – продолжает дьякон. – Отгони гадюк от их логова! Отгони их!

– Аминь, – бормочут беженцы.

* * *

В следующие недели, хотя гадюки и не приближаются к бараку, стаи оранжевых жуков вылетают из каждой щели, снуют по стенам и балкам крыши, по бревнам с толстой трескающейся корой, забираются в свертки и ящики, которые привезли с собой беженцы. Ночью жуки роятся над соломенными мешками, а утром Мария и ее мать просыпаются покрытые красными пятнами. Гераклея опасается, что они могут испортить цвет лица ее дочери. Раньше она всегда считала красоту Марии помехой, но теперь ей кажется, что это может стать преимуществом. Они потеряли дом и все, что было. У девушки нет приданого, а значит, она не может выйти замуж. У нее нет ни земли, ни овец, ни вышитых украшений, которые она могла бы предложить мужу. Кто же захочет ее? Но Гераклея не теряет надежды. Замечательная внешность девушки может спасти их. Возможно, пожилой вдовец в том городе, куда они попадут, захочет украсить свою пустую постель. Для богатого старика приданое не так важно. Он может взять Марию и позаботиться о том, чтобы его новые родственники тоже не голодали.

Гераклея запрещает Марии прикасаться к укусам жуков, как бы они ни чесались. Укусы могут оставить шрамы на лице девушки, а она не должна уничтожать единственное богатство, которое осталось у семьи. Волосы Марии жители деревни называют miréa – роковые. Ее локоны и завитки способны опутать мужчину. Гераклея заплетает эти локоны в суровые косы. Она туго наматывает их на голову дочери и покрывает ее волосы платком, красные и синие цвета которого выцвели до грязно-серого. Девушка должна выглядеть как можно проще, пока не придет время предстать перед женихом. Сглаз может испортить самый белый цвет лица, сделать девушку болезненной и непригодной для замужества. Чтобы уберечься от этой опасности, Гераклея вшила в потайные швы туники дочери маленькие мешочки с солью, а под этим внешним слоем Мария носит наизнанку лиф платья и амулет – маленький серебряный цилиндр, внутри которого свернута полоска библейского пергамента: «Ты дал мне здоровье, так дай мне жить».

Теплый ветер, дующий со склона горы, доносит до барака зловоние уборных, и Мария, прикрыв лицо платком, спешит по грязной тропинке к реке и остается незамеченной, пока ее мать и другие женщины сидят на крыльце напротив мужского барака. Она босая, но носит обувь с собой в сумке, чтобы не украли. Мария слышит голоса женщин и обрывки их разговоров об Афинах. Никто из них никогда там не был, но в их представлениях это город из мрамора и золота. Она видит нескольких мужчин, опирающихся на винтовки, стоящих в карауле за казармой. Они стоят лицом к реке и разговаривают между собой. Накануне застрелили трех оленей. Их головы – все, что осталось, – воткнуты в ямы для костров и медленно жарятся, дым валит в сторону казарм. С веток свисают шкуры животных, кровь капает в жестяные тарелки. Уже сумерки, почти темно, голоса женщин становятся тише. Она слышит как за деревьями речные потоки разбиваются о камни, но не видит саму реку. Где-то далеко в лесу рычит рысь, на горе сова кричит, как испуганный ребенок. Мария садится на плоский камень и вдыхает свежий воздух. На улице достаточно тепло, чтобы спать. Она могла бы свернуться калачиком на камне и свернуть шарф в подушку, но, хотя до казарм всего несколько сотен метров, это слишком опасно. Хочется есть, но еды не будет допоздна: оленьи головы должны жариться несколько часов. Запах жарящегося мяса не доходит сюда, пахнет вечерний луг и речные заводи. Мария думает о своих братьях, которые работают далеко на чайных фабриках Чаквы. Они носят мешки и моют платформы для сушки чая, который собирают маленькие девочки с проворными руками. Она три сезона работала сборщицей чая на небольшой плантации возле своей деревни, зарабатывая каждый день хорошую еду и монету. Ряды маленьких девочек с маленькими пальчиками, обрывающими листья. Цветущий чай! Вот о чем напоминает ей этот запах в воздухе, и она оглядывается по сторонам. Она пытается представить себе лица своих братьев. Кимон и Дионисий – красивые мужчины, как и их отец. Мария не может разобрать их лица, они сливаются друг с другом в ее памяти. «Прошло всего пять месяцев, а я уже забыла, как они выглядят». Девушка вдруг уверилась в том, что больше никогда их не увидит. После того, как Кимон в первый раз повалил ее на пол в доме, еще четыре раза он преследовал ее. Первые три раза он оставался одетым, пыхтел и хныкал, извиваясь на ней, но в последний раз спустил брюки. Рука сжала шею, он прижался к закрытому рту, расцарапав губы и щеки сестре, соль его кожи осталась на ее языке. Остановился он только тогда, когда Мария, задыхаясь, сказала, что отравит его, подсыпав в еду дьявольские ягоды. Испугавшись угрозы смертью, Кимон поднял руку, чтобы ударить девочку, но затем опустил. Он вдруг понял, что Мария действительно отравит его, если подумает, что ее жизнь в опасности. А ее жизнь была бы в опасности, если бы он лишил ее девственности. День свадьбы стал бы днем смерти. Жених, обнаружив отсутствие девственной плевы, избил бы ее, и на глазах у всей деревни ей пришлось бы возвращаться в отчий дом с израненным лицом и руками. А мулы и ослы свадебной процессии с позором уносили бы приданое. Что еще могли бы сделать отец и братья, кроме как убить ее ради чести семьи?

В кустах раздается шорох, Мария поворачивает голову на звук, одна из косичек задевает бедро, и она начинает мысль заново. Она не стала бы убивать Кимона, чтобы остановить его противоестественные действия, а подмешала бы ему в пищу всего две ягоды, принесшие ему смертельное недомогание, но не смерть. По две ягоды каждый раз, когда он приближался к ней, пока не перестал бы. Так она отучила бы его от себя, как мать отучает ребенка, натирая соски горькими травами. Девушка подносит руку к щеке: довольно теплая, но по спине ползет холодок. Возможно, приближается лихорадка. Это лишь вопрос времени – когда болезнь охватит казармы. Внизу река кажется черной в угасающем свете, а деревья стражами стоят у берега реки. Кровь в венах Марии начинает пульсировать. Черная Мельпо однажды сказала, что духи редко проникают сквозь стену, отделяющую их мир от нашего. Стену охраняют скорпионы размером с вола, и только знахари со своими ядами могут пройти в мир теней и вернуться невредимыми. Мария вспоминает песню, в которой Медея ведет войну с семиглавым змеем, вышедшим из мира теней и поглотившим двух ее братьев. Если этот змей выскочит из кустов, она успеет убежать обратно в казарму, прежде чем хвост обовьется вокруг лодыжки. В песне рассказывается, как Медея убила не только змея, но и его тень, и как в большом пальце змея она нашла кости своих убитых братьев. Мария встает и отходит от камня, на котором сидела. Ей показалось – что-то темное скользит по тропинке, но потом понимает, как глупо бояться чудовища из древней песни. Как странно звучат древние песни. У какой змеи может быть большой палец, не говоря уже о том, что он достаточно велик, чтобы вместить кости двух мужчин? Она знает эту песню столько, сколько себя помнит. Почему раньше не замечала этой странности? В детстве теплым вечером она сидела на деревенской площади вместе с братьями, отцом и другими жителями. Пахло распустившимися чайными цветами, а старик пел эту песню голосом из глубины горла. Его лютня подражала стонам змеи и шипению золотого меча Медеи, в котором отражалась сотня закатов. Лютня имела форму рыбы. Длинная тонкая шея лютни покрыта множеством струн, а на вершине шеи – голова Святого Младенца с глазами, которые, казалось, двигались и смотрели на слушателей, когда старик играл и пел. Он играл на лютне над больными, которых привели на площадь и посадили в ряд под смоковницей. Гулкие струны вытягивали из их тел болезни. Кимон шепнул ей, что лютня живая, Святой Младенец – не Святой Младенец, а злая фея, и что ей надо спрятаться, чтобы глаза феи не застили ей глаза. Кимон – дурак, подумала она тогда, но притворилась испуганной и подняла руки, чтобы закрыть глаза.

Кимон стал во многом плохим. Это было большой бедой для семьи, хотя никто этого не признавал. В подростковом возрасте он начал брать чужие вещи: мелочи, например, гвоздь или обрывок веревки, пропажу которых никто сразу не заметит. Костис хотел было образумить мальчика силой, но Гераклея запретила. «Он хотел как лучше, он просто шалун». Кимон рос обаятельным юношей, всем нравился. Воровал только тогда, когда это сходило ему с рук. Но прошлым летом он украл двух овец из стада своего отца и продал их торговцу в другой деревне. По словам Кимона, «две овцы заблудились, когда он выводил стадо пастись. Возможно, они упали в овраг или их задрали волки». Но истину нельзя сжечь в огне или утопить в воде. «Я могла бы сказать ему, что о нем узнают, – думает Мария, злясь и на его глупость, и на его поступок. – Я могла бы сказать, что через несколько дней из долины придет весть о том, что он продал там овец!» К следующему воскресенью вся деревня знала о поступке Кимона. О том, что такой красивый молодой человек мог совершить такой поступок, говорили все – будто внешность человека как-то связана с его поступками. Люди говорили, что у него есть женщина в городе. Гераклея отреагировала на известие о краже как всегда, когда говорили что-то неприятное о ее любимом сыне: сначала отказалась признавать, что что-то произошло, а потом, когда уже нельзя было отрицать, отказалась признать, что Кимон сделал что-то плохое. Она обвинила мужа в том, что не дал мальчику достаточно денег. Мальчику нужны были монеты, теперь в долине ходил поезд до Батума. Мария заметила: несмотря на свой гнев, отец готов уступить Гераклее и взять вину на себя.

Когда мародеры принесли в деревню пожары и смерть, почти все молодые люди, включая ее братьев, были в Чакве, поэтому не знали о случившемся. Они и сейчас не знают, да и кто бы им сказал? Пройдет еще много месяцев, прежде чем они вернутся домой в отпуск. Она пытается представить себе Чакву, которая, по словам братьев, была жутким и опасным местом. Над морем возвышается призрачный утес. Даже если тысяча человек встанут друг другу на плечи – они не дотянутся до пика утеса. Мария оглядывается на бараки и думает: стоило ли им бежать на север, к побережью, где живут братья, а не на юг, в эти ядовитые края. Но поезда через Кавказ больше не ходят – повстанцы из Гурийской крестьянской республики выкапывают рельсы и разбивают лагеря у перевернутых локомотивов. Бежать на север означало бежать навстречу опасности. У Марии и ее родителей не было другого выхода из горящей деревни, кроме как бежать на юг через границу, где им еще предстоит преодолеть последние горные перевалы к Черному морю, чтобы найти судно, которое доставит их к безопасности и свободе.

* * *

Многие из беженцев сидят у казарм всю ночь. Лучше темнота и испарения из оврага, чем укусы паразитов. Мать Марии готовит смесь из кипятка и растертых листьев олеандра и заливает ее в щели пола и стен, но жуки все равно прилетают. Мария знает, что олеандр, несмотря на его яд, не поможет: за годы работы у Черной Мельпо она стала лучше разбираться в растениях и ядах, чем мать. Но Гераклея никогда бы не спросила совета у дочери, и Мария понимает, что лучше его не давать.

– Твоя смесь из олеандра – пустая трата времени! – говорит повитуха Эльпида, озвучивая мысли Марии. – Заливать все этой смесью примерно так же полезно, как и забираться на крышу, чтобы почистить ее.

Другие женщины смеются.

Гераклея со злобой смотрит на нее и закатывает глаза:

– Лучше бы помогли мне, а не раздавали советы!

– Помогать тебе – это дважды пустая трата времени!

Повернувшись к Марии, Гераклея шепчет:

– Пусть эта ведьма сдохнет под разрушенной стеной!

Мария с тревогой смотрит на мать. Несмотря на то что Эльпида худа и слаба телом, в ней есть что-то грозное. И дело не только в остром языке – она, похоже, из тех женщин, которые могут ранить врага не только словом. Но ее можно и пожалеть. Несколько месяцев назад муж и младший сын были убиты во время перестрелки в Тифлисе. Женщины в бараке шепчутся, что они везли контрабанду. А Мария считает, что как бы ни погибли муж и сын Эльпиды – они мертвы, и женщина осталась одна со своей связкой платьев и простыней, бесполезным старым приданым и молчаливой дочерью Картери, которая ходит за ней как тень. У Эльпиды есть и старший сын – Александрос, сильный молодой человек, работающий на черноморском торговом судне в Трапезунде, куда она надеется уехать. Но повитуха не уверена, что ее сын там, и не знает названия корабля. Что она будет делать, когда приедет туда? Ходить по порту и спрашивать людей, знают ли они молодого человека по имени Александрос? Эльпида уже дважды спрашивала отца Андреаса, знает ли он ее сына, ведь отец Андреас родом из этого города. «У мальчика темные кудри, – он из тех, кого сразу замечают. Хороший христианский мальчик, и на нем была белая флисовая шапка, очень высокая и красивая. У него шрам на щеке возле уха, длиной с мизинец», – сказала она священнику, показывая мизинец.

Глава 7

Еды не хватает. Река течет слишком быстро для лодок и барж, которые греческий епископ Трапезунда мог бы отправить вверх по течению с побережья. Когда нависла угроза голода, те немногие мешки с продовольствием, которые епископ выделил, приходится везти на мулах по оврагам и ущельям до заброшенной часовни Святого Георгия. Дальше погонщики караванов не доберутся. Она – в паре километров от казарм. Там в хижине поселились отец Андреас и его дьякон. Каждое утро Мария и ее мать сопровождают остальных женщин вдоль реки и по извилистой тропинке до часовни. Там под руководством дьякона женщины варят суп и кашу, а затем ждут у часовни со своими жестяными мисками, пока дьякон раздает им пайки из котелка.

Отец Марии никогда не приходит в часовню. Он и другие мужчины проводят бо́льшую часть дня, копая новые уборные и ямы для костров. Каждый день после обеда Костис и молодой человек по имени Гомер пытаются поймать рыбу в излучине реки ниже по течению, где вода спокойнее. Гомер раньше работал на чайной фабрике в Чакве и помнит Кимона, который был немного старше его. Русский владелец фабрики начал выращивать бамбуковые рощи на старых комариных болотах, слишком влажных для чая, и построил цех по производству лакированных бамбуковых стульев, которые отправлял в Санкт-Петербург. Бамбуковые стулья были на пике моды по всей России, и господин Попов зарабатывал на них почти столько же, сколько на чайном бизнесе. Два дня в неделю Гомер и Кимон наносили на бамбук слои тяжелого черного лака. Костис задумался: почему сын никогда не рассказывал ему об этом? Возможно, Кимон не хотел, чтобы он знал о дополнительных деньгах, которые тот зарабатывал, чтобы потратить их в публичных домах Батумской гавани. Костис рад, что встретил человека, который знал Кимона. Гомер заметил его дочь, и это не устраивает отца. Это знак грядущих опасностей и трудностей. Другие мужчины тоже заметили Марию, но взгляды Гомера беспокоят Костиса больше остальных. Гераклее придется поговорить с ней, предупредить, чтобы она была начеку, рассказать, чего хотят от нее мужчины и юноши, что они могут с ней сделать, и предупредить ее о позоре и разорении, которые ждут его семью.

В другое время он мог бы позволить Гомеру ухаживать за ней, а его мать послала бы сватов. Семья Гомера не потребовала бы такого большого приданого, как некоторые мужчины, владевшие большей землей и овцами и имевшие перспективы в жизни. «Возьми собаку из овечьего загона, мокрую и продрогшую, возьми жену простую, но с землей и золотом», – предупреждает пословица. Красота Марии должна была стать препятствием при встрече сватов и родителей для обсуждения договора о приданом. В договоре перечислялись земли, которые будущая жена принесет в семью жениха, количество кастрюль и сковородок, одеял и полотенец, ложек и вилок. Но, несмотря на свою красоту, которая в браке могла привести к неприятностям, привлекая взгляды других мужчин, Мария была сильной девушкой, способной вести хозяйство, служить мужу и его отцу, выполнять поручения матери, ткать, шить, стирать, доить коз и делать сыр, носить мешки с зерном на мельницу для помола, рожать сыновей. Костис должен был искать жениха, который мог предложить больше всех за наименьшее приданое. Тогда два его поля, огород и оливковые рощи в получасе ходьбы от старой деревни остались бы для его сыновей. Повезло, что у Костиса была только одна дочь, потому что мало кто мог набрать больше одного приданого. Теперь все это осталось в прошлом, и все эти соображения не имеют никакого значения. Его дом и земля находятся в руках убийц, которые утверждают, что горы принадлежат им, хотя в древности весь Кавказ и земли за ним принадлежали грекам. Теперь его поля разорены, оливковые деревья сожжены, стада овец истреблены.

* * *

Женщины собираются вскоре после рассвета для ежедневного похода на скалистые холмы, где стоит часовня и хижина священника. Мария идет с Литой, девушкой из деревни, расположенной всего в трех часах езды на осле от ее собственной. Мария никогда не встречала Литу до их приезда в казарму, но Лита когда-то должна была выйти замуж в деревне Марии за слесаря Миртилиса. Он был не совсем слесарем, а учеником слесаря, хотя ему было уже почти тридцать, и он делал железные шипы и гвозди для гробов в кузнице Петро. Тогда Лита и Мария были бы соседями. Но отец и дяди Литы год назад уехали в Грецию и нашли работу в Афинах. После того как сошли зимние снега, мать собрала все, что осталось от их хозяйства, и отправилась в долгий путь в Афины вместе с Литой и двумя ее младшими братьями, один из которых был еще младенцем. Ее брак не состоялся, что было во всех отношениях хорошо, по мнению Марии. Она спросила у Литы, встречала ли она когда-нибудь слесаря Миртилиса. Лита, рассмеявшись, ответила, что прекрасно знает, что ей уготовано судьбой. Но сейчас судьба указывала на Афины, находящиеся за тысячу километров отсюда. За несколько дней до того, как мародеры спустились в долины, мать Литы Деспина присоединилась к каравану телег, следовавшему по почтовой дороге, которая вела через новую Крестьянскую республику к побережью. Там семья намеревалась пересесть на черноморский пароход до Греции. Но они попали в стычку местных крестьян и русских. Бросив вещи и отвязав лошадей, Деспина с детьми бросилась бежать, присоединившись к толпе бежавших через реку в Османскую империю. Потеря кастрюль и сковородок, одеял и одежды стала для Деспины страшным ударом. Все, что она успела схватить с телеги – это сверток с расшитыми платками и платочками. Почему-то Деспина винит в своем несчастье Литу, но девушку это, похоже, не волнует.

Для Марии потеря всего, что было у ее семьи на Кавказе – это чистый ужас. Исчезла та жизнь, которую вели она, ее родители и родители ее родителей до них, с ее правилами, радостями и тяготами. Это была опасная жизнь, но все знали, что это за опасность: весной и осенью – набеги, летом – чума и лихорадка. И все же, несмотря на новые страхи и тревоги, которые преследуют ее в этих язвенных, голодных бараках, не знать, что может случиться дальше, в некотором роде интересно. Отец Андреас и его дьякон могут появиться в любое утро и объявить, что все они отправляются в Трапезунд, или Константинополь, или, может быть, в Афины. Впервые в жизни Мария может спросить себя, где она окажется на следующей неделе, не зная ответа. Но за интересом скрывается страх. Ее родители, особенно мать, всегда воспринимали Афины и другие великие города, некогда принадлежавшие Греции, как маяки надежды. Но Черная Мельпо рассказывала Марии, что новые деревенские иммигранты, не сумевшие усвоить городские порядки, умирали от голода в подворотнях.

– Я даже не уверена, что хочу ехать в Афины, – говорит Лита, смотря на Марию так, будто способна прочитать ее мысли. Лита держит на руках своего трехлетнего брата Димитрия. Он тянет ее за волосы, и она морщится.

– Я дам тебе по рукам, – предупреждает она, шлепая его по пальцам, и он смеется. – Афины, Афины, – поет Лита. – Кто хочет ехать в Афины?

– Куда ты хочешь отправиться? – спрашивает Мария. – Обратно через реку? Там теперь совсем ничего нет.

– Я бы хотела остаться прямо здесь, – говорит Лита, указывая себе под ноги и, пока Мария не успевает увернуться, наклоняется и целует ее в щеку.

– Ты хочешь остаться здесь? – спрашивает Мария. – Это ужасное место. Лучше в реке утопиться, чем жить здесь.

Лита снова подается вперед, складывая губы для поцелуя, но Мария поднимает руку, останавливая ее.

– Ты бы позволила мне тебя целовать, если б я была Гомером!

– Нет, не позволила бы!

– Я бы хотела остаться здесь и ходить с ним на рыбалку, – говорит Лита. – Но только если ты тоже останешься.

Мария представляет, как Гомер сидит рядом с ней на залитом солнцем берегу реки и холодная волна проносится мимо них.

– Думаешь, Гомер хочет остаться здесь и рыбачить с нами? – спрашивает она Литу. – Что мы с тобой понимаем в рыбалке?

Лита смеется, закрывая ладонью рот, будто Мария сказала что-то неуместное. Мария делает шаг вперед и бьет ее по руке.

– Через несколько недель нам придется уходить отсюда, хотим мы того или нет, – говорит Мария.

– Да? Без проездных документов?

– С ними или без них. Испарения из оврага и дожди станут теплее, и нас свалит лихорадка, если чума не настигнет нас раньше. Будут тучи комаров, комары повсюду.

Лита хмурится и спешит по тропинке, словно намереваясь уйти от Марии и догнать остальных женщин, но потом оборачивается и улыбается.

– Я не боюсь ни лихорадки, ни чумы. Если они не достали меня в деревне, то почему они должны достать меня сейчас? Меня больше интересует, на ком Гомер захочет жениться: на тебе или на мне?

– У кого приданое больше, – отвечает Мария.

– У меня его нет, и у тебя его нет.

– Значит, он не женится ни на тебе, ни на мне, – говорит Мария, будучи неуверенной, шутит Лита или нет. Подружка часто говорит бредовые вещи так серьезно, будто они обсуждают что-то важное.

– Если что здесь и хорошо, – продолжает Лита, – так это то, что мы не запрятаны в дома за семью замками. Если нас и собираются женить, то, по крайней мере, мужчины видят нас, и мы видим их. Не будет никаких сюрпризов, как когда мой отец пообещал меня слесарю Миртилису, просто потому, что он был идиотом и не просил реального приданого, – Лита подмигивает, как деревенский мальчишка, и морщит нос. Она носит ярко расшитый платок и платье, но Мария думает, что у нее разум мальчишки. Она даже выглядит, как парень, хотя и в симпатичном смысле. Ее кожа раскраснелась из-за солнца. Она никогда не прячет лицо за платком, как это делают другие девушки, чтобы скрыть лицо от мужских глаз и сохранить белизну кожи. Лите, похоже, все равно, и она заплела волосы под платком во множество косичек, как это делают туркменские девушки. В деревне ей бы этого не позволили, а в казарме никто не замечает. Теперь она носит косынку на шее, и когда она бежит, косы борются друг с другом, как длинные тонкие змеи. Бо́льшую часть времени она проводит в заботах о трехлетнем Димитрии, оставляя маме возможность заботиться о самом маленьком ребенке. Пока они идут к часовне, Мария и Лита по очереди несут Димитрия на руках на последнем отрезке пути вверх по холму.

– Гомер спрашивал меня о тебе, – говорит Лита.

Мария останавливается и смотрит на нее.

– Он говорит, что знает твоего брата Кимона, они работали вместе.

– Он просто подошел к тебе и сказал это?

– Да.

– Он не может вот так просто с тобой разговаривать! Что скажут люди? Ты была с ним одна?

– Нет, конечно, нет, ты что, с ума сошла? – отвечает Лита. – Он подошел и заговорил со мной, когда я была возле часовни с другими женщинами.

– У всех на глазах?

Лита смеется:

– Он вышел из часовни с отцом Андреасом, и пока отец говорил с женщинами, Гомер подошел и рассказал мне о твоем брате. Никто ничего не сказал, – она наклоняется к Марии. – Вижу, у тебя исчезли пятна. У меня все еще все руки в них, ужасно чешется. Ненавижу этих жуков! – она чешет локоть. – Мне интересно, почему он подошел ко мне, чтобы рассказать, что знает твоего брата.

– Не чеши, – одергивает ее Мария. – Будет только хуже, – она наклоняется, срывает несколько травинок, растирает их между большим и указательным пальцами и прикладывает к укусам на руке Литы. – Увидишь, к вечеру они исчезнут.

– Мне нравится Гомер, – говорит Лита, передавая Димитрия Марии и обгоняя ее на пару шагов.

– Мне тоже.

– Я знаю, а теперь еще оказывается, что он знает твоего брата… Но, когда мы вернемся из часовни, я попрошу его жениться на мне, до того, как это сделаешь ты! – Лита смеется, и Мария смеется в ответ. Женщины, идущие по тропе впереди них, оглядываются и хмурятся.

– Девушка просит парня жениться на ней! – шепчет Мария, грозя ее пальцем. – Это, как если бы река текла вверх по горному склону. Ты останешься старой девой, очень старой девой, если начнешь просить мужчин жениться на тебе.

Лита склоняет голову сначала в одну сторону, потом в другую, и делает реверанс, как это делают девицы в старых деревенских песнях. Мария смеется, прикрывая рот рукой, чтобы не услышали идущие впереди женщины.

– Не думаю, что я останусь старой девой, – говорит Лита. – Не я! Я хочу выйти замуж. Нет, нет, со мной такого не случится. Я хочу убраться подальше от матери, уж лучше я буду рабыней своего мужа, чем ее рабыней. По крайней мере, мужу можно ответить.

Мария никогда не встречала такой откровенной девушки. Она знает, что мужчины, особенно новые мужья, не любят женщин, которые высказывают свое мнение и идут напролом, как Лита, и знает, что путь Литы будет трудным и полным проблем: даже если муж Литы простит ей наличие мнения, его мать и сестры не простят, они будут мучить ее. Мысли девушки могут быть свободны, считает Мария, но не ее слова. Венец женщины – ее молчание. Все матери, которых знала Мария, вели себя с дочерями одним образом, а с сыновьями – другим. И все же мать Литы поступала с ней очень плохо. Прощая, а может быть, и не прощая ее, Лита, по мнению Марии, поступает неожиданно и не так, как подобает дочери.

Первые годы своей жизни Лита была единственным ребенком – пятеро ее младших братьев и сестер либо родились уже мертвыми, либо умерли сразу после рождения. К семи-восьми годам мать стала называть ее одержимой, братоубийцей, чей ревнивый дух иссушил семя ее отца. Мать относилась к ней холодно, а тетки и женщины деревни стали отдаляться. Когда Лите исполнилось девять лет, она все еще была единственным ребенком, и мать решила изгнать из нее дух-убийцу. Она собрала деревенских женщин в доме, они схватили Литу за ноги, перевернули на спину и бросили головой вперед в камин, держа ее у пламени, которое опалило ее волосы и щеки. «Пустишь ли ты братьев в этот дом?» – скандировали женщины. «Пущу! Разрешу!» – кричала Лита. «Будешь ли ты любить своих братьев?» – «Буду! Буду!» Экзорцизм сработал, родился брат, маленький Димитрий, потом еще один, маленький Феохарис. Прошло четыре года, прежде чем у Литы отросли волосы, а щеки стали мягкими и красивыми. Лита рассказала Марии о сожжении вскользь, чтобы объяснить, почему ее братья были намного младше ее, но Мария решила, что этот испуг наложил отпечаток на ее поведение.

Глава 8

В последующие дни беженцы все прибывают. Из-за таяния снега в горах пограничная река раздвинула свои берега, и люди тонут в бурных водах. Рассказывают, что сразу после перехода на территорию Османской империи пара детей стала жертвой стаи волков, и их мать побежала в лес искать их, хотя знала, что они мертвы. Некоторые из беженцев заметили волков, притаившихся за гребнем оврага. Худые оборванные звери с зелено-желтыми глазами следят за бараками. Новоприбывшие приносят обрывки новостей: в Константинополе вспыхнула революция, по всей Османской империи греков убивают в мусульманских деревнях, а мусульман – в греческих. Пока новенькие пробирались через горы, слухи превратились в факты, и теперь все уверены, что греков убивают по всему Кавказу и турецким землям.

Мария видит, что ее отец больше не считается лидером казарм, как это было, когда они только приехали. С таким количеством новых беженцев теперь каждый сам за себя. Пойманная рыба и добытая дичь больше не являются общими. Костис, кажется, испытывает облегчение от потери авторитета. Он выглядит как лидер, в его манере поведения есть решительность, но он застенчив. Его естественный порыв – действовать в одиночку. В казармах стало шумнее и хаотичнее, среди мужчин начались потасовки, и теперь единственным авторитетным словом является слово отца Андреаса. Костис хочет уехать с женой и дочерью, пока новые беженцы не принесли с собой лихорадку и чуму. Он пойдет один с Гераклеей и Марией по долинным тропам к Черному морю, возможно, с одним или двумя другими мужчинами и их женщинами, мужчинами с ружьями и боеприпасами. Костис обращается к отцу Андреасу и спрашивает его совета. У него еще есть десять рублей, говорит он священнику, хватит ли их, чтобы сесть с женой и дочерью на корабль до Афин? У жены под туникой спрятаны три золотые цепочки-талисмана, а у дочери – амулет и два серебряных крестика. «Ты продашь крестики своей дочери?» – спрашивает священник. Костис говорит священнику, что они должны попасть в Афины. «Но у тебя нет документов, – предупреждает отец Андреас. – А времена сейчас неспокойные. Если ты отправишься в путь без документов, то тебя и твою жену найдут мертвыми на обочине дороги, прежде чем ты доберешься до порта, а твою дочь увезут».

Когда дожди стихают, с реки накатывает не по сезону влажная жара, приносящая с собой рои крупных мух, крылья которых переливаются полупрозрачными голубыми и зелеными цветами. Теперь все избегают казарм в дневное время. Женщины остаются возле часовни, ищут деревья с листьями и стручками, которые можно есть, собирают травы, которые можно заварить. На лугу у леса, на широкой размытой тропе, ведущей к реке, Мария замечает волчьи следы. Отпечатки лап странно пересекаются со свежими следами рыси, будто лесная кошка специально выслеживала хищников. Это точно самка рыси, так как пальцы вытянуты мягко, а отпечаток лапы более настороженный и хитрый, чем отпечаток сильной лапы самца. Рысь убьет одинокого волка, думает Мария, если рядом ее котята, а с бродячей стаей будет драться насмерть, вырывая глаза вожаку и его спутнице, повергая стаю в смятение, а иногда и в бегство. Эти кошки хитры и быстры, их действия молниеносны, они никогда не ошибаются. Но Мария не может понять, почему эти следы должны пересекаться друг с другом, как длинная коса, до самой реки, и сужает глаза, глядя в сторону воды, почти ожидая увидеть на берегу мертвых животных. Остальные девочки не заметили следов, и Мария ничего не говорит. Отпечатки пыльные, явно не сегодняшние – звери вернулись в лес. Среди сорняков валяются пустые гильзы и ржавые винтовочные затворы, оставшиеся после пограничных сражений прошлого века; за грязной тропой цветут кусты гусиной лапки, белые цветочки которой переливаются на солнце. В двухстах метрах от реки возле кустов сидят на корточках три женщины, их потрепанные юбки задраны. Одна из них размахивает руками, а затем тянется назад в кусты, чтобы сорвать несколько листьев.

– У этих женщин нет стыда, – говорит Лита, толкая Марию локтем в бок и хмурясь в наигранном негодовании. – Совсем никакого стыда.

– И еще меньше скромности, – весело отвечает Мария. – Хотела бы я посмотреть, как они делают такое в деревне.

Лита смеется.

На первых деревьях растут грибы и поганки. Девочки не знают, какие из них собирать. Хотя Мария часто помогала Черной Мельпо собирать травы и жуков на лугу, о грибах она ничего не знает. Единственные, которые она видела у Черной Мельпо, – это грибы с белой ножкой, убивающие насекомых и растущие, казалось, повсюду, и их смертоносные сестры, как называла их Черная Мельпо, две почти одинаковые поганки: медузица – маленькая медуза, и медузола – крошечная медуза. Они имели пурпурно-красные шляпки и выглядели очень аппетитно, но даже маленький кусочек любой из них приводил к кошмарным видениям и смерти. Черная Мельпо срезала со шляпок этих смертоносных сестер несколько крапчатых стружек – маленьких, едва заметных чешуек, и использовала их в качестве наркотика, который был настолько силен, что она могла отрезать человеку гангренозный палец, а он и не замечал.

Мария и другие девушки уходят далеко на луг, собирая все грибы, которые им удается найти; позже женщины перебирают их, удаляют опасные поганки, а остальные моют и перемывают. Картери, дочь повитухи Эльпиды – самая старшая, хотя она худее и ниже других девушек. Ее боязнь всего: теней, насекомых, сорняков – заставляет ее выглядеть еще моложе. Она идет в нескольких шагах позади Марии и Литы с самыми младшими девушками. Она невзрачна и бледна, у нее тонкие потрескавшиеся губы и волосы желто-песочного цвета, густые и почти бесцветные – редкость для Кавказа. На ней короткая бархатная кофточка, как у богатой девушки из города, широкий поясок с бахромой, а вот туфли – мужские, доставшиеся от умершего брата. Удивительно, как не похожа Картери на свою мать, думает Мария. Говорят, у змеи рождаются змеи, но Картери совсем не похожа на Эльпиду. У них одинаковое телосложение, но повитуху природа сделала опытной и способной женщиной с острым и ядовитым словом, а Картери – милой, но убежденной в том, что она ничего не умеет делать, даже самых простых дел. Наверное, такова судьба дочери такой матери, как Эльпида, думает Мария, матери, которая всегда все делает сама. Эльпида всегда на шаг впереди Картери, заканчивает все, что начинает ее дочь, щелкает языком и говорит: «Бестолковая девчонка! Что я сделала, чтобы заслужить такую дочь, как ты!»

Среди сорняков лежит сломанный мушкет, возможно, рядом с костями солдата, который когда-то его носил. Девочки отходят в сторону, чтобы не наступить на мертвеца. Лита находит у куста змеиной ягоды кольцо грибов, собирает их и складывает в свой мешочек.

– У нас была соседка, – говорит Мария. – Которая съела точно такие же грибы, как ты сейчас собираешь. Бедная тетя Мирофора!

Лита поднимает глаза:

– Бедная тетя Мирофора? – она переводит взгляд на грибы. – Но они выглядят как нормальные грибы. Даже так, будто будут хороши на вкус.

– Может, твоему рту такой гриб и будет приятен на вкус, но для твоего желудка – это ядовитый паук, – отвечает Мария, внезапно понимая, что что-то такое сказала бы Черная Мельпо.

– Ядовитый паук? – переспрашивает Лита.

– Да, ядовитый паук.

Лита быстро вытряхивает грибы из мешка и пытается воткнуть их обратно в землю.

– Что случилось с бедной тетей Мирафорой? – спрашивает Картери. – Она умерла?

За первым поворотом реки они вдруг слышат мужские голоса. Девушки не могут понять, по-гречески ли говорят. Мария и Лита смотрят друг на друга и быстро повязывают платки на лицо. Они забрели так далеко, что уже не видят часовни и мужчин в карауле. Девочки бегут в лес, продираясь сквозь заросли, затем приседают и выглядывают на пустую поляну. «Они нас увидят?» – шепчет Картери. Позади них из глубины леса доносится злобный лай и смех шакалов, дерущихся за падаль. Одна из маленьких девочек начинает хныкать, и Лита машет ей рукой, чтобы та замолчала. Пахнет гнилью и сырой землей. Шелестит листва, хрустит ветка, а потом наступает тишина. Мария поворачивается и с тревогой вглядывается в лес. Насекомые жужжат, и она слышит мужской голос, потом еще один. Слова слишком тихие, и в зарослях она не может определить, с какой стороны они доносятся. Из-под куста облепихи выныривает гадюка и быстро уползает. Ее красно-черные чешуйки мерцают под листьями. Мария подносит руку к лицу и прикасается к губам, как бы сдерживая дыхание. Снова шелест листвы, снова хруст ломающихся веток, но теперь она думает, что это не шаги человека, как ей показалось вначале, а животное, возможно, кабан, прячущийся в зарослях. По сухому мху и опавшим листьям ползают рыжие лесные муравьи. Лита трогает Марию за локоть, и та в страхе переводит дыхание. Она шепчет что-то, но Мария не может разобрать. Два канюка пролетают над зарослями полыни высотой по пояс и исчезают в них, стрекоча и лая. К ним присоединяется третий канюк, затем четвертый. Наверное, там что-то умерло, думает Мария, что-то большое. Вдруг из кустов снова вылетают два канюка, проезжаются когтями по полыни и хватают друг друга за клювы. Ветер с реки доносит греческие слова, которые пробиваются сквозь крики птиц, и Лита указывает на берег реки, где группа мужчин направляется в их сторону, к лугу, неся промокшие мешки. Мария прикрывает глаза от солнца и смотрит вниз по реке. Она узнает Гомера, а затем видит своего отца, идущего позади него с другими мужчинами.

Девушки выходят из-за деревьев, прежде чем мужчины успевают заметить, что они спрятались, Лита бежит к кустам, хлопая руками. Канюки с визгом взлетают над деревьями, по спирали опускаются к кустам, затем снова взмывают вверх. Мужчины громко разговаривают, Мария различает голос Гомера, незнакомый, но приятный и уверенный в себе. На нем русская шапка, которую она раньше не замечала, отчего он выглядит чужим и не к месту здесь. Рукав его рубашки порван. Идя впереди, он приближается к девушкам и останавливается рядом с Марией, протягивая ей свой мешок, чтобы показать пойманную рыбу. Она наклоняется вперед и смотрит на нее, приподняв платок, чтобы скрыть лицо. Девушка не знает, как реагировать, ведь он незнакомец, а она не должна разговаривать с мужчиной – не родственником. Ее отец все еще на некотором отдалении и разговаривает с одним из мужчин.

– Я сам поймал, – говорит Гомер Марии. – Все это сам поймал, – девушки помоложе хихикают, будто он сказал что-то непристойное, и он поворачивается, чтобы посмотреть на Литу. Та стоит перед ним, опустив глаза в пол. Он смотрит на Марию. – Сегодня мы все будем есть рыбу. Я люблю рыбу.

Он уверен в себе, как брат Кимон, и это вызывает у нее тревогу. Насколько хорошо Гомер знал ее брата, ходили ли они вместе в питейные заведения в Батуме. Он, кажется, ждет, что она что-то скажет, но говорить было бы неправильно. Мария не знает, что делать, и смотрит на него почти сердито, как на своего брата Кимона. Гомер опускает взгляд. Когда отец приближается, дочь отводит взгляд.

– Он придумал, как ловить рыбу, пока та спит днем! – выкрикивает Костис, подходя ближе, указывая на Гомера. Кажется, он зол на Гомера за то, что тот заговорил с дочерью, но он ему все же симпатизирует. – Умный малый! – говорит Костис. Он крепко хватает его за плечо и потряхивает. Лита перехватывает взгляд Марии.

– Я трогаю рыбу за живот, пока она спит, – говорит Гомер, указывая на реку. – На солнце жарко, а вода холодная. Но мне нормально.

Мария слышала, что друзья ее братьев – грубые парни, которые пьют, дерутся и ходят в дома, где полно женщин, которые лежат и задирают юбки. Она не может представить себе, что Гомер такой.

– Он чешет им пузо, – объясняет Костис, – представляете? Как будто они кошки. Вот как мы наловили столько, – добавляет Костис, снова хлопая Гомера по плечу.

К Костису, прихрамывая, подходит невысокий мальчик с грязными волосами, ноги его подгибаются, одна босая ступня деформирована. Он одет в рваную куртку без рубашки и прижимает руку к животу, чтобы скрыть пупок. У него синяк под глазом, и Мария смотрит на других мальчиков, гадая, кто мог его побить. Он протягивает свой мешок с рыбой.

– Я тоже поймал немного, – говорит он. – Вот эта большая. Она вкуснее, чем маленькие. Три человека будут есть ее, и я буду одним из них!

– Мы наловчились в этом, – с горечью говорит один из мужчин. – Пастухи превратились в рыбаков!

Мария удивляется грубому дружелюбию отца к Гомеру. Она видит, что он нравится ее отцу, но в то же время Гомер как-то побаивается его. Возможно, Гомер все-таки не такой, как Кимон. Говорят, что вороны и воро́ны летают вместе, но разве дружба Гомера с ее братом обязательно означает, что он такой же – пьяница, человек, который ходит за женщинами в порт? Мужчины так странно относятся друг к другу, думает она. Приступы ярости отца по поводу того или иного поступка брата могли внезапно стихнуть, и он легонько хлопал его по спине или брал мальчика за подбородок и игриво тряс, но, похоже, это пугало братьев еще больше, чем гнев отца. Женщины другие, думает Мария. Если она делала что-то, что не нравилось ее матери, то получала сильную пощечину, без объяснений и без угрожающей доброты.

– Сегодня вечером будем есть рыбу, – говорит отец ей и Лите. – Мы поджарим ее на костре. Можем поджарить и ваши грибы. – Костис на секунду задерживает взгляд на Лите. Мария протягивает свой мешок, чтобы показать, что насобирала, но он отворачивается к другим мужчинам, и все уходят к казармам.

Глава 9

Хижина за часовней, в которой поселились отец Андреас и дьякон, разделена пополам: передняя часть служит жилым помещением, а задняя – хлевом для трех коз и небольшой стаи кур. Эти животные сопровождали караван мулов, который вез священника и его дьякона через череду долин из близлежащего порта на берегу Черного моря.

Каждый вечер после службы для растущего числа беженцев двое мужчин уединяются в хижине под керосиновой лампой, свисающей с балки крыши. На деревянных стенах нет ничего, кроме потускневшей иконы с изображением святого Ксенофонта, его жены Марии и двух сыновей, которых они потеряли во время кораблекрушения, но благодаря божественному чуду обрели вновь. Икона расположена на маленькой полочке, а перед ней стоит стеклянная чаша с горящим фитилем, плавающим в масле, дым от которого омрачает лица святого и его семьи. Священник и дьякон пьют сливовое вино и играют в нарды, слизывая кусочки дурманящего меда, смешанного с лауданумом, который продавали им в маленьких глиняных горшочках горные пастухи. По капельке отравленный мед приносит радостное настроение, маленькими ложечками – видения и бред, а большими – делирий и смерть. Священник ограничивается крошечными капельками, дьякон – маленькой ложечкой. Забыта злая холера, охватившая поселения мусульманских беженцев в двадцати километрах выше по реке. Забыта растущая орда беженцев, пожирающая провизию, которую еженедельно отправляет на мулах епископ Трапезунда. Забыты нестерпимая жара, жуки и крысы, мор, обвивающий своими костлявыми пальцами шеи старых и слабых людей.

Вместе с мешками продуктов епископ присылает газеты, иногда недельной или двухнедельной давности, которые доносят до этой забытой окраины империи красоты достопримечательностей и проблемы далекой столицы. В Константинополе выступает мадемуазель Котопули – Сара Бернар греческой сцены. Отец Андреас читает, что по средам ее труппа дает специальные утренники для дам. Османские дамы, их незамужние дочери и свита могут приходить в Театр Варьете в вуалях и сбрасывать их в ложах, демонстрируя парижские платья.

– Ла Котопули будет в Константинополе целый месяц, – говорит священник дьякону, как будто предлагая посетить спектакль. Он смотрит на дату в газете. – В прошлую среду она играла в «Царе Эдипе», – говорит он. – В четверг – в «Трех поцелуях», а в эти выходные – в «Довольно, мадам премьер-министр!». – Он откладывает газету и смотрит на дьякона. – Мы, греки, дали свет миру!

– Да, но мир забрал этот свет и оставил нас во тьме, – бормочет дьякон.

Отец Андреас смотрит на него, затем снова берет в руки газету. В столице назревают неприятности. Возможно, не только назревают, думает он. Султан, насколько он может судить, находится в осаде в своем собственном дворце. Это невероятно. Правитель империи, простирающейся от Болгарии до Месопотамии, от средиземноморских арабских земель до священной Мекки и далее, не имеет ничего, кроме своего гарема в качестве щита! Как понимает священник, в стране происходит революция. Мятежники прекратили все поставки во дворец. Голодная гвардия Его Величества бежала вместе со всеми слугами. Газеты не приводят деталей, да и сама новость их будто не особо беспокоит. Помимо культурных новостей из столицы, главный материал посвящен убийству франко-египетской дамы на турецком пароходе. Мадам Клавдия Бей найдена мертвой в своей каюте, ее жемчуга украдены. «Убийство в открытом море» – гласит заголовок. Отец Андреас, сузив глаза, с интересом читает сенсационную статью. Но настораживает, что газеты обходят стороной реально важную историю.

– Только послушай, – говорит он дьякону. – Это письмо издателю от Его Императорского Высочества принца Бурханеддина, – он прочищает горло и меняет тон, подражая молодому османцу королевских кровей. – «Я прошу вас, господин, опровергнуть все слухи о моей персоне, в том числе и слух о том, что я присоединился к революционным силам, осаждающим дворец моего отца». Что ты на это скажешь?

– Я скажу, что принц присоединился к революционерам.

Священник принимает замечание дьякона за неожиданное остроумие, но, подняв глаза от газеты, видит его вытянутое, лишенное юмора лицо.

– Сыновья против отцов, отцы против сыновей. В духе времен, – говорит отец Андреас. – А мы находимся в ужасном положении. Ты, я, бедные люди, находящиеся под нашей опекой, империя, провинции. Мы не можем двинуться к побережью целой армией беженцев. На всех перевалах стоит стража, нас всех перестреляют на месте. А холера идет вниз по реке и настигнет нас, если казармы станут еще грязнее. Мы не можем уйти и не можем остаться.

Дьякон окунает свою ложку в горшочек с медом и слизывает с нее золотистый яд.

– Позади нас горы, которые не перейти, впереди свирепое море, – говорит он.

Отец Андреас тоже облизывает свою ложку с медом и угрюмо кивает. По мере того, как сладкий яд просачивается в их вены, двое мужчин в духовном сане начинают игру в нарды, бросая кости со все большим остервенением, пока дьякон не теряет способность играть.

– Вместе с припасами я получил интересное письмо, – говорит священник. – Я думал о нем весь день. Предложение, которое может сделать свирепое море куда спокойнее.

– А, – говорит дьякон, как будто он вспомнил что-то, что хотел сказать, но затем умолкает, давая священнику договорить.

– Это можно назвать предложением о браке.

Дьякон улыбается и начинает хихикать.

– Нет, – с натянутой улыбкой отвечает священник, – свахи стучатся не в мои двери. Упаси боже, – наглость подчиненного должна бы его раздражать, но безумный мед придает даже мрачным мыслям оттенок веселья. Забавна мысль о его женитьбе: возможно, на богатой матроне из Трапезунда, вдове с волосами, выкрашенными хной, думает он и представляет, как ее пухлое тело с трудом освобождается от тугого корсета.

– Какое предложение? – спрашивает дьякон, снова облизывая ложку.

– Господин из Константинополя, авторитетный человек со связями в высших кругах… – священник начинает мешкать, вдруг забеспокоившись, что скажет дьякон, хотя и младше него по чину, в некотором смысле слуга, на это предложение, столь же тревожное, сколь и небесполезное. – Предложение от человека с самыми высокими связями, даже во дворце. – Он думает об осажденном султане и представляет его в комнате, отделанной красным деревом, заслоненным своими молодыми женами. Все они из кавказских селений, расположенных к востоку от гор за рекой, через которую переправились беженцы. Очень старый человек в окружении очень молодых женщин. Отец Андреас понимает, что мед затуманивает его мысли, и отодвигает горшок.

– Ты знаешь, что мать принца Бурханеддина родом из одной из местных деревень? – спрашивает дьякона отец Андреас. – С другой стороны вон той горы. В двух днях езды, как только перейдешь реку, может, в трех, не больше.

– Что за предложение о браке? – повторяет дьякон.

– И все жены принца Решада тоже. Кроме… – отец Андреас умолкает, – кроме третьей жены, которая родилась под Константинополем. Никогда такого не было: турецкая девушка в королевском гареме. Мы живем в новую эпоху, – добавляет он, пытаясь одолеть туман от меда и вспомнить, откуда он знает про жену принца Решада.

Дьякон пристально смотрит на священника.

– Предложение поступило от турка, путешествующего в этих местах, – говорит Андреас, сумев собрать мысли воедино. Внезапно он чувствует себя бодрее. – Мужчина в курсе нашей ситуации здесь, в бараках.

– Да?

– Да, – уверенно говорит священник, а потом быстро добавляет: – И он готов нам помочь. Некоторые его знакомые в столице ищут жен: хороших добрых девушек из-за границы, хорошо воспитанных и готовых к свадьбе. Достаточно молодых, чтобы выносить много детей. Его знакомые нам хорошо заплатят, чтобы семьи девочек… И все остальные, и мы двое в том числе… Смогли добраться до порта, сесть на корабль и оказаться в безопасности.

– То есть он сводник? – спрашивает дьякон.

– Не совсем. Это господин из Константинополя, а не из какой-нибудь горной деревни.

– Он предлагает деньги? Турок покупает греческих девушек? – Голос дьякона срывается.

Священник с беспокойством смотрит, как тот загребает целую ложку меда и проглатывает ее. Его охватывает гнев.

– Покупает? – кричит он на дьякона. – Что значит покупает? Будущие женихи, чьи интересы представляет этот господин, богатые люди, османские господа, готовые обеспечивать семьи своих жен! Никто ничего не покупает!

– Турки хотят купить девушек! – дьякон кричит в ответ. – Они хотят купить девушек, как они всегда делали!

Животные в стойле на другой стороне дома начинают беспокоиться, куры тревожно хлопают крыльями.

– Турки выберут самых красивых, – он срывается на визг. – Они заплатят за них и заберут их в свои дома, к своим женам и наложницам. Вот что они сделают! Это рабство! Нигде в мире больше нет рабства, даже в Эфиопской империи! Только здесь, в богом забытом месте!

Отец Андреас поражен вспышкой дьякона и безучастно слушает его разглагольствования о турецких нравах, турецких женах и христианских девушках, превращенных в мусульманских рабынь. Дьякон принял слишком много безумного меда. Отец Андреас смотрит на икону святого Ксенофонта и его семьи: жена и мрачные сыновья держат большие кресты, их глаза грозны и наполнены божественным светом, потускневшее золото их нимбов коричневато-желтое. Плавающий фитиль в стеклянной чаше перед иконой начинает наклоняться. «Надо подлить еще масла, – думает он, – иначе свет погаснет в ночи». Пока дьякон продолжает кричать о злых безбожных нравах Османской империи, у священника начинает звенеть в ушах. Пошатываясь, он выходит из хижины и торопливо добирается до часовни, где, прислонившись к стене, переводит дыхание. Он все еще слышит, как дьякон разглагольствует внутри хижины. Раздается резкий звук, и ему кажется, что обезумевший человек швырнул в стену свою кружку.

Отец Андреас садится на землю и закрывает глаза, упираясь спиной в шершавую стену часовни. Он чувствует одновременно безмятежность и отчаяние, какую-то счастливую печаль. Вечерний воздух приятно теплый, ночные насекомые, похоже, улетели на реку.

* * *

На следующее утро священника будят женщины, пришедшие готовить обед. В хижине дьякон с закрытыми глазами лежит на полу в собственной луже. Женщины спешат к реке за водой, чтобы обмыть его, оставляют испачканную одежду в куче рядом с уборной, бормоча о дурных предзнаменованиях, которые встречаются на их пути: паук, пересекающий лужу на берегу реки, желтая бабочка на желтом цветке.

Они возвращаются в хижину с ведрами воды. Гераклея плотно наматывает платок на грудь, чтобы он не задевал тело дьякона, и, перекрестившись, начинает мыть его, проводя холодной мокрой тряпкой по бедрам. Экскременты есть и на груди, и даже на серебряных амулетах на шее, которые Гераклея осторожно подбирает тряпкой и протирает. Священник смотрит, как женщины поднимают худого, дрожащего дьякона на койку, не обращая внимания на его наготу и зловоние. Гераклея берет полосу мешковины и начинает обматывать ею бедра дьякона, как будто пеленает младенца, а другие женщины перекатывают его с одного бока на другой и поднимают ноги. Она подносит руку к глазам, берет член дьякона, направляет его вниз и плотно обматывает его мешковиной.

– Рубашку и брюки мы сожжем, – говорит она, обращаясь к отцу Андреасу. – Они слишком грязные, мы не сможем вымыть из них болезнь.

Глава 10

Поздним утром Мария и Картери спускаются к реке, чтобы выбить грязь из куч одежды в луже глубиной по колено. Они замахиваются палками, как дубинами, высоко над головой, обрушивая их на спутанные рубашки и платки, плещется холодная вода, а руки черны от пепла, который они втирают в одежду, чтобы отмыть грязь.

– Давай топтать их, так будет легче, чем этими палками, – предлагает Мария.

– Астрахан, пики-пики ран, – поет Картери, прыгая на куче одежды. – Зовут мисс чашку Чашей, а мартышку – Наташей, – она бросает палку на берег. Ее платок сползает, обнажая ее густые желтоватые волосы. – Мою учительницу звали мисс Наташа, – воодушевленно говорит она. – Она приехала к нам в деревню, потому что русские сказали, что раз теперь Кавказ – это настоящая страна, даже девочкам надо учиться читать и писать.

Мария останавливается и смотрит на нее.

– Кавказ всегда был настоящей страной, – говорит она.

Картери снимает свой платок и трясет копной волос.

– Какие у тебя красивые волосы, – говорит Мария, удивляясь, что они не собраны в косы.

– Надо было заплести косы, – быстро говорит Картери, взглянув на Марию, а потом отведя взгляд. – Я знаю, что надо было.

– У тебя длинный платок, никогда не поймешь, что волосы распущены. Ничего не видно. Я никогда не видела волос, как у тебя.

– Моя мама говорит, что они выглядят желтыми и грязными. И что только женщины, которые торгуют собой в порту, носят распущенные волосы.

– Правда? – Мария качает головой. Повитухи в ее деревне и в соседних поселениях всегда были добрыми женщинами – целительницами, теми, кто приносит жизнь, от кого всегда услышишь слова успокоения. Но слова Эльпиды, матери Картери, всегда злые и безжалостные.

– Мои волосы желтые, цвета пыли, – объясняет Картери. – Моя мама говорит, что и лицо у меня желтое, и что я вообще желтая с ног до головы, цыплячьего цвета, и что ни один мужчина никогда не женится на мне.

– Это неправда! – со злобой отвечает Мария, и Картери с изумлением смотрит на нее. Мария протягивает руку и дотрагивается до пряди ее волос. – Многие мужчины женились бы на тебе только из-за твоих волос!

– Но у меня нет приданого.

– У меня тоже, – пожав плечами, отвечает Мария.

– Но у тебя все по-другому. Даже моя мама говорит, что ты красивая.

С деревьев взлетает стая певчих птиц с оливковым оперением. Девушки снова начинают топтать одежду.

– Нужно нарвать мыльнянки для платков, – говорит Мария. – Мыльной травы, – медленно повторяет она, и Картери смотрит на нее невидящим взглядом. – Пепел слишком жесткий.

Они оставляют одежду в воде и идут вдоль берега к излучине реки, где кончаются камни и начинается земля. Черной Мельпо понравились бы эти луга с их целебными травами и цветами, оставленными в земле, поскольку поблизости нет деревень: аптекари Батума заплатили бы за них целое состояние. Мария и Картери снова ушли далеко от казарм. В случае опасности они не смогут позвать караульных, а остальные рыбачат ниже по течению еще дальше. Некоторые из мужчин ушли в лес копать ямы для ловли оленей и другой крупной дичи, но лес находится по другую сторону от бараков, в стороне от реки.

– Мой отец говорил, что греки придут и захватят эти земли обратно, и еще больше земель за ними, – говорит Картери, тряся головой и убирая волосы назад. Она оставила свой платок возле кучи с бельем, и ее голова не покрыта. – Даже дворец султана будет греческим.

– Дворец султана? – смеется Мария.

– Моя мама говорит, что русские хотят построить дорогу из железа, – продолжает Картери. – Прямо до Афин. Даже дальше. Длинную-длинную дорогу из железа.

– Дорогу из железа?

– Ага, чух-чух.

– А, железную дорогу, – кивает Мария. Когда Картери говорит быстро, Мария не всегда ее понимает. Греческий язык, на котором говорят в далеких кавказских селах, отрезанных друг от друга на протяжении многих веков, распался почти на совершенно разные языки. Некоторые слова Марии остаются загадкой и для Картери. Женщины в казармах относятся к Картери как к простушке, но Мария считает, что Картери умнее, чем кажется. Она единственная девочка в бараке, которая ходила в школу, а в большинстве деревень школы нет. Настоящая школа, говорят жители деревень, это пастбище и склон горы. Школьный учитель не может научить мальчика, от каких растений надо беречь коз и овец, а какие горные сорняки делают козье молоко более насыщенным. Школы портят мальчиков и делают девочек бесполезными в доме. Мария знает, что, если бы не Черная Мельпо, она сама не научилась бы читать.

Они видят широкий холм, возвышающийся метров на двадцать над водой, на склонах которого растут пучки амаранта, а сверху он покрыт кустами мыльнянки. Мария видит на другом конце луга двух волков – тощих животных с рыжеватым мехом, крадущихся по траве. Они заметили девушек и удаляются в сторону леса. Мария берет Картери за руку, и они взбираются на вершину холма. С деревьев у реки слетает стая пронзительно кричащих птиц, и Мария, испугавшись, оборачивается.

– Мне страшно, – шепчет Картери.

– Здесь никого нет, только мы.

– Нам не надо было заходить так далеко, – говорит Картери.

– Мы нарвем мыльнянки и сразу же пойдем обратно.

На луг опустилась жуткая тишина. Мария видит стаю ястребов, кружащих высоко над холмом. Их шесть, может, семь. Они могут спуститься с неба и напасть, но сделают это только в том случае, если их гнездам будет угрожать опасность, а здесь, среди травы и кустов амаранта, ястребы гнездиться не будут. Смотря вниз на реку, текущую за курганом, Мария с удивлением видит двух мужчин, стоящих на коленях на берегу реки лицом друг к другу. Она отступает назад и берет Картери за запястье. Стоящие на коленях мужчины находятся прямо у подножия холма, всего в тридцати метрах от него. Она приседает и тянет Картери за собой.

– Тихо, – шепчет она, – они достаточно близко, чтобы услышать нас.

Картери поворачивается, чтобы что-то прошептать Марии на ухо, но Мария быстро прикладывает палец к губам, и девушки начинают отползать назад. Мария видит, как Гомер раскачивается на коленях, его рука быстро дергает под рубашкой, как будто он бьет себя. Мария и Картери бегут вниз по склону к берегу реки на другой стороне, мимо грязевых отмелей к тому месту, где начинаются камни.

– Мы не должны были этого видеть, – говорит Мария, запыхавшись от бега. – Мы не должны никому говорить, даже Лите, – говорит Мария, и Картери кивает. – Мы никому не скажем.

Картери собирается что-то сказать, как вдруг с берега спускаются Лита и маленький Димитрий с мешочком свежего пепла.

– Идите посмотрите! Быстрее! – кричит Лита, и малыш Димитрий подхватывает:

– Быстрее, быстрее! Вы не поверите!

Птицы в соснах снова начинают петь, и Мария с Картери уже не слышат, что им кричит Лита. Лита, должно быть, видела Гомера и другого парня, с ужасом думает Мария. Мария видит, как Картери смотрит на нее и машет рукой перед ее лицом – знак, который Мария не понимает.

– Идем сюда быстрее! – кричит Лита. – Вы не поверите. Вы никогда не угадаете! – она бросает принесенный с собой мешочек с пеплом и карабкается по крутой тропинке к куче сосен. За краем ущелья видна процессия местных греческих жителей, живущих в одном дне пути вверх по реке. Усталые ослы и мулы вылезают из ущелья у казармы. Мужчины и женщины в пыльных нарядах бредут впереди, подгоняя животных и уговаривая их подняться по крутому склону. На животных надеты забрызганные грязью гирлянды из полевых цветов, в которые вплетены зубчики чеснока от сглаза, осколки полированного стекла и шипы от цепких пальцев демонов. Ленточки и звонкие колокольчики на шеях отпугивают коварных духов воздуха – злых подручных сатаны. Дети в расшитых праздничных курточках с грязными руками и перепачканными лицами бегут вверх по склону, хлопая в ладоши и перекрикиваясь друг с другом. Прибывающие жители машут руками и приветствуют их, а девочки машут в ответ, не понимая, что можно сказать об этой аляповатой процессии. В этом пустынном приграничном районе они уже несколько недель не видели никого, кроме других беженцев. Мужчины похожи на деревенских турок, их красноватые шапки обмотаны серой грязной тканью, но на шее у них серебряные ожерелья с христианскими крестами, а слова, которые они кричат друг другу, почему-то звучат по-гречески. Платки женщин почти полностью закрывают их лица, оставляя лишь прорезь для глаз.

Мария видит, как из барака выходят ее мать и Эльпида, за ними следует группа возбужденно переговаривающихся женщин. Где же мужчины? Она не видит никого, кто бы стоял в карауле. Если бы это были мародеры, думает она, то всех в бараке уже убили бы, утащили бы мешки и свертки с последним имуществом. Но платки Эльпиды и Гераклеи повязаны назад, они матроны, которым нечего бояться этих чужаков. Они подходят к прибывшим жителям деревни, и Эльпида, приветственно, а может быть, и грозно подняв руку, останавливает процессию. Мария видит, что рядом с Эльпидой твердо, хоть и нервничая, стоит ее мать. Они выглядят почти как старые подруги, возможно, золовки, вышедшие из своих домов после утренней готовки, дойки и ткачества. Старик на первом муле спрыгивает с седла, подходит к Эльпиде и что-то говорит. Эльпида, кажется, на мгновение начинает сомневаться, смотрит на Гераклею, а затем отвечает. Очевидно, что мужчина не понимает ее, а она не понимает его. Когда Гераклея заговорила, он улыбнулся с видимым облегчением. Из шерстяной сумки, перекинутой через плечо, он достает несколько крупных апельсинов. Эльпида и Гераклея быстро берут их, покачивая головами и бормоча слова благодарности. Горные жители приносят еще апельсины и раздают их женщинам, толпящимся вокруг их процессии. Эльпида кланяется и дружелюбно улыбается, убирая в фартук еще один апельсин, потом еще.

Глава 11

Мария, Картери и Лита повязывают платки на лицо и с маленьким Димитрием на руках направляются к каравану. Последние ослы и мулы, пофыркивая, поднимаются по хребту, и деревенские женщины дергают их за уздечки. Девушки протягивают руки к одной из хромающих, покрытых пылью женщин, та останавливается и быстро указывает на мужчину, который сидит на муле позади нее и спокойно курит. Он не замечает, что под драными платками девушки молоды и красивы, поэтому не обращает на них внимания, а только открывает свой мешок и бросает в них апельсины. Апельсины катятся по тропинке, а девушки бросаются за ними. Мужчина смеется и зовет, маня и кивая:

– Иди сюда, – Мария спешит к нему, и он протягивает ей еще один апельсин. – Так что, ты будешь есть апельсин или просто стоять там? – говорит он на своем странном языке, разглядывая мокрый подол ее платья и голые ноги, все еще красные от речной воды. – Ты стояла в реке?

Мария смотрит на него.

– Ты оттуда, из-за горы? – спрашивает он, указывая в сторону Кавказа.

Мария смотрит на гору и кивает.

– Ты девочка?

Мария понимает слово «девочка», и делает несколько шагов назад, удивленная его вопросом. Кто бы мог принять ее за мальчика, да еще в такой одежде и косынке? Но когда он слегка дергает поводья, и мул начинает двигаться к ней, она понимает, что он спрашивает, кто она: молодая девушка или пожилая матрона.

– У тебя ноги девочки, не женщины, – говорит он. – Ты девочка, тебе четырнадцать, да? Шестнадцать? Быть мне магометанином, если тебе семнадцать, и дважды магометанином, если тебе восемнадцать! – Он поднимает указательный палец и покачивает им. – Я уверен, что твои руки не касаются того, чего должны касаться замужние женщины. – Он достает ногу из стремени и, схватившись за холку мула, наклоняется вперед, чтобы перекинуть ногу через крестец животного, спускаясь с него. Мария отступает назад, платок сползает, и мужчина, увидев ее глаза и губы, подмигивает ей.

– Ах, ради тебя я бы согрешил, согрешил бы, Бог свидетель! – восклицает он, дергая выпуклость спереди брюк. Он говорит что-то о сердце и летящем голубе, но женщина, идущая впереди его мула, сердито смотрит на Марию, опускает платок, плюет, и Мария бежит по тропинке догонять Литу и Картери.

– Fos da matia'ss! – кричит ей вслед мужчина. – Радость для глаз!

* * *

– Вот ты где! – кричит мать Литы, подбегая к девушкам и неся на руках плачущего ребенка. – Они раздают апельсины, а ты играешься в грязи?

Глаза Литы сужаются:

– Да, я играюсь в грязи, но у меня уже есть два апельсина, – она показывает их матери.

– Присмотри за своими братьями, – говорит мать Литы. – Я иду в часовню с остальными, чтобы получить благословение, а благословение мне ой как нужно, с такой-то дочерью, как ты.

Лита протягивает матери один из апельсинов. Та берет его и взамен отдает ребенка.

За часовней мужчины из казармы и новоприбывшие из деревень сидят у костра и жарят кофейные зерна на широком жестяном блюде. Горячие зерна потрескивают на обжигающем олове, а Костис пересыпает обжаренные зерна из сковороды в каменную чашу, где круглым камнем разбивает их в мелкий порошок. Отец Андреас и дьякон слишком больны, чтобы выйти из своей хижины и поприветствовать гостей, пришедших, как и каждый год, отметить День святого Георгия в заброшенной часовне этого святого. Мужчины общаются между собой на простом татарском и отрывочном греческом языках. И, хотя они улыбаются и похлопывают друг друга по спине, неясно, насколько каждый из них понимает собеседника. Язык, на котором говорят жители деревни, примитивен и дик, это смесь полузабытого древнегреческого, татарского и местного турецкого. Их речь омертвляет все, к чему прикасается, превращая Деву Марию, Иисуса и даже самого Бога в «это» – просто предмет – что является величайшим богохульством.

– Мы должны уйти отсюда – munda, munda! – Костис обращается к жителям деревни, громко повторяя татарское слово «здесь», а затем медленно произносит его по-туркменски, на случай если они, возможно, знают это слово.

Деревенские активно кивают, и Костис с тревогой смотрит на них.

– Нам надо идти вверх по реке? Вниз? Куда? Kaida, kaida? – спрашивает он.

Старейшина деревни, худой и подвижный человек с белыми космами, выбивающимися из-под шапки и тюрбана, отвечает быстрым потоком древних слов, из которых Костис и другие мужчины из казармы понимают только «город», «Черное море», «есть» и «русские». Разговаривать с этими людьми – все равно что бурить скважину в воде. Их язык также отказался от всех временных форм: в нем нет ни прошлого, ни будущего, только настоящее. Костис удивляется, как эти люди могут общаться на таком бедном языке, который похож на скелет без плоти. Когда-то давно эти горы были Колхидой, куда Ясон пришел за Медеей и золотым руном. Вероятно, руно было спрятано где-то поблизости. Вдоль великой реки, протекающей мимо казарм, выстраивались дворцы Медеи, их залы и висячие сады теперь лежат в грудах древних обломков и мусора. В те времена в реке было столько золотых чешуек и самородков, что руно, опущенное в нее, становилось золотым. Эти деревенские жители в кричащих костюмах, со зверями, украшенными гирляндами – дикие потомки Медеи.

– Конец! – говорит старейшина, когда видит, что мужчины из бараков озадачены его словами. – Конец, конец! – он указывает на все вокруг, ободряюще улыбаясь, и жители гор смеются и ладонями бьют себя по бедрам.

Из хижины выходит отец Андреас, бледный и осунувшийся. Его черная, доходящая до щиколоток ряса развевается на бедрах. Он попытался разбудить дьякона, который после ночи сливового вина и безумного меда, кажется, погрузился в ядовитый сон и лежит, вытянувшись на своей койке. Священник вдруг вспоминает о письме турка и о денежном предложении, которое могло бы спасти его и всех отчаявшихся людей в бараке. Он с ужасом смотрит на изможденных женщин, ожидающих его у входа в часовню. Одну из двух коз, которых привели жители деревни, он тащит к столбу у входа, напротив мозаики с изображением Святого Георгия и змия. Турецкие пастухи выкололи святому глаза: не по злобе мусульман, как уверяет беженцев священник, а в страхе перед строгим взглядом святого. Голова змия, инкрустированная зелеными и позолоченными камнями, безропотно лежит у ног святого. Его большие и послушные, как у коровы, глаза остались нетронутыми. Перед ним на коленях молится освобожденная Георгием из пасти змия юная монахиня, одетая в струящиеся одежды византийской принцессы. Мимо поверженного чудовища каскадом струится журчащая вода из голубых и бирюзовых камней. Рядом с мозаикой находится пустая ниша шириной с дверь, поднимающаяся от пола до потолка. Стена внутри ниши желтовато-серого цвета, перед ней – искореженная железная решетка. Веками в нише хранилась лопатка чудовища высотой в три человеческих роста, выкопанная со склона, ведущего к реке. Но лет двадцать назад, во время одной из пограничных войн, офицер вырвал железную решетку, совершив страшное святотатство, и переправил священную кость через реку в качестве военного трофея.

Отец Андреас подходит к привязанному козлу и со спины ножом перерезает животному горло. Женщины собираются вокруг и смотрят, как кровь растекается багровыми пятнами.

– Kundar! – говорит Эльпида, видя, как в крови на неровной земле вырисовываются очертания копья святого. Она поднимает голову, видит пустые лица деревенских женщин и взмахивает рукой в воздухе над головой, словно бросает копье.

– Pudari! – кричит Гераклея, увидев ногу, и застает Эльпиду врасплох. Эльпида смотрит на Гераклею и медленно кивает.

Отец Андреас смотрит на кровь, ощущая прилив тошноты, пока остатки злого меда струятся по его венам. Горцы, продавшие ему вкусный яд, должно быть, подмешали к нему грибы, потому что видения были опасно возбуждающими. Он подумал о дьяконе, который все еще лежит в хижине без чувств. Из-за часовни доносится ритмичный стук острого камня по кофейным зернам – мужчины мало интересуются этими ритуалами. Затем доносится аромат кипящего кофе, и священник думает, что всего несколько глотков приведут его в порядок. Он слышит голос Костиса, который говорит что-то о горячем кофе и огне, отец Андреас не может уловить, что-то неприличное. Мужчины смеются, и кто-то говорит, что кофе и женщина лучше всего, когда они горячие.

Кровь козы продолжает принимать дальнейшие очертания.

– Ты права, – говорит Эльпида Гераклее, – вот копье, а вот задняя нога лошади. Все мы пойдем далеко.

– Да, хорошие знаки, очень хорошие знаки, – отвечает Гераклея, удивившись, что Эльпида соглашается с ней. Гераклея смотрит, как Эльпида крестится и кланяется перед изображением святого, и вместе с другими женщинами тоже начинает кланяться и креститься.

Под мозаику ставят жестяные миски с водой в честь лошади, которая стояла рядом со своим хозяином. Отец Андреас окунает палец в козлиную кровь и рисует на лбу и щеках детей крестное знамение. Тушу козла трижды проносят вокруг часовни, после чего с нее снимают шкуру, мясо режут на куски и варят в котле кашу.

Глава 12

На следующий день дьякон умирает, не приходя в сознание. После смерти дьякона неделю идут проливные дожди, холодный ветер выметает насекомых из казармы. Повсюду вода, берег реки слишком грязный, чтобы мужчины могли ловить рыбу. В ночь после праздника Святого Георгия часть беженцев пропала, и в казарме ходят слухи, что они пошли по следам горных жителей вверх по реке. Но отец Андреас знает, что жители горных деревень не приняли бы их в своих обнесенных стенами поселениях, поскольку, хотя они и добрые люди, соблюдающие древние традиции гостеприимства, они закрывают двери перед незнакомцами, которые приходят с намерением остаться. По его мнению, они отправились вниз по реке в порт. Безрассудное предприятие идти без документов и разрешений на проезд, когда пропускные пункты есть на каждом перевале.

Вечером, уединившись в своей хижине под проливным дождем, священник вспоминает о своих отношениях с умершим. Дьякон, проработавший у него почти десять лет, был ценным помощником, но теперь, когда у отца Андреаса есть время подумать, он понимает, что никогда особенно не любил его. Это немилосердная и тревожная мысль, но тем не менее верная. Дьякон был старомодным османским греком – запуганным, но непокорным, а не новым османским человеком мира, как городские греки. За одно поколение греческий уклад сильно изменился. Но, хотя дьякон вырос в элегантной Смирне, городе трамваев, кафе и театров, все эти перемены прошли мимо него. Священник с удивлением понимает, что почти ничего не знает о человеке, с которым провел столько лет. Его христианское имя Хараламбос, что значит «сияющий радостью», каковым дьякон, конечно, никогда не был, а фамильное имя – Спафариос – «рыцарь с мечом». Он был простым человеком, но фанатиком, своеобразным в своих взглядах и суровым догматиком. Он был одним из тех ярых христиан, которые не были достаточно грамотны, чтобы читать Библию, поскольку большинство греков уже не понимали ее древнего языка. Такие люди, как дьякон, знают только фразы из Библии, которые они слышат в церкви, слова, которые могут быть опасны для уха фанатика, и верят им с беспрекословным рвением: фразы вроде «Есть те, кто стали евнухами ради Царства Небесного». Отец Андреас горько улыбается и качает головой, как будто в заброшенной хижине есть посторонний человек, который может оценить, насколько разрушительным было это библейское высказывание. Столько святых и мучеников потянулись к ножам, чтобы отсечь плоть, которая продолжала вести их к греху. За рекой живут крестьянские монахи и монахини, которые заставляют деревенских жителей кастрировать и стерилизовать их, как домашний скот, а затем живут вместе в холодных, похожих на амбары монастырях в полной добродетели. В чем же смысл? Как можно отказаться от искушений плоти, если нет плоти, которая искушает? Как воздерживаться, если не от чего воздерживаться? Дьякон так никогда и не женился, и не проявлял к этому никакого интереса, но безбрачие, которое даже не требовалось для дьякона, было для него неумолимой мукой. Чем больше он пытался бороться со своими влечениями, тем сильнее они его поглощали. В своем рвении он был уверен, что слова Библии дают ему руководство в борьбе с самим собой. Когда пятнадцать лет назад в Трапезунде он только стал дьяконом, он прижал нож к своему члену в уборной за общежитием, но при первом же ощущении боли и первых каплях крови он с плачем побежал через монастырь в лазарет. Отец Порфирий ввел лауданум, омыл член дьякона спиртовым раствором и, сжалившись над ним, дал ему официальное разрешение раз в неделю растирать член с той силой, которая необходима для достижения облегчения. Только раз в неделю, сказал отец Порфирий. Господь будет смотреть на это сквозь пальцы.

Ветер дует со склона горы, свистит сквозь дождь в щели стен. Потоки холодного воздуха врываются в окна, и пламя перед иконой святого Ксенофонта с женой и сыновьями мерцает, когда фитиль наклоняется в масле стеклянной чаши. Святой Ксенофонт смотрит на отца Андреаса пожелтевшими глазами: он старик с морщинистыми щеками и седой бородой, а его жена, святая Мария, молода и прекрасна, кажется, что она улыбается, ее губы шевелятся в мерцающем свете, ее одежда – одежда византийской царицы. Отец Андреас бросает хворост в камин и разжигает огонь. Поленья трещат, пламя освещает комнату, и ему становится легче. В казарме огня нет, но у них есть шерстяные одеяла, присланные епископом, в которые они могут завернуться.

Надо будет сообщить семье дьякона о его смерти, вдруг понимает отец Андреас, и задумывается, как их найти. В старых книгах епископства должен быть адрес или имя. Надо будет послать им три серебряных амулета дьякона. Он окунает ложку в горшочек с медом и слизывает небольшой кусочек, обещая себе, что это все, что он попробует из смертоносного нектара за этот вечер. Достаточно, чтобы поднять себе настроение. Он рад, что епископ Трапезунда прислал с припасами еще газет: без них его заточение в лачуге в дождливые дни было бы невыносимым. Перед отправкой газеты прочитал весь епископат, пройдя по иерархической лестнице от епископа до беззубого дворника, который, несмотря на свое низкое положение, является известным местным поэтом, пишущим угрюмые, тщательно выверенные стихи на архаичном греческом языке. Именно уборщик скрупулезно перекладывает газеты – к концу недели их копится большая стопка – и укладывает их в сумки на седлах. За все годы, что отец Андреас и дьякон путешествуют по провинции, окормляя небольшие греческие общины в горах, им всегда присылают продукты и газеты.

Отец Андреас – человек, который любит головоломки. Механические головоломки, математические, головоломки с потайными замками, которые, кажется, невозможно открыть. Османская пресса вызывает у него такое же волнение, ведь на каждой странице, даже в самых незначительных заметках, можно найти важные ключи к скрытым смыслам. В газете, лежащей на самом верху стопки, он читает, что британский консул в Трапезунде сэр Джон Лонгворт во вторник отправился пароходом в Батум. Это все, что написано в новости, а за ней следует другая, где говорится, что британский представитель в городе Самсун господин Пападопулос отправился в Батум на том же пароходе, как и американский консульский представитель господин Стефанопулос. Новости оформлены в виде светских статей, а между ними объявление о том, что доктор Халсян, очевидно, армянин, женился на очаровательной госпоже Ик… Он не разобрал имени, потому что кто-то, вероятно, уборщик, размазал чернила влажным пальцем. Почему, задается вопросом отец Андреас, все консулы отправляются в Батум на российском Кавказе, за пределами Османской империи? В более длинном материале, также написанном в форме светской заметки, утверждается, что бывший великий визирь империи Камиль-паша и нынешний министр иностранных дел Габриэль Норадунгян – еще один армянин – встретились с австрийским послом для проведения серии переговоров. «Переговоры? – бормочет священник. – Серия переговоров? Что бы это могло значить?» На фотографии изображены трое мужчин в фесках, и отец Андреас гадает, кто из них может быть австрийцем. В газете «Османли» он читает, что генеральный директор Императорского Османского банка вернулся из Парижа, но «Восточный экспресс» был вынужден остановиться под Константинополем, так как военным поездам понадобились пути. Читателю остается предположить, удалось ли директору попасть в столицу или ему пришлось временно поселиться в одной из деревень.

Священник откладывает газету и смотрит на нее. Она пытается что-то сказать ему, но его разум, притупленный медом и постоянными ударами капель дождя по крыше, недостаточно быстро работает, чтобы понять. Говорит ли газета о том, что империя, несомненно, находится в осаде и что иностранные консулы и представители бегут из крупных городов в безопасные российские территории? «Жемчуг!» – вспоминает отец Андреас и переворачивает страницу в поисках новых новостей о госпоже Клавдии Бей, которая, как он помнит из одной из старых газет, несколько дней назад была убита в море из-за своего ожерелья. Арестован пассажир второго класса, «мужчина лет 35–40 в тюрбане», – с интересом читает он, – «выражение лица которого отнюдь не внушало доверия». Убийца, говорится в газете, был замечен возле каюты в ночь преступления, «очевидно, в состоянии дикого возбуждения». Он быстро открывает более свежую газету. Дикий мужчина в тюрбане, по сообщению более поздней газеты, был отпущен, а алжирский торговец, пассажир первого класса, арестован. Этот убийца вращался в лучших кругах, как и мадам Клавдия Бей, которую он мог встречать в обществе. «Встречать? В обществе?» – думает отец Андреас. В газете объясняется, что жемчужное ожерелье, вероятно, понадобилось убийце, чтобы расплатиться с игорными долгами, и что он был прекрасным мужчиной в хорошо сидящем костюме. На следующей странице отец Андреас читает заголовок: «Я – НОВЫЙ КОМАНДИР ВЕРУЮЩИХ!» Наглый заголовок, набранный жирным шрифтом, бросается в глаза читателю. Шериф Мекки, говорится в статье, провозглашает арабский халифат вопреки султану, который является единственным и истинным халифом ислама, но надолго ли, задается вопросом отец Андреас. Его глаза сужаются. Что, если султан будет свергнут? А что, если он уже свергнут? Шериф Мекки осмелится провозгласить себя новым халифом только в том случае, если султан падет. Заголовок нельзя не заметить, но провозглашение – великое богохульство – не попало на первую полосу, где оно наверняка должно было быть, если бы этот халифат-изгой в бунтующей османской провинции воспринимался всерьез. Отец Андреас перечитывает статью и приходит к выводу, что неясно, действительно ли шериф Мекки выступил с заявлением или только считается, что он готовится это сделать.

Раздается медленный и осторожный скрип. Отец Андреас вздрагивает и переводит дыхание. Звук доносится из-за двери с другой стороны хижины, где содержатся животные. Кто-то медленно открывает ее, останавливаясь при каждом скрипе петель. Куры кудахчут, и раздается звук, как будто в жестянку бросают гравий. Он поспешно задувает лампу, стоящую на столе перед ним, но тут замечает, что от горящего хвороста и поленьев в камине по комнате расходятся мерцающие тени. Его собственная тень колышется и расползается по стене чудовищной деформированной фигурой, когда он приседает, чтобы уйти от света. Если бы только у него была винтовка, думает он. Даже священнику нужна винтовка в этой глуши. Надо было сказать людям в казарме, чтобы они дали ему одну из своих винтовок. Он осторожно подходит к стене, отделяющей его часть хижины от загона для животных, и его тень следует за ним.

– Кто здесь? – с тревогой выкрикивает он. – Кто это? – Он чувствует, как живот сводит от страха.

– Здравствуйте! – раздается с другой стороны двери.

– Да? Что? – отвечает отец Андреас.

– Извините, если разбудил, я пришел покормить животных.

– Кто это?

– Это я, Гомер.

– Нет, ты меня не разбудил, еще слишком рано, чтобы спать, – с облегчением отвечает священник. – Тебе не стоило идти так далеко в темноте и под дождем.

– Я всего на минутку, – отвечает Гомер, и священник снова слышит, как рассыпается зерно и оживленно кудахчут курицы. Сверкает молния, и дождь начинает сильнее бить по крыше хижины. Дверь открывается, и входит Гомер, бормоча приветствия, ставя мокрый фонарь на пол и стряхивая дождь с рук.

– Ты выглядишь так, словно упал в реку! – говорит отец Андреас. – Странно, что твой фонарь не потух.

– Мы волновались в казармах, потому что не видели вас с тех пор… как… как… – Гомер не может заставить себя упомянуть о смерти дьякона, он слишком устал и промок, чтобы вспоминать, как можно уважительно сказать об умершем человеке, не упоминая его. – Женщины прислали меня сказать, что придут завтра и приготовят еды, даже если будет идти дождь.

– Но это глупость, идти вот так в дождь и темноту, очень глупо, – говорит священник. – Что бы ты делал, если бы твой фонарь погас? Ты бы остался в лесу, где овраги со всех сторон! – он подходит к камину и достает из кучи горящую палку, чтобы снова зажечь лампу на столе.

– Я вышел раньше, но овраг был затоплен, поэтому я пошел по горной тропе на другую сторону, но потом не смог найти дорогу сюда наверх.

– Ты вымок до нитки!

– Я высушусь у огня, если у вас для меня есть теплое одеяло. Я могу закутаться в него.

– Эти одеяла хорошие и теплые, – говорит отец Андреас, указывая на матрас дьякона.

Гомер пристально смотрит на них.

– Не волнуйся, эти одеяла не усопшего, да упокоит Господь его душу. Они мои.

Глава 13

Покупатель девушек должен прибыть в часовню через десять дней, чтобы осмотреть всех девушек из числа беженцев, пригодных к женитьбе. «Пригодная к женитьбе», как известно отцу Андреасу, означает красивая или исключительно красивая, а «девушка» – это четырнадцать, пятнадцать, может быть, шестнадцать лет. Девушки постарше, даже если они красивы и не испорчены, не считаются достаточно податливыми, чтобы начать новую жизнь без следов старой. Он знает, что Марию обязательно выберут, и, возможно, ее подругу Литу тоже. Если бы только Лита не была загорелой, как мальчишка. Но всю неделю шел дождь, и вполне возможно, к моменту прихода покупателя Лита будет достаточно бледной, чтобы ее можно было рассмотреть.

Отец Андреас смотрит на Гомера, спящего на матрасе напротив него, свернувшись под одеялом. Его одежда уже высохла перед камином. От вчерашнего огня осталась лишь кучка остывшего пепла. Отец Андреас провел ночь на койке дьякона, зная, что Гомер, молодой и простой житель деревни, испугается духа покойника. Теперь священник лежит сонный на смертном одре дьякона и в полудреме обдумывает свои дальнейшие действия. Уже почти рассвело, но еще слишком рано для пробуждения. Дождь прекратился, и скоро придут женщины, чтобы сварить кашу в большом котле на улице.

Если девушек купят, считает он, то денег хватит на то, чтобы все беженцы из этих пограничных земель с их миазмами и болезнями смогли уехать, а семьям купленных девушек достанутся немалые деньги – больше, чем они могли бы заработать за всю жизнь, пася овец на Кавказе. Он отправил в портовый город письмо покупателю с приглашением, и тот изящными словами принял его предложение. Осталось только сообщить об этом беженцам, но он еще не знает, как это сделать. Очень важно найти нужные слова. Новость можно преподнести по-разному: продажа может стать спасением, ниспосланным Богом, или адской катастрофой. Что такое распустившаяся орхидея: прекрасный цветок, способный украсить императорский сад, или гнилостный паразит, высасывающий жизнь из всех окружающих деревьев?

Продадите ли вы свою дочь турку? Такой вопрос вызвал бы возмущение среди греческих беженцев. Мужчины и женщины ворвались бы в часовню с камнями и дубинами, выкрикивая обвинения в нехристианском зле и магометанской дьявольщине. Его бы линчевали, рвали рясу и отволокли бы тело к реке.

Продадите ли вы свою дочь турку?

Это неправильный вопрос. Реальность, горькая реальность, состоит в том, что человек, представившийся неким господином из далекого Константинополя, собирается принести спасение. И хотя будут предложены деньги, речь не идет о покупке или продаже девушек. В греческих поселениях Кавказских гор, в любой греческой деревне у Черного и Средиземного морей девушка должна иметь приданое, чтобы ее не выдали замуж в каторжную жизнь. Там она становится собственностью мужа, рабыней свекрови, служанкой его ревнивых сестер и невесток. Ее жизнь – это тяжелый труд в течение всего дня и до позднего вечера, когда овец отправляют на ночной выпас. Муж набрасывается на нее, как зверь на зверя, и она вынашивает ребенка за ребенком. Она питается объедками, которые может найти на кухне, потому что, хотя она и прислуживает за столом, пройдут годы, прежде чем ей разрешат сидеть и есть вместе с другими. Ее семья дала семье жениха столько денег и земли, сколько могла себе позволить, а зачастую и больше. «Значит ли это, что они купили жениха? Совсем нет», – думает священник и кисло усмехается. Если невеста переживет многочисленные роды и постоянный труд, то однажды, когда ее собственные сыновья вырастут, она превратится в суровую и неумолимую матрону семьи, которую будут бояться и обслуживать испуганные жены ее сыновей.

Но в турецких землях самые богатые люди: от губернаторов до принцев и самого султана – настаивают на приобретении самых бедных невест, невест из других стран и других религий, девушек, которые не говорят по-турецки и не знают османского уклада. «Хозяин дома рождается, – гласит старая турецкая пословица, – хозяйка дома покупается». Состоятельному турку не нужна в гареме женщина с родословной, которая может поднять голову в знак неповиновения, обратиться к влиятельному отцу или братьям, если ее не устраивает положение дел. С каким трудом сам султан находил мужей для своих многочисленных дочерей и племянниц, несмотря на прекрасные связи, которые дает брак с императорской дамой! Только мужчина, поднимающийся по служебной лестнице, молодой человек с большими амбициями, захочет поступиться свободой в собственном доме в обмен на такой ранг и власть в общественной жизни. В греческом высшем обществе Афин, Одессы, Александрии сыновья вельмож женятся на наследницах, говорящих по-французски, и воспитываются для развлечений на банкетах и пирах. А вот невесты-иностранки, привезенные в Османскую империю турецкими джентльменами, не должны вообще ничего знать. Только после того, как их начнут готовить к статусу наложницы или жены, они будут изучать этикет, поэзию и изящный турецкий язык. Это готовит их к тому, чтобы они могли развлекать своего господина в уединении его покоев.

Гомер ворочается во сне, и отец Андреас гадает, каким мужем он станет в будущем. Наверное, таким же, как и все остальные жители кавказских греческих деревень. Будет выезжать на своем осле в поле, пока жена тащит за ним мотыги и лопаты.

Возвращаясь мыслями к покупке, отец Андреас думает о том, насколько мир Османской империи отличается от мира греков, живущих за ее пределами. Как османскому греку, чья семья на протяжении многих веков жила в подданстве султана, ему кажутся странными и даже непривычными старинные устои этих людей с Кавказа. Для беженцев это новая земля, где право – это лево, а лево – это право. Им невдомек, что самая бедная девушка в одолженной хлопковой рубашке имеет гораздо больше шансов выйти замуж за самых богатых людей империи, даже за самого Его Величество Великого Султана, потомка Огуза, внука Ноя. Он думает о великом султане, который сейчас, как пишут газеты, заперт в собственном дворце. Константинополь в огне. Племянники, возможно, даже сыновья, возглавляют мятежников снаружи. Ужасная судьба, когда против тебя выступает твоя собственная плоть и кровь. Снабжение будет прекращено. Все, что осталось у Его Величества – это его гарем, теперь, вероятно, полный испуганных, голодных женщин. Были черкесские, греческие, русские жены. Все жены ныне осажденного монарха привезены с Кавказа, куплены, по сути, считает отец Андреас. Ни богатых, ни воспитанных, ни девушек со связями: это не по-османски. Он трясет головой, как бы разгоняя спутанные мысли, и встает.

Уже рассвело, и во дворе он видит Гераклею и старую женщину, которую он раньше не замечал, занятых у котла с кашей. Старуха, должно быть, из новых беженцев. Гераклея взваливает на плечо большой мешок и высыпает его содержимое в варево. «Наверное, она притащила мешок из кладовки рядом с загоном для скота», – думает он, удивляясь, что не услышал ее. Гераклея – мужеподобная женщина. Ее грубость – результат неустанного труда. Она всю жизнь работала с утра до ночи и может нести на спине груз мула. Пожилая женщина наливает воду в котел из ведра, внимательно смотрит на край, потом наливает еще. Ее движения быстры и оживленны. Это одна из тех бабушек, у которых очень старое лицо, но худое легкое тело и движения девочки.

Увидев две фигуры у котла, отец Андреас вдруг понимает, как он может рассказать беженцам о предстоящей продаже, не вызвав при этом возмущения в казармах. Он внезапно совершенно просыпается. Он завоюет доверие одной из женщин: возьмет в подручные Гераклею, мать девушки, чья удивительная красота означает, что ее обязательно купят. Если он покорит мать, она сделает все остальное. Она знает, как рассказать об этом остальным. Он скажет Гераклее, что нашел идеального жениха для ее дочери – и это действительно так: человек богаче, чем она может себе представить, ищущий добродетельную, неиспорченную девушку, такую, как Мария. Жених, богатый столичный дворянин, не требует приданого и даже готов дать семье достаточно денег, чтобы купить большой дом в Афинах, где они будут в безопасности, а также деньги на покупку земли и еще для сыновей. Гераклея будет задыхаться и хлопать в ладоши. Он назовет богатого турка «женихом», «господином», «влиятельным человеком», «состоятельным человеком» – и только когда в ее голове возникнут образы будущей жизни в Афинах, сыновей под боком, он назовет жениха «османским господином», может, даже «турецким вельможей». «Вельможа» – слово, которое затмит собой все предшествующие ему проблемные слова. Слово – как сырая кожа: из него можно слепить любую форму. «Вельможа» означает богатство, и чем больше богатство, тем более слепы глаза смотрящего. Гераклея не будет задавать очевидных вопросов: «Но моя дочь – христианка, как же она может выйти замуж за турка? Не захочет ли он, чтобы она тоже стала турчанкой и отвернулась от нашего Бога и нашей Богородицы?» К тому времени это будет уже неважно. Гераклея поймет проблему, но ее проворный ум уже будет искать слова, которыми она покорит мужа, как расскажет ему о ниспосланной Богом удаче. Добрый человек, добрый жених, скажет ей отец Андреас, хочет помочь и другим. Сват, которого он посылает за невестой, найдет невест и для его друзей – богатых и прекрасных людей. Они помогут всем нам. Они обеспечат всем проезд в Трапезунд и Афины.

Он подходит к двум женщинам, которые кланяются и приветствуют его, отходя от котла, словно неприлично, что священник застал их за работой. Женщины пытаются взять руку и поцеловать ее, но он отмахивается и трижды крестит их в качестве утреннего благословения.

– Как только каша сварится, я проведаю животных, – говорит Гераклея, все еще кланяясь, обтирая руки о платье, будто пытается высушить их. Она удивительно некрасива, думает он. Женщина с широкой костью, которая, тем не менее, в своем платье выглядит меньше – редкие миски с водянистой кашей и вареными травами явно усушили ее формы. Он замечает изящные узоры, вышитые по швам и подолу платья, красивые и тонкие нити, забрызганные грязью. Готовясь бежать из горящей деревни, она, как и многие другие женщины, надела свое лучшее платье, прихватив на бегу добротную шаль и платок. Бежала в своем воскресном наряде, теперь изорванном и потрепанном, яркие краски которого поблекли.

– Не волнуйся за животных, – отвечает отец Андреас. – Здесь Гомер. Он займется этим.

– Все мужчины пошли рыбачить, может, он тоже захочет пойти, – будто с извинением говорит Гераклея, неуверенно возражая священнику.

– Это правда, – с оживлением вклинивается пожилая женщина. – Животных нужно будет обтереть соломой, а еще я могу выпустить их пастись, – она щурится, смотря в небо, а затем с улыбкой смотрит на священника. – Не похоже, что будет дождь.

Дверь хижины открывается, и из нее выходит сонный Гомер, все еще закутанный в свое одеяло. Увидев женщин, он неловко машет им рукой, Гераклея обращается к нему, чтобы он либо присмотрел за животными отца Андреаса, либо пошел с мужчинами на рыбалку, но затем подносит руку ко рту и неуверенно кланяется в сторону отца Андреаса, понимая, что заговорила не вовремя. Священник должен сказать мальчику, что делать. Отец Андреас выглядит озабоченным чем-то и не замечает ее бесцеремонности.

– Я сейчас же займусь животными, – отвечает Гомер. – Рыба может подождать, – говорит он.

Гераклея улыбается священнику:

– Хороший мальчишка.

– Я хочу поговорить с тобой о чем-то очень важном, – говорит ей священник. – Как только закончишь здесь, приходи ко мне в часовню.

Глава 14

Гераклея целует руку отцу Андреасу. Они стоят в часовне перед мозаикой Святого Георгия и Змия. Она плачет от радости, а священник с облегчением наблюдает за ней. Он зажег свечи, и в тусклом свете блестят зеленые и позолоченные камни головы чудовища на мозаике, его коровьи глаза смотрят на него. Крепкое тело Гераклеи вздымается, и он думает, станет ли Мария когда-нибудь такой же грубой и сильной женщиной, как она. Он размышляет, почему такой красивый мужчина, как Костис, женился на такой простой, даже некрасивой женщине, и думает, что у нее, должно быть, были хитрые сваты и очень хорошее приданое.

Гераклея пытается заговорить, но не может.

– Ты понимаешь, я не говорю, что мы уже нашли богатого жениха для твоей дочери, – повторяет священник, обеспокоенный, что они, возможно, оба имеют слишком большие надежды. – Сват приедет на следующей неделе, и тогда мы будем знать наверняка.

– Спасибо, отец, спасибо, – шепчет Гераклея, пытаясь снова поцеловать его руку. Она склоняется к ней и прикладывает ее к своему лбу. Он чувствует, как его рука становится неприятно мокрой от ее слез.

– Я почти уверен, что свату понравится Мария, – невольно говорит он.

– Спасибо, отец, спасибо, – повторяет Гераклея, пытаясь одновременно поклониться и сделать реверанс.

– Мария – хорошая девочка, из хорошей семьи, – продолжает он. – Какой жених не захотел бы, чтобы такая девушка стала матерью его детей?

Гераклея решительно качает головой, и отец Андреас колеблется, потом понимает, что она просто соглашается с тем, что не может представить себе мужчину, который не хотел бы, чтобы Мария родила ему сыновей.

– Жених очень обеспокоен вашей ситуацией здесь и обеспечит вас всем нужным.

Она энергично кивает, затем, внезапно смутившись от того, что так открыто плачет перед священником, отворачивается и смотрит на юную монахиню на мозаике, которую Георгий освободил из пасти Змия.

По мнению отца Андреаса, Гераклея – женщина на грани отчаяния, утопающая, которой предлагают ветку в тот момент, когда она уходит под воду. Она потеряла все, ради чего трудилась всю жизнь, и, хотя деревянная дверь ее прошлого, полного лишений, захлопнулась, золотая вот-вот откроется. Он смотрит на ее грубые, покрытые шрамами руки, затем на голубые и бирюзовые камни мозаики – каскады воды, возвещающие о гибели Змия, – и понимает, что ее будущее кажется более определенным, чем его. Если ему и беженцам удастся покинуть эти забытые Богом горы, что они найдут на равнине у моря? Долго ли продержится близлежащий портовый город, долго ли Константинополь, долго ли Трапезунд, где он родился. Хотя в его крови течет греческая кровь, он осман. Покинет ли он великую империю и отправится ли в Грецию, маленькую, бедную, борющуюся с трудностями страну? Он чувствует, как на него наваливаются мрачные мысли. Он думает, что, несмотря ни на что, останется в Трапезунде, потому что камни родного города теплее всех горячих источников Вавилона.

– Все будет хорошо, – говорит он Гераклее. – Нужно довериться Богу.

Она энергично кивает и трижды крестится.

– Добросердечный вельможа, османский господин из столицы, – продолжает он, сделав небольшую паузу для пущего эффекта, – обеспечит прекрасное будущее твоей семье и твоим сыновьям, если его выбор падет на Марию.

Все еще всхлипывая, Гераклея продолжает выражать свою благодарность, и отец Андреас с облегчением видит, что она поняла. «Вельможа» означает, что этот человек будет достаточно богат, чтобы купить целую кавказскую деревню и даже больше, а «османский господин из столицы» означает, что этот человек – мусульманин и турок. Когда она уже более спокойным голосом продолжает свои благодарственные слова на кавказском греческом, отец Андреас понимает, что женщина сделает все, что нужно. Она позаботится о том, чтобы ее муж был доволен предстоящим замужеством дочери, а другим женщинам расскажет, что священник приведет в казармы богатого свата для некоторых девушек, великого свата, который, если девушки ему понравятся, поможет всем покинуть эти кишащие чумой горы.

* * *

Спеша в бараки, Гераклея думает о том, как ей повезло и как повезло с детьми, которых она родила и не родила. За первые два года замужества у нее родились два мальчика. Судьба улыбнулась ей. У Филолая, деревенского бондаря, которого уже около десяти лет нет в живых, родились две двойни, все девочки, а потом еще две девочки. Дом с сыновьями – плодородное поле, дом с дочерьми – кладбище. Его семья была полностью разрушена. Ему пришлось отдать все свои земли и имущество только на два приданых, а все остальные дочери остались нищими девами. Ведьма Афродита, осмотрев вздувшийся живот Гераклеи, предсказала оба раза, что у нее будут мальчики: живот ее был острым, а во сне она видела тигров и ножи. Люди говорили, что на плечах Афродиты сидят духи двух черных дроздов, по одному с каждой стороны, они отягощают ее, но шепчут ей на ухо знания. Она советовалась с ними во всем и всегда выполняла их просьбы. Ведьма Афродита изучила лицо, грудь и соски Гераклеи: женщины, носящие мальчиков, расцветают, женщины, носящие девочек, становятся уставшими и бледными. С первым сыном в животе Гераклея расцвела, со вторым тоже, но с третьей беременностью ее лицо побледнело. Страшный удар, ведь она надеялась, что будет одной из тех, кто вынашивает мальчиков, царицей в деревенской иерархии. Перьями и стеблями баклажанов ведьма Афродита очистила ее от этой беременности, а также от двух последующих. Все эти дети были бы девочками. Когда Гераклея, теперь уже точно рожавшая девочек, забеременела Марией, ей приснились иглы и фрукты, а живот стал круглым – неоспоримые признаки того, что на подходе снова девочка. Афродита снова ощипала индюшачье перо, растолкла в ступке травы и лимон, но на этот раз очищение не состоялось. В то же утро Афродита, наклонившись над мелким ручьем, в котором стирала тряпки, упала в воду и утонула, хотя глубина была всего несколько сантиметров. Она упала лицом вперед и лежала головой в воде, а ее руки сердито шлепали по илистому берегу снова и снова, пока она не сдалась и не затихла. Прибежали женщины. Почему она не повернула голову в сторону? Почему она просто не подняла голову из воды? Ведьма была крепкой женщиной лет пятидесяти. В таком ручье, как потом говорили, не утонула бы даже прикованная к постели старуха. Должно быть, духи черного дрозда тянули ее вниз, держали голову под водой. И все же, думает сейчас Гераклея, поднимаясь по тропинке к казармам, если бы Афродита в тот день повернула голову в сторону, не было бы ни Марии, ни будущего процветания ее сыновей, Костиса, ее самой. Именно Бог утопил ведьму, прежде чем она потянулась за пером и зельями. Бог был на моей стороне, считает Гераклея. После рождения Марии новая деревенская ведьма Черная Мельпо сказала Гераклее, что отныне она будет рожать только дочерей. Черная Мельпо каждую неделю натирала ее солью и лимоном и давала ей маленькие глиняные чашечки для огня, которые нужно было нагревать и ставить на поясницу, чтобы отгонять девочек, которые постоянно входили в ее утробу. С тех пор у нее больше не было детей, и она была благодарна за это до сих пор, когда в круговороте золотых мыслей размышляла о том, каких высот богатства они с Костисом могли бы достичь, если бы родили больше таких дочерей, как Мария, чтобы продавать их женихам в османской столице. Судьба сдала ей сладкую, но очень горькую карту, думает она.

Глава 15

На следующее утро отец Андреас проходит по женскому бараку, осматривает девочек, молча сидящих на своих грязных соломенных мешках рядом с матерями, одетыми во все то, что им удалось спасти при бегстве с Кавказа. Женщины, как могли, навели порядок в бараке, но гнилостный смрад из уборных невыносим, и он дышит ртом, чувствуя, как гадкий воздух обволакивает язык. Ему хочется закрыть лицо рукавом рясы, но он понимает, что не может этого сделать в присутствии женщин, которые вынуждены здесь жить и спать. Эти бараки не были рассчитаны на такое количество людей, живущих здесь так долго. Миазмы болезни витают в воздухе. Распространение смертоносных бацилл – вопрос времени. Куда, спрашивается, он будет помещать больных в карантин?

Он смотрит на девушек. Они стали еще худее, чем были, когда приехали. Некоторые из младших похожи на мальчишек в поношенных хлопковых платьях и косынках. Кому они нужны в качестве наложниц, жен или даже служанок? Девочек можно быстро откормить, но покупатели, готовые заплатить значительную сумму, рассчитывают на качество, а не на потенциал. Известный столичный османский врач написал передовую статью, похожую на официальную прокламацию, в которой объяснил, что двенадцатилетние девочки с биологической и медицинской точки зрения могут считаться женщинами, а значит, и невестами. Еще пять лет назад статья врача прошла бы незамеченной, но теперь группа свободомыслящих мусульманок, носящих хиджаб, но не готовых склониться перед мужчинами, выступила с ответной статьей: «Во имя Аллаха, что может понимать двенадцатилетняя девочка о сути брака? Что она может знать о ведении домашнего хозяйства? Что ей делать, если она родит?»

Воистину, во имя Аллаха, думает отец Андреас, проходя по бараку. Империя разваливается, султанская цензура явно теряет контроль над прессой, а газеты без этого контроля публикуют все, что только можно, – все, кроме того, что происходит на самом деле. Но османы правили этими землями пятьсот лет, считает он, и наверняка будут править еще пятьсот. Они одни из самых богатых людей в мире, и они позаботятся о том, чтобы их мир оставался в неприкосновенности.

Он медленно ходит взад-вперед мимо женщин и девушек. Он подумывает выйти, как будто что-то забыл, чтобы подышать свежим воздухом. Но не выходит.

Он представлял себе, что женщины будут толпиться вокруг него, задавать вопросы о своих пригодных для брака дочерях, умолять, кричать, возможно, даже нападать на него за то, что он предлагает им отдать своих дочерей-христианок туркам. Но его идея положиться на Гераклею, чтобы она сообщила остальным, сработала. Она, очевидно, представила им ситуацию в наилучшем свете. Впервые он видит в глазах женщин проблеск надежды.

Эльпида сидит рядом со своей невзрачной дочерью в старом богато расшитом платье, которое явно было частью приданого ее матери. На талии и бедрах девушки – широкий фартук, похоже, из шелка, а вместо платка – маленькая, круглая, как кофейное блюдце, шляпка с бисером, какие носят богатые женщины, чтобы, как понял отец Андреас, продемонстрировать толстые желтые косы – единственное достоинство. Он вспоминает имя девушки: Картери – «стоическая». Это подходящее имя для девочки, которая, кажется, терпит свою властную мать в испуганном молчании. Он знает, что ее не купят, несмотря на желтые волосы, и жалеет ее, но от осинки не родятся апельсинки. Может быть, ее возьмут в дом в качестве служанки, где она будет работать за тарелку еды, но судьба не предложит ей ничего большего, возможно, даже этого, так как она не кажется особенно сильной. Но продажа ее более красивых подруг может принести отцу Андреасу достаточно большие комиссионные, чтобы обеспечить документы для всех беженцев и морской проход до Трапезунда, а может быть, и дальше, если будет продано более двух девушек. Возможно, Картери когда-нибудь выдадут замуж за трудолюбивого грека-христианина, и она будет работать на него и рожать ему детей. Разве это лучшая участь для беженок-христианок, чем превращение в богатых мусульманских матрон? Дьякон сказал бы да, как и его братья-священники и грозный епископ Трапезундский. И все же в позапрошлом году греческая девушка из Трапезунда – ей, как и Марии, было пятнадцать лет – была похищена турком, членом городского совета, который был в три раза старше ее. Греческие девушки в Трапезунде выходят на улицы непокрытыми, на всеобщее обозрение. Советник увидел ее и схватил. Он сделал ее своей – нежно, как он потом говорил, – и запер в своем доме вместе с двумя женами. Но девушка сбежала и добралась до епископства, чтобы найти убежище. И что же сделал епископ Трапезунда? Он отправил ее обратно к турку с эскортом дьяконов, чтобы убедиться, что она не сбежит снова. Епископ, думает отец Андреас, несмотря на свои проповеди, такой же реалист, как и я. Жизнь девочки была разрушена. Семья не захотела бы возвращать ее, лишенную девственности и непригодную для брака. Братья могли даже убить ее за тот позор, который она навлекла на них. Лучше живая и благополучная мусульманская жена, чем мертвая и оскверненная гречанка – таков был вердикт епископа Трапезундского.

– Доброе утро, отец. – Эльпида отваживается, с надеждой замечая, что он пристально смотрит на ее дочь. Отец Андреас, на мгновение ошеломленный, не понимая, что он смотрел на Картери, улыбается, поднимает руку в благословении и идет дальше.

Он получил еще одно письмо, отправленное с частным гонцом на муле, в котором сообщалось, что покупатель прибудет для просмотра и покупки в течение недели. Это единственное достоверное известие, с которым священник столкнулся с момента прибытия в казармы, и оно в какой-то мере умерило его опасения. Если Константинополь действительно охвачен пламенем, а империя стоит на коленях, то вряд ли покупатель девушек приедет сюда, на край света, в поисках иноземных девиц для богатых столичных домов.

Отец Андреас приходит к выводу, что девушек, пригодных для брака, не более шести-семи. Как следует из письма покупателя, девушки должны быть в возрасте от тринадцати до шестнадцати лет, но священник твердо решил, что не будет представлять девушек моложе четырнадцати лет. Мария вместе с Литой должны быть представлены покупателю для просмотра одними из первых. Отец Андреас с удивлением видит, что эти две девушки не сидят на своих соломенных мешках вместе с другими девушками и женщинами, хотя он просил всех женщин собраться. Исхудавшая мать Литы держит на груди спящего ребенка, рядом дремлет маленький Димитрий, но она какая-то рассеянная. Отец Андреас собирается спросить у нее, где ее дочь, но решает, что лучше не надо. Ему не нужно оценивать ни Литу, ни Марию – они явно пригодны для брака.

Ощутив приступ тошноты, он трижды осеняет крестным знамением женщин и девушек и выходит из барака по тропинке к реке, подальше от зловония уборных. Он слышит возбужденную болтовню женщин, когда за ним закрывается дверь. Реки за деревьями не видно, но слышен гулкий шум воды, бьющейся о камни. С деревьев доносится громкий щебет – птицы сердито борются за ветки, а из соседнего леса доносятся звериные крики. Небо серое, облака собраны в странные, похожие на лица, формы. У греческих жителей горных деревень, живущих выше по реке, есть разные слова для обозначения разных облаков. Возможно, это забытые имена первобытных богов, языческие слова, которые должны быть под запретом. Его лихорадит, и он гадает, что это: вонь казармы или болезненные испарения, поднимающиеся из ущелий. Он оглядывается по сторонам, совершенно потерянный. У реки видит Гомера с мешком, которые дал ему под рыбу. Он разговаривает с Марией и Литой, они втроем наедине. Как это может быть? Прилив гнева застает его врасплох. Гомер явно искал девушек. Он опасен. Две красивые девушки и красивый молодой человек. Лита оживленно разговаривает с Гомером и показывает на реку, а Гомер смотрит только на Марию. Священник слышит голос Марии, которая приветствует его сквозь щебетание птиц. Она, кажется, обрадовалась, увидев его, и он поднимает руку и машет. Девушка машет в ответ и кричит что-то о стирке одежды. Возможно, она спрашивает, хочет ли он, чтобы ему постирали вещи. Гомер тоже здоровается со священником, но быстро уходит опустив глаза. Смущен ли он, что его застали наедине с девушками? Мария и Лита кланяются отцу Андреасу и возвращаются к берегу реки, где Мария начинает выжимать рубашки и раскладывать их на кустах для просушки, а Лита наблюдает за ней. Отец Андреас поднимается вверх по склону к хижине. Погода снова стала жаркой. Лучше жара, чем весенний снег, в котором беженцы и он сам замерзают до смерти. Грязь на тропинке высохла и стала твердой. Это хорошо, ведь во время дождей тропинка была непроходимой. Солнце палит, и он жалеет, что не взял с собой зонтик.

Несомненно, Мария подходит для брака больше остальных. Он вспоминает полные возмущения горькие слова дьякона о продаже греческих девушек туркам. Хотя и отец Андреас, и дьякон были гражданами султанской империи, дьякон просто не понимал, как устроен мир. Добрее ли греки-христиане к своим женам, чем турки-мусульмане? В деревнях греческие жены таскают тяжести на мулах и верблюдах, а их мужья дремлют в тенистых оливковых рощах. В городах греческие жены трудятся в своих домах, работают на рынке, шьют и готовят, а их мужья собираются на площади, чтобы покурить трубки и выпить кофе. Если такую девушку, как Мария или Лита, купит богатый мусульманин, она станет той, кого дьякон называл pallakida – наложница, произнося это греческое слово как ругательство. Отец Андреас предпочитает более изысканные турецкие слова. Если девушка понравилась хозяину, то ее будущее в его доме обеспечено, а если она родила ему сыновей, то тем более. А если одна из четырех официальных жен хозяина умрет или будет отослана, то бывшая беженка, не имевшая за всю свою жизнь ни одной медной монеты, может вдруг стать женой богатого человека, ее сын станет следующим хозяином, а она вдовствующей хозяйкой дома. Такие возможности предоставляла только Османская империя.

Слишком уставший, чтобы покормить кудахчущих кур, уходит в свою часть хижины. Он ложится на матрас, чтобы отдохнуть несколько минут, намереваясь потом встать и пойти к животным, но погружается в сон.

Глава 16

В праздник святого Иоанна Богослова покупатель девушек подъезжает к ущелью со своими четырьмя стражниками. Если в день Богослова воткнуть иглу или поднять вилы, святой пошлет град и молнии, чтобы погубить посевы. У беженцев уже нет урожая, но, воспитанные в страхе перед Богословом, они приносят в жертву ягнят, которых им принесли в подарок местные греческие жители с верховьев реки. Утром они жарят мясо на кострах на лугу за часовней, а днем съедают его. В этот день нельзя совершать никаких сделок, но отец Андреас знает, что должен принять покупателя девушек, когда бы тот ни решил прийти. В письме было сказано, что это случится сегодня. Он приехал уже в начале дня. Голова покачивается над краем ущелья, лошадь спотыкается на тропе, копыта стучат по камням. Беженцы оставляют еду и выстраиваются на солнце, чтобы поприветствовать его, их лица исхудавшие, мокрые и зеленоватые: сытное мясо, от которого они отвыкли после нескольких месяцев голода, разрывает их внутренности, и они жаждут добавки.

Несмотря на жару, лицо турка кажется свежим и румяным, лицо упитанного человека. Отец Андреас замечает, что он поразительно похож на Ахмеда Джемаля, молодого генерала, несущего перемены в империю. Красивое лицо Ахмеда Джемаля можно увидеть на страницах всех газет и прогрессивных листовок. Нет ни одного османского гражданина, который не знал бы его. У покупателя девушек роскошные усы, как у генерала Джемаля, чистая бледная кожа, что необычно для взрослого мужчины, привлекательность, за которой, возможно, скрывается холодность и жестокость. Беженцы сгрудились у тропинки перед хижиной священника и начинают протискиваться вперед, толкая друг друга, как попрошайки у мечети. Отец Андреас, встревоженный тем, что турок может обидеться на такой прием, нервно отстраняет их и спешит к нему, выкрикивая мусульманские приветствия:

– Мир вам и благословение Аллаха!

– И вам мир, – нервно отвечает турок, видя, как греческий священник в длинной черной рясе бежит к нему, произнося благочестивые мусульманские слова. Священник добегает до него и начинает дергать за узду лошади, чтобы помочь ей подняться на последние метры склона. Стражники турка спешат ему на помощь. У стены часовни он элегантно спускается с коня. Он много часов скакал по каньонам в жару, но на его лбу нет ни капельки пота, ни следа усталости. Он подходит к священнику и кланяется в знак приветствия, священник кланяется в ответ.

– По дороге мы столкнулись с разбойниками, поэтому я никогда не путешествую без этих людей, – говорит он священнику, указывая на охранников. Несмотря на крепкие тела и покрытые загаром и шрамами лица, свита выглядит скорее мальчишками, чем мужчинами. Самый смуглый из четверых, несомненно, уроженец одной из османских провинций к югу от Сирии, робко кивает и улыбается, а затем с неожиданной силой вскидывает винтовку в сторону каких-то кустов.

– В этих горах опасно, – соглашается священник, игнорируя парня.

– Сейчас опасные времена, – добавляет турок. – Такая жара! Несвойственно это ранней весне.

– Несвойственно, – соглашается священник.

Женщины из казарм одеты в косынки и чепчики поверх тугих кос, их лица худые и изможденные. Мужчины зализали назад волосы речной водой и надели потрепанные шапки, праздничные кушаки и куртки. У некоторых на груди патронташи, а на поясе, как украшение, висят пистолеты. По поляне бегает стайка оборванных детей, громко перекрикиваясь друг с другом. Приближаясь, турок рассматривает бледные лица женщин и их рваное одеяние.

– Могу ли я пригласить вас и вашу стражу разделить с нами обед? – спрашивает отец Андреас, зная, что турок откажется, даже если ему практически по долгу положено принять гостеприимное предложение.

– Благодарю вас за щедрое предложение, – отвечает турок. – Но путешествия плохо сказываются на моем желудке. Никогда не ем, когда путешествую, таково мое проклятье.

Жужжат мухи, в полуденном зное витает атмосфера чумы, исходящая из открытой сточной ямы на лугу за хижиной. Турок подходит к одной из женщин, и она быстро поворачивается к нему спиной, как раз в тот момент, когда из ее рта на стену часовни исторгается зеленая струйка. Он тактично отводит взгляд. Беженцы быстро склоняют головы перед турком и произносят татарские приветствия, которые все они знают по своим деревням. Грубые слова поражают османские уши турка.

Священник счел за благо скрыть от посторонних глаз пять девушек, которые должны быть проданы. Сейчас они спокойно сидят на ступеньках позади часовни в вываренных и вычищенных платьях. Их волосы свободно свисают и не заплетены. Утром Гераклея уложила волосы Марии в два изящных купола по моде богатых батумских господ, как это сделали бы в деревне, если бы к ней пришла сваха или будущая свекровь. Но священник посчитал, что такая показуха может оскорбить покупателя, особенно если он религиозный человек. Пророк ислама однажды выразил неудовольствие по поводу «женщин с волосами, уложенными как горбы верблюдов». По словам пророка, такие женщины никогда не войдут в мусульманский рай – даже его благоухание не дойдет до них. И все же, хотя покупателя девушек могут обидеть горбы из волос, важно, чтобы девушки не выглядели слишком простыми. Дважды за это утро священник проскальзывал в свою хижину, чтобы провести языком по ложке безумного меда. Всего несколько капелек на языке, для вдохновения. Он подумывал о том, чтобы надеть на девушек гирлянды из весенних цветов, но потом решил, что это тоже может оскорбить турка. Если бы они были турецкими девушками, их волосы и лица были бы скрыты под хиджабом. Но если бы они были турецкими девушками, их бы не выставили на продажу. Это были греческие девушки, и он должен был представить их такими. Газель не нуждается в украшениях, чтобы быть красивой. Красота девушек лучше видна без украшений.

Отец Андреас ведет турка к задней части часовни, а его охранники остаются с лошадью. Один держит уздечку, другие стоят по обе стороны и холодно смотрят на ожидающих беженцев, как будто те могут украсть животное. Никто из беженцев не должен присутствовать при осмотре девушек. Кислый взгляд или тоскливое выражение лица могут испортить всю сделку. К удивлению священника, турка на самом деле зовут Ахмед, как и молодого лихого генерала. Турок с нескрываемым восторгом признается, что его часто принимают за генерала Ахмеда Джемаля, особенно когда он выезжает со свитой. Отцу Андреасу интересно, что это за свита, но, озабоченный предстоящей продажей, он не спрашивает. Пока они идут по траве и бурьяну, из-за часовни слышится хихиканье. Одна из девушек что-то говорит, остальные громко смеются. Турок смотрит на священника. Дела идут неважно, с тревогой думает священник. Когда двое мужчин подходят к задней части часовни, девушки быстро встают и опускают глаза, как им было велено. Отец Андреас пытается понять, кто из них провинился, но девушки стоят и угрюмо смотрят в пол. Мария предполагала, что сват из Константинополя будет женщиной, как все сваты на Кавказе, и вдруг почувствовала тревогу. На них будет смотреть мужчина, и она не может понять, как это может быть. Турок подходит к Лите, стоящей первой в очереди, и наклоняет свое лицо к ее лицу. Он молча смотрит на нее. Губы Литы подрагивают, она отступает назад, подносит руку ко рту и нервно смеется. Она так же, как и Мария, ошеломлена тем, что турок не женщина, и напугана его неприличной фамильярностью. Мария хочет подсмотреть за Литой, но не решается повернуть голову.

Отец Андреас удивлен тем, что перед официальным просмотром не будет никаких предварительных церемоний и светских бесед, и чувствует легкий приступ тошноты, боясь, что непристойное поведение Литы уже поставило под угрозу продажу. Это не очень хорошее начало, и теперь он жалеет, что не поставил Литу последней в очереди. Он не хотел, чтобы сначала смотрели Марию. Никогда не следует сразу выставлять свой лучший товар. Говорят, глаза покупателя находятся в руках продавца, поэтому хороший продавец сначала предлагает проходной товар, затем посредственный, и только потом свой приз, за которым следуют еще более посредственные вещи. И все же отец Андреас видит, что турок уже заметил Марию. Скорее всего, он уже знает, кого купит. Профессиональные покупатели так устроены: они приходят на базар и уже через несколько секунд знают, что им нужно. Лицо турка приближается к лицу Литы, она отодвигается назад, смотрит на отца Андреаса и снова смеется, смущенная тем, что священник позволяет незнакомцу такую бесцеремонность. Турок, кажется, не замечает этого и, подняв палец, касается ее нижней губы, а затем осторожно оттягивает ее вниз. Лита хватает его за запястье, чем он шокирован, но она не отталкивает его. Она просто держит его нежно, как будто держит руку друга, в то время как он прощупывает ее зубы, сужая глаза и приближая голову еще сильнее. Он трогает ее за плечо, как бы проверяя что-то, и Лита, уже не удивляясь его странным действиям, холодно смотрит на него. Он переходит ко второй девочке – невысокой, похожей на куклу с очень белой кожей и иссиня-черными кудрями. На вид не старше восьми-девяти лет, хотя ей четырнадцать.

– Ей четырнадцать, – спешно говорит священник, взволнованный тем, что явное отсутствие интереса покупателя к ней, должно быть, вызвано тем, что он считает ее ребенком.

Турок кивает и улыбается, но совершенно ясно, что он не купит ее, хотя священник уверен, что многие мужчины нашли бы ее детскую внешность привлекательной. Лицо турка приближается к лицу Марии. Она вдруг чувствует, как страх сковывает дыхание. На Кавказе на нее никогда бы не обратил внимания сват, но здесь другие земли и другие люди, думает она. Турок молод, наверняка моложе ее отца, и явно состоятелен, о чем свидетельствуют его одежда и манеры. На его пальце золотое кольцо с рубином. Она поднимает глаза, чего делать не следует. Его взгляд холодно устремлен на два серебряных крестика. Девушка хочет прикрыть рукой крестики, но не делает этого. Отец Андреас нервничает, но явно не замечает крестов. Снова взглянув на турка, Мария даже с такого близкого расстояния не замечает на лбу и щеках следов пота. Феска уже не совсем красная – солнце выбелило ее до клубнично-розового цвета. Вспомнились русские сахарные конфеты со вкусом клубники, которые когда-то привез ей в подарок брат Дионисий. Турок просит ее открыть рот. Снова возвращается страх. Короткие волосы турка выбиваются из-под фески, край малиновой шелковой ленты проходит по нижней части ободка. Он осматривает ее зубы и вдруг высовывает язык. Мария принимает этот жест за шутку, но он быстро показывает, что она должна высунуть язык. Язык вверх, показывают его пальцы, язык вниз! Он смотрит ей в горло, сузив глаза и приподняв брови, как бы пытаясь заглянуть вглубь.

– Фу, фу! – говорит он, изображая руками, чтобы она подула на него. – Фу, фу!

Она дует, и он нюхает ее дыхание.

– Девственница? – спрашивает турок, оборачиваясь к священнику.

– Конечно, – говорит священник громче, чем намеревался, оскорбленный и намеком на то, что он может обмануть покупателя, и на то, что девушки под его присмотром могут быть нечисты.

Турок оборачивается к Марии и замечает ее изумленный взгляд. Она все поняла, потому что в татарских песнях, которые знали все в ее деревне, это слово звучит одинаково: «Девственница чистая, нетронутая мужчиной, ждет у фонтана зеленого».

– Говоришь по-турецки?

Она понимает вопрос, но не отвечает.

– Господин хочет знать, знаешь ли ты что-то по-турецки, – по-гречески подсказывает священник. Он знает, что она поняла турка, но надеется, что она не разразится потоком горного татарского.

– Из своего алмазного дворца у изумрудного озера, – говорит она по-татарски. – Я прилетел к тебе на золотых крыльях из тех краев, где снег лежит сверкающей белизной.

Турок с удивлением слышит полузнакомые древние татарские слова, так похожие на классический турецкий, а Мария смотрит на отца Андреаса и видит, что он выглядит еще более удивленным, возможно, даже встревоженным.

– Она, наверно, выучила эти куплеты на Кавказе, – с извинением в голосе произносит отец Андреас. – Они все время поют старые татарские песни, потому что у них нет своих. Хотя я сомневаюсь, что они понимают значение слов.

Отец Андреас задается вопросом: что могло заставить девушку так некстати произнести эти стихи? Он ведь предупреждал девушек не признаваться, что знают что-то, кроме греческого. Это какой-то бунт со стороны Марии или она просто в панике произнесла эти слова? Наверное, последнее, думает он.

– Она не знает турецкого, – говорит он, неискренне улыбаясь турку, чьи глаза снова устремлены на Марию. – Но я уверен, что она быстро выучит его. Она так же умна, как и красива.

– Это хорошо, – говорит турок. – Я бы не стал покупать девушку, которая знает турецкий. «Из тех краев, где снег лежит сверкающей белизной» – красиво сказано, прекрасная строчка старинного стиха. Надеюсь, что она не знает слишком много татарского.

– Ну нет, – быстро отвечает отец Андреас. – Лишь несколько слов, несколько старых песен!

– Ты говоришь по-татарски? – турок спрашивает Марию, несмотря на заверения отца Андреаса. Мария указывает к часовне, потому что как кивать, так и качать головой одинаково опасно, а этот бессмысленный жест может быть ее лучшим ответом.

– Она не знает татарского, – холодно повторяет священник.

– Так и должно быть, – говорит турок. – Видите ли, нам надо начинать с альфы, как вы, греки, говорите, – он делает паузу для большего эффекта. – Если начинать с омеги, то можно двигаться только в обратном направлении, но если начинать с альфы, то можно двигаться вперед, с чистого листа. Девушка, которая знает немного турецкого, говорит на плохом турецком, говорит на варварском татарском турецком, для нас бесполезна. Когда мы покупаем, мы хотим чистый лист.

Священник угрюмо кивает. До сих пор он не употреблял таких грубых слов из сферы торговли и коммерции. Отец задается вопросом, не пытается ли турок как-то оскорбить его. Но турок не теряет своей приветливости:

– «Края, где снег лежит сверкающей белизной?» Я, конечно, возьму умницу с зелеными глазами.

Глава 17

Отец Андреас радуется, что покупатель девушек сделал свой выбор так быстро: без вопросов, без торга, без долгих обсуждений. Сделка заняла не более десяти минут. Это необычная манера, очень современная, думает он. Турок явно из тех новых османов, которые переняли опыт европейцев. Но отец Андреас разочарован тем, что Мария – единственная из пяти девушек, которая будет куплена. Он думал, что турок, по крайней мере, купит и Литу, хотя трудно представить ее послушной женой в доме богатого человека.

Священник и его гость идут через луг к берегу реки, подальше от беженцев, которые с шумом вернулись к жарящимся барашкам. Навстречу им бежит группа маленьких мальчиков с мячом. Они кричат, и отец Андреас отгоняет их.

– И не бегите к реке! – кричит он им вслед, когда они сбегают с холма к берегу реки. – Солнце слишком жаркое для этого времени года, – продолжает он, обращаясь к турку.

– От него идут испарения, – говорит турок, показывая назад в сторону оврага. – Мы проехали там быстро, не останавливались.

– Через такие овраги надо ехать без остановок, такая жара в начале года приносит мор, а если остановишься, то лихорадка охватит и тебя, – священник поднимает руку и хватает ей воздух.

Турок рассказывает, что сегодня же днем он планирует переправиться через реку на российский Кавказ. По его словам, там будет прохладнее, поскольку земля поднимается высоко в горы, хотя подъем по тропе настолько постепенный, что его можно и не заметить.

– Оказываешься в снегах раньше, чем понимаешь это, – говорит он.

Хотя священнику негде разместить турка на ночь, он вежливо и настойчиво просит его остаться – жест, которого от него ждут как от хозяина и который, как он знает, турок отвергнет:

– Ехать дальше в темноте, когда на каждом шагу разбойники и мятежники, опасно. Вы должны остаться.

– Как бы мне ни хотелось остаться на ночь и насладиться едой и обществом, есть неотложные дела за границей, – вежливо отвечает турок. – Я переночую в гостинице «Зехеб», в часе езды от русских земель. Гостиница «Зехеб» – хорошее место, а хозяин – хороший человек, грек, которого я знаю уже много лет, – добавляет турок, как бы успокаивая возможные опасения священника на его счет. Отец Андреас улыбается, и турок тоже. Обменявшись обязательными любезностями, они переводят разговор на детали сделки. Турок вернется через два дня с караваном мулов и лошадей и тогда же заплатит половину комиссионных священнику за посредничество в продаже. По его словам, он оформит проездные документы, а священник и отец девушки смогут сопровождать его в портовый город, где магистрат засвидетельствует окончательное оформление документов о продаже. Таким образом, все будет в порядке, покупатель и продавец получат законный документ. Бумаги оформляются в основном в интересах семьи девушки, а семья всегда чувствует себя лучше, зная, что все делается официально. За все годы работы посредником, говорит он, у него ни разу не было проблем со стороны покупателей – всегда проблемы возникают у продавцов. «Мало денег! Бедная дочка! Они хотят гарантий! Они хотят, они хотят, они хотят!»

Священник думает о надвигающейся эпидемии и о беспокойстве беженцев, которое после нескольких недель их совместного пребывания в бараках начинает перерастать в развязность.

– Мы принадлежим Аллаху, и к Нему мы вернемся, – говорит священник турку.

Тот на мгновение задумывается: не являются ли такие слова в устах христианского священнослужителя оскорбительными или издевательскими? Священник сердится, думает он, что покупает только одну девушку. Приветливо улыбаясь, он почти извиняющимся тоном говорит, что хотел бы взять не одну девушку. Все они прекрасные девы, но у его текущего константинопольского заказчика есть определенные требования, и девушка с зелеными глазами – единственная, кто им соответствует. Он говорит священнику, что через два дня, когда они отправятся в порт, неплохо было бы взять с собой еще четырех девушек – их можно будет показать другим посредникам, которые, возможно, смогут их хорошо устроить. Затем девушек отправят в каютах первого класса на корабли, направляющиеся в столицу или другие города Османской империи в сопровождении матрон, так как покупатели хотели бы только самого лучшего для девиц, предназначенных для их домов.

Глава 18

Через два дня начинается путь к Черному морю. Мария смотрит, как феска турка слегка покачивается, когда караван спускается по широкой горной тропе в долины за часовней. Турок едет на своей крепкой лошади медово-коричневого цвета с каштановыми пятнами, а его стража в забрызганных грязью фесках идет впереди него, направляя винтовки на повороты дороги. Мария сидит в седле на серебристо-серой лошади, задрапированной персидскими седельными одеялами. Лошади ухожены и упитаны, не то что худые деревенские лошади на Кавказе. Это лошади богатого человека. Священник едет рядом с ней, время от времени остроумно отвечая турку. Лита и еще три непроданные девушки спокойно едут в одном ряду, а мальчики, предназначенные для ученичества, идут за вьючными животными, нагруженными коврами, тюками тканей, мешками с кофе и зерном.

Мария услышала, что турка зовут Ахмед, как и святого Ахмеда Краснописца, чей праздник приходится на день перед Рождеством. Турок носит то же имя, что и благочестивый христианский мученик. На лицо девушки намотан красный шарф, а над головой она держит легкий зонтик с золотой отделкой и кисточками – подарок турка, который хочет, чтобы ее кожа оставалась бледной. Даже легкое прикосновение солнца может повлиять на ее красоту, что не приветствуется в столице. Он разговаривает со своей стражей, и Мария прислушивается к потоку турецкого языка, пытаясь понять, о чем идет речь.

Поскольку турку удалось получить проездные документы только для детей, Костис не смог отправиться в порт вместе с караваном, чтобы оформить документы на продажу дочери. Это обрадовало и турка, и отца Андреаса. Они опасались, что отец передумает, когда они доберутся до порта. Костис тоже был рад, что ему не придется присоединяться к каравану: съеденные им вареные травы сильно подействовали на него, и он чувствовал себя так, словно его желудок набит камнями. Это должен был быть самый счастливый день в его жизни, думал он. Его дочь должна была быть выдана замуж за человека, богаче которого он никогда не видал, и вместо того, чтобы отдать состояние за эту привилегию, он получал его. Этот брак был для него благословением богов. Он даже не мог надеяться на такого жениха. Словно святой спустился с небес в трудную минуту даровать ему избавление. И все же, как всегда бывало в старых сказках, когда святой или Бог исполнял чье-то волшебное желание, за этим неизбежно следовало мрачное и зловещее «но». «Все, к чему ты прикоснешься, превратится в золото, но…», «Ты женишься на самой красивой женщине в мире, но…». «Но» в избавлении Костиса, думал он, приходя в себя в темном углу мужского барака, заключалось в том, что он не мог встретиться с мужем Марии лицом к лицу, как предполагалось, что он не мог решить для себя, подходит ли он в качестве зятя. Он никогда не увидит мужа Марии: ни до свадьбы, ни после. Он ничего не будет знать о человеке, который женится на его дочери, даже его имени. Огромная сумма, по мнению Костиса, должна была стать достаточной гарантией его доброго характера и благонадежности. Костис спросил, нельзя ли отложить продажу Марии до тех пор, пока он не выздоровеет. Священник ответил отрицательно. Тогда может ли священник оформить договор за него? Священник ответил утвердительно.

– Слушайся своего будущего господина и подари ему множество сыновей! – Гераклея повторяла Марии формулу, которую матери ее деревни веками говорили своим дочерям, когда те уходили к своим новым мужьям. Мария сняла с себя амулет и два ожерелья с серебряными крестами и отдала их Гераклее, которая положила их в сумку. Гераклея отвернулась и продолжила толочь в миске смолу с листьями иссопа, растирая зеленую массу гладким речным камнем. Это средство должно было успокоить горящие внутренности Костиса, и она, похоже, была больше озабочена растиранием, чем отъездом дочери. Она беспокоилась о сыновьях. Она надеялась, что Костис поедет в порт вместе со священником и турком, чтобы отправить им телеграмму, ведь они до сих пор не знали, что их деревня разрушена. Мальчики вернутся с чайной фабрики только через несколько месяцев, и она хотела как можно скорее сообщить им, что их будущее теперь светло и находится в Афинах. Она попросила отца Андреаса послать им телеграмму из города, всего десять слов: «Деревня разрушена ТЧК Замечательные новости ТЧК Едем в Афины ТЧК Пришлю вам билеты ТЧК». К ее облегчению, священник сразу же согласился, даже не спросив денег на телеграмму. Она знала, что мальчики будут озадачены этим сообщением, но лучше пусть они будут озадачены, чем встревожены.

Гераклея не думала о том, что больше никогда не увидит свою дочь: шок от неожиданных золотых монет, которые Костис уже получил от священника в качестве первого взноса – огромной суммы – застал ее врасплох, вызвав новые мечты и тревоги. Но пока Мария собирала немногочисленные пожитки, Гераклею охватил страх, что пищевое отравление может убить ее мужа. По ее мнению, желудок его расстроился не от вареной травы, а от всего мяса, которое он съел на пиру два дня назад. Ее дядя, умерший за несколько лет до ее замужества, попал в плен к русским за перевозку контрабанды и от голода превратился в скелет: когда русские освободили его, одна добросердечная деревенская женщина пожалела его и дала ему девять яиц. От голода дядя съел их все сразу и, корчась в агонии, умер. Если бы Костис умер сейчас, что бы она сделала? Гераклея продолжала измельчать смолу и листья, пока Мария в последний раз складывала одеяло в бараке. Какой бы высокой ни была мрачная гора, думала Гераклея, всегда есть путь вниз, к солнечным долинам. Если бы ее муж умер, она взяла бы деньги, вырученные от продажи Марии, и отправилась бы в Чакву, чтобы найти своих сыновей на плантации. Ей не придется ночью переправляться через реку и преодолевать горные перевалы. Богатая вдова отправится на корабле, но будет спать со своими свертками внизу, в кубрике, а золотые монеты зашьет в швы юбок и пальто. Она отдаст деньги сыновьям, и все они поплывут в Афины, где купят дом, о котором они с Костисом говорили в течение двух дней после продажи Марии. В этом доме она будет главной для своих сыновей, будущих невесток и внуков.

Облака закрывают солнце. Тонкие облака, похожие на молочные лужи, пока растекаются по небу, а потом станут тяжелее и принесут дождь. Мария складывает зонтик и кладет его на седло. Дорога неровная, копыта лошади скользят, разбрасывая камни. На ней длинное расшитое платье, жаркое и тяжелое в полуденный зной. Свадебное платье, которое собиралась надеть одна из утонувших в реке беженок. Девушка и ее мать, должно быть, потратили много месяцев на вышивание узоров. Мария не знала эту девушку. Она пришла с одной из поздних групп беженцев, которая переправлялась через реку во время ливня. Мария представила себе стремительный поток и ливень, девочку, задыхающуюся и выкрикивающую беззвучные слова. Холодная река затягивает ее под себя, а рот заполняется грязью и желтой водой. И никакая волшебная рыба, большая и золотая, заколдованная дева из старых деревенских песен, не спасет ее. Минуту, может быть, две, девушка бьется и брыкается, пока река вливается ей в рот, а потом ее дух покидает безжизненное тело. Опасно надевать платье покойницы, а еще опаснее надевать то, что предназначалось для свадьбы покойницы. На Кавказе нищие бродячие торговцы выкапывают мертвых женщин и девушек, снимают с них платья и наряды, которые затем продают, кочуя с мешками от селения к селению. Той, кто наденет злополучную одежду, недолго осталось ждать, пока сатана постучится в ее дверь. Но священник купил у матери утонувшей девушки платье за мясо и оливковое масло, пробормотал молитвы и дал Марии особое разрешение на ношение. Гераклея разложила платье на камнях берега реки и провела по нему цепочками-талисманами с юга на север и с востока на запад.

– Сейчас трудные времена, – сказал священник Гераклее, которая беспокоилась, что платье умершей девушки принесет зло в семью. – Но скоро они сменятся лучшими. Когда меняется музыка, меняется и танец. Этот танец будет танцем богатства и изобилия. В будущей жизни будет много еды, не будет крыс и мора.

Мария не могла выйти на встречу с новым хозяином в рваной одежде. Ей пришлось надеть свадебное платье мертвой девушки, пока вельможа, которому она предназначалась, не снабдил ее одеждой, затмившей все, что когда-либо видела Гераклея. Заклинания Кавказа слабели и исчезали по мере того, как девушка уезжала все дальше и дальше. Никто не должен бояться старых верований.

На лугу среди высоких трав Мария видит разбитые мраморные колонны – древний храм, разрушенный Ксерксом[4], чтобы освободить запертых в нем богов. Она стягивает шарф с лица и оборачивается к Лите. Подружка смотрит в овраг, где река с громким шумом бьется о камни. Лошадь Литы – оранжево-коричневая гнедая с черной гривой и хвостом – тоже с трудом передвигается по каменистой тропе, но Лита, кажется, этого не замечает. Она держится одной рукой за попону седла, а другой вяло покачивает поводья. Мария не может понять, радуется Лита или грустит, да и сама не уверена в своих чувствах. Она проводит пальцем по мягкой ткани зонтика. Это ее свадебная процессия, которая едет на встречу с мужем, живущим в далеком краю. Это должно быть счастливое время, и все же внутри нее живет страх. Страх, который может вырасти и заполнить все, страх, который испытывает каждая молодая невеста, уезжающая от родителей. Мария еще не осознала, что больше никогда не увидит своих родителей. Прошло всего два дня с тех пор, как покупатель выбрал ее. Мария знает, что ее выбрали, а Литу – нет. Мать рассказывала ей, что из всех незамужних девушек в казарме только ей одной достался муж – великий человек, которому нужна хорошая греческая девушка. Слезы текут по щекам, и она поднимает зонтик на случай, если священник или турок обернется и посмотрит назад. Она и другие девушки росли в надежде, что к пятнадцати-шестнадцати годам их выдадут замуж и отправят в дом мужа, которого предложили их матери и выбрали их отцы. Дом мужа мог находиться в нескольких домах, или в нескольких деревнях, или в нескольких горах, и девушки ехали туда в свадебной процессии на лошадях и мулах, как и она сейчас. Только мулы были бы нагружены их приданым: бельем и ложками, и, возможно, резными коробками или сундуками, наполненными провизией и подарками, а не мешками с кофе, зерном и тюками тканей, которые везли эти мулы.

Последние два дня мать Марии не переставала целовать ее в щеки, словно заветного младенца, а отец смотрел на нее с той же гордостью и удовольствием, с какими смотрел на своих сыновей, когда они привозили золотые монеты с чайных фабрик в Чакве. Целая жизнь беспокойства о муже и приданом, которое могло бы разорить семью, осталась позади, как и новый страх, что все они будут голодать в далекой чужой стране. Будущее, казавшееся мрачным, теперь сияло золотым светом. Отец Марии говорил только об Афинах и о том, что на деньги, которые турок платил за дочь, семья переедет туда. По его словам, в Афинах на деревьях растет золото, на лугах – изумруды и рубины, а из каждого фонтана льются бриллианты. Он слышал, что многие кавказские греки нажили состояния на освобожденных землях Греции, а теперь и ему, еще до прибытия на Землю обетованную, должны были вручить целое состояние в золотых монетах. А монеты порождают монеты, деньги от продажи дочери порождают еще большие деньги, а те, в свою очередь, порождают землю и скот. Приехав в Афины, он пошлет за своими сыновьями, которые, как джентльмены, отправятся в Грецию с плантаций Чаквы. На русском корабле, на который они сядут в Батуме, им будет предоставлена каюта, и они не будут спать внизу в переполненном кубрике. В Афинах юноши смогут выбрать себе богатых невест. Это будет жизнь в изобилии и легкости. Гераклея станет зарабатывать стиркой белья в афинских домах, а по вечерам, сидя у лампы, которая превращает ночь в день, будет шить. Ее проворные пальцы могли бы вязать крючком дорогие скатерти, делать шкатулки и красивые безделушки для продажи богатым господам. У них будет огород, где она станет выращивать помидоры, огурцы, зеленый перец, бобы. Все, что не съедят они с мальчиками, она продаст на рынке. А Костис купит тележку и будет сдавать ее в аренду, потом купит вторую, третью и тоже сдаст в аренду: «Костис Варсанис и сыновья».

Платье мертвой девушки обхватывает шею Марии, вышивка стягивает ее грудь. Справа от нее отвесный обрыв в пропасть, через которую течет быстрая река. Если дух мертвой девушки вырвется из реки и схватит свое платье, лошадь Марии споткнется о край, и она вместе с платьем и зонтиком упадет в бурлящие воды. Она видит, как ее окровавленное лицо тащит по острым камням поток, как рыбы разрывают ее волосы, как ее кровь растекается по холодной воде, как дух мертвой девушки рвет платье, как вдова Мантена и ее убийцы поджидают ее среди водорослей на глубине.

Турок смотрит на Марию и улыбается. Мария улыбается в ответ.

Глава 19

Караван подходит к повороту дороги, и Мария снова повязывает шарф на лицо и открывает зонтик, чтобы защититься от солнца. Она гадает, каким будет ее муж, и чувствует, как в животе завязывается узел страха. Она смотрит на едущего впереди турка и думает, будет ли ее муж похож на него. В старых деревенских песнях древние герои получают в качестве награды прекрасных дочерей убитых ими драконов. Герои живут с этими женами долго и счастливо, но в песнях никогда не говорится, счастливы ли жены с мужьями, за которых их выдали. В народе говорят, что каждый брак начинается со слез: со слез невесты. Мария оглядывается на Литу, которая, натянув свой платок выше носа, комично качает головой из стороны в сторону, изображая завуалированную женщину из гарема. Отец Андреас тоже оглядывается, и Лита послушно повязывает шарф на лицо, как это сделала Мария. Лита, похоже, наслаждается поездкой.

Тропинка стала у́же, и священник теперь едет в нескольких шагах перед Марией. Она наблюдает за ними из-под зонтика, пытаясь понять, о чем они говорят. Отец Андреас, кажется, побаивается турка. Может быть, не боится, а относится настороженно, как ведет себя высокопоставленный слуга по отношению к своему хозяину. Это странно и тревожно. У священника, конечно, манеры церковного человека, но ей кажется, что турок пользуется большим авторитетом. В ее деревне слово старого отца Кириакоса, который был священником еще до рождения ее матери, имело даже больший вес, чем слово старейшины деревни или хозяйки чайной плантации. Но кто же этот турок, задается она вопросом. Действительно ли он сват? Все свахи, которых она знала, были старыми и бедными женщинами, обычно вдовами или девами. Но турок – элегантный и богатый человек со стражей и караваном. Зачем ему понадобилось приезжать издалека, чтобы устроить брак между ней и великим человеком в Константинополе? Может быть, он друг ее нового господина? Но какой друг поедет через всю империю, чтобы договориться о браке? Когда Черная Мельпо раскидывала внутренности животного, чтобы узнать, что ждет хозяина животного, внутренности всегда указывали, по словам Черной Мельпо, на судьбу, которой невозможно избежать. Возможно, Мария предназначена для великого человека в Константинополе, а турок – посредник, который следит за тем, чтобы воля судьбы была исполнена.

За рекой, на выпирающем из воды обрыве, в серой скале высечены древние фигуры – длинная процессия худых дев, которые держат в вытянутых руках луки со стрелами, готовыми к полету. Под их ногами лежат кучи мужчин с пронзенной грудью. Девы идут за царственной женщиной в высоком головном уборе, который кажется гирляндой из ткани и драгоценных камней. Наверное, это царевна Медея[5], думает Мария. Фигуры находятся высоко на стене скалы – их могли вырезать в камне только летающие люди, парящие, как колибри. На солнце становится жарко. В бутылочной тыкве вода теплая, с привкусом речных водорослей. На языке остаются песчинки. Она оглядывается на Литу, та улыбается и показывает на предгорья перед ними, а затем протягивает руку, имитируя простор.

На хребте за рекой что-то движется. Вспышка света, солнечный луч на полированном металле, и из-за скалы над отвесным спуском к воде появляется мужская голова. Она думает, что человек бежит, но потом понимает, что он верхом на лошади. Появляется вторая голова, затем третья. Теперь их замечает и отец Андреас. Мария видит на его лице тревогу. Эхо от топота копыт проносится над рекой, смешиваясь с шумом несущейся воды. Всадники держат в руках винтовки. Она не видит лица турка, но видит, как он наклоняется вперед и жестом, которого не понимает, обращается к своим охранникам. В страхе она переводит дыхание и оглядывается на Литу, которая опустила зонтик. Всадники исчезают за деревьями и вновь появляются на поляне, где сходят с коней.

– Боже, помилуй нас, – шепчет отец Андреас.

Один из всадников поднимает руку и что-то кричит, но его голос теряется в шуме реки. Он кричит снова. Скалы желтеют в лучах солнца. Один из охранников турка поднимает винтовку, турок поворачивается и с ужасом смотрит на него. С той стороны реки раздается выстрел, за ним второй. Охранник роняет винтовку и падает на колени.

Мария думает, что его ранили, но он просто стоит на коленях, а затем поднимает руки вверх, его плечи трясутся.

– Идиот! – шипит турок. – Из-за тебя нас всех убьют!

Стражник вскакивает и бежит мимо лошади Марии прочь от реки к обочине дороги, где есть камни, за которыми он может спрятаться. Раздается еще один выстрел, и он падает лицом вниз, раскинув руки и ноги. Лошадь Марии делает несколько быстрых шагов вперед, но затем резко останавливается, цокая копытами, не зная, бежать или остановиться. Мария в ужасе замирает, держа зонтик над головой. Руку сводит судорогой, но она не двигается. Страж на земле плачет и дергается, как обезумевший младенец. Лошадь Марии стучит копытом, но если рванет, то ее непременно пристрелят. Стражник вдруг умолкает. Его ноги и руки перестали дергаться. Будущая невеста спрыгнула бы с лошади и побежала к скалам, но не может сдвинуться с места.

– Всем оставаться на местах! – кричит священник детям, не оборачиваясь, потому что любое движение может привести к смертельному выстрелу. – Это был несчастный случай. Выстрелов больше не будет, если вы останетесь на местах. Просто не двигайтесь!

Всадник на скале за рекой кричит турку те же слова, что и раньше. Турок все еще не может их разобрать, но поднимает руки и кричит:

– У нас есть документы! Бумаги! Константинополь!

Всадник что-то кричит в ответ и, подняв в воздух винтовку, вместе с другими садится на коней и уезжает. Турок неподвижно сидит в седле с застывшей улыбкой на лице, ожидая, когда они исчезнут.

Глава 20

В последних долинах перед Черным морем река расширяется, ее берега усеяны застойными прудами, где вода переливается через край и задерживается на галечном берегу. По обеим сторонам реки высокие склоны покрывает лес из дубов и каштанов, а луга внизу покрыты зарослями желтых цветущих кустарников, нектар которых горные пчелы превращают в свой безумный смертоносный мед. Отец Андреас везет в одной из седельных сумок маленький горшочек с этим медом. После стрельбы ему стало слишком жарко и муторно, чтобы макать в него ложку. У отца Андреаса нет зонтика, как у девушек, и солнце жжет щеки. Он хочет обсудить с турком убийство охранника, но тот явно не желает упоминать об этом инциденте. Тело отца Андреаса болит от жесткого седла и толчков лошади. Он ощущает тревогу. Долина стала шире, снайперы больше не угрожают, но караван скоро подойдет к армейским блокпостам. В голове у него возникают образы солдат, которые останавливают их, обыскивают, отбирают лошадей и вещи, уводят испуганных девочек и мальчиков. Вдруг он слышит, как на деревьях громко щебечут птицы, и, тряхнув головой, отбрасывает нехорошие мысли. Это солнце так действует, не иначе. Он наклоняется к седельной сумке, чтобы нащупать горшочек с медом, опасаясь, что турок может оглянуться и увидеть, как тот облизывает ложку, но если не пользоваться ложкой, его не заметят. Если быстро открыть седельную сумку и достать горшочек, то можно поднести его к губам в подходящий момент. Пальцы нащупывают тугой кожаный узел от крышки сумки и тянут за него. Узел развязывается. Отец Андреас откупоривает горшок и быстро проводит языком по липкому ободку. Он чувствует вкус сладкого освобождающего яда.

Когда тропа подходит к берегу реки, Мария представляет себе, как окунается по колени в прохладную воду, потерявшую свою грозность теперь, когда ее потоки перестали быть бурными. Лужи по берегам кажутся слишком мелкими, чтобы в них мог скрыться дух утонувшей невесты. Она гадает, не преследует ли их теперь дух погибшего стражника. Должно быть, еще бродит у своей могилы. Мария представляет, как она погружается в воду и прохлада просачивается сквозь роковое свадебное платье, растворяя его магию. Она мысленно ложится отдохнуть на гладкие зеленые камни на дне. Сколько времени потребуется ее телу, чтобы раствориться, если она ляжет в воду и позволит течению унести ее в Черное море? Когда-то Адам приказал Еве простоять в реке тридцать шесть дней, чтобы покаяться в своем грехе. Она вошла в воду, взяв с собой камень, чтобы не утонуть.

Марию мучает жажда, но ее бутыль из-под воды пуста. Щека горячая и влажная от пота. Платье уже запылилось, а полированные золотые бусины туфель, подаренных турком, врезаются в ноги. Непроданные девушки едут позади нее в широких крестьянских платьях, которые кажутся более удобными. Зонтики, которые держат другие девушки, из клеенчатой кожи, они так же практичны, как и ее, но не так элегантны.

В одно мгновение стражник был жив, в другое – мертв. Наверное, он был ровесником ее брата Кимона, думает она. Доживет ли она до такого возраста? После выстрела снайпера ни одна из непроданных девушек не проронила ни слова. Красивая, похожая на куклу девочка сидит в седле, поджав губы.

Тропа спускается к перевалу, ведущему из долины, и Мария видит скопления каменных и деревянных лачуг, приютившихся под горным хребтом. По обе стороны от деревни возвышаются осыпающиеся каменные башни и укрепление из дерева. На верхушках башен сидят люди. Мария видит вдалеке их головы и сверкающий на солнце металл винтовок. Она прижимает поводья к груди, как будто они могут защитить ее от пули. Страха нет, хотя должен бы быть. Она ничего не чувствует кроме боли в теле после долгих часов, проведенных в седле.

На мелководье у реки стоит стадо коров. Рога у них обрублены, а обрубки окрашены в красновато-желтый цвет, который переливается на солнце, как золотые самородки. Коровы безучастно наблюдают за приближающимся караваном сквозь облако мелких мух, которые в полуденный зной кружатся над водой, летают зигзагами, пытаясь отложить свои смертоносные яйца в мягкую кожу коровьего брюха. Если им это удастся, коровы умрут в течение года. Коровы, видимо, осознают опасность и спокойно ждут в воде, пока рой не отступит вниз по течению.

Вдоль дороги в деревню засохшие палки вбиты в каркасы, на которые натянуты овечьи внутренности в шкуре как барабан, почерневший на солнце, – тотемы для отпугивания чужих глаз. Женщины в темно-красных кафтанах с накинутыми на лицо платками стоят на коленях на берегу реки. Они набрасывают краску на грубую пряжу и опускают ее в чаши с красновато-коричневой водой. Ободки чаш украшены разноцветными глазурованными черепками из битой керамики. Маленькие девочки, подняв юбки выше колен, вдавливают краску в пряжу покрасневшими ногами. Краска вытекает из емкостей и растекается по реке, как кровь. Женщины прекращают работу и смотрят на новоприбывших, готовые в случае необходимости бежать в деревню.

Берег окутан дымом и паром от котлов с краской. Угрюмая женщина, на две головы выше остальных, крошит в варево красных жуков, корни и кору деревьев, отворачивая лицо от ядовитого пара. Группа мужчин с винтовками появляется у линии домов за прудами. Из деревни по тропинке с лаем и визгом выбегает свора худых, рычащих собак, и охранники отмахиваются от них прикладами. Женщины следят за караваном, который спускается по тропинке к берегу реки. Увидев священника, они машут руками, кланяются и крестятся: «Selam, selam, Pateramis!» Он машет в ответ, быстро посылает крестные знамения в их сторону и выкрикивает благословения на смеси турецкого и древнегреческого языков.

– Так вы и на турецком проповеди читаете! – говорит турок. – Не то чтобы можно было назвать лепет этих женщин турецким. Вы же не обращаете в свою веру мусульманских жителей, верно?

Священник качает головой, не понимая, что это – любезность или упрек.

– Я не миссионер! – быстро отвечает он. – Эти люди – не турки, они друнгарии и христиане.

– Друнгарии? – переспрашивает турок, с отвращением смотря на один из тотемных каркасов с растянутыми бараньими внутренностями, откинувшись от него как можно дальше. В жесткой коричневой шкуре, натянутой на тотемные палки, видна щель, и турок с отвращением понимает, что она, вероятно, идет от задних конечностей животного.

– Друнгарии – это что-то вроде римского легиона, который обосновался здесь, когда римляне заняли Колхиду, – говорит священник. – Хотя они всегда говорили на странном греческом языке.

– Колхида?

– Так по-гречески называлась эта земля, пока не стала османской.

Турок безучастно смотрит на отца Андреаса, затем кивает деревенским женщинам, которые начинают хлопать и махать руками.

Глава 21

Отец Андреас идет за женщинами в красных кафтанах по тропинке, ведущей к первым каменным хижинам под хребтом. Мужчины на страже в каменных башнях приветствуют прибывших выстрелами в воздух. Только высокая угрюмая женщина остается у кипящих котлов с краской, подмешивая в красное варево жуков и древесную кору. Несколько дней назад мэр портового города был убит повстанцами. Женщины говорят, что курдские солдаты сейчас прочесывают местность за перевалом. Сегодня в деревню дважды приходили патрули в поисках беглецов, и ожидаются новые репрессии против повстанцев.

Турок приказывает снять поклажу с лошадей и мулов. Мария с Литой смотрят, как мужчины стягивают мешки со спин животных, отвязывают седла и ведут их на берег реки, чтобы напоить водой. Лита протягивает Марии тыкву для питья с парой глотков теплой и затхлой воды. Турок и погонщики несколько минут совещаются, указывая на деревню и на тропинку, ведущую в долину, а затем разворачивают свои маленькие молитвенные коврики, подносят кончики пальцев к ушам и в унисон начинают многократно преклонять колени, кланяться и снова вставать.

Мария и Лита стоят вдвоем, Мария держит зонтик от солнца. Слышно громкое жужжание мух.

– Я думала, что те всадники убьют и нас тоже, – говорит Мария. – Я никогда раньше не видела, как люди умирают, – сдерживая слезы, говорит девушка. Она вспоминает, как вдову Мантену, покрытую грязью, столкнули в канаву мародеры из деревни. Мария не видела ее смерти, но уверена, что видела ее за несколько секунд до смерти.

– Я тоже думала, что они нас убьют, – отвечает Лита, – и мы останемся лежать непохороненные и без благословения. Как думаешь, это были бандиты?

– В униформе?

– Ты права, – говорит Лита.

– Мне интересно, сколько еще раз мы будем висеть на тоненьком волоске от смерти?

– Ты имеешь в виду, перед тем как они доберутся до нас?

– Нет, перед тем, как мы доберемся туда, куда идем!

– Интересно, где это.

– Лишь бы не здесь, – говорит Мария. – Это ужасное место. Посмотри на все эти магические колы и шкуры животных.

– Должно быть, эти люди очень боятся сглаза.

Мария смотрит на загибающуюся деревню:

– Хотела бы знать, что сглаз может разрушить в этой деревне.

– Лучше семь волков, чем оставаться здесь, – говорит Лита.

– Мы встретим семь волков, если останемся здесь, – отвечает Мария.

Они с Литой смотрят, как три женщины в грязных платьях тащат по тропинке к деревне толстый ствол дерева, обвязанный тяжелыми веревками. У одной из женщин на спине привязан младенец, голова которого болтается из стороны в сторону, когда она перетягивает веревки.

– Я не привыкла к таким долгим поездкам, – говорит Мария, разминая сначала одну ногу, а потом другую. – У меня мягкое место затекло, не думаю, что смогу сесть снова.

– У меня все затекло, – говорит Лита. – Не думаю, что я могу сидеть или стоять. Интересно, сколько еще дней нам так ехать.

– Где те собаки, которые атаковали нас? – говорит Мария, оглядываясь. – Если они снова прибегут, нам придется броситься в реку.

– Собаки умеют плавать, – реагирует Лита. Она поворачивается и смотрит на коров, которые стоят в реке выше по течению. – Какие у них милые золотые рога. Думаешь, они укусят нас, если мы подойдем поближе к ним?

Мария улыбается, но и хмурится одновременно:

– У тебя что, не было коров в деревне?

– Нет, только козы да овцы, – отвечает Лита. – Но я все же видела корову до этого, – она закатывает глаза и улыбается.

– Это очень умные животные. Не думаю, что мы можем пойти к ним. Отец Андреас разозлится.

Мария смотрит на других непроданных мальчиков и девочек, шумно играющих у реки с толпой оборванных деревенских детей, бьющих палками по воде и обдающих друг друга брызгами. Кажется, они уже забыли об убийстве охранника. Она вспоминает его трясущиеся руки и ноги, странный детский плач – страшный звук, который она старается вытеснить на задворки сознания. Двое деревенских парней лет шестнадцати борются на илистом берегу, пытаясь столкнуть друг друга в реку, смеясь и поглядывая на Марию и Литу. Кто-то из младших деревенских детей бросает на землю костяшки в своеобразной считалке, и Мария замечает, что непроданные мальчишки, похоже, уже догадались о ее правилах и повторяют те же странные слова, которые выкрикивают деревенские дети. Худенький мальчик с раздувшимся животом бросает в Литу сгусток грязи, но промахивается. Она бьет его ногой, и он со смехом убегает. Турок, его охранники и погонщики, не обращая внимания на шум, продолжают молиться. Резкий запах животного, выползшего из реки, чтобы умереть в кустах, смешивается с вонью парящего красителя из котлов. Мария и Лита наблюдают за молящимися.

– Если мы дойдем до изгиба реки, – внезапно говорит Лита, – можем побежать вверх по берегу и направиться обратно к баракам. Никто не заметит, пока уже не будет слишком поздно.

– А потом что? – шепчет Мария.

– Мы можем подняться обратно по тропе, и если будем идти всю ночь, то завтра уже будем в казарме. Ночью не будет опасно, если мы пойдем по обочине тропы, по кустам – никто нас не увидит. Нет разбойников и убийц, и я не боюсь волков и лесных кошек.

– А когда мы вернемся в казарму? Думаешь, они захотят нас принять после того, как мы отправились в свадебной процессии? Какая невеста вернется после того, как отправилась в путь?

– Это твоя процессия, не моя, – говорит Лита, морщась на солнце. Впервые с их знакомства в ее голосе нет игривых ноток. – Я никому не обещана, так почему бы не пойти назад?

– Но отец Андреас сказал, что тебе он тоже найдет мужа, который сделает богатыми твоего отца и братьев, как и мой муж.

– У меня не будет такого же мужа, как у тебя, – весело говорит Лита. К ней возвращается ее природное хорошее настроение.

– В любом случае, мы не можем идти назад, – говорит Мария, представляя лицо ее отца, который увидит ее выходящей из оврага. Ей не будет прощения, ни от него, ни от матери, ни от братьев. Отец изобьет ее за позор, навлеченный на семью. Все его надежды и планы пошли бы прахом вместе с мешком монет, который должен был бы отдать священнику, который должен был бы вернуть монеты турку, который должен был бы отдать их вельможе в Константинополе. Он выгнал бы ее, и девушке пришлось бы утопиться в реке. Теперь она принадлежит своему новому мужу и господину. Если она вернется в свою семью, то обещание, данное ему, будет нарушено. Да, Мария боится возвращаться, но она не меньше боится и завтрашнего дня, хотя готова признаться в этом Лите. Черная Мельпо однажды сказала ей: «Спокойно иди по выбранному для тебя пути, даже если он усеян крапивой и тернием». Мария решает, что должна оставаться спокойной. Страх будет приходить и уходить, но лучше держать его при себе. Если она будет делать то, что от нее требуют отец, мать и священник, то все, что ни случится, будет только к лучшему. Ее господин, как все говорили, был хорошим человеком, который спасал ее родителей и братьев, а также всех жителей казармы. Его поступок – спасение стольких людей – более чем хорош, думает она. Кто мог совершить такой поступок? Царь? Святой? Но все же она боится. Она задается вопросом, какой совет дала бы ей Черная Мельпо. «Новая невеста всегда дрожит, – говорила старушка, – пока не поймет, на каком конце поля ей мочиться». Люди всегда боятся, пока не знают, что принесет новая ситуация, чего от них ждут. Она улыбается, вспоминая грубую присказку Черной Мельпо. Лита, решив, что настроение Марии изменилось, улыбается в ответ.

– Знаешь что, Мария? Ты старше своих лет. Кто-нибудь тебе говорил?

Мария смотрит на нее:

– Вот сейчас ты сказала. Ты тоже старше.

– Ты красивая и умная, – говорит Лита, а потом добавляет: – Ты всегда все тщательно продумываешь.

– А ты полна сюрпризов, в отличие от меня. Вот бы я была полна сюрпризов. Я, может, и думаю удивительные вещи, но никогда не претворяю их в жизнь.

– А я, может, и делаю удивительные вещи, но никогда не продумываю их, – говорит Лита больше дурашливо, чем всерьез.

Мария протягивает Лите руку, и они идут по тропинке к высокой угрюмой женщине, стоящей у котлов с паром. Лицо ее не закрыто, как у других женщин, платок завязан сзади двумя большими узлами. Она похожа на крепкого мужчину, по странной случайности вышедшего в поле в женском кафтане. Она подталкивает под котел кучу хвороста, подгребает лопатой огонь и идет к девушкам, разглядывая свадебное платье Марии.

– Здравия вам, дочери мои. Благословенен ваш приезд, – говорит женщина на удивление пронзительным голосом. Ее приветствие Марии кажется более греческим, чем татарским, но не является ни тем, ни другим.

– Приветствуем, – отвечают Мария и Лита по-гречески.

– Чьи вы?

Лита смотрит на Марию.

– Вы его жены? – говорит женщина, выпячивая подбородок в сторону турка, стоящего на коленях в молитве в окружении своих охранников. Она опускает лопату, быстро тянется к одному из рукавов платья Марии и теребит его между пальцами, глаза ее сужаются. Мария отступает назад, с ужасом ожидая, что почерневшие пальцы женщины могут испачкать свадебное платье мертвой девушки, но этого не происходит.

– Laa dhaka! – внезапно говорит женщина, и Мария понимает, что это «идите сюда» на диком полузабытом греческом.

Женщина лезет в фартук, достает яблоко, трет его о юбку и протягивает Марии, которая недоумевает, где она могла найти его в такое время года. Затем она достает еще одно яблоко и отдает его Лите, не потрудившись протереть его.

– И не выплевывайте шкурку, – говорит она. – Сердце яблока в его семенах, но его душа – в кожице.

Мария открывает рот, чтобы что-то сказать, но женщина начинает длинный монолог, не заботясь о том, понимают ли девочки ее язык. Женщина беспокоится, что ее варево стало слишком горячим – насекомых нужно нагревать, а не варить, иначе насыщенные красные цвета превращаются в бесполезные коричневые, а пряжу можно просто протащить по грязи, и дело с концом. К словам женщины примешивается достаточно греческих и татарских слов, чтобы они смогли уловить суть. Мария кусает яблоко, избегая места с червяком.

– Нет, ешь это! – кричит высокая женщина, указывая на яблоко. – Это самая лучшая часть! А если в нем есть червяк, благодари святую Пенелопу. В его горьких внутренностях есть лекарства, которые заставят тебя родить мальчиков, много мальчиков, и твой господин будет хотеть тебя еще больше! – говорит она, указывая на свадебное платье. – Мужчина хочет, чтобы в его семье были мужчины, а не женщины! – она с отвращением морщит нос. – Дочери ничего не стоят, а их приданое съедают мужские овцы и поля! Я была одной из пяти дочерей, и мой отец умер в пустом загоне для овец!

Мария с Литой кивают.

– Но когда дело доходит до изготовления красок, в расчет идут только женщины! – продолжает высокая женщина. – Искать мужчину, который разбирается в красках, – все равно что искать коровий навоз в поле без коров.

Женщина приподнимает подол кафтана, обнажая сильные коричневые колени, и берется за горячий обод одного из котлов. Слегка наклоняет его в сторону, чтобы часть красителя, грозящего закипеть, вылилась на землю. – Только женщины! Мы делаем краситель, а эти жуки – самки! Только самки! Стоит подмешать в варево хотя бы одного жука-самца, и цвет получится поганым.

Женщина смотрит вниз по склону на турок, которые сворачивают свои молитвенные ковры.

Глава 22

Старейшина деревни живет в последнем доме под хребтом, вне досягаемости мародеров, которые когда-то бродили по долине и наверняка будут бродить снова, когда ослабнет власть султана над его восточными провинциями. На хребте над домом возвышаются два гранитных столба, устремленные в небо, как косые минареты. Старейшина деревни говорит, что когда-то они были рамой катапульты с метательным рычагом и тяжелыми канатами – той священной катапульты, с помощью которой Нимрод бросил Авраама в большой костер, пылающий в долине[6]. В камне под столбами сохранился отпечаток копыта ослицы Девы Марии, когда она по пути на гору Арарат посетила это селение и отдохнула в тени священной катапульты.

Дом старейшины деревни, врезанный в склон горы, удивительно просторен внутри. На нижнем уровне находятся сарай и конюшня, выше – одна большая комната, разделенная на две части перегородкой из матерчатых вешалок. Стены серо-черные от векового дыма из очага и трубы. Мужская часть находится снаружи. Узкие, глубоко посаженные окна смотрят на долину и извилистую реку. Женская часть – в глубине дома. Ее пол устлан заплесневелыми коврами и подушками, окна выходят на одну сторону, во внутренний двор. К женской части пристроен большой деревянный сарай для прислуги. Со двора, который подковой огибает дом, доносятся голоса девушек и стук ткацких станков.

Старейшина деревни вместе с тремя взрослыми сыновьями, священником и турком сидят, спрятавшись от посторонних глаз в мужской части дома. Они разговаривают и курят табак с цветочным ароматом, свернутый в грубые папиросы из коричневой бумаги. Запах дыма и прогорклого молока просачивается сквозь матерчатые вешалки. Мария молча сидит на соломенной подушке в женской части дома, вокруг нее стоят миски с пловом из баранины и маленькие кубки с густым горьким кофе. Лита и другие непроданные девушки находятся снаружи, в открытом сарае у ткацких станков. Она слышит, как Лита разговаривает и смеется, но не может разобрать слов. Лита всегда веселится, где бы ни была. Мария предпочла бы быть с ней на улице, посмотреть, что ткут девушки. Но поскольку женщины деревни приняли ее за почетную гостью, придется сидеть с ними и пробовать все, что подадут.

Жена старейшины, маленькая худенькая женщина, берет кубок, делает долгий глоток и, откинув голову назад, высыпает густую кофейную массу в рот. Она жует гущу, зубы и губы становятся коричневыми. Она улыбается Марии: «Kep klessa, kep klessa!» – «Такая красивая, такая красивая!» Рукой призывает девушку пить кофе. Мария делает глоток, и зернистая жидкость растекается по ее языку, как ядовитая грязь и песок. Она чувствует беспокойство в желудке. Еще пять женщин сидят на широких подушках, измельчая и растирая травы и коренья для приготовления красок. Две маленькие девочки и мальчик – все в длинных платьях, сшитых из яркой козьей шерсти, – измельчают луковую шелуху и крошечную фиолетовую капусту миниатюрными топориками. Кажется, что все хозяйство занято приготовлением краски. Приходят деревенские женщины с красными от краски руками: одни стоят группами у стены, другие сидят на подушках вокруг жены старейшины деревни. Хозяйка, похоже, уверена, что Мария ничего не понимает. Женщины обсуждают, сколько могла стоить Мария, называют друг другу цифры в лирах и курушах[7]. Жена старейшины замечает, что Мария смотрит, как дети нарезают розовые и фиолетовые овощи.

– Скажите ей, что это для нашего красного, – говорит она другим женщинам, наклоняясь к ним, но при этом улыбаясь Марии и покачивая головой.

Пухлая женщина с зобом, который она пытается скрыть под рядами ожерелий из монет, поворачивает свою пухлую шею к Марии и, как мать, обучающая младенца новому слову, округляет губы и медленно произносит:

– Красный.

Мария повторяет слово и улыбается.

– Она поняла тебя! – с восторгом говорит жена старейшины, хлопая в ладоши. – Спроси ее, сколько стоят ее сандалии.

– Сколько стоили твои сандалии? – медленно повторяет пухлая женщина с зобом.

Мария качает головой. Она видит, что на зобе женщины черным пеплом вытатуированы три маленьких крестика, чтобы остановить его рост.

– Спроси, сколько стоила вон та штука, – велит жена старейшины, указывая на зонтик Марии, который был сложен и лежал на подушке, как украшение.

– Сколько? – спрашивает женщина с зобом, тыкая в зонт. – Сколько монет? Монеты?

Жена старейшины подталкивает к Марии миску с фиолетовыми оливками, крупными, как сливы. Оливка оказывается на удивление прогорклой, спирт льется на язык, когда она вгрызается в забродившую мякоть. Мария инстинктивно выплевывает ее, но женщины наблюдают за ней. Пальцы жены старейшины нащупывают среди жирных оливок в миске самую большую. Она отправляет ее в рот, затем делает то же самое с другой, ее щеки надуваются. Хозяйка сплевывает косточки в кулак и кладет их возле ноги на ковер, вытирая рот подолом халата. Она ободряюще улыбается Марии, показывает на оливки и ставит руки перед грудью, как будто держит большую и тяжелую грудь:

– От них у тебя будет хорошее молоко, молоко, – она сжимает губы и издает чмокающие звуки, как младенец. Женщина с зобом наклоняется, чтобы придвинуть к Марии чашу с оливками, но Мария быстро качает головой. Тогда жена старейшины берет два кусочка мяса, проводит ими по тарелке, чтобы стряхнуть с них капли, и протягивает ей, кивая головой в знак одобрения, и Мария берет их. Женщины начинают обсуждать ягоды, орехи, коренья, спорить о различных красителях. Мария улыбается, когда они обращаются к ней. Девушка начинает привыкать к их странной манере говорить. Их язык – не греческий и не татарский, а забавная смесь обоих. Слова часто начинаются на одном языке, а заканчиваются на другом. Жена старейшины рассказывает, что женщины из племени Заза, направлявшиеся в портовый город, поделились рецептом: они варят корни одуванчиков, чтобы юбки приобрели насыщенный розовый цвет. Старуха сомневается в том, что им удастся благополучно пройти через блокпосты и мимо солдат, охотящихся за повстанцами. – Глупо женщинам бродить по городу, когда отчаянные мужчины без жен находятся в походе, и глупо мужьям Заза позволять своим женам путешествовать в одиночку с непокрытыми головами в розовых и пурпурных платьях. Это глупее, чем держать зажженную свечу на солнце! – Делает вывод хозяйка дома. Она начинает хлопать в ладоши и петь странным высоким голосом:

– Армяне бегут к своим русским повелителям, но победа за мечами нашего султана, – остальные женщины хлопают в ладоши в ритм и присоединяются к припеву. Они прекращают петь так же внезапно, как и начали, и продолжают свой разговор.

– Женщинам в любое время нельзя ходить одним, – говорит женщина с зобом, наклоняясь к Марии, забывая, что она может не понять. – Если турецкие мужчины тебя не поймают, то это сделают армянские, а если не армянские, то курдские, а если и они тебя не поймают, то за каждым кустом и деревом, за каждым камнем и поворотом дороги стоят самые разные мужчины! У мужчин дикие глаза и похотливые тела, – она кладет руку на ожерелье из монет, как бы защищая его.

Женщины рассказывают о вдове Кофтене, которую рано утром, когда она приводила овец с ночного пастбища, изнасиловали четверо мужчин, пришедших из-за гор. Ей было почти пятьдесят лет, но она все равно забеременела. Кофтена пыталась остановить беременность с помощью ванн с солью и золой, перьев и заклинаний, но ничего не помогло. Семя четырех мужчин превратилось в мальчика. Она знала, что у нее будет мальчик, так как ей снились ножи и дикие животные. И полная луна. Девять месяцев она хотела медовых лепешек и сухофруктов в сиропе. Женщины говорили, что мальчики хотят сладкого, а девочки – кислого. Коричневые соски означают мальчиков, розовые – девочек. Видишь во снах нитку с бусинами, и ты родишь девочек. Мальчику уже пять лет. У него курдские глаза, как у тех, кто насиловал вдову Кофтену, говорят женщины. Глаза у мальчика яркие и карие, как миндаль, или как полированная бронза.

Жена старейшины деревни серьезно кивает головой, и тетушки снова начинают обсуждать, из чего делают краски в племени Зазы. Используют ли они кору болиголова или бузину для получения темно-фиолетового цвета? Дикую малину или виноград? Морошку или бруснику? Мария видит, как крысенок пробегает по краю ковра и исчезает в щели между вешалками, разделяющими мужскую и женскую части комнаты. Жена старейшины тянется назад и разглаживает ковер, как будто крыса его смяла, а затем стряхивает пыль с рук.

По другую сторону от занавеса, делящего дом на две части, мужчины обсуждают, как будут спать ночью. Турок пытается вложить в руку старца две крупные монеты, чтобы заплатить за гостеприимство, но тот отказывается. Турок настаивает, говорит, что монеты – это подарок за его доброту, но старец продолжает утверждать, что они с отцом Андреасом – почетные гости. Главный вопрос – где будет спать Мария. То, что она будет спать в доме старейшины – самом лучшем и надежном в деревне, – понятно всем. И все же, несмотря на то, что этот христианский дом, как и мусульманский, разделен на мужскую и женскую части, что может помешать одному из сыновей старейшины встать ночью, в дремотном смятении отодвинуть вешалки и осквернить Марию? Ни одному мужчине старше пяти лет не разрешается спать в помещении, где она будет ночевать. Документы о продаже Марии должны быть оформлены на следующий день в порту. Ее будущее будет разрушено, так же как и финансовое положение турка, если после всех переговоров и уплаты задатка ее придется с позором отправить обратно в казармы. Старейшина ответил, что мужчины его дома будут спать на крыше, как они это делают в жаркие летние ночи, а Мария – в доме с женщинами из семьи старейшины. Занавес поднимут, и женщины получат весь дом в свое распоряжение. Таким образом, матроны смогут выполнять роль охранников на ночь. Лита и другие непроданные девушки будут спать в сарае со служанками старейшины. Турок и священник расположатся на дворе перед двумя входами, а непроданные мальчики и погонщики каравана – на соседнем лугу.

Жена старейшины, следившая за разговором мужчин по другую сторону завесы, кивает и улыбается Марии, затем поворачивается к остальным женщинам и говорит:

– Скажите ей, что она будет спать здесь, с нами.

Женщина с зобом снова наклоняется к Марии, звеня ожерельем из монет. Она показывает на ковер перед Марией и медленно, как глухой, произносит:

– Ты будешь спать здесь, с нами.

Мария кивает.

Со двора заходит болезненного вида, но странно красивая молодая женщина, ненамного старше Марии. Она ставит кофейник на большое пламя фарфоровой лампы. Не обращая внимания на Марию, возится возле лампы, ожидая, пока закипит вода. Она держится в стороне от других женщин. Лампа покрыта красивой голубой глазурью, а на ее основании толстыми греческими буквами с простотой детского письма написаны слова на диком едва понятном греческом языке: «Patirim pou esti sto ayera» – «Отец мой, который в воздухе», «Pou na elthi i Vassilia ss» – «О, если бы пришло Царство Твое». На пестах, ступах и полированных металлических кувшинах, стоящих на полу вдоль стен, также выбиты греческие буквы. Греческие буквы есть везде, но в основном это странные и имеющие мало общего с греческим фразы, пришедшие с востока от границы. Руки смуглой молодой женщины быстро и нервно двигаются, бросают в воду крупный порошок черного кофе и размешивают его длинной похожей на кость палкой. Она подходит к Марии и наливает в один из кубков еще немного кофе. Будущая невеста смотрит ей в глаза – яркие, почти неестественно голубые. Это цвет сглаза. Мария отворачивается, как и другие женщины.

В дальнем конце комнаты, в той ее части, которая вырублена в горе, есть небольшой альков с каменным алтарем. В центре его стоит необычайно большая икона Богородицы. Ее худой желтый лик смотрит в комнату неумолимыми глазами. Младенца Иисуса нет, что очень удивляет Марию, ведь она знает, что Богородица никогда не должна появляться без него. Она загадочно указывает на ягненка, который неподвижно стоит перед тремя большими колосьями пшеницы, написанными сияющим золотом. Икона кажется древней, возможно, еще с тех времен, когда друнгарии служили римским правителям Византии, но золотые колосья пшеницы будто свеженаписанные, еще блестящие и влажные. Если бы Мария встала на колени перед Богородицей и поцеловала икону, пшеница позолотила бы ее губы. Вдоль передней части алтаря в стаканах с желтоватым от копоти маслом плавают мерцающие фитили, рядом стоят чаши с зерном и неочищенными оливками. По обе стороны от иконы стоят два больших молочно-белых камня, почти одинаковых по форме и круглых, как страусиные яйца.

Смуглая женщина подходит к алтарю, кланяется иконе, ставит рядом с чашей кубок с кофе, один раз хлопает в ладоши и что-то бормочет.

– Жена! Еще кофе! – раздается из-за ковровой перегородки голос старейшины, и, к удивлению Марии, молодая женщина кланяется в сторону перегородки и отвечает:

– Да, господин.

Мария смотрит на морщинистую старуху, которую представили как жену старейшины, и вдруг задается вопросом: «Кто она и кто остальные женщины?» Старуха обращалась к каждой из них как к «сестре», но, глядя на них сейчас, Мария понимает, что разница в возрасте слишком велика, чтобы они могли быть сестрами. Ей вдруг приходит в голову мысль, что все они могут быть женами старейшины. Не женился ли старец, подобно пророку Лоту, на своих дочерях и внучках? Мысль страшная и пугающая.

Смуглая молодая женщина закрывает лицо платком, ставит на поднос большой серебряный фужер и рюмки в металлических держателях, несет поднос к ковровой перегородке, где становится на колени, слегка отодвигает одну из вешалок в сторону и, отводя глаза, проталкивает поднос по полу в мужскую часть комнаты.

Глава 23

Караван отправится в путь после утренней службы священника, которая пройдет у сгоревшей часовни на краю деревни. Прошлой зимой от небрежно брошенной свечи загорелись деревянные решетки часовни. Огонь уничтожил старинные иконы перед алтарем, но другие иконы, развешанные на стенах, сельчане успели вынести. Теперь они хранятся в амбаре рядом с домом старейшины. Их серебро и золото потемнело от дыма и копоти. На каждую литургию родственники старейшины торжественным крестным ходом приносят их к развалинам часовни.

Мария просыпается с чувством легкого недомогания – от тяжелой пищи, съеденной вчера вечером, желудок встал. Она пьет из кувшина неприятно соленую воду, еще теплую от кипячения. Видимо одна из женщин поставила его рядом с соломенным мешком, пока Мария спала. В больших конюшнях и загонах, занимающих первый этаж дома, слышится фырканье и топот животных. Из очага доносится кислый запах молока и дыма. Деревенские собаки и волки в ближайшем лесу воют и рычат. Волки, похоже, достаточно близко к деревне, чтобы схватить овец, выведенных на ночной выпас, но женщины не выглядят обеспокоенными. Она видит, как по заплесневелому овчинному одеялу, лежащему рядом с ней, бегут муравьи, и сонно отмахивается от них рукой. С первыми лучами солнца растрепанные жены старца – как выяснилось, все они действительно его жены – уже суетятся в комнате, громко разговаривают, тащат к камину горшки с молоком. А Мария, измученная вчерашней долгой поездкой, не может ни заснуть, ни проснуться. Женщина с зобом, снимавшая ожерелье из монет только на ночь и теперь надевшая его снова, отрезает толстые ломти от куска сыра, бродившего в мешке из овечьей шкуры. Она громко шлепает ломти в большую миску. С овцы сняли шкуру, вывернули ее наизнанку, чтобы сырое молоко и сычуг, залитые в волосатую внутренность, созрели. Хозяйка ожерелья теперь опускает нож в миску, убирая шерсть мертвого животного. Затем, присев у мешка, она ладонью давит проскакивающих мимо жуков, которых затем стряхивает под ковер.

* * *

Накинув платки и одевшись, женщины начинают подниматься на холм к сгоревшей часовне. В утреннем тумане серая оболочка ее нефа похожа на череп мертвеца, а две почерневшие дыры дверей смотрят на деревню, как впалые глаза. Мария идет за женщинами, грязная тропинка пачкает ее новые тапочки. В грязи у кучи сорняков лежит разорванное тело кошки, а дальше по тропинке у мусорной кучи копошится стая собак, похожих на волков, которые, видимо, и убили ее. Порыв ветра доносит зловоние из открытой канализации, где желтые и коричневые испражнения стекают от домов к реке. Мария закрывает нос платком. Ей жаль, что здесь нет матери, хотя мать не стала бы утешением. Жители деревни, толкая друг друга, входят во двор часовни, а Мария, оттесненная толпой в сторону, напрягает шею, пытаясь найти Литу и других непроданных девушек. В толпе людей подружки не видно. Отец Андреас начинает петь литургию. Его окружают люди с иконами в руках. Двое селян рядом со священником держат большую икону с изображением Адама, читающего с золотой кафедры проповедь коленопреклоненным ангелам. А Бог, седоголовый и седобородый, вдувает в его тело первые слова о человеке. Слова греческие. Мария смотрит на лицо Бога: оно невыразительно и коричнево, как лицо старца, обожженное солнцем. Она никогда раньше не видела такой огромной иконы – выше человека. У некоторых ангелов по три крыла, а у некоторых даже четыре и пять. Видимо, чем выше ранг ангела, тем больше у него крыльев. Интересно, как это ангел может летать с тремя крыльями, наклоняясь и переваливаясь по небу. Во время песнопений отца Андреаса жители деревни произносят молитвы как бы наугад, крестясь и хлопая в ладоши перед иконами. Мария смотрит на отца Андреаса, ожидая, что он прекратит песнопения и призовет к порядку нерадивых прихожан, но тот, кажется, не замечает этого. Мария пробирается сквозь толпу. Она не видит Литу и за пределами часовни.

То, что Лита исчезла, становится ясно только тогда, когда все собираются после службы и люди турка начинают седлать лошадей и укладывать груз на мулов.

Лицо отца Андреаса становится серым. Он говорит несколько слов турку, а затем, взяв с собой старейшину, спешит по тропинке к пастбищу.

– Что случилось? – кричит Мария одной из непроданных девушек, которая отступает и закрывает лицо руками, будто боясь, что Мария ударит ее. – Что случилось? – повторяет Мария. – Где Лита?

– Мы думали, она с тобой, – говорит девушка и начинает плакать. – Думаешь, нас всех отправят назад?

Мария обнимает ее и поглаживает по голове.

– Не волнуйся, нас не отправят назад, – говорит Мария и вдруг понимает, что девушка надеется, что из-за побега Литы они смогут вернуться назад в казармы к своим родителям. Другие девочки тоже начинают плакать, и Мария отступает, не зная, что сказать. Собралась толпа. Женщины и мужчины на своем родном и на турецком языках спрашивают, где, по их мнению, может быть Лита. Мария оглядывается по сторонам, но не видит ни турка, ни жен старейшины. Мальчики, кажется, тоже исчезли, но потом она видит их играющих возле пруда с краской. «Их руки покраснели, – думает она. – Придется долго оттирать их, чтобы смыть краску». Зачем в такой момент ей пришла в голову подобная мысль? Жители деревни уверены, что Лита забрела во сне на ночной выгон в лес, где таятся демоны и похитители языка. Говорят, что по ночам черти катаются по лесу, как колеса, и хватают девиц, которые ходят среди деревьев. «Бедная девушка, бедная», – повторяют они. Турецкие погонщики и стражники, закончив запрягать животных, начинают оттеснять жителей деревни.

Отец Андреас и старейшина деревни возвращаются по тропинке без Литы. Священник с трудом сдерживается, чтобы не выкрикивать ругательств и обвинений. Появляется турок с молитвенным ковром. Мария слышит, как они со священником разговаривают – священник взволнован, турок спокоен. Жители деревни настаивают на создании поисковой группы для похода в лес, и отец Андреас, попытавшись сначала мягко, потом почти сердито остановить их, наконец, дает свое благословение. Ему ясно, что Лита не в лесу, а вернулась в казарму, и он знает, что турок не допустит дальнейшего промедления. Марию надо успеть привезти в порт, чтобы подготовить документы о ее продаже и отправить на пароходе в Трапезунд. Непроданные девочки и мальчики, как известно отцу Андреасу, не имеют большого значения для турка. Он предложил найти на них покупателей скорее в качестве одолжения, хотя, если они будут проданы, будет выплачена комиссия. Лита вполне способна позаботиться о себе сама. Если она потеряется, то рано или поздно придет в какую-нибудь деревню или поселение. Договорились, что если ее найдут жители деревни, то старейшина присмотрит за ней до возвращения священника после завершения продажи Марии.

Глава 24

Мария и священник едут бок о бок за турком и стражниками, которые снова направляют свои винтовки на каждый поворот дороги, но, как кажется Марии, на этот раз с большей тревогой. Турок взял с собой трех молодых друнгариев в качестве дополнительной охраны. Не столько из-за страха перед опасностями впереди, сколько ради впечатления на солдат и часовых на блокпостах. Чем больше охраны у человека, тем он важнее. Турок одет в новую феску и элегантную рубашку. Он купил у деревенских несколько ковров, которые в тугих рулонах висят на его вьючном муле вместе с мешками и маленькими кожаными коробочками. Турок также купил Марии пышный красный кафтан, лиф которого был сильно расшит. Рукава свадебного платья покойной девушки были короткими и широкими и соскальзывали вверх, обнажая локти, когда она поднимала зонтик. Свадебное платье теперь надежно упрятано в одну из седельных сумок, и Мария твердо решила никогда больше его не надевать. Ей выдали грубые шерстяные чулки, в которых туфли кажутся тесными. Непроданным девушкам на лошадях позади нее, которые еще вчера были босыми, теперь тоже надели чулки и сандалии из козьей кожи и соломы. Скоро караван достигнет первых постов, где будут стоять султанские солдаты, поэтому и локти, и лодыжки девушек, впрочем, как и их лица, должны быть скрыты от глаз.

Пейзаж стал еще более суровым. Вчерашние леса поредели и превратились в опустошенную равнину, покрытую древними обломками и руинами огромной крепости, которую Александр Македонский разрушил во время своего похода вглубь Азии. Тридцать тысяч воинов Александра расположились здесь лагерем, окружив врага ядовитой пустыней. Рубили деревья, сбрасывали землю и пепел в реку, отравляли воды нефтью и навозом. К Александру присоединились женщины-воительницы с другого берега реки. Высокие и суровые, в головных уборах из перьев, с отрубленными руками врагов, нанизанными гирляндами на седла, с огненными копьями, поджигающими вражеские амбары. Перед крепостью женщины перегородили реку, соорудив плотины из тел убитых ими воинов, а затем пустили по воде огромную волну грязи и трупов. Берега реки до сих пор разрушены, прежнее русло, сухое и заваленное камнями, отходит от новой реки в другую долину. Воды новой реки медленнее и глубже.

Обочина тропы обвалилась из-за оползня, и лошади и мулы каравана вынуждены подниматься по крутой узкой тропе, петляющей вверх по холму, и спускаться на другую сторону в долину. Мария беззвучно плачет, платок свободно повязан на лице, зонтик наклонен в сторону священника, чтобы он ее не видел. Сразу после утренней службы, когда началась вся эта суматоха, она поняла, что Лита сбежала и возвращается в казармы. Ее не схватили разбойники или лесные духи, как думали жители деревни. Предложение Литы вместе вернуться в казарму, сделанное накануне, не было внезапной прихотью. «Она, наверное, планировала свой побег весь день», – вспоминает Мария, как Лита молча сидела на лошади позади нее. Вчера она была настолько погружена в свои мысли и страхи, что необычная молчаливость подруги не показалась ей странной. Лита всегда была такой беззаботной. Она, казалось, не задумываясь бросила мать и братьев в казарме. Девушка, которая, как сказали бы в деревне, была легкомысленной, явно имела свои мысли, которые Мария не понимала. Первой мыслью Марии утром было, что она предала Литу, позволив ей убежать одной. Но к тому времени, когда караван покинул деревню и стало ясно, что Литу она больше никогда не увидит, чувство вины отступило. Его место заняло гораздо более сильное убеждение, что это Лита предала ее. Гнев смешивался с отчаянием. Лита знала, что Мария, как обещанная невеста, не могла вернуться в бараки: невеста, отправленная в путь, не могла вернуться, если только ее не отправил назад муж. Немыслимо, чтобы невеста убежала из собственного свадебного каравана. В гневе Мария думает, что Лита не так умна, как кажется. Она, как сказала бы Черная Мельпо, была несдержанной на язык, разнузданной и взбалмошной девушкой, и ее поступок мог привести к страшным последствиям. Почему она не осталась до тех пор, пока отец Андреас не нашел ей мужа? Какие перспективы открываются теперь перед Литой? Кто на ней женится? Мария развязывает мокрый от слез платок на лице и вытирает глаза рукавом. Отец Андреас тянется к горшочку с медом, пытаясь откупорить его, не уронив поводья лошади. Она чувствует тошноту и голод, но не хочет спрашивать священника, нет ли у него в седельной сумке хлеба. Она оглядывается: один из охранников уже сидит на лошади Литы, его винтовка лежит на седле. Он смотрит вниз на берег реки. Переправа есть – плавучий мост из деревянных лодок, скованных цепями. Но вода поднялась из-за таяния горных снегов, и лодки отцепили и пришвартовали на противоположном берегу.

– Эти друнгарии одержимы своими святыми! – внезапно громко произносит отец Андреас. Мария слегка приподнимает зонтик – он смотрит не на нее, а на реку. Турок тоже оглядывается.

– Перед тем как молиться Деве Марии или Христу, – продолжает священник, – они молятся Мудрой монахине Пелагее или святой царевне Пенелопе. Если бы архиепископ только знал! – он качает головой.

– Кто такие Мудрая монахиня Пелагея и святая царевна? – спрашивает Мария. Отец Андреас поворачивается и смотрит на нее с удивлением, как будто он забыл, что она здесь. Он поражен тем, что молодая девушка осмелилась задать ему прямой вопрос. Даже юноша старше ее не сподобился бы на такой удивительный и дерзкий поступок. Он знает, что в приграничных землях, среди горцев, откуда она родом, женщинам не разрешается даже разговаривать в присутствии мужчин. Он смотрит на Марию, сузив глаза, но, несмотря на ее бесцеремонность, не сердится.

– Мудрая монахиня Пелагея была… Она танцевала с группой девушек на праздниках. Мудрая монахиня не была развратной, – быстро добавляет он. – Просто ее танцы были такими, как бы сказать… Ну, и иногда она носила маловато одежды. – Он снова достает из седельной сумки горшочек с медом.

– Это лекарство, которое я должен принимать, – объясняет Марии и удивляется, что чувствует необходимость объясняться перед ней. В этой девушке есть глубокий ум, который не дает ему покоя. Она умеет читать и писать: он видел, как Мария читала одну из греческих трапезундских газет, которую оставил возле хижины с охапкой хвороста. Удивленный тем, что деревенская девушка читает газету, словно городская, он попросил прочитать статью. Мария произносила слова бегло, будто они были ее собственными. Отец Андреас также знает, что она работала у знахарки и, вероятно, знает добро и зло в растениях не хуже любого аптекаря в городе. А еще он помнит слова из татарского эпоса, которые она так неожиданно произнесла, когда турок впервые осматривал девушек. «Из своего алмазного дворца у изумрудного озера». Если бы она была мальчиком, ее можно было бы отправить учиться в греческий лицей в Трапезунде или в семинарию. Он обмакивает палец в липкий яд и подносит его к губам, но тут же задумывается: мед мешает ему думать, а ему нужно сохранить рассудок. Он осторожно вытирает капельку меда о край горшка и быстро вставляет пробку обратно.

– А что насчет святой царевны Пенелопы? – спрашивает Мария.

– Это святая Ирина, – отвечает он, снова смотря на нее с удивлением, но одновременно испытав облегчение, что она не заинтересовалась историей танцующей монахини. – Она была царевной Пенелопой. Церковь нарекла ее святой Ириной, но деревенские все еще называют ее святой Пенелопой. Когда она стала христианкой, то пронеслась по дворцу своего отца, разбив все его статуи и бросив драгоценности толпе крестьян, собравшихся перед дворцом.

Он смотрит в сторону перевала, виднеющегося в горах впереди, чувствуя нарастающую тревогу.

– Что будет с Литой, отец Андреас? – внезапно спрашивает Мария, удивленная собственной смелостью.

Он смотрит на нее, и она снова опускает зонтик, чтобы он не видел ее лица.

– Оттуда мы увидим Черное море, – мрачно говорит он, указывая на перевал.

Вдруг раздается стук копыт, и навстречу им из-за поворота дороги галопом несется группа солдат. Охранники турка быстро опускают винтовки и склоняют головы. Солдаты везут пленника – бледного мужчину со светлыми волосами, который сидит, сгорбившись, на черной лошади. На нем рваные штаны и испачканная рубашка, воротник которой нелепо торчит. Вокруг его туловища намотаны тяжелые цепи со звеньями толщиной в палец. Это кажется излишней предосторожностью, ведь его руки так крепко прикованы к попоне седла, что он не может сидеть прямо. Когда всадники приближаются, пленник жалким, высоким голосом выкрикивает какое-то иностранное слово. Турок машет солдатам рукой, но те грубо отстраняют его с дороги и проезжают по бурьяну на краю луга. Блондин снова выкрикивает то же слово, на этот раз в адрес священника. Когда они проезжают мимо Марии, солдат, сидящий за блондином, поворачивает голову и смотрит на нее. У девушки перехватывает дыхание от страха. Куда его везут солдаты, ведь единственное поселение, расположенное выше по дороге – это деревня друнгариев? Турок явно рассержен тем, что солдаты обделили его вниманием.

– Это не армянский повстанец! – говорит турок, откидываясь в седле и бросая в сторону священника многозначительный взгляд.

– Определенно нет, – отвечает отец Андреас, потрясенный тем, что мужчина в отчаянии выбрал именно его, чтобы взмолиться о помощи. Очевидно, христианин, кричащий мольбы христианскому священнику. Но что мог сделать священник? Закон есть закон, и служителю Бога не стоит вмешиваться.

– Я бы сказал, что он англичанин, – предположил священник. – Может, немец?

– То, что он кричал, не было похоже на немецкий. Да и на русский. Хотя это мог быть один из тех русских офицеров из-за границы.

– Думаю, ему понадобится соборование еще до конца дня, – мрачно говорит священник. Стук копыт утихает вдали, и снова слышно лишь пение птиц и шум текущей воды.

– У этих людей три лица, – говорит турок.

– У кого? – спрашивает священник.

– У этих ваших друнгариев. Они показывают мне мусульманское лицо, вам – христианское, а на деле они неверные язычники.

– Нет, нет, они христиане! – говорит отец Андреас, радуясь, что турок не втягивает его в опасную дискуссию о султанских солдатах и, возможно, склоняет его к тому, что он, как грек и преданный гражданин Османской империи, не должен говорить. – Они христиане, просто у них странные обычаи.

– У старейшины больше жен, чем у любого знатного турка! – турок откидывается в седле и смотрит на священника. – Сколько? Пять, шесть? Он сказал мне, что у него четыре жены и две наложницы, но что он официально женат на них всех, – турок смеется. – Официально. Наверно, женился в этой их сгоревшей церкви. А знаете, почему у его лучших мулов отрублены хвосты?

Отец Андреас смотрит на турка пустыми глазами. Он не заметил никаких мулов с отрубленными хвостами.

– Эти мулы принадлежали брату старейшины, – продолжает турок. – Он сам мне сказал. Хвосты им отрубили, чтобы показать, что животные в трауре. Я удивлен, что ваша церковь позволяет такое.

– Некоторые животные расстраиваются, когда их хозяева умирают, – говорит священник, понимая, что он говорит глупости невпопад.

– Брата старейшины похоронили сидя, – добавляет турок. – Вместе с его любимой лошадью! Что вы на это скажете?

Отец Андреас качает головой, потрясенный тем, что турок, проведя в деревне всего одну ночь, узнал об этих нехристианских обрядах, в то время как он, неоднократно бывавший здесь на протяжении многих лет для совершения литургии и объяснения Евангелия, ничего о них не знает. Друнгарии должны быть прощены за свои странности, считает он. Их предки были грубыми воинами, дикими ранними христианами, которые в годы правления первых христианских императоров Византии истребляли язычников этих земель и брали их женщин в священный брак. Тысячу лет они жили здесь в невежестве и изоляции, их христианские обряды растворялись с каждым поколением, пока церковники из Трапезунда с кнутами и мушкетами не заставили их войти в реку, чтобы принять повторное крещение, истребив всех, кто не склонил головы перед Христом. Турок поворачивается к отцу Андреасу, ожидая, что тот что-то скажет, но священник улыбается ему и отводит взгляд.

Глава 25

На обочине дороги стоит каменная часовня размером с сарай для коня, и отец Андреас с детьми трижды крестятся, проезжая мимо нее. Это часовня святого Иуды, и священник замечает, что креста на ее крыше нет, а некоторые колонны базилики разбиты. Рядом с часовней находится небольшая усыпальница из грубых мраморных плит, в которой лежат старые Библии, слишком выцветшие, чтобы их читать, но слишком священные, чтобы их выбросить. Он спрашивает у турка, можно ли им остановиться на минутку, затем спускается с коня, идет обратно к часовне и открывает дверь на ржавом засове. Часовня пуста: иконы и ларец с мощами украдены, остался только разбитый подсвечник, лежащий на полу у двери.

Узкие тропинки спускаются по крутым склонам от скрытых в зелени деревень и сливаются с основной тропой, которая переходит в грунтовую дорогу. По склону, держа на голове большую корзину, спускается деревенская женщина в мужской тунике и коричневом платье с квадратными узорами. За ней хромает небольшой ослик, в седле которого, похоже, дремлет мужчина. Упряжь ослика сделана из кусков веревки и промасленных шерстяных ниток, сплетенных вместе, а вожжи выглядят так, будто в любой момент могут выскользнуть из рук мужчины. Когда они оказываются в пределах слышимости от каравана, мужчина резко встает и быстрым движением велит женщине убраться с дороги.

– Армян не видели? – кричит он турку.

Турок качает головой с видом человека, который не разговаривает с крестьянами.

– Женщина, животному нужна вода! – деревенский житель рявкает на жену с властным видом, который, похоже, должен произвести впечатление на турка, и женщина уводит осла с тропинки к берегу реки, а ее муж все еще кланяется в сторону каравана.

Мария наблюдает за женщиной, спускающейся по склону. Хотя ее лицо скрыто под вуалью, в ней есть что-то знакомое, думает Мария. Это платье, в которое она одета, с унылым, как на стеганом одеяле, узором из коричневых квадратов, понимает она. Марии было четыре или пять лет, она пробиралась по колено в снегу по склону горы, держась за подол маминого платья с точно таким же коричневым узором. Как и эта женщина, ее мать тоже была одета в мужскую тунику поверх платья и, шатаясь, шла по снегу с большой охапкой веток и дров, взвалив их на спину, а Мария тащила за собой по снегу вязанку хвороста. Это были самые короткие и холодные дни в году – две ночи сливались в одну, чтобы Дева Мария могла родить, спрятавшись от лучей злого солнца. Мария с матерью шли мимо мечети и склепа, красные камни которого блестели, отражаясь на снегу, и ей запомнился воркующий, задыхающийся голос Гераклеи: «Продолжай тянуть, мое сокровище, продолжай тянуть! Мы скоро придем, моя золотая». Мария уже почти забыла, что когда-то мать называла ее «мое сокровище» и «моя золотая». Гераклея тогда была моложе. В поздние горькие годы среднего возраста она ласкала только сыновей. «Посмотри, сколько снежинок, – говорила Гераклея. – Если бы за каждую сотню снежинок, которые касаются земли, давали копейку, то скоро у нас был бы рубль». Мария смотрела на небо, снежинки залетали ей в глаза. Плечи матери и большая охапка веток на ее спине были белыми от снега. Крыша хижины за лугами Святого Ахилла провалилась под тяжестью снега, и Гераклея с Марией теперь относили все дрова и провизию в сухие кладовки под домом. В работе нужны крепкие плечи, гласила деревенская пословица, и именно у женщин они самые крепкие. Отец Марии вернулся из Батума как раз в то время, когда начался снегопад, и сидел в кофейне на деревенской площади, беседуя с другими мужчинами за маленькими чашечками крепкого сладкого кофе. С ним были его сыновья, чтобы они могли послушать, как он обсуждает торговлю, и научились, как покупать и продавать. Носить груз – не мужская работа. Гераклея говорила Марии, что у мужчин есть мужская работа, а у женщин – женская, но поскольку мужчины теперь часто уходили далеко из деревни на заработки, женщинам тоже приходилось чинить крыши, строить стены, топить печи, подковывать лошадей и мулов.

Женщина с закрытым платком лицом останавливается, чтобы посмотреть на тропу, а ее муж смотрит на Марию – молодую женщину с зонтиком, которая с явным интересом смотрит на них. Мария с удивлением понимает, что безотрывно уставилась на женщину.

– Животному нужна вода! – снова кричит деревенский и кланяется Марии, покачиваясь на осле.

По тропинкам спускаются другие жители деревни и стайки детей в грязных лохмотьях, многие из которых несут на спине мешки с товарами на продажу. Большинство из них – горные турки или греки, но есть и жители армянских деревень. Все они, похоже, не подозревают об опасностях, подстерегающих их в городе. Пожилой мужчина с багровым от солнца лицом спешит по тропинке с двумя большими, отполированными до блеска кедровыми ящиками за плечами. За ним, прихрамывая, идут два мальчика лет десяти с полевыми цветами в спутанных волосах, которые несут свертки и сумки. Ящики на спине старика украшены черными клинописными символами, срисованными с хеттских табличек, – театральный намек на то, что внутри может быть спрятано что-то древнее и таинственное. Старик одет в грязно-белую фуражку с ободком, обитым кожей. Широкие панталоны подпоясаны красным кушаком. Он обращается к турку, указывая на свои ящики. Сначала турок пытается отмахнуться от него, но потом поворачивается, смотрит на священника, поднимает руки в знак смирения и просит остановить караван. Старик быстро ставит ящики перед лошадью турка и начинает дергать за засовы. Лошадь вскидывает голову, и турок легонько похлопывает ее по шее. Старик сильно задыхается, с трудом ровно держась на коленях. Пот струйками стекает по его лицу. Он в последний раз дергает защелки, и крышка открывается. Два мальчика, стоящие за стариком, достали из своих свертков бубны из козьих шкур и теперь выжидательно смотрят на него. Старик хлопает в ладоши, и мальчики тут же начинают танцевать вокруг коробки, поднимая руки и размахивая бубнами.

Турок наклоняется вперед через голову лошади, чтобы заглянуть в ящик, и тут же с отвращением отпрянул назад. Он пристально смотрит на старика.

– Это творения Аллаха! – кричит он.

– Но посмотрите, какие они веселые! – хрипит старик, показывая на коробку. – А ведь я научил их всему, что они умеют! – он щелкает пальцами, и двое мальчишек прекращают танцевать, один из них быстро приседает, чтобы подобрать выпавшие из волос лепестки. Старик с нетерпением смотрит мимо турка на священника, Марию и непроданных девушек, расположившихся в седлах и прикрывшихся темными зонтиками.

Он снова показывает на коробку.

– Идите, смотрите! В этой коробке живут волшебные существа, и я их всему научил! – кричит он, стараясь привлечь внимание всего каравана. – Я научил их всему: бегать, прыгать, качаться на качелях, тянуть золотые колесницы!

– В этих коробках полно блох! – с презрением говорит турок, поворачиваясь к священнику. – Блошиный цирк! Он приклеил их к разным приспособлениям! – он снова наклоняется через голову лошади и заглядывает в коробки. – Ты их всему этому научил?

– Да, да! Я научил их всему, что они умеют!

Турок жестом предлагает детям из казарм подойти к передней части каравана и заглянуть в ящики. Мария соскальзывает с коня, чуть не уронив от спешки зонтик, и вместе с остальными устремляется к ящикам. Внутри одного из них – миниатюрная арена, инкрустированная перламутровыми дорожками, отделенными друг от друга небольшим бортиком, по которым блохи тащат приклеенные к их спинам маленькие колесницы из золотой бумаги. Блохи мчатся с огромной энергией, но непонятно, пытаются ли они обогнать друг друга или двигаются вперед в отчаянной попытке сбросить с себя ношу. Вторая коробка представляет собой еще более дикое зрелище: блохи свисают с качелей и трапеций, с огромной скоростью кружатся на каруселях, приклеены к кабинам миниатюрного колеса обозрения, и их крошечные крылышки трепещут, когда старик крутит колесо пальцем. Дети из бараков хлопают в ладоши от восторга. Некоторые девочки отступают назад, боясь, что блохи могут выпрыгнуть из парка развлечений и запрыгнуть на их кафтаны. Мария замечает, что некоторые блохи мертвы. Один из танцующих мальчиков хватает ее за запястье, а она пытается отдернуть руку. Мальчик притягивает ее к себе сильнее, чем она могла предположить, и говорит ей что-то высоким голосом на непонятном языке. Слова рифмуются, как будто он произносит загадку. Его пальцы больно сжимают ее запястье, и он пристально смотрит на нее, ожидая ответа. В тревоге она качает головой, и мальчик, высунув язык, отпускает ее руку. Другой танцующий мальчик смеется и покачивает бедрами. Мария оглядывается по сторонам, но никто ничего не замечает. Турок бросает в пыль две монеты, старик бросается их подбирать. Мария спешит забраться обратно в седло, и караван движется дальше. Старик оставляет свои ящики у обочины, тщательно закрывает их и пытается догнать турка, держа в руках три ржавых гвоздя.

– Гвозди, гвозди, они дешевые, почти бесплатные, для вас почти бесплатные! – захлебывается он. – Никогда не знаешь, когда они могут пригодиться! Их можно вбить куда угодно! – жалобно говорит он. – Три гвоздя! – он протягивает их священнику, который не обращает на него внимания.

* * *

Начинается дождь. Сначала он моросит, но потом превращается в ливень. Турка это, кажется, не заботит. Священник трусится в седле, его промокшая ряса прилипла к бедрам. Мария предлагает ему свой зонтик от солнца, но он отказывается. Навстречу им катится повозка с запряженным ослом. Ее большие деревянные колеса громко скрипят. Повозка медленно останавливается, чтобы пропустить караван. В ней сидит худой человек. Ноги его страшно распухли. За его спиной лежит груда ободранных и кровоточащих тушек животных, в основном грызунов. На некоторых из красных блестящих трупов еще сохранились полоски свалявшегося меха. От них воняет сыростью, хотя животные выглядят свежеубитыми. Мужчина одет в широкий кафтан с кровавыми пятнами – его ноги слишком раздулись, чтобы влезть в штаны. Он нескромно поднял кафтан выше колен, чтобы охладить ноги под дождем. Мария и другие девушки отворачиваются. Он поднимает руку и приятным певучим голосом выкрикивает:

– Армяне, армяне.

Турок сочувственно кивает. Никому непонятно: спрашивает он, армяне ли они, предупреждает их об армянах или же интересуется, не встречали ли они их по дороге.

– В городе война! – кричит мужчина, указывая назад по тропе. – Война!

Мария оглядывается на телегу, когда караван проезжает мимо, и видит, как мужчина смотрит им вслед, выгнув шею над кучей распластанных туш. Она замечает, что с борта телеги свисают лепешки, корки которых забрызганы кровью. Дальше по дороге перед перевалом под дождем лежит мертвый мул. Его вытащили на луг, и мужчины и женщины в мокрых лохмотьях, сложив в стороне мешки и тюки, вырезают куски мяса из боков животного.

Все больше людей попадается навстречу каравану – это деревенские жители, которых развернули на блокпосту.

– Они никого не пропускают! – кричат люди. – Разворачивайтесь!

У блокпоста расположилось больше сорока солдат в рваной и грязной форме, но только двое охраняют проход и проверяют разрешения на проезд. Турок разряжает свой пистолет и поднимает его в воздух, чтобы солдаты видели. По дороге едут армейские повозки с установленными на них пушками, на лугу пасутся незапряженные лошади. По эту сторону перевала установили, но оставили без присмотра небольшую, странного вида пушку, рядом с которой аккуратно сложены сверкающие под дождем ядра размером с бильярдные шары. Большинство местных жителей, пытавшихся доставить в порт своих животных и продукты, отправляются обратно по тропинке. На грязном одеяле лежит парализованный мальчик лет пятнадцати и смотрит на приближающийся караван: его тонкие руки вытянуты и бесцельно двигаются, дождь затекает в глаза. Он без рубашки, грудь худая и кривая, рваные штаны испачканы. На груди у него красные пятна, как будто его били плетью, на плече – кровоточащий порез. Рядом с ним на обочине дороги сидит группа оборванных, покрытых грязью мужчин в кандалах. Они ждут вооруженный патруль, который сопроводит их в городскую тюрьму. Мария наблюдает за мальчиком. Он как будто пытается что-то сказать, его руки протянуты вперед. Должно быть, кто-то привел его сюда и оставил. Это будет ужасно, если люди не вернутся за ним. Как он будет жить? Он умрет страшной смертью, не имея возможности попросить еды или воды. Она замечает, что солдаты и их пленники играют в карты и бросают кости, как будто они старые друзья. Один из пленников подталкивает мальчика и что-то говорит. Солдаты бросают мокрые карты на мокрую землю, выкрикивают ругательства и гогочут. Они стыдливо смотрят на разномастную процессию: там сидят девушки, чьи лица скрыты платками, их охраняют погонщики, а возглавляют караван турецкий джентльмен в элегантной феске и греческий священник в рясе. Турок, не сходя с места, приветствует двух солдат, стоящих на страже, и вручает им разрешения и пропуска на караван. Парализованный мальчик стонет, турок поворачивается и смотрит на него. Один из солдат учтиво придерживает газету над рукой турка, чтобы документы не намокли под дождем, и по его поведению видно, что в лице турка он уловил сходство с генералом Джемалем.

– Калеку кормили? – спрашивает турок, указывая на парализованного мальчика.

– Еще нет, эфенди[8], – говорит солдат, кланяясь. Мария видит, как рука турка проносится над рукой солдата вспышкой сверкающих монет. Второй солдат, стоящий в карауле, подходит к священнику. На поясе у солдата висят два перепела, их кровь стекает по штанине, и священник с отвращением смотрит на мертвых птиц.

– Ты грек? Грек? Не армянин? – спрашивает солдат.

– Конечно, я грек, но какое тебе дело до того, грек ли я? – отвечает священник, возмущенный тем, что солдат оскорбил его, разговаривая с ним на ломаном турецком языке, как с неграмотным крестьянином из какой-то глухой провинции. – А почему этот калека лежит на обочине дороги вместе с осужденными? Вы его тоже арестовали?

Солдат, лишь на мгновение опешив от его резкого тона и элегантного турецкого языка, щиплет подол рясы священника, проверяя, не зашиты ли в потайных кармашках монеты или драгоценные камни. Он поднимает кулак и кричит:

– Турция – это турки!

– Турция – для турков, – злобно поправляет его священник. – Сначала выучи турецкий, а потом поговорим, кому принадлежит Турция! – Солдат усмехается и идет обратно к армейским телегам, стоящим у блокпоста. – К твоему сведению, – кричит отец Андреас, – Турция – для всех жителей империи! – он видит, что турок все еще разговаривает с кланяющимся охранником и не замечает оскорблений, которым его подвергают. Он собирается окликнуть его, но не решается. Он видит, как тот указывает на вьючного мула, стоящего рядом с ним, и один из погонщиков, развязав седельный мешок, достает круглую буханку хлеба и протягивает ее турку. Турок отдает хлеб охраннику, тот снова кланяется, быстро отрывает кусок и сует его в рот. Турок кивает погонщику, затем охраннику, и погонщик дает ему вторую буханку.

– Накормите калеку, – велит турок.

Глава 26

Когда караван достигает первых лачуг на окраине города, дождь усиливается, заливая поля, и Мария прикрывает голову зонтиком. Дорога ведет через большое кладбище. По обеим сторонами видно только разбитые и осыпающиеся могильные камни и надгробные столбы. От неглубоких могил исходит зловоние. Навстречу каравану бежит свора оборванных грязных собак. Один из погонщиков стреляет в сторону собак, и они отбегают к кладбищенской стене, где стоят, лая и рыча. По мере продвижения каравана вонь усиливается, и Мария подносит к носу платок. В небе кружит стая каркающих ворон. На обочине дороги она видит черепа и кости, вырытые собаками. Кладбище кажется заброшенным, но это не так: многие могилы только что вырыты и уже начинают наполняться водой. В грязи и бурьяне лежит выкопанное собаками гниющее тело в панталонах и рваном розовом головном уборе. За последними могилами появляются первые мрачные дома, купола церквей и минареты города, а за ними – серая гладь Черного моря. Оно похоже на стальную пустыню, жесткую и холодную, совсем не вода. Отец Андреас говорил ей, что первый взгляд на море будет для нее как откровение. Каждый, кто впервые видит море, испытывает восхищение и даже страх. Воды его невообразимо глубоки, корабль может плыть много дней к горизонту, не встречая суши. Но Мария разочарована.

Ее красный кафтан свисает с плеч мокрыми складками, она прижимает к груди поводья. Дождь стекает по ногам, попадая в туфли. Караван подъезжает к очередному блокпосту, где на мешках с песком сидят промокшие солдаты. Ряды сверкающих пулеметов бесцельно устремлены в поле. Вперед выходит молодой солдат с винтовкой, со ствола которой свисают кроличьи лапки на счастье и голубые бусы от сглаза. Две патронные ленты перекрещены на груди, через плечо перекинута третья, которую он, видимо, только что отобрал у путника. Он разговаривает с турком, с восхищением глядя на него, прикрывая глаза от дождя. Он тоже заметил сходство с генералом Джемалем и проявляет то почтение, которое оказал бы генералу, появись он без приглашения на окраине порта. Турку известно, что эти неграмотные солдаты могут подумать, что он действительно великий Ахмед Джемаль, отправляющийся с секретной миссией. Его забавляет, что скоро пройдет слух, что генерал Джемаль посещает город. Как будто генерал мог приехать в этот забытый богом конец империи. Он смотрит на солдата, стоящего перед ним босиком в грязи. Он слышал, что в бунтующей провинции Йемен султанские солдаты так голодают, что те, у кого есть сапоги, грызут их, чтобы утолить голод. Их рубят мачете, они слишком слабы, чтобы противостоять воинам пустыни, а имам Йемена провозглашает новый священный халифат с самим собой в качестве командующего верующими. Становится ясно, что империи пришел конец. Турок опускает несколько монет в раскрытую ладонь солдата и поднимает руку в воинском приветствии, как подобает генералу. Молодой солдат низко кланяется и спешит вдоль каравана под дождем, крича каждому погонщику и мальчишке из казарм: «Армянин? Ты армянин?» Турок холодно смотрит ему вслед.

Вблизи с громким раскатом сверкает молния, и дождь начинает идти еще сильнее, резкие залпы капель превращаются в каскады. Караван едет дальше, и турок широко раскидывает руки, его промокшая рубашка прилипает к телу. Священник смотрит на него, пораженный его явным восторгом. Снова сверкает молния, и священник едва не теряет равновесие на лошади.

– Отличная погода, не правда ли? – улыбаясь, кричит он. – Неужели ты не видишь, как Аллах излил с неба дождь и земля покрылась зеленью? – он подмигивает священнику.

– Разве ты не видишь, что Аллах удерживает небо, чтобы оно не упало на землю без Его соизволения?[9] – кричит в ответ священник, довольный тем, что может блеснуть интеллектом, вопреки неуютному чувству.

Турок смеется и хлопает в ладоши, на мгновение роняя поводья, но тут же подхватывает их, прежде чем они успевают соскользнуть с шеи лошади.

Город вытянулся вдоль берега сплетением деревянных лачуг и серых каменных домов, некоторые из которых были богатыми особняками, когда порт несколько десятилетий назад был воротами в восточные земли империи. В каждой горной деревне у города свое название, но жители называют его Нусрет – по имени огромного деревянного военного корабля, севшего здесь на мель двести лет назад. Остов корабля до сих пор лежит на берегу. Но это древнегреческий город, сказал Марии священник. В реке спрятано золотое руно – древнее волшебное руно, принадлежавшее священному барану с крыльями. Царевна Медея завладела этим руном и поплыла на своих кораблях в Грецию. А женщины-воительницы из ее охраны из рогаток забрасывали гнезда скорпионов на корабли преследователей. Предводитель преследователей – ее брат Апсирт – взошел на корабль, ожидая найти свою сестру прячущейся под палубой. Но Медея разрубила его на куски и разбросала части тела по берегу за городом. Ее преследователям пришлось выйти из боя и собирать части тела, чтобы с честью похоронить. Отец Андреас обещал показать Марии могилу, но, похоже, забыл о своем обещании. Мария с тревогой смотрит на город с разрушающимися минаретами, чахлыми деревьями и заброшенными домами. Здесь живет тысяча человек, думает она. Можно целый день ходить по улицам такого места и не встретить никого знакомого. В деревнях на Кавказе чужих не бывает, все знают даже торговцев, прибывающих издалека.

Отец Андреас выглядит больным. Дождь не холодный, но он раскачивается взад-вперед в своей мокрой рясе, пытаясь отогнать озноб. Бродячие собаки с гноящимися ранами, прихрамывая, выходят из-за придорожных кустов и стоят под дождем, а охранники каравана наводят на них свои винтовки. Турок прямо сидит в седле, не обращая внимания на дождь. Мария думает, что Лита, должно быть, уже вернулась в казармы, сухая и невредимая, ведь она шла всю ночь и весь день. Ей интересно, как встретили Литу, и в голове мелькают образы мужчин и женщин казармы, радующихся или ругающихся и поднимающих палки, чтобы ударить ее. Она приходит к выводу, что они не будут рады видеть Литу снова. Они будут злиться на ее эгоизм, на то, что она отвернулась от попыток священника найти ей богатого господина, который обеспечил бы ее семью богатством, а священника – комиссией с продажи, которая помогла бы спасти других беженцев. Ни одна кошка не откажется от изобильного пиршества, а Лита отбросила благополучное будущее. Литу не прогонят из казармы, думает Мария, но она будет изгоем. Гомер, конечно, будет ее защищать. Возможно, он даже женится на ней. Если бы Мария осталась в казарме, Гомер, возможно, захотел бы жениться на ней. Но Костис не отдал бы Марию Гомеру, потому что они оба знали, брак с ним – это голод и нищета. Отец Андреас сказал Марии, что если она не разочарует своего господина, который спасет ее родителей и обеспечит будущее ее братьев, то станет счастливее и богаче всех, кого она когда-либо знала. Не ты плетешь свою судьбу, всегда говорила Черная Мельпо, но иногда можно выбирать нити. Черная Мельпо видела нити судьбы во внутренностях животных, которые она бросала на стол – переплетение их мембран и вен раскрывало будущие тайны. Мертвые вены, всасывающие солнечный свет, – это пути жизни, знает Мария, а темные и сухие сгустки крови – это люди на этих путях. Кольца и петли на концах вен – это петли, означающие смерть. Какое будущее предрекла бы Черная Мельпо Лите и Гомеру? Смогут ли они когда-нибудь добраться до Греции? Отец и дяди Литы теперь живут в Афинах. Помогут ли они ей, если та приедет с нищим мужем, которого они ей не выбирали?

Последний раз Мария видела Черную Мельпо за день до того, как мародеры разграбили плантацию и деревню. Утром в день набега Черной Мельпо нигде не было. Мария, как и каждый день, перед рассветом отправилась к ее хижине, но та оказалась пустой: Черной Мельпо, ее повозки, мулов и кур не было. В саду росло апельсиновое дерево, и в свете раннего утра Мария увидела, что все плоды с него сорваны. Все артишоки тоже были собраны, хотя Мария должна была заняться этим на той неделе. Черная Мельпо, должно быть, нагрузила телегу всем, что у нее было, и уехала ночью – странный поступок в такое опасное время, когда весь Кавказ в суматохе. И что еще более странно, так это то, что Черная Мельпо сумела уехать незаметно для всех. Ее хижина находилась в верхней части деревни и была отгорожена от других домов древней мечетью. Она, должно быть, ушла поздно вечером, осторожно катя тележку по темной тропинке, которая вилась в сторону от деревни мимо лачуг прокаженных и часовни Святого Ахилла, вдали от лающих собак. Как только они сбежали от пожара и убийств, Марии стало ясно, что Черная Мельпо предвидела то, что должно было произойти, и бросила ее на произвол судьбы. «Это ужасно, – думала Мария, – ужасное предательство». Ведь Черная Мельпо была для нее как мать, во многом даже больше, чем мать. Почти все, что она знала, кроме дел по дому, которым ее обучила Гераклея, дала ей Черная Мельпо. Все эти недели Мария думала, что никогда не сможет простить Черной Мельпо то, что она не предупредила ее о грозящей опасности. Но теперь она задается вопросом, не было ли молчание Черной Мельпо проявлением доброты. За день до набега Черная Мельпо зарезала петушка. Мария помнит, что его звали Kanelli – корица, потому что его белые перья были усыпаны коричневыми крапинками. Черная Мельпо бросила его внутренности на большую каменную плиту во дворе, и Мария увидела много красного и желтого в оболочках вокруг кишечника животного. По словам Черной Мельпо, внутренности петушка лучше подходили для прорицания, чем внутренности овцы, потому что Иисус был благосклонен к петуху и подарил ему тысячу лет жизни в раю за то, что тот рассказал ему, как Иуда планировал свое предательство. Старуха вглядывалась в сырой клубок, наклоняясь все ближе и ближе, а потом с ужасом посмотрела на Марию. Но, как сейчас вспоминает Мария, в этом взгляде было и изумление. Петушок принадлежал Черной Мельпо и мог рассказать только о судьбе своей хозяйки, но Черная Мельпо, видимо, увидела что-то, что имело отношение и к Марии.

* * *

Караван медленно движется по одной из главных улиц в сторону гавани. Дождь уже затопил открытые ямы для слива, идущие от домов через прибрежную полосу в море. Человеческие отходы и навоз животных просачиваются в грязь и воду, покрывающие улицы. Горожане бегут по щиколотку в воде, неся свертки и корзины, спасая вещи из затопленных домов. На приподнятой плите тротуара лает собака, а неподалеку в воде сидит ребенок лет шести и что-то ищет в грязи и нечистотах.

Впереди еще один блокпост, но солдаты разбирают его, и караван останавливается только для того, чтобы пропустить двое носилок с трупами, покрытыми окровавленной мешковиной. Священник трижды крестится. Мимо галопом проскакивает плотный строй из примерно пятидесяти человек, на их высоких шапках приколоты большие значки курдского ополчения. Те, кто едет впереди, держат карабины, направленные вперед, а остальные – копья и кинжалы с широким лезвием. Мария видит, что у одного из всадников нет руки, поводья странно обмотаны вокруг культи. Его винтовка закинута за спину, и она удивляется, как он может целиться и стрелять.

– В городе небезопасно, – говорит турку священник и кивает, глядя на Марию.

– Они привлекли курдов, – говорит турок, провожая взглядом кавалеристов, которые внезапно разворачивают лошадей и устремляются по одной из улиц, ведущих от порта. – Если они привлекли курдов, значит, назревают проблемы.

Караван пробирается сквозь толпу торговцев и извозчиков, которые спорят и торгуются на набережной, несмотря на дождь и бои на улицах. В гавани стоит линкор. Его орудия направлены на причалы и готовы открыть огонь при первых признаках армянского восстания. Но единственные армяне в порту – это небольшие группы испуганных женщин, сидящих на деревянных ящиках перед мокрыми кусками ткани, заваленными бесполезными безделушками. Одна из женщин спорит с худым болезненным мужчиной, который пытается купить у нее жестяную миску. Она вдруг начинает кричать и бросается на него, нанося быстрые сильные пощечины, и он убегает.

Караван проезжает мимо обшарпанной мечети с минаретом. Кирпичные стены его сильно побиты, как будто мечеть была в осаде. Перед жестяными мисками в ряд сидят нищие, рядом с ними стоит старушка и поет пронзительным детским голосом. Слова звучат для Марии как татарско-турецкие: «Ты солнце, ты луна, ты свет света, ты душа жизни, ты фонари, горящие в моей груди, о мой любимый, о мой Мухаммед!» Старуха в трансе раскачивается взад-вперед. Мария с ужасом думает о том, что она, наверно, одержима. На каждом куплете старуха поднимает руки к глазам и плотно закрывает их, отгораживаясь от дождя и суматохи, затем снова опускает руки и закрывает лицо хиджабом, а нищие барабанят длинные припевы. Мария вслушивается в красивые слова. Понять простой турецкий язык этих восточных улиц, так похожий на кавказский татарский, гораздо легче, чем разбирать официальный язык, на котором говорят турок и священник.

Турок дает горсть монет одному из стражников каравана, тот спешит через дорогу и, согнувшись, бежит вдоль ряда нищих, кладя в каждую миску по монете. Нищие ритмично кивают в знак благодарности, а женщина продолжает свою пронзительную песню: «Надо мной взошла луна, затмившая все остальные луны! Такой красоты, как твоя, я никогда не видела! Никогда, о лик лучезарного восторга!»

Глава 27

Марию продают на следующий день. Сделка совершается в большом кабинете с видом на таможенные навесы и причалы порта. Чиновник с оливковым цветом лица сидит за длинным столом красного дерева, покрытым аккуратными стопками бумаги и рядами чернильниц с разноцветными чернилами, рядом с каждой из которых, замечает Мария, лежат по две ручки, железные наконечники которых направлены в сторону чиновника в идеальной симметрии. На деревянном подносе, поставленном параллельно точеным дорическим колоннам, сложена стопка газет, настолько гладких, что кажется, будто их тщательно прогладили утюгом, чтобы убрать все складки. Малиновая феска чиновника сидит под необычным углом, а несколько прядей блестящих черных волос аккуратно зачесаны вперед и уложены на лбу.

Девушка стоит в глубине комнаты, ее лицо закрыто платком. Она знает, что встреча касается ее, но не может уследить за элегантной речью мужчин. Турок и священник сидят напротив чиновника, потягивая сладкий кофе, и в качестве вежливой преамбулы к завершению ее продажи обсуждают политическую ситуацию в империи, стараясь не высказывать никаких мнений, которые могли бы показаться слишком спорными. Они говорят о волнениях в Константинополе, и чиновник сообщает, что, по его сведениям, на улицах идут бои, а полки маршируют к султанскому дворцу. Что должны подумать люди?

– Вчера вечером мы получили телеграмму из Константинополя, – серьезно говорит чиновник. – По всей видимости, были новые стычки между верными султану полками, которыми командует сын великого визиря, и революционерами, разбившими лагерь перед зданием парламента. Сын великого визиря, представляете? А потом в сегодняшних газетах пишут, что сын визиря последние две недели скрывается в Афинах, – он щелкает языком и качает головой. – Это все чепуха. Кому верить? Поездка в Константинополь в наши дни может быть трудным делом, а скоро и вовсе станет невозможной, – говорит он, бросая взгляд на турка.

– Все уже готово, – прохладным тоном отвечает турок. – Нет причин для беспокойства.

Государственный чиновник берет в руки полученную из столицы телеграмму, смотрит на турка и читает:

– «Военный министр и министр юстиции в своей карете направлялись во дворец султана, когда были остановлены на Галатском мосту, захваченном мятежниками. Солдат приказал Назым-паше отдать револьвер. Паша отказался, тогда солдат застрелил его и ранил военного министра», – чиновник поднимает глаза и видит потрясенное лицо отца Андреаса, который шокирован этим известием так же, как и дорогостоящей многословностью телеграммы. Должно быть, она стоила не менее девяноста пиастров[10]. Чиновник продолжает: – «Среди других жертв был эмир Мехмет Арслан, депутат от Латакии, которого солдаты закололи штыком у здания парламента, приняв его за Хусейна Кахид-бея, редактора газеты “Танин”».

– Должно быть, многие были убиты, – говорит турок, очевидно, нисколько не тронутый услышанным.

– Сто три человека, – с вызовом отвечает чиновник, указывая на телеграмму. – И это по официальным данным. По неофициальным – кто знает? – он тянется к подносу с газетами, берет одну, осторожно разворачивает ее, и свет отражается в рубиновых перстнях на его пальцах. – Послушайте еще вот это, – говорит он, качая головой, и начинает читать тоном муллы на проповеди.

– «Совершено покушение на жизнь брата султана, Его Императорского Высочества принца Решада. Преступник, предатель-гвардеец, был застрелен в четверг после полуночи в спальне принца. Ведется расследование с целью выяснить, действовал ли потенциальный убийца по собственной инициативе», – он откладывает газету, смотрит на турка и священника, затем берет другую газету и показывает ее им, как будто они могут прочитать мелкий шрифт с того места, где сидят. Оба мужчины наклоняются вперед в знак интереса.

– То, что я только что прочитал вам, господа, было из вчерашнего утреннего выпуска, а вот в сегодняшнем выпуске мы читаем, – он снова переходит на тон проповедующего муллы: – «Его Императорское Высочество принц Мехмед Решад заявил, что покушение на его жизнь является чистой выдумкой враждебных фракций в правительстве. Доверенный гвардеец, обвиненный в проникновении в апартаменты принца, в это время находился в Эдирне с двумя сыновьями, но сейчас вернулся в столицу».

Турок и священник качают головами, демонстрируя вежливое недоверие к положению дел в далекой столице. Турок поворачивается и смотрит на Марию, которая по-прежнему неподвижно стоит в глубине зала. Ни эти три человека, ни газеты не готовы обсуждать свержение султана, которое неизбежно произойдет со дня на день, если еще не произошло. Не затрагивают они и тему его наследников, борющихся за престол. К бедам империи, по общему мнению, добавляются мятежники в приграничных районах, и они обмениваются мыслями о том, какие меры следует предпринять. Священник отмечает, что греки – одни из самых верных подданных султана, в то время как армяне, похоже, стремятся создавать проблемы. Их повстанцы готовы напасть на других армян, сочувствующих империи. Чиновник соглашается и рассказывает, что однажды во время визита в Константинополь ему пришлось спрятаться в греческой церкви, когда по улицам города маршировали армянские повстанцы.

– Как говорится, – добавляет он, – из двух греков получается один армянин, из одного армянина – два дьявола.

Священник с удивлением смотрит на государственного служащего, но понимает, что тот не хотел оскорбить его пословицей.

– Могу я предложить вам сигарету? – спрашивает чиновник, открывая ящик стола и доставая серебряную шкатулку, усыпанную синими и фиолетовыми драгоценными камнями. Крышка открывается, и звучит звонкая музыка. Он протягивает шкатулку в сторону турка и священника, не зная, кто из них главнее. Внезапная музыка испугала их, что обрадовало чиновника.

– Это Ramses II, отличная марка, такие сигареты курили бы фараоны, если бы сигареты существовали в те времена, – говорит он и кивает на коробку. – А может быть, они и существовали в те времена, кто знает? Египтяне изобрели все. В конце концов, они изобрели спички, так почему бы и не сигареты? – он всем телом подается вперед. – Это американская марка, не та дрянь, которую мы здесь получаем, хотя, конечно, они сделаны из нашего табака, – он ободряюще улыбается.

Турок протягивает обе руки к ящику ладонями вверх и кланяется священнику, как подобает элегантному человеку, выказывающему уважение тому, кто выше него по статусу. Священник берет сигарету и благодарит и чиновника, и турка.

– Теперь, собственно, к делу, – говорит чиновник, крутя перстни на пальцах.

Мария наблюдала за длинными предисловиями к ее продаже через узкую щель паранджи. Турок настоял на том, чтобы она была строго завуалирована: после того как он и священник поставят печати на документах о продаже, она официально перейдет в его ведение, а он не имеет права появляться на людях с женщиной, чье лицо и тело непокрыто. Паранджа – желанная ширма, за которой Мария может спрятаться, хотя тяжелая коричнево-черная ткань, закрывающая рот, горяча от ее дыхания. Мария не чувствует себя так скованно и неловко, как если бы она стояла перед этими людьми в одной косынке, но ей хочется пить, и она хотела бы выйти во двор, где наверняка есть колодец. Хотя мужчины потягивают кофе, а на подносе рядом с их чашками стоят маленькие стаканчики с водой, ей ничего не предложили. Она больше не пытается следить за тем, о чем говорят мужчины. Понятно, что они говорили о смертях и убийствах в большом городе, куда ей предстоит отправиться. Она смотрит на пряди волос чиновника, на его выдающийся нос, похожий на клюв, и представляет, как он сидит на краю стола и клюет семечки. До двери всего несколько шагов. Наверное, надо было вернуться с Литой, когда у нее была возможность, думает Мария. Теперь уже слишком поздно. Она больше никогда не увидит ни мать, ни отца. Но такова судьба всех невест, которых отправляют в дальние деревни к женихам или которым повезло выйти замуж за человека в городе. Она смотрит на дверь. Если бы только вошел отец и увел ее, срывая паранджу, сердясь на то, что она выдает себя за мусульманку, его рука схватила бы ее за запястье: мою дочь не выдадут замуж в большой город, она поедет со мной, я отвезу ее в Афины. Он бы обнимал и прижимал ее к себе, как раньше, пока ее женственность не стала мешать его ласкам. По матери она тоже скучает, но по-другому. Ей как-то необъяснимо не хватает ее присутствия. Есть что-то успокаивающее в том, чтобы находиться с матерью в одном доме, даже если не в одной комнате, даже если они не разговаривают, что часто продолжалось целыми днями. Она чувствует, как печаль ядом струится по ее венам.

За спиной у чиновника большое окно, в которое виден линкор в гавани, нацеливший свои пушки ему в затылок. Дождь закончился, и корабль блестит на солнце. Маленькие фигурки в шлемах маршируют по палубе. Как будто башни замка рухнули в море и чудом остались на плаву, а над опрокинутыми валами копошатся воины с мечами из татарских эпосов – «золотые мужи с золотыми мечами, сверкающими на золотом солнце». Черная Мельпо рассказывала, что в горах есть барды, которые умеют так хорошо петь эпосы, что воины из древних песен появляются в небе в доспехах и на конях, слушатели убегают, когда орда галопом несется из облаков, а барда приходится хватать и выводить из транса. Мария слышит, как чиновник произносит altin – татарское слово, означающее «золото». Должно быть, по-турецки это слово звучит так же. Священник и турок поворачиваются и смотрят на нее.

Документ о продаже Марии написан османской скорописью. Священник и турок соглашаются с формулировками, и чиновник отправляет своего секретаря сделать две рукописные копии. Они продолжают обсуждать плачевное состояние империи и армянскую проблему, и священник рассказывает историю о том, как легендарному армянскому принцу Хамаму отрубили руки и ноги, но он сумел вплавь спастись через реку, протекавшую мимо его горящего дворца, что было удивительным подвигом. Чиновник и турок безучастно смотрят на него.

Секретарь возвращается с двумя экземплярами договора, священник и турок скрепляют сделку своими печатями.

* * *

Непроданные девочки и мальчики ждут в пустом кабинете на втором этаже здания. Священник говорит им, что если они будут вести себя так же хорошо, как Мария, то все они отправятся в путешествие на кораблях, еще более величественных, чем линкор в гавани, и дети поворачиваются и смотрят в грязное окно на море. Мария начинает стягивать паранджу, но священник поспешно просит ее не делать этого. Через несколько минут в комнату входит турок в сопровождении очень пожилого человека в длинном темно-синем кафтане, который, будь он черного цвета, был бы как ряса священника. Всех девушек отводят от окна, а мальчиков выстраивают в ряд для осмотра. Им велят снять рубашки.

Мария смотрит, как старик, не глядя, проходит мимо первого мальчика и останавливается перед вторым – симпатичным черноволосым мальчиком лет двенадцати.

– Зубы? – с замирающим дыханием говорит старик, будто волнуется, что у мальчика может не оказаться зубов.

Мальчик смотрит на отца Андреаса, который обнажает зубы и предлагает ему сделать то же самое. Мальчик открывает рот, старец просовывает внутрь палец и начинает тыкать в каждый зуб.

– У меня тоже были зубы, – говорит старик, поворачиваясь к священнику. – Но… Аллах дал, Аллах взял, и все мы знаем, что аппетит мужчины – в его зубах. Если не можешь жевать – не можешь есть, если не можешь есть… – он указывает на свою талию и пожимает плечами. – Если Аллаху угодно, чтобы я был худее с каждым месяцем, то пусть будет так.

Отец Андреас сочувственно кивает.

– Ты грек, да? – говорит старик, обращаясь к отцу Андреасу, и фраза эта звучит больше как утверждение, нежели как вопрос. Он все еще щупает зубы мальчика, и отец Андреас снова кивает.

– Я всегда знаю, – добавляет старик. – В смысле, я всегда могу сказать, кто грек, а кто нет. Я с другого конца улицы вижу, кто грек, кто турок, а кто курд. В сегодняшней обстановке это полезный навык. Никогда не знаешь, кто нацелит на тебя оружие, – он улыбается мальчику и тянет его за язык. – У тебя хорошие зубы. Ты хороший мальчик с хорошими зубами. Подуй на меня, фу-фу!

Мария наблюдает за стариком и мальчиком. Мальчик, как она видит, растерян и на мгновение, кажется, не понимает, чего хочет старик, но потом вдруг усмехается и дует ему в лицо. Старик кивает, неуверенно протягивает руку и проводит ею по обнаженному животу мальчика, а затем с тревожной гримасой похлопывает его по попе, что, очевидно, означает то же, что и приятная улыбка.

– У чего есть четыре ноги и хвост, но нет рук? – спрашивает он мальчика. – Мальчики любят загадки, – говорит он, обращаясь к священнику, – а загадки разряжают обстановку. Если мальчик может придумать ответ, он радуется, а если ему говорят ответ, он смеется. Загадки – это всегда хорошо.

– Мальчик пока не говорит по-турецки, эфенди, – вежливо говорит священник.

– У чего есть четыре ноги и хвост, но нет рук? – старик колеблется и смотрит на других мальчиков. – Ответ… – он хлопает в ладоши. – Лошадь, это лошадь, у которой четыре ноги, – старик усмехается, а затем хихикает. – Лошадь, лошадь, вы бы никогда не догадались, не так ли? Никто никогда не отгадывает мои загадки.

Он кивает и улыбается себе.

– Этот подходит, – быстро объявляет он, указывая на мальчика. – Слишком много лестниц! – говорит он священнику, который, кажется, не понимает, о чем говорит старик. – Слишком много лестниц! В здании никогда не должно быть больше двух этажей, особенно в зданиях, где ведутся дела. Посмотрите на меня, никак не могу отдышаться. Больше двух этажей – это неуважение к старшим!

– Да, – соглашается священник, – лестницы – придумка Сатаны.

– Одним из наказаний, которые Аллах послал Каину за его грехи, было то, что он должен был прожить восемьсот восемьдесят восемь лет. Он становился все старше и старше, но не мог умереть. Он должен был жить дальше и дальше, даже когда уже не хотел этого.

Священник понимающе кивает.

– Великое искупление. Аллах знает, как наказывать. Я уже прожил свои первые восемьдесят восемь лет, – он смотрит на священника. – Вы удивлены? Да, мне восемьдесят восемь, почти восемьдесят девять. Интересно, сколько еще лет Аллах будет меня наказывать. В этом городе есть только два человека старше меня, – быстро добавляет он и улыбается. – Только двое.

Старик покупает всех мальчиков, кроме первого, на которого он даже не взглянул. Это особенно красивый мальчик с необычными медно-коричневыми волосами, и отец Андреас не может понять, какой недостаток мог разглядеть в нем покупатель. Мальчику говорят, что его отправят обратно в казармы вместе со священником.

Глава 28

Продать остальных девушек оказалось сложнее, чем предполагали священник и турок. Через несколько часов после того, как старик купил мальчиков, группа повстанцев расстреливает трех столичных чиновников, которые, несмотря на нарастающие беспорядки, гуляли по улицам порта без охраны. Днем по городу бегают солдаты в поношенной форме, стреляя в каждого, кто может оказаться повстанцем. Большинство приезжих торговцев уезжают на вечернем пароходе в Трапезунд. Турок тоже взял бы Марию и уехал, но он по опыту знает, что если в этом городе начнутся беспорядки, то в Трапезунде будет не лучше. Кроме того, остается возможность получить еще один гонорар, если он найдет покупателя на четырех непроданных девушек, когда утром город успокоится. В то время как султан в Константинополе, лишенный пищи и воды, осажден в своем дворце мятежными войсками, здесь, в форпосте империи, армяне, греки и лазы претендуют на Трапезунд и его внутренние районы как на жемчужину в короне Великой Греции, или Лазистанского королевства, или Республики Армения. Сирийцы хотят Сиристан, димлисы – Димлистан, сорани – Соранистан, езиды – Езидистан, курды – Курдистан. Если султан предоставит независимость всем группам, требующим ее, то империя, некогда простиравшаяся от пригородов Вены до Персидского залива и дальше, быстро сократится до нескольких акров в самой темной Анатолии. Даже на Константинополь, столицу империи, претендуют греки, объявившие себя законными наследниками Константинополя и Византии. Империя рушится.

Днем на улицах все чаще раздаются выстрелы. Отец Андреас начинает испытывать все бо́льшую тревогу. Он разрывается между убеждением, что сможет продать девочек по хорошей цене, если останется в городе, и инстинктом бежать обратно в горы, в относительную безопасность казарм. Продажа Марии и мальчиков уже принесла ему хорошие комиссионные, достаточные для того, чтобы он и беженцы, вернувшиеся в казармы, смогли уплыть по морю, по крайней мере, до Трапезунда, когда восстание утихнет. Но если продажа оставшихся девочек пройдет хотя бы наполовину так же удачно, как продажа Марии, этого будет достаточно, чтобы переселить всех беженцев и выдать каждой семье по небольшой сумме.

Турок снял комнаты в трактире, расположенном на некотором расстоянии от порта, вдали от уличных боев и стрельбы. Комнаты находятся на втором этаже. Это единственные чистые отдельные комнаты в трактире. Большинство приезжих торговцев спят на скамьях и на полу в большой пивной внизу, используя в качестве подушек свои седла и седельные одеяла. Его охранники и погонщики стоят у дверей с заряженными ружьями. По мере нарастания беспорядков трактир опустел, и теперь трактирщик сидит один во дворе и угрюмо пьет сливовую наливку. Земля черна от грязи и навоза, а сапоги по щиколотку погружены в вонючую слизь. За конюшней постоялого двора – развалины кукольной фабрики, сгоревшей несколько дней назад: на рассвете ночной сторож уронил керосиновую лампу, и пламя и жидкость вылились на тюки льна и хлопка, которые должны были стать кринолинами для кукол. Несмотря на сильный дождь, в воздухе все еще висит запах гари. Деревянный фасад фабрики сгорел, оставив нетронутым большой почерневший остов здания. Из окна своей комнаты Мария видит двор фабрики, где двое мужчин – отец и его сын, как ей кажется, – разбирают сотни обугленных кукол-младенцев в натуральную величину, чьи деревянные лица еще улыбаются. Оттуда, где она стоит, куклы выглядят как младенцы, которых бросают в растущую груду маленьких трупов. Когда на улице раздаются выстрелы, мужчины бегут в укрытие в сгоревшее здание.

Швея – жена трактирщика – приходит с двумя женщинами, чтобы сшить нижнее белье и платья, которые понадобятся Марии для поездки в Константинополь. На пыльных подушках и коврах в комнате разбросаны квадраты и треугольники ткани. Швея – веселая матрона в ярком халате и панталонах, которую, кажется, совершенно не волнуют нарастающие волнения. Она явно с Кавказа и, не пытаясь придать своей речи турецкие нотки, говорит на деревенском татарском языке. Она то и дело восклицает, как красива Мария и как счастлив будет ее будущий господин, когда увидит ее.

– Тьфу, тьфу, тьфу! – говорит она перед каждым комплиментом, слегка сплевывая через плечо, чтобы отвести дурной глаз. – Помяни мое слово, твой господин предпочтет тебя, предпочтет тебя всем остальным. Так распорядилась судьба. Мне не нужно смотреть ни на какую кофейную гущу, чтобы рассказать тебе о твоей судьбе. И эта одежда ему понравится. Я знаю столичную моду. Твой господин будет доволен. Мужчины любят завязки и оборки. Ничто так не раздражает мужчину, как когда все снимается одним рывком. Мужчина любит работать ради своего удовольствия.

Мария понятия не имеет, о чем говорит женщина, но ей нравится ее простое материнское отношение. Она чем-то напоминает ей Черную Мельпо, хотя ни внешне, ни по манере речи не похожа на нее. Ее волосы цвета моркови и свеклы, с нереальными оранжево-красными оттенками трав и хны. У нее тонкие руки молодой девушки, но толстые ноги пожилой женщины. Мария никогда не видела таких, как она. Она не может определить ее возраст, но думает, что под красноватыми волосами должна быть седина или даже белизна. Матрона берет в руки бесформенное нижнее белье и подносит его к лицу, как вуаль.

– Приходи ко мне сегодня ночью, сегодня ночью, – поет она высоким дрожащим голосом. Ее большие бедра покачиваются в издевательском соблазнении, когда она танцует по направлению к Марии. Мария смеется и поднимает руку, отгоняя ее. – Приходи ко мне сегодня ночью! Да, он предпочтет тебя. Он был бы дураком, если бы не предпочел. Ты только посмотри на себя – какая красавица! – швея поворачивается к женщинам: – Вы когда-нибудь видели такую красавицу? Скажите честно, видели? – Обе женщины отрицательно качают головами. – Видишь? А я что говорила?

Мария отступает назад, внезапно осознавая, что она должна надеть это странное одеяние.

– Это шелк, – объясняет матрона. – Мне нравится шелк, но я его никогда не ношу. Мой господин и хозяин, – она произносит эти слова с кислым видом, указывая на окно. – Мой господин и хозяин не видит разницы. Я могу надеть панталоны из бархата и меха, а он и не заметит!

Две другие женщины, замечает Мария, кажется, боятся матроны, отворачиваются от нее при каждом ее приближении, как будто она может неожиданно дать им пощечину. Мария берет панталоны, не понимая, где верх.

– Твой господин будет доволен, – говорит матрона. Она берет ножницы у одной из женщин. – Чем мягче панталоны, тем чаще мужчина вздыхает. Мужчины любят тереться о такие панталоны, такие гладкие и мягкие. – Одна из женщин фыркает, подавляя смех, и сидит, быстро бросая на ткань стежки, опустив голову и поджав губы. – Мы, знаете ли, носим эти вещи не для собственного удовольствия, – добавляет матрона.

С одной стороны есть большое отверстие, из которого свисают шелковые шнурки, еще одно отверстие, украшенное оборками по обеим сторонам, и гораздо меньшее отверстие, которое, по мнению Марии, должно быть, является нижней частью. Здесь тоже есть изящные петельки и ряды оборок.

– Это верх, – говорит матрона, сморщив нос и постукивая ножницами по белью. – Одну хорошенькую ножку сюда, другую сюда, а вот это маленькое отверстие… – она делает паузу и улыбается с притворной стыдливостью, покачивая головой из стороны в сторону. – Шнуровку на этом маленьком отверстии твой господин может развязать, если он торопится.

Матрона подходит к окну, открывает его и, стягивая платок на голове так, чтобы закрыть лицо, выкрикивает непонятное приказание трактирщику, который все еще сидит во дворе и пьет. Она закрывает окно, но быстро открывает его снова и кричит:

– Ладно! Можешь выпить еще один кувшин, но на этом все! Еще один – и я сама спущусь! – она захлопывает окно и сдергивает платок с головы. Она улыбается Марии и делает несколько глотков из невидимого стакана, каждый раз запрокидывая голову назад. – Пить, пить, пить – это все, что он делает, а работать, работать, работать – это все, что я делаю! Пусть Аллах не пошлет тебе такого господина в наказание!

– Вы его жена? – спрашивает Мария по-татарски. – Я думала, вы из порта…

– Из порта? – восклицает женщина и начинает смеяться. – В халате и панталонах? За кого ты меня принимаешь? Ты думаешь, я какая-то… какая-то… – она замолкает, словно не в силах подобрать слово, и смотрит на двух других женщин, вскидывая руки от простоты Марии. Женщины ухмыляются. – Да, это мой хозяин, тот, что там, во дворе, – она с тоской улыбается Марии. – Этот человек – тот, кого Аллах послал мучить меня. Все, к чему он прикасается, получается плохо, под каждым волоском он находит дьявола. Если бы я не работала, – говорит она, помахивая иголкой, – мы бы уже были на улице, протягивая чашки в ожидании милостыни. Подойди к окну и посмотри на него, но не позволяй этим грубиянам с фабрики увидеть тебя: спрячь лицо и волосы за занавеской. Они развратны, эти мужчины, у них на уме только одно.

Мария прячет голову и лицо и выглядывает в окно. Пьяный трактирщик удивленно смотрит на нее.

– Что думаешь про мои занавески? – спрашивает швея. – Они кружевные, их доставили на корабле из Англии. У меня одной такие есть. Люди со всего города приходят посмотреть на мои занавески.

Мария трогает материал и смотрит на стежки.

– Они сшиты машинами, большими машинами, не руками. Машины делают их за минуты!

Мария с восхищением кивает.

– И у меня стекло во всех рамах, – говорит швея, подходя к окну и стуча по раме. – У меня единственной. Мой дом так же хорош, как столичные.

– Давно вы здесь живете? – Мария спрашивает матрону по-татарски.

– Долгие годы, – отвечает та. – Сколько мне лет, как думаешь? – внезапно спрашивает она и смотрит на Марию в ожидании ответа.

– Тридцать? – говорит Мария.

– Мне было тридцать, – быстро отвечает матрона, проводя рукой по волосам. – Так ты гречанка?

– По мне понятно?

– Нет, ты говоришь как татарка, хотя и не похожа на нее. Мне священник сказал. Один взгляд на него, и я поняла, что он грек. Я узнаю греческого священника, когда вижу его. Но не позволяй им поймать тебя говорящей на татарском в том модном доме, куда ты собираешься. Они сразу же отправят тебя туда, откуда ты родом. Там не любят татарский язык.

– Я знаю.

– Меня тоже могли бы отправить в такой же хороший дом, как тот, куда отправляют тебя, если бы я была похожа на тебя, – она слегка сплевывает через плечо три раза, чтобы отвести сглаз, и хрустит костяшками пальцев. – Тогда бы меня здесь не было. Но Аллах выбрал меня в качестве мученицы, и поэтому я страдаю. Но я не жалуюсь. Нет у меня такой привычки.

– У вас красивый дом и красивая комната, – неуверенно говорит Мария, смотря на двух женщин, которые продолжают шить, не поднимая глаз.

– Ты не видела, что внизу, среди пьяниц и грабителей. Нет, Аллах выбрал меня в качестве мученицы. Конечно, если бы у меня была твоя внешность, меня бы здесь не было. Единственное, что дал мне Аллах, – это красивые волосы, – говорит она, показывая на свою голову, и снова выжидающе смотрит на Марию. – Это подарок Аллаха. Ты когда-нибудь видела такие рыжие волосы?

Мария качает головой.

– Ну, не сильно мне это помогло. Если бы я была красивее, я могла бы попасть в хороший дом, как ты, в большой дом. Но мы никогда не знаем, что нас ждет, чего ожидать в будущем.

– Я не ожидала, что окажусь здесь и буду ехать в Константинополь, – говорит Мария.

Матрона наклоняется вперед, как будто не расслышала.

В дверь стучат, матрона и женщины быстро закрывают лица. Мария чувствует тревогу. Раздается еще один стук, и матрона на цыпочках подходит к двери.

– Могу я спросить кто там тот, кто присутствует? – спрашивает она, безуспешно пытаясь построить предложение на элегантном турецком.

– Это отец Андреас, – отвечает священник. – Могу ли я войти?

– Если вас не затруднит подождать, – отзывается матрона и торопится к Марии с широким платком и судорожными жестами велит той обмотать лицо и волосы. Мария качает головой, но матрона строго грозит ей пальцем, и Мария берет платок. Женщины быстро собирают нижнее белье и уходят в дальний конец комнаты.

Священник входит и не успевает закрыть дверь, прежде чем в комнату вбегает белая персидская кошка с хвостом и лапами, выкрашенными хной. Матрона кричит:

– Кыш, кыш, шалунишка! – Взмахивает руками, кошка запрыгивает на подоконник и исчезает, перебравшись через стену двора. Матрона качает головой и беспомощно пожимает плечами, улыбаясь священнику.

– Прошу, простите глупое животное, – говорит она. – Никаких манер.

Отец Андреас улыбается и кивает.

– Какая красивая одежда, – говорит он матроне. – Очень, очень хорошая.

Матрона за вуалью краснеет от удовольствия и кланяется:

– Спасибо, спасибо, эфенди.

– Перед отъездом я пришел проститься с девушкой.

Матрона снова кланяется, произносит ряд обычных выражений скорби по поводу его ухода и удаляется к женщинам в другой конец комнаты. Священник смотрит не на Марию, а в окно на обугленные останки фабрики. Он поворачивается и похлопывает ее по плечу. Матрона, потрясенная тем, что он прикоснулся к девушке, смотрит на него с тревогой. Он хочет сказать Марии: «Здоровья тебе, до новых встреч», но понимает, что видит ее в последний раз. Его молчание нервирует. Мария чувствует, как внутри поднимается волна страха и как в жилах бьется кровь. Он утешительно улыбается ей. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но он молча разворачивается и выходит из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь.

Глава 29

На восточной окраине города подожжен ряд деревянных лачуг. Над постоялым двором клубится едкий дым. Из окна Мария видит, как священник с непроданными детьми бежит через двор и выходит за конюшню. Он пригибается, как будто уварачивается от пуль, в одной руке сжимает седельную сумку, другой придерживает шапку. Матрона и две ее женщины бросают свертки в повозку, в которую трактирщик судорожно запрягает лошадей. Марию охватывает страх. Раздается громкий стук в дверь, и в комнату входит турок. Он велит ей собираться, имитируя руками складывание одежды.

– Мы уезжаем, – говорит он и, указывая на море, чтобы она поняла, добавляет: – Константинополь.

Его невозмутимый вид успокаивает ее. Он поднимает одну из длинных курток, сшитых матроной и ее женщинами, и показывает на большую матерчатую сумку. Его движения спокойны и размеренны.

Мария спешит из своей комнаты, полностью покрытая, с сумкой, наполненной новой одеждой. Трактир и двор опустели, трактирщик и матрона уже убежали, конюшни пусты. Сгущающийся дым режет глаза Марии. Турок грузит на телегу сундуки и мешки, берет сумку Марии и осторожно кладет ее среди своих вещей. Он элегантно одет, на нем европейский костюм и новая феска – сигнал солдатам, что это столичный турецкий джентльмен.

– Трактирщик и его жена ушли, даже не заперев двери! – говорит он и, не ожидая, что Мария поймет, имитирует поворот большого ключа в замке. За стеной двора Мария видит, что небо за кукольной фабрикой черное от дыма, как тогда, когда она с родителями бежала из своей деревни. Турок кашляет и машет рукой перед лицом, пытаясь разогнать дым.

– Каждый год эти мятежники устраивают беспорядки, и каждый год жители города убегают! Большие неприятности! Не то чтобы в Константинополе было лучше. Бах-бах-бах! – он вскидывает руки вверх, его пальцы имитируют падающие обломки.

Мария задается вопросом, где охрана, что случилось с караваном и лошадью, на которой она ехала. Ее охватывает паника. Родители, отец Андреас, Лита, все ушли, и она осталась одна с незнакомым мужчиной в горящем городе. Он хватает ее за руку, она отдергивает ее.

– Нет… нет! – говорит она. Он выглядит рассерженным. Он снова хватает ее за руку, сильно сжимает запястье, не отпуская на этот раз, хотя она изо всех сил пытается вырваться, и грубо заталкивает ее на телегу. Она начинает плакать. Он жестами просит ее успокоиться. Вуаль сползает, и она, вытирая глаза рукавом, прикрепляет ее на место. Он подгоняет лошадей, и повозка вырывается со двора на улицу, колеса стучат по растрескавшимся и утонувшим в грязи булыжникам. Марию бросает на турка, и она держится за него. Кажется, что они едут в сторону гор: видимо, турок свернул не туда – это дорога обратно в казармы. Но тут улица огибает мечеть, двор которой заполнен кричащими людьми, и вдруг Мария видит вдали море, теперь широкое, серое и страшное. Между ними и портом – тысяча домов, как им найти дорогу? Какой-то мужчина заливает керосин через разбитое окно в дом. Он сгорбился, нервно оглядываясь по сторонам, готовый в случае необходимости бросить канистру и бежать. Сквозь дымовую завесу во все стороны спешат люди с узелками. Одни направляются к морю, другие бегут в сторону полей и гор. Рваные мешки и тюки валяются в грязи, брошенный багаж трещит и разлетается на осколки под колесами, и Мария держится, когда ее бросает вперед. Рядом с горящим зданием находится блокпост, но солдаты никого не останавливают. Люди, пробираясь через вонючую грязь, толкают друг друга. Турок тормозит повозку, но солдаты машут ему рукой. Раздаются выстрелы, и турок инстинктивно пригибается, нахлестывая лошадей. Они проезжают мимо ряда полуразрушенных особняков – памятников былого богатства города, с обветшалыми фасадами, почерневшими от огня. Замысловатые решетки на окнах разбиты, отовсюду исходит запах гнили и дыма.

– Интересно, будут ли они вообще отстраивать город заново? – кричит турок Марии. – Надо бы оставить это место русским – вот тогда удачи мятежникам!

Первый раз с тех пор, как они бежали с Кавказа, Мария по настоящему боится за свою жизнь.

Вдалеке небольшие лодки с семьями беглецов уходят в море. Раздаются выстрелы. Дорогу прямо перед лошадьми перебегает босоногий юноша. Турок кричит ему вслед и вовремя оттягивает поводья. Подбегают два солдата и стреляют юноше в живот. Он падает на землю и начинает кричать, брыкаясь ногами. Лошади разбегаются. Телега проезжает крутой поворот у баррикады, одно из колес ударяется о крыльцо пустого сарая, и Мария падает с телеги в грязь. Голову окутывает сильная острая боль. Мелькающие желто-белые огни на мгновение ослепляют ее. Раздаются выстрелы. Она собирает в себе все силы и бросается к ближайшей двери, но затем поворачивает назад, понимая, что идет навстречу опасности. Ее туника и вуаль покрыты грязью. Ей нужно вернуться к повозке, но повозки уже нет. Перед ней на ступеньке деревянной хижины лежат три трупа: бороды вырваны, лица окровавлены и перекошены. Она слышит выстрел, мимо свистит пуля. Солдат на другой стороне улицы целится в нее из винтовки. Мария вскакивает, хватаясь за подол юбки, и бежит назад по улице мимо безлюдных блокпостов, задыхаясь, но прикрывая лицо хиджабом. Еще один выстрел – и пуля пробивает одну из складок юбки. Девушка поворачивает за угол, спотыкается о вязанку хвороста, падает, ушибая руки. Она поднимается, прежде чем солдат успевает перебежать улицу. Мария вслепую бежит мимо магазинов и складов, мимо маленьких улочек, ведущих в переулки, уходящие вглубь города. Новые выстрелы кажутся все более далекими. Она не может понять, почему солдат стрелял именно в нее. Возможно, он принял ее за кого-то другого. Возможно, в этой неразберихе и от злости он стрелял во все стороны. Она бежит, задыхаясь, спотыкаясь и поскальзываясь. Уже не может бежать. Останавливается под навесом заброшенного уличного киоска, снимает хиджаб и прислоняется к стене. «Возможно, снимать хиджаб – это ошибка», – думает она, но солдат не видно, только горожане бегут во все стороны, и некоторые женщины, вероятно, гречанки, бегут с непокрытыми головами. Она чувствует, как кровь болезненно пульсирует в ее голове. По обеим сторонам улицы – брошенные магазины, ставни некоторых из них открыты. Через дорогу она видит мужчину, которого сначала принимает за мусульманского священнослужителя из-за белой чалмы, но потом замечает в его руке револьвер. Он поднимает револьвер и направляет его на спешащего к нему мужчину. Тот бросается через дорогу, сгорбившись и держась за голову, чтобы защититься от пуль. Мария отступает назад, к открытому магазину за ларьком. С потолка свисают уздечки и стремена, на полу разбросаны кучи рваных седельных чехлов и одеял. Здесь явно побывали грабители, но они почему-то не забрали стремена, которые, похоже, были в хорошем состоянии. На полу и на скамье, где должен был сидеть лавочник, много крови. Кровь от смертельной раны, и она свежая: чувствуется странный металлический запах.

Она прижимается к деревянной колонне, подпирающей крышу, а человек с револьвером поворачивается и смотрит в ее сторону. Их глаза встречаются. Она задерживает дыхание, прячется за колонну как можно дальше и начинает считать. «Когда я досчитаю до пятидесяти, если он не появится, то снова посмотрю». Она закрывает глаза и считает медленно, чтобы дать ему время. Мария думает о том, что дети закрывают глаза и верят, что их не видят. Это, несомненно, самое худшее, что можно сделать перед лицом реальной опасности. Она должна держать глаза открытыми и искать способ спастись, но Мария не открывает их. Она слышит стук приближающихся сапог. Раздается щелчок, возможно, это взводится пистолет. Раздаются голоса, женщина хнычет: «Аллах-Аллах!» Мария стоит за колонной и ждет. «Моя смерть пришла, – думает она, – сейчас я умру». Магазин имеет форму подковы, вход и выход только спереди. Она в ловушке. Но если бы человек с пистолетом шел за ней, он бы уже появился. Она наклоняется вперед и видит, что он все еще там, на другой стороне улицы, но уже чуть дальше, разговаривает с двумя мужчинами, похлопывает одного из них по плечу, а затем обнимает его и целует в щеки. Он, кажется, убрал револьвер. Может быть, он все-таки добрый человек, ведь какой злой станет целовать другого? Мария отходит за деревянную колонну, чтобы он не увидел ее, если обернется.

Люди бегут мимо в обоих направлениях. Если она присоединится к толпе, то будет в безопасности от человека с револьвером, а возможно, и от солдат. Никто не заметит ее и не поинтересуется, почему она здесь, почему ее одежда мокрая и покрыта грязью. Она будет в безопасности, если только они не начнут стрелять в толпу. Она колеблется. Налево, мимо человека в тюрбане, улица ведет к окраине города и через поля обратно в горы, к казармам. Направо улица спускается к порту, где ждет корабль и, возможно, турок. Так много домов, так много улиц. Город во много раз больше, чем ее деревня. Она думает, не является ли разлука с турком знаком того, что ей следует попытаться вернуться в казармы. Если она вернется сейчас, думает она, ее будет не в чем винить, это будет не ее вина, она же не сбежала от будущего мужа. Она представляет себе отца и мать возле казармы, там же будут Гомер и Лита. Но даже если ей удастся выбраться из города целой и невредимой, по дороге будут встречаться солдаты и повстанцы, а по горным тропам будут спускаться мужчины. Если ее не убьют в городе, то мужчины убьют ее там. Она вспоминает последнее, что видела в своей горящей деревне: вдова Мантена в канаве, двое убийц обнимают ее, катаются с ней по грязи, третий убийца прыгает в канаву, четвертый. Та же участь ждет и ее. И если люди на блокпостах не убьют ее, то смерть все равно будет таиться за каждым поворотом пути.

Она ощупывает место удара на голове, нет ли крови? Нет. Скрипит половица, и Мария забывает, как дышать. Пульс бьется тупыми мягкими ударами, как будто голова находится под водой. Тень пересекает стену, и она оборачивается: мужская рука проносится мимо ее лица и задевает плечо. Она падает на ремни седла, хватается за них, чтобы удержаться, и в слепой панике с силой бросает ремни в лицо мужчине. Он ошеломлен ее силой и жестокостью и едва не теряет равновесие, спотыкаясь о деревянное седло и моток хлыстового шнура. Это тот мужчина с револьвером. Он держит его в руке, хотя и не направляет на нее.

– Отойди от меня! – кричит она по-татарски.

Схватив с пола несколько гвоздей для подков, бросает их в него, снова попадая в лицо. Она проносится мимо него и выбегает на улицу, уверенная, что в любой момент почувствует пулю в спине, смертельный укус, подобный жалу десяти пчел. Но на другой стороне улицы он уже догоняет Марию. Схватив за запястье, тащит обратно к магазину. Девушка брыкается, пытается ударить его кулаком, молит прохожих о помощи на татарском языке. Но люди, спешащие в порт, уступают дорогу мужчине, волокущему девушку по грязной улице. Для них он мужчина, у которого есть своенравная дочь или своенравная жена. И только он должен заботиться о своих женщинах. В магазине он хватает ее за плечи и толкает вниз. Снова удар головой о пол. Она лежит, ошеломленная, но лишь мгновение. Мужчина в чалме кидается на нее, ударяясь подбородком о плечо. Его бедра двигаются и толкаются, а губы касаются рта. Марии удается освободить одну руку из-под его веса. Задыхаясь от едкого запаха табака и потной одежды, срывает с него чалму и вцепляется ногтями в волосы. Кажется, что ее сейчас вырвет. Чалма задирает ее платье и судорожно дергает свои брюки. Пуговицы отрываются, и штаны сползают до бедер. Он тянется вниз, чтобы раздвинуть ей ноги. В этот момент Мария высвобождает другую руку и впивается ногтями ему в щеку. Он отпрянул назад, поднимая руку, чтобы ударить девушку. А она со всей силы толкает его, сбрасывает с себя, вскакивает и бежит к выходу из магазина. Ослепнув от страха, Мария швыряет в обидчика деревянное седло и мотки кнута. Мужчина, спотыкаясь, идет за ней. Лицо его в крови, брюки спущены. Он прикрывается руками, чтобы прохожие не увидели его наготы. Задыхаясь, она бежит по улице, закрывая лицо порванным и испачканным хиджабом, и сливается с толпой людей, спешащих с узелками в сторону порта.

Глава 30

Решение деда, лето 1909 года, Константинополь

Из комнаты в гареме, где бабушку Марию продолжают держать после того, как дед посмотрел девушек, она может выйти в большой двор с пальмой в центре, окруженный яркой полосой мраморной мозаики. Несмотря на то что он заплатил турку и ее отцу большую сумму денег, все еще неясно, оставит он ее в своем доме или прогонит. Она чувствует страх перед неопределенностью. Он старше, чем ожидалось. В волосах уже видна седина. Его монокль с золотым ободком и золотой цепочкой сто́ит как дом в ее деревне. Мария поражается, как это круглое стеклышко остается на месте. «Это явно хороший человек, добрый, – думает она. – Даже если его глаза трудно понять». Он опять улыбнулся ей. Наверное, это означает, что господин доволен. Он спас ее семью и всех остальных, послав столько золотых монет, даже не познакомившись с ней. Она не осмеливается поднять голову, чувствуя на себе его взгляд. Его глаза ярко-карего цвета. Их она заметила сразу, как только мужчина вошел в комнату. «Необычные глаза», – решила Мария.

Дверь в комнату заперта, «для ее же безопасности», хотя, безусловно, это надежный и безопасный дом. Из окна видна кобыла, которая целый день ходит вокруг пальмы, не отрывая копыт от мозаики, а также женщины и девушки в немецкой одежде для верховой езды. Они по очереди садятся на лошадь верхом, держа поводья в левой руке, а белый зонтик – в правой. Евнух в красном халате и белых бриджах выкрикивает указания. Время от времени он поглядывает на окно Марии и машет ей рукой. Она машет в ответ. Вскоре она понимает, что у молодых женщин каждый день определено время для верховой прогулки. Нарядные девушки переодевают их и выводят во двор, где они час за часом скачут вокруг мозаики по одному и тому же узкому, нескончаемому кругу. Лошадь останавливается только для того, чтобы одна девушка соскользнула с седла, а другая села. Женщина берет в одну руку хлыст и поводья, евнух наклоняется вперед, она ставит ногу ему в ладони, и через секунду уже на лошади. Собрав юбки, садится боком. Пока лошадь скачет, дворовая служанка ждет у стены, готовая броситься в круг, чтобы собрать помет и распылить в воздухе пачули.

Прошло две недели с тех пор, как Мария приехала в этот дом в Константинополе. Турок ждал ее в порту у причала, где стоял последний корабль, готовый покинуть горящий город. Он послал своих стражников искать девушку на улицах. Но был удивлен, увидев, что она спокойно, почти невозмутимо идет к нему. Платок закрывает волосы, но не лицо, платье грязное и порвано на боку. Огромная толпа людей пыталась взойти на корабль, но пропускали только тех, у кого были билеты и проездные документы. Мария и турок пробирались по палубе, трое носильщиков тащили его чемоданы и сумки. Двигатели громко урчали, серые стены корабля и доски под ногами дрожали. Палуба была заполнена пассажирами, спускавшимися на нижние ярусы и тащившими ящики и багаж, мужчинами с темными бородами в тюрбанах и фесках, женщинами в паранджах и без, испуганными и разъяренными людьми, окликающими друг друга, лицами, охваченными желтой лихорадкой. Чиновники и полицейские пробирались сквозь толпу, проверяя документы. Некоторых людей вытаскивали с корабля, одна женщина начала кричать. Остальных пассажиров оттеснили в сторону. Мужчин отделили от женщин. Турок показал чиновникам свои проездные документы и билеты первого класса. Те поклонились. Из большой трубы валил черный дым. И тут Мария отступила назад. Ей захотелось сказать турку, что передумала, что он должен отвезти ее обратно в казарму. Попутчик больно схватил ее за запястье, и Мария вспомнила, что оказалась тут не по своей воле. Решение не может быть изменено, потому что оно и не ее вовсе. Как сказала Черная Мельпо, она должна была идти по пути, который выбрали за нее. А может она выбрать свой путь? Наверное, только завершить его. Она может упасть за перила в объятия волнам. А ее окровавленное лицо будет волочиться по острым камням морского дна. Рыбы будут шнырять в ее волосах, а Святой Николай – покровитель волн – удержит ее, пока тело не наполнится водой. Турок что-то сказал, но его слова утонули в шуме двигателей. Она видела, как причал удаляется, как черная вода вздымается и рассыпается белыми брызгами, как корабль отворачивает нос от горящего города и выходит в море, беря курс на Константинополь.

* * *

Дом, который станет новым жилищем Марии, на самом деле – группа зданий, лабиринт комнат и апартаментов. Она видит крыши и части других дворов и садов, простирающихся на территории почти такой же большой, как ее деревня на Кавказе. Некоторые здания кажутся новыми, а некоторые – очень старыми. Они соединены между собой дорожками и садовыми аллеями, дом за века разросся, как восточная головоломка, разворачиваясь в неожиданных направлениях. Повсюду группы маленьких фигурок подметают, чистят, белят. За внешними стенами виднеются минареты. Над городом разносятся мелодичные призывы муэдзинов[11] к молитве. От матроны, которая приносит Марии еду, она узнает, что все жены и женщины дома привезены с Кавказа, даже Зекие – старшая жена, которая организовала просмотр купленных девушек. По элегантной одежде и изящной речи Зекие, по чужому для нее турецкому языку, куда примешивает французские и немецкие слова, можно подумать, что она европейка. Но на самом деле она из Батума, шумного и опасного портового города на Кавказе. Матрона сидит с Марией, пока та ест, и шепотом разговаривает с ней на татарском – грубом пограничном языке, который никто из жительниц дома не должен знать, но для большинства он является родным. В одном из окон на другой стороне двора Мария видит заднюю часть комнаты и группу женщин в паранджах, сидящих за маленькими столиками. Мимо открытого окна, жестикулируя, прохаживается мужчина с тростью, явно учитель. Это хозяйские дамы, говорит Марии матрона, они сидят с сыновьями и дочерьми господина за уроками. Предполагается, что дамы должны знать персидскую и французскую поэзию так же хорошо, как сыновья и дочери хозяина, и уметь разговаривать с хозяином на любые интересующие его темы.

– Вы знаете персидский? – спрашивает Мария.

– Да. И ты тоже выучишь персидский, – говорит матрона. – Если останешься.

– Если останусь?

Изоляция Марии заканчивается приходом итальянской монахини – сестры Эрнестины – лекаря женщин дедушкиного дома. Монахиня съедает ассортимент миниатюрных пирожных, которые ей подают в палисаднике гарема, и входит в художественную мастерскую Зекие. Мария лежит на кушетке, окруженная подушками. Сестра Эрнестина липко целует Зекию в румяную щеку, Зекия откидывается назад, насколько позволяет деликатность.

– Вы чудесно выглядите! – громко и радостно заявляет монахиня. – Картинка, пышущая здоровьем!

Зекие не успевает ответить, а сестра Эрнестина резко поворачивается и вышагивает к Марии.

– Юбку вверх, ноги в стороны!

Зекие садится за свой стол, берет из ящика лист бумаги, похожий на пергамент, и начинает рисовать крупные арабские буквы с каллиграфическими петлями и завитками.

– У девушки есть обычный сертификат? – спрашивает монахиня на грубом турецком.

– Да, – отрешенно отвечает Зекие по-французски.

– Сертификат девственности! – восклицает сестра Эрнестина. – Сертификат! Как будто оставаться девственницей до десяти лет – это достижение!

– Девушке пятнадцать, – отвечает Зекие.

– Пятнадцать? – говорит монахиня с наигранным удивлением.

Мария смотрит, как она достает из сумки небольшой железный стержень и кладет его на поднос. Кастрюля с водой с шипением балансирует над большим синим пламенем спиртовой горелки. Один скрип половицы – и вода прольется на ковер с узорами клубничного и сливового цвета. С пронзительным шумом вылетает из больших часов золотая кукушка в красном жилете и сверкающей короне.

– Раздвинь ноги! – командует сестра Эрнестина, широко разводя руки. – Раздвигай, раздвигай!

Зекие поворачивает голову и смотрит на подмигивающую ей монахиню.

– Одна из черкесских девушек? – спрашивает монахиня.

– Нет, гречанка.

– А! Kalimera! – говорит Марии монахиня. – Kalimera!

Мария изумленно смотрит на нее.

Монахиня выжидательно смотрит на Марию.

– Kalimera! – повторяет она громче. – Она, кажется, не знает греческого, – говорит она Зекие. – Вас точно не оболванили?

– Пардон, я не…

– Оболванили; ну, знаете, обвели вокруг пальца. Если я покупаю айвалыкскую козу, я хочу, чтобы это была айвалыкская коза, а не какое-нибудь муглинское животное. Если эта девушка не понимает по-гречески даже «доброе утро», то Бог его знает, откуда она родом.

– Я довольна этой девушкой, – твердо отвечает Зекие, первый раз обращаясь к монахине по-турецки, готовая схлестнуться с ней, если та продолжит говорить таким боевым тоном. – Я бы хотела видеть ее у себя в доме. Даже если окажется, что она из Занзибара, я не посчитаю, что меня обманули, или «оболванили», как вы выражаетесь. Я восхищаюсь вашим турецким языком, моя дорогая сестра Эрнестина! Вы говорите на нашем языке совершенно необыкновенно. Если она нетронута, мы ее оставим.

– Что необыкновенно, так это ее красота, – продолжает монахиня, удивленная непривычной прямотой Зекие и ее резким переходом на турецкий. Она смотрит на Марию и цокает языком. – Ну что, пятнадцатилетняя гречанка с сертификатом! Я пятидесятидвухлетняя итальянская девственница. Может, мне тоже надо выдать сертификат? – она смеется, надеясь, что Зекие расценит ее слова как умную остроту.

– Хорошо ли себя чувствует доктор Хауфбах? – быстро спрашивает Зекие. Немецкий врач – дедушкин доктор и директор больницы, которой сестра Эрнестина управляет вместе с другими монахинями. Монахини выезжают на дом к богатым константинопольским дамам, которые живут в уединении в гаремах своих мужей и не могут появиться перед врачом-мужчиной даже с непокрытой головой, не то что обнаженными.

– У него все очень хорошо, – говорит монахиня. – Мы редко его видим. Он мечется от виллы к вилле, от одного дворца к другому. У доктора Хауфбаха, как вы знаете, только лучшие клиенты, а все окружение нового султана страдает желудочными заболеваниями.

– Ах да? – говорит Зекие по-французски.

– Да, именно так! То ли дворцовые повара замышляют отравить всех министров, то ли политика нового султана уже разъедает их желудки!

Зекие резко откладывает каллиграфическое перо, деревянный держатель с грохотом падает на столешницу. Чернила расплескались по пергаменту. Она смотрит прямо на монахиню, та быстро отводит глаза и опускает стержень в кипящую воду. Из сада доносится пение птиц, Мария и обе женщины смотрят в сторону французских дверей, ведущих на террасу.

– Вы бы видели, как проверяют девственность на Кавказе, – продолжает монахиня по-турецки, переходя от политики к теме, которая покажется Зекие не менее волнующей. – Двадцать девушек лежат в ряд на полу, а старая женщина переходит от одной к другой, просовывая палец. Моет ли она руки? Нет. И я не имею в виду, моет ли она руки перед тем, как прийти с поля! Я имею в виду, моет ли она палец между просовываниями? Нет. А потом все удивляются, почему бедные девушки приезжают сюда, в Константинополь, больные и с кучей инфекций.

Мария дергается, и ее губы начинают дрожать.

– Ха-ха! – говорит монахиня. – Милая девушка, возможно, забыла свой греческий, но, как я вижу, она достаточно хорошо понимает турецкий. Не волнуйся, дорогая, – продолжает она уже более добрым тоном. – Я кипячу всю свою посуду, а здесь, в столице, мы используем препараты, которые уничтожают все бациллы. Ба-цил-лы, – медленно повторяет она, делая ударение на каждом слоге, как будто учит Марию этому слову. – Я обещаю, ты ничего не почувствуешь, только щекотку. Я на секунду-другую введу внутрь маленький стержень, чтобы убедиться, что ты такая же девственница, как написано в твоем сертификате, а потом можешь идти в сад играть с другими маленькими девочками.

Она вынимает стержень из кипящей воды и машет им в воздухе, чтобы остудить. На лбу Марии выступают бисеринки пота.

– Некоторые кавказские девушки восстанавливают девственность, вы знали об этом? – говорит монахиня, оглядываясь через плечо на Зекие, которая теперь стоит у своего стола и холодно смотрит на нее.

– Восстанавливают? – переспрашивает Зекие.

– Да.

– Как?

– Маленькая игла, очень тонкая нитка: раз, два, три и бывшая девственница – снова девственница.

– Могли ли мы быть… затронуты? – осторожно спрашивает Зекие по-французски, глядя на Марию.

– Затронуты?

– Эта девушка или девушки, которых мы… взяли в свой дом в прошлом?

– Насколько я знаю, я ваш единственный врач, и я не помню, чтобы зашивала какую-нибудь лишенную девственности девушку, – отвечает монахиня.

Зекие улыбается. Она размышляет, как ей поступить с монахиней: она бесценна для гарема как врач и в некотором смысле почти равна доктору Хауфбаху, поэтому о немедленном увольнении не может быть и речи. Зекие решает отнестись к грубому замечанию как к любезности.

– Я не хотела сказать, что вы занимаетесь восстановлением девственности, дорогая сестра, – мягко говорит Зекие. – Я хочу знать, могли ли мы привести в наш дом зашитых девушек? Девушек, которых мы считали девственницами, но они таковыми не являлись.

Сестра Эрнестина усмехается, снова застигнутая врасплох внезапной сменой тона Зекие.

– Я зашиваю девочек, вот это мысль! – говорит она и, хихикая, направляется к французским дверям. Она оборачивается, чтобы что-то сказать Зекие, но замолкает, когда их взгляды встречаются.

– Мой вопрос в том, – твердо говорит Зекие, – не купили ли мы девочек, которым восстановили девственность, без нашего ведома?

– Нет, на вашем доме это никак не отразилось, – отвечает сестра Эрнестина. – Это относительно новая процедура, и в любом случае я бы заметила. Проницательный человек тоже заметил бы: на девственной плеве есть бугорки, которых там быть не должно, – она холодно смотрит на Зекие. – Но, как мне рассказывали, большинство мужчин, когда собираются лишать девушек девственности, слишком задыхаются, чтобы что-то заметить.

Сестра Эрнестина поворачивается к Марии, просит ее пошире раздвинуть ноги, расстегнуть панталоны и медленно вводит теплый стержень. Мария вздрагивает и сжимает коленями руку монахини. Монахиня освобождает руку и вытаскивает стержень.

– Это девственница, – говорит она, оглядываясь через плечо на подошедшую ближе Зекие. – Настоящая.

Благодарности

Спасибо, папа, за то, что прочитал первые черновики «Купленной невесты» и поддержал мою версию того, как твоя мать встретила твоего отца.

Спасибо Дженнифер Лайонс, моему другу и агенту, за неустанную поддержку и мудрые редакторские советы. Спасибо за то, что вдохновляли меня на упорство, с которым я продолжал переписывать этот роман от начала до конца бесчисленное множество раз. Спасибо за поощрение моей работы над остальными переводческими проектами. Работа с вами была увлекательным литературным путешествием.

Спасибо Джуди Стернлайт, моему другу и редактору, много лет работавшей в издательстве Random House, за то, что она энергично побуждала меня приступить к этому первому художественному проекту, а также за все редактирование и советы. Спасибо за то, что поделились со мной своими соображениями о персонажах и развитии повествования и действия этого романа. Наша совместная работа над проектами Макиавелли, Толстого и Гоголя в издательстве Modern Library многому меня научила.

Спасибо вам, Мотти Лерер, за то, что вы стали моим первым читателем, и за ваш очень ободряющий отзыв, который заставил меня увидеть в этой истории возможный роман.

Спасибо Рене Штайнке и замечательной программе MFA в университете Фэрли Дикинсон! Спасибо, что увидели в этом романе потенциал.

Спасибо вам, Дэвид Гранд, замечательному романисту и учителю, за помощь и подробные советы по закреплению точки зрения и сюжета.

Спасибо Джейку Сайерсаку за чтение моих черновиков и за щедрые правки.

Спасибо Генри Гиффорду за многочасовое тщательное редактирование и удивительное чутье на тон и стиль.

Особая благодарность Димитрию Гондикасу и Программе эллинских исследований Принстонского университета за предоставленную возможность принять участие в написании книги и за предоставление в мое распоряжение замечательных и обширных ресурсов Принстона по греческой и османской истории.

Примечания

1

Колхида – историческая область, по мнению некоторых историков, царство в Восточном Причерноморье. – Прим. пер.

2

Исфахан – город в Иране, почти в 2000 км от Кавказа. – Прим. пер.

3

Трапезунд – город на черноморском побережье Турции, где располагалась резиденция греческого митрополита. – Прим. пер.

4

Ксеркс I – персидский царь, который приказал сжечь храмы афинян по настоянию магов, считая нечестивым держать богов взаперти. – Прим. пер.

5

В древнегреческой мифологии Медея была царевной Колхидского царства, волшебницей, легендарной основательницей медицины и возлюбленной аргонавта Ясона. – Прим. пер.

6

Авраам – один из пяти самых великих пророков и посланников Бога, которые были отправлены к своим народам. Он должен был убедить соплеменников уверовать в единого Бога, но те, не желая принимать его доводы, решили, что единственным способом противостояния ему будет применение физической силы. Они закричали: «Сожгите его и тем самым спасите своих богов!» С этой целью специально был разожжен огонь настолько большой, что они решили закинуть в него Авраама, используя для этого катапульту. – Прим. пер.

7

Куруши – серебряные монеты Османской империи. – Прим. пер.

8

Эфе́нди – титул и офицерское звание в Османской империи; иногда используется как вежливое обращение, наподобие английского «сэр». – Прим. пер.

9

Цитаты из Корана. – Прим. пер.

10

Пиастр – название денежной единицы Османской империи «куруш», принятое в Европе. – Прим. пер.

11

Муэдзин – в исламе мужчина-служитель мечети или один из прихожан, которого данный служитель мечети одобрил, совершающий призыв мусульман на молитву. – Прим. пер.

Content

Константин Питер
Купленная невеста. Стань наложницей или умри

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Благодарности

Примечания