Алексей Рыбников

Коридор для слонов

Фотография на обложке ООО «Современная опера»

В книге использованы фотографии:

Валерия Плотникова, Александра Стернина, Е. Стоналова / РИА Новости.

© Рыбников А. Л., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

От автора

– Что-нибудь выпить, сэр?

– Да. Может быть… Двойной виски.

– Какой именно виски?

– Нет. Принесите лучше джину с тоником. Какой джин у вас есть?

– «Бифитер», «Гордонс», «Сапфир» и…

– «Бифитер», конечно. Только лед и тоник отдельно и побольше лимона.

– Конечно, сэр.

– Спасибо, Эдвард.

Эдвардом себя называл Удейя Паранавитхана. А сэром был я.

Разговор происходил в баре отеля в местечке Сигирия, одном из красивейших мест в самом центре острова Шри-Ланка. Отель расположен прямо посреди джунглей с потрясающим видом на горы.

Обходительность, предупредительность, заботливость, дружелюбность и в то же время чувство дистанции, не допускающей ни малейшей фамильярности – во всем чувствовалась школа поведения персонала, доставшаяся в наследство от колониальных времен. Отель назывался «Коридор для слонов».

Я вырвался сюда, чтобы наконец дописать мои воспоминания, которые по джентльменскому соглашению с издательством должен был закончить еще месяц назад. Но в голову ничего путного пока не приходило. Хотелось просто смотреть на горы, попивать нечто шипучее со льдом и вообще ни о чем не думать. Уж в кои веки за последние несколько лет я мог себе это позволить. Но ни о чем не думать не получалось. Ну, взять хотя бы название этой самой гостиницы: «Коридор для слонов».

Дались мне эти слоны! Когда учился на втором курсе консерватории, написал пьесу для контрабаса и ударных «Кошмар белого слона» по картине Анри Матисса. На этой картине был изображен слон, стоящий на задних ногах в цирке в свете софитов, а дрессировщик, взмахнув кнутом, был готов его ударить. Вокруг арены были не зрители, а родные слону джунгли, его несбыточная мечта и наваждение.

Конечно же, это произведение символизировало свободную душу художника, заключенную в чудовищные тиски тоталитарного кошмара. Это произведение я репетировал с моими друзьями-сокурсниками, но ноты куда-то пропали, и произведение так ни разу и не было исполнено.

А теперь вот «Коридор для слонов». Странное название для гостиницы. Так и видишь этих чудных благородных животных, бредущих по какому-то длинному и узкому для них коридору. Они, рожденные для того, чтобы свободно пастись в своих саваннах и джунглях, жить в мире и любви, вынуждены толкаться, мешать друг другу. Раздражать друг друга. Злиться и в конце концов начинать ненавидеть друг друга. Казалось, убери коридор, и вот она – свобода, вот счастье!

Но правила игры таковы, что коридор становится то шире, то уже, но не исчезает никогда.

Да если честно, то и боятся слоны без коридора. Привыкли.

Наша жизнь, конечно, отличается от этой печальной картины. Мы любим, мы свободно творим, мы бываем безоглядно счастливы. Мы верим в то, что и нас тоже любят, ценят. Но… Если присмотреться повнимательнее…

Если задуматься…

Если попытаться проанализировать…

Ох! Лучше не надо…

Как-то спокойнее, да и безопаснее считать, что «Коридор для слонов» – это только красивое название отеля в самом центре Шри-Ланки, где я сижу в большой комнате с видом на горы и джунгли и дописываю последние две главы этой книги. Вернее, сборника. Начинается он с повести «Коридор для слонов». Это мои воспоминания о 80-х и 90-х годах. Рассказ «Аличка, Лева и Алеша» – о моих родителях и немного о детстве. А «Покаянные псалмы» – это маленькое повествование о духовных искушениях молодого монаха в VII веке от Р.Х. Конечно, ко мне, как к современному человеку, рассказ никакого отношения не имеет. Хотя, с другой стороны… Разве с тех далеких времен так уж много изменилось?

* * *

Я родился в год Петуха. Вот что говорит об этом знаке китайский гороскоп: «Жизнь любого Петуха напоминает американские горки: на его долю выпадает столько взлетов и падений, сколько мало кому удается пережить. Остается только удивляться тому, что Петух находит в себе силы взлетать снова и снова, даже будучи почти ощипанным. У Петуха просто открывается второе дыхание, когда он понимает, что вот-вот окажется в супе».

Коридор для слонов

Глава 1

Страсти вокруг «Авось»

Я ввязываюсь в подозрительную историю

– В Ленкоме это ставить никогда не будут. Они что, самоубийцы? Ну, даже если и захотят, кто это пропустит?

– Но мы же вроде договорились…

– Когда было прослушивание на труппе всего целиком?

– Год назад.

– А что Захаров? Ну, вы же приходите в театр на «Звезду». Как-то, наверное, с ним встречаетесь, разговариваете, и что, за целый год он ничего не сказал?

– Да вроде нет.

Он пожал плечами и хмыкнул. Потом начал говорить, что «Авось» никто никогда не услышит, кроме жены и друзей, что мне ничего другого не остается, как дать послушать фонограмму, пусть незаконченную, корреспондентам иностранных газет, чтобы они раззвонили везде, что такое произведение существует.

Говорил он быстро, высоким голосом и короткими фразами. От него исходило какое-то нервное беспокойство, почти взвинченность. Глаза, уменьшенные линзами очков, смотрели прямо на вас, но при этом взгляд не фокусировался и был совершенно отвлеченным. Вся его манера двигаться, располагать себя в кресле, закидывать ногу на ногу, преувеличенно жестикулировать – все было какое-то не наше, не советское. Слишком самоуверенное, что ли. Но несмотря на это, уважительного отношения он к себе не вызывал, и все за глаза называли его не Слава, а Славка. Славка Носырев.

Его привел в наш дом Валя Рубин, брат моей жены Тани. Валя был поэт, признанный в очень узких поэтических кругах. Стихи его мне очень нравились, но они безнадежно не лезли ни в какие рамки советской идеологии, а потому были обречены на вечное рукописное существование. Меня Валя считал успешным, благополучным, сумевшим найти некий алгоритм взаимоотношений с властью, но при этом совершенно бескомпромиссным в творчестве. Примером была, конечно, «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты».

При всех проклятьях штатных музыковедов и критиков, обслуживавших идеологический официоз, – одним из них был небезызвестный враг рок-музыки Медведев – моя рок-опера шла на сцене Ленкома с бешеным успехом. В хит-парадах «Московского комсомольца» она обгоняла западные пластинки.

И вот, когда Валя, относившийся ко мне как к человеку, у которого все всегда получается, прослушал отрывки из записи «Авось», он понял, что мы с Таней сотворили нечто такое, что сделает нахождение компромисса с властью невозможным. Криминалом были не стихи гениального Андрея Вознесенского, автора либретто нашей оперы, а православные тексты, на которые я написал новую музыку. Их можно было назвать симфо-роковыми церковными молитвами.

В то время все, что касалось церковной музыки в театре, кино и средствах массовой информации, было под строжайшим запретом, как сейчас в Корее, где за это могут расстрелять. Только в экранизациях классики, как необходимый антураж, и очень коротко! Шнитке, написавшего церковную музыку для фильма «Восхождение», заставили вымарать текст. В фильме звучали только бессловесные, правда, очень красивые хоры.

А тут открытым текстом! Да еще в сочетании со стихами Андрея: «Российская империя тюрьма», «Мы в одиночку к истине бредем», «Свободы нет ни здесь, ни там». А кульминацией первого акта была вообще… ария Богородицы!

Мы и сами, понимая, что наша ситуация безнадежна, а единственная надежда на Ленком оказалась призрачным миражом, уже поддались унынию и даже отчаянию. И тут Валя решил действовать. На поэтических полудиссидентских вечерах он встречал Славку Носырева. О нем ходили разные слухи, но, главное, у него были контакты с западными корреспондентами. Они подпитывали непризнанную поэтическую братию надеждами на зарубежную славу, а заодно снабжали свои издания информацией о существовании в СССР того, что мы сейчас называем оппозицией. Он рассказал Славке об «Авось», тот сразу же заинтересовался.

И вот этот субъект совершенно новой, неизвестной для меня породы сидит в кресле напротив меня и сулит мне ту самую зарубежную славу:

– Алексей, надо, чтобы в мире узнали, что в совдепии пишут не только партийные гимны и песни «разлейся», «залейся», а есть и то, что делаете вы. Да и нашим тоже надо показать, кто вы на самом деле. Ведь официально вас считают автором детских песенок, каким-то кинокомпозитором, а про рок-оперу я вообще не говорю. Это что-то для нечесаных хиппи в подвале. А тут такая потрясающая церковная музыка, арии, симфонический оркестр. Это точно не должно пропасть!

Он продолжал говорить, а настороженность, возникшая с первых минут нашей встречи, меня не оставляла. Что это? Божье провидение или дьявольская западня? То, что Славка не посланец от Бога, было абсолютно точно, а вот… Ну да! Он здорово смахивал на Коровьева или еще кого-то из свиты Воланда.

В тот вечер я ни на что не решился. Мне было тридцать пять, я к этому времени успел кое-чего добиться. У меня была семья, где все друг друга любили: жена Таня, дочка Анечка тринадцати лет, четырехлетний сын Митька.

Перед своими друзьями и соавторами я хвастался четырехкомнатной квартирой на одиннадцатом этаже дома на Смоленской набережной с потрясающим видом на Москву-реку и гостиницу «Украина». Предметом гордости была и антикварная мебель, в особенности трофейный столовый гарнитур, вывезенный, как говорили, с одной из дач Геринга, попавший сначала к члену политбюро Пономареву, а потом – в комиссионку на Смоленской, где я его и купил. Был и приличный по тем временам заработок от музыки в кино.

И вот на одной чаше весов лежало это относительное благополучие, спокойная жизнь, которая подверглась бы смертельному риску, если бы я поддался на уговоры этого посланца из преисподней. Но на другой-то чаше весов был «Авось»! И «Авось» перевесил! Когда Носырев позвонил и сказал, что хочет прийти ко мне с гостем, не раскрывая по телефону его имени, я понял, о чем идет речь, и согласился.

Мы жили одни на лестничной площадке, этаж был последний. Если лифт начинал движение после десятого этажа, то это точно к нам. Лифт был старый и громкий, и хорошо были слышны железный лязг, гудение мотора, посвистывание тросов.

В тот вечер мы с Таней услышали эти скрежещущие звуки где-то в глубине шахты и не знали, на какой этаж движется лифт. Но нам как-то сразу стало понятно – это наши гости!

Спаниель Бенджик был немедленно изолирован от общества в комнате тещи. Не все любили, когда их облизывают, оставляя кудряшки шерсти на одежде. А я вообще ненавидел, когда во время прослушивания в самый драматичный момент входит пес и начинает проявлять собачью любовь к гостям, напрочь губя все художественное впечатление. А предстояло именно прослушивание. Самое первое для, так сказать, мировой аудитории.

Звонок!

Я открыл дверь, и в прихожую вошли гость и Славка Носырев.

– Здравствуйте, как поживаете? – сразу с порога сказал гость.

Он так и сказал: «Как поживаете?» Буквальный перевод «Хау ду ю ду». Это было немного непривычно, но потом многие американцы, с которыми я встречался, именно так и здоровались.

Носырев представил его:

– Том Кент, «Ассошиэйтед Пресс», московский корреспондент.

Звучало это очень серьезно, и сам Том был очень серьезным, как будто его только сейчас оторвали от очень важного дела по какому-то пустяку. Этим вот пустяком сразу почувствовал себя я.

Славка с ним обращался то подобострастно, то фамильярно, один раз даже потрепал по щеке двумя пальцами. Жест, совершенно не принятый в России. Мне от этого стало даже весело, но ненадолго.

После окончания прослушивания Славка спросил Тома:

– Ну, как? Правда, потрясающе? Тебе нравится?

Ответ был, как приговор:

– Мне нравится музыка композиторов, которые давно умерли.

Вот так так! Значит, ему «Авось» не понравился, последствий в виде мировой известности оперы не предвидится, и вся моя решимость броситься в омут диссидентства была смешным пшиком. Много позже я узнал, что профессия журналиста, в ее западном понимании, обязывает его быть беспристрастным, холодным, объективным, не окрашивать информацию своими эмоциями. В этом смысле он дал идеальный ответ. Но тогда я этого не понял, сразу же смирился с тем, что продолжения не будет, и первая попытка прорваться с «Авось» окончилась полным крахом. Однако я ошибался. Продолжение последовало, причем очень бурное.

Через несколько дней я познакомился с Антонио Барбьери из газеты «Сан», потом со знаменитым Сержем Шмеманом, корреспондентом «Нью-Йорк таймс». К нам в гости пришел Клаус Кунце, представлявший в Москве «Вестдойче рунфунк», затем многие другие, чьих имен я не запомнил. Последовали приглашения на домашние «пати» у журналистов, знакомства с дипломатами…

Через пару месяцев все это стало привычным, даже развлекало, несмотря на страх, что вот сейчас вызовут куда надо и спросят: «Чего это вы там, Алексей Львович, делаете? Родину продаете?»

Но никто никого никуда не вызывал, чувство страха притупляли закордонные джин с тоником и виски многолетней выдержки, которые в обилии выпивались на вечеринках. В общем, «все хорошо, прекрасная маркиза», только… про «Авось» никто не вспоминал, и задуманный план так и не давал результатов.

Может быть, в этом была рука провидения? Ведь фонограмма-то не была закончена. Если бы все двинулось раньше срока, я не сумел бы завершить запись пластинки. Работа велась уже полтора года в студиях государственной (!) фирмы «Мелодия». Сам по себе факт, что такая крамола записывается официально, был невероятным. Но…

Расскажу, как удалось это сделать.

Как все начиналось

Тогда, полтора года назад, по вполне понятным причинам я не мог прийти на худсовет фирмы «Мелодия» и показать домашнюю запись и клавир «Авось». Меня просто сочли бы сумасшедшим. А записать в то время фонограмму для пластинки в СССР нигде, кроме как в «Мелодии», было невозможно. Только там имелось оборудование, позволявшее сделать запись на современном уровне.

Ясно, что «Мелодию» можно было захватить только партизанскими методами. Нужно было найти в руководстве «Мелодии» сотрудников, которым можно полностью довериться, открыть все карты и получить их согласие на фактически подпольную работу, короче, завербовать.

Ах, надо было знать редакторов тех времен! Договориться с кем-нибудь из них было делом совершенно безнадежным, обреченным на полный провал. Из страха быть заподозренным в симпатиях к оппонентам власти и просто за свою шкуру они беспощадно вымарывали, запрещали, резали, сокращали, в общем, всячески уродовали художественные замыслы несчастных авторов. Впрочем, те безропотно шли на компромиссы и еще дарили редакторам подарки.

Поэтому, когда Евгения Лозинская, молодая особа с копной вьющихся белокурых волос, голубыми глазами и изящной миниатюрной фигуркой, прослушав «Авось» в моем исполнении, где я пел все роли, сказала, что я гений, что произведение потрясающее и что она сделает все, чтобы оно увидело свет, я был на седьмом небе от счастья. Не потому, что меня похвалили, а потому, что Женя была редактором «Мелодии». Правда, не музыкальным, а литературным, но именно это обстоятельство и стало тем самым золотым ключиком, благодаря которому открылись заветные двери фирмы «Мелодия». За ее образом классической блондинки скрывались глубокий творческий ум, железная воля и способность совершать самые рискованные поступки.

– Алеша, ведь поэма «Авось» из книги «Витражных дел мастер» Андрея? – Она имела право его так называть.

Женя редактировала его пластинки, и они были хорошими друзьями.

– Ну, конечно. – Я начал потихоньку соображать, куда она клонит.

– Книга удостоена Госпремии. И одобрения худсовета нам не нужно, а музыка просто будет музыкальным сопровождением к поэме. Это пройдет через мою редакцию. А в конце, когда представим на худсовет готовую запись, уже никто ничего сделать не сможет.

Я понимал, что с записью-то сделать никто ничего не сможет, а вот с Женей?!

Но она была непреклонна.

– Мы сделаем это.

Мы с Таней поняли, что уже не вдвоем с нашим «Авось». Это была уже команда.

К нам очень скоро присоединился и Степан Богданов, один из начальников звукоцеха «Мелодии», который стал главным звукорежиссером альбома. Пожалуй, из всех нас он был самый осознанно антисоветски настроенный член нашей группы, постоянно прятавший свой ироничный скептический взгляд за типично технарскими очками.

Именно он организовывал нам нелегальные смены записи по ночам и в выходные, которые были категорически запрещены потому, что «Мелодия» ко всему была еще и режимным предприятием. В рамки времени, отпущенного по нормам, мы, конечно, не укладывались, и приходилось действовать совершенно подпольным образом.

Вот как это происходило.

– Василич, ты чего сегодня дежуришь? Вроде не твоя смена?

– Да наш Анатолий Сергеевич приболел.

– Это как? Перебрал, что ли, вчера?

– Да вроде того.

– Ну, чтоб тебе не скучно было, вот! Только смотри, чтоб никто ничего!..

– Ну, это уж, Степан Дмитрич, не беспокойтесь.

После этого незамысловатого диалога вахтер получал от Степы Богданова свою заветную бутылочку. В результате он «не замечал», как в здание студии совершенно незаконно проникали явно подозрительные личности. Это были Геннадий Трофимов, Жанна Рождественская, Феликс Иванов, моя жена Таня и я.

Все основные вокальные трэки мы записывали именно таким составом.

Если вахтер был неподкупным, нам приходилось перелезать через забор и прятаться в аппаратных студии, пока он совершал обход. Но, несмотря на это, а может быть, и благодаря этому, работа шла азартно, весело, а ночные ужины в перерывах между записями стали почти традицией.

Геннадий Трофимов и Жанна Рождественская – талантливейшие вокалисты, родившиеся не в то время и не в той стране. Сделать карьеру в большом шоу-бизнесе в СССР – а он там был, и еще какой! – можно было только будучи показательно лояльным к власти. Но и этого оказывалось мало.

Надо было находиться «под крышей» одного из могущественных патронов советской эстрады. Если кто-то не соглашался попасть в полную зависимость от них, а вместо этого показывал свой характер, да еще обладал настоящим талантом, то таких просто стирали в порошок, не оставляя никакой надежды.

Чтобы не умереть с голоду и продолжать петь, путь был один – в ресторан или, как его называли все музыканты, в кабак. Примеров тому немало.

Гена и Жанна были именно такими талантливыми и независимыми. Неизвестно, чем бы закончилась их творческая карьера, толком и не начавшаяся, если бы мы не встретились. У меня появились уникальные исполнители главных партий в моих операх, а они избавились от перспективы окончить свою карьеру ресторанным репертуаром.

Режиссером пластинки и исполнителем некоторых партий был Феликс Иванов. Он поразил меня тем, что в его лексиконе присутствовали такие неведомые советскому человеку слова, как «эзотерика», «суфии», «Гурджиев», «логос», «герметизм», словосочетания «Ом мани падме хум» и другие. Он мог часами рассказывать о скрытом смысле актерского искусства, о священных танцах, о вокале как инструменте подключения человека к высшим мирам.

В финале пластинки именно он записал фрагмент с горловым пением, которым, кроме якутов и бурятов, никто не владеет. А у него получалось. Он играл на многих музыкальных инструментах, сам изобретал новые и блестяще владел всеми приемами сценического движения.

Сейчас Феликс – профессор одного из университетов в США. А тогда он, естественно, не вписывался в советскую систему и жил довольно замкнуто, очень избранно общался с людьми.

Именно этот очень-очень непростой талантливейший человек и стал первым режиссером «Авось».

Все. Наконец-то! Больше чем годовой марафон закончен. Две картонные коробки с магнитной лентой, лежащие на звукорежиссерском пульте главной аппаратной «Мелодии», теперь и есть мой «Авось».

Все вместе обсуждаем, что делать дальше. Ясно, что худсовета не миновать. Запись никуда не пропустят, придумают, как испортить судьбу Жене. Да и я точно попаду в черные списки, и путь в мое светлое творческое будущее будет закрыт. Возможно, навсегда. И, что совсем непереносимо, никто никогда не узнает о существовании «Авось» и не услышит оперы.

А что же мои хваленые западные корреспонденты?

Кроме рукопожатий, похлопываний по плечу и «Хэллоу, Алэкси, хау ар ю», абсолютно ничего. Да, похоже, буржуазная общественность оказалась не той лошадкой, на которую надо было ставить.

Приношу домой копии записи, сделанные тайно. Что ж, попытаюсь распространять «Авось» на кассетах через тех же Валю и Славку. А что? Самиздат же существует!

Может, хоть кто-то услышит?..

Ни о чем не могу думать, все противно. И новая работа в кино, и журналистки, которым надо рассказывать, как я сочиняю мелодии, и приглашения на творческие встречи.

Потянулись длинные тоскливые ноябрьские вечера. Худсовет должен пройти до конца года. Для раздумий оставалось не больше месяца. Казалось, сделать что-либо для спасения «Авось» уже невозможно.

И вот в один из таких вечеров сидим на кухне с Таней и Валей, пьем коньяк. Но легче не становится, только голова тяжелеет. И тут Валя так осторожно говорит, что к нему обратились с просьбой организовать со мной творческую встречу.

– Валь, ну ты же знаешь!..

Я не продолжаю, и так понятно, что никакой встречи не будет.

Но он все-таки рассказывает о том, что меня пригласили сотрудники филиала музея Рублева. Он находится в церкви Покрова в Филях.

– Где-где? В церкви? Они хотят, чтобы я в церкви показывал им отрывки из фильмов и играл детские песенки? Бред какой-то!

Пока я договаривал последнюю фразу, в голове пронеслось: «Авось»!

А что, если?..

Если устроить прослушивание записи пластинки прямо там, в церкви. Конечно, это будет последнее прослушивание, но если умрем, то с музыкой!

– А сколько человек там может поместиться?

– А можно пригласить своих друзей?

– А можно привезти с собой аппаратуру?

Крещение. Боевое…

На следующее утро Валя позвонил и сказал, что зрителей может быть около ста человек, что я могу приглашать кого угодно и, конечно, привозить с собой любую технику.

В этот же день я договорился о концертном комплекте аппаратуры. Студийный магнитофон обещал достать Степа Богданов. Я хотел, чтобы воспроизведение было самого высокого класса, с профессиональных магнитных лент.

Что еще?

Гости!

Вот тут-то мне и пришло в голову позвать не только друзей, но и моих новых знакомых – западных журналистов. По крайней мере, прослушивание может стать событием, о котором можно будет написать.

Встречу назначили на 10 декабря. Это был День правозащитника, но, честно говоря, мы об этом не думали. Совпадение было случайным, хотя и очень символичным.

Я попросил Славку Носырева пригласить журналистов и сделать это не по телефону. Он пообещал, но потом куда-то исчез. На звонки не отвечал. Как потом выяснилось, не случайно.

Одно дело разговоры да вечеринки, другое – конкретная акция. Штука серьезная, с последствиями.

Всем журналистам я позвонил сам. Открыто и прекрасно понимая, что все разговоры прослушиваются. Это была уже игра ва-банк.

И вот наступил этот день. Он оказался очень холодным, сереньким и неприветливым. Часам к двенадцати в церковь привезли аппаратуру. Распаковали. Начали настраивать. Встреча в четыре. Время есть. Холодно…

– А отопление когда будет?

Мой вопрос повис в воздухе.

Через паузу последовал ответ:

– А отопления нет. Вообще нет.

Все замерли. Мы уже и так продрогли, думали, вот сейчас потеплеет. Да ладно мы. А гости? А журналисты?

– Да вы не волнуйтесь, народ придет, теплее станет.

Мы не выключали усилители, пульт. Сами надыхивали тепло.

С полчетвертого начали приходить люди. Сначала сотрудники музея. Потом наши гости. Никто не спрашивал, где гардероб. Понятно, что нужно было оставаться в своих шубах и дубленках.

Пришли Гена Хазанов со Златой, Ира Муравьева и Леня Эйдлин, Гарик Бардин с женой Машей, Юра и Марина Энтины, Илья Фрэз с женой и детьми (как написали потом в отчетах, семейство Фрэз), мой друг детства Андрей Сорохтин с женой Леной, Арина Полянская, сестра жены Грамматикова, сам Володя Грамматиков, Игорь Ясулович, знаменитый кинооператор Игорь Клебанов.

Все мы тогда по-настоящему дружили, радовались друг другу, взаимно искренне восхищались нашей талантливостью, щедро называли друг друга гениями. Необычность происходящего только взбудораживала всех.

К четырем помещение церкви было заполнено. Я уже почти был готов открыть вечер, но тут началось!

Дело в том, что произошло то, на что я никак не надеялся. Когда звонил журналистам и приглашал их на встречу, я ожидал вежливой благодарности за приглашение и потом отговорок, почему они не смогли прийти. Но они взяли и действительно пришли! И не ретировались, когда стало понятно, что помещение не отапливается и банкета после мероприятия точно не ожидается.

Это были тот самый солидный Том Кент из «Ассошиэйтед Пресс», интеллигентнейший Клаус Кунце со своей прекрасной женой, Тони Барбьери, еще человека два или три.

Я не запомнил облика и имени директорши музея, но именно она сыграла самую важную роль в тот вечер. Ей позвонили из отдела КГБ по Киевскому району Москвы и сказали, что наша творческая встреча не должна состояться, пока иностранцы не покинут церковь.

Она была потрясена, никак не ожидала такого подвоха с моей стороны. Женщина почти плакала. Но отступать мне было никак нельзя.

Вдобавок ко всему к зданию церкви подъехали две «Волги» из того самого райотдела КГБ. В каждой машине находилось по пять человек. Я сам это видел, выглянув на улицу.

Что было делать?

– Хорошо, мы отменяем прослушивание. Его вообще не будет.

Сотрудников КГБ это не устроило. Они настаивали на выдворении именно журналистов, причем моими руками.

С моей стороны опять последовало твердое «нет».

Переговоры длились минут двадцать.

Наконец они уехали, и директорша с мертвенным лицом сказала:

– Начинайте.

Я вышел на амвон – думаю, что в условиях нашего советского бытия это не было кощунством – и начал рассказывать историю Резанова и Кончиты, о которой в то время, естественно, никто не знал.

После рассказа 80 минут звучала опера, молитвы, слова Резанова, обращенные к Богородице. Первый раз была исполнена и финальная «Аллилуйя».

Я уже не мог воспринимать то, что пелось и игралось, обращать внимание на то, как реагировали мои слушатели. Я просто был счастлив. Правы были сотрудники музея, когда говорили, что как только в церкви собирается народ, там становится тепло. Даже в самую лютую стужу.

Вот что «Вестдойчерунфунк» сказала устами Клауса Кунце об этом событии:

«В Москве, в русской церкви, построенной в стиле барокко, которая является сегодня частью музея икон, собралась несколько месяцев назад разношерстная толпа посетителей, чтобы присутствовать при своеобразном представлении.

Справа и слева у цоколя алтаря – огромные громкоговорители стереоаппаратуры, в центре – столик с магнитофоном и управляющим устройством, у которого композитор Алексей Рыбников представляет свое новое сочинение «Авось». Рыбников, человек 30 лет, сказал вначале несколько слов о своем произведении и его тексте, а затем собравшиеся здесь сто человек полтора часа слушали музыку в зимнем неотапливаемом помещении, не снимая теплых пальто.

Атмосфера в церкви напоминала культурные программы в Германии послевоенного времени. Почему церковь выбрана местом представления, почему здесь собралась эта маленькая любительская община? Рыбников создал в жанре «рок-оперы» столь необычное произведение, какое для Москвы, а может быть, и для всего Советского Союза нетипично. То, что произошло в этот вечер, привело в движение серую зону советской культурной жизни…

Встречающиеся в тексте молитвы, священная музыка, то очень громкая, то очень тихая – здесь, в музейном помещении или, вернее сказать, в церкви, была на своем месте. Как современное художественное средство раздвинула она границы музыкально-бюрократической ограниченности. Музыка говорит больше, чем описание композиторской одаренности Рыбникова, его фантазии в использовании современных достижений, его экспрессии. Жаль, что произведение это не стало достоянием общества».

А на худсовете фирмы «Мелодия» нашу запись зарубили и навечно, как тогда говорили, положили на полку. Но если бы ее даже размагнитили, проще говоря, уничтожили после того вечера, жизнь «Авось» уже началась.

На грани смерти

Однако настоящие испытания были впереди.

Наступили два месяца безвременья. Все, что можно было сделать, это устроить несколько прослушиваний, в том числе в Союзе композиторов. Но это ничего не дало. Я ожидал реакции со стороны органов, но и ее не было.

Я был полностью опустошен. Да пропади оно все пропадом! Даже мысль о том, что надо что-то делать, вызывала у меня раздражение. Попытки что-то сочинить заканчивались тем, что я колотил кулаками по клавишам, вызывая ужас Тани и детей. Не мог ни с кем общаться.

Поездка в феврале в Армению, в Дом творчества композиторов «Дилижан», не отвлекла, не помогла. Скорее наоборот. Вскоре после приезда я заболел. Сначала показалось, ничего серьезного. Просто плохо себя чувствовал. Потом мне стало тяжело вставать, ходить, я больше лежал.

В один из дней к нам случайно зашел знакомый врач. Посмотрев мне в лицо, он спросил, почему у меня желтые белки глаз. Я ему рассказал о своем самочувствии.

– И что, такая слабость, что не можешь встать и ходить?

А я, даже отвечая ему, чувствовал, что терял силы.

Были сделаны анализы, которые показали, что у меня желтуха, болезнь Боткина, причем в тяжелой форме. Скоро кожа у меня начала становиться желтой, а потом – коричневой. Белки стали не желтыми, а просто зелеными.

Почти сразу заболели Таня, Митя и Аня. Но в гораздо более легкой форме.

Обязательно надо было в больницу.

Тут очень помог Гена Хазанов. Он устроил меня и Таню в Боткинскую больницу на совершенно исключительных условиях. У меня был отдельный бокс на первом этаже со всеми удобствами и своим выходом в сад. Правда, это мне было не очень нужно. Я почти не мог ходить. А Таня была прямо надо мной, на втором этаже.

Врачи сначала думали, что это была инфекционная желтуха. Но они не нашли у меня никаких вирусов – ни «A», ни «B», ни «C» – и решили, что это что-то злокачественное. Но почему тогда заболели другие? В общем, полная загадка.

Мне ставили капельницы, давали кучу таблеток. Сначала я их принимал, а потом, когда почувствовал, что мне от них хуже, перестал, прятал их в тумбочку или просто выкидывал.

А время шло. Миновала неделя, за ней и вторая. Я похудел на пять кило, и лучше мне никак не становилось.

К нам домой на Смоленскую набережную заходил Вознесенский. Он взял кассету с записью и увез во Францию кому-то показывать. Потом я узнал, что Пьеру Кардену. Валя делал копии на кассетнике и раздавал друзьям. Передали запись и в Ленком.

Потом Геннадий Трофимов, навестивший меня, сказал, что Марк Захаров начал ставить «Авось». Но мне было тогда совсем не до этого.

Прошло еще две недели. Я похудел уже на десять килограммов, и ничего не менялось.

Начался апрель. Долгие-долгие ночи в больнице. Я не спал ни одну. Мне казалось, что от моих мыслей в потолке будет дырка. Как там Таня, Анюта, Митя?

Таня писала, что ей лучше, она чувствует себя почти хорошо, но я ей не верил. Анюта была в другой больнице. Я знал, что ее тоже не выпускают и состояние ее не меняется. У Мити все было не так тяжело. Он был дома с бабушкой.

Неужели мы не выберемся?

Ночами все чувства обострялись. Я слышал лай и завывания стаи собак с Ваганьковского кладбища, которое было недалеко. Позже, когда я приходил туда на могилу к дедушке, я смотрел на них, стараясь не встречаться с их тяжелыми характерными взглядами. Что ж вы меня так пугали? А ведь именно это ощущение преддверия смерти, жутковатое и затягивающее, мне и надо было передать потом, когда я писал сцену схождения в ад моего героя в «Литургии оглашенных».

Ночами слышалось и другое. Гудение трансформаторной будки, сквозь которое можно было разобрать какое-то бормотание. Стоны больной женщины со второго этажа. Потом хриплый мат-перемат мужика, который буквально вопил часами без перерыва. Я до тех пор не знал, что белая горячка «звучит» именно так.

Как-то в своем письме со второго этажа Таня описала сцену, от которой меня и сейчас бросает в дрожь. У них в палате у одной из женщин началась агония. Чтобы «психически не травмировать» (!) других больных, санитарки сначала переложили ее на пол прямо на матраце, а потом на нем же, еще живую, поволокли куда-то по длинному коридору (куда?!).

Прошло еще две недели. Уже середина апреля. Я похудел в общей сложности на двадцать килограммов и весил теперь 69 вместо моих обычных 89 при росте 187 см.

И снова ночь. Мрачные и беспокойные мысли надоели.

Пытаюсь сосредоточиться на чем-то хорошем. Не получается. Провал. Пустота.

И вдруг непрошеные, незваные, невесть откуда взявшиеся воспоминания… нет! Скорее даже ощущения детства. Начало пятидесятых, Дубовка. Это под Сталинградом.

Все начиналось с запаха. Солнце попадало через окна на два пролета деревянной лестницы и нагревало ступени так, что в небольшом пространстве лестничной клетки постоянно стоял аромат теплого дерева.

Еще были звуки. Две-три мухи перелетали, лениво жужжа, с места на место. На первом этаже был курятник. Куры поквохтывали и шуршали, выискивая свой корм.

И эти звуки, и аромат были какими-то родными, успокаивающими, располагали к полному безделью и бездумному созерцанию. Я часто сидел на этих ступенях именно из-за этого ощущения, любил закрывать глаза и подставлять лицо солнцу.

Тогда перед глазами появлялись темно-красные и черные круги и фигуры, которые причудливо двигались и изменялись. Откроешь глаза и сначала ничего не видишь, а потом… видишь мир. Именно, не отдельные предметы, а весь мир целиком.

И солнце, и земля, и дом, и лестница, и мухи, и куры, и я сам – все было каким-то единым организмом, живым существом. Оно радовалось своему бытию и было наполнено тихим ликованием.

Таким я воспринимал мир очень долго, все детство. Потом, позже, этот мир распался на части, на отдельные предметы и был для меня безвозвратно утрачен.

Но тогда все было в первый раз, все было открытием и поражало новыми впечатлениями. Картины этого чудесного мира и сейчас предо мной.

…Цыгане жгут костры прямо на плотах, на которых они приплыли по Волге откуда-то из Саратова или из Самары. Поют громко, да так, что треньканье гитары почти не слышно. Мы с берега смотрим, слушаем, и так хочется туда, с ними…

…В громкоговорители на улице передают «Ой, рябина кудрявая». Песня мне кажется такой грустной, что где-то в середине груди возникает комочек, который сжимается все сильнее и сильнее. Но эта щемящая грусть нравится мне. Хочется, чтобы песня продолжалась бесконечно…

Очень часто по нашей улице проходят верблюды, груженные поклажей. Погонщики какой-то степной национальности резкими криками и ударами палок иногда останавливают их прямо у нашего дома. В эти моменты я стараюсь подойти к какому-нибудь верблюду поближе, но жутко боюсь, что он плюнет, попадет мне в глаза, и я ослепну.

Так меня пугали взрослые. А может, это и на самом деле так, слюна верблюда ядовита? До сих пор не знаю…

Ура! Меня берут в ночное, на рыбалку, на другой, совсем дикий берег Волги. Костер, уха!..

Спим в палатках. В четыре утра всех будят. Проверяют закидушки, оставленные на ночь в омутах. И тут происходит настоящее событие. Из-под коряги, прямо у берега, вытаскивают огромного сома.

Про сомов рассказывали страшилки, что они хватают детей за ноги, утягивают в омуты и съедают. Я глядел на это двухметровое чудовище и сразу начинал верить в эти рассказы.

Я вместе с удочкой отхожу подальше, так, на всякий случай, да и чтоб мои лески не путались с другими. Ложусь на траву, смотрю на поплавок. Тишина…

И вдруг слышу громкую музыку! Думаю, по Волге плывет теплоход, включили на всю мощь громкоговорители. Такое бывало очень часто. Но слишком рано, не больше пяти утра. Да и музыка, какую себе невозможно даже представить. Как будто поет огромный тысячеголосый хор. И у каждого из тысячи голосов своя мелодия.

Тут мне в голову приходит странная мысль. А что, если я возьму, да и начну управлять мужскими голосами? Вот сейчас они пойдут наверх, а им ответят голоса в нижнем регистре. Так и произошло! А теперь женские голоса одновременно с ними споют аккорды. И это произошло!

Мне было жутковато, но интересно. Так я играл с хорами. Не помню, сколько прошло времени. Мне казалось, что много.

Но когда я вернулся, моего отсутствия не заметили. Судя по всему, этих оглушающих звуков никто не слышал. Что это было? Наверное, звуковая галлюцинация.

Мы переплыли Волгу, оказались на своем берегу и попытались вытащить сома из лодки. Он с неимоверной силой взметнулся, резко вырвался из наших рук и плюхнулся в воду. Только мы его и видели!

…А вот мы сидим за столом у открытого окна. Теплый южный вечер. Когда ветер в нашу сторону, слышен духовой оркестр из городского сада. Вальсы, польки, кадрили, даже фокстроты…

Мы – это моя родная бабушка Анна Степановна, которую назвали еще Ханной или Галиной, ее сестра Александра Степановна, или бабушка Шура, муж сестры Виктор Григорьевич Држевецкий и я. Зовут меня Лека или Ленька (в детстве меня никто из близких не называл Алешей или Лешей).

На столе у нас ужин. Обычно очень-очень скромный, послевоенный. Но иногда у нас бывали настоящие пиршества. Рыбаки приносили осетра. Причем не осетрину кусочками, а осетра целиком.

Черную икру выпотрашивали у него из брюха, вываливали в большое ведро, очищали от всяких прожилок и сразу засаливали. Холодильников в то время не было, зато был потрясающий погреб, в котором даже в летнюю жару сохранялся лед. В этом погребе осетрина и икра хранились долго. Они каждый день украшали наш стол.

Конечно, всегда были арбузы и дыни с нашей собственной бахчи. Еще вареники с вишней, каймак, и самые разные варенья из райских яблочек, вишни, абрикосов. А вот мяса вообще никогда не было. Но его как-то особенно и не хотелось.

Посреди стола – керосиновая лампа, единственное освещение всей комнаты. Электричество часто отключали, то из-за грозы, то из-за чего-то еще.

Керосин вообще был основой нашего бытия. Всю пищу готовили на керосинках или керогазах. Керосином пропитывали сетки, которые мы надевали на головы, чтобы спастись от мошки, тучами нападавшей на все живое. Она лезла в глаза, уши, нос, и только запах керосина ее отпугивал. И конечно, как я уже говорил, керосиновые лампы, при которых читали, занимались домашними делами и рассказывали разные истории, как и в тот теплый южный вечер с духовым оркестром.

Мои бабушки родились в восьмидесятых годах девятнадцатого века. Первую, лучшую часть жизни они прожили до революции, и их рассказы были бесценны. Я тогда этого не понимал, запомнил далеко не все. Но что-то все-таки осталось в голове.

– Леконька! Ты только никому не рассказывай, сейчас это нельзя. Ладно?

Я киваю, вижу, как бабушке Шуре тяжело. Но почему-то ей важно рассказать это мне именно сейчас.

– Моего папу, твоего прадедушку убили красные. Представляешь, вывели на балкон всех, кто был дома – твою маму, ей в семнадцатом было всего пять лет, нас, отца – и прицелились. Перед домом было полно народа.

«За что вы их?» – слышалось снизу.

«Он же врач. Помогал всем».

«Ну и что, что генерал?»

«А ребенка за что?»

Толпа гудела и готова была броситься на командира, который должен был скомандовать «пли!». Так длилось несколько мгновений. Между жизнью и смертью. И командир все-таки не решился пойти против толпы. Красные ушли от дома. А на следующий день вечером… – Взгляд бабушки Шуры становится напряженным, почти безумным.

Она не плачет, но и говорить не может, собирает со стола посуду, уносит на кухню. Все молчат. Из кухни бабушка возвращается с четвертинкой, черным хлебом, помидорами и зеленым луком. Взрослые выпивают по рюмочке.

– А вечером я везу на телеге моего мужа.

Она назвала его имя, но я не запомнил. Знаю только, что фамилия его была Малахов. Моя бабушка до конца жизни носила эту самую фамилию.

– Он ранен, в тяжелом состоянии, горячка!.. Навстречу разъезд красных. Увидев в телеге раненого белого офицера, сразу же прицеливаются. Я закрываю его руками. Они стреляют. Одна пуля попадает прямо ему в грудь, другая через мой палец – в голову. Мгновенная смерть.

Я смотрю на бабушкину руку, на искалеченный палец.

– Красные отбирают телегу, увозят тело неизвестно куда. Я иду по улице к дому и вижу твоего прадедушку, нашего папу, лежащим в придорожной канаве. Мертвым. Они все-таки довели свое дело до конца. Но мы с Галей и твоей мамой остались живы. И ты смог появиться на свет. – Она смотрит на меня, стараясь улыбнуться.

– Но у меня были еще дедушки и бабушки!

Это я помнил по маминым рассказам и не мог не попросить:

– Расскажи про них.

– Про них? Если хочешь, расскажу все с начала. Степан Михайлович Филатов, генерал медицинской службы, наш отец, женился на Александре Романовне Зелинской. Нас, братьев и сестер, родилось у них семеро. Это твои двоюродные дедушки Николай, Анатолий и Георгий. И мы, четыре сестры: Анна, самая старшая, Лидия, Валентина и я.

Анатолий был полковником. Когда красные заставляли его сорвать с себя погоны, он ответил: «У меня погоны вросли в тело», выхватил револьвер и выстрелил себе в голову.

Николай погиб в шестнадцатом на Первой мировой. Он был абсолютно близоруким. Непонятно, как вообще попал в армию. После нам прислали с фронта его очки и Евангелие.

Георгий погиб в Питере в семнадцатом. Он тоже был офицером.

Сестры все остались живы. Валентина вышла замуж за красного командира. Он был большим начальником на железной дороге. Ее фамилия стала Софронова.

Лидия со своим богатым мужем уехала в Париж, и больше о ней ничего не известно.

А про свою бабушку и меня ты и так все знаешь.

Дедушка твой Алексей Иванович Рыбников остался сиротой после смерти своего отца, петербургского адвоката, какими-то путями добрался до нашей станицы Нижнечирской. Его приютила семья немцев-аптекарей по фамилии Бушман. Вот. А потом Алексей встретил Анну. И родилась твоя мама. Дедушка твой умер от тифа в тридцать шестом. Он похоронен рядом с Анной Кирилловной Бушман на Ваганьковском кладбище.

…За окном, где-то далеко-далеко, все еще играл духовой оркестр. Да, и вот что очень важно. В воздухе стоял умопомрачительный аромат душистого табака, душистого горошка, резеды и левкоев.

Мне казалось, что я все еще вдыхаю этот удивительный запах, когда меня разбудила медсестра.

– Больной, примите лекарства и поставьте градусник. – Ее острые черные глаза смотрели на меня с каким-то знающим любопытством.

Наверное, всякого нагляделась. Когда смерть подходит близко к человеку, как сейчас ко мне, это видно. Я почувствовал в ее взгляде почти приговор.

– Когда будет доктор?

– Обход в десять, – сказала она и ушла, оставив на столе горсть лекарств.

Я, как всегда, тут же выбросил их в унитаз. Звериный инстинкт подсказывал мне, что нельзя пить эту отраву.

Потом я узнал, что был прав. Если эти лекарства принимать без смягчающих желудочных пилюль, то можно умереть от прободной язвы. Так и случилось с больной на втором этаже несколько дней назад. А пилюли не давали. У больницы, видите ли, не было средств.

Я посмотрел на свои руки. Они были такого же коричневого цвета, как и раньше. В зеркало на себя я уже давно не смотрел. Но на душе было почему-то светло и спокойно. Только мелькнула единственная тревожная мысль: «А что же будет с «Авось»?»

А будь что будет! Изменить что-либо я не мог. Блаженство разливалось по всему телу. Я улыбался первый раз за последние три месяца.

Докторша, пришедшая с утренним обходом, заметила изменение в моем состоянии.

– Как вы себя чувствуете?

– Сегодня значительно лучше. – Я смотрел на нее счастливыми глазами. – Мне, знаете ли, стало намного легче.

В ее ответном взгляде я увидел ужас. Ей, наверное, было все-таки не все равно, если я возьму да и умру сегодня прямо здесь.

– Капельницу!

Она назвала лекарства, которые должны были быть в капельнице, и быстро вышла, почти убежала. Потом пришла с заведующим отделением. Он внимательно осмотрел меня, прощупал печень, посмотрел историю болезни. Они в коридоре о чем-то говорили вполголоса, потом ушли.

Доза прописанных мне препаратов была увеличена вдвое.

В этот же день вечером, часов в семь, в мое окошко постучали. Пришла Злата Хазанова. Рядом с ней был молодой, немного располневший человек с редкими волосами и светло-серыми глазами. Он не смотрел не только на меня, но и вообще ни на что. Его взгляд был направлен куда-то внутрь себя.

Злата была очень серьезна.

– Это Леонид, он может тебе помочь.

– Расскажите, что с вами. – Его голос звучал очень тихо.

Я начал рассказывать про диагнозы, но он меня прервал:

– Не надо об этом. Что в ваших анализах не в норме?

– Билирубин. У меня он шестнадцать единиц.

– А какая норма?

– Единица.

– Через неделю у вас будет единица.

– Как? Каким образом? Что мне нужно для этого делать?

– Ничего. Каждый день с семи до восьми вечера лежите, старайтесь ни о чем не думать и представляйте, что видите меня.

Господи! Да я и так лежал, не вставая, целыми днями.

– И это все?

– Да. – Его взгляд оставался таким же, ничего не выражающим, неподвижным.

Злата улыбнулась мне.

– Все будет хорошо.

Они ушли.

На следующий вечер я все сделал так, как он сказал. Прошла ночь. Наутро никаких изменений. Цвет рук и белков глаз не изменился.

Вечером снова лежу. Мысль о том, что со мной пошутил какой-то шарлатан, не оставляет меня. Хотя в чем его корысть? Денег-то он не просил.

И еще один день без изменений.

Несмотря на это, в третий день тоже лежу и стараюсь представить его лицо, хотя сделать это практически невозможно. Не могу вспомнить ни одной его черты. Просто стараюсь ни о чем не думать.

Проходит еще одна ночь.

А вот на четвертый день смотрю, как всегда, утром на руки и боюсь поверить глазам. Они стали светлее! Хватаю зеркало. Белки уже не зеленые, а чуть желтоватые.

Спокойно!.. Не радоваться!.. Это все равно какая-то мистика. Вот сейчас все возьмет и вернется назад. Надежда окажется иллюзорной.

Но на следующий день назад ничего не вернулось. Кожа стала светлой, почти нормальной. А белки, как им и положено, белыми.

Это заметил, конечно, не только я. У меня сразу же взяли все анализы. Показатели улучшились до почти нормальных. Докторша была уверена, что это произошло из-за ударных доз лекарств, которые, как вы уже знаете, я выбрасывал в унитаз. Но она-то этого не ведала и была абсолютно счастлива.

Еще через два дня, в конце недели, я был практически здоров. Все показатели пришли в норму.

Мало того, выздоровели все. Таня, Митя, Аня. Всех скоро выписали из больницы. Меня продержали подольше. Боялись рецидива, но его не было.

Злата нашла Леонида и спасла нам жизнь.

Но что это был за таинственный недуг, поставивший нас на грань жизни и смерти? Я узнал об этом позже. Открывшаяся правда стала для меня настоящим потрясением.

«Авось» побеждает

Мое появление на репетициях в Ленкоме никого не удивило. Похоже, никто и не знал о моих больничных терзаниях.

Разучивание довольно сложных музыкальных партий шло очень лихо. Коля Караченцов брал верхнее си-бемоль легко, как, впрочем, и ре контроктавы. Написано-то было для фантастического диапазона Геннадия Трофимова и не лезло ни в какие нормальные рамки. Но у Коли все получилось потрясающе.

А вот арию Девы Марии, конечно, никто спеть не мог, как не может до сих пор. Во всех постановках звучит фонограмма, записанная Жанной Рождественской.

У Саши Абдулова и Лены Шаниной никаких сложных вокальных задач не было. Обаяние и огромная актерская харизма в их ролях являлись определяющими.

Слава богу, музыкальная ткань оперы осталась нетронутой за некоторым исключением. Молитвы немного подсократились, некоторые сольные партии пели ансамблем музыканты «Рок-ателье».

Режиссура Захарова била наповал. Рок-музыкантов с нагромождением самой современной электроники он посадил прямо на авансцене. Лазеры, по тем временам вещь в театре неслыханная, с самого начала спектакля взрезали клубы дыма на сцене и заставляли публику трепетать и восторженно охать. Появились новые персонажи явно инфернального характера, как, скажем, Главный Сочинитель, привнесший в спектакль демоническое злое начало. Во время пения молитв он строил рожи, издевался над хористами и дирижером, а потом и вообще убивал его выстрелом из пистолета, чтоб не доставал своими «Господи, помилуй!»

Из погребального шествия со словами «Воздайте Господу, сыны Божьи» была сделана дьявольская круговерть, правда, очень эффектная. Перед смертью Резанов начинал вроде бы креститься, но потом передумывал и умирал все-таки, похоже, атеистом.

«Аллилуйя», написанная для финала как пение далеких небесных миров, стала братанием актеров в стиле сексуально раскрепощенных хиппи.

А еще и молитвы, и сцена явления Казанской Божией Матери, и подъем царского Андреевского флага, и хлесткие слова арий Резанова!

Все это было, конечно, неслыханно для подмостков официального советского театра.

Чем ближе к премьере, тем больше у всех росла уверенность в том, что спектакль не примут. Чтобы советский официоз разрешил его, надо было, чтобы «бобик сдох». Но все дело было в том, что Бобик-то этот действительно сдох!

Об этом я узнал все от того же Славки Носырева. Он появился, как только я вышел из больницы, и быстро восстановил все мои контакты с журналистами. Но главное состояло в том, что Славка сообщил сенсационную для меня новость.

Пока я лежал в больнице, нашу запись слушали, но не на худсоветах и редакторских совещаниях, а в КГБ и в разных комиссиях ЦК партии. Говорят, ее прокрутили самому Суслову. И ему понравилось!

Скандала с диссидентским акцентом вокруг оперы решили не делать. Время было уже не то. В сознании ведущих идеологов что-то начало меняться. Я думаю, под многими словами из арий Резанова они и сами могли подписаться.

Мол, произведение в общем-то патриотичное. Если сбалансировать излишнюю религиозность, да сделать помолодежнее, что ли, то и сойдет. Название хорошо бы смягчить. «Авось» – слишком резко. Может быть, «Юнона» и «Авось»?

Так был открыт зеленый свет для спектакля, но ни в коем случае не для пластинки. Она сразу идет в массы. А спектакль смотрят шестьсот – семьсот человек несколько раз в месяц. Очень-очень маленькая аудитория.

Рассуждения вроде правильные, но они не представляли, что, разрешая спектакль, все равно выпускают джинна из бутылки. Да еще какого!

После того как спектакль был принят комиссией без единой поправки – кто бы сомневался! – 9 июля 1981 года, вне всяких театральных сезонов, в зале, переполненном элитной публикой, состоялась его премьера.

О том, как это было, сразу узнал весь мир.

Все началось со статьи Сержа Шмемана в «Нью-Йорк таймс», которая появилась буквально на следующий день после премьеры:

«Москва, 10 июля.

Мюзикл, сочетающий западный рок, страстные танцы, русские церковные песнопения, русско-американскую любовную историю, создает впечатление, что он сделан на заказ, чтобы блюстители советской культуры откликнулись на него: «Нет!»

Спектакль «Авось» именно такой, но его премьера все же состоялась на истекшей неделе в Театре им. Ленинского комсомола. Находившийся в работе четыре года, изысканный причудливый синтез взращенных на родной почве и привнесенных извне тем и форм, он обозначен как первый для советской сцены, где вообще рок-оперы довольно новое и редкое явление.

Сочетание религии, полуприкрытых намеков на политику и откровенного признания западного рока. Неудивительно, что у этой постановки был долгий и тернистый путь. Альбом, записанный год назад советской фирмой «Мелодия», еще не был выпущен, директор музея, где прозвучала запись оперы, была на грани увольнения, а изначальная дата премьеры откладывалась с апреля».

Примечательно, что Шмеман называет спектакль «Авось», как именовал его я при встрече с ним, а не новым официальным «Юнона» и «Авось».

Через несколько дней «Тайм мэгэзин» пишет:

«Грохот, сотрясавший подмостки московского театра Ленинского комсомола, был настолько громким, что смог бы поднять из гроба основателя Советского Союза в его кремлевском мавзолее. После двух десятилетий «спарринга» с советскими властями тяжелый рок взял ленинскую сцену. Поводом была премьера первой в стране рок-оперы… Алексея Рыбникова, популярного композитора.

Опера стала дерзким сочетанием ритмов хард-рока, мерцания мелодий в народном стиле и песнопений православной русской церкви».

Это было и остается единственным случаем в истории, когда в течение нескольких дней после московской театральной премьеры рецензии на нее появлялись в ведущих мировых изданиях.

Да, премьера была потрясающей. Но вместе с ней произошло и нечто другое, чего я никак не мог ожидать. В этот вечер мы навсегда расстались с Ленкомом, с Захаровым, с прекрасными актерами, с которыми хотелось работать и работать.

Спектакль «Юнона» и «Авось» начал свое триумфальное существование. В его судьбе были победные гастроли в Париже, Нью-Йорке, Амстердаме. Были награды, государственная премия для создателей спектакля – меня в списке награжденных, конечно, не значилось. Были огромные дивиденды, полученные спекулянтами, продававшими билеты. Были посещения спектакля знаменитостями: Пьером Карденом и топ-менеджерами Арманда Хаммера, которых привел Вознесенский, президентами и мэрами. Много чего было.

Но это уже была история Ленкома, и кто-то очень постарался, чтобы я не имел к ней никакого отношения.

Разоблачение черной магии

Месяц спустя после премьеры звонок в дверь. Открываю. Во весь дверной проем громадная фигура Кости Кужалиева. Мы с ним дружили, много работали вместе. Он играл на всех народных инструментах, гитаре, замечательно пел. Но моей особой гордостью было то, что Костя был, как сейчас говорят, моей креатурой.

Впервые я его встретил на записи музыки на «Мосфильме». Был перерыв, все музыканты разошлись. Но в работающие микрофоны было слышно, что происходит в зале.

Вдруг я разобрал, что там кто-то потрясающе играет на гитаре. Легко, с тонкой нюансировкой и красивейшим звуком. Выхожу в зал. Вижу на месте штатного гитариста человека богатырского телосложения восточной внешности. Костя был наполовину татарин, наполовину казах.

В его руках гитара казалась изящной хрупкой игрушкой. Своими немаленькими и не самыми тоненькими пальцами он извлекал из инструмента нежнейшие звуки, которых я так безуспешно добивался от других музыкантов.

– Добрый день! – обратился я к нему.

Он страшно испугался. Думал, ругать будут за то, что играл на чужой казенной гитаре.

– Простите, вы новый гитарист?

– Нет, я так, взял попробовать, что за инструмент. – Костя встал, собираясь уходить.

Роста он был немалого, больше двух метров.

Я его остановил.

– У вас так здорово получается. А вы кто? Здесь работаете?

– Да, я помогаю… – Он замялся.

Потом выяснилось, что Костя подрабатывал в оркестре грузчиком. Таскал контрабасы, литавры, усилители для гитар.

Я сразу же к музыкальному редактору.

– Соло на гитаре будет играть именно он, Константин Кужалиев!

После всяких бесед, уговоров, даже небольшого конфликта Костя все-таки записал партию гитары. Сыграл потрясающе.

С тех пор Костя участвовал в записи альбома «Юнона» и «Авось» в качестве певца и гитариста. Он играл соло в «Сказках старого Арбата», в «Руси изначальной», в других фильмах. Потом Костя снялся в фильме Грамматикова «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», стал солистом ансамбля Владимира Назарова. Но это было после. А сейчас Костя стоял в двери, причем не один, а с каким-то незнакомым человеком.

– Это Игорь, – представил он его.

Оказалось, что Кужалиев знал, что мы после больницы все еще чувствовали себя очень слабыми и никак не могли освободиться от последствий желтухи. Вот он и решил, не предупреждая нас, привести с собой знакомого врача. Правда, о том, что наш гость был доктором, Костя не сказал.

Мы, конечно, немножко недоумевали, зачем это он привел к нам Игоря. Но тут произошло то, чего никак нельзя было ожидать. Разговор зашел о болезни, об экстрасенсе, которого привела Злата.

И тут вдруг Игорь говорит:

– А никакой желтухи не было.

Наступила мертвая тишина.

– А что же это такое было? – растерянно спросил я.

– Всем вам положили бревно поперек ног и перекрыли энергетические каналы. Это порча. Вас заговорили на смерть.

Снова долгое молчание. В ту пору про энергетические каналы мы ничего не слыхали, а уж представить себе какое-то бревно, из-за которого все чуть не умерли, вообще было невероятно.

Игорь видел наше недоумение и начал рассказывать об устройстве человека, о том, что оно гораздо более сложное, чем обыкновенно принято считать. Помимо перемещения жидкости в кровеносной, лимфатической и мочевыводящей системах в человеческом теле происходит постоянное движение энергии. Движется она по энергетическим каналам.

Если их перекрыть, то произойдет то же, что и в том случае, когда тромб затыкает кровеносный сосуд. Перестает работать тот или иной орган. Дальше болезнь, смерть.

На энергетические каналы можно воздействовать дистанционно, пользуясь специальными техниками. В народе это называется черной магией. В научных кругах психотехника была предметом весьма нетрадиционных исследований. В СССР ими занимались сотрудники специальных лабораторий КГБ.

Как потом сказал Костя, Игорь как раз и работал в одном из этих учреждений.

– Кто хотел нашей смерти?

– Последствия я сниму, циркуляция энергии полностью восстановится. А вот кто сделал?.. Это непросто. – Игорь замолчал.

Мы тоже ничего не говорили. Казалось, он пытался сосредоточиться.

– Подождите.

Прошло несколько минут. Игорь сидел, зажмурившись, потом открыл глаза. Взгляд его был каким-то сонным. Он смотрел прямо на меня.

– Это сделала женщина. Вы что-то обещали и не выполнили, обманули ее.

Тут на меня стали с интересом смотреть все, кто был в комнате.

– Да вы что?.. – Я-то точно знал, что никаким женщинам ничего не обещал, но попробуй-ка докажи свою правоту после такого вот разоблачения, сделанного на основе черной магии.

– Кто же эта русская женщина, комсомолка? – попытался я жалко пошутить.

Но Игорь был совершенно серьезен.

– Я вижу дом. Высокий. На первом этаже магазин нот. Перед ним стоит женщина, очень красивая, черноволосая, нерусская. Наверное, татарка.

«Все, мне конец», – подумал я.

Но дальше все вырулило в совершенно неожиданную сторону.

– Обещали вы не ей, а человеку, с которым она живет. Не деньги, не материальное. Может быть, что-то сделать. Да, вы обещали работать для него, писать музыку, а потом отказались. Страшная творческая ревность. Насмерть. Но теперь, после того как вы уцелели, он может сам заболеть и, дай бог, не умер бы. Пойдет обратный удар.

Он загадал мне загадку. Только через год я, кажется, понял, в чем было дело. Как-то на вечере в Доме литераторов я увидел в толпе зрителей жену некоего поэта. Я пытался с ней поздороваться, но она сделала вид, что не узнала меня, отвернулась, растворилась в толпе.

Я удивился и спросил нашего общего знакомого, с которым мы были на вечере:

– Чего это с ней такое?

– Да, она стала какая-то странная. Ее муж тяжело болел желтухой, чуть не умер. До сих пор не может оклематься.

У меня все похолодело внутри. В сознании молниеносно пронеслись совершенно ясные и яркие картины.

За год до начала работы над «Авось» мы с этим поэтом начинаем придумывать новую рок-оперу. Я даже сочиняю заглавную мелодию. Он потрясен. Другая моя новая музыка ему тоже нравится. Поэт начинает писать стихи. Еще немного, и новое произведение станет реальностью.

Но тут появляется Вознесенский. Начинается работа над «Авось». Обо всем другом я просто забываю, и этот человек исчезает из моей жизни вместе со своим проектом.

А живет-то он в доме творческой элиты, где на первом этаже магазин нот. А жена-то его татарка! Очень даже красивая женщина.

Однако скоро все эти мистические страсти отошли в тень.

Государево око

Вы замечали, как по-разному звучат телефонные звонки? Нет-нет, не звонки разных телефонов, а один и тот же звонок одного и того же телефона, но когда по нему звонят разные люди. То весело, то по-деловому, то заманчиво, то с упреком, то занудно. Но бывает и так, что раздаются первые два-три звонка, а ты уже понимаешь, что в твою жизнь вторгается какая-то новая мощная и враждебная сила.

В тот день телефон звонил долго. Я как будто не хотел его слышать, но потом все-таки снял трубку.

– Здравствуйте. Алексей Львович?

– Да.

– С вами говорит сотрудник Комитета государственной безопасности… – Он назвал фамилию.

У меня внутри ничего не шевельнулось. Я очень давно боялся услышать эти слова, а теперь оказалось, что это совсем не страшно.

– Да, я слушаю вас.

– Нам бы хотелось с вами побеседовать.

В моем ответном «Да», наверное, было столько оттенков, что голос в трубке поспешил заверить меня в том, что это будет не допрос, а всего лишь беседа.

– Вам завтра в час будет удобно?

Интересно, он что, ждал, что я могу ответить: «Нет, у меня завтра важные дела. Давайте, созвонимся на неделе»?

Конечно, я ответил:

– Да, удобно.

– Ну, тогда завтра в гостинице «Белград», в номере…

Вот, оказывается, где они беседуют.

– Хорошо.

– До встречи.

– До свидания.

И все.

– Та-а-ня! – кричу я диким голосом.

Прибегает испуганная Таня.

– Господи, что случилось?

– Пошли в ресторан. В «Прагу». Сейчас же!

– Да как же?.. Я не могу сейчас. Мне нужно…

– Все бросай. Пошли!

Наверное, у меня в глазах было нечто такое, что она пулей побежала переодеваться.

«Прага» была в двух шагах от нашей новой квартиры. Мы переехали туда несколько месяцев назад, обменявшись с Александром Зацепиным. Он уезжал во Францию, и ему нужны были две квартиры. Одна была наша, а другая – Валина, который к тому времени переехал к жене. Так что его квартира пригодилась для обмена. Ведь в ту пору покупать и продавать жилье было запрещено. Только обмен.

Об этой квартире я расскажу позже, а сейчас мы сидели в «Праге», и Таня уже почти с ужасом ждала, что я наконец-то объясню, что же произошло. Но я не начинал, пока не принесли коньяк.

Мы выпили по рюмочке.

– Меня вызвали в КГБ.

Она помертвела. В ее глазах был не испуг, а какая-то безнадежность. Система не простит нам нашего фамильярного с ней обращения, будет мстить, наказывать. Мысль об этом не оставляла нас ни на секунду, была запрятана в глубины подсознания. И вот на тебе! И это уже никакая не мысль, а самая что ни на есть грубая реальность.

Преодолев первый шок, она начала успокаивать и себя, и меня, говоря о том, что, в принципе, ничего страшного произойти не должно. Мы стали вспоминать, как власти поступали с диссидентами. Получалось, что их либо с громким скандалом выгоняли из страны, либо наглухо, как тогда говорили, закрывали, не давали возможности работать, держали под колпаком.

Или подстраивали уголовщину. Но это был уже совсем запредельный вариант. Мы решили, что меня это не коснется.

Как мы ошибались!

Назавтра, ровно в час, я был в том самом номере гостиницы «Белград».

Меня встретили два человека. Один, средних лет, с интеллигентской красивой бородой, абсолютно расслабленно сидел в кресле. Другой, который открыл мне дверь номера, был помоложе, немного нервничал. Глаза его бегали.

– Садитесь, пожалуйста. Хотите чайку?

– Да, если можно.

Тот, что сидел в кресле, сделал знак рукой. Другой вышел во вторую комнату за чаем.

«Ага, наверное, борода званием-то повыше будет», – автоматически анализировал я.

Чай был принесен сразу же. Я сделал глоток и нервно засунул конфету в рот.

Тут меня интеллигент с бородой и спросил:

– Алексей Львович, расскажите, пожалуйста, что это у вас там было за прослушивание в церкви для каких-то журналистов?

– Да что вы, это совсем не для журналистов. Просто реставраторы пригласили меня на творческую встречу в филиал музея Рублева. Я позвал друзей. Об этом узнали некоторые журналисты. Я же не мог их выгнать. Был бы скандал. – Я говорил все это, жуя конфету.

От этого казалось, что мне совершенно наплевать на всю эту совсем незначительную историю, да и на разговор тоже. Однако внутреннее напряжение росло. Я чувствовал, что главное – впереди. Думал, начнут строго предупреждать, рассказывать, что мне грозит.

Но разговор неожиданно перешел в совсем другое русло. Тот, что был рангом пониже, начал рассказывать, что он тоже учился в консерватории, играл Шопена, Рахманинова, а теперь вот ничуть не жалеет, что его судьба так сложилась. Он рассказал про зарплату, даже про бесплатное обмундирование.

Тут же, не давая мне опомниться, тот, что с бородой, и заявил:

– У вас же масса недоброжелателей! Вы думаете, мы по своей воле с вами тут беседуем? Просто на вас к нам приходит множество сигналов. Если бы вы только знали, от кого!.. – Он вздохнул. – От тех, кому вы безусловно и совершенно доверяете. Мы просто обязаны были реагировать. – Все это он говорил с совершенно искренней симпатией. – Вам нужна защита. Вдруг на нашем месте будут другие люди? Ведь они могут испортить вам биографию, сломать судьбу.

Очевидно, после этих слов я должен был почувствовать, что нахожусь среди друзей. Они желают мне только добра, хотят помочь. Но я все больше сжимался в комок и молчал.

Они надеялись, что я понял намек и сам сделаю следующий шаг.

Чтобы как-то разрядить обстановку, я сказал:

– Спасибо.

Они неправильно поняли меня и облегченно вздохнули.

– Что ж, мы очень рады.

– Сережа, принеси…

Сережей звали консерваторца.

– Да, Анатолий Леонидович.

Я в первый раз услышал, как их зовут. В начале разговора они представились по фамилиям.

Сережа принес какую-то бумагу и протянул мне вместе с ручкой, чтобы я подписал. Я даже не посмотрел, что это было, подписка о неразглашении или согласие на сотрудничество.

– Наверное, я не так что-то сказал. Конечно, спасибо за доброе отношение ко мне, но подписать я ничего не смогу.

Их лица в мгновение переменились. Я понял, что не надо никаких других людей, чтоб сломать мне судьбу. Эти ребята и сами прекрасно справятся с этой ерундовой задачей.

Еще несколько минут они уговаривали меня.

– Думаю, вы знаете, сколько из вашей братии рвется сотрудничать с нами. Думаете, мы всех берем? Любой бы за честь посчитал.

Сергей срывался в крик:

– Это надо подписать!..

Первая мысль: «А, черт с ним, подпишу, лишь бы отвязались».

Но тут же вторая: «Больше ничего не сочиню, не напишу. Не смогу врать. Сломаюсь».

Я понимал, что в этот момент решается моя судьба. Такого не прощают. Система, скорее всего, меня раздавит. Но ничего с собой сделать не мог.

Я ничего так и не подписал. Расставались мы с ними любезно, с улыбками, пожимали друг другу руки, но на душе у меня повисла свинцовая тяжесть.

Сейчас, по прошествии многих лет, я вспоминаю о той встрече без всяких негативных чувств к этим людям. Если следовать логике их системы отношений, то они действительно хотели мне помочь.

Сергея я увидел еще раз, уже в постперестроечные годы. Он шел по улице, разговаривал сам с собой, казалось, хотел убедить себя в чем-то. Ветер трепал его волосы. Он никого и ничего не замечал, производил странноватое впечатление. Как все непросто в этом мире!

Система начинает и… проигрывает

В восемьдесят втором у моего отца был юбилей. Он родился в 1902 году, и 7 января ему исполнялось восемьдесят. Отец получил много телеграмм от родственников, ветеранов войны, друзей.

Но одно послание было совершенно особенным. Его «поздравили» сотрудники РОВД, прислали повестку с вызовом на допрос.

Я ни у кого ничего не мог спросить, знал, как все сторонятся подобных ситуаций. В то время я писал музыку для некоего режиссера. Он немного разбирался в хитросплетениях приемов спецслужб, дружил с активными диссидентами.

Я рассказал ему все. И про беседу, и про повестку.

– Да, стараются зацепить побольнее, – заявил он.

Выяснилось, что подобное воздействие на родственников обрабатываемых неугодных персон широко применялось в практике оперативной разработки.

– А что ему вменяют?

– Понятия не имею. И он тоже.

Режиссер пожал плечами. На этом наш разговор закончился.

Обращаться за помощью было не к кому. Приходилось выбираться из беды своими силами.

Надо сказать, что отец реагировал на все чрезвычайно спокойно. С юмором вспоминал, как во время Гражданской войны их городок переходил от красных к белым и наоборот чуть ли не каждый день. На допросы его водили часто то одни, то другие.

– Ничего, я знаю, как разговаривать с командирами.

То, что он сделал перед допросом, повергло меня в глубокое изумление.

Он взял очки, в которых писал ноты. Это были практически линзы с очень сильными диоптриями. Глаза за ними выглядели невероятно большими. Левую линзу он заклеил лейкопластырем, снова надел очки, и я невольно отпрянул. На меня смотрел один огромный глаз.

Потом отец наложил повязку себе на голову. На него недавно упала маленькая сосулька и поцарапала кожу. Ранка немного кровоточила, и повязка скоро стала слегка розоватой.

В таком устрашающем виде я привел его на допрос и попросил, чтобы мне разрешили присутствовать. Следователь не возражал.

Да куда ему возражать! Он был раздавлен, деморализован видом отца. Страшная неловкость – допрашивать ветерана Гражданской войны. Отец, разумеется, успел об этом сказать. Да еще в таком виде! Кроме этого, отец делал вид, что глуховат.

– Что-что? – громко переспрашивал он после каждого вопроса, выводя следователя из себя.

То, в чем обвиняли отца, было совсем несуразным. Он по доверенности, как тогда делалось, продал машину некоему человеку по государственной цене. Так вот, этот некий человек взял и продал «Жигули» каким-то южанам по рыночной цене, а это уже считалось спекуляцией.

– А я здесь при чем? – спросил отец у следователя.

– А вот это мы и выясним, Лев Самойлович. Поехали!

– Куда? – все-таки с некоторым беспокойством спросил отец.

– Да к вам в гости. Извините, без приглашения.

– Это, что ли, обыск без предупреждения? – Я иронично хмыкнул.

– Вот именно.

Обыск был, как и положено, с понятыми и протоколом. Кроме того, стражи порядка описали все имущество. Мне было даже немного стыдно, что родители жили небогато, и ценных вещей у них оказалось немного. Пыл следователя тоже слегка остыл.

– Ладно, я позвоню вам.

Подписки о невыезде он не взял. Но дело закрывать никто не собирался, и было ясно, что его доведут до суда. А там… совершенно очевидно, что приговор будет такой, какой нужен заказчикам.

Что было делать? Я уже готов был унижаться, просить, пойти на что угодно, лишь бы прекратить это издевательство над отцом. Но кого просить? Во властных структурах у меня не было знакомых. Да даже если бы и были, то в такие дела обычно никто не вмешивался. Все-таки меня загнали в угол!

Оставалось одно – идти в атаку. Снова журналисты? Нет, они мне были уже не помощники. Органы уперлись бы из принципа. Так можно было бы только навредить. Нет, тут нужно что-то другое. И способ нашелся.

Я завел дело против советского государства и подал заявление в суд, чтобы оно было рассмотрено. Вот так вот!

Ну, мало ли на свете сумасшедших!..

Но все дело в том, что мое заявление приняли!

По советским законам для публичного показа были разрешены произведения, только официально оформленные договором и «залитованные», то есть прошедшие цензуру. А спектакль «Юнона» и «Авось» уже десятки раз исполнялся в театре Ленинского комсомола, но договора со мной-то никто не хотел оформлять. Министерство культуры боялось моей фамилии как чумы. Никто из чиновников лично не хотел брать на себя ответственность и ставить подпись на каких-либо бумагах, связанных с моим именем.

Все это явно и очевидно нарушало закон. Поэтому и назначили заседание суда и в качестве ответчика вызвали представителя Министерства культуры.

Это было неслыханно.

На заседание пришли мои старые знакомые корреспонденты. Такое столкновение власти и композитора стало интересно и для них.

Ответчик не явился ни в первый раз, ни во второй. Тупик!

Но тут в журнале «Юность» выходит потрясающая статья Родиона Щедрина про «Юнону» и «Авось». Называется она «Опера в драматическом театре». Я не мог поверить. Ведь Щедрин был секретарем Союза композиторов РСФСР, то есть лицом более чем официальным. Его поддержка была настолько значима, что могла в корне поменять ситуацию.

А потом еще сюрприз! Тихон Николаевич Хренников, глава Союза композиторов СССР, написал письмо главному редактору «Мелодии» Шабанову с просьбой о том, чтобы тот разрешил публикацию альбома!

Что-то менялось вокруг.

Однако министерство было последовательным. На третье судебное заседание от них тоже никто не явился.

А я взял да и принес статью и письмо на это третье заседание. Ввиду отсутствия ответчика оно было прекращено. Судья Троицкая просила меня подождать в коридоре.

Через полчаса секретарь вынесла и вручила мне бумагу, в которой было написано, что суд принял решение в мою пользу. Спектакль запрещают к показу до подписания договора со мной. Надо ли говорить, что этот злосчастный документ был оформлен в течение нескольких дней после решения суда?

Приблизительно в это же время, летом восемьдесят второго года, состоялся и другой суд. По делу моего отца. Главные свидетели из Туркмении не явились. Были зачитаны показания, записанные с их слов. Из них следовало, что не только мой отец, но даже и перекупщик не получал от них никаких лишних денег.

Дело закончилось не формулировкой «за недоказанностью», а «за отсутствием состава преступления». Это очень важно! Радоваться уже не было сил. Слава богу, что родители смогли все это пережить.

Наступил восемьдесят третий год. Наконец вышел двойной альбом «Юноны» и «Авось». Сразу большим тиражом! Он довольно успешно продавался во многих странах в течение многих лет.

Вот маленький фрагмент из довольно большой рецензии на нашу выстраданную запись, появившейся через три года (!) после выхода альбома:

«Ультраконсервативные ревнители стандартного оперного репертуара могут быть раздражены и оскорблены, но всякий, кто склонен к рискованным приключениям в звуковом мире, будет заинтригован звучанием этой записи, которая содержит много прекрасных моментов».

«Опера Австралии», май 1986 г.

Двухлетняя борьба с системой закончилась моей победой, правда, с ощутимым привкусом горечи. Выходили огромные тиражи пластинок, но было очевидно, что полноценно работать дальше в качестве официального и легального композитора для меня невозможно.

«Чтобы больше никаких там новых рок-опер, музыкальных фильмов и, не дай бог, появлений на телевидении или в радиоэфире!»

Примерно так звучал вердикт разных официальных лиц.

В многочисленных статьях про «Юнону» мое имя упоминалось вскользь, где-то между художником по костюмам и гримерами, в качестве автора «музыки к спектаклю». Это был абсолютный абсурд. Уж чего-чего, а музыки к спектаклю я не писал точно так же, как Вознесенский – стихов к нему.

Мы вдвоем написали ОПЕРУ. Первая постановка была сделана для диска, вторая – в Лен-коме. За этим последовали десятки спектаклей в разных театрах.

Но при такой постановке вопроса на моей персоне делался бы слишком большой акцент, а это было совершенно недопустимо. Меня спрятали в глубокую тень и отодвинули даже не на второй, а на десятый план. В общем, все, что мне осталось – это случайная работа в качестве композитора, пишущего фоновую музыку для кино.

Режиссер Нечаев, впоследствии единолично получивший Государственную премию за наших «Буратино» и «Шапочку», создавал новые музыкальные сказки без меня. Захаров в новые проекты не приглашал. Остальные мои соавторы тоже обходили меня стороной, и, как тогда говорили, у меня замолчал телефон.

Все было бы совсем плохо, если бы не…

О многих моментах своей жизни я мог бы говорить как о совершенно безнадежных, но всегда возникало помянутое «если бы не…». Это была не проезжая дорога, а узкая тропинка. Зато она всегда выводила меня из тупика куда-то в неясное, наполненное надеждами будущее.

Глава 2

Преодоление

Загадка Маргариты

Итак, все было бы совсем плохо, если бы не съемки «Юноны», начатые Четвертым каналом английского телевидения. Меня не могли не пустить в Лондон. Иначе не получился бы фильм. Люди говорили, что за право снять его Арманд Хаммер подарил СССР оригиналы писем Ленина.

Деваться властям было некуда, и вот я в Лондоне. Мы делаем микс, подкладываем под изображение музыку, записанную в Москве.

Я получаю гонорар в фунтах, тут же все до последнего пенни трачу на восьмиканальный магнитофон и звуковой пульт «Tascam». Привожу их правдами и неправдами в Москву и становлюсь обладателем профессиональной студии звукозаписи. Пусть маленькой, домашней, но совершенно независимой от государства. Теперь я могу записать свою следующую оперу без всяких разрешений худсоветов, инстанций и цензоров.

А работа над новой оперой, вернее сказать, музыкальной драмой уже идет. После двухлетнего перерыва я снова не могу оторваться от рояля. Пою, шепчу, кричу перед микрофоном. Для каждого персонажа своя манера, собственная краска. Увлекательнейшая и азартная работа!

Так что же это была за опера?

Для того чтобы это понять, – маленький экскурс в 1967 год.

…Тихо, тихо, таинственно приоткрылась маленькая дверца, и в мою жизнь вошло «Нечто», с чем я не знаю, что делать, до сих пор. Удивительно, что начало этой истории прячется в тумане. Кто меня взял за руку и привел в ту чудную необыкновенную квартиру, где я встретил…

Кто это сделал – стерто из моей памяти, но встретился я в маленькой квартирке на Суворовском бульваре с Еленой Сергеевной Булгаковой. Эта хрупкая женщина сохранила огонь той неземной энергии, с которой она вместе с Михаилом Афанасьевичем работала над «Мастером». Этот огонь был во всем: в глазах, в том, как она рассказывала о нем, своем Мастере, в том, с каким интересом слушала, принимала или отвергала услышанное. Не давая помогать себе, она выдвигала тяжелые ящики старинного секретера, рылась в кипах бумаг и с восклицанием «ну вот, я же знала, что это здесь», доставала рукописи, письма, статьи, фотографии. Ей хотелось, чтобы я узнал как можно больше и почувствовал нечто большее, чем было запечатлено на страницах бессмертного романа. Сколько было вариантов развития сюжета, как менялись образы персонажей! А сцены с Иешуа! Их нельзя было сочинить. Их надо было увидеть самому, своими глазами, участвовать в них.

Она рассказывала, как тяжело болел Михаил Афанасьевич, и как переживали это его близкие друзья, как плакали, выходя из комнаты, после разговора с ним. Видно было, что она живет ТЕМИ переживаниями и для нее то, что происходило ТОГДА, гораздо важнее окружавшего ее сейчас.

Ее миссия была выполнена, она опубликовала роман. И замерла в ожидании, что же будет дальше. Как изменится мир, когда люди, наконец, прочитают ЭТО. И изменится ли вообще или не поймут, забудут. Или хуже того, извратят, исказят…

Я еще не сказал, почему это все происходило, почему я встретился с Еленой Сергеевной и она так доброжелательно ко мне отнеслась. Я в ту пору писал оперу по «Мастеру» и принес ей сцены из либретто для одобрения. Она похвалила, сделала замечания, ей все действительно искренне понравилось.

Я приходил еще несколько раз. Я тогда болел этим романом. Написал сцену на Патриарших, в Александровском саду с похоронами Берлиоза, Голгофу, игру в шахматы Воланда с Котом… И конечно, должен был все это показать, спеть Елене Сергеевне.

Вдруг, в какой-то момент я почувствовал, что не смогу дальше работать над оперой, как будто передо мной возникла непреодолимая преграда. И из-за этой преграды не слышно ни одного звука. Я остался наедине с тишиной. Начал писать что-то другое и перестал ходить к Елене Сергеевне. Мне было нечего сказать ей, мне было стыдно смотреть ей в глаза. Я понимал, что обманул ее. В памяти осталась наша последняя встреча. Расставаясь, Елена Сергеевна подарила мне и Тане (хотя она с Таней не встречалась и знала ее только по моим рассказам) два маленьких горшочка с цветами. Я нес эти горшочки домой, как великую драгоценность, по всему длинному Арбату к нашему дому на Смоленской-Сенной, не садясь на троллейбус, который в те времена ходил по Арбату. Принес домой, и долго эти цветы были нашей незримой связью с Еленой Сергеевной.

Хотя я не стал тогда писать «Мастера и Маргариту», но идея написать мистерию, в центре которой был бы человек, прозревающий в миры сверхчеловеческие, человек, которому в молитве открывались бы круги рая и ада, человек, скорее, похожий на современного Данте, чем на булгаковского Мастера, эта идея с тех пор не оставляла меня.

И вот в 83-м году, после «Юноны» и «Авось» и всех последовавших событий, мне показалось, что время пришло и я нашел своего нового героя.

Прообразом был философ и метаисторик Даниил Андреев, писавший в сталинском лагере свою «Розу мира». Своеобразный духовный беглец из нашей действительности в миры иной материальности. Подобно Данте, он описывал свое видение кругов рая и ада, но уже с точки зрения человека XX века. Увлекательная, хотя и трудная для чтения книга. Потрясающее описание слоев ада, поражающий воображение, метаисторический взгляд на, казалось бы, хорошо известные события. Все переворачивало привычный образ мышления.

Тогда, летом 83-го, я был увлечен началом работы над новой оперой. Снова не замечал ничего вокруг, снова азартно и лихо играл на рояле, пел, читал стихи…

И вдруг…

– Алеша, ты знаешь, несколько дней назад мне приснилось… – Арина подыскивала слова. (Арина Полянская – это сестра жены В. Грамматикова, я упоминал ее имя, когда писал о прослушивании в церкви.)

– Приснилась женщина. Я никогда раньше ее не видела, но она казалась почему-то знакомой. Она мне что-то говорит, а я все пытаюсь угадать, кто она. Наконец, отчетливо слышу слова: «Я поселила его в своем доме, а он не пишет оперу».

«Оперу? Какую оперу?» – «Мастера и Маргариту».

До этого момента я слушал Арину довольно рассеянно. Мало ли чего кому снится. Но после слов об опере все вдруг стало интересным.

– А кого это она поселила?

– Алеша, она говорила о тебе. Я поняла, кто она была.

– Кто?

– Это была жена Булгакова!

– Елена Сергеевна?

Арина кивнула.

У меня в мозгу сразу проносится: маленькая квартирка на Суворовском бульваре, давно забытая ненаписанная опера, наша новая квартира, никакого отношения к дому на Суворовском не имеющая. И почему-то цветы в горшочках на подоконнике, прощальный подарок Елены Сергеевны.

– Арина, ты же знаешь, где я живу. Елена Сергеевна жила совсем в другом доме. Чего-то не складывается.

Арина немного обижается:

– Ну, я же придумывать не буду. Ты можешь относиться к этому, как захочешь.

На том наш разговор и закончился, и я о нем скоро забыл. Тогда, в 1983-м, передо мной стояла куда более важная задача, чем разгадка снов – мне надо было придумать алгоритм своего существования после того, как меня выкинуло на обочину жизни.

И похоже, ничего другого, как бегство, мне не оставалось.

Бегство

Бегство, бегство, это сладкое слово «бегство»!

БЕГСТВО – все буквы большие.

Я начал искать место, куда можно было бы скрыться не только от совдеповской действительности, но и от мира вообще. Я старался, чтобы, несмотря на жесточайшую депрессию, мое бегство было веселым и азартным. А что, запихнул музыкальную электронику в багажник, погрузил семью в машину и… А собственно, ехать-то куда?

Да куда угодно! Пригласили знакомые на эстонский хутор, мы и поехали. Понравилось. Тут же сняли домик на все лето. Да не где-нибудь. А в заповеднике Палмсе под Таллином. Естественно, вокруг ни души. В диком лесу посреди совершенно сказочной поляны идиллический домик с печечкой. Слава богу, электричество есть. Я тут же из стройматериалов, которые были в кладовке, при помощи электропилы и других инструментов смастерил себе огромный письменный стол, поставил на него пульт, клавиатуру. Подключил микрофон. Все. Студия готова. Работать можно. И я работал. Забыв обо всем на свете. Встречал рассветы вместе с косулями, кабанами, лисами, которые ранним утром часто выбегали на полянку, представляя собой замечательные объекты для наблюдения.

А дождливыми прохладными вечерами (они в Эстонии очень часты) топилась печка, Аня рисовала раскадровки к своему будущему, впрочем, так никогда и не снятому фильму, Таня вязала спицами кофту, которую никогда не могла связать до конца, Митя из дощечек и брусочков складывал маленькую копию домика, который, несмотря на все мечты, не стал нашим, а я читал и читал бесконечное количество взятых с собой книг, пытаясь найти те единственные слова, которые споет или произнесет герой моей новой оперы, а она уж точно, как я понимал, никогда не будет поставлена.

Я продолжал работу над «Литургией оглашенных» (так стало называться мое новое произведение). Но чем больше я вчитывался, тем больше оккультная философия, заложенная в основу «Розы мира», отталкивала меня. Не было в этом теплоты и любви взгляда на мир верующего человека. Оставаться наедине с моим новым героем Даниилом мне стало неуютно и тяжело.

А впрочем, почему нужно ограничивать себя только Даниилом Андреевым? А Мандельштам, погибший в лагерях, а о. Сергий Булгаков, заточенный за веру, а уничтоженная Цветаева, а Розанов… да, впрочем, все поэты Серебряного века, даже не подвергаясь гонениям, в своих стихах, в своих произведениях бежали из окружающего их мира.

Торквато Тассо в неволе писал свои стихи. Да и сам Данте прятал «Божественную комедию» на чердаке, спасая рукопись от преследователей…

Но даже и их творчеством я не стал ограничиваться. Я начал аж с шумерской клинописи, потом включил в «Литургию» китайские духовные тексты «Желтого неба», «Махабхараты» и, конечно, Старого и Нового Заветов. Ни много ни мало практически суммировал весь духовный опыт человечества в его общении с иными мирами. И ничего амбициозного в этом нет. Это может сделать каждый, просто взяв и почитав книги, стоящие у него в шкафу. Правда, для этого нужно сначала эти книги купить. А в наше время скачать в свою электронную книгу из Интернета.

Так или иначе, работу, начатую год назад, в 1983-м на подмосковной даче в Снегирях, я продолжал в Эстонии, мечтая навсегда переселиться в эти края. Но в Палмсе с покупкой дома не получалось. В заповеднике нельзя! Тогда решили съездить на остров Сааремаа.

Вот где уж полный отрыв от мира. Никто не достанет. Может, там разрешат? Поездка принесла множество восторгов. Во-первых, путешествие по морю на пароме. Потом открытие природных красот острова и выбор места для строительства дома. И наконец… Я думаю, что редко кто пробовал свежевыловленного сырого, чуть присоленного лосося в хижине эстонского рыбака и с пивом, сваренным этим же рыбаком.

А нам повезло! Рыба была нежнейшая, пиво было хмельное, перспективы нашего устройства на острове казались радужными, мы были совершенно счастливы, да и сам немногословный суровый старик рыбак был насколько возможно приветлив, и в глазах его была скорее радость, что кто-то в кои веки пришел к нему в гости.

Он ни слова не говорил по-русски, он просто не знал этого языка. Долго что-то медленно говорил нашим друзьям по-эстонски. Перевод меня поразил. Старик сказал, что на острове живет колдун ясновидящий и он, откуда-то узнав или провидев, что мы приехали на остров, велел передать мне, чтобы я не писал «Мастера и Маргариту» потому, что это грозит мне быстрой смертью.

Во-первых, мне трудно было поверить, что старик может оперировать такими понятиями, как «Мастер и Маргарита». Может, это мои друзья не перевели, а сообщили мне невесть откуда взявшуюся информацию? И для достоверности сделали вид, что все рассказал старик.

Во-вторых, я точно не собирался тогда писать «Мастера», и предупреждение было совершенно бессмысленным. Хотя и подстроить это было невозможно. Никто из моих эстонских друзей не знал предыстории с оперой.

Второй раз после рассказа о сне с Еленой Сергеевной опять о «Мастере» и опять невпопад. Все это было очень странно. И казалось совсем уже не таким безобидным, как после рассказа о моем переселении во сне в дом Елены Сергеевны.

Разрешения на покупку или строительство дома в Эстонии мы так и не получили. Русские там были нежелательны. Но идея бегства не оставляла меня.

На следующий год мы нашли заброшенную усадьбу с названием «Утешение» по дороге из Ленинграда в Таллин. Место очень было похоже на декорацию из Лебединого озера. На берегу искусственного декоративного водоема стоял замок. Да, да замок, иначе его не назовешь. Причудливый огромный дом с семью каминами и уникальной системой дровяного отопления, сделанной еще в первой половине XIX века. Принадлежал он семье Альбрехтов и был построен в 1830 году, чтобы стать единственным утешением после смерти его старшего сына, героя войны 1812 г., а потом и скорой смерти жены младшего сына. Оставаться жить в прежнем поместье Котлы супруги Альбрехты не могли.

После революции дом стал психбольницей для алкоголиков. Потом, напротив через озеро, обком или горком построил свою базу отдыха. Появилась номенклатурная баня с бассейном и домиком банщика. Начались пьянки и купания в озере с голыми дамами. Алкоголики написали донос, и базу отдыха закрыли. Но почему-то заодно выселили и алкоголиков. Электричество отключили, и дом начал медленно умирать.

Вот в таком полуразрушенном состоянии мы его и нашли. Поселились в домике банщика и, получив в Ленинграде разрешение на работы в памятнике архитектуры, начали на свой страх и риск и, конечно, за свой счет восстанавливать поместье, с тем чтобы сделать там культурный центр, да, честно говоря, и пристанище для нас самих.

Денег, разумеется, было недостаточно, и я решился на смелый и почти отчаянный шаг. Вспомнил об опыте Ленина. В конце концов, мы живем при Советской власти или нет? Я приехал на Кировский Путиловский завод. Выступил перед рабочими и просил их помочь восстановить памятник архитектуры. И получилось! Дали стройматериалы, включая огромные деревянные балки перекрытий между этажами, кирпич, цемент, послали своих рабочих для основных работ. 20 окон я заказывал уже за свой счет. Сам платил и местным деревенским за помощь.

Дело начало понемножку продвигаться. Но тут опять произошло нечто, выходящее за все рамки, нечто необъяснимое и пугающее, после чего стало понятно, почему из этого дома исчезли все его обитатели. Я рад бы не сгущать краски, но было все действительно так.

В тот день ничего особенного не происходило.

Мы с Митей наловили несколько форелей в озере. Посолили и повесили вялиться. Потом я сел в маленькую лодочку и оттолкнулся от берега, лодочка поплыла, повинуясь таинственным потокам, которые создавались семью ключами, бьющими из самой глубины озера.

Я лег на дно лодочки и смотрел в небо. Небо было белесо-голубое, в дымке. Единственной моей возможностью работать были только эти мини-путешествия на свободно плавающей (дрейфующей) посудине. Электричества не было. Студия не работала.

Я лежал в лодке и придумывал, как мне написать «Небесную Россию». Так в «Розе мира» был назван круг рая, который являлся проекцией России на небесах. Мне нравился этот образ, и было совсем не важно, существует ли это на самом деле или нет. Просто очень красиво.

В том, что там должны были звучать мистические хоры, которые я в детстве слышал на Волге, у меня сомнений не было. Ведь я еще раз эти хоры слышал. Уже в квартире на Смоленской набережной, когда мне было 30 лет.

Тогда я проснулся как-то часов в пять утра от оглушающих звуков. Первая мысль была, что соседи сошли с ума и врубили музыку на полную мощь. Но потом понял: хоры! Те самые!!! Я, как в детстве, начал управлять отдельными голосами. Получилось! Это длилось несколько минут. Я боялся спугнуть и лежал не шелохнувшись, стараясь запомнить хоть что-нибудь. Но, когда все кончилось, я понял, что ничего-ничего не осталось в памяти. С тех пор прошло десять лет…

И теперь в лодочке я мысленно напрягался, чтобы представить себе партитуру той музыки. Но вдохновение от таких умственных усилий бежит. Лодку покачивало, в голове начала разливаться блаженная тупость… Сон прервал мои мучительные усилия что-то сочинить. Лодку унесло в дальний заросший кустами заливчик. Проснулся от того, что дико чесались руки. Комары! Но не только. Пробудило и чувство панического ужаса, до спазма в горле. Что приснилось, не помню, но лес мне показался в наступивших сумерках враждебным, в кустах что-то шуршало, вдалеке ухнуло, раз и два. Такие звуки могли издавать или громадные трейлеры на далеком шоссе, или… кто его знает… В общем, выбравшись из лодки, до дома я дошел необыкновенно быстро.

Вечера без электричества были короткие. Мы ужинали и, как только темнело, ложились спать. Я под подушку клал на всякий случай туристический топорик из цельного металла и здоровый охотничий нож. Места глухие. Мало ли что. И, как оказалось, не совсем напрасно.

Среди ночи я проснулся от мяуканья кота. Он был приличным животным и просился на улицу, чтобы не гадить в доме.

Спросонья, выйдя из дома банщика, где мы жили, я сначала ничего особенного не заметил. Взялся за ручку двери, чтобы вернуться в дом, но тут понял, что краем глаза увидел то, чего никак не должно было быть. На втором этаже дома-замка горел свет!!! Яркий, как будто там было зажжено много ламп или люстр. Без электричества! Дом был всего метрах в ста через озеро, и свет я видел очень отчетливо. Очень противно, когда начинают дрожать ноги и подгибаться от страха коленки. В тот момент я немедленно понял, что столкнулся с чем-то неестественным, не имеющим объяснения. Реакцией были животный страх и любопытство! Любопытство, которое победило все. Я не спрятался в доме, а разбудил всех и вытащил на полянку перед домом. Вру. Митю я не разбудил, и он до сих пор не может мне этого простить. Самое интересное в своей жизни он проспал. Благодаря мне.

Ну так вот… За то время, пока я ходил туда-сюда, картинка изменилась. Выйдя на поляну, мы увидели, что второй этаж уже не светится. Зато крыша была освещена мощным прожектором. Граница луча между светом и тьмой была четко очерчена. Луч исходил из какого-то темного, неясно видимого силуэта, повисшего над крышей. Ничего не менялось несколько минут. Все застыло. И тишина! Необыкновенная тишина. Ни кваканья лягушек, ни комариного зудения, ни ночных сверчков. Каждый слышал только свое дыхание.

Вдруг, в мгновение все переменилось. Луч погас, а на месте черного силуэта вспыхнул абсолютно правильный геометрический ромб, светящийся ярким изумрудным светом. При этом мертвая тишина не была нарушена ни единым звуком.

Как ни странно, эта метаморфоза вызвала чувство облегчения. Темный силуэт предмета, висящего в пространстве, существовал здесь и сейчас в нашем мире и был явно враждебен человеческому бытию. А ромб, несмотря на то что являл собой неслыханное зрелище, был лишь следом этого предмета, который, казалось, мгновенно перенесся куда-то в другое измерение, «проколов» пространство. Ромб оставался неизменным минут десять, потом очертания его начали постепенно размываться, при этом увеличиваясь в размере.

Еще минут через пятнадцать-двадцать это был уже громадный бледно светящийся эллипс, повисший над черными силуэтами верхушек сосен и елей на фоне предрассветного неба. А небо… С ним происходило тоже что-то непонятное. Половина небосвода была затянута молочно-белым туманом. А вторая половина была абсолютно прозрачна, с ярко сияющими звездами. Но все это почему-то перестало удивлять. Мы устали. Заря уже чуть коснулась горизонта. Всем вдруг захотелось спать.

А наутро приехавшие за расчетом местные рабочие только и говорили, что где-то здесь что-то светилось на небе, и спрашивали, не видели ли мы чего. Мы, конечно, «ничего не видели». Рассказывать, как было на самом деле, было нельзя. Все сочли бы нас сумасшедшими. Расплатившись с рабочими, начали подумывать об отъезде через несколько дней.

Как-то настроение оставаться здесь до конца лета и продолжать работы пропало. Но «Утешение» нас не хотело отпускать. Все произошедшее дальше началось с пустяка. При расчете я от благодарности за хорошую работу заплатил немного больше, чем договаривались. Это была непростительная ошибка. Из-за этого мгновенно пошел слух, что мы богачи и у нас полно денег.

Детские крики были совсем не веселыми детскими криками, когда они дурачатся, играют, гоняются друг за другом. Митя и восьмилетняя дочка приехавших к нам в «Утешение» знакомых кричали испуганно и надсадно. Митя вопил, как мог, девчачьи вскрикивания его сверстницы добавляли ужаса. Я мгновенно выскочил из дома.

На поляне я застал странную картину. Дети бегали вокруг наших машин, их пытался поймать мой знакомый, отец девочки, а посреди поляны пыхтел, выпуская дым из трубы, трактор.

Я подбежал к знакомому.

– Чего случилось?

– Представляешь, этот гад приехал и потребовал денег, иначе он грозится разнести наши машины. А дети услышали и начали бегать вокруг, чтобы ему не дать. Он, по-моему, обкуренный. Ничего не соображает. Сейчас попрется прямо на детей.

И действительно, трактор двинулся на машины, и то, что дети были совсем рядом, не останавливало тракториста.

Ну что оставалось делать? Мы начали хватать все, что попадало под руку, и кидать в трактор. Сначала, подбежав поближе, я кинул бревно в мотор. Никакого эффекта! Потом в ход пошли кирпичи. От этого результат все-таки был. Один кирпич угодил в лобовое стекло. Оно разлетелось вдребезги. Но от этого тракторист только окончательно озверел. Отъехал немного назад и двинул на самой большой скорости на машины. В это время Таня выбежала из дома и начала… крестить в воздухе трактор и читать «Святый Боже»… Тракторист ее заметил, остановился, не глуша мотора. Он явно не понимал, что происходит и что значат Танины действия. У меня в голове мелькнуло: «Неужели она силой молитвы его остановит?» Но не тут-то было. Из-за дома с диким видом и крича что-то несуразное выскочил мой приятель со здоровой кувалдой и немедленно привлек внимание разбойника. Ага! Вот он, враг-то, еще живой и активный. Желая эту несправедливость исправить, тракторист двинулся в последний бой, уж точно желая уничтожить противника. Мой приятель поскользнулся на влажной траве и упал прямо на пути трактора. Он был, как и я, в пляжных резиновых шлепанцах. Печальная развязка была неминуема. И тут случилось чудо. Колесо трактора напоролось на какой-то штырь. Трактор осел на одну сторону и потерял управление.

Все-таки велика сила молитвы! Горе-водитель, так и не заглушив мотора, вылез из кабины и, не обращая на нас никакого внимания, сел прямо на землю, снял сапог и начал вытряхивать из него осколки стекла. Мы воспользовались затишьем, впрыгнули в машины вместе с детьми и рванули прочь.

До деревни, где жили рабочие Кировского завода, было совсем недалеко. Они быстро нашли участкового. Когда мы вернулись на поляну, ничего не изменилось. Мотор трактора работал. Парень по-прежнему сидел на земле. Он никак не отреагировал на действия милиционеров, которые взяли его под руки и поволокли в милицейский «газик».

Вообще он оказался не трактористом. Неделю назад он вышел из заключения. Пил беспробудно. Допился до чертиков. Потом услышал про нас, украл трактор у брата и поехал на дело…

Бедолагу судили и, конечно, опять посадили. Из заключения он посылал открытки (знаменательно, что только Тане) со своими рисунками на тему мультфильма «Ну, погоди», просил прощения, поздравлял с праздниками. А мы ему носили в специальный пункт посылочки. Однажды на Пасху собрали передачу с чаем, сигаретами, колбасой, консервами. Принимающий пожал плечами: «Я, конечно, приму, но, боюсь, ничего не дойдет. Надо было чего попроще собирать». А потом от нашего «тракториста» пришла открытка, где он благодарил за посылочку. Все дошло! Просто пасхальное чудо. Так и закончилась история с «Утешением».

Больше мы туда не приезжали.

В начале 1986-го я получил приглашение от англичан, с которыми работал над телефильмом, приехать в Лондон для обсуждения нового проекта. Пришел к руководителю Союза композиторов В. Казенину с просьбой дать характеристику. А он мне: «Какая характеристика? Да езжай куда хочешь!» Так в мою жизнь вошла перестройка.

Страна стала другой, и идея бегства стала неактуальной.

Крыса Шушера и тайный ход

– Так ее надо просто убить, и все!

– Давай попробуй. И как ты собираешься это сделать?

– Так подкараулю здесь за дверью и чем-нибудь…

– Ну чем, например?

– Да вот… Молотком или топориком.

– Так она и станет ждать, пока ты соберешься, она ж побежит, ну хотя бы сюда, на лестницу.

– Там ее кто-нибудь встретит… ну Митя встретит… и жахнет поленцем по башке.

– Ты не знаешь, какая она хитрая, она твоего Митю обставит в два счета, он и глазом не моргнет, а она уже в кладовку за дверь, а там замок. Ну что ты станешь делать?

– Да… проще застрелить.

– Ишь, киллер нашелся! И где твой пистолет?

Пистолета у меня не было, и как избавиться от крысы, которая начала совершенно нагло себя вести после открытия двери черного хода, я совершенно не имел никакого представления.

А Нина Иванна, с которой я обсуждал план убийства, определенно знала толк в этом деле и с чувством явного превосходства произнесла сакраментальные два слова.

– Черный корень!

– Что, что?

– Да, да. Только он! В нем мелкие-мелкие колючки, они впиваются в тело крысы, избавиться от них невозможно, крысы испытывают дикие мучения, как огня боятся этого корня и исчезают из дома. Нужно только положить прямо так, чтобы она точно проползла по нему.

И Нина Иванна показала на отверстие в полу черного хода.

– Вот, видишь эту дырку? Тут она точно попадется.

Действительно, это был настоящий крысиный ход. Мне почему-то захотелось узнать, а куда он ведет. И вообще, что у нас в доме за подвал. Такое мальчишеское любопытство. Стал искать в квартире фонарик. Не нашел. Тогда взял несколько свечек, спички и пошел через черный ход по лестнице в подвал.

Открыл старую перекошенную дверь. Сначала показалось, что ничего особенного там нет. Ожидаемый запах сырости, гнили, канализации. Рваные обои. Под ногами остатки деревянного пола. Через мутные стекла окон был виден ведущий в глубь коридор. А там темень. Я немного прошел и зажег свечку. И тут стало ясно, что это не просто заброшенный подвал. У стены валялись остатки ржавых больничных коек, разломанные тумбочки, осколки горшков, медицинских склянок и одно почти целое судно. Истории болезней лежали в стопках или просто были разбросаны по полу. Рентгеновские снимки. И… протезы рук, ног, костыли.

Под ногами захлюпала какая-то жижа. Пол закончился. Запах канализации стал усиливаться. Но я продолжал идти вперед. Любопытство было сильнее отвращения и страха. И темень, темень. Только неверное пламя свечи. Поворот. На другом конце коридора забрезжил свет. Ага, там есть еще окно. Все-таки немного веселее. Но тут вдруг на фоне этого света появилась тень. Откуда и как, непонятно. Просто возникла, и все. Тень некоторое время была неподвижна. Я тоже замер. Потом она двинулась в мою сторону. Я уже мог точно разглядеть силуэт человеческой фигуры. Я продолжал неподвижно стоять. Стали слышны шаги и дыхание. Фигура приближалась.

Наконец в свете свечи уже было возможно разглядеть лицо мужчины в крупных очках с большими диоптриями.

«Здравствуйте…» – улыбнулся я, явно заискивая перед этим человеком-тенью. Он в ответ кивнул и дернул плечом, что должно было означать «и вам не хворать». И… как ни в чем не бывало пошел мимо меня дальше к выходу.

Немножко придя в себя, я все-таки продолжил идти дальше. Подвал оказался огромным, со множеством закоулков и разбросанными повсюду остатками больничного инвентаря. Как выяснилось потом, это был давно забытый всеми склад военного госпиталя им. Мандрыки.

Увидел я и запертую дверь комнатки-мастерской, где слесарничал и столярничал житель нашего дома, так загадочно появившийся на моем пути.

Ну, все! Больше ничего интересного. Надо идти к выходу. Мне казалось, я точно знаю обратный путь, уверенно двинулся по коридору, но, естественно, попал куда-то не туда и наткнулся на огромную двухстворчатую дверь. Она не была заперта.

За дверью большая комната. Я вошел. Под ногами хлюпать перестало. На полу были доски! Было сухо. Комната почти пуста. Только несколько черных огромных, в рост человека, толстых то ли тюков, то ли ящиков. Подошел поближе. Оказалось, это рулоны черной матовой бумаги. Наверное, для каких-то медицинских целей. Посреди комнаты чудом уцелевший ящик. Я сел на него и уже спокойно осмотрелся. Потолки высокие, метра три с лишним. Четыре больших окна, забитые досками. Шкаф со старыми журналами, еще какие-то плохо различимые предметы. Но самое интересное – это все-таки черная бумага. Она совсем не отражала свет свечи и полностью поглощала все отблески пламени. Угол, где стояли рулоны, казалось, проваливался в бесконечное черное пространство. А что, если?.. Я с огромным трудом немного размотал рулон, оторвал куски черной бумаги и, зацепив их за штыри и старую электропроводку, развесил на стене плотно друг к другу так, чтобы получилась большая черная поверхность. Сделал это на одной стене. Потом на другой. Поставил свечку посреди комнаты и отошел в сторону посмотреть, чего получилось. Эффект был потрясающим. Стены комнаты исчезли. Я находился в космосе. Не хватало только звезд. Я сел на свой ящичек, смотрел в совершенно не пугающую, а какую-то уютную черную бесконечность и вот уже видел там героев моей «Литургии», круги ада и миры света…

Через некоторое время, может, недели через две, три, читаю одну из многих, начавших появляться публикаций о Булгакове, «Мастере и Маргарите» и Елене Сергеевне. Особенно всех интересовало, где же в Москве находятся ресторан «Грибоедов», подвальчик Мастера и особняк Маргариты. Если в отношении «Грибоедова» и подвальчика разногласий не было, то где в арбатских переулках дом Маргариты, вариантов было несколько. А было известно точно, что история с Маргаритой и мужем-военачальником была подлинная история Елены Сергеевны и ее первого мужа. И тут, как гром среди ясного неба, читаю, что Елена Сергеевна с мужем жила в Б. Ржевском, д. 11, т. е. в нашем доме. Неужели правда? Там же ясно написано: «особняк», а наш дом многоквартирный в шесть этажей. Бегу к Нине Ивановне.

– Вы же все знаете про дом. При чем тут Елена Сергеевна?

– Да, на первом этаже, в первой квартире жил Шиловский, его женой была Елена Сергеевна. Кстати, он ходил в гости к Смородинову, зам. нач. Генштаба, который жил в вашей квартире.

Она помолчала.

– И Берия тоже был частым гостем. Они любили играть в шахматы.

Вот это да!

Достаю все опубликованные воспоминания о Булгакове, об истории создания романа, об отношениях с Еленой Сергеевной. Конечно, все подтверждается.

Больше того, выплывают детали. Например, о том, что Булгаков вызывал свою возлюбленную условным свистом, стоя в арке напротив ее окон.

«Да вот же она, арка, хорошо видимая из наших окон!»

А комната в подвале, та самая большая комната с черной бумагой, находится точно под квартирой Маргариты.

Так вот что значило: «Я поселила его в своем доме, а он не пишет оперу».

…А может быть, пишу? Но не «Мастера», а свою, со своими героями, со своими инфернальными персонажами, со своей Голгофой, со своим Светом и Тьмой. И может, этот подвальчик еще пригодится для моей оперы?..

Тогда я и подумать не мог, что очень скоро здесь будет мой театр.

С самого раннего детства моей любимой сказкой был «Золотой ключик», а ключик-то был от театра.

От СВОЕГО театра.

Прошло детство, прошли наивные мечты. Но потом, в 1966-м, когда я был студентом Московской консерватории, театр ворвался в мою жизнь снова. На сей раз это не было иллюзией. Больше того, мои театральные «завихрения» вызвали конфликт двух великих Мастеров: Юрия Любимова и Арама Хачатуряна. Как же это произошло?

Чтобы ответить на этот вопрос, мне придется нырнуть в далекие шестидесятые.

Туда, туда, в шестидесятые!

Конечно, в жизни никакого конфликта между Любимовым и Хачатуряном не было. Я даже не знаю, были ли они знакомы. Они «противостояли» друг другу только в моей судьбе. Сейчас я с трепетом вспоминаю эти драгоценные мгновения…

…Класс профессора Арама Ильича Хачатуряна в Московской консерватории.

– Алеша, ты опять уже второе занятие почти не продвинул партитуру. Смотри! – Арам Ильич ткнул пальцем в пустые нотные строчки. – У тебя здесь «тутти», кульминация, а медная группа молчит. А здесь, – он перевернул страницу, – вот это движение вниз струнной группы затянуто, будет скучно, теряется внимание. Ты ведь согласен с этим?

Я кивнул.

– Так вот, обещал сделать еще две недели назад, и ничего.

Арам Ильич говорил и сам заводил себя.

Он был раздосадован, раздражен. Он гневался и был похож на восточного тирана. Так и казалось, что сейчас вот вызовет стражу и прикажет казнить, казнить!

Но вот вдруг он оперся рукой о стол и почесал правой ногой левую икру, прямо так, через брюки. И стал мгновенно похож на ребенка, трогательного и беспомощного. Все в классе заулыбались. Пронесло!

Но Арам Ильич продолжал. Он сел в кресло в дальнем углу нашего класса. Положил ногу на ногу.

– Вот так вот за моей спиной сидел Николай Яковлевич Мясковский. А я играл ему новое сочинение. В какой-то момент он хмыкнул. Я услышал это, но продолжал играть. Когда я закончил, он ничего не сказал про сочинение и заговорил на другие темы. Но я-то понял, что в том месте, где он хмыкнул, было явно что-то не то. К следующему занятию я переписал всю вторую половину новой вещи. Николай Яковлевич был очень доволен, что я его понял. Он был чрезвычайно деликатен. Особенно в вопросах сочинительства.

А я тут с вами… Кстати, Мясковский был учеником Римского-Корсакова. Так что по композиторской линии вы – правнуки великого композитора.

Он посмотрел на нас укоризненно.

Но мы нисколько не смутились. Наоборот, переглянулись, явно гордясь тем, что, дескать, не у каждого композитора такой прадедушка.

Несмотря на гнев учителя, я был в глубине души спокоен и уверен в своем положении в Консерватории. Недавно в числе лучших студентов мы с Олегом Каганом, с которым дружили еще с ЦМШ, играли первую часть моего скрипичного концерта приехавшему в Москву живому классику венгру Золтану Кодаи и заслужили самые высокие похвалы знаменитого гостя, да, впрочем, и всей профессуры кафедры композиции.

Арам Ильич относился к моей музыке, как к своей. Мы вместе переживали, когда что-то не получалось, искали решение, но потом, когда получалось, радости и комплиментам со стороны Арама Ильича не было пределов, вплоть до «это гениально, это по-настоящему!»

Но все-таки причина, почему я ничего не делал две недели, была!

У меня, кроме музыки, появилось новое увлечение, которое поглотило меня полностью. Это был театр. Дело было так.

Чтобы подзаработать, я устроился завмузом в только что созданный театр на Таганке. До этого к театру вообще я был абсолютно равнодушен. Я, конечно, знал, что театр на Таганке сейчас самый модный, что у них есть потрясающий спектакль «Добрый человек из Сезуана», что там молодые, но уже очень известные актеры, но все равно для себя ничего интересного от новой работы я не ждал.

После первой беседы с Николаем Лукьяновичем Дупаком, директором театра, мои ожидания, как казалось, оправдались. Я понял, что буду материально ответственным за музыкальные инструменты, магнитные ленты, подбирать музыку для оформления спектаклей, организовывать запись фонограмм. В общем, техническая скучная работа. Но я согласился. На стипендию-то не проживешь.

И вот первый день моей работы. Я взлетаю по лестнице напротив двери служебного входа, иду через фойе в зрительный зал. Со сцены несется:

«Раз, распахнута рубаха!.. «Ленин режется в городки!» Потом смешные стихи про Букашки-на: потом…

Идет прогон «Антимиров». Каждое слово, каждая интонация актеров, каждый жест, световые, шумовые эффекты, песни под гитару – все буквально взламывает сознание, врезается в душу, заставляет вибрировать селезенки, печенки, как будто страшным прессом тебя насильно вжимают в кресло.

Я, не ожидавший ничего подобного, растерян и ошарашен. Когда меня представляют Любимову: «Юрий Петрович! Ну вот, наконец, у нас впервые появился заведующий музыкальной частью», ничего внятного я Любимову сказать не могу, только киваю головой. Но, впрочем, ему не до меня. Через час после начала репетиции в зал входит Вознесенский. Да, да! Сам, овеянный скандальной мировой славой, самый модный поэт. Ни с кем лично не здороваясь, только общий кивок, он садится где-то в заднем ряду, причем ноги перевешивает на спинку впереди стоящего кресла. Если учесть, что у него к тому же на шее был шикарный шелковый платок-шарф, то эффект был сногсшибательным. Проходят весь спектакль еще раз. Вознесенский с Любимовым удаляются для обсуждения, а я безумно счастливый от того, что мне удалось приобщиться к чему-то недосягаемому, бегу домой рассказывать о своих впечатлениях.

Это был мой первый день в театре на Таганке. Знал бы я тогда, что с Андреем Андреевичем мы будем вместе работать, дружить и через пятнадцать лет так же, а может, еще и с большим шумом взорвем театральный мир Москвы!

В начале 66-го года начали готовить к выпуску «Жизнь Галилея». С Высоцким в главной роли. Несмотря на его участие в спектакле, зонги Любимов поручил писать Васильеву и Хмельницкому.

Фонограммы записывали в ДЗЗ. Репетировали хоры: мальчиков и монахов. Подбирали записи из фонда радио. Я, конечно, как завмуз, участвовал в этой работе, но главным для меня было то, что я мог присутствовать на всех репетициях.

Любимовский рецепт режиссуры и театральной драматургии был совершенно прост. Надо всего лишь не упускать внимание зрителя от начала до конца спектакля. Как можно скорее подключить сидящих в зале ко всему происходящему и, используя все театральные средства, вести за собой. Несмотря на простоту этой логики, никому из режиссеров в ту пору этого не удавалось сделать. И еще… Над всем витал таинственный дух Мейерхольда!

Его бюст был на письменном столе Любимова, на стенах были его фотографии, портреты. Я тогда очень многому научился и у Любимова, и у… Мейерхольда.

Сногсшибательное впечатление производил знаменитый «таганковский световой занавес». Сцена перекрывалась светом узконаправленных прожекторов сверху и снизу. В любой момент все, что на сцене, могло внезапно исчезнуть в световых лучах и так же неожиданно появиться.

Когда монахи показывали Галилею орудия пытки, таинственные звуки, напоминающие одновременно и лязг металла и стоны жертв в сочетании с мерцающими отсветами откуда-то из-под сцены, создавали ощущение такого ужаса, что всем зрителям хотелось вместе с Галилеем сознаться в ереси и признать правоту Великой Инквизиции.

Начинался спектакль со сцены утра в доме Галилея. Высоцкий, отфыркиваясь, умывался из таза, разбрызгивая по сцене настоящую воду. Разговаривал со служанкой, ее играла Инна Ульянова. Она приготовила сюрприз Любимову.

Придумала для себя громкую и очень эффектную тираду. Выпалила ее виртуозно на потрясающем итальянском. Я подумал: «Вот здорово! Будет украшением сцены!» Любимов опешил. Но ответил молчанием. Потом молчание несколько затянулось. Наконец, он подошел к Ульяновой, что-то тихо сказал ей. Хотя никто не слышал, что он ей сказал, все было и так понятно. Ульянова зарыдала в голос. Начала громко что-то доказывать. Тогда и Любимов, уже во весь голос, да еще в микрофон объяснил, что это слишком ярко, что в сцене будет перекос и нечего тянуть одеяло на себя. Он мог быть очень резок и даже беспощаден, если чувствовал, что делу создания спектакля может быть нанесен вред.

А как он искромсал Брехта! Выбросил целые сцены. Переставил местами. Выстроил свою спрессованную, сжатую в кулак, драматургию. Эта книга пьес Брехта с перечеркнутыми рукой Любимова страницами до сих пор у меня в книжном шкафу.

Финал Любимов придумал свой. Звучал зонг на текст Киплинга «Если», потом музыка Шостаковича, на сцену выбегали пионеры с красными галстуками, в руках у них были глобусы, они их весело вертели, доказывая правоту Галилея. На премьере публика неистовствовала. Правда торжествовала вопреки всем инквизициям.

Так же вопреки всему десять лет спустя, в 76-м, публика неистовствовала на премьере «Хоакина Мурьеты» в Ленкоме. Я научился кромсать и сжимать в кулак драматургию своих рок-опер. Уроки Любимова не прошли даром.

Но тогда был июнь 66-го года. Я заканчивал четвертый курс Консерватории. На экзамене сыграл Вторую фортепианную сонату. Она вызвала бурную реакцию на кафедре композиции. Додекафоническая техника, в которой была написана соната, находилась тогда под строжайшим запретом.

Мне захотелось бросить вызов всем и вся. И сонатой это не ограничивалось. Я отрастил бороду, что было в то время совершенно непереносимо для советского менталитета. На меня показывали пальцем в метро, в троллейбусе, на улице, вертя пальцем у виска. Такой молодой и бороду отрастил!

Но я терпел. Был такой фильм «Алеша Птицын вырабатывает характер». Меня этим Алешей дразнили сокурсники. Характер я действительно вырабатывал и бороду не сбривал.

За сонату одни меня клеймили. Другие горячо поддерживали. Арам Ильич выступил на кафедре в мою защиту: «Молодой композитор должен иметь право на эксперимент!» И отстоял меня и мою сонату. Но на этом история с моим бунтом не закончилась.

В Москве проходил Шестой конкурс Чайковского. И для участия в качестве члена жюри приехала из Франции Надя Буланже. Сейчас легко найти ее имя в Интернете и узнать, кто она такая, а тогда, когда меня пригласили на встречу с ней, я понятия не имел, с кем буду встречаться. Все происходило в иностранной комиссии Союза композиторов.

На встречу, кроме меня, пришли несколько композиторов, среди них Эдисон Денисов. Он уже тогда исполнялся на Западе, чувствовал себя европейским человеком и, пока мы ждали приезда знаменитой гостьи, просвещал нас рассказами о ней. Оказалось, что Надя Буланже – один из самых известных педагогов композиции в мире.

Среди ее учеников были: Даниель Баренбойм, Леонард Бернстайн, Джордж Гершвин, Аарон Копленд, Владимир Косма, Филипп Гласс, Мишель Легран, Дариюс Мийо, Астор Пьяцолла, Куинси Джонс.

И чем больше он рассказывал, тем большее волнение охватывало нас. Одно дело – похвалили, поругали дома, в Консерватории. Другое дело, совершенно посторонний и такой авторитетный взгляд на то, что мы написали. Просто какой-то момент истины!

Надя Буланже приехала на встречу вместе с Арамом Ильичом и какими-то официальными лицами из Минкульта. Она была необыкновенно обаятельна и доброжелательна ко всем, но ее привычная педагогическая строгость все-таки создавала дистанцию между нами и заставляла немного ее побаиваться.

Музыку Денисова и других композиторов она слушала в записи, глядя в партитуру, задавала вопросы, рассказывала о форме, о полифонии, об инструментовке. Было похоже на открытый урок.

Когда наступила моя очередь, я сел за рояль с мокрыми от волнения ладонями и сыграл свою пресловутую Вторую сонату, вкладывая в исполнение всю энергию, которая у меня была.

Коду тридцать вторыми я буквально пролетел в бешеном темпе, а финальными аккордами чуть не разнес рояль в щепки.

Высокая гостья не смогла сдержать восторженного возгласа «браво!» и тут же поздравила и Арама Ильича, и чиновников с таким студентом, который помимо того, что блестяще играет, еще и пишет такие впечатляющие произведения. Это не понравилось всем, кроме Арама Ильича. Он буквально засиял от ее слов.

А остальные…

Я тогда и представить себе не мог, что, несмотря на рукопожатия, похлопывания по плечу и поздравления, корни многих моих бед кроются в подобных успешных выступлениях. Все хотят примерять успех только на себя.

На следующий день Арам Ильич сам позвонил мне и сказал, чтобы я срочно принес сонату в производственный комбинат Музфонда, где переписывали ноты. Нужно было как можно быстрее каллиграфически переписать ее для подарка. И еще Арам Ильич сказал, чтобы на первой странице я написал посвящение Наде Буланже.

Ноты были написаны молниеносно. За три-четыре дня. Встретиться с мадам Буланже мне уже не дали, и ноты для передачи ей я отдал тем самым чиновникам из министерства. Получила ли она их или нет, я так и не знаю до сих пор.

Но посвятил я ей эту сонату совершенно искренне и благодарен судьбе, что наша встреча произошла.

В 67-м году я был щедро вознагражден за все мытарства с сонатой. Мой диплом – скрипичный концерт блестяще исполнили два великих музыканта, Олег Каган и Геннадий Рождественский. Концерт передали по радио. На сей раз кафедра была единодушна, я получил диплом с отличием, и из всех студентов в аспирантуру взяли только меня.

В апреле у меня родилась дочь Анечка.

А из Театра на Таганке я ушел. Театральный пыл у меня к тому времени подостыл, «чистая» музыка снова всецело завладела моим умом и сердцем, а до встречи с Захаровым и Ленкомом оставалось 8 лет…

Не очень веселое возвращение в 80-е

Осень 86-го года. Я стараюсь продолжать писать «Литургию», хотя, если честно, работа замерла. Были написаны сцены светлых миров рая, темных мучилищ подземных миров, сцена Голгофы, лирические картины. Многие тексты для этих эпизодов я «добывал» в букинистических и антикварных магазинах или брал машинописные копии «посевовских» изданий, потому что Набокова, Ремизова, Розанова, Майстера Экхарта, Якоба Беме, тибетской «Книги мертвых», конечно, в обычных магазинах не было. Некоторые тексты были даже из книг, изданных в конце XVIII – начале XIX века. Книги находил по наитию, иначе это и не назовешь. Шел в один из букинистических, смотрел на полки, витрины, почему-то сразу чувствовал «своих» авторов, брал книгу в руки, листал, находил нужные мне слова. Стихи для «Подземного Петербурга» нашел у Мандельштама, описание реакции демонических сил на видение Голгофы у Ремизова.

А вот стихов на сцену «Восхождения ада», когда демоны и бесы идут походом на поверхность земли и воздвигают престол антибога в точном соответствии с каноническими сюжетами Апокалипсиса, я найти не мог. Это потом я прочитал «Адрес дьяволу» Роберта Бернса и тексты из «Махабхараты». Они оказались как будто специально написаны для этого эпизода. Но тогда дело застопорилось.

Да и вдохновения тоже не было. Моральное состояние было ужасающим. И было от чего.

– Леш, ты хоть знаешь, почем билеты на «Юнону» у перекупщиков, да и на «Мурьету» тоже?

Мой знакомый из Ленкома назвал цифру. Она была астрономической. Люди стояли ночами, чтобы купить билеты по себестоимости. Но первыми в очереди были перекупщики. Уже в конце 90-х в одной телепрограмме, на которой присутствовал и я, один из этих перекупщиков признался, что, продавая билеты на «Юнону», он заработал денег, достаточно для того, чтобы купить большой хороший дом, что он и сделал. И это был лишь один из многих.

А что доставалось мне? Мои авторские шли в Государственное авторское агентство, где мне выплачивали гроши, совершенно недостаточные для того, чтобы обеспечить элементарный уровень жизни и возможность заниматься творческим трудом. Еще один источник дохода – альбомы с записью оперы. С момента издания их было продано около 2 миллионов экземпляров. Каждый альбом стоил 8 руб. В то время самая высокая цена. Если бы мне заплатили хотя бы по 10 коп. за альбом, я бы стал богачом и смог бы уверенно смотреть в будущее. Но ставка авторских была 0,05 копейки! И мой гонорар за все-распровсе был 1000 рублей, выплаченный в течение трех лет.

И вот государство, уничтожившее меня за мою оперу, теперь, торгуя моей музыкой, делало огромные деньги. Да и жулье всякое не отставало. К тому же это была не только «Юнона». Альбомов «Хоакина» было продано тоже два миллиона. А побившие все рекорды продаж детские пластиночки! Сосчитать доход государства от них было невозможно.

Это был грабеж, циничный, бессовестный, унизительный. Моральных дивидендов в виде славы и поддержки новых проектов не было и быть не могло. Участь мне была уготована вполне определенная. Постепенное деградирование и опускание в самые нижние социальные слои. Скорее всего, во время перестройки этого никто бы не заметил. И этот процесс уже начался. Мы вынуждены были продать нашу мебель, ту самую, трофейную. Брали часто в долг. А мне тогда был уже 41 год. Совсем не мальчик. И начинать надо было не с нуля, а с числа с явно минусовым значением.

В такие моменты нужно только хладнокровие. Нужно трезво оценить, что есть в активе. Негативные моменты надо вообще не учитывать. И постараться направить все усилия только на позитивное развитие ситуации.

Итак, в активе у меня оказалось немного.

Во-первых, возможность, возникшая в результате перестройки. Возможность создать свое дело. Частное, негосударственное.

Второе – использовать кое-какие международные связи, возникшие во время съемок «Юноны». В Лондоне появились новые друзья, с которыми можно было откровенно обсудить ситуацию и придумать какой-нибудь план. И приглашение приехать на переговоры я уже получил.

Но самое главное, была вера в то, что, если я пишу что-то стоящее, то Господь не даст мне и всей нашей семье погибнуть.

И я начал действовать.

«Современная опера»,

или «Заграница нам поможет»

– Давайте выпьем за этот исторический момент. Мы теперь буржуи, капиталисты. И нам плевать на всех этих…

Кого конкретно «этих», я не сказал потому, что враги были неопределенны и таинственны, но все меня поняли. После этих слов я вытащил из новенького, купленного специально для нашего неслыханного бизнеса «дипломата» ПЕЧАТЬ, на которой было написано название нашей фирмы. Сейчас, конечно же, понятно, что само по себе создание компании не означает успеха, денег, благополучия, а иногда, наоборот, грозит убытками, долгами, проверками. Но тогда, в первые перестроечные годы, сам вид собственной печати был символом свободы и начала новой жизни.

Компания называлась «Современная опера» и являлась производственно-творческим объединением. Устав обязывал оказывать услуги населению в области культуры, но в то же время позволял зарабатывать деньги предпринимательством. Здорово! Но… до заработков было далеко.

Поначалу новое детище само оказалось достаточно прожорливым. Деньги нужны были в уставной фонд на зарплату директору, бухгалтеру, аренду юридического адреса. Все, что я зарабатывал, уходило на существование компании.

– Единственная наша возможность получить стартовые деньги – это спонсоры. Но никто денег не даст пока. – Взгляд моего директора был мутноватым. Он и сам, казалось, не верил, что что-то получится.

– Пока у нас не будет материальной базы, ну, помещения, скажем, а если мы что-то еще и спонсорам покажем…

– Да где ж эту базу взять? Показать, конечно, покажем.

Но помещение? Никто нас не пустит.

– Надо найти бесхозный особнячок. Взять в аренду.

– Гениальная идея!

Прошло пару месяцев. За каждым особнячком, оказалось, стояли реальные люди, которые хотели прибрать их к рукам. Драться, конечно, можно было, но могли и убить. Таких войн с жертвами за помещения в Москве было много. И так тупо умирать не хотелось.

Вот разве что подвал…

Мысль о подвале в нашем доме не оставляла меня ни на минуту. Слишком яркое впечатление осталось от ощущения черной бесконечности при свете свечи. Но, чтобы туда можно было просто войти, нужна уйма денег на ремонт.

На всякий случай пытаюсь показать подвал директору. Он не идет дальше порога.

– Ты чего? Из этой помойки никогда ничего не получится.

У меня опускаются руки.

Проходит два дня. И вдруг я не узнаю своего директора. Взгляд изменился. Теперь он целеустремленный и неожиданно активный. К чему бы это?

– Я придумал с подвалом. Я нашел деньги на ремонт.

– Ну да?

– Заводы будут приватизироваться. У них на счету осталось много денег. Сейчас им надо от них избавиться, чтобы потом получить назад уже в частные руки. Короче, мои знакомые могут дать нам кредит. На ремонт. Потом отдадим.

– Из чего отдавать-то будем?

– Да ладно тебе. Как-нибудь выкрутимся. Главное, дело начнем!

Этот здоровый авантюризм мне понравился.

Оформили аренду подвала у государства по сравнительно небольшой цене, правда, с обязательством в указанные сроки его отремонтировать. Заключили договор с заводом и стали ждать денег.

Знал бы я тогда, что это афера, как сейчас говорят, подстава. Причем такая, что после нее выжить уж точно было невозможно. Но сразу я не заподозрил ничего плохого. Получили первый транш из четырех. Директор нашел строительную контору.

Люди из этой конторы, с которыми я хотел обсудить ремонт, на встречу не пришли.

– Ничего, я сам разберусь.

Какие-то лживые нотки в интонациях моего директора посеяли сомнения.

– А что это вообще за фирма? Может, жулики?

Мой вопрос был явно неприятен директору. Мне это не понравилось еще больше.

– Слушай, пусть они нам уставные документы покажут, а то нарвемся…

Директор замолчал. Прошло два дня. Из строительной фирмы никто не приходил и документов не приносил. Время шло. Я стал узнавать, кто нам может сделать ремонт. И сразу же предложение. И не от кого-нибудь, а от стройкомпании Министерства среднего машиностроения, т. е. от секретной космической промышленности. В их надежности сомневаться не приходилось. Я без директора воспользовался моими полномочиями и заключил договор. Перечислили деньги на их счет, и работа началась. Настоящая, добросовестная. Мы каждый день обсуждали планы и сроки. Получили второй транш.

С директором происходило что-то немыслимое! На работу он перестал ходить. На телефонные звонки отвечал односложно и очень неприветливо. Третьего и четвертого траншей не последовало. Больше того, мне начали звонить по телефону и требовать возврата полученных денег. Причем в худших традициях перестрочено-бандитской терминологии. «Ну, где ты… Рыбников!.. Башку оторвем…» Дальше все фольклор. Неприятно. Но смысл происходящего стал доходить до меня, несмотря на мою непроходимую тупость.

План был такой. Деньги, полученные по договору, должны были попасть в руки несуществующей строительной фирмы, обналичены и распиханы по карманам всех участников авантюры. Никакого ремонта никто бы не делал. Директор уволился бы, и за все ответил бы я. А подвал бы у нас отняли, потому что ремонта мы, конечно бы, сделать не смогли. А чтобы отдать всю сумму, пришлось бы продать квартиру или бы точно убили. Когда я все это понял, меня охватила такая чудовищная ярость, что, когда бандиты позвонили еще раз, я нашел такие убедительные фольклорные выражения, притом со ссылками на мои знакомства с генералами и полковниками (которых у меня, конечно, не было, но они поверили сразу). В общем, после моей тирады они исчезли надолго, радуясь, что отделались легким испугом.

В итоге деньги были возвращены банку, который наследовал права завода. Но позже, полностью и без всяких дополнительных угроз.

А директора «Современной опере» мне пришлось искать нового. Ремонт все-таки продолжался, у меня появилась надежда, что на земном шаре появится точка… опоры, при помощи которой я надеялся кое-что перевернуть.

Второе направление, по которому я начал действовать, была, как я говорил, Англия и мои новые друзья.

Одним из продюсеров телефильма «Юнона» и «Авось» была Вероника Боднарек. Ее родители во время войны сбежали в Англию из Западной Украины. Она родилась в Бирмингеме, в самой сердцевине нищей Англии. Прошла все огни и воды, но выбралась, устояла на ногах и стала свободным продюсером.

Она любила румянить щеки, и за это Коля Караченцов и Люда Поргина звали ее ласково «свеклой». Она не обижалась. Вознесенский говорил ей, что у ее русского языка «веронический» акцент. Она только смеялась. Высокая, худая, эмансипированная убежденная феминистка, она называла себя Вероникой Татьяновной. Потому что отец их бросил, и вообще почему отчество не может быть по имени матери? И действительно, почему?

В Лондоне Вероника познакомила меня со своей подругой Джейн Рейн и ее мужем Робертом Рейном. Джейн была одним из креативных продюсеров театра «Ройял Корт», а Робби был коммерсантом и сыном лорда. Звание лорда его отец, выходец из местечковой Польши, получил за личные заслуги перед королевой.

Безусловно, эта пара принадлежала к британской элите, и связи у них были в разных областях на самом высоком уровне. В общем, если бы возник стоящий проект, я мог бы надеяться на поддержку.

Вероника была свободным продюсером, и ее свобода заключалась в том, что часто она оказывалась свободной от работы, т. е. на мели. Когда мы сидели в индийском ресторанчике в Сохо, оказалось, что наши ситуации очень похожи. Ей, как и мне, нужна была созидательная идея.

– Ну, что ты сейчас делаешь? Расскажи.

Это был не формальный вопрос, и я отвечал очень подробно, рассказал и про оперу, и про подвал, про пластинки, про авторские.

– А зачем мы что-то ищем? Вот чудный сюжет. В стране идет крушение режима. Первые годы свободы. А композитор, которого знают по нашему фильму в 70 странах, пишет новую оперу. Это будет документальный фильм. Сериях в пяти. Нужно будет показать весь Союз. А ты прокомментируешь все. Деньги и производство будут английские, а творческая группа из СССР. Найдем режиссера?

Я совсем никого из документалистов не знал, но, конечно, был уверен, что кто-то достойный у нас есть.

– Я поговорю с Ричардом Кризи, одним из руководителей «Сентрал телевижн». А ты найди поддержку у себя.

Для того чтобы снимать во всех закоулках СССР, да еще британской компании, нужно было покровительство советских спецслужб и поддержка государственных организаций. У меня были идеи на этот счет, но, прежде чем начать действия, я ждал. Ждал запуска проекта в Англии. Иначе в Москве серьезного разговора не получится. И вот, наконец, факс из Лондона: «Сен-трал» будет финансировать пять серий телевизионного сериала!

Мы иногда даже представить не можем, каким образом решается наша судьба. Кто-то, где-то, что-то сказал или сделал… неведомые, не знающие нас лично, незнакомые люди… и вот наша жизнь вдруг необратимо меняется.

Думаю, судьба Юриса Подниекса коренным образом изменилась в тот момент, когда моя дочь Аня после просмотра его фильма «Легко ли быть молодым», придя домой, выпалила своим высоким звонким голосом:

– Пап, ты должен это посмотреть, это потрясающе. Люди рыдают. Как можно так снять документальное кино, я не понимаю. Переворачивает душу.

Судя по ее дрожащему голосу и слезам на глазах, я понял, что случилось что-то исключительное. Посмотрел сам. Все, что говорила Аня, было правдой. Фильм был острым и хлестким. Даже шокирующим. Но, главное, он в то же время был лиричным и трогательным. Это было абсолютно то, что мы хотели для нашего проекта. Посоветовался с Вероникой, она с Ричардом. Об этом фильме в Лондоне знали и поддержали кандидатуру Юриса.

Юрис принял предложение, и это стало для него и его ближайших соратников-операторов «точкой невозврата». Так летчики называют тот момент полета, когда горючего уже не хватит, чтобы возвратиться на аэродром и остается только одно – лететь вперед, надеясь на то, что удастся найти место для приземления или… Для Юриса, Андриса и Гвидо произойдет именно это «или».

Заказчиком их будущих работ станет английское телевидение, но, несмотря на это, заставить Юриса выражать чью-то одну точку зрения будет невозможно. Он захочет рассказать всю правду о механизмах переворотов, сделать вместе со зрителями свои, не западные и не советские, выводы и будет искать во всем высший мистический смысл. Пройдет всего несколько лет, и ребят в Литве во время съемок застрелят снайперы, как всегда, неизвестно на кого работающие. А Юрис… Его тело найдут спустя несколько дней после того, как он погибнет, опустившись под воду с аквалангом в хорошо знакомом ему озере под Ригой. И всем будет понятно, что на несчастный случай это мало похоже…

Но тогда! Тогда, в 1987-м, все радовались началу нового дела, нового захватывающего проекта, нового этапа жизни. Для меня и Юриса открывались новые международные горизонты творческой карьеры. Да и организационно все складывалось само собой, почти без усилий и преодоления. Я привел Веронику к Армену Медведеву, председателю Госкино СССР. Он внимательно выслушал нас без обычных для него иронично-скептических комментариев и сразу же согласился работать вместе. Союз разваливался, это было очевидно. Собственно, об этом и должен был сниматься фильм. Чиновникам неуютно было задумываться о своем будущем, и наше предложение было для него более чем своевременным.

Лев Гущин, журналист, которому я дал в свое время несколько интервью для «Московского комсомольца», теперь работал заместителем главного редактора самого популярного в то время журнала «Огонек». На его страницах – дискуссии по самым острейшим проблемам времени. Никто лучше Льва Гущина не ориентировался во всех политических хитросплетениях и скандальных событиях, происходивших в стране.

По моему замыслу, он должен был стать автором сценария и человеком, обеспечивающим доступ в самые горячие точки.

С ним сразу же удалось найти общий язык, и вот уже наша идея из безответственной болтовни за чашкой кофе превратилась в чрезвычайно солидный, получивший мощную поддержку, международный проект.

Похоже, мой план выхода из кризиса оказался не таким уж и несбыточным.

Начало съемок. Юрис, Вероника и операторы лезут в самое пекло: во взорвавшийся блок Чернобыльской АЭС, снимают Припять и территории, пораженные радиацией, потом едут в Спитак сразу после землетрясения. Горы гробов, а их в Спитаке все не хватает, и не хватает. Они снимают бесконечные протестующие толпы, жуткий разгон демонстрации в Тбилиси с применением саперных лопаток.

Об опасностях никто из съемочной группы не думает. Все кажется захватывающим приключением. Руководство «Сентрал телевижн» не дает никаких указаний, где и что снимать, на что делать акцент. Все решения принимают только советские участники проекта.

Смотрю в монтажной отснятый материал. Как мы и ожидали, у Юриса получились не просто наблюдения за событиями и людьми, а образы, настоящие художественные образы, новеллы и повести со своей драматургией, развитием событий и катарсисом.

Снимал Юрис с Андрисом и Гвидо и у меня дома. Я играл на разных электронных клавиатурах музыку из «Литургии», пел первую арию Данилова «Осанна», с Анютой записывали монолог Женщины. Юрис со мной говорил и о том, что происходит в стране. Делал это очень хитро. Давал знак Гвидо, чтобы он включил камеру незаметно для меня и начинал со мной разговор, как бы готовясь к съемке. Или после очередного дубля не выключал камеру и продолжал мне задавать вопросы. Ответы мои были тогда только в плоскости духовно-мистической. Я писал «Литургию оглашенных», и все происходящее воспринималось мной как схватка темных и светлых сил. Вечное противостояние Создателя и завистника. Никакой приземленной политики или борьбы за власть.

Потом, когда фильм показали по телевидению в Англии, отклики на мои высказывания были неоднозначными. Религиозно-мистические взгляды в Англии вообще вызывали раздражение, а то иногда и агрессивное неприятие. А тут я сижу, распеваю «Осанны» да «Аллилуйи» и рассуждаю о путях человеческих душ.

С другой стороны, и положительное отношение тоже было. Меня узнавали лондонские таксисты. Одному из них так понравилась «Осанна», что он мне ее спел, почти не сфальшивив. Как-то после спектакля в «Вест-Энде» Вероника развозила меня и других русских друзей по гостиницам. Нарушила правила и была остановлена полицейским. Услышав русскую речь, он попросил нас показать документы. У всех они были, а я оставил паспорт в гостинице.

Меня забрали в участок. Я сидел в маленькой чистенькой комнатке и думал, что не у всех в Москве есть такие уютные офисы. Ожидание продлилось недолго. За документами ехать не пришлось. Дверь комнаты открылась. Вошел сияющий, улыбающийся, безукоризненно одетый джентльмен, пожал мне руку и выразил свое восхищение моей музыкой. Это был какой-то полицейский начальник. Оказалось, и он видел фильм. И не только этот, но и «Юнону» тоже.

Однако, ограничившись одним показом, «Сентрал» в другие страны фильм не продавал. И в СССР фильм Юриса не показали. Не показали и в ельцинской России. Да и в последующие годы тоже.

Что-то в нем было такое, что власти, независимо от их политической и идеологической принадлежности, не хотели ни видеть, ни слышать.

Наверное, правда.

На его последующих картинах мы с Юрисом не работали. Наше общение закончилось года за полтора до его гибели. Он погиб летом 1992-го…

А 20 ноября 1992 года в моем собственном театре в зале на 40 мест состоялась премьера «Литургии».

Глава 3

Театр оглашенных

Театр, создайся!

– Можно мне спросить? Мне некоторые вещи не очень понятны…

Ну почему они все как сговорились? Никто не скажет: «меня это потрясло» или хотя бы просто «понравилось», да пусть, в конце концов: «чего-то мне это не легло на душу» или «извините, это не для меня», что означало бы крайнее отторжение того, что услышали. Я ждал эмоциональной оценки, восторга или неприятия «Литургии», когда давал прослушивать фонограмму и читать либретто актерам, пришедшим пробоваться в труппу. В ответ получал от них ерзание на стуле от неловкости, посматривание на часы и вопросы, ответы на которые были, как мне казалось, чересчур очевидны.

А ведь они были первыми, с кем «Литургия» встретилась, только начав делать свои первые шаги на этом свете. Может, я в самом деле недожал, и все, что я написал, не так уж и интересно? Значит, я не могу правильно оценить то, что делаю? А может, просто таланта не хватает? Потом оказалось, что все это была ерунда и мое самокопание. Потом были и восторги, и признание в том, что «Литургия» стала частью их жизни, а не просто очередным спектаклем. Потом.

Все это было потом, а пока передо мной сидел актер, который хотел пробоваться на роль Данилова и готовился задавать вопросы.

– Ну, что ж, давайте, если смогу, отвечу…

И я приготовился к не очень интересному для меня разговору.

– Я прочитал… – он подыскивал слова. – Скажите, вы не боитесь этого касаться? Что все это, что ли, запрещено. Верующие говорят, что Церковь это не разрешает. Оккультные опыты визионерства – это… Это, кроме всего, очень опасно. С людьми случалось… случались разные перипетии, даже трагические истории… Извините, я не могу сформулировать. В общем, вам не страшно?

Вот те раз! В первый раз я услышал вопрос, которого давно ждал, но никто почему-то не произносил ничего подобного. Наверное, серьезно не воспринимали именно мистическую сторону «Литургии». А вопрос-то, наверное, самый глубинный, больной.

– Ну, как вам сказать… наверное, это первое, о чем я думал, когда начинал все это писать.

Мне тоже было трудно говорить.

– Давайте начнем с безусловного. Безусловно, настоящие откровения давались только святым и пророкам, и настоящая благодать… Хотя, это понятие, скорее, только для верующих… я надеюсь, вы поймете.

Он кивнул, но как-то неопределенно.

– …благодать дается через молитвы, церковные обряды, причастие. Но это, разумеется, для верующих или верных, как их называет Церковь. И самая сокровенная часть церковной службы – это «Литургия верных». Но ведь перед этим служат «Литургию оглашенных».

– В церкви?

– Да, это первая часть «Литургии».

– Но почему – «оглашенные»?

– Понимаете, оглашенными называют тех, кто уже оглашен словом истины или, по-современному, до них доведена информация о заповедях Ветхого и Нового Заветов, об Иисусе Христе, о воскрешении мертвых…

– Вы знаете, когда я людям говорю, что меня пригласили в спектакль «Литургия оглашенных», люди пугаются. Это что – про сумасшедших? Про церковную службу мало кто знает. Думают, какая-то литургия безумцев.

– Ну да, в первые века христианства, когда людей оглашали в первой части службы и говорили «оглашенные, изыдите», они выбегали из храма с радостными криками, размахивая руками. Со стороны они выглядели абсолютно невменяемыми. Ну и пошло: «он орет, как оглашенный».

– Кричать-то они, может, и кричали, да вот ведь после этого не все уверовали.

– Конечно, не все. И таких людей великое множество, большинство. В Бога, как Его проповедует Церковь, они поверить так и не смогли и поэтому искали и до сих пор ищут истину в оккультных «откровениях», в поисках «своего» бога или вообще в отрицании высших сил.

– Но ведь эти внецерковные поиски бога, высшего разума… Это весь наш поэтический Серебряный век, это Скрябин, это Малевич, в конце концов, это гениальный безбожник Маяковский. Да что я вам говорю!

– В том-то и дело. Это самые тонкие возвышенные натуры своего времени, но при этом остались на распутье.

Он усмехнулся.

– Хорошо бы и нам оказаться на таком распутье с нашим спектаклем. Зрители будут в восторге.

Он явно хотел меня подколоть. Ну, ладно, у меня есть, чем ответить.

– Вы прочли либретто целиком?

Он кивнул.

– Помните, чем оно заканчивается?

– Ну, герой умирает. Его хоронят.

– Да нет, нет… Оно заканчивается вопросами. Вопросами, которые задавали апостолы Христу. Вот смотрите, – и я прочитал из либретто:

«Что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?

Так кто же может спастись?

Какой признак кончины века?

Неужели мало спасающихся?

Как может человек родиться, будучи стар?

Скажи нам, каким будет наш конец?

В какой день Царствие приходит?

Каково Воскресение?»

И эти же вопросы актуальны и сейчас. Только вопросительные знаки. И никаких восклицательных. Мир так и остался оглашенным. На распутье. Поэтому у нас, у нашего поколения нет никакого превосходства над теми, кто так рискованно и так гениально пробивался к истине сто лет назад.

– Почему же рискованно? Они упивались своим творчеством!

– В этом-то упоении и есть опасность, почти каждый творец считал себя мистическим посланцем, инструментом, при помощи которого высшие силы должны были изменить мир и человечество. И каждый шел своим путем, ведомый своим богом. Их личный нецерковный бог казался им ближе и понятнее ветхозаветного. Но вопрос-то в том, кто их личный бог? Или кого они принимали за Бога?

– Что значит принимали за Бога?

– Как говорится, гарантии, что вместо Бога они не поклонятся Его противнику, никто дать не может. Но ведь противник Бога ненавидит людей и трагический конец предрешен…

– Так всех и ненавидит? Да, но как же благородный и справедливый Воланд? Как же философ, мудрец Мефистофель в «Фаусте» Гете. Или «правдивый» Люцифер у Байрона? Воланд, наказывая только подонков и мерзавцев, при этом покровительствовал Мастеру. Сколько народу было сражено его потрясающим обаянием!

– Вот видите, вы заговорили о художественных образах. Каждый писатель, поэт видит различных мистических персонажей по-своему и совсем не претендует… или не должен претендовать на то, что его фантазии, даже самые захватывающие, это и есть истинное описание Бога, ангелов, демонов и богопротивника. И не надо это путать с откровениями святых и пророков, о которых мы уже говорили.

– Так Данилов, мой герой, если я его, конечно, сыграю, он – поэт?

– Скорее, философ, а может, и то, и другое… через творчество, через художественные образы… именно… именно, через художественные образы… важно, чтобы вы это поняли… а не через реальные откровения он пытается понять невероятную сложность мироздания. Понять, что есть любовь и свет, а что есть зло и тьма.

– А откуда текст хора демонов, обращенного к Ангелу Погибельному? Кто мог такое написать?

– Роберт Бернс и стихи из «Махабхараты», а припев из Данте «Pape Satan aleppe». Правда, здесь уже не осталось никакого благородства, обаяния и справедливости? Маски сброшены, только чудовищная сила, готовая все уничтожить, сила, несущая только смерть.

– Тогда почему же эта сила не смела все человечество?

– Зачем же, зачем? Он делает так, что люди уничтожают друг друга или сами себя. Ведь главная задача – доказать, что замысел был неправильным и что человек – это ошибка Создателя.

Ну все, это был предел. Взгляд моего собеседника стал бессмысленно сосредоточенным, и я почувствовал, что слегка пережал.

– Ладно, смотрите. Если все-таки надумаете, подготовьте, скажем, первую арию и покажите.

– Хорошо, хорошо, я попробую.

Он попробовал. Спел арию, сыграл текстовой отрывок. Все было очень вяло и совсем без вдохновения. Мы с ним расстались.

Потом приходило еще несколько человек. Кого-то взяли на заметку, но было все не то.

Моей наивности не было предела, когда я думал, что вот так просто собрать труппу, найти главных героев, а ведь еще нужна была и административная и техническая группа, бухгалтерия. Но все это были, в конце концов, решаемые вопросы. А вот где взять профессиональное световое, звуковое оборудование, сценические конструкции? В ту пору уже не надо было ничего доставать, купить можно было абсолютно все, оставалось решить только один «крохотный» вопрос.

Финансирование!!!

Своих средств было явно недостаточно. Заработанные в Англии деньги полностью ушли на студийную звуковую аппаратуру. Оставлять семью голодной, естественно, было нельзя. А театр-то все равно надо было делать.

Несмотря на проблемы, радостей тоже было не так уж мало. Во-первых, подвал был отлично отремонтирован и стал похож совсем не на подвал, а со своими трехметровыми потолками и большим количеством окон он походил уже на вполне уютный и представительный цокольный этаж. И пригласить публику в такой будущий театр было бы не так уж и стыдно.

Во-вторых, получалась интересная фонограмма для спектакля. Она состояла из всякого рода электронных звуков, звуков природы, естественных шумов, записи «живых» инструментов и хоров.

Хоры записывали в Киеве на нашем, привезенном из Москвы, оборудовании. Записывали хор Киевской оперы, состоящий из ста человек, в трапезной Киево-Печерской лавры. Я такого звучания больше нигде никогда не слышал. Каждый хорист обладал красивым полнозвучным, можно сказать, оперным тембром, но в отличие от оперных солистов так подстраивал его к другим голосам, что они сливались в единый пульсирующий звук, необычайно мягкий и мощный одновременно. В других, даже самых замечательных хорах, такой окраски звука не было. Мне кажется, во всем мире только хор «Ла Скала» и этот звучат так ошеломительно. А акустика трапезной добавила глубину, объем и какую-то нереальность звучания.

Записывал Степан Богданов из нашей «авосевской» команды. Директором «Современной оперы» был в то время Валерий Лысенко. Работали мы с ним замечательно. Было жалко расставаться, когда он уезжал в свой родной Калининград создавать там музыкальный театр. Но дело святое, и я рад, что его театр до сих пор здравствует и процветает.

Киев показал свой крутой нрав в последний день перед отъездом. Сижу я в своем номере в гостинице, этаже, по-моему, на одиннадцатом. Вдруг, чувствую, подо мной поехало кресло. Сначала думал – показалось. Потом кресло еще двинулось, но уже гораздо ощутимее. Задрожали стекляшки на люстре. Землетрясение!

С дикой скоростью, схватив только бумажник с документами, я выскочил в коридор. Мысль работала автоматически: лифт? ни в коем случае! Перескакивая через несколько ступенек, начал сбегать по пустой лестнице вниз. На уровне шестого этажа встретил других обитателей гостиницы. А на уровне третьего уже образовалась пробка. Но всем удалось достаточно быстро выскочить на улицу.

А там – солнышко, все спокойно, люди, как всегда, митингуют с жовтоблакитными знаменами. Особенно никто ничего не заметил. Постояли мы на улице, постояли, да и пошли обратно. Подземных толчков больше не было.

Вскоре после этой записи с землетрясением Лысенко уехал, и я уже в который раз остался без директора. Один из моих друзей, зная о наших организационно-административных муках, решил мне помочь.

– Ты Сашу Гольдмана знаешь?

– Нет, а кто это?

– Так, понятно.

Под этим «понятно» подразумевалось, что как же такой невежда, как я, может браться за серьезное дело – создавать театр!!!

– Саша Гольдман может все. Достать, договориться, организовать. У него в телефонной книжке все и вся. Он…

– Так он все-таки кто?

– Он замдиректора Театра Маяковского.

Да, это было серьезно. На таких должностях были только люди из касты театрально-административной элиты. Это был очень замкнутый круг профессионалов с по-настоящему большими возможностями и связями.

– Ну и на кой черт ему мы с нашим театром? У него и так все в порядке.

– Он собирается уезжать.

«Опять уезжать, как и предыдущие директора», – пронеслось в голове.

– В Штаты где-то через год. И ему нужен свободный график работы для оформления и поездок. Он ищет, куда бы уйти. Он тебе все организует. Хочешь, познакомлю?

– Ну, еще бы!

Александр Исаакович Гольдман оказался человеком лет за сорок небольшого роста с лысиной, безграничной самоуверенностью и неимоверной, бьющей через край энергией. Точно, герой американского фильма из жизни Голливуда, этакий кинопродюсер, вопреки всем обстоятельствам все-таки добивающийся своей цели и становящийся победителем. То, что он уезжает в Америку, мне показалось естественным. Еще бы! Для таких людей перспектив в то время в России не было никаких. Уезжали попытать счастья все, у кого было малейшее ощущение собственного таланта, исключительности и предпринимательских способностей. Эти мечты о головокружительной американской карьере отобрали тогда у России в 90-е столько блестящих талантов, столько уникальных профессионалов. Самореализоваться удалось единицам. А остальные…

Впрочем, что мне до всего этого! Я-то свои мечты начал осуществлять в России, и отступать мне было некуда. Гольдман стал моим соратником, по крайней мере, в той степени, насколько это соответствовало его интересам.

Прежде всего надо было найти источники финансирования. Этот вопрос решился «просто». Деньги были взяты в долг у какой-то спортивной организации, где у Гольдмана были приятели. На сей раз все оформлено было точно без всякого обмана. Четкие обязательства, когда деньги дадут, а главное, когда надо их вернуть. Гольдман сказал, что берет решение всех вопросов по возвращению долга на себя. И мне ничего не оставалось, как ему поверить. Деньги дали вовремя.

Сколько радости и энтузиазма вызвало то, что произошло потом!

На эти деньги купили полный комплект светового и звукового оборудования. Поставили конструкции сцены. Все, и зал, и сцена были обиты черным бархатом. Черный кабинет на все помещение! Купили огромные лазерные приборы с водяным охлаждением – зеленый и красный, – сделанные в Брянске.

Других в то время не было. Харьковские изобретатели изготовили для нас в лабораторных условиях в единственном экземпляре специальные проекторы. Это были их собственные уникальные разработки. Потом эти изобретатели разъехались по миру и, по слухам, успешно работали в крупных компаниях. Но тогда результат их творчества был представлен только у нас.

Для зрителей в мастерских Театра им. Маяковского изготовили 50 банкеток, обитых тем же черным бархатом. Выгородили 6 гримерок. И умудрились каким-то образом при входе в подвал при полном отсутствии места устроить гардероб. Ведь «театр начинается с…»

Впрочем, театр начинается все-таки с актеров, а их у меня еще как раз и не было. Все, кто приходил пробоваться на главного героя, явно не подходили. Я решил пойти другим путем. Наверное, надо найти, вычислить актера самому без всякого кастинга, а потом пригласить его на роль.

Перебрал всех в памяти, даже самых великих. Как-то не срасталось. Тупик. Решение пришло неожиданно.

В то время в Москву приехали англичане, из моих знакомых, чтобы создать российскую базу для европейского кинопроизводства.

Я их повел на «Мосфильм». И первым делом в родной, так называемый «эталонный зал», где было записано много моей музыки. Не знаю, почему его называли эталонным, но это был, а может быть, и есть самый большой и хорошо звучащий зал для записи музыки в Европе. В нем была записана музыка для большинства советских фильмов. Конечно, зал потряс воображение англичан. Они осмотрели его, потом поднялись в аппаратную. В зале свет погасили. Начались расспросы звукорежиссеров о техническом оборудовании, тут же начали строить планы: насколько выгоднее будет писать музыку в Москве, чем, скажем, в Лондоне, как для этого надо перестроить зал и микшерные комнаты… Они говорили, а я смотрел через стекло в бездонную глубину темного зала, и у меня в голове проносились совсем другие образы. Я вспомнил, как в конце 70-х годов в этом зале произошла страшноватая и абсолютно мистическая история.

В многообразном мире советской киномузыки очень успешно работал композитор К. Он поражал воображение киношного мира своей экстраординарностью и даже эпатажностью. Он бросал вызов обществу всем: и своей музыкой, и внешним видом, и граничащими с нормальностью поступками. Он мог, например, попросить в бухгалтерии выдать ему довольно приличный гонорар самыми мелкими купюрами, набить ими авоську, которая, естественно, распухала от такого объема бумаги, и в таком виде идти по улице, садиться в переполненный общественный транспорт, вызывая всеобщее удивление.

Подобных историй о нем рассказывали много, но все они, хотя и вызывали по советским меркам «нездоровое» любопытство, все-таки были достаточно невинными.

Но однажды… В эталонный зал на запись музыки принесли пять… гробов. Да, да, настоящих гробов. Они предназначались по воле композитора для использования в качестве ударных инструментов. Музыканты должны были в соответствии с партитурой хлопать крышками, то все вместе, то поочередно, очевидно, для создания какого-то особенного эффекта.

Все участники киногруппы натужно поулыбались этой очередной выходке, поскорее свернули запись музыки и инстинктивно постарались забыть об этом, если можно сказать, хеппенинге.

Однако все оказалось не так просто. Через некоторое время на «Мосфильме» произошла страшная трагедия. По дороге на съемки фильма «Матера» погибли пять человек из съемочной группы. В том числе талантливейшая всеобщая любимица Лариса Шепитько. Их «Волга», столкнулась лоб в лоб с громадным «КамАЗом». Наверное, водитель ранним утром заснул за рулем.

Панихида была в эталонном зале. В нем снова поставили пять гробов. Но это была уже не эпатажная выходка, а страшная реальность.

Все были подавлены какой-то неправдоподобностью происходящего. Ведь Лариса была в самом расцвете сил. Я очень переживал, хотя и не был с ней знаком лично. Ее фильм «Восхождение» произвел на меня в свое время глубочайшее впечатление. Да и сейчас я считаю, что это одно из величайших достижений кино. Поразил и исполнитель главной роли Борис Плотников. Его глаза, огромные, застывшие в прозрении в иную реальность, открывавшуюся только перед смертью, вдохновенное, измученное лицо – все было «не от мира сего». Образ глубоко западал в душу.

И вот, когда я всматривался тогда, во время встречи с англичанами, в черный провал окна эталонного зала, я видел именно его лицо, его глаза.

И тут-то и пронеслось в сознании: «Да вот же он, герой «Литургии»! Да, да, конечно, это Данилов. Такими глазами можно всматриваться в миры ада и в молитве видеть непостижимые высоты небес. Только бы согласился!»

В течение недели после визита на «Мосфильм» его нашли, связались. Он откликнулся неожиданно быстро. Прочитал, прослушал. Ему-то как раз ничего не пришлось объяснять. Понял сам и согласился играть в моем театре. Это была победа.

Завтруппой в театре была Лина, сестра Гольдмана. Она привела к нам из «Сатирикона» самых музыкальных актеров: Владимира Бадова, Алексея Симановского и Виктора Шимановского. Геннадия Матвеева привел сам Гольдман.

Неслыханной удачей стал приход в труппу артистов из знаменитого театра пластической драмы Гедрюса Мацкявичуса: Сергея Лобанкова, Александра Минченко, Анатолия Бочарова…

Первой главную женскую роль начала репетировать Мария Антипова, необычайно тонкая и серьезная актриса. Позже еще один подарок судьбы. На самом начале взлета своей карьеры к нам на время присоединилась молоденькая и какая-то по-особому светящаяся Оля Кабо.

Наконец появился и второй исполнитель роли Данилова. Поэт и композитор Алексей Иващенко. Впоследствии автор нашумевшего мюзикла «Норд-Ост».

Роль обвинительницы в суде здорово и страшно играла Жанна Рождественская, к тому времени закончившая карьеру певицы.

Все актеры были «поющие». Но для ролей в спектакле актерского вокала было маловато. В течение года, пока шли репетиции, постановкой их голосов, расширением диапазона пения, нюансировкой вокала занималась Нина Ивановна Харичева, та самая Нина Иванна. Для ее характеристики достаточно всего одного факта. Только она смогла по просьбе Питера Штайна «выковать» голоса для огромных по протяженности монологов в его марафонских постановках греческих трагедий в Москве. А уж скольких актерских знаменитостей она научила петь практически с нуля – и не сосчитать! Да так, что они начинали играть музыкальные роли в спектаклях на всеобщее удивление. Настоящий мастер! А по совместительству моя соседка по дому, живущая этажом выше, и жена начальника космической разведки СССР генерала Харичева.

Вот такой театр у нас получился.

Испытания на прочность

«Театр погиб! Театр погиб!»

Звонок Саши Гольдмана разбудил меня часа в четыре утра.

– Только что позвонил вахтер. Батареи лопнули в квартире наверху, и нас залило горячей водой.

Через три минуты я был уже в подвале.

Вахтер был напуган, рассказывал, как он услышал какой-то непонятный шум за дверью нашего зала, открыл, а там…

А там было что-то действительно ужасное. Воды было по щиколотку, и поток сверху не останавливался. Я бросился к аппаратуре. Самое важное – световой и звуковой пульты. Слава богу, накрыты непромокаемым кожухом. Фонари!!! Они были на сцене. Вода была не такой уж и горячей. Дойти можно было. Смотрю наверх – фонари сухие. Зря впал в панику. Сцена была под другим помещением, и там не текло. Очень быстро (наверное, Гольдман нашел нужные слова) приехала аварийка…

Больше всего пострадали банкетки и пол. Но это ерунда. Поменяли покрытие. Несколько банкеток перебили новым бархатом. И все, потопа как не было.

Таких случаев борьбы со стихией в виде прорыва водопроводных и (ужас!) канализационных труб был не один и не два. Я узнал все про лежаки – стояки – откачки – прочистки.

Но неприятнее всего было, когда страдали от таких стихийных бедствий… мешки с картошкой. Да, да! Мешки хранились в кладовке рядом со сценой и аппаратной. В магазинах еды в то время практически не продавалось. Мясными продуктами нас обеспечивал брат Жанны Рождественской Олег. Он их добывал на родной саратовской земле на мясокомбинате и привозил в баулах колбасу, копчености, ветчину. А вот картошку я возил из Ярославской области сам, приблизительно мешков 10–11 на зиму.

Картошку из нашего подвала… простите, уже театра… воровали дежурные вахтеры. Я, конечно, смотрел на это сквозь пальцы, просто привозил на несколько мешков больше, чем надо было для нашей семьи. Ведь у вахтеров были и дети, и внуки.

В общем, всем хватало.

Кроме прорывов канализации и перебоев с продуктами, были гораздо более серьезные проблемы, угрожавшие существованию театра, да и, пожалуй, нашему собственному существованию.

Вокруг стреляли. Похищали людей. Смерть и насилие из кадров фильма Юриса пришли в нашу московскую жизнь.

Как-то вечером сидим, разглядываем только что привезенные из Питера ленты с золотыми буквами для костюмов хора. Такие умела делать только одна ленфильмовская мастерица. Ленты были потрясающей красоты. Обсуждаем, как лучше прикрепить их к белым шелковым плащам. Вдруг, шарах!!!

В подъезде что-то прогремело, как будто уронили здоровый железный ящик. Потом топот ног по лестнице. И через мгновение из окна визг от колес стартующей машины. И все! Тишина… Переглядываемся. А впрочем, мало ли что произошло. Может, мебель кто-то перевозит.

Потом, минут через десять в подъезде и под окном громкие мужские голоса. Выглядываю в окно: милицейская машина и «Скорая помощь». И тут же звонок в дверь. Открываю. Нина Ивановна. Смотрит на меня и почти не может говорить.

– Алеша… У нас в подъезде кого-то убили. Только что.

А за ее спиной санитары несут носилки с телом, закрытым желтой клеенкой.

– Кого?

– Говорят, какого-то молодого человека.

– Митя дома?

Почему-то это первое, что вырывается у меня. Таня еще ничего не понимает.

– Не знаю. А что ты кричишь?

– Посмотри.

– Нет, его нет.

Бегу за санитарами. Они уже задвигают носилки с телом ногами вперед. Голову еще можно посмотреть. Милиционер, видя мое безумное выражение лица, сам приподнимает клеенку. Незнакомый парень с окровавленным виском.

Я отрицательно мотаю головой, отхожу в сторону. Потом выясняется, что застрелили охранника. Он сидел на третьем этаже на стуле перед квартирой. Очевидно, его шефу всерьез угрожали, и охранник неотлучно дежурил с пистолетом, снятым с предохранителя. Да видно, противник был посноровистее. Убийство охранника должно было стать последним предупреждением для хозяина.

Эти события имели продолжение. В одном из соседних переулочков – взрыв. В домах рядом повылетали стекла.

Взорвалась бомба, подложенная в машину Владимира Мигули. Водитель погиб. Сам Владимир выжил, хотя и получил сильнейший шок, который фатально отразился на его здоровье и привел к быстрой смерти в совсем еще молодом возрасте. Мы были с ним знакомы, но не близко. Здоровались несколько фраз, и все. Но я ему глубоко симпатизировал, и случившееся меня совершенно потрясло. Оказалось, кто-то не мог ему простить несколько спорных десятков квадратных метров, полученных им для своего офиса.

Вообще по ночам в Москве были перестрелки, но это было где-то далеко, с гулким эхом и как-то нереально, и все так привыкли к этому, что почти не обращали внимания.

Но в августе 1991-го пришлось услышать трескотню выстрелов без всякого эха совсем рядом. Стреляли просто так, стреляли по всем, кто двигался, очевидно, для создания атмосферы истерии и ужаса. Это было в те безумные три дня осады Дома правительства, когда живое кольцо из митингующих сжималось не только вокруг Белого дома, но и на горле СССР до тех пор, пока громадная страна не развалилась на части.

Географически все происходило в пяти минутах ходьбы от моего дома, и я не мог не участвовать во всех событиях. Я провел три дня и три ночи практически безотлучно на, если можно так сказать, баррикадах.

– Как все мерзко, сволочи, блевать хочется!

Говорила девушка из нашего стихийно образовавшегося маленького отряда – буквально несколько человек, – вместе нам казалось не так страшно прятаться от пуль снайперов в закоулках большого серого дома на Новом Арбате (как его называют, «Дом Морфлота»).

Несколько минут назад, а время было около пяти… рассвет… на угол Новинского и Нового Арбата примчался на бешеной скорости и вдруг резко тормознул фургончик.

И замер над туннелем Садового кольца.

Все, кто был на улице, застыли. Как завороженные, смотрели на задние двери фургона. На них было написано «Хлеб».

Но никто ни в какой «хлеб» не поверил. У всех было ощущение, что дверцы распахнутся, а там то ли солдаты, то ли пулеметчик. И всех нас…

Но из кабины спокойно вышел водитель, сдвинул с лязгом засовы, двери приоткрылись. Это были лотки с хлебом!!! Вот радости-то!

Все начали распихивать батоны во что попало, чтобы отнести на набережную, но тут защелкали выстрелы. Стреляли не прямо по нам, но где-то совсем рядом. Все, конечно, врассыпную. Мы – за «Морфлот».

Девушка била кулаками по стенам дома.

– Ублюдки, подонки!

Возможность бездарной идиотской смерти от пули, выпущенной так просто, по кому попало, вызывала действительно почти физическое отвращение, и девушку все-таки стошнило.

На душе была кошмарная депрессивная тяжесть. Не от страха близкой возможности быть подстреленным. А от ощущения, что творится грязное, мерзкое дело, и мы в нем хоть каким-то боком, но участвуем.

Когда выстрелы прекратились, мы добежали с хлебом до набережной. А там новые слухи. На нас идет дивизия им. Дзержинского для зачистки. И еще будут применять газ «Черемуха»! И хотя все старались шутить и довольно гнусно каламбурить по поводу, что, дескать, «забьем в снаряд мы тушку Пуго», было как-то очень не по себе. Черт знает, чего будет! Может, действительно… Газ и эта дикая дивизия.

В ожидании прошло часа три. Потом пошел дождь.

Все промокли, но общее настроение улучшилось.

Непонятно, почему. Потом стало ясно, что интуиция не подвела. Во время дождя газовая атака неэффективна. Это раз. А во-вторых, эта самая дивизия, опять же по слухам, отказалась идти против народа. Мы их сразу полюбили. А через пару дней Борис Карлович Пуго, порядочный и достойный человек, не выдержав ужаса происходящего и гибели страны, которой он был предан, действительно погиб, застрелился.

Наконец наступил момент, когда на балкон Белого дома вышли «победившие» политики. К ним в хвост сразу же пристроились различные деятели, которых, конечно, никто не видел у ночных костров баррикад, но которые громче всех кричали толпе о победе демократии и свободе. Толпа в ответ голосила свое «ура!».

Все это я смотрел по телевизору дома. Все это было уже неинтересно, пошло и скучно. Надо было возвращаться к работе. После перерыва на «революцию» репетиции продолжились.

* * *

Театр все-таки создавался. Театр, не похожий на театр. В нем актеры не должны были ничего «играть». Как ничего не играют танцоры в классическом балете. Они просто, своими движениями визуализируют музыкальную партитуру. И не дай бог, им пережать с актерствованием. Это уже точно будет расценено как профессиональная беспомощность.

Также и я просил актеров интонациями их речи, жестами, пластикой прежде всего не противоречить, не разрушать музыкальную ткань и только в эти пределы вкладывать свои актерские приемы. Но так существовать на сцене, растворяясь в музыкальной партитуре, для драматических актеров оказалось делом сложным.

Сначала надо было сломать привычный подход к роли. Ведь учили их совсем другим основам актерского мастерства. Да и режиссерской школы такой не было. Так что вместе искали и создавали все практически с нуля.

Не только с актерами мы шли по целине, наш художник по свету Владимир Федорович Кулагин «нарисовал» в своем световом компьютерном пульте 276 световых картин для 80-минутного спектакля. И не для того, чтобы ошеломить зрителя спецэффектами. А для того, чтобы каждая нота в партитуре имела свой световой и цветовой оттенок, чтобы свет реагировал на все «пиано» и «форте», «диминуэндо» и «крещендо».

И никакой театральной драматургии с завязками и развязками. Только музыкальная форма должна главенствовать над всем и даже над сюжетом. Развернутая сложная симфоническая форма. Меня потом часто в интервью спрашивали, а в чем секрет воздействия «Литургии», когда зритель бывает буквально загипнотизирован музыкально-драматическим действом.

А именно в том, что музыка управляет временем и эмоциями и излучает своеобразную волну, воздействующую на подсознание, и если сюжет, свет и игра актеров сливаются с колебаниями этой волны, то возникает буквально гипнотический эффект.

И не дай бог ошибиться в создании этой формы хотя бы на секунду или что-то напутать с эмоциональным рядом. Гипноз мгновенно разрушится. У зрителя возникнет неосознанное раздражение, он отключится от происходящего и уже не простит авторам и участникам спектакля своего разочарования. Но если все выстроено и сыграно правильно, восторгам публики не будет предела.

Мы работали трудно. Традиций и образцов, на что опереться, не было. Ошибались, заходили в тупик. Когда не получалось, мне хотелось обвинять всех и вся в лени, бездарности, равнодушии. И увы, в такие моменты я покрикивал и на нерасторопных монтировщиков, и на непонятливых актеров, и на свето- и звукоинженеров, которые не могли справиться с электроникой. Хотя я прекрасно понимал, что это именно я что-то не доделал, не придумал и, если винить кого-то во всех грехах, то только себя.

Но вот, эпизод за эпизодом, сцена за сценой, «Литургия» начала обретать плоть и кровь. Мучения и ошибки позади. Как все радовались, когда получалось ТО САМОЕ, и волна немыслимой энергии пробивала крохотный наш зальчик!

Да если хотите знать, в такие моменты мы чувствовали себя центром земного шара. Да что там земного шара. Мироздания! Да если хотите знать, мы…

– Да если хотите знать, мы в полной…

Глаза Гольдмана смотрели на меня грустно и серьезно. Таким он бывал очень редко.

– Мы в полной…

Он огляделся вокруг. На диванчике сидели женщины.

– Короче, у нас проблемы.

– Что случилось?

– Да ничего не случилось. Просто деньги у нас кончаются. А долг мы должны отдать…

Он показал мне договор.

– Видишь?

Я прекрасно увидел дату, и у меня все внутри похолодело. Я как-то не то что сел, а обвалился в кресло.

– Что мы можем…

– Да ладно, ладно. Не все так плохо. Идем!

– Куда?

Он, не отвечая, пошел в свой кабинет.

Я встал с кресла и поплелся за ним.

В кабинете у полок стояла высокая статная женщина в очках и разглядывала книжки.

– Вот, знакомьтесь, это Алексей Львович. Это Людмила Куликова.

– Очень приятно.

Я еще ничего не понимал.

– Мы будем издавать книги. Вот, я посчитал…

Он положил передо мной какие то записочки.

– Мы сможем очень быстро заработать.

– А как же мы будем?.. Да нет! Ведь это ж надо уметь! Это ж профессия.

– Ничего нам уметь не надо. Людмила издала, знаешь, сколько книг? Она изучила весь процесс от и до. Нам надо только…

Он показал пальцем на цифры в записочках.

– Это у нас осталось… вот это стоит бумага… вот это редактура… это типография… транспорт… Вот это сумма всех расходов, а вот это…

Глаза и все его лицо сияли.

– Мы заработаем при продаже даже 70 процентов тиража. А я уверен, мы продадим все. Весь процесс займет максимум месяц. Ну как?

– А что мы будем издавать? – уже практически сдаваясь, спросил я.

– Я добыл на роскошных условиях, ни копейки аванса, права на сборник анекдотов и на «Вижу поле» про Эдуарда Стрельцова, футболиста. Расхватают мгновенно.

– Ну и как все это будет происходить?

Ощущение, что это все авантюра, у меня еще оставалось.

Но тут наконец начала говорить Людмила.

Она действительно была настоящим «профи» и рассказала очень подробно обо всем, попутно спрашивая, «а куда будем привозить бумагу, а потом и напечатанный тираж, а как договориться, чтобы грузовик с грузом пропускали в центр» и т. д., а главное, рассказала, кому и как продавать книги, вернее, отдавать на реализацию. Людмила меня убедила окончательно.

И события начали развиваться стремительно.

Бумагу привозили в ж/д контейнерах на вокзал, оттуда на грузовике к нам, на Ржевский. Грузовик пропускали в центр только ночью. Поэтому выгрузка и складирование происходили где-то часа в четыре утра. Приходилось мне, а кому еще, дежурить, следить, чтобы грузчики не очень грохотали. Потом надо было заботиться, чтобы бумагу не залило очередным потопом, тяжеленные кипы надо было переложить так, чтоб можно было продолжать репетиции. А потом, через пару недель, наконец снова погрузить ночью в грузовик и отправить в типографию. Пока все это происходило, текст надо было отредактировать, выбрать шрифты, оформить документы на выход в свет изданий и, естественно, сделать художественное оформление. Гольдман целыми днями висел на телефоне и, как мог, форсировал весь процесс.

И вот наступил день, когда из типографии привезли весь тираж: тоненькие книжки в желтых и зеленых обложках, по-моему, очень красиво и… Наши надежды, что весь тираж сейчас же заберут продавцы на реализацию, мягко говоря, не оправдались. Что-то взяли оптовики, что-то торговые точки, но основная масса тиража осталась в подвале. Думали, ну, пройдет неделя, другая, нашу продукцию распробуют, и скоро оставшаяся часть тиража улетит со свистом.

Но произошло другое. Никто больше наших чудных книжек в красивых переплетах не брал. Больше того, книжки, взятые на реализацию, начали возвращать. Да, и это пришлось пережить, когда туго упакованные стопки, обернутые в серую бумагу, выгружали из машины, относили траурным шествием в подвал и ставили на прежнее место. Конечно, не все. Что-то все-таки продалось. Но очень мало.

Людмила честно и профессионально выполнила все, что от нее требовалось, и к ней претензий не было.

Но переживала она больше всех.

А Гольдман… Александр Исаакович становился все нервнее и возбужденнее. Но причина этой нервности была вовсе не в неудаче нашего книжного бизнеса, а совсем-совсем в другом. Ему быстрее, чем ожидалось, оформили документы на выезд в Америку, и он начал стремительно готовиться к отъезду.

Однажды пасмурным, серым утром я зашел в кабинет директора. Саша с кем-то по телефону обсуждал все те же проклятые вопросы про цену, сроки, условия. Увидев меня, он сразу сказал в трубку:

– Ну пока. Перезвоню.

Потом посмотрел на меня мягко и как-то сочувственно.

– Леша, я сейчас тут договорился с одной оптовой компанией, хорошие ребята, обещали забрать все по нормальной, ну, чуть-чуть пониже, цене. Они точно все продадут. Ты не огорчайся. Все у тебя будет хорошо. И спектакль шикарный получается.

Потом встал, взял свой портфельчик. Подошел ко мне и обнял.

– Ну, счастливо.

И вышел из кабинета.

Оказывается, это была его прощальная речь.

На следующий день Гольдман удалился в Америку навсегда.

Конечно, никакие ребята не взяли тираж. И вообще с этими книжками ничего не получилось. Я остался один на один с долгами и проблемами, но все-таки я был очень благодарен Саше, что именно его усилиями театр обрел материальную плоть и начал существовать, да и сделал он все, что мог.

Что было со мной в середине прошлого века

«Господи, если Тебе не угодно то, что я делаю, и мы творим в нашем театре то, что не до́лжно, пусть оно все сгинет и пропадает пропадом. Нельзя идти против рожна. Но у меня семья, дети и очень старые родители. И они все держатся на мне. Помоги ради них. Спаси нас всех!»

Горела лампадка. Я стоял перед тремя иконами.

«Моление о чаше», «Николай Угодник» и Казанская икона Божией Матери.

Потом взял молитвослов и начал читать молитвы, как мне их читала когда-то бабушка. И так захотелось опять в детство подальше от всего, подальше от ужаса неразрешимых проблем.

Я появился в мир, в котором была комната размером 10,87 кв. м в коммунальной квартире на Третьей Тверской-Ямской, дом 32 (квартира 30). Мир, в котором были моя мама, бабушка, папа. И жили мы все в этой комнате. Первое, что осталось в памяти. Меня мама носит на руках и поет: «Мы едем, едем, едем в далекие края… тра-та-та, мы возьмем с собой кота…»

Мне хорошо и спокойно. А температура за 40. Дифтерийный круп. Почти безнадежно. Но я выжил.

Потом жизнь открывала мне все новые и новые стороны моего детского бытия.

Как возник мир, как он устроен, я узнавал только со слов бабушки задолго до того, как научился читать. И никаких вам там Дарвинов и зарождения жизни из лужи с первичным бульоном, в которую ударила молния.

Нет, бабушка мне в очень ярких и красочных образах рассказывала все библейские истории, какие помнила. О сотворении мира, об Адаме и Еве, о Каине и Авеле и о Всемирном потопе.

Рассказ о потопе стал одним из моих сильнейших детских впечатлений. Вот идет себе дождь. Так, как сейчас за окном. Но не день или неделю, а несколько месяцев, вода заполняет все, и люди, животные, весь мир тонет и погибает. А вдруг и этот дождь за окном не пройдет, и мы все погибнем? «Нет, – смеялась бабушка, – второго потопа не будет».

Потом рассказывала, что в мир придут племена Гога и Магога, и число их будет, как песок морской, и займут они всю землю, а таких, как нас, людей, погубят. Это тоже было, конечно, страшно, но представить себе эти ужасные племена было все-таки сложнее, чем дождь, и поэтому потоп пугал меня больше.

Все бабушкины рассказы я слушал обычно вечерами, сидя за нашим столом в крохотной коммунальной кухоньке. В углу над столом висели те самые три иконы. Они всю жизнь были с бабушкой, мамой, а потом и со мной. Видеть их каждый день было так привычно, что я не представлял себе мира, в котором их бы не было.

Поэтому, когда говорили слово «Бог», я сразу представлял себе Иисуса Христа на иконе «Моление о чаше».

Меня водили в церковь, и я знал, что Бог там, в храме и на иконах. Но был у меня и свой Бог. Когда закроешь глаза, кажется, что Он в груди, рядом с сердцем. К этому Богу можно было обращаться с просьбами, рассказывать или просто думать о своей жизни и заботах, и казалось, что Он слышал и понимал даже мысли. Но, главное, Он исполнял мои детские просьбы. Мама иногда задерживалась на работе. Мне хотелось, чтобы она скорее пришла. Но проходило полчаса и час, а ее все не было. Меня охватывало ужасное чувство, что с ней может что-то случиться, и она никогда не придет.

Тогда я отворачивался к стенке и просил своего Бога, чтобы мама скорее постучала в дверь и я побежал открывать. Конечно, так и происходило. Звонка у нас почему-то не было, и все жильцы и гости стучали в дверь. Но когда приходила мама, дверь звучала особенно. Этот звук я распознавал, даже если он был еле слышным, и не было большего счастья, чем броситься ей навстречу.

Своей веры в Бога мне от сверстников скрывать не приходилось, хотя в то время любое вероисповедание считалось враждебным официальной идеологии и жестко преследовалось. Один из друзей, пожалуй, самый первый еще с «колясочного» возраста, а потом ставший другом на всю жизнь, тоже был из семьи верующих. Мы оба носили крестики, существование Бога не было для нас вопросом, над которым надо задумываться. Он есть, и все тут. Имя моего друга – Андрей Сорохтин. Его отец был скульптором. Две их маленькие комнаты в коммуналке были забиты скульптурами, несмотря на то что у отца была мастерская. Когда мы немного подросли, нам особенно нравилась «Леда и лебедь». Заметив наш явно нездоровый интерес, отец Андрея «Леду» куда-то спрятал, к нашему разочарованию. Но все-таки главным в его творчестве было лепить Сталина. Сталиных было великое множество. И отдельно головы и бюсты и во весь рост. Потом эти маленькие скульптурки увеличивали, и получались памятники на улицах, в садах, на площадях. Да повсюду! Спрос был огромный, и отец Андрея без работы не сидел. Платили хотя и не очень много, но значительно больше, чем моим маме и папе. У них была даже машина «Москвич», на которой вся семья каждый год отправлялась на отдых в Гагры.

Вообще Сталин был такой же неотъемлемой частью нашего бытия, как солнце, воздух, мама, папа, бабушка. Без него мир невозможно было представить. Его портреты были повсюду и даже в витринах магазинов вместо всяких товаров. Песни о нем пели детские и взрослые хоры, могучие баритоны и заливистые тенора. Мы с Андреем давали друг другу честное сталинское и были стопроцентно уверены, что это обещание нарушить было невозможно.

И еще мы знали, что в Китае есть великий Мао Цзэдун, и, когда научились писать, в первых классах школы переписывались с китайским мальчиком. Делились всякими школьными новостями. Прямо «Фэйсбук».

Вот так и уживались в нашем сознании и Бог Создатель Вселенной, и Иисус Христос, и Сталин, и Мао Цзэдун.

Вот картинки московского детства:

…Мне два года, но в сознании ярко отражаются вспышки и звуки залпов салюта в честь 800-летия Москвы. И еще значки ромбиком, посвященные этой дате, с синим небом и огоньками.

…Огромное ядро, подвешенное на тросе к какому-то стальному чудовищу, крушит, ломает стену монастыря Александра Невского. Стена не сдается, отлетают только маленькие кусочки толстой кирпичной кладки.

Но ядро снова и снова взлетает вверх, и страшные удары все-таки совершают свое ужасное и мерзкое дело. Стена на глазах превращается в руины.

…Шумные крикливые колонны трудящихся, медленно продвигающиеся к Красной площади по ул. Горького. Мы с Андреем пристраиваемся к колонне, чтобы дойти вместе до трибун мавзолея и увидеть правительство. Идем довольно долго, но потом нас вычисляют и отправляют домой. Благо, что дом совсем рядом. Ведь живем-то мы на Третьей Тверской-Ямской.

Весна 1953-го. По радио Левитан несколько раз в день читает сводку о состоянии здоровья Сталина. Частота пульса, дыхания, артериальное давление. Вся страна, затаив дыхание, ждет. Что же будет дальше? А что, если Сталин умрет? Как жить-то будем?

И вот пятого марта товарищ Сталин скончался. Я, потрясенный этим известием, иду к пианино. Мне еще нет восьми, но я уже немного умею играть. Даже сочиняю что-то свое. И вот сажусь за инструмент и импровизирую печальную траурную музыку в до миноре. Мне эта тональность казалась самой трагической. Мама немедленно закрывает форточку, чтобы никто не услышал. Почему? Ведь я играю грустную музыку.

Да кто там разбираться будет. А может, мы радуемся, раз играем на пианино?

Меня поразила мысль, что кто-то может радоваться смерти Сталина. Неужели такие люди есть? Потом я узнал, что не только есть, но их очень много, и что мои мама и бабушка, скорее, в их числе. Я прекратил тогда играть. Мама снова открыла форточку, а оттуда ворвались в комнату морозные хриплые звуки: совсем близко выла сирена завода авиационных моторов, свистели и гудели паровозы с Белорусского вокзала, сигналили грузовики и легковушки.

При финансовой поддержке Александра Дюма и Сергея Мельника

Эти звуки я как будто услышал вновь, когда читал, а в основном всматривался в фотографии материала о Сталине и ужасах того времени в одном из журналов. Тогда всякие разоблачительные материалы были в моде.

Потом взял «Огонек», номера которого мне присылал Лева Гущин по старой дружбе. Тоже разоблачительное. «Стук, стук, стук, я твой друг» или что-то похожее. Перевернул страницу. А там анонс о том, что в качестве приложения к журналу издается полное собрание сочинений какого-то классика. Да, думаю, вот люди живут. На деньги подписчиков печатают тираж, и он на корню уже распродан.

Надо ли говорить, что на следующий день я сидел в кабинете Гущина в издательстве и, как заправский коммивояжер, рекламировал Леве достоинства нашего издательства. «Главное, надежность и качество работы!» И в доказательство выложил перед ним наши книжечки.

Сначала он подумал, что я сошел с ума. Потом, когда вник в мою ситуацию с долгами и спортсменами, задумался. Снял трубку.

– Елена Витальевна. Что у нас в плане по собраниям сочинений? Дюма полное? С кем работаем? Зайдите ко мне.

Буквально через две минуты она вошла в кабинет.

– Вот. Алексей Львович. Я думаю, его музыку вы знаете.

Она кивнула и заулыбалась.

– Теперь поработаем с ним на ниве нашего непростого издательского дела.

Она удивленно подняла брови.

– Дюма будет делать его компания. Кстати, у вас есть название?

Названия не было, и я выразительно поморщился.

– Придумайте. Оформляйте договор. И начинайте.

Я готов был Льва Никитича расцеловать.

Название издательства придумывали все, кто был в нашем офисе. Но ничего путного в голову не приходило. Наконец мы с Людмилой решили идти по пути сокращений наших имен. Она, Куликова Людмила, превратилась в КУЛ. Рыбников Алексей превратился в РА. Потом добавили нашу сокращенную «Современную оперу», превратив ее просто в букву «О». Получилось О. РА. КУЛ. «Оракул». Красиво и значительно. И началось все снова. И грузовики с бумагой. И грузчики. И типография. И вообще весь издательский процесс.

Но какая знаменательная разница во всем. Настроение потрясающее. Все улыбаются, шутят. Еще бы! Теперь мы уверены в результате.

И действительно, на этот раз все получилось. Тираж в 200 000 экз. Собрания сочинений А. Дюма разошелся полностью.

Все долги мы отдали. И не только. Нам хватило на аренду, на зарплату и работникам театра, и актерам. В общем, на тот момент я решил наболевшие проблемы и мог выходить на финишную прямую к премьере.

Мы построили целый мир, мы построили много миров на нашем пятачке глубиной три с половиной и шириной четыре метра, правда, с высотой аж целых три метра. Это была наша сцена со всеми сценическими приспособлениями и декорациями. У нас было одно жесткое условие: никто не мог выходить на сцену или уходить с нее при свете, только в полной темноте. Иначе это сразу бы выявило ее действительные размеры. А вот этого мы никак не могли допустить. Мы химичили со светом, как могли, чтобы создать на нашей сцене ощущение совершенно разных пространств – от космической бездны до маленькой комнаты. На пару секунд затемнение, «зтм», потом опять свет, и в эти мгновения со сцены должны были все исчезнуть: и люди, и все предметы, находящиеся на ней. Но мало того, в эти секунды должна была явиться новая картина с новыми атрибутами, визуальной атмосферой, другими людьми. Больше всего похоже на киномонтаж. Я так это и называл: голографическое видео. Это требовало виртуозной работы актеров и постановочной группы на грани фокусов.

Из «декораций» мы могли себе позволить только световые приборы. Прежде всего мне захотелось каким-то образом передать свои ощущения от прожекторов «летающей тарелки» в «Утешении». Они превратились в два лазерных луча на ладонях Ангела Погибельного. А изумрудное расплывшееся во весь горизонт свечение после исчезновения НЛО стало фосфоресцирующими в свете ультрафиолетовых ламп «тенями государей» в Подземном Петербурге.

Из световых «декораций» были еще:

– фонарь обходчика;

– настольная лампа следователя;

– торшер в комнате героя;

– закованная в железо лампа в камере;

– лампада священника;

– проекции живой металлической колючей проволоки;

– специальная лампа, создающая в потоках дыма эффект туннеля, в который уходили в конце спектакля все участники.

Плюс самодельная дымовая машина, действующая на сухом льду, привозимом из Хорошевского хладокомбината на каждый спектакль.

И это практически все.

Да, еще была снеговая машина и…

Ну, конечно, главное-то забыл! Самым впечатляющим был стеклянный шар с проектором внутри. Проектор рисовал на поверхности шара движущиеся образы, похожие на облака, и создавалось полное ощущение земли, летящей в космическом пространстве. С этого спектакль начинался и сразу завораживал зрителей.

Вот теперь точно все.

Как ни странно, эти ограничения постановочных возможностей родили какой-то непохожий ни на что вид зрелища. Это действительно было похоже, скорее, на комнату чудес из рассказов Рэя Брэдбери, чем на театральный спектакль. Зритель заходил в комнату, обитую черным бархатом и освещенную таким образом, что невозможно было понять, большая она или маленькая. А когда гас свет и наступала абсолютная темнота, зритель оказывался вообще в бесконечном пространстве и терял с миром, оставшимся там, за дверью, всякую связь. И физическую, и психологическую. Честно, становилось немного страшновато, тревожно и интересно потому, что мозг не мог найти никаких ассоциаций с подобными ощущениями из прожитой жизни.

И все дальнейшее происходило не с актерами где-то там на сцене, а со зрителем. Именно он чувствовал себя главным действующим лицом. И это был именно его эмоциональный и духовный опыт, а не актеров, разыгрывающих пьесу.

– Что же вы делаете! Вы же программируете сознание!

– Мозги переворачиваются!

Я страшно радовался, услышав такую реакцию на наше действо, о таком эффекте можно было только мечтать, но старался рассуждать сухо и аналитично.

– Ну, если кто-то и программирует, то только не мы. Наверное, скорее, поэты и пророки, чьи стихи и тексты звучат в «Литургии». Потрясающие тексты! И если они, наконец, доходят до сознания и перестают быть красивой литературной декорацией, то это то, чего мы хотели добиться. Многие из авторов этих стихов и текстов отдали свои жизни, чтобы их написать. Музыка и постановка всего лишь помогают, чтобы люди наконец поняли сокровенный смысл сказанного.

Приблизительно так приходилось отвечать и некоторым зрителям, и журналистам, пытавшимся понять, а что, собственно, с ними произошло после того, как они увидели «Литургию».

На один из первых спектаклей пришла Алла Александровна Андреева, вдова Даниила Андреева. Мы с ней встречались уже много, много лет. Именно из ее рук в 1982–1983 годах мы с Таней получали пожелтевшие, напечатанные на машинке, листки с самой первой рукописью «Розы мира». Потом наши знакомые, имевшие доступ к редким тогда и охраняемым компьютерам, набирали текст и делали ксерокопии, чтобы «Роза мира» не исчезла, не была уничтожена. Сразу после выхода в свет книги она написала нам на титульном листе:

«Тане и Алеше Рыбниковым на долгий и светлый путь – Алла Андреева, 14 октября 1991 года. Покров Пресвятой Богородицы».

Она, конечно, была разочарована, что ни одно стихотворение, да вообще ни один текст Даниила так и не вошел в наш спектакль. Но «Роза мира», как концепция развития человечества, была от меня совершенно далека, да и стихи не были драматургичны, зато многие образы из произведений Андреева крепко вросли в сознание и превратились в сцены «Литургии». Такие, как «Небесная Россия» или «Подземный Петербург». Или «Восхождение ада», когда в конце времен демоны выходят на поверхность земли, чтобы воспеть хвалу Ангелу Погибельному, возымевшему власть над всем миром. И в последнем своем крике: «Аз есмь господь бог!» повергаемому в бездну.

Алла Александровна всячески подчеркивала, что Даниил в последние годы жизни говорил о спасении и истине только в православной церкви. Не знаю, так это было или нет, но когда она показывала на церковь на ул. Неждановой, хорошо видную из окна ее квартиры, жесты ее были очень выразительны. Она очень переживала, что православная церковь отнеслась к «Розе мира» с большим недоверием, если не сказать больше.

Пришел на премьерный спектакль и Костиков, тогда пресс-атташе нового президента России. Мне его привели, хитро подмигивая. Дескать, посмотрит, понравится, доложит президенту или кому там еще, и театру помогут, найдут спонсора из ближайшего окружения.

Посмотрел, понравилось, до двух ночи пел с актерами под гитару. Вместе пили хороший коньяк. Потом говорю: «Ну что, президенту можно показать?» И сразу решительный ответ. «Нет, президенту такое показывать нельзя. Огорчится.

Про Россию уж очень все печально». И действительно. Вот это Хлебников:

Вот оно восходит —

солнце падения народа!

И темными лучами

первыми озарило

горы и меня!

Горы и мы

светимся зеркалом

великого солнца смерти!

А вот это Набоков:

Россия!

Ты ли глаза-трупы возводишь из меня?

Ты ли возвела мертвые белки,

Мертвые бельма городов,

Затерянные в снегу?

Ты ли шамкаешь лязгом заколоченных деревень?

Мертвые очи слепца ты подымаешь?

Кто проколол тебе очи?

Скажи, это ложь?

Скажи, это ложь?

Правда, это совсем про другую, послереволюционную Россию. Но почему-то звучало актуально в 90-е.

Примерно в то же время в журнале «Коммерсант» появилась рецензия на «Литургию». А подпись под фотографией гласила: «Рыбников провозгласил апокалипсис». С этакой издевкой. Дескать, у нас новая Россия цветет и набирает силу. А вы тут оплакиваете, почти реквием. А как сейчас мы оцениваем то, что тогда происходило? Как сознательное и страшное уничтожение державы.

В общем, с новой властью достичь понимания тоже не получилось.

Загадочные слова мне сказал один из зрителей. Почти каждый подходил ко мне после спектакля и пытался что-то сказать о своих ощущениях. А этот вдруг: «Алексей, это только начало большой работы. Произведение не закончено. Будет ли продолжение?»

Какое продолжение? Я почти десять лет работал над «Литургией» и созданием театра. И теперь наконец пожинал плоды в виде искреннего признания и даже восхищения зрителей, ведь казалось, я все уже сделал. Я ничего не ответил на эту, как мне казалось, нелепость.

Но слова запали глубоко в душу. И теперь, спустя 30 лет после начала работы, когда написаны еще три музыкальные и три литературные части всего цикла, мне есть чем ответить этому неизвестному мне человеку. Да только где он теперь?

– Это нельзя показывать в обычном театре. Или так, вот в таком вот пространстве, или в огромном, как стадион.

Ничего точнее этих слов Никиты Михалкова сказать про наше действо было нельзя. Он бывал в нашем театре, по-моему, не раз и не два. Смотрел очень внимательно и, по сути, признал, что мы сотворили нечто, не соотносимое с понятиями обычного театра.

Его слова оказались пророческими. Показав спектакль несколько десятков раз, мы поняли, что надо двигаться дальше. Сорока зрителей явно мало. Но выбраться из подвала казалось совсем фантастической идеей. Нужна была другая по классу аппаратура и сценическое оборудование. Снова занимать? Ну, уж нет уж! Хватит. Хорошо, что живы остались.

И ничего бы не получилось, если бы не… Опять же это если… и снова чудо. В театр пришла женщина с фамилией Мальгина и совершенно изумительным именем… Маргарита. После спектакля она подошла ко мне и сказала: «На следующий спектакль к вам придет человек, который сможет помочь театру. «Литургию» должны увидеть не сорок человек, а тысячи».

Я, конечно, уже ни во что хорошее не верил. Но загадочный человек все-таки посетил наш спектакль. Естественно, мы надрывались, чтобы все-все прошло на самом высоком уровне.

Но, кто бы сомневался! Злые силы вмешались, и в сцене «Небесной России» вместо ошеломительного яркого света вдруг вырубилось питание, и наступила абсолютная тьма. Правда, секунд на тридцать. Потом все восстановилось. Но ощущение, что все провалилось, не оставляло до самого конца спектакля.

– Это Алексей Львович Рыбников. Это Сергей Григорьевич Мельник.

Сергей Григорьевич смотрел на меня несколько испытующе, но очень доброжелательно.

– Ну что, дело богоугодное.

Он так и сказал «богоугодное». Вот так, все просто объяснил и мне, и всем, которые нас слушали. И не сказал больше ничего.

Маргарита, почувствовав неловкость, сразу вмешалась.

– Ну, вам, наверное, надо поговорить.

– Да, да, конечно. Мы можем пойти в комнату дирекции. Немножко, может, отметим.

Я изобразил на своем лице любезности, сколько смог.

– Да нет. Мне надо ехать.

Мельник пожал мне руку.

– Ну, спасибо вам. Счастливо.

И пошел к выходу.

– Идите, проводите его, – подтолкнула меня Маргарита. Я поплелся. Пытался сказать что-то нейтральное и ободряющее. Понимал, что будет, как всегда: слова-то хорошие, а до дела не дойдет. Но, уже практически садясь в машину, он мне вдруг сказал.

– Мне Маргарита рассказала про ваши проблемы. Вы подготовьте документы. Не тяните. Позвоните завтра, послезавтра. Встретимся.

И протянул мне визитку. Пожал крепко руку.

– До встречи.

Я не успел ничего ответить, как дверца захлопнулась и машина тронулась с места.

Я смотрел ему вслед и думал: «Вот машинка-то скромненькая, совсем неолигархическая. Да и ведет себя совершенно не так, как должен вести себя богатющий солидный спонсор, вообще он без охраны». В те годы это было непредставимо. Навряд ли что-нибудь получится.

Такое же недоумение у меня вызвал когда-то Пьер Карден, когда он возил нас в своей небольшой машине по Парижу. Сам за рулем! Что-то оживленно рассказывал, а у всех была одна мысль. Как российский бизнесмен такого уровня и такого громадного состояния вел бы себя в таких обстоятельствах? Наверное, это был бы кортеж из элитных машин, квадратные «Мерседесы» с охраной и непомерное чванство.

Неужели внутренняя утонченность и благородство, простота и скромность присущи лишь единицам?

Тогда я еще не понимал, что его рукопожатие было крепче всех юридически согласованных бумажек и печатей. В тот вечер этим рукопожатием я заключил самый крупный и самый важный для того времени контракт для нашего театра.

С тех пор я уверен, что настоящие контракты заключаются только так. На основе личного доверия.

А что касается маленькой машины… Так потом выяснилось, что Сергей Григорьевич не всегда ездил на этой машинке, он частенько пользовался… и метро.

Он был директором крупной, очень богатой государственной корпорации. И представьте, не откусывал для себя от этого пирога ничего. Это странно себе представить, учитывая все, что говорили и говорят о госчиновниках. От меня не принял ни одного подарка. И это было не показное. Он не был очередным Корейкой, что сразу напрашивалось. Когда корпорация развалилась, и Сергей Григорьевич оказался не у дел, он не переехал жить в тайно построенный дом в Подмосковье и не начал тратить припасенные доллары. По-моему, он так и живет в своей небольшой квартирке.

А деньги для театра? Это была статья расходов в бюджете их учреждения на культурные программы и спонсорство. Он помогал не только нам. Помогал снимать кино, организовывать фестивали. Так что все было чисто и законно.

Конечно же, в следующие несколько дней все бумаги были подписаны, и театр наконец смог спокойно дышать, жить и работать.

Нелирическое отступление

Наблюдая за тем, как люди воспринимают «Литургию», я часто наталкивался на некое противодействие. Скорее, не художественного порядка, а мировоззренческого. Я как бы старался переубедить зрителя, повести за собой и сказать:

«Смотри, ведь можно взглянуть на все, что происходит, совсем по-другому, чем ты привык. Ты, конечно же, задавал вопросы и внутри себя, и искал ответа во внешнем мире о сути существования нашего бытия и своего места в нем. Твой жизненный опыт создавал твои убеждения, да и толкователей всего, что происходит в мире, огромное количество и было, и есть, и будет. Так сложилось твое мировоззрение. Да не только твое, вообще любого человека. Но мировоззрение может меняться. Попробуй».

Это очень наивные рассуждения. Однажды принятая система мышления для большинства в основном непоколебима. Не отдавая себе отчета, люди больше всего на свете дорожат именно им, своим мировоззрением, и своими убеждениями. И скепсис по отношению к попыткам что-то изменить в сознании огромен.

Вот тут-то и возник вопрос, а зачем я, собственно, дергаюсь, надрываюсь, пытаюсь кому-то что-то навязать. Это ведь чудовищно неблагодарное дело. И разочарований не избежать. А польза, если вообще будет какая-то польза, неощутимо мала.

Ведь мировоззрение складывается столетиями и даже тысячелетиями. Вот пришло в мир христианство. Для того чтобы оно овладело сознанием европейцев, понадобилась почти тысяча лет. А для восточного мира основателем нового взгляда на мироустройство стал пророк Мохаммед. И несколько столетий для утверждения ислама.

И так можно сказать о всех религиозных концепциях мира: и буддизме, и синтоизме, и индуизме, не говоря уже об основе основ, ветхозаветном иудаизме.

И таков был мир, пока несколько столетий назад не возникла концепция, отвергающая все мировоззрения и все религии сразу.

Концепция атеизма. Атеизма, построенного на сначала робких, а потом ошеломительных научных открытиях. Первым мучеником научного атеизма стал Джордано Бруно, сожженный на костре. Инквизиция преследовала науку как могла. Заставляла ученых, как Галилея, каяться и отказываться от новых убеждений. Но наука все равно развивалась. И говорила о том, что мир устроен не так, как говорилось в писаниях. Этот мир можно познать. Пощупать механизмы мироустройства. И приспособить их для создания более комфортных условий жизни. И чем больше мир познавали, чем больше становилось научных открытий, тем, казалось, меньше и меньше оставалось места во Вселенной для Бога.

Так формировалось научное безрелигиозное мировоззрение.

Адепты этого планетарного переустройства сознания за несколько столетий создали новые политические, экономические и нравственные системы. Эпоха Просвещения крепко внедрила новые ценности в сознание людей.

Власть Церкви и монархов, мешающая движению по этому пути, была сметена революциями, переворотами, войнами. Ради утверждения нового миропорядка были уничтожены миллионы людей. Материалистическое мировоззрение стало нормой.

Всех детей во всех школах мира стали учить именно материалистической атеистической концепции мира.

Религии выделили место на обочине человеческой жизни. Считалось, что вера в Бога сама собой отомрет, как пережиток. Все-таки люди жили с этим тысячи лет. Да и саму Церковь старались перестроить изнутри так, чтобы она не особо мешала, а то и благословляла явно анти-божественные, а иногда и прямо кощунственные акции и поступки.

Приверженность традиционным религиозным ценностям назвали клерикализмом. Попытки рассказать детям о Боге в школе – мракобесием. Всему приклеили свою этикетку.

Исключение из этого процесса в христианском мире – Восточная греко-российская православная церковь. Она как была, так и сейчас непоколебимо и крепко держится догматов, не позволяя даже малейших нововведений и переосмыслений Священного Писания.

Но в так называемом светском государстве серьезно влиять на умы и формировать сознание православной церкви не положено по закону.

Вот такое мировоззрение сложилось к концу XX века. И казалось, уже навечно.

Но вечно на земле ничего не бывает.

Тем более что потихоньку начало становиться ясно, что с наукой, политическими, экономическими и нравственными системами стало происходить что-то не то.

Чем больше развивалась научная мысль, чем тоньше становились исследования, тем очевиднее становилось, что ответить на фундаментальные вопросы мироустройства наука не в силах. В основном получались теории и теории, часто опровергающие друг друга, а как появилась и начала существовать Вселенная, так никто нам не сказал. А если говорили что-то, то без всякой доказательной базы. А теория эволюции! Находят кости какой-то сдохшей миллион лет назад зверокошки и говорят, что это и есть промежуточное звено между обезьяной и человеком. На кого рассчитаны такие заявления?

Да и вообще наука стала в основном прикладной и эксплуатирует откровения, по-другому не назовешь, великих ученых прошлых поколений.

Некий застой. Надолго? А может, есть предел познанию мира человеком?

Все системы политического мироустройства оказались несостоятельными. И тоталитарные режимы и демократия.

Вот зато экономика! Один непрекращающийся кризис.

А уж про моральные устои и говорить нечего.

И полный тупик в самом тонком проявлении человеческого интеллекта – искусстве.

Новые поколения – дети этой системы мышления – оказались не в состоянии сами создавать художественные ценности и занялись переработкой, а в основном уродованием того, что им досталось от прежних поколений.

Что это? Предвестие конца?

Скорее, предвестие зарождения нового мировоззрения. Да, да, прошло 500 лет, и атеизм, и материализм устарели и полностью себя исчерпали.

Да и верхушка этого планетарного атеистического лобби все больше и больше погружается в черную мистику. Какой уж там материализм!

Крах атеистического мировоззрения во всем. Разворот мировоззрения в сторону тьмы.

Мир, объективный мир существует независимо от нашего представления о нем. Понять этот объективный мир через все возможности, которые присущи природе человека, через науку, религию, искусство, без всякой предвзятости!

А может, это возможно? И может, только на стыке всех способов познания мира и будут сделаны новые открытия, и ответы на неразрешимые вопросы будут так просты и очевидны.

И зазвучит новая музыка.

И будут написаны новые стихи и поэмы.

Да и политические конфликты покажутся нелепыми. И окажется, что мы все друг к другу лучше относимся, чем думаем сейчас.

А при таких условиях и экономика перестанет держать всех за горло.

Стоит только поменять мировоззрение.

Вот только сколько столетий на это уйдет?

Но капля камень точит. Я писал «Литургию» и делал театр, чтобы эта капелька все-таки как-то просочилась в сознание и кто-то задал себе первый вопрос… Маленькая капелька из будущего сверхнового мировоззрения. Да, впрочем, какое же оно сверхновое? Просто возвращение к базовой, самой древней концепции мира плюс все то, через что прошла человеческая цивилизация в своем развитии. А дальше уж как получится.

Усилия не пропали даром. «Литургия» начала «работать», судя по реакции зрителей. Работать на территории враждебной ей по мировоззрению среды, и вызывая убийственно опасное возмущение этой среды. Хотя об опасностях думать было поздно. Да и разве не такого эффекта я и хотел добиться, и разве не для этого «Литургия» и создавалась?

Да уж! Легкой судьбы театру не предвиделось. Но как тогда, в начале 1993-го, хотелось наконец забыть обо всем сумеречном, теневом и разрушительном!

И чтобы не надо было ничего мучительно преодолевать. И все, о чем мечталось, получалось бы само.

И… оно начало получаться!

«От винта!»

ВИЛС! Это звучало, как имя идола в Библии. Я его раньше никогда не слышал и, когда ехал знакомиться с руководством Всероссийского Института Легких Сплавов (а именно так и расшифровывается эта аббревиатура), думал, что увижу, конечно же, не огромное святилище языческому богу, а невыразительное здание типового НИИ с крохотным актовым зальчиком. Я не мог понять, как мы там умудримся разместить наш тысячеметровый Театр-модуль.

А над его проектом уже трудилось целое конструкторское бюро. Компания Мельника заключила контракты на разработку проекта и производство нашего нового театра почти на 500 мест. Он выглядел очень красиво, наш новый театр, на рисунках художников-проектантов. Загадочный мрачноватый черный шатер и светлые летящие, как паруса, конструкции актерских гримерок.

Свет и тьма, жизнь и смерть. Символы нашей Вселенной. Внутри шатра три игровые площадки, окружающие зрителя. Амфитеатром расположены зрительские места. Под ними акустические системы низких частот. По залу определенным образом размещены динамики для создания эффекта окружающего звука. Причем своей вновь разработанной системы.

Для погашения отражений звука в конструкции зала и сцены вмонтированы более тысячи полиуретановых подушек.

Просторные и, насколько возможно по тем временам, компьютеризированные световая и звуковая аппаратные. В общем, практическое воплощение идеи о тотальном театре.

Проект дорабатывался инженерами и скоро должен был быть сдан производственникам. А я пока ездил и смотрел места, где бы его можно было разместить. Посмотрел несколько помещений. Все не подходило. И вот теперь ВИЛС.

Уже подъезжая к этому зданию, я понял, что это нечто совершенно исключительное. Огромная странной формы постройка, в которую могло вместиться с десяток самолетов. Вот тебе и типовой НИИ! Когда я после знакомства с руководством узнал о предназначении этого монстра, моя первая мысль о святилище идолу показалась не такой уж и бессмысленной. Самолеты там, конечно, не размещались, а вот межконтинентальные баллистические ракеты – да!

В этот ракетный ангар в годы советской власти принимать новые образцы этих самых совершенных орудий уничтожения приезжало самое высокое руководство страны.

Можно было себе представить, как гигантские, внушающие ужас красавицы проплывали в величественном дефиле перед властителями СССР. Прошло всего десять лет, а может, и того меньше, и ракеты стали никому не нужны. Действительно, а зачем они? Врагов у нас теперь нет, обороняться не от кого. Все строго секретные тайны открыты американцам и натовцам. Даже система прослушки посольства США демонстративно дешифрована Бакатиным, главой КГБ, нашим новым друзьям. Конверсия! Вместо танков кастрюли. Вместо ракет радиоприемники. А старые ракеты уничтожались по Договору о разоружении.

Так что опустело святилище всемогущего ВИЛСа.

И теперь пришло время для того, чтобы там поселился наш театр.

Я, конечно же, согласился на это помещение, хотя ВИЛС был далеко от центра и добираться до него было нелегко. Но символизм происходящего настолько увлек меня, что другие площадки я не стал смотреть.

Несколько месяцев пролетели стремительно. И вот все компоненты модуля готовы. Оборудование закуплено. Начинается сборка конструкции. Проложены коммуникации. Начат монтаж света и звука.

Это было как сводки с фронта. Я каждый день езжу в ВИЛС и не могу поверить, что вот пройдет несколько недель, и мы начнем репетировать в новом помещении с большой сценой. В ВИЛС езжу не только я. Актерам все тоже безумно интересно. У всех предчувствие настоящей большой работы.

И наконец свершилось!

Посередине космических размеров зала стоит наш новенький театр, полностью завершенный и оборудованный. На большой сцене многое видится по-другому. Нужно снова придумывать, фантазировать и находить неожиданные решения. Да что же может быть лучше?

И мы делаем новый вариант постановки.

Все это происходит в рамках работы вновь созданного «Международного центра аудиовизуальных искусств», где я и президент, и директор, и швец, и жнец и т. д. Памятуя печальный предыдущий опыт, беру всю финансовую ответственность на себя. Экономика театра должна быть предельно прозрачна. Прежде всего для Мельника. Так как в бухгалтерских тонкостях я, мягко говоря, чувствую себя неуверенно, вызываю сам себе пару раз аудит. Проверяют, делают, конечно, замечания, но в основном все в порядке. Можно двигаться дальше.

А дальше – открытие театра. А дальше спектакли при полном зале. Спектакли, на которые люди добирались даже с Белорусского вокзала через платформу Сетунь. И успех у аудитории, совсем не такой элитной и рафинированной, как в маленьком домашнем театре. На спектакль приходят руководители «Экспоцентра» (что на Краснопресненской набережной) и предлагают стать организаторами наших гастролей в США во Флориде. Мельник заключает с ними договор. С американскими партнерами создается совместное предприятие, которое будет осуществлять всю работу на территории США. Структура готова. И начинается подготовка к гастролям.

Все происходит именно так стремительно, как я об этом пишу.

Дальше ощущение, что дует попутный ветер и что впереди движение только вверх и вверх.

И это оказалось не просто ощущение.

Глава 4

Американские горки

Из России с глубиной и силой

Театр «Махафи» расположен на берегу Мексиканского залива в городе Санкт-Петербург во Флориде. Это тот самый Сэнт-Питэрсберг, о котором писал Марк Твен в «Приключениях Тома Сойера и Гекльберри Финна». Правда, он перенес его на берега Миссури, но все равно, когда я приехал в Санкт-Петербург, мне казалось, что Том и Гек именно тут бродяжничали, курили трубку, одну на двоих…

А еще во Флориде был Джексонвилл, который с детства для меня был символом романтических приключений из романов Майна Рида. Именно там жила прекрасная молодая леди, которая, купаясь в реке, не заметила крокодила и, когда он был уже совсем близко и раскрыл свои смертоносные челюсти, чтобы проглотить это юное создание, сильный и быстрый, как молния, индейский юноша бросился в воду и успел вставить крокодилу в открытую пасть деревянный колышек, остро заточенный с двух сторон. Кровожадное чудовище попыталось захлопнуть пасть, но не тут-то было! Острия колышка глубоко вонзились в верхнюю и нижнюю челюсть… мерзкая рептилия погибла в ужасных мучениях.

Да, вот это были настоящие приключения!

Очень жаль, но Джексонвилл сейчас стал скучным промышленным городком. Хотя… Сообщения о нападениях крокодилов на собачек во время прогулок, после которых безутешным хозяевам оставался только обрывок откусанного поводка, и о других отвратительных деяниях этих тварей, о которых здесь не хочется писать, появляются в местной прессе постоянно и по сей день. Но зато во всех более-менее приличных ресторанах на побережье Мексиканского залива вам подадут вкуснейшие и нежнейшие блюда из крокодила. И за это крокодильему племени прощаешь многое.

Во Флориде бывают ужасные штормы, когда пальмы сгибаются до земли и выйти на улицу невозможно потому, что невероятной силы ветер немедленно тебя унесет.

В богатых дорогих домах, стоящих на берегу, огромные витринные двери во время шторма открыты, мебель гостиных вынесена, и гигантские волны свободно врываются внутрь дома, не нанося вреда. Впрочем, построенные на скорую руку недорогие домики, которых во Флориде великое множество, ураганами практически уничтожаются. Владельцы на полученные по страховке деньги строят новые до следующего урагана.

К великой радости строительных компаний, которые во Флориде, похоже, будут обеспечены работой всегда.

В театре «Махафи» нашей труппе предстояло выступить через месяц. 16 тонн театрального оборудования и аппаратуры плыли через Атлантический океан малой скоростью, 60 человек оформляли рабочие визы и паковало чемоданы в Москве.

Для того чтобы было понятнее, о чем я написал только что, повторяю:

ШЕСТНАДЦАТЬ ТОНН ОБОРУДОВАНИЯ И АППАРАТУРЫ ПЛЫЛИ ЧЕРЕЗ ОКЕАН МАЛОЙ СКОРОСТЬЮ, ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ОФОРМЛЯЛИ РАБОЧИЕ ВИЗЫ!!!

А я готовился читать рекламно-зазывную лекцию в конференц-зале самого роскошного отеля в Сент-Пите «Дон Сезар».

Как я гордился тем, что смог написать текст лекции на английском. Вот, мол, знай наших. Учил язык тысячу лет назад в Консерватории. Конечно, была некая практика в Англии, но чтобы самому написать текст целой лекции! Я сам от себя этого не ожидал. Но все-таки перед тем как выступать, я решил накануне порепетировать. Позвал принимающих нас американцев. Усадил в кресла. Налил чего-то выпить со льдом. Без этого во Флориде вообще ничего не делается. И начал. Читая, поглядывал на слушателей, ожидая восторгов и удивления. Но вместо этого полное равнодушие и даже недоумение. Почувствовав неладное, я остановился.

– Что-то не так?

– Алексей, мы почти ничего не понимаем.

Я, конечно, в шоке. Даю им текст почитать. Слава богу! Текст в порядке. Оказалось, я все произносил не так, не с теми ударениями и интонациями. Недостаточно растягивал губы, недостаточно гундосил носовые звуки и некоторые гроздья гласных произносил не совсем точно. Они мне разжевали каждую фразу, я совершил надругательство над моим речевым аппаратом, но все-таки стал произносить так, что все меня стали понимать.

Назавтра народу в конференц-зал набралось до отказа. Люди стояли вдоль стен. Русскоязычных никого… Мне кажется, их вообще в ту пору во Флориде было очень мало и ничем русским они не интересовались. Ну, что ж, поддержки со стороны ностальгирующей эмиграции не будет.

Я посмотрел на своего ассистента, который должен был включать фонограммы и видеопроекции, он кивнул головой, и я начал.

– Диар лэдиз энд джэнтельмен!

Сказав это, я себя почувствовал как минимум кандидатом в президенты, который, выступая на праймериз в захолустном городке, должен заразить всех энтузиазмом и повести за собой в счастливое будущее.

– Ай пра́удли прэзэ́нт ю…

Что означало: «Я с гордостью представляю вам…»

И дальше я начал рассказывать о театре, о русской музыке, о современной России и о нашей «Современной опере». Звучали фонограммы…

Ассистент после заранее условленных фраз включал проектор. Наконец я сам сел за рояль и начал петь «Аллилуйю» из «Юноны» и «Авось». Меня поддержали с экрана Караченцов, Шанина и Абдулов из английского фильма-спектакля.

Получилось эффектно.

Все были в восторге. Долго аплодировали. После всего ко мне подошла невысокая пожилая женщина, поблагодарила и спросила:

– Вы говорили о России. А Россия – это где? Рядом с Польшей?

И не давая мне ответить:

– А я и не знала, что сейчас в России есть композиторы. Я думала, что после Чайковского, Рахманинова и Шостаковича музыку никто не пишет.

Я хотел было засмеяться и сказать, что, мол, сейчас у нас столько замечательных композиторов, но осекся. Начал вспоминать фамилии тех, кто мог быть известен в Америке, и вдруг понял, что этот во Франции, этот в Германии, этот в Штатах. Перебрал всех в уме, оказалось, что в России в тот момент осталось совсем немного композиторов, да и те вынужденно молчали потому, что… Да что там говорить! Была середина тех самых 90-х, и если кому-то просто удавалось выжить, было уже хорошо.

Пока я предавался этим горестным размышлениям, старушка незаметно удалилась.

Без рекламной кампании ни одни гастроли не обходятся. Радио-, теле- и газетные интервью и другие материалы обязательны. Получилось на тот момент, что виза была у меня одного, и я был обречен отдуваться за всех. Самое страшное – это интервью в прямом телевизионном эфире. Очень не хотелось позориться и вдруг не понять вопроса или на корявом английском ответить. Но мои собеседники и спрашивали помедленнее и незаметно, ненавязчиво подсказывали нужные слова, если я запинался. Словом, как-то справились.

И вот наконец первый спектакль.

На территорию театра «Махафи» можно было въехать только через шлагбаум, у которого юркие и приветливые консьержи проверяли билеты, и типичными напутствиями «энджой йо шоу», «хэв э найс ивнинг» открывали полосатую деревяшку. Из-за этого шлагбаума к въезду выстроилась внушительная очередь из сверкающих отполированных автомобилей. Тут были и американские кары новых моделей, и престижные немецкие «Мерседесы» и «БМВ», и совершенно потрясающие «Понтиаки» и «Бьюики» годов 60–70-х. При этом в идеальном состоянии и сверкающие не меньше своих молодых конкурентов.

Проехав через шлагбаум, машины останавливались у подъезда. Дамы и господа в безупречных вечерних нарядах входили в театр по ковровой дорожке. Температура была эдак под 30. Но ведь был ноябрь, календарная осень, и на многих дамах были меховые боа и палантины. Особым шиком считались не норковые, а из лисицы или песца. В фойе все громко и возбужденно разговаривали, смеялись, пили что-то шипучее, иногда даже настоящее шампанское. Русскоязычной публики не было вообще.

Наши программки и буклеты на английском покупали, впрочем, бегло просмотрев картинки, продолжали смеяться и разговаривать, больше туда не заглядывая. К моему великому ужасу.

Я-то надеялся, что они перед спектаклем вдумчиво прочитают либретто, вникнут в тонкие перипетии сюжета, и происходящее на сцене будет хоть как-то им понятно. Ведь наше, как принято говорить в Америке, шоу не сопровождалось бегущей строкой или каким-либо другим переводом. И вообще по всему чувствовалось – дамы и господа пришли развлекаться. И никак не готовы сидеть с вытянутыми лицами и сопереживать мучениям героев «Литургии». А из вежливости в Америке никто в зале не высиживает до конца. Просто встают и уходят.

Ну, думаю, может, до антракта досидят, а второй акт будем играть при пустом зале. От этих мыслей под ложечкой холодело, и лоб покрывался испариной.

Хотелось все немедленно отменить, извиниться перед почтеннейшей публикой и куда-нибудь сбежать, а лучше провалиться сквозь землю.

И я сбегал… из фойе за кулисы. Нервно проверял готовность всех служб. Не распаялись ли проводки у микрофонов. Там ли стоит дым-машина, где надо. Закрыт ли наш земной шар черным бархатом.

Все было, конечно, в порядке, и помощник режиссера Варвара Алексеевна успокаивала меня: «Все будет потрясающе, вот увидите!» Я улыбался в ответ. И психовал еще больше. Ведь на карту был поставлен не только успех или неуспех сегодняшнего спектакля, на карте была судьба всего театра. В случае неудачи нам больше никто и гроша ломаного не дал бы.

А уж о провале в Америке наши заклятые друзья раззвонили бы на всю ивановскую, во всех СМИ.

Прозвенел третий звонок.

Почему-то все волнение внезапно пропало. Я сел за пульт вместе со звукорежиссером. По сигналу из-за кулис двигаем микшеры. Первые вибрации низкого гула, и публика мгновенно затихает. На фоне гула страшные тяжелые звуки ударов кувалды о рояльную чугунную раму. От неожиданности – ведь такие звуки они слышат впервые – в зале все застывают. Вдруг внезапно из черного пространства возникает, именно не появляется, а непостижимым образом возникает земной шар с движущимися облаками. И крики тысяч голосов людей, зверей, птиц, вопли плакальщиц, мычание коров на бойне – весь этот звуковой массив надвигается на публику через динамики, окружившие весь зал.

Зрителей как будто вдавливает в кресла.

Ну, слава богу! Главное произошло. Еще не произнесено ни слова, а эмоционально в действие включился весь зал.

И так, на едином дыхании, проносится первый акт.

В антракте, конечно, никто не уходит.

После второго акта в зале овация. Настоящий успех. Мало того, после окончания публика не хочет расходиться и остается в фойе. Мы устраиваем импровизированный концерт. Наш концертмейстер Константин Одегов что-то играет на рояле из Шопена.

Хор поет православные песнопения. Короче говоря, всеобщий восторг, можно выдохнуть и расслабиться.

Хотя расслабиться было не так-то просто. Напряжение было чудовищное, и заснуть удалось только часа в четыре.

А в полдевятого звонок. С трудом открываю глаза. Плохо понимаю, где нахожусь. Пытаюсь снова заснуть, но звонки не прекращаются.

– Алло!

– Алексей, ты читал утренние газеты?

– Я вообще никогда никаких газет по утрам не читаю.

– Найди ближайший магазин и купи «Тампа трибьюн» и «Сан-Пит таймс». Там про тебя и твой театр такое написано.

– Плохо?

– Да ты что! Тебя называют чуть ли не Рембрандтом. Я не хочу пересказывать. Сам почитай.

После этого диалога с нашим американским продюсером сон улетучился в то же мгновение.

Выскакиваю на улицу. Магазин напротив.

Тут же в магазине разворачиваю газеты. От одних заголовков кругом идет голова.

«Из России с глубиной и силой».

«Литургия» превращает тьму в свет сияющей славы».

А потом уже в номере гостиницы читаю:

«…Впечатление от «Литургии» просто ошеломляющее. Ее технические эффекты превосходят любые представления о подобного рода действах, ибо включают в себя все самое необычное, начиная с поразительных шоу «Пинк Флойд» и заканчивая психоделическими странствиями из картины «2001». …Одной из наиболее ярких и существенных деталей спектакля было сверхъестественно мерцающее светило, то напоминающее земной шар при взгляде на него из открытого космоса, то в следующий момент вдруг превращающееся в разноцветную амебу.

В очередной картине второго акта вся сцена была заполнена колышущейся фигурой, находящейся в непрерывном движении и похожей на гигантские потоки лавы. В этом сезоне ожидается много событий, так или иначе связанных с Россией, к примеру, выставка Оружейной палаты из Москвы. И если они только приблизятся по силе воздействия к «Литургии», нас ожидает очень интересная театральная зима».

St. Petersburg Times, 26/11/94

«…Подумайте о Рыбникове не как о русском композиторе, каковым он на самом деле и является. Подумайте о нем, как о скульпторе. Если скульптор высекает свои монументы из камня, то Рыбников как бы высек свою «Литургию» из темноты. И сделал он это для того, чтобы проявить, обнаружить во тьме человеческую душу. Ведь душа – это то единственное, что возвышает нас над нашей скотской природой.

…«Литургия» выше рамок языковых барьеров потому, что Рыбников воздействует не словами, а сильными эмоциями…

…Он вплетает в партитуру самый разный звуковой материал: и шумы, и звуки природы, и русское православное пение, и мощь симфонических аккордов. Рыбников управляет ими при помощи своей электронной магии. Эти аккорды заставляют пульсировать пространство зрительного зала одновременно с пульсацией тьмы и света на сцене. И хотите вы или нет, вы вовлечены во вдохновенные видения рая и ада, которыми мог бы гордиться и Данте. …Темнота для Рыбникова – основной материал. Используя лазеры, дымовые машины, проекции и ткани, он разделяет тьму, создает ее различные оттенки, как это делал когда-то Рембрандт. Для Рембрандта и Рыбникова тени означают моральные потери, а абсолютная тьма означает потерю души.

Но когда тьма отходит, ненамного отступает, тогда прорывается Вечный Свет. Этот свет надежды и есть главное, о чем Рыбников сказал так красноречиво своим светозвуковым спектаклем».

The Tampa Tribune, 26/11/94

Да, неожиданно. Что хвалят, это потрясающе, конечно. Но главное в другом. Поняли! Дошло все, о чем хотел сказать, и без синхронного перевода. Все глубинные идеи и символы «моих» авторов от шумеров до гениев Серебряного века. И музыка, и постановка, все сработало.

Все наши мгновенно об этом узнали. Звонили, поздравляли. Спрашивали, а как перевести это, а что означает вот то слово. Всем хотелось немедленно банкетировать. Но нельзя. Вечером будет второй, не менее ответственный, спектакль. Перед началом нас будет приветствовать кто-то из представителей городских властей. А я должен буду выступить с ответной речью. Разумеется, без переводчика.

Сначала было захотел снова поволноваться по поводу моего английского и подготовить шпаргалку, а потом подумал: «Да как получится, так и получится».

И получилось! Произнеся приветственные слова о важности взаимодействия культур США и России, представитель мэрии, а может, и сам мэр (увы, я уже не помню) вручил мне символический ключ от города.

А я от волнения и растерянности сказал что-то, хотя и очень искренне, но все-таки запинаясь. О том, как для нас неоценимо такое понимание и такой прием американской публики. И сорвал громовые овации.

И вот второй спектакль. Такой же контакт актеров с залом. Такое же напряжение в течение всего спектакля и такой же восторг по окончании.

Ну, что ж, пора привыкать к американскому успеху.

Перед следующим спектаклем в другом городе несколько свободных дней, и на завтра назначаем столь ожидаемый всеми банкет.

В довольно просторном зале, нас все-таки больше 60 человек, вино и что-то покрепче льется рекой. Произносятся сначала очень продуманные, а потом все менее и менее осмысленные тосты. Я уже почти не вслушиваюсь в произносимые слова. И вдруг!

Говорит наш американский исполнительный продюсер. Наверное, неправильно было бы называть его подлинное имя. Я его назову по имени одного из героев рассказа Вашингтона Ирвинга: Рип Ван Винкль. Кстати, очень похоже на его настоящее имя.

Так вот, он встает и говорит разные слова, а потом неожиданно: «Теперь «Литургию» уже никто не остановит!»

Никто не обратил внимания, а я аж застыл от недоумения. А почему ее должен кто-то останавливать? Кому нужно следить за судьбой нашего театра и предпринимать какие-то меры для того, чтобы влиять на происходящее с нами?

И почему он в курсе всего этого?

А впрочем, не остановит – значит не остановит. «Это ведь хорошо. Правда? Пожалуйста, еще один «виски он рокс. Сэнк ю!»

Превратности судьбы в стиле О’Генри

Еще годов с 60-х я хорошо помню кадры съемок, многократно показывавшихся по телевидению. Это длиннющие очереди, выстраивавшиеся в Нью-Йорке за билетами на спектакли Большого или Кировского театров. Как мы гордились тогда нашим самым лучшим в мире балетом! А интервью с обычными людьми из очереди были полны восторга и искреннего восхищения.

Эти картинки буквально стояли у меня перед глазами, когда мы подъезжали к месту нашего следующего выступления – большому красивому Центру искусств в Форте Лодердейл. Там мы должны были сыграть «Литургию» после Сарасоты, где все прошло тоже очень успешно.

Я не ожидал, конечно, увидеть очередь, опоясывавшую здание театра, но, по крайней мере, легкий ажиотаж у кассы обязательно должен был быть.

Я был уверен, что слухи о нашем успехе дошли и сюда. Да кроме всего еще и такая пресса! Конечно же, ее все читали. И не только хорошие рецензии, но и интервью с моими портретами. Я приготовился давать автографы и отвечать на приветствия обычных простых американцев, стоящих в очереди.

Ну вот мы и у театра. Выйдя из машины, я первым делом начал искать взглядом нашу афишу на фасаде здания. Разных плакатов и плакатиков было много. Какой-то певец с коком на голове а-ля Элвис призывно изогнулся над гитарой, блондинка в красных туфельках отплясывала на фоне джаз-банда, солист украинской группы из Канады повис в воздухе в немыслимом шпагате. Была реклама даже на концерты какого-то скрипача весной будущего года.

Глаза разбегались но… где же наша-то? А вот как раз нашей рекламы там и не было.

Я вошел в холл театра на первом этаже. Тишина и пустота. Касса вообще закрыта. И над кассой тоже никакой рекламы «Литургии», даже самого маленького плакатика.

Мы постучались. За окошком кассы появилась женщина. Вопросительно посмотрела на нас.

– Хэллоу! Мы из России, из Москвы, хотели бы поговорить с главным администратором.

Ее глаза выразили неподдельное удивление.

– Подождите минуточку, – услышали мы ее голос через динамик.

Она как-то неправдоподобно быстро набрала номер на телефоне. Отключила динамик и что-то достаточно эмоционально сказала в трубку. Потом растянула уголки губ, что должно было означать улыбку, но при этом глаза ее оставались напряженными, и поэтому улыбка получилась кислой.

– Подождите, пожалуйста, минуточку, – повторила она еще раз и быстро скрылась за дверью в глубине кассы.

Через пару минут за нами пришла девушка и повела через холлы и лестницы, очевидно, к тому самому главному администратору. И привела нас не в кабинет, а за кулисы, где он что-то обсуждал с техническим персоналом.

По мере того как мы рассказывали ему о том, что сценическая площадка его театра должна была быть забронирована много месяцев назад и тогда же должна была начаться продажа билетов при наличии, конечно же, печатной рекламы и поддержке радиостанций и телеканалов, его лицо становилось все более отрешенным и туповатым.

Казалось, он хотел сосредоточиться на какой-то мысли, но у него не очень получалось.

И вдруг его как будто осенило. Не дав нам договорить, он перебил:

– А кто вас пригласил? Кто продюсер с американской стороны?

– Рип Ван Винкль.

– Кто, кто?

– Ну, Рип Ван…

– Ааааа, тогда все понятно.

Он еле удерживался, чтобы не рассмеяться.

– Простите меня. Это небезызвестная персона. Я очень удивлен, что вы ему доверились. К сожалению, никто не бронировал театр и не платил за это денег. У нас все площадки заказываются за год. И четкая система продажи билетов и рекламы. А о вас, простите меня еще раз, мы слышим первый раз. Я сожалею.

После его этого «Ай эм сорри» стало ясно, что здесь нам надеяться не на что.

Я позвонил тут же, зайдя в комнату секретаря, по нашему списку на все другие стоявшие в расписании площадки. Естественно, о нас никто там не знал и никто нас не ждал. Стало ясно, что этот «Рип Ван Как Его Там Про Мать Его не хочется говорить ничего плохого» нас надул в лучших традициях рассказов О’Генри и Джека Лондона.

Я пулей выскочил из Центра искусств, остальные члены группы еле-еле успевали бежать за мной по ступенькам. Они не все знали английский настолько, чтобы понять все, что сказал этот человек. Счастливые! Пусть побудут в безмятежности и благодушии. Рассказать им все прямо сейчас у меня язык не поворачивался. Поэтому моя взвинченность показалась им, мягко говоря, неадекватной.

– Кофейку, что ли, попьем.

– Да, вон на углу кафешка. Пойдем.

Они явно пытались меня успокоить. Но у меня в мозгу было одно: «Ах он негодяй, да как он мог! Это же вообще уголовщина! Ну я ему покажу! Где этот мерзавец? Быстро за руль! Чем скорее я его увижу, тем скорее эта ситуация чем-то разрешится! Я должен ему все сказать немедленно, интересно, как этот двуликий предатель будет изворачиваться? Еще тосты произносил!»

Завел мотор. Остальные еле успели вскочить в машину, забыв про всякий кофе.

И понесся, забыв про спидометр.

Дороги были пустые. Никакого ощущения опасности. На одном крошечном перекрестке для пешеходов я, увидев желтый, решил проскочить. Вокруг ни одной души и ни одной машины. И главное, никаких дорожных полицейских. За те несколько дней, которые я ездил по Флориде, я их вообще не видел. Может, их вообще здесь нет?

Ну, конечно, проскочил перекресток я все-таки уже на красный.

И тут же увидел в зеркальце появившуюся из-под земли или материализовавшуюся из воздуха полицейскую машину с включенными мигалками. При этом она мерзко завывала сиренами. Голову мог дать на отсечение, что секунду назад ее здесь не было, и появиться ей было физически неоткуда.

Я немедленно остановился. Наполовину открыл окно и положил руки на руль. Мне рассказывали всякие ужасы о том, что в Америке, если тебя останавливает полицейский патруль, ни в коем случае нельзя выходить из машины. Это расценивается как угроза нападения на полицейского, и тебя имеют право пристрелить. Нужно оставаться в машине, а руки должны быть на руле, чтобы было видно, что в них нет оружия. Я все так и сделал, но все-таки нервничал. Еще бы, первая встреча с американским полицейским.

Первым делом он, конечно, попросил мои документы. Увидев мое удостоверение, удивленно спросил.

– Откуда вы?

– Из России.

– России?

– Да, да.

Он немного растерялся. Явно не знал, что со мной делать. Наверное, в его практике я был первым российским гражданином – нарушителем ПДД. Повертев мое удостоверение в руках, он попросил меня выйти из машины. Ну, все! Я ожидал, что заставит положить руки на крышу машины и станет обыскивать, как в фильмах про гангстеров. Но вместо этого он показал мне на светофор и на «пиджин инглиш», рассчитанном на полных идиотов, начал рассказывать, «что значит красный, зеленый и желтый сигналы светофора». После каждой своей фразы спрашивал, нарочито упрощая: «Твоя моя понимай?»

Я понимай и кивай головой. После этой лекции он вернул мне удостоверение. Я знал об астрономических размерах американских штрафов и думал, на сколько же он меня накажет. Хорошо еще, что удостоверение не отобрал.

Но оказалось, что процедура наказания на этом закончилась. Он улыбнулся. Да, да именно улыбнулся.

– Будьте внимательны. «Би кэрефул», – услышал я на прощание, и его полицейский автомобиль растворился в воздухе, как будто его не бывало.

Это происшествие меня, как ни странно, привело в чувство. Весь путь до Сан-Пита ехал медленно и уже пытался более спокойно обдумать, что же произошло.

А подумать было о чем. В памяти начали всплывать некоторые странности общения с этим, если можно так сказать, продюсером.

Месяца за два до нашего отбытия в Новый Свет раздался звонок из офиса Рипа. Он попросил меня к телефону, благо я находился в театре.

– Алексей, давайте перенесем ваш приезд на более поздний срок. Одновременно с вами приезжает выставка «Сокровища царей» из России, и обстановка для продажи билетов будет не совсем благоприятной.

– А куда приезжает? В Сан-Пит?

– Нет, в Тампу.

– Так мы же в Тампе не выступаем. А площадки зарезервированы?

– Да, конечно.

«Ну, еще бы, – подумал я. – Ведь Мельник свою часть по оплате расходов гастролей выслал уже давно, и деньги точно были получены и должны быть потрачены Рипом по самому что ни на есть целевому назначению».

– Но с площадками я договорюсь. Сроки можно перенести.

– Да поймите же вы, наше театральное оборудование уже прошло московскую таможню и скоро должно быть погружено на корабль, чтобы отплыть во Флориду. Вернуть его невозможно. Давайте ничего не будем менять. Мы все-таки приедем в сроки, которые указаны в договоре.

После упоминания о договоре Рип немного скис и, конечно, вынужден был со мной согласиться.

Как потом выяснилось, рядом с ним сидел юрист, и мое даже мимолетное сомнение в вопросе перенесения сроков и даже фраза «я подумаю» были бы трактованы как намерение изменить условия договора со всеми вытекающими юридическими последствиями. А именно вину за изменение сроков свалили бы на нас. И деньги, полученные авансом из России, возврату бы не подлежали.

– А ты знаешь, что было в «Махафи» после первого акта, да и после окончания тоже?

Это меня спрашивала Таня уже после того, что я рассказал ей и Нине Ивановне о том, что происходит.

– А что такое?

– Пока ты там разговаривал с актерами и в конце выходил кланяться, помощники и клевреты Рипа бегали за кулисами и буквально шипели «это провал! это провал! дальше работать будет невозможно!»

– Да ты что? Публика-то стояла! Ты ж видела, какие овации.

– Ну, конечно. Тогда все удивились, но как-то быстро забыли. А у меня прямо перед глазами искаженные лица и злорадные глаза.

– Вот это да. А газеты?

– Слушай!

В разговор вступила Нина Ивановна.

– А ведь действительно, я им пересказываю, что написали, а Саша мне «да ничего особенного», быстро отвернулся и умчался с озабоченным видом.

Саша был русскоязычный американец, помощник Рипа, и он и еще пара человек из административного состава, но уже с нашей стороны, и были теми самыми людьми, которые говорили о провале. Так что же Рип с ними тоже, что ли, договорился? А его фраза на банкете о том, что «Литургию» теперь никто не остановит?

Да, вопросов было много. Хотя, к сожалению, ответ напрашивался сам собой. Организаторы, получив от Мельника деньги, свою долю в проект не внесли, а деньги Мельника потратили не на гастроли, а на себя. Скажем, на новый дом Рипа, куда он нас приглашал и очень гордился технической новинкой – вакуумным туалетом.

Да и другие тоже, наверное, что-нибудь получили себе по мелочи.

Двоюродная племянница Нины Ивановны, приехавшая ее навестить в Сан-Пит, услышав эту историю, стала вдруг, к нашей досаде, и, как показалось, совершенно неуместно смеяться, причем громко и до слез.

– Так это же «Продюсеры». Это же точно сюжет очень известного мюзикла. Там мошенники тоже собирали деньги на мюзикл, обещая огромные прибыли инвесторам в случае успеха. Зато в случае провала проект закрывался, и все средства оставались у них без всяких последствий. Поэтому мюзикл должен был быть очень плохим и обязательно провалиться после первого же показа. Так вот был шумный успех, и горе-продюсеров посадили.

Тут уже начали смеяться мы. Так оказывается, это классический сюжет!

Мюзикл «Продюсеры» я увидел позже в Лондоне. Причем ходил на него два раза, настолько мне понравился этот блестящий спектакль.

Племянницу Нины Ивановны звали Татьяна Колодзей. Она была известной галерейщицей, устраивала аукционы картин, покровительствовала современным художникам. Ее знали во многих странах. В попечительском совете ее компании значились имена монарших европейских особ, известных политиков, сенаторов и конгрессменов США, знаменитых людей искусства.

О, если б мы были художниками! Ее связи могли бы оказаться спасительными. Но что было делать в этой ситуации с театром? Неужели возвращать 62 человека и все наши 16 тонн оборудования бесславно в Москву?

И рассказывать всем, что нас подвели, обманули?

Думаю, этого я бы не пережил. Тем более, после двух лет, можно сказать, парения под небесами и такого успеха и в России, и в Америке.

Нет! Надо было что-то делать! Нашего злого гения Рипа не было в офисе, и на звонки он не отвечал. Да и, судя по всему, все, что он мог сделать сейчас, так это еще больше навредить.

Может, поискать своих давних друзей, которые уехали в Штаты? Но я не знаю их координат, да и чем они могут помочь…

А может, самим попробовать договориться с театрами? Да нет, это глупость. Организовать прокат, не имея ни связей, ни резерва времени на рекламу и продажу билетов, невозможно.

А может?.. С этими бесконечными «а может…» я, проведя бессонную ночь, смог заснуть только под утро.

На следующий день, как всегда, во Флориде ярко светило солнце. Было не жарко, а блаженно и благодатно тепло. Из моего окна на самом верхнем этаже гостиницы было хорошо видно, как наши ребята кто плавал в гостиничном бассейне, кто сидел в уличных джакузи, а кто грелся на пляже на берегу Мексиканского залива. За прошедшую неделю все подзагорели и стали не по-советски улыбчивы и доброжелательны. Было очевидно, что ближайшее будущее представлялось им в самых радужных красках.

Как же им всем рассказать, что… да вообще обо всем рассказать? Ведь я так и не придумал, что делать. А это означало только одно – надо возвращаться. Собравшись с духом, я снял трубку и набрал номер Мельника.

Два долгих гудка.

«Батюшки, да в Москве же еще раннее утро!»

Я бросил трубку.

Через несколько секунд звонок. Ну, думаю, все-таки я его разбудил. Приготовился к тяжелому разговору. Но звонил не Мельник.

Это была Татьяна Колодзей. Она говорила долго, ругала Рипа, рассказывала, что можно сделать, сыпала множеством незнакомых мне имен и после того, как запутала меня окончательно, вдруг сказала просто и ясно: «Ну, в общем, через два часа мы выезжаем в Майами, у нас встреча с Джином Ростоффом. Я уже договорилась».

Я еще не понял, кто такой Джин Ростофф и для чего нужна встреча с ним. Но, по крайней мере, все-таки это будет попытка что-то сделать. Лучше, чем ничего. И мы: это моя жена Таня, я и Татьяна Колодзей поехали в Майами.

По дороге Татьяна рассказала нам, что, кроме того, что он ее хороший знакомый, Джин Ростофф – один из руководителей крупнейшей в мире…

– Что, что, это действительно так?

– Именно, без всяких преувеличений крупнейшей в м-и-р-е юридической фирмы «Бейкер МакКензи», а именно, глава ее отделения в Майами. И через его контору проходит юридическое оформление всех сделок между Штатами и Южной Америкой.

– Ничего себе!

– В общем, чрезвычайно влиятельная персона.

Она с ним уже говорила, рассказала о том, что произошло. И он сам предложил встретиться и обсудить ситуацию.

Наша встреча – это недолгий ланч в японском ресторане. Я, собственно, ничего обнадеживающего не надеялся услышать, но после того как г-н Ростофф посреди всех всяких вежливых и ничего не значащих фраз вдруг сказал совершенно неожиданно для меня:

– Алексей, поверьте, мне стыдно за таких американцев, как Рип. Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы помочь вам.

Вот после этих слов мне показалось, что, может, еще не все потеряно.

А Ростофф продолжал.

– Я познакомлю вас с Джерри Феннеллом. Я знаю его очень давно. Он абсолютно честный и порядочный человек. Думаю, он сумеет сделать так, чтобы ваше шоу продолжалось. Сколько у вас спектаклей по плану?

Я ответил.

– Ну, это-то он вам точно сделает. Если, конечно, Татьяна поможет. Я правильно говорю, г-жа Колодзей?

Джин Ростофф улыбался.

Улыбались и мы.

«Так что, может, мы еще и выберемся? Господи! Уже в который раз-то? Ну почему у меня получается все с дикими препятствиями? Одна подножка за другой. Сколько я еще смогу выдержать?»

Я понимал, что ничем не мог помочь ни Джерри Феннеллу, который оказался добродушным, энергичным и каким-то очень оптимистичным человеком, ни Татьяне Колодзей с дочерью, очень толковой и целеустремленной молодой особой, приехавшей на помощь из Нью-Йорка.

Я просто сидел сложа руки и ждал, когда все само собой получится. И получилось! Конечно, не само собой. Новая команда, взявшаяся управлять проектом, приложила огромные усилия для спасения ситуации.

И вот наконец Джерри звонит мне и очень значительным и загадочным тоном приглашает к себе домой, где он устроил маленькую штаб-квартиру нашего проекта. Татьяна с дочерью уже были там.

Первое, что я увидел, войдя в комнату, где все собрались, была свернутая карта, лежавшая на столе.

Я понял, что это и есть главный сюрприз для меня.

А ну, конечно, это карта Флориды, где они небось отметили все города, куда мы поедем.

И я почти что не ошибся. Джерри развернул передо мной карту. Там действительно были отмечены точки для наших гастролей. Но это была карта не Флориды. Это была карта США.

«Дорогой Сергей Григорьевич!

Рад сообщить вам, что, несмотря на некоторые непредвиденные трудности, мы работаем точно по плану. Количество сыгранных спектаклей соответствует нашему договору. Изменились лишь некоторые места наших выступлений, но на количестве зрителей это не отразилось.

Больше того, у нас есть совершенно реальный план продолжения гастролей и после рождественских каникул. Причем не только во Флориде, но и в других городах США. Мы провели переговоры с Центром исполнительских искусств им. Кеннеди в Вашингтоне, в Солт-Лейк-Сити и Прово в очень крупных университетах. Есть предложения из Нью-Йорка и Северной Каролины. Актеры готовы за время рождественских праздников выучить весь спектакль на английском. Так просили наши новые прокатчики Джерри Феннелл и Татьяна Колодзей. Я уже вам о них рассказывал. Если вы даете добро, то мы начнем продвигать этот новый проект…»

Это отрывок из моего очередного письма-отчета Мельнику, написанного недели через две после нашей встречи с Ростоффом.

А это хроника последующих событий:

Мельник одобряет наш план.

«Бейкер МакКензи», пригрозив Рипу судебным преследованием, возвращает театру исключительные права на прокат спектакля в США.

Для деятельности в США я создаю две организации: «Alta Productions» и фонд «Rybnikov foundation». Бухгалтерский учет этих компаний с подачи Ростоффа берет на себя знаменитая компания «Куперс и Лайбренд». Теперь мы можем официально заниматься прокатом спектакля.

Мы выступаем в театрах, в театральных залах университетов, в христианских церквях уже на английском, как я обещал Мельнику.

Протестантские церкви – это, по сути, огромные концертные залы. Запомнился один эпизод.

Во время нашего спектакля одна зрительница в церкви упала на пол и странно задергалась. Я испугался.

– Что с ней?

– Ее трогать нельзя, на нее сошел Святой Дух.

Для православного человека это было совсем уже в диковинку, и после спектакля наш хор, сойдя со сцены в зал, для зрителей пропел православные молитвы. На всякий случай. Прием был самый восторженный. По-моему, никто из пришедших в церковь американцев не слышал раньше православных молитв.

На несколько дней нам задержали выплату денег на гостиницу. Американцы, кстати, те самые прихожане протестантской церкви, узнав об этом, поселили всю нашу труппу у себя в домах. А законы у них были очень строгие. Никакого спиртного. Ни курения. И всех остальных излишеств!

А я-то наших ребят знаю. Не буду вдаваться в подробности, но приходилось им устраивать головомойку не раз и не два.

Далее.

Балетная звезда Барышников где-то в Японии подвернул ногу и отменил свои выступления в театре «Кравиц» в Вест-Палм-Бич. Мы выкупили это время и дали один спектакль в помещении, по роскоши не уступавшем Большому театру, с пятью ярусами и широкой и глубокой сценой. На спектакль пришел католический архиепископ Флориды г-н Смит и священник американской Русской православной церкви. Они стоя аплодировали после окончания спектакля и сказали мне самые теплые слова о «Литургии».

В феврале едем в совсем уже американскую глубинку. Штат Юта! Сначала в Солт-Лейк-Сити, а потом по заснеженной довольно опасной дороге (очень скользко, темно, много аварий с печальными исходами) мимо длинных тюремных заборов в Прово в мормонский университет. Встречают радушно. С гордостью показывают здание. А гордиться есть чем.

Представьте длинный коридор, по обе стороны обычные межкомнатные невысокие двери. И вот за одной самой рядовой из многих дверей сногсшибательное зрелище. Воплощенная мечта каждого, кто посвятил свою жизнь музыкальному театру. Зал тысячи на три человек. С классическими пятью ярусами. Сцена громадная, с немыслимой высотой. Большая оркестровая яма. О световом и сценическом оборудовании и говорить не приходится. Я цокаю восторженно языком.

– Это наш репетиторий для тех, кто увлекается театром.

– Ну, если это репетиторий, то, наверное, есть и театр? – спрашиваю у сопровождающего очень строго одетого (черный костюм, черный галстук) молодого человека.

– Ну, конечно.

Мы возвращаемся в коридор. И входим в дверь напротив. Такую же невыразительную.

А за ней… Точно такой же зал.

Да, да! Две Мариинки по сторонам длинного служебного коридора.

Но мормоны нас с «Литургией» в Прово не пустили. Цензуру не устроили некоторые тексты. А студентов это только раззадорило. Узнав, что мы договорились выступать в соседнем городе, они просили повесить афиши и у них, чтобы посмотреть «запретную» оперу.

Февраль 1995-го. У театра заканчиваются трехмесячные рабочие визы. Хочешь не хочешь, а придется после теплой Флориды вдохнуть морозного московского воздуха. Да и семьи актеров, оставленные в России, почти потеряли надежду увидеть своих жен, мужей, пап, мам, детей. Все-таки целых три месяца в разлуке! После отъезда труппы Флорида становится скучной, чужой и неуютной. Все наши пресловутые 16 тонн оборудования пакуем и… оставляем на складах в Америке. Ведь все верят, что после недолгого перерыва гастроли продолжатся.

У Джерри большие планы, и не только планы. Реальные договоренности с площадками. Начинать будем в Центре исполнительских искусств им. Кеннеди в Вашингтоне, с которым уже подписан контракт, а дальше, скорее всего, Нью-Йорк. И именно туда мы и отправляемся с Таней. Во-первых, на переговоры о гастролях. Во-вторых, на встречу с Эрнстом Неизвестным и Василием Аксеновым. За Эрнста Неизвестного совершенно неожиданно для нас вышла замуж Анечка Минасбекова, с которой мы дружили в Москве. Будет о чем поговорить. Несмотря на то что Аксенов и Неизвестный были друзьями Вознесенского, я лично не был с ними знаком.

Вот будет интересно показать им видеозапись «Литургии». А может, вообще устроить презентацию для нашей эмигрантской элиты? В качестве «промоушен» наших будущих гастролей. И вот в знаменитом нью-йоркском отеле «Плаза» точно, как когда-то в «Дон Сезаре», собираем публику, правда, здесь только нашу русскоязычную. Все смотрят очень внимательно.

А Эрнст Неизвестный после показа даже дает интервью радиостанции WKRB 90, 9 FM 21 марта 1995 г. Вот что он сказал:

«…Первый раз я увидел в кино и театре нечто близкое мне. Я только так могу говорить. В наше исключительно циничное время, когда серьезность является плохим тоном, когда «джентльмены» должны говорить серьезные вещи несерьезно, первый раз СЕРЬЕЗНО говорится о СЕРЬЕЗНОМ. Мне кажется, что это героика. Я не боюсь говорить это слово, хотя оно дискредитировано псевдогероями XX века. Создание высокой трагедии под стать задаче. Кроме того, это еще и огромная перспектива в развитии как стиль…»

Прощальный вечер в Нью-Йорке. Аксенов и Неизвестный приглашают нас во французский ресторан высокой кухни. Это потрясающий финальный аккорд всей американской эпопеи. Все, казалось, было так замечательно. Знал бы я тогда, что ждет меня в Москве.

Возвращение

– Алексей Львович, из ВИЛСа звонили, говорят, чтоб мы там сворачивались.

– Как? У нас же с ними договор.

– Так он закончился, а продлевать не хотят. А еще, вот, повестка из суда.

– Суда? По авторским правам, что ли? Я ни на кого в суд не подавал.

– Да нет. Вы в качестве ответчика.

– Чего, чего?

– Кстати, одно заседание вы уже пропустили.

– Но меня же не было в России. Я не знал.

– А это их не касается.

Все это обрушила на мое еще неокрепшее после Америки сознание Марина Павлова, наша бессменная руководительница канцелярии и несгибаемая патриотка театра. В ее голосе были праведное негодование и возмущение. Ясно, что эти события ничего хорошего ни мне, ни театру не сулят. А в несправедливости всего происходящего она была стопроцентно уверена.

ВИЛС отказал нам категорически и навсегда. Театр-модуль надо было упаковывать в железные контейнеры и увозить на склад. Такой вот сказочке конец. Жалко. Придется искать новое помещение.

В суд не иду. Все-таки надо вначале выяснить, в чем же меня обвиняют. В конце концов, найти адвоката. Не одному же беззащитному мне туда являться. Этого промедления мне судья не простила, и буквально через неделю у нас в офисе появились гости.

– Алексей Львович! К вам пришли… или за вами!

Шутка Варвары Алексеевны была очень удачной, особенно учитывая то, что пришли описывать имущество театра.

Первым делом читаю постановление суда.

Так вот откуда, оказывается, ноги растут. Заявление в суд написала уволенная сотрудница С. Она отвечала за наш график выступлений и контракты с площадками во Флориде и уж наверняка точно знала, что никаких договоров с концертными залами на наши спектакли подписано не было. Они с Рипом просто договорились провалить наши гастроли. Ну чем это все обернулось, я уже писал. Сейчас же мне предъявлялись претензии, что не все актеры получили положенную по договору зарплату. Абсолютный абсурд! Все получали выплаты строго по ведомостям и к тому же, кроме нее, никто никаких заявлений не подавал. Суд не должен был принимать этого дела к рассмотрению. Но тем не менее судебные исполнители, стоявшие передо мной, были более чем реальностью.

Читаю более внимательно постановление. Смотрю, там написано: «Театр Анатолия Рыбникова». Мой домашний, а не театральный адрес. И приказано изъять маркшейдерский пульт (вместо микшерного).

– Ну что ж, идите к Анатолию Рыбникову, в квартиру на втором этаже и отбирайте у него все это, а здесь вам делать нечего. Давайте-давайте.

И выпроводил их. Не знаю, откуда взялась храбрость. Но уж больно отвратительно все это было.

На следующее заседание суда я притащил все документы, все ведомости с подписями актеров. Я ведь вел скрупулезнейшую бухгалтерию по зарплате и в Америке, и в России. Да и не только по зарплате. У меня были задокументированы все расходы, включая даже квитанции по 50 центов о проезде через платные шоссейные дороги. Все это я готовил для Мельника. Кстати, он даже ни разу не захотел посмотреть мои отчетности. Зато они пригодились мне совершенно в других ситуациях, из которых первой было заседание суда.

Истицей была только С. Вместо паспорта она предъявила суду удостоверение сотрудника какой-то спецслужбы. Какой именно, я, естественно, увидеть не мог, но судья удовлетворилась этим документом.

Когда были исследованы все бухгалтерские документы и выслушаны мои объяснения, судья быстро во всем разобралась и вынесла соответствующее решение. Естественно, в мою пользу. Удар явно не удался. Но это был не последний удар по театру.

В это же время в «Московском комсомольце» появляется оскорбительная гнусная статейка о наших гастролях в Америке. Ни слова правды, только одна грязь. Я пишу письмо на имя главного редактора, уличая газету во лжи. Ни ответа, ни опровержения. Понятно, что ожидать другого в такой ситуации было бы сложно.

Но надо продолжать работать. Иду в Комитет по культуре Москвы к его председателю. Рассказываю о театре-модуле, полностью построенном и оборудованном не за счет бюджета, и практически предлагаю его в подарок городу. Только дайте место, где его разместить! Я ведь точно знаю, что в Москве тогда было много закрытых кинотеатров, которые чуть ли не силой навязывали разным деятелям и коллективам. «Только возьмите и сделайте там, так сказать, очаг культуры». Тогда помещения получили многие и очень многие…

Но для нашего театра у председателя комитета было припасено свое необщее выражение лица. А точнее, гримаса брезгливости. И ироничная ухмылка. «Да упаси вас боже! Откуда же у нас свободные помещения? И сроду не бывало! Все давно занято». Мне указали на дверь.

– Слушай, а чего ты к каким-то там чиновникам ходишь? Ты же знаменитый композитор. На весь мир. Тебе надо на самом высоком уровне вопросы решать. Хочешь, я тебе встречу с Черномырдиным устрою?

Все это мне сказал мой приятель, с которым я поделился своими горестными мыслями о несправедливости этого мира.

– Ну, давай, устраивай.

Говорю, а сам думаю: «Ну, мели, Емеля, твоя неделя».

Через некоторое время звонок. Голос моего приятеля в трубке радостно сообщает:

– Ну все, я договорился!

– О чем?

– Как о чем? О встрече с Черномырдиным!

– Ну и когда мне к нему идти?

– Не надо никуда тебе идти. Он сам придет к тебе.

– В подвал?

– Почему так сразу в подвал? В творческую мастерскую. Так сказать, навестить гения на его рабочем месте.

– Врешь.

– Увидишь.

Время было назначено. Куплены пирожные и всякие закуски, суперэлитный коньяк, что-то еще «самое-самое». Но все равно я думал, что меня мой приятель разыгрывает, пока не узнал, что с нашего переулка и соседних улиц убран весь транспорт и произведена так называемая зачистка прилегающей территории. Затем в подвал пришли собаки и в сопровождении очень серьезных людей облазили и обнюхали все закоулки. После этого пришел менее серьезный человек и, любезно улыбаясь, попросил ничего не предлагать из еды, никаких пирожных и закусок, а уж о спиртном и говорить нечего. Очевидно, чтобы избежать отравления.

И когда эта свита в достаточной мере сыграла короля, вошел наконец сам Виктор Степанович.

Первым делом мы выпили коньяку и закусили пирожными. И пошли смотреть подвальный театрик и слушать музыку. Все прошло замечательно. Я вручил письмо с просьбой о помещении для театра. На прощание премьер крепко пожал мне руку и улыбнулся. Дескать, все будет хорошо. Мне ничего не оставалось, как ждать ответа и каких-то событий в ответ на мое письмо.

И события не заставили себя долго ждать. Моему сыну Мите пришла повестка (ах, эти чертовы повестки) не откуда-нибудь, а из военной прокуратуры. Митя был освобожден от прохождения воинской службы из-за язвы двенадцатиперстной кишки. Это было наследственное. Я мучился с язвой в молодости много лет. А. И. Хачатурян тоже страдал этим и говорил мне, что это типично композиторская болезнь. От творческих переживаний. И лечится лучше всего успехом у публики. Это, конечно, была шутка, но Митя тогда уже начинал писать музыку, и язва была у него самая что ни на есть настоящая композиторская.

Но был написан донос, что освобожден он от армии по блату, за деньги. Прокуратура отреагировала и направила Митю на совсем уж зверскую комиссию в спецгоспиталь Министерства обороны. Он пролежал там почти неделю. Диагноз подтвердился. Освобождение от военной службы было правильным и законным. Еще один удар мимо. Хотя сил отражать удары становилось все меньше.

На мое письмо Черномырдину никакого ответа я так и не дождался и продолжал по инерции искать помещение. Но внутри нарастало чувство полной безнадежности. Казалось, еще один удар, и я не выдержу, свалюсь.

И удар последовал. К нам в офис ворвались люди в масках. Налоговая полиция! «Всем оставаться на местах. Будет производиться выемка документов».

Они забрали все наши финансовые документы по «Современной опере», «Международному центру аудиовизуальных искусств» за все годы работы и ушли, оставив в шоке всех, кто был там. Марина Павлова пыталась было качать права: «Покажите постановление!» и что-то в этом роде. На нее цыкнули, как на сумасшедшую. Налоговая полиция тогда была всемогуща. Я пришел в офис немного позже, когда там оставался один из их сотрудников. Он смотрел на меня, как на какого-то червяка.

– А у вас есть лицензия на занятия этого рода деятельностью?

– Какой деятельностью? Музыкой, творчеством? Я же композитор.

– А где документы, подтверждающие, что вы композитор, а не самозванец?

– У меня диплом консерватории.

– Где он?

– Дома.

– Предъявите.

Я поднялся в квартиру, с трудом нашел диплом, принес в офис, скопировал его, отдал копию. Сотрудник, не прощаясь, ушел, явно разозленный наличием диплома.

Через знакомых я нашел возможность встретиться с начальником налоговой полиции Москвы. Пришел к нему в контору. Рассказываю, спрашиваю, почему нас проверяют, ведь мы не бюджетники и налоги платим исправно. Отчеты наши инспекция принимает каждый квартал.

– Вот видите! – говорит он. – Раз у вас все в порядке, вам и нервничать не нужно. Живите спокойно.

Действительно, а чего психовать-то? Счета наши арестовали. Работать стало невозможно. Без зарплаты актеры, конечно же, разбегутся, и все станет совсем спокойно.

Но это было не все. Чтобы окончательно добить нас, был нанесен последний удар. Жильцы дома, в котором был наш театр, давно осаждали всякие учреждения по недвижимости, чтобы отобрать у театра подвал под свои личные нужды.

Но у нас был договор аренды с взаимными обязательствами, и поэтому ходу их письмам, конечно же, не давали. А тут вдруг взяли и начали проверять правильность перепланировки. И вот предписание: «в такие-то сроки…», «а в случае невыполнения предписания…» «подлежит расторжению…» «административная ответственность…» и т. д.

Ну, что ж! Чтобы сохранить подвал в надежде на мифическое будущее… Неужели все-таки?..

Да, придется уничтожить театр.

И вот мусорный контейнер заполняется обрывками черного бархата, погнутыми железками, которые были частью конструкции сцены, кусками деревянной обшивки пандуса, бесформенными глыбами известки вместе с креплениями для фонарей.

За это время безусловно стало ясно, что никакого продолжения гастролей не будет. Из Америки привезли, опять же по морю, все наше оборудование и сложили тоже на склад. Мы все-таки попытались продолжить работать даже в такой обстановке. Нам дали возможность сыграть несколько спектаклей в Театре киноактера. Но это было последнее, что было можно сделать.

Проверка налоговой полиции длилась около года. В заключительном акте была написана последовательность немыслимых по своему бюрократизму фраз, из которых следовало, что нарушений у нас не обнаружили, за исключением одной неправильно оформленной квитанции на заправку бензином театральной машины. И это было единственное, в чем нас нашли возможным обвинить за все годы работы.

Бумага пришла в адрес театра. Театра, который давно уже прекратил свое существование. Я читал это послание, сидя на каком-то ящике посреди разрушенного зрительного зала. В груде мусора у стенки увидел обрывки нотной бумаги с моими эскизами и набросками для будущих работ. Наверное, выпали из коробки при упаковке. Вытащил, посмотрел и… бросил обратно. Да кому они сейчас нужны? Кому нужен я сам? Мне было уже 52. И начинать все снова уже точно было поздно. В зал вошла кошка. Мы ее держали в подвале, во-первых, потому что жалко. А потом так, на всякий случай, вдруг опять какая-нибудь крыса появится. Во время спектаклей была страшная опасность, что кошка прорвется на сцену и погубит все впечатление от спектакля. Но теперь-то ей можно все! Теперь она стала здесь хозяйкой. Я гладил ее за ухом и вспоминал далекий 1959 год:

…Кошка лежала на подоконнике над батареей. Она потягивалась, мурлыкала и щурилась от удовольствия. На столе передо мной стояли вкуснейшие творожные оладьи со сметаной, приготовленные мамой. Несмотря на то что в кухне было тепло и даже жарко от батарей и включенной газовой духовки, меня пробивал озноб, и было ужасно неуютно даже от одной мысли, что я сейчас должен буду выйти на улицу в абсолютную темень и жуткий мороз градусов эдак под тридцать и ждать автобуса, который меня повезет по Новохорошевскому шоссе в центр, на Арбат, в ЦМШ к началу занятий. Дорога с пересадками и ожиданиями на остановках занимала часа полтора. Поэтому вставать нужно было в 6.00, чтобы успеть к полдевятому к первому уроку. И так каждый день.

А она, эта кошка, будет продолжать валяться на своем подоконнике в тепле и неге. И не надо ей учиться, надрываться и чего-то добиваться. Это была состоявшаяся и успешная кошка. Причем без всяких усилий с ее стороны. Вот мне бы так! Но нет! Приходится выходить на улицу, скрипеть по заледеневшему снегу, проходя свои триста метров до остановки. Закрывать лицо воротником от пронизывающего ветра. Спать, стоя в переполненном автобусе, а если не спится, разглядывать узоры из толстого слоя инея на автобусном стекле. И мама, и я верили, что вот через несколько лет я окончу ЦМШ, потом консерваторию, буду писать музыку, и может быть, когда-нибудь у меня появится свой музыкальный театр – моя детская мечта!

Мне тогда было тринадцать лет, и автобус увозил и увозил меня с моими надеждами и мечтами в непроглядную морозную темень…

P. S. Объективка с комментариями.

В 1999 году решением Правительства Москвы была учреждена «Государственная творческая мастерская под руководством А. Рыбникова».

В том же 1999 г. Указом Президента РФ Ельцина Рыбникову было присвоено звание народного артиста РФ.

В 2002 г. А. Рыбников становится лауреатом Государственной премии РФ.

В том же 2002-м Рыбников получает национальные премии «Ника», «Золотой орел», «Кинотавр», «Золотой Овен».

В 2007-м Рыбников становится лауреатом премии «Триумф».

В период с 2000 по 2010 год А. Рыбников возвращается к работе в кинематографе. Он пишет музыку к фильмам П. Чухрая, Н. Лебедева, Э. Рязанова, В. Хотиненко, С. Говорухина, П. Лунгина.

С 1999 года А. Рыбников снова начинает создавать симфонические партитуры. Его произведения исполняют В. Гергиев, Ю. Башмет, В. Федосеев, А. Князев, Е. Мечетина, А. Баева, Т. Курентзис, А. Сладковский, Х. Андриеску, М. Горенштейн и др.

В 2012 г. им закончена музыкальная драма по роману Л. Н. Толстого «Война и мир».

В 2009 г. «Театр Алексея Рыбникова» на свой фестиваль в Ля Кост (Франция) приглашает Пьер Карден с премьерным показом авторской версии «Юноны» и «Авось». В последующие пять лет этот и другие спектакли театра исполняются сотни раз в Москве, в Петербурге, других городах России, в Нью-Йорке, Чикаго, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, Торонто, Монреале, Берлине, Франкфурте, Гамбурге, Хельсинки, Иерусалиме, Тель-Авиве, Риге, Таллине и др.

В 2006 г. на праздник Преображения Господня 19 августа А. Рыбников поднимается на вершину Святой горы Афон.

И еще:

В 1999 году А. Рыбников вступает в гражданский брак с Т. Кадышевской, а в 2002-м они регистрируют официальный брак.

Когда в конце 90-х я находился в самой нижней точке моего пике и никому в целом свете был не нужен, а даже обременителен со всеми моими новыми творческими идеями, я встретил Татьяну Кадышевскую.

Не имеют особого значения обстоятельства нашей встречи, не очень важен сейчас и проект, над которым мы вместе работали, но произошло главное: я начал снова писать музыку. Мне снова было интересно и азартно продолжать борьбу и сражаться на моих «баррикадах».

Меня любили и мною снова гордились. Я откровенно петушился перед ней и все время как бы доказывал: «смотри, я могу написать вот так вот, как в XVIII веке» и писал Четвертую симфонию, «А могу вот так!» – и появлялись «Кончерто гроссо».

А потом стало все еще серьезнее. И в наших отношениях и в музыке, которую я писал. Я уже не мог остановиться и испытывал огромную радость от возвращения после тридцатилетнего перерыва к симфоническому творчеству. На своем юбилее в 2005 г. я вышел на сцену Большого зала консерватории и торжественно произнес: «Я вернулся!»

Слова таинственного незнакомца на премьере «Литургии» о том, что этот спектакль лишь часть некоего гораздо большего произведения, не остались без ответа. После 2000 года были написаны еще три части: «Тишайшие молитвы» (с хорами, очень, как мне кажется, похожими на те, что я слышал в детстве на Волге), «Симфония сумерек» и «Воскрешение мертвых».

Цикл, которому я дал название «Последняя секвенция», или «Sequentia ultima», теперь, кажется, окончательно завершен.

* * *

Помещения для театра, для настоящего театра со зрительным залом, сценой, фойе, гримерками мне так и не дали. Вернее, давали несколько раз, принимали официальные решения о передаче кинотеатров нашей мастерской, а потом отменяли эти решения под предлогом передачи зданий под торговые центры и… вот уже много лет эти кинотеатры так и стоят бесхозными.

Вместо этого мне все-таки удалось получить под репетиционную базу крошечные по театральным меркам, размерам, ну, скажем, с вестибюль средней руки театра, помещения, даже, скорее, комнаты, в которых и проходит процесс подготовки спектаклей. Эта наша репетиционная база расположена в очень примечательном доме – первом российском небоскребе, построенном еще в 1911 году в Большом Гнездниковском переулке.

Читаю как-то подаренную мне книжку об истории этого дома. Разные интересные истории и знаменитые персонажи. И вдруг… поначалу даже не могу осознать, что это действительно правда, но вот оно, черным по белому: в этом доме в феврале на Масленицу познакомились Елена Сергеевна и Михаил Афанасьевич. А кривой переулок, по которому шла Маргарита, и есть Большой Гнездниковский. Лезу в Интернет. Все действительно так.

В экскурсионном перечне мест булгаковской Москвы значатся Большой Ржевский, д. 11 и Большой Гнездниковский, д. 10. Но это же адреса нашей творческой мастерской!

Вспоминаю все, о чем мы говорили с Еленой Сергеевной. Загадочная история с Большим Ржевским, а теперь вот выходит, что она поселила наш театр еще в одном дорогом для нее месте?

Даааа… похоже, у меня уже полная неадекватность в восприятии обычных житейских фактов. А впрочем, кто его знает?

История эта не закончена и может таить в себе много сюрпризов. На все воля божья!

Аличка, Лева и Алеша

Друзья Саши Сухорукова считали, что ему здорово повезло. Еще бы! Он устроился на работу в шикарное место. Играл в составе джазового квинтета в самом «Яре», или ресторане гостиницы «Советская». Тут тебе и роскошный ужин, и солидные чаевые.

Но, несмотря на то что это тепленькое местечко являлось предметом зависти его приятелей, Саша Сухоруков был глубоко несчастен. Он терпеть не мог и джазовые импровизации, и ресторанные подачки. Он в молодости готовил себя к тому, чтобы стать настоящим классическим пианистом и блистать в концертных залах.

Но не сложилось. К тому же только что закончилась война, и ему надо было как-то выживать. И вот в утешение себе и убегая от несправедливого мира, он целыми днями играл на пианино в своей маленькой комнатке в коммуналке любимых Шопена и Рахманинова. Всем говорил, что это для того, чтобы не потерять форму, а на самом деле это и было его настоящей жизнью.

Соседи по квартире на него не жаловались. Во-первых, играл он по-настоящему виртуозно. Во-вторых, население коммуналки было не совсем обычное. В комнате, соседней с Сашиной, жила одинокая женщина.

Она очень редко выходила из своей комнаты, но когда Саша иногда все-таки встречал ее в коридоре, он пугался ее темных, почти черных глаз и напряженного, устремленного в одну точку взгляда. Казалось, она постоянно была сосредоточена на какой-то непрестанно мучившей ее мысли. У нее был официально установлен диагноз шизофрения, никто не знал ее имени, и во всем доме ее звали «психа».

Отвратительно и негуманно. Но жители коммуналок были, увы, жестоки. Врач прописал этой несчастной заниматься каким-то трудом, что-то мастерить. И она целыми днями пилила, стучала молотком, делая тумбочки, табуретки и даже небольшие шкафчики. Очевидно, кто-то у нее это покупал, и это было единственным ее заработком.

В квартире была еще одна комната. Самая маленькая, всего десять метров. В ней жила художница-надомница со своей матерью. Мать звали Анной Степановной, а свою дочь Александру она звала Аличкой. Они приехали в Москву еще в двадцатых годах. Вместе с главой семьи Алексеем Ивановичем. В Москве он устроился работать скромным провизором в аптеке, но если бы видели его акварели! До наших времен уцелели всего только две, но и по ним можно было точно сказать, откуда у Алички был талант художницы.

А ее талант очень ценили модницы из «бомонда» тех лет. Она для них расписывала по своим рисункам платочки и шарфики, делала изящнейшие шляпки.

В этой маленькой семье все самозабвенно любили друг друга, и когда Алексей Иванович в 1936-м умер от тифа, казалось, жизнь остановилась и продолжения не будет, только маленький холмик могилки на Ваганьковском.

Но жизнь, конечно же, продолжалась. Первое замужество Алички было неудачным. В этом браке детей у нее не появилось. Она проверилась у врачей. Результат обследования был ужасным – детей у нее не будет никогда!

Вот так они и встретили войну: вдвоем в целом мире, мать и дочь. В октябре 1941-го, когда все бежали из Москвы, они решили остаться, будь что будет!

Аличка самоотверженно дежурила на крышах домов, гася немецкие зажигательные бомбы, «зажигалки». И научилась это делать так здорово, что стала возглавлять дружину гражданской обороны.

Потом в 1944-м она встретила музыканта-скрипача Леву, который приехал из бесконечных поездок с оркестром по фронтам на короткую побывку в Москву. Любовь была мгновенная, с первого взгляда. Лева уехал, Аличка осталась ждать. И тут произошло неожиданное: Аличку, памятуя ее заслуги в гражданской обороне, вызвали в НКВД и предложили сотрудничать. Это была катастрофа: согласиться она не могла, а отказаться!.. Последствия такого шага были очевидны и ужасны. Оставалось одно – молиться.

И молитвы были услышаны. Случилось невозможное: Аличка оказалась… беременной. После той единственной встречи с Левой осенью 1944 г. Вопреки всем приговорам врачей. «Органы» оставили ее на время в покое, а потом и совсем забыли про нее. Еще не родившийся ребенок спас свою маму.

Ребенок родился через два месяца после Победы, в июле 1945-го. Это был мальчик. Его, конечно же, назвали Алешей в честь дедушки.

Так в трехкомнатной коммуналке появился еще один обитатель. И пассажи Саши Сухорукова, и стуки и взвизгивание пилы из комнаты «психи» были первыми звуками, встретившими его в этом мире.

Лева бывал в этой квартире не очень часто. Он не мог так сразу развестись со своей законной женой, и к тому же он почти все время находился в поездках с гастролями. Но когда он появлялся, ко всем звукам, наполнявшим коммуналку, прибавлялись Паганини, Сарасате и упражнения на скрипке.

Аличкин «бутик» пользовался успехом. Ее заказчицами становились не просто рядовые модницы, а дивы из киномира и даже, страшно сказать… сама Тоня Минц, жена Клементия Минца, сценариста, автора «Укротительницы тигров», «Медового месяца», да и многих других фильмов, что в те времена автоматически означало несметное по советским меркам богатство.

На Новый год Аличку приглашали в Дом кино на ул. Воровского. Потом стали приглашать вместе с Левой. Это считалось очень престижным.

Знаменитые актеры, известные режиссеры! Но больше всего поразило ее воображение то, с каким обожанием и пиететом встречали на банкетах в Доме кино мэтров-композиторов, приезжавших на больших черных машинах.

Ах, эта блестящая жизнь! Вот бы ее Алеша когда-нибудь тоже стал предметом всеобщего восхищения! Стал бы знаменитым и, конечно, суперобеспеченным! Эти мысли не давали ей покоя и скоро превратились в почти навязчивую идею-мечту. Она хотела взять реванш у этой жизни за прозябание в коммуналке, за гроши, в которые оценивали ее работу, в конце концов за то, что счастливой семьи у нее к тому времени так и не сложилось, и Лева на развод не торопился подавать. Она мечтала, чтобы ее сын прославился и ему никогда бы не пришлось жить в унижении и страхе.

И это все осталось бы только мечтами, как у очень и очень многих, но надо было знать характер Алички! Она начала эти грандиозные идеи воплощать в жизнь!

Когда Алеше исполнилось шесть лет, в планировке Аличкиной комнаты произошли разительные перемены. Две кровати, на которых умудрялось спать все семейство, были передвинуты таким образом, чтобы освободить как можно больше пространства. Длинный сервант-буфет был сдан в коммиссионку, и на его место поставили с огромными трудами протиснутое сквозь маленькую дверь немецкое пианино. Было принято решение учить Алешу музыке. Лева возражал, хорошо зная, что такое музыкантский хлеб. Да кто его слушал! Ведь будущее рисовалось совсем не такое, как у Саши Сухорукова или у Левы. Впереди Аличка видела для своего Алеши только Олимп!

В музыкальную школу принимали с семи лет. Готовил к поступлению, конечно, Лева. Первые «до-ре-ми-фа-соль», первые «жили у бабуси…» Алеша учил вместе с Левой, вызывая своей нерадивостью вспышки раздражения и даже безнадежного отчаяния. «Никогда из него ничего не получится. Он абсолютный лентяй, даже элементарные вещи не хочет делать». Эти доводы Левы Аличку не убеждали, и она упорно добивалась продолжения экзекуции-обучения.

Честно говоря, на начальном этапе учиться музыке очень скучно. Труд без всякого результата. Куда интереснее колотить кулаками по басовым клавишам и изображать рычание медведя или быстро перебирать клавиши в самом верхнем регистре. Очень похоже на пение птичек!

Но чему-то Алеше пришлось все-таки научиться.

Для поступления в школу он приготовил несколько самых простеньких пьес, и весной 1952-го года Лева повел сына на первое настоящее испытание в жизни – вступительный экзамен.

Играть Алешу никто не попросил. Зато просили прохлопать в ладоши разные ритмы и, главное, спеть мелодии. Этого Алеша как раз никогда не делал, страшно зажался, растерялся, не выполнил ни одно требование и был признан негодным для поступления в музыкальную школу.

Но не подумайте, что Аличка так просто сдалась. Нужно петь и выстукивать разные ритмы? Был нанят педагог по сольфеджио, и оказалось, что для Алеши эти нехитрые упражнения не составляют никакого труда. Кроме того, он быстро научился писать ноты и продолжал заниматься на фортепиано.

«Играй, учи пьесу! Что ты отсебятину какую-то играешь?»

Эти отцовские одергивания доводили мальчика до слез. Ведь отсебятина эта и была самое интересное. Сначала играешь по нотам. А потом пальцы сами начинают играть новую незнакомую музыку. А потом начинаешь пробовать. Вот повести мелодию по этому пути. Нет, так нехорошо. Лучше сюда. Получилось что-то грустное. Надо запомнить. Запомнить сложно, но отец, уже понявший, что это не просто перебирание клавиш, а осмысленная импровизация, начинает записывать новые мелодии. Потом Лева с гордостью зовет первых слушателей – маму и бабушку только что вылупившегося композитора. И Алеша играет им новые пьесы. «Ах, как грустно получилось» или «а вот это похоже, как кошечка идет», а это «гроза, прямо страшно!». Эти восклицания Алички и Анны Степановны были первым признанием, первым успехом. В то, что Алеша станет музыкантом, теперь поверил даже Лева.

Со времени неудачной попытки поступления в музыкальную школу прошел год. Решено было поступать в Гнесинскую семилетку. Пришли записываться на экзамен, но выяснилось, что для поступления нужно много документов и, главное, нужно было обязательно заниматься год, а то и два на подготовительных курсах. Документы не успели сделать, на подготовительных курсах Алеша не занимался. К экзаменам его, конечно, не допустили. Это был полный и окончательный провал. Крушение надежд. Что было делать?

Был, конечно, еще вариант. Об этом говорили мамаши в очереди на подачу документов в Гнесинку. Совсем уже для «неудачников и бездарей». Гнесинская педпрактика. Там студенты, по-видимому, готовящиеся стать не лауреатами и звездами, а будущими педагогами в музыкальных школах, отрабатывали на относительно музыкальных детях навыки педагогических приемов. Это был тупиковый путь, но другого не оставалось.

И вот Алеша на экзамене в педпрактику играет свою музыку. Эффект неожиданный. Доцент Калантарова произносит сакраментальную фразу: «Чувствую по носу, что этот мальчик – гений». И Алешу берут на обучение. Педпрактика педпрактикой, студенты студентами, но…

Но для того чтобы Алешу обучали по-настоящему профессионально и добросовестно, нужны были хорошие педагоги высокого уровня.

А это означало новый вид расходов, что для небогатой Аличкиной семьи могло стать проблемой. Лева зарабатывал не больше и не меньше любого другого музыканта. На жизнь и на новые расходы одной его зарплаты не хватало. И Аличке пришлось устроиться на работу на фабрику по росписи тканей.

Теперь она перестала быть свободным художником: у нее была норма выработки, план, процент выбраковки изделий и прочие подробности ремесленной, безликой работы. Правда, работала она не в цехе, а надомницей. Дом ее состоял, как известно, из той самой десятиметровой комнаты, в которой существовали мама, Алеша и иногда появлявшийся Лева. Поэтому где же еще было работать, как не на кухне?

Именно там она свинчивала из реек с прорезями деревянные рамы с острыми крючками, натягивала на них тщательно отмеренные куски шифона или шелка.

Разводила на химическом растворителе краски.

Потом брала по-особенному выдутые с колбочками посередине стеклянные трубки. И втягивала эту краску, вдыхая воздух в себя до того момента, пока краска не заполнит колбочку. После этого она водила стеклянной трубкой по ткани, создавая воздушные ажурные бантики, цветочки и замысловатые орнаменты. Получалось очень красиво, и Алеша мог долго, не отрываясь, наблюдать за этим чудесным процессом. Но то, что для него было увлекательным аттракционом, для Алички было каторжным трудом. Одно только вдыхание паров химического растворителя могло быстро свести в могилу кого угодно. Но были еще и ОТК, и худсоветы, придиравшиеся к любой неточности, и недовыполненная норма, и слезы по поводу урезанной зарплаты. Правда, иногда бывали и праздники. Когда ее эскизы принимало руководство, и они запускались в массовое производство. За это платили приличные гонорары. А они, как мы знаем, ах как были нужны. Ведь мало того что нужно было платить за музыкальные уроки и по фортепиано, и по сольфеджио, очень хотелось еще, чтобы Алешино детство было не убогим и скудным, а… В общем, ей хотелось его побаловать. И она приносила из Елисеевского черную и красную икру и даже устрицы, из знаменитой кондитерской в Столешниковом нежнейшие пирожные, а хлеб часто покупали в Филипповской булочной на ул. Горького. Правда, за ним чаще всего ходила Анна Степановна. Одевали они Алешу не из советских магазинов. По рисункам и выкройкам из закордонных журналов и каталогов Алеше знакомые портнихи шили курточки, пиджачки, брючки, кепочки. Чтобы он был самый необыкновенный. Это вызывало у его сверстников, естественно, насмешки, постоянные подкалывания, во дворе его сначала дразнили, но из детского общества не исключали. А потом привыкли.

А занятия в педпрактике продолжались. Его преподавателем по фортепиано был студент-практикант Владимир со смешной сибирской фамилией Хвостик. Потом он поменяет ее на Хвостин. Этот прирожденный очень талантливый музыкант не только учил игре на фортепиано, но и открывал Алеше тайны интерпретаций Владимира Горовица, Артуро Бенедетти Микеланжело, Рихтера, Софроницкого.

Кстати, о Горовице. Когда Лева увидел его концерт по советскому телевидению в 80-х, первая реакция была: «Как он постарел!» Оказывается, он знал его еще в 10-х годах XX века. «Но Володя уехал за границу, а я…»

Отец Алеши не уехал за границу. Потому что его родителям это было совершенно не под силу. И морально и материально. И казалось, что его будущая жизнь – это несомненно нищее и безнадежное прозябание в каком-нибудь шагаловском местечке с летающими по небу призрачными мечтами. Но вот ему 14 лет, и его судьба резко меняется. По законам еврейского «счастья», конечно, к худшему.

Он много кашляет. Сначала думали – простудился, и у него затяжной бронхит. Потом начал кашлять с кровью. Его проверили и сразу же определили в туберкулезный барак. Год был 1916-й. Война. Какое кому было дело до смертельно больных несчастных отщепенцев, живших за чертой оседлости. Медленное мучительное умирание и общая могила. Именно так теперь выглядело будущее Левы.

Смириться он с этим не захотел, и вот в один прекрасный день в бараке фельдшеры его недосчитались. Лева исчез, испарился, сбежал.

Конечно, этот поступок ни капельки не улучшал его состояния и не отменял ожидаемого печального конца. Но, по крайней мере, смерть не была бы такой унизительной. А Лева серьезно готовился умирать.

Однако судьбе было угодно распорядиться иначе.

Ища приюта и спасения от голодной смерти, он попросил помощи у служки православной церкви в маленьком селе. Служка пустил его ночевать в домик при церкви. Матушки его напоили, накормили. Он не стал скрывать правду о своей болезни. Но это ничуть не изменило их решения помочь ему. Просто отгородили занавесочкой от детей. Рассказали батюшке о погибающем мальчике-иноверце. И батюшка благословил его остаться. Его начали выхаживать и обучать пению православных молитв. Голос у него был очень звонкий и красивый, а слух абсолютным. Прошло какое-то время, и ему стало лучше!

Уж неизвестно, чем его лечил батюшка и заботливые приживалки при храме, но болезнь начала отступать. А он сначала робко, а потом все смелее и увереннее начал петь в церковном хоре.

Священник заметил его неординарную музыкальность. Батюшка умел играть на скрипке и часто играл Леве свой не очень сложный, но хорошо выученный репертуар.

Лева его слушал с восторгом, но о том, чтобы научиться так играть самому, он не смел и мечтать. Поэтому, когда батюшка в один прекрасный день спросил его: «Хочешь научиться играть на скрипке?» – Лева в ответ горестно вздохнул и повел плечами. Кто ж его научит? Не православный же священник. Но батюшка решил иначе, и Лева под его руководством нота за нотой, день за днем потихоньку начал постигать азы скрипичного искусства.

Прошло два года. Может быть, немного больше. Лева научился водить смычком по струнам и издавать не совсем ужасающие звуки, на которые так щедры начинающие скрипачи.

Здоровье его улучшилось. Он уже не был похож на умирающего туберкулезника. Но зима и весна средней полосы переносились все-таки очень тяжело, и обострения были довольно часты.

Решено было отправить его в Крым. К батюшкиным знакомым. К тому же там был педагог, настоящий, который смог бы заняться Левиным музыкальным обучением серьезно.

Последний раз спев Херувимскую и распрощавшись со своими спасителями, Лева, пользуясь случайными оказиями, а то и вовсе пешком добрался все-таки до Ялты. Как он там жил и что с ним происходило, он особенно подробно никому не рассказывал, остались некоторые фотографии. Но к концу Гражданской войны он уже сносно играл на скрипке, а главное, успел послужить в Красной армии и даже в коннице Буденного.

Здоровье его окрепло настолько, что Москва, предел его мечтаний, оказалась не такой уж недосягаемой. Он мог позволить себе какую-то часть года жить в капризном московском климате, проводя летнее время все-таки на юге. На дворе был нэп. По сравнению с военной свободная и роскошная жизнь. В Москве он продолжал учиться. Много занимался на скрипке, и скоро его способности были оценены. Его не только приглашали работать в оркестрах и музыкальных ансамблях, но и доверяли руководить разными коллективами и дирижировать. Правда, репутация у него как у дирижера была скандальной. Когда кто-то неверно играл или опаздывал на репетиции, он мог накричать, оскорбить, выгнать. И потому кочевал из оркестра в оркестр, пока не встретил Александра Цфасмана, великого джазмена. Там Лева наконец нашел себя.

Он стал первой скрипкой первого и лучшего советского джаза. Со всеми вытекающими последствиями. Не только творческого характера. Конечно же, бесконечные романы и увлечения, ведь Лева был очень хорош собой, и все говорили, что он был похож на Рудольфо Валентино.

Наконец первый брак с потрясающей красоты Натальей Филипповной, родившей ему дочь Ирину. Наталья Филипповна была далека от артистической среды. Леву любила просто за то, что красивый и молодой, он отвечал ей тем же. Да! Очень важно! Теперь у него появился постоянный адрес в Москве в Настасьинском переулке. Все было так хорошо! Но семейное спокойствие не для Левы. Он оставляет и свою жену, и жилплощадь, и, увы, маленькую Иру, впрочем, продолжая о них заботиться всю оставшуюся жизнь.

Пройдет еще немного лет, и вот второй брак. Ее звали Вера Ивановна, она была из околосветской среды, и Лева гордился тем, что в своем музыкально-артистическом обществе появлялся с такой утонченной и со вкусом одетой женой.

Дальше была война. Третья в жизни Левы после Первой мировой и Гражданской. Он во главе военных оркестров прошел по всем фронтам. Конечно, во время этих выступлений и переездов можно было погибнуть под обстрелом или бомбежкой. Но романтика этого периода в жизни Левы все-таки была. С оркестрами в качестве солистов ездили звезды советской эстрады.

Что там происходило на самом деле, теперь уже никто не узнает, но Лева с лирическим видом вздыхал, когда видел Клавдию Шульженко, поющую свой «Синий платочек» по телевизору в брежневские годы.

Война заканчивалась. Наступил 44-й год. На ее несчастье, у Веры Ивановны была подруга. Та самая Аличка. Сначала Аличка и Лева встретились на 2-й Брестской у Веры Ивановны дома. А потом они встретились на мосту над Москвой-рекой между Таганкой и Замоскворечьем. Сейчас это часть Садового кольца. Встретились уже без Веры Ивановны.

И остались вместе до того момента, пока смерть не разлучила их.

Но вернемся в 1953 г. До смерти было еще очень далеко, а вот что делать с Алешиным музыкальным образованием, оставалось большой проблемой.

Аличка радовалась, когда видела, с каким увлечением и даже азартом Алеша сочинял новую музыку, записывал ее в нотные тетради, а потом их красиво оформлял. Делал специальным пером тушью «жирными» буквами надписи на титульных листах. Чтобы все было, как в настоящем издательстве.

Но все это и пугало ее. А что, если ее затея сделать из Алеши композитора ничем не закончится? Ведь он уже пропустил важные стартовые годы для профессионального образования. Педпрактика закончится через два года. Ему уже будет 10 лет. В большой музыке начинать что-либо всерьез в таком возрасте практически невозможно. И тогда куда он денется со своими нотами, со своей музыкой? А ведь он уже, похоже, поверил в то, что творчество для него – это не игра для развлечения бабушки, мамы и папы, а нечто гораздо более серьезное. И вот вдруг в один прекрасный момент это оборвется. Моральная травма будет ужасной, и он на всю жизнь останется любителем-самоучкой с искалеченной психикой… Эти мысли мучили ее, она чувствовала, что должна что-то еще предпринять, но что?

А неумолимое время шло. Пролетели два года занятий в педпрактике.

1955-й!

Все должно было решиться именно в этом году.

О чем мечталось? Поступить в Гнесинскую семилетку, по окончании дальше учиться в Гнесинском училище, а потом, естественно, завершить образование в Гнесинском институте.

Был и другой путь, гораздо более высокого уровня. Поступить в престижную Гнесинскую десятилетку (туда брали особенно талантливых). А оттуда двери в институт или даже в Консерваторию открывались значительно легче. Но почти непреодолимая сложность заключалась в том, что поступать-то надо было сразу в четвертый класс. Иначе по возрасту не получалось. Но в четвертом классе чудо-профи-дети играли уже потрясающе виртуозно и были без пяти минут лауреатами. К тому же, чтобы появилось вакантное место, надо было, чтобы кто-то ушел из школы, перевелся или был исключен.

И получалось так, что шансов поступить в Гнесинку у Алеши было мало, практически они были близки к нулю.

Кроме Гнесинки была, конечно, и ЦМШ при Московской консерватории, но вариант поступления туда даже не рассматривался. Второе ее название было «Школа для особо одаренных детей». Юные абитуриенты съезжались со всего СССР, их прослушивали и отбирали детей только с самыми экстраординарными способностями. Таких было очень мало, и поэтому в классе училось всего по 12–15 школьников (и это на всю страну) вместо обычных для советских школ 30–35. При школе было свое общежитие, как у настоящих студентов. При этом те, кто учился без троек, получали стипендию! В ЦМШ преподавали лучшие педагоги. И имена выпускников – победителей международных конкурсов гремели по всему миру. Короче, в ЦМШ учились только небожители.

И даже мечтать о поступлении туда было пустым занятием.

Для того чтобы хоть как-нибудь повысить Алешины шансы, Аличка пошла на некоторое нарушение закона. Дело в том, что в приемную комиссию нужно было сдавать только оригинал свидетельства о рождении и к тому же документы с места жительства для поступления давали только в одном экземпляре.

Аличка решила подать документы сразу в семилетку и десятилетку. А для этого заявила, что оригиналы документов утеряны. И ей удалось получить дубликаты!

Она подает документы сразу в две школы, и Алешу допускают к экзаменам. На удивление оказалось, что в четвертом классе и одной, и другой школ были вакантные места.

Алеша играет обязательную программу в семилетку по фортепиано, заканчивая ее своими произведениями, сдает сольфеджио, ритмику и… идет сдавать все то же самое в десятилетку. А там на экзамене по специальности после того, как он сыграл свою музыку, его подозвала к себе пожилая дама, иначе ее не назовешь, со значительной внешностью и пышной прической.

Все вокруг относились к ней с особой почтительностью, даже с благоговением.

Это была Елена Фабиановна Гнесина. Она спросила Алешу, когда он начал писать музыку, много ли уже написал, занимался ли гармонией, и задала еще несколько вопросов. Алеша, до сих пор не пришедший в себя после исполнения программы, односложно отвечал, впрочем, судя по всему, вызывая благосклонное отношение Елены Фабиановны.

Наконец экзамены сданы. До обнародования результатов надо ждать несколько дней. И тут Левин знакомый, у которого есть знакомый, у которого есть сестра, у которой есть подруга, каким-то образом связанная с ЦМШ, сообщает неожиданную новость. По результатам экзаменов после второго класса из ЦМШ кого-то исключили, и в третьем классе появилось свободное место.

Аличка сразу же подумала: «Вот шанс, о котором и не мечталось, вот она, рука судьбы!» Она, приложив немало изобретательности, изымает уже «отработанные» документы из семилетки и сдает их удивленной ее осведомленности приемной комиссии ЦМШ.

Алеша успевает уложиться в сроки, и снова в третий раз программа по специальности, и снова в конце его музыка. Он играет свои сочинения особенно азартно, стараясь пробить атмосферу скептицизма и недоверия, характерную для цээмшовского элитного и даже снобистского жюри.

Вердикт выносится сразу. Алешу берут в третий класс!!! По специальности фортепиано его педагогом будет сам Евгений Михайлович Тимакин, ученик великого пианиста Игумнова. И буквально в эти же дни объявляют результаты экзаменов в семилетку и десятилетку. Алешу приняли везде, сразу во все школы! Надо ли говорить, что была выбрана, конечно, ЦМШ. Пусть в третий класс. Зато это был Олимп!

Аличка была сполна вознаграждена за свои усилия и переживания. Но сюрпризы судьбы для нее и для Алеши на этом не закончились.

Леву постоянно приглашали в оркестр для записи музыки к фильмам. На «кинофабрику», как тогда называли «Мосфильм». В качестве оркестранта он записал музыку ко многим фильмам, и в том числе и произведения Арама Ильича Хачатуряна.

На записях Лева обменивался с ним только приветствиями и, может быть, несколькими фразами, но считал, что знаком с ним, хотя сам Арам Ильич навряд ли помнил, с кем он здоровается во время работы.

Несмотря на все Алешины усилия и даже несмотря на то, что он поступил по классу фортепиано в ЦМШ, Лева сомневался в ценности Алешиного творчества и жутко боялся, как бы мальчика в один прекрасный момент не высмеяли. И он решил принести ноты его балета «Кот в сапогах», который Алеша только что начал писать, на очередную смену записи и показать клавир Араму Ильичу. Набравшись смелости, он в перерыве подошел к маэстро и положил на пюпитр перед ним ноты. Вопрос был один: «Стоит ли мальчику заниматься композицией или все это зря, и из него ничего не получится?»

Арам Ильич посмотрел страницу, потом другую, потом увлекся и просмотрел все номера балета до конца. «Приходите с вашим сыном ко мне в Гнесинский институт…» Он задумался… «Скажем, 7 января. Познакомимся»

Лева был вне себя от счастья.

7 января, в Рождество, елка в углу Аличкиной комнаты таинственно мерцала свечами. Настоящими, не электрическими. К веткам были прикреплены маленькие металлические держатели-прищепки, а в них вставлены очень тонкие свечки. И вопреки всем противопожарным правилам на елке в Рождество каждый год зажигались живые огоньки. В их свете картонные и стеклянные дореволюционные ангелочки, олени, домики, зайчики становились сказочным миром, в котором могли происходить, как в «Щелкунчике», фантастические истории. Алешу этот мир завораживал, и Рождество было для него лучшее время года. Но в этом году елочно-рождественские красоты отступили на задний план. Анна Степановна и Аличка только и думали о том, чем закончится встреча с Хачатуряном, оправдаются ли их надежды.

Стол был покрыт лучшей шелковой скатертью. Все яства были собственноручно приготовлены хозяйками и были, конечно, потрясающе вкусными. В хрустальном графинчике заманчиво поблескивала Левина фирменная, настоянная на мандариновых корках, водка. Из вин были «Кагор» и «Салхино». Рюмочку вина на праздник было разрешено выпить и Алеше. В общем, все было, как всегда. Не хватало только Алеши и Левы.

Дверь распахнулась. Вдруг и неожиданно. Алеша не вошел, а ворвался в комнату. Уже по его сияющим глазам было понятно, что «да, свершилось!»

– Мам, ты представляешь, нас не пускали на вахте, никто не предупредил, потом из педпрактики завуч нас провела, сначала не туда, а потом мы сами нашли класс, я играл Араму Ильичу «Кота» и прелюдии, там были его студенты, потом он оставил меня на урок, студенты показывали ему свои сочинения, потом он говорил с папой, я буду теперь учиться в консерватории у Хачатуряна.

– В консерватории? Лева, как же..? А ЦМШ?

– Аля, ты знаешь, такого никогда не было. Хачатурян так и сказал. Он взял Леку (так Алешу называли дома) в свой класс композиции. Теперь он будет у Тимакина в ЦМШ, а по сочинению в Консерватории.

Это не укладывалось в сознании. Значит, Алеша действительно будет композитором? Самым настоящим? Именно! Двери в блестящее будущее широко распахнулись. Самые смелые Аличкины мечты начали сбываться. Как хотелось вместе с елочными ангелами воспарить куда-то ввысь! Это изумительное ощущение было немедленно подкреплено поцелуями, объятиями, тостами с мандариновой настойкой и сладкими креплеными винами.

Так закончилось Алешино счастливое свободное творческое детство. Теперь он стал профессионалом. Без всяких скидок, настоящим творческим профессионалом. Нравилось ему или нет, хотелось или нет, невзирая на все «я не могу», или «плохо себя что-то чувствую», или просто «хочется погулять», он теперь должен был появляться каждый вторник в Консерватории в классе профессора Хачатуряна с новой, сочиненной за неделю музыкой или приносить исправленные и переработанные, в соответствии с замечаниями, сочинения. А ведь кроме этого надо было по много часов каждый день, вернувшись из ЦМШ, учить сложнейшую программу по фортепиано и делать домашние задания по общеобразовательным предметам. Уровень преподавания общих дисциплин в ЦМШ был очень высок, и схлопотать двойки молодым гениям, скажем, по химии, физике или биологии было легче легкого. А потом, глядишь, и трояк в четверти, и тогда уж точно стипендию не дадут.

Да и Хачатурян спуску не давал. Он любил повторять слова одного из своих учителей, Р. М. Глиэра, когда тот, обращаясь к молодому человеку, хотящему стать композитором, спрашивал: «Ну-с, и сколько ТОНН нотной бумаги вы исписали?»

И Алеша исписывал свои тонны. И играл каждые полгода на экзаменах по фортепиано все более и более сложные программы, соответствующие цээмшовскому уровню. А уровень-то задавали Володя Крайнев, Коля Петров, Вика Постникова, Саша Слободяник и оканчивающий школу, уже мировая звезда, Владимир Ашкенази.

А какие были скрипачи! Олег Каган, Владимир Спиваков, Виктор Третьяков!

Процесс сдачи экзаменов по специальному фортепиано был почти ритуалом: прежде всего в артистической надо было снять варежки, в которых прогревались руки, потом выйти на сцену школьного концертного зала, поклониться комиссии, сесть за инструмент, покрутить ручки рояльного стула-пуфика, протереть руки платком, обнаружив при этом, что они от волнения уже опять стали ледяными, и наконец начать играть сначала этюды, потом Баха, потом сонату, потом пьесы. Комиссия состояла из педагогов, чьи имена были легендарными и внушавшими трепет: Артоболевская, Ховен, Кестнер, Сумбатян, Тимакин… Опозориться перед ними, не справившись с безупречным исполнением программы, было равносильно творческому самоубийству. Табель о рангах была очень жесткой. Либо ты – звезда и будущий лауреат, либо рядовой музыкант. И отношение к ученикам тоже было соответствующее. У всех, включая преподавателей общеобразовательных дисциплин. «Рядовым» музыкантам не прощалась их недостаточная талантливость, хотя очень часто талант просто не мог раскрыться в условиях этого чудовищного нервного и психического напряжения. С дистанции сходили многие. Отчислялись, переводились, вообще бросали музыку или переходили на более «легкие» оркестровые инструменты. Скажем, с фортепиано на гобой или фагот или со скрипки на альт. Душевные травмы оставались на всю жизнь, но никто не жаловался. Своей беспощадной системы ЦМШ ни от кого не скрывала, и родители знали, на что обрекали своих детей.

Чтобы быть в первом эшелоне пианистов, надо было заниматься на инструменте по шесть часов в день. Алеша себе этого позволить не мог. Три на фортепиано, три на композицию. Хотя Алеша раз за разом сдавал экзамены только на пятерки, Тимакин, который хотел сделать Алешу звездой-лауреатом, конечно, чувствовал, что что-то идет не так. Даже вызвал для разговора Леву. Когда узнал о Хачатуряне, даже переспросил: «У какого Хачатуряна занимается, у того, у самого?» и поднял глаза и палец вверх, имея в виду, что есть еще композитор Карэн Хачатурян.

Лева ответил: «У Арама Ильича, в Консерватории». Тимакин вздохнул. С таким авторитетом он состязаться не мог. Он понимал, что Алешу, на которого он возлагал такие надежды, теперь ждало гораздо более заманчивое будущее композитора.

…………………………………………………….

Весна 63-го года. Прошло почти восемь лет с момента поступления Алеши в ЦМШ. За это время произошло многое. В 1958-м умерла любимая всеми Анна Степановна и была похоронена в могилку к Алексею Ивановичу. В 1959-м Моссовет по ходатайству Т. Н. Хренникова «выделил», как тогда говорили, талантливому Алеше, а значит, Аличкиной семье отдельную однокомнатную квартиру в хрущевской новостройке около Серебряного бора. В 1962-м Алеша окончил ЦМШ и поступил в Московскую консерваторию, конечно же, в класс проф. А. И. Хачатуряна.

В марте его ждало важное событие: впервые на официальном концерте(!), это было очень важно, что не на школьном или студенческом, а на самом что ни на есть официальном концерте пленума Союза композиторов СССР, он будет играть свою первую фортепианную сонату. В тот вечер в зале было много известных музыкантов и композиторов. Ряду в девятом или в десятом сидел Дмитрий Дмитриевич Шостакович. А рядом с ним сидела по случайному совпадению студентка филфака МГУ Татьяна Рубина, девушка, в которую Алеша был влюблен. В его 17 с половиной лет это была его первая любовь, и никто, кроме Алеши, не мог предположить, что Таня станет его женой всего через полгода. В ее руках программка, она нервно ее листает и в который раз читает:

Соната для фортепиано «Хороводы»

В трех частях,

исполняет автор.

А перед всем этим, конечно, крупными буквами написано имя автора:

АЛЕКСЕЙ РЫБНИКОВ

А что же было с Аличкой? Ее ждали события, в реальность которых она не могла сразу поверить. Алеша, ее Алеша, которому она отдала всю свою жизнь, как только ему исполнилось 18, ушел в чужую и, как ей казалось, совершенно чуждую и далекую от искусства семью высокопоставленного военного. И это не было ошибкой молодости, во что ей так хотелось верить, вот, мол, «пройдет пара лет, и все вернется на круги своя», и ее любимый сын снова будет дома. Пусть у него будут романы, пусть, в конце концов, погуляет, как все, и женится лет в тридцать на какой-нибудь приме балета или кинозвезде. Для своего Алеши она партию меньшего масштаба и не представляла. Так нет же! Невзирая на все ее увещевания, слезы и даже на то, что она взяла и легла на пороге: «Сможешь переступить через мать?», он упрямо пошел своим путем, доверяя только тому, что происходило в его душе. И прошло два и еще два года, и вот он впервые стал отцом – родилась Анюта, потом еще десять лет, и у него появился сын Митя, потом еще десять…

Да… Аличке пришлось смириться, тем более что Дмитрий был очень похож внешне на Алешу, а Анечка точно унаследовала ее упрямый казацкий характер. Лева, скорее, был на Алешиной стороне и помогал молодой семье, чем мог, хотя и тяжело вздыхал, когда заходила речь о новых родственниках.

Но все-таки, положа руку на сердце, можно сказать, что, несмотря на все непростые жизненные перипетии, Аличка и Лева в глубине души были счастливы. Счастливы, когда слышали Алешину музыку в кино, по телевидению, в театре, на пластинках, и его успеха им было вполне достаточно для такого простого и понятного родительского счастья.

Да и их собственная жизнь, хоть поздно, но устроилась. Они наконец официально вступили в брак, и теперь уже на абсолютно законных основаниях Лева стал… совершенным подкаблучником. Делая все точно, как говорила ему жена, кормил всю окрестную живность: беспризорных собак, кошек, голубей, невзирая на собственное самочувствие, усталость или болезни. Ведь они, ее крошки, каждый день есть хотели, а сама носить им еду она не могла из-за, увы, подагры, которая ее полностью обездвижила к концу жизни.

В декабре 1991 г. на Анютину свадьбу музыкантов не приглашали. В «Славянском базаре» весь вечер играл только один Лева на своей скрипке. Было весело, и все под его скрипочку танцевали до упаду. Лева чувствовал себя бодрым как никогда и полным сил. Через месяц готовились праздновать его 90-летие, пригласили гостей, Алеша готовил специальную программу, но неожиданно Леву «по Скорой» забрали в больницу с сердечным приступом. Через три дня ему стало лучше, его перевели из реанимации в обычную палату, и он потребовал электробритву, потому что хотел хорошо выглядеть перед молоденькими медсестрами. Бритву ему передали, но передача не дошла. Утром 9 января он умер от обширного инфаркта. А через несколько месяцев умерла и Аличка.

До открытия собственного Алешиного театра, о котором они вместе мечтали, она не дожила два месяца.

Покаянные Псалмы

«…Бога не видел никто никогда.

Был Свет истинный,

В мире был,

И мир через Него начал быть…»

I

В VII веке от Р.Х. Юноша-монах, подвизающийся в Сирии, видит сон о Вселенной Света и Вселенной тьмы, снизошедший на него в благословение или в соблазн.

Из тех образов, которые возникали перед ним, в сознании остались лишь некоторые:

Медленный пролет по краю пропасти.

В глубине – долина, звери: жирафы, слоны, птицы.

Все состоит из золотистого свечения.

«Твердь» края пропасти немного плотнее «воздуха».

По краю кромки пропасти стоят, сидят, парят в пространстве ангелы с детскими глазами. Они смеются, играют, ведь можно двигаться так легко, то поднимаясь, то опускаясь. Вот они взмывают ввысь вместе с огромной птицей с лапами льва, поднявшейся из глубины долины, и все, что было внизу, исчезает.

Теперь вокруг Океан.

В Океане огромная прозрачная сфера.

Внутри – своды неба, очень похожего на земное. Яркий бирюзовый цвет.

И облака необыкновенно красивой формы.

Это одежды Архангелов.

Внутри облаков спрятанные в тумане цветы. Их благоухание кажется физически осязаемым.

Непреодолимое желание остаться здесь навсегда. Но движение продолжается.

Вот и облачно-бирюзовая сфера остается позади.

Уже видится издалека и долина с животными,

И птица с лапами льва, окруженная ангелами-детьми,

И океан,

И туманная сфера.

Все это сливается воедино

И превращается в сияющую точку в бесконечном пространстве

Света.

Таких точек-миров мириады.

Во много раз громаднее каждого из миров пылающие Серафимы. Как огромные звезды со вспыхивающими протуберанцами шести крыльев, они перемещаются в пространстве, излучая свет и жар.

Среди всего этого сияющего, сверкающего, излучающего Свет мира – золотистая река, текущая ввысь, в Белые Чертоги.

«И свет во тьме светит,

И тьма не объяла его…»

И вдруг абсолютно черный шар.

Он не пропускает свет, отражает лучи, блестит, как спина жука.

Стремительное движение к шару.

Кажется, легко разбиться о его поверхность,

Но нет, можно, пронизав световой барьер, ворваться внутрь.

А внутри шара – черное пространство.

На огромном расстоянии друг от друга – звезды. Их свет не может рассеять тьму и согреть космос.

Света и тепла достаточно лишь для крошечных шарообразных планет, вращающихся вокруг светил.

Пролетают мимо области, где нет вообще никакого света, ни звезд…

И вот падение, сначала стремительное,

Потом все более медленное и медленное

На поверхность одной из планет.

Высушенная солнцем местность со скудной растительностью.

Все рыжевато-бурое и серое.

Светло-голубое небо без единого облачка.

После душной ночи предрассветная прохлада.

В доме с открытым окном спит Девушка в белых одеждах на примитивном соломенном ложе.

Золотистый Свет начинает освещать Ее лицо.

Он все ярче и ярче.

Вот уже вокруг Нее сияющее облако.

Все длится несколько секунд.

Девушка резко просыпается, подбегает к двери, распахивает ее, выбегает наружу.

Смотрит в небо.

Через заросли кустарника и листву корявых веток Ее видит молодой человек. Он в священном трепете молится, пятится назад, не в силах оторвать взгляда от Девы.

Потом бежит, бежит.

С криком врывается в землянку, вырытую в иссохшей почве. Будит старика, лежащего прямо на земле.

– Я видел, видел! Идем скорее!

Старик, недоверчиво глядя на молодого человека, тем не менее неожиданно быстро поднимается с земляного пола.

Они бегут вместе к тому самому месту за деревьями,

Но нет ни Девы, ни дома, ничего.

– Сначала я был в раю. Я летал там. Там другая Вселенная – Вселенная Света. А мы живем во тьме. Я видел, как Свет пришел к Деве! Тогда. В то время, о котором говорит Писание.

Старик в ужасе крестится, читает молитвы.

– Страшное искушение, страшная прелесть… Покайся, покайся!

Несмотря на ужас старика, Юноша продолжает быть в восторженном состоянии.

– Иди сейчас же к епископу в Дамаск. Исповедуйся. Прими послушание.

Юноша, почти не слыша старика, собирает в землянке узелки, осенив себя крестным знамением и поклонившись старику, уходит быстрым шагом.

II

Еще одно видение Юноши приводит его к сомнениям и душевному смятению.

Его душа ликует, и ноги сами несут его.

Юноша идет час, другой. Десять часов прошло. Солнце стало жгучим, злым.

– Господи, не оставляй меня без той благодати, что была со мной! Дай мне Тебя увидеть!

От нестерпимой жары и соленого пота глаза перестают различать песок пустыни, колючки, струящийся от жары воздух. Но вот отчетливо на раскаленном небосводе возникают огромные лики и фигуры Христа, апостолов.

– Если меня прельщаешь ты, враг, то сгинь!

Юноша крестит видение, но оно не исчезает.

Юноша падает на колени.

Христос говорит апостолам:

– Все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте, по делам же их не поступайте, ибо они говорят и не делают.

Связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям. А сами не хотят и перстом двинуть их;

Все же дела свои делают с тем, чтобы видели их люди:

Увеличивают воскрилия одежд своих;

Также любят приветствия в народных собраниях. И чтобы люди звали их: учитель! учитель!

А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас учитель – Христос.

Все же вы – братья;

И отцом себе не называйте никого на земле. Ибо один у вас Отец. Который на небесах;

И не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник – Христос.

При этих словах апостолы недоуменно переглядываются: «А как же может быть иначе? Как мы можем называть кого-то или друг друга отцом, а не братом?

Кто, кроме самого Христа, может быть духовным наставником?»

Видение начинает постепенно истаивать, затягиваться облаками.

Все дальше и дальше и глуше слышится голос Христа:

«Что вы называете Меня благим?

Никто не благ, как только один Бог.

Сын Человеческий не для того пришел,

Чтобы Ему служили, но чтобы послужить

И отдать душу Свою для искупления многих.

Я пришел призвать не праведников,

Но грешников к покаянию».

– Я нашел его вдали от хоженых троп. Он был без сознания и умирал от жары и жажды. В бреду он говорил, что видел вашего пророка Христа и Деву. Он называл твое имя и хотел что-то тебе сказать.

Епископ Дамаска, выслушав эти слова, сказанные арабским купцом, перекрестился и кивнул рядом стоящему служке:

– Омойте его и ухаживайте за ним. Я приду после вечерней службы.

Обнял араба.

– Спаси тебя Господь! Нуждаешься в чем-либо сейчас?

– Слава Аллаху!

Зазвонил колокол к вечерней службе.

– Пойду с миром!

В ответ на слова купца епископ, медленно поклонившись, ушел в храм.

В каменной прохладной келье Юноша медленно приходил в себя. Издалека слышались ему звуки службы. Казалось, Господь продолжал с ним говорить. Но в глазах его был уже не восторг, а смятение.

Отзвучали последние слова молитвы вечерней службы. Дверь кельи отворилась, и епископ вошел к Юноше.

– Благословите, святой отец!

Епископ протянул руку Юноше, но тот неожиданно не стал ее целовать.

– Вразумите меня! Душа моя погибает от сомнений!

– Ты не хочешь благословения?

И тут Юноша начал быстро, сбивчиво рассказывать о Вселенной Света, о нашей Вселенной тьмы, об ангелах, о херувимах, Деве, а главное, о Христе и Его проповедях, о том, что никто не свят, кроме Отца Небесного, о том, что никто не благословен, кроме Господа, и никто, кроме Него, не учитель.

Он говорил и говорил, казалось бы, то, что все знают, прочитав Евангелие. Но, услышав все из уст Христа, он понял все по-настоящему, душа его поверглась в страшное смущение, потому что святая церковь многое делала не так, как учил Господь.

– Поэтому я не смог поцеловать вашу руку, ваше свя…

Юноша в ужасе замолк.

Взгляд епископа был тяжелым и выражал немыслимую муку, на щеках быстро высыхали капли слез.

– Я буду молиться за тебя.

Епископ быстро вышел из кельи.

На следующее утро Юноша уже был в силах отстоять утреннюю службу. Когда он вернулся в келью, то увидел свой узелок, лежащий у двери, а саму дверь кельи запертой.

Стражник у ворот монастыря сказал, что епископ отказал ему в пристанище в монастыре и просил покинуть святое место.

Выйдя на площадь перед монастырем, густо населенную лоточниками, торговцами, зазывалами, Юноша почувствовал, как страшный спазм сдавил ему горло. Он задыхался. И только рыдания, прорвавшие чудовищную пробку в груди, спасли ему жизнь. Он отвернулся к монастырской стене, чтобы никто не видел его лица. Однако толпа, охочая до разного рода зрелищ, не оставила без внимания бедного изгоя.

– На нем страшный грех!

– Он осквернил святую церковь!

– Епископ изгнал его!

Юноша, продравшись сквозь толпу, бежал за пределы города.

III

Сначала влюбленность, а потом измена и блудный грех чуть не доводят Юношу до смерти.

Пыльная дорога привела его к наспех сколоченной хибаре, такие ставили себе смотрители оливковых и апельсиновых рощ и арбузных бахчей. За хибарой богатый надел земли на склоне горы, засаженный оливковыми деревьями. От зеленых крон веяло благодатью и успокоением. В надежде получить работу, а вместе с ней кров и еду Юноша, не рискуя поднять завесу, которая заменяла дверь, окликнул хозяина конуры. Ничего, кроме настороженного исподлобья взгляда, он не ожидал увидеть. Однако небритый толстяк, вынырнувший из-под рваной занавески и говоривший с явно иудейским акцентом, оказался добродушным и даже, как показалось Юноше, проявил признаки сочувствия.

– Заходи, сейчас время завтрака. Попробуй моего вина и козьего сыра. Такой нежный умею делать только я. День только начинается, а у тебя очень усталый вид. Садись сюда.

Так ты хочешь работать, помогать мне? Все-таки ты плохо выглядишь. Ты болен? Если здоров, то я могу поговорить с хозяином. Плантация большая, и я не успеваю…

В этот момент его болтовню прервало нечто совершенно не вязавшееся ни с уродливой хибарой, ни с нелепой внешностью толстяка. В утреннем воздухе зазвучала, разлилась мелодия прекрасной песни. Ее пела девушка гортанным, хрипловатым голосом. От этой хрипотцы и перепадов регистра от самого нижнего до высоких нежных нот у Юноши пошел по коже мороз.

Смотритель выскочил из сторожки, что-то громко крикнул. Голос умолк. Юноша, вслед за иудеем выйдя наружу, увидел удаляющуюся точеную фигуру девушки, успел разглядеть профиль, черные локоны, прятавшие шею, холщовую ниже колен юбку, босые ноги.

– Моя дочь не любит работать. Ленива и, к сожалению, не красавица. Надо бы замуж, да никто не берет.

То, что иудей врал, было очевидно. Он сам это понял и разозлился на Юношу. Тем более что тот стоял, как громом пораженный, и явно представлял угрозу отцовской любви толстяка.

– В общем, поищи-ка работу у Зоровавеля на постоялом дворе.

И толстяк скрылся за деревьями вслед за девушкой.

Как изменчиво человеческое сердце, как податлива душа! Еще несколько часов назад Юноша чуть не умер от того, что епископ изгнал его из монастыря, даже не наложив никакого послушания, как на совершенно безнадежного, еще недавно крики толпы, обращенные к нему, как вероотступнику, поражали его сердце, а сейчас все его существо, ум, душа – все заполнилось только одним образом: непостижимо прекрасный голос звучал у него в мозгу, и фигура девушки бесконечное количество раз удалялась и удалялась в тень оливковых деревьев.

У Зоровавеля не было красивых дочерей, и крепкие молодые работники были нужны. С раннего утра до середины дня Юноша мыл и поил лошадей, разводил огонь из сушеных козьих и верблюжьих кизяков, таскал воду из колодца с ближнего холма, латал прохудившуюся крышу, а потом…

Потом он бежал в долину, в оливковую рощу, встречать ту, которая стала главным смыслом его существования, которая тоже полюбила его и считала каждую секунду, остававшуюся до их встречи.

Они не были близки. Обманывать отца она не могла, а для него даже подумать о том, чтобы делить ложе без венчания, было кощунством. Она была единственная, кто безоглядно поверил в его рассказы о Вселенных Света и Тьмы, о Белых Чертогах, о Золотом луче и Деве, о явлении Христа, хотя воспитана была в другой вере. Когда любишь друг друга – любишь Бога, и Бог, единый для всех, скрепляет души, истина кажется близкой и простой.

– Отец хочет богатого мужа для меня.

– Я стану богатым, мне нужен год… полгода… больше я ждать не могу!

В тот день караван принес скорбную ношу. В песчаной буре погибли два воина-араба. Люди Зоровавеля захоронили погибших в тот же день по обряду. И эту услугу оказывал постоялый двор, как и другие подобные заведения. Обслуга каравана, в основном христиане, чудом спасшиеся, пили вино из огромных курдюков, славя Господа и Деву Марию.

Рыжебородый караванщик-хозяин был не похож на обычных торговцев. Он не гаркал, брызжа слюной через щербины в зубах: «Напои верблюда!» или «Расседлай лошадей!», как большинство из них. Он был погружен в себя, задумчив, даже мрачен. Говорил медленно и холодно… Хотя, когда Юноша случайно встретился с ним глазами, такая смешливая искорка проскользнула в его взгляде, что Юноше он показался давно и хорошо знакомым, почти родным. Впрочем, выполнив свои обязанности работника, Юноша тут же забыл о странном купце и отправился в оливковую рощу.

Рыжебородый, напротив, начал расспрашивать Зоровавеля о Юноше и по мере того, как слышал о его видениях, путешествии, изгнании из монастыря, становился все серьезнее, потом внезапно перебил старика.

– Отдай его мне. Мои люди погибли. Он заменит мне двоих. Ты говорил, он мечтает заработать. Я хорошо заплачу ему.

Вечером, когда Юноша вернулся к ужину, Зоровавель, ничего не говоря, взял его за руку и отвел на выгороженную жердями и покрытую крышей из серой соломы земляную площадку, которая служила комнатой хозяину каравана. Тюфяк, на котором возлежал рыжебородый, был брошен на низкую деревянную подставку.

– Если ты хочешь быстро и много заработать…

Юноша до крови прикусил губу. В глазах рыжебородого опять мелькнула та самая искорка.

– Идем завтра с моим караваном. Зоровавель отпускает тебя.

«Вот все и решилось! – Мысль мгновенно перенеслась к возлюбленной, а затем дальше, к монастырю, к землянке и старику отшельнику. – Вот все и…»

– Ты не рад?

Юноша упал на колени: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу!»

Рыжебородый удовлетворенно улыбался.

– На, выпей во славу Господа! Только до дна!

Кубок был серебряный и огромный, и, уже выпив половину, Юноша почувствовал, что сердце его странно заекало, в ушах зазвенело, и ноги начали как-то плавно подкашиваться. Допив все до конца, он не упал и не потерял сознания. Глаза его заблестели, он громко засмеялся.

– А где?..

Рука его указывала на женскую накидку, брошенную на тюфяк. Рыжебородый взглянул поверх загородки. Через мгновение из-за загородки вышла женщина, медленно подошла к Юноше, взяла за руку… Рыжебородый исчез, она села на тюфяк и резким движением потянула Юношу к себе…

Глаза низенькой разукрашенной сурьмой потаскухи смотрели жалостливо и сочувственно.

– Что ты уставился в одну точку? Я так тебе отвратительна? Ночью ты был веселее. Одевайся, тебя уже три раза звали.

Юноша вышел во дворик. Каравана не было. Он выбежал на дорогу. Последние верблюды каравана сворачивали за близкий холм.

Оставаться было незачем и не для кого.

– Подождите!

Юноша побежал что было сил, добежал до последнего верблюда, остановил его, что-то крикнул, тот словно подкошенный рухнул на колени. Юноша мгновенно вскарабкался на тюки с тканями. В считаные секунды верблюд догнал караван. Рыжебородый все видел, но был невозмутим и сумрачен.

Они остановились на краю скалистого откоса.

Внизу была каменистая пустыня.

Вдали голые высокие горы.

Караван готовили к ночлегу.

Ставили маленькие шатры-пологи.

Разжигали костры.

Юноша подошел к рыжебородому, вертевшему над костром сочившуюся жиром тушку какого-то маленького, только что пойманного зверька.

– Зачем?

– С некоторых пор мне трудно выдерживать взгляд праведника. Я сразу начинаю ненавидеть. А ты мне нужен. – Рыжебородый неожиданно громко захохотал.

– Теперь я тебя не ненавижу. Ты получишь свои деньги. Женишься. Все забудется.

И, отвернувшись, начал выговаривать нубийцу, латавшему дырку в бурдюке. Все собирались на ночлег.

Юноша забрался под свой полог, закрыл глаза. Как он сейчас хотел увидеть Господа, покаяться.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Он беззвучно повторял и повторял эту молитву в сердце, пока не заснул. Он не знал, сколько проспал. Пробуждение было внезапным, страшным, как ему показалось от того, что его дыхание остановилось. И сразу услышал в предрассветной тишине какой-то «сломанный», грубый голос:

– Где Он?

– Тот, Кого поцелую, пусть будет ваш.

На стенке палатки на просвет возникли тени: длинноволосая фигура в балахоне до пят. К ней приблизилась другая, с торчащей бородой.

– Целованием ли предаешь меня, Иуда?

Лязг железного оружия.

Суматоха схватки.

Удаляющиеся шаги…

Пересохший язык Юноши заполнил весь рот.

Он не мог ни вздохнуть, ни глотнуть.

Тень второго с торчащей бородой приблизилась к палатке

Стала огромной.

Полог палатки откинулся.

Юноша увидел лицо Рыжебородого!

– Не спишь? Ты слышал? Пойдем!

Они подошли к краю откоса.

Первые лучи солнца выбились из-за горы.

– Ты предал церковь, ты предал свою возлюбленную, это ты предал своим грехом Господа в руки стражников и отправил Его на суд.

– Да! Да! Да! – повторял Юноша.

Страшное, безнадежное отчаяние сжигало его сердце.

Сознание отказывалось принимать действительность.

Да и было ли все действительностью?

Ему захотелось туда, где Вечный Свет, где смеются дети-ангелы, где источают жар огромные Серафимы.

Да вот же, вот он, раскаленный шар, восходящий из-за горы,

Такой же огромный, как Серафим!

– Я же умею летать, я помню! Всего один шаг!

Юноше показалось, что он шагнул в пропасть, полетел, преодолевая земную атмосферу, потом черное пространство космоса, он уже почувствовал близость страшной черной области без света и без звезд, его уже затягивало туда, в беспросветную тьму.

Но тут он услышал знакомый голос:

– Я буду молиться за тебя!

Молитва епископа спасла его.

Нубиец с неправдоподобно огромными руками, смеясь и прихлебывая бурду, которой поили по утрам, рассказывал носильщикам и погонщикам, как он на рассвете, помочившись, увидел Юношу, стоявшего на краю пропасти, как подбежал к нему и, чуть не задушив, за шею оттащил в колючий куст, как, обнаружив, что тот бредит с открытыми глазами, достал из кожаной нагрудной сумки склянку с заговоренной мазью из слизи скорпиона и желтой ядовитой травы, намазал этой гадостью кусок тряпки и, чуть смочив водой, приложил тряпку ко лбу Юноши.

Нубиец, явно наслаждаясь хохотом приятелей, несколько раз подряд хрипел, выпучив глаза, изображая Юношу, к которому возвращалось сознание.

Рыжебородого нигде не было.

Говорили, он с восходом отправился в порт договариваться о судне для грузов каравана. Так это было или нет, но Юноша больше Рыжебородого в своей жизни не видел.

IV

Молитвы епископа на земле и на небе приводят безутешного Юношу к спасительному покаянию и смирению.

После долгих дней пути поздним вечером караван наконец вошел в порт. Получив щедрый расчет за работу, вся уставшая, потная, разноязыкая братия долго не устраивалась на ночлег, опустошая запасы перебродившего бочкового пойла, специально для такого случая выставленного предприимчивым хозяином постоялого двора.

Юноша пил со всеми, смеялся, даже пытался горланить вместе с ликийскими моряками какую-то песню, потом, окончательно опьянев, заснул прямо за столом.

– За пять ковриг хлеба, сушеную рыбу, бурдюк с вином, сыр и корзину оливок ты хочешь десять динариев?

Резкие гортанные звуки языка, на котором говорили потомки древнего царя Арама, произнесенные прямо над ухом Юноши, стали первым, что он услышал на утро следующего дня.

Черная, росшая, казалось, прямо из-под глаз борода, всклокоченные нечесаные волосы, грубый хриплый голос – все это принадлежало невысокому мужчине лет сорока, торговавшемуся не на жизнь, а на смерть за провизию, выложенную прямо на земле.

– Ты на ком хочешь заработать, на святых людях? Эти отшельники, да войдут они в Царствие Небесное, молились за твою дочь, чтобы она разрешилась от бремени, сейчас у тебя, слава Иисусу, здоровый внук, а ты дерешь с нас три шкуры?

– Ладно, восемь динариев.

– Семь, и Господь тебя благословит.

Армянин положил семь монет на стол, хозяин безнадежно махнул рукой, сгреб монеты в карман.

– Пусть помолятся, чтобы хоть убытков поменьше было.

Армянин, довольный торгом, сбавил тон.

– Молиться надо о спасении.

Тут Юноша вдруг увидел, что у него лучистые, по-детски наивные глаза. Он знал таких людей. Они не были монахами, обуздать свою плоть было выше их сил, но тянулись к святым местам, помогая всем, чем могли, подвизавшимся братьям.

Совершенно неожиданно для себя Юноша вдруг сказал армянину:

– Вот два динария. Отведи меня к святым отцам.

Армянин ничуть не удивился и, казалось, даже обрадовался просьбе.

– Оставь деньги себе. Еще пригодятся. Бери корзину.

Ни в чем в своей жизни Юноша еще так твердо не был уверен, как в том, что, исповедовавшись и помолившись с монахами одну-две недели, он вернется к Зоровавелю и, надеясь на прощение, будет добиваться согласия на брак со своей возлюбленной. Но он не вернулся ни через одну, ни через две недели. Он пробыл у отшельников пять лет. Один из них, брат Исав, выслушав исповедь Юноши, молча вручил ему свитки с покаянными псалмами.

«Господи, да не обличишь меня в ярости Твоей и не накажешь меня в гневе Твоем!

Душа моя в сильном смятеньи…

О, Господи, доколе?

Когда умолчал я о грехах своих, изнемогли кости мои,

Ибо день и ночь тяготела на мне рука Твоя!

Испытал я злое и смирился глубоко, вопил в терзаниях сердца моего.

Уподобился я птице пустынной, был я, как филин в ночи на развалинах.

Не вступай в тяжбу с рабом Твоим, ибо не в силах оправдаться пред Тобою никто из живых.

Знаю, истину Ты возлюбил, неведомые тайны премудрости Твоей явил мне.

Ты, прибежище мое в скорби, объявшей меня!

Радость моя, избавь меня от обступивших меня!»

Юноша читал эти строки тысячи раз. Но сердце его было далеко от покаяния. Разлука с любимой была непереносима. Были моменты, когда он готов был бросить все и уйти навсегда от вечно суровых и, как ему казалось, осуждающих его монахов.

Но он продолжал, стоя на коленях, повторять слова, записанные на свитках, и горечь любовной страсти перерастала в молитву, молитва в рыдания, которых он стеснялся и потому убегал подальше от келий и прятался в расселине между двух огромных камней.

Однажды, после изнурительной молитвы, он понял, что не дойдет до келий, и остался ночевать прямо на камнях. Проснулся оттого, что тело его сотрясал озноб – раскаленные днем, ночью камни становились очень холодными. Чтобы согреться, он встал, пошел быстрым шагом, не разглядел в темноте тропинку – была глубокая ночь – упал с небольшого откоса, поцарапался, ушибся. Захныкал от обиды, как ребенок. Было так нелепо лежать здесь, дрожать от холода, размазывать сочившуюся из глубокой царапины кровь.

Была нелепой вся его жизнь, поступки, отчаяние, страсти…

– Господи, прости меня, грешного! Помилуй меня, Иисус, Сын Божий!

Он прокричал эти слова. Каменные склоны гор ответили ему отчетливым эхом. Но не эхо было ответом на его молитву.

В душе его вдруг воцарились тишина и безмолвное ликование, как тогда, когда он видел Золотой Свет и Деву, когда слышал голос Христа. Совершилось таинство покаяния.

Она вышла замуж за немолодого иудея, как того хотел отец. Родила двоих детей. Предательство Юноши она не смогла пережить, она умерла тогда, когда словоохотливая, раскрашенная сурьмой потаскуха рассказала ей о своей ночи с Юношей, она умирала каждый день, когда ждала от него вести и не получала, она умирала каждую минуту, когда воображение рисовало ей любимого в чужих объятиях.

Она любила своих детей, после смерти мужа крестила их и сама приняла христианство, несмотря на проклятья и угрозы отца.

Тот мир, о котором рассказывал ей когда-то Юноша, мир, наполненный любовью Христа, радостью и слезами Девы, Великой мощью Создателя и верой в Воскрешение, этот мир стал ее миром и великим утешением.

В тот день молчаливые группы одетых в черное людей собирались у монастырских стен. Ветер, таким отвратительным он бывает только зимой, стегал по лицу чем-то мокрым и жгучим. Ждали наступления третьего часа. Наконец за стенами монастыря послышалось некое движение. Створы ворот немного приоткрылись. Через образовавшуюся щель толпа медленно, без давки и толкотни просочилась внутрь, в монастырский двор.

Из храма в глубине двора слышалось пение. Уже вторые сутки отпевали усопшего епископа. Он лежал на каменном ложе, покрытый плащаницей с письменами, видна была небольшая часть лица, мертвенно-восковая, и руки, положенные одна на другую поверх плащаницы.

Вместе с толпой в храм зашел молодой человек с густой курчавой черной бородой, матовой белизной лица похожий на монаха. Увидев епископа, он рухнул на колени, спина его сотрясалась от безмолвных рыданий.

К нему подошел крошечного роста старичок с выцветшими слезящимися глазами. Он, наклонившись, что-то еле слышно прошептал молодому человеку.

Тот, с жадностью схватившись за край рукава рясы старичка, начал быстро, сбивчиво шептать:

– Никто не сможет утешить меня, святой отец…

…Пять лет назад ушел я из этого монастыря…

…Нет, это он изгнал меня за мою гордыню и роптание…

…Пять лет провел я в покаянии без причастия…

…Пять лет ждал я этого дня, чтобы прийти к нему исповедоваться…

…Вот свиток, на котором я записал свои грехи…

…Почему же я не пришел месяцем раньше?

…Я знаю, Господь не захотел принять мое покаяние…

Старичок, прошептав молитву, взял свиток с записанными грехами из рук молодого человека, подошел к каменному ложу.

– Ты, Господи, вовеки пребываешь, и помнят Тебя из рода в род.

Ты восстанешь и явишь милость Сиону, ибо время явить милость, уже пришло время!

С этими словами он приподнял одну руку усопшего и вложил между руками свиток. То, что произошло в следующий момент, видели все, кто был в храме.

Рука епископа шевельнулась!

Потом еще раз!

Потом пальцы медленно разошлись, захватили свиток, сжали его так крепко, что толстый пергамент смялся, как тряпка!

Пение прекратилось.

От ужаса никто не смел даже молиться.

Только тихонький голос старичка произнес неожиданно твердо и уверенно:

– Почитая имя Твое святое, надеюсь на Тебя, Господи;

Надеется душа моя на слово Твое;

Уповает душа моя на Господа!

Пальцы разжались, свиток выпал на каменное ложе,

Рука застыла в том положении, в котором пребывала уже третьи сутки.

Старичок взял свиток, развернул.

Пергамент был чист!

Ни одного из записанных грехов не осталось на нем.

– Господь отпустил твои грехи! Завтра на литургии причастишься…

Он принял постриг этой же зимой. Через два года его духовник, маленький старичок, благословил на отшельничество в пустыни недалеко от Эдессы. Потом он ушел в дикие места. О его подвигах аскезы нехотя рассказывал любопытной монашеской братии тот самый армянин, что привел его к святым отцам, а потом много лет приносивший для него корзины со скудной пищей в самые труднодоступные места. Потом и армянин куда-то уехал.

Женщина, любившая его, умерла. Он почувствовал это, внезапно проснувшись в одну из ночей, отчетливо увидев ее образ. Она его прощала и уходила, как тогда, теряясь в тени оливковых деревьев…

Он уже почти не жил в этом мире потерь и страданий.

Молитва заполняла его сердце. Скорбная, радостная, напряженная, умиротворяющая…

Но иногда, вглядываясь в черное ночное небо, он просил Господа о том, чтобы увидеть то, что было даровано ему когда-то:

Вселенную Света,

долину в золотистом свечении,

Огненных Серафимов,

Деву в Белых чертогах

и Христа, которого вели на суд.

Content

Алексей Рыбников
Коридор для слонов

От автора

Коридор для слонов

Глава 1 Страсти вокруг «Авось»

Я ввязываюсь в подозрительную историю

Как все начиналось

Крещение. Боевое…

На грани смерти

«Авось» побеждает

Разоблачение черной магии

Государево око

Система начинает и… проигрывает

Глава 2 Преодоление

Загадка Маргариты

Бегство

Крыса Шушера и тайный ход

Туда, туда, в шестидесятые!

Не очень веселое возвращение в 80-е

«Современная опера», или «Заграница нам поможет»

Глава 3 Театр оглашенных

Театр, создайся!

Испытания на прочность

Что было со мной в середине прошлого века

При финансовой поддержке Александра Дюма и Сергея Мельника

Нелирическое отступление

«От винта!»

Глава 4 Американские горки

Из России с глубиной и силой

Превратности судьбы в стиле О’Генри

Возвращение

Аличка, Лева и Алеша

Покаянные Псалмы

I

II

III

IV