Анна Веммер

Палитра его пороков

© Веммер А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие

Готова поспорить, вы бросите эту книгу после пролога.

Однажды в поездке, за завтраком в отельном ресторане, я познакомилась с мужчиной из номера напротив. Он был довольно мил, оказывал формальные знаки внимания и как-то раз даже захватил для меня со шведского стола круассан. А после вдруг решил, что флирта достаточно, и попытался облапать.

Отказ так опечалил несостоявшегося принца, что вечером он повторил попытку, явившись к дверям моей комнаты в стельку пьяным. Пришлось позвонить охране и сбежать из номера через балкон первого этажа. Уж очень настойчиво и громко он тарабанил в дверь.

На следующее утро при встрече герой стыдливо отводил глаза и старался исчезнуть из моего поля зрения. Он так и не узнал, что благодаря его представлению я долго сидела в кофейне неподалеку, наблюдая за симпатичной художницей, делавшей зарисовки в скетчбуке, и придумала эту книгу. Вот и ответ на извечный вопрос «А как к вам приходят идеи?». Через эмоции от хама в отеле, от случайно подсмотренных рисунков в кафе, от прогулки по парку среди рядов аквагримеров и художников.

«Палитру его пороков» мои читатели или любят, или ненавидят, других вариантов просто нет. Кто-то считает, что это история о беспринципном жестоком мужчине и его нездоровых желаниях, а кто-то видит в романе нежность и чудо. Для кого-то Сергей – сволочь, а для кого-то мужчина мечты.

И я вряд ли готова однозначно принять чью-то сторону.

Для меня «Палитра его пороков» – это история об умении прощать. О том, как добрая и наивная девушка Женя простила обидевшего ее мужчину. О том, как искалеченный парень Костя простил себя за предательство. О том, как Сергей Серебров простил судьбу, ударившую по самому больному месту.

Поэтому «Палитру» ненавидят. Герой любовного романа не имеет права быть плохим человеком. Это не в тренде, не пропагандирует здоровые отношения и вообще не соответствует современному миру, в котором такой, как Серебров, просто остался бы в темноте и одиночестве до конца дней.

И поэтому же «Палитру» любят. Нам всем иногда нужно подтверждение того, что шрамы от жестоких слов и ошибок могут исчезнуть.

И если я все же проиграла и вы решились читать «Палитру его пороков» до конца, то помните: черные и белые полосы в жизни мы раскрашиваем сами, впуская в нашу жизнь любовь, доброту и капельку чуда.

С надеждой на то, что смогу написать еще одну историю, теперь уже об Элине, ваша Анна Веммер.

Глава первая

Ненавижу осень. Все самое мерзкое в моей жизни происходит именно осенью.

Она наступила так неожиданно, что я оказалась к ней совершенно не готова. Ни сапог, ни пальто, даже шапку уже стыдно носить. Элю я одела еще весной, когда были скидки, а на себя денег не хватило. Нет их и сейчас, так что как-то придется перекантоваться месяц в кожанке и кроссовках. Или попросить у Дэна?.. Нет, он и так выручил нас со стоматологом. Представить страшно, что бы я делала без него. И ведь до сих пор треть суммы не вернула.

Он не просит, конечно, да и то, что я вернула, потратил на Эльку же, но все равно так нельзя. Надо вставать на ноги, брать себя в руки.

Раньше, когда я была беззаботной студенткой, стипендии отличницы вполне хватало на жизнь. Хорошую – сытую и счастливую. Я рисовала, ходила с девчонками по клубам и квестам, покупала шмотки и косметику, даже умудрилась скопить (правда, выиграв в региональном конкурсе) на горящую путевку в Турцию. В общем, жила, как и все студенты, не в богатстве, но в достатке. Да и родители помогали.

А потом, в первый день осени, автокатастрофа перечеркнула всю жизнь «до». И оставила только «после», где мы с Элькой вдвоем.

Они ехали к друзьям в Питер. И трасса была несложная, и водители опытные, но… никто не в ответе за мудаков на дорогах. Элька уцелела чудом: в последний момент она подхватила ветрянку. Я все равно оставалась дома, ибо начинался учебный год, так что согласилась посмотреть за племяшкой. Так мы и остались одни против всего мира.

Пришлось взять академ и пойти работать, Эля требовала заботы, о дневном отделении можно было забыть. Я прошла все круги ада, чтобы забрать племяшку к себе, чудом устроила ее в садик на половину дня. С утра работала на почте, там всегда не хватает людей, поэтому меня охотно взяли на полставки, а после обеда делала курсовые. Те самые, которые совсем недавно так беспечно сдавала.

На почте я и познакомилась с Дэном, он фрилансил и часто работал на заказчиков из других городов. Отправлял, наверное, писем по десять в неделю: договоры, акты, задания. На почте таких не любят, а мне он сразу понравился. На вторую неделю он притащил шоколадку.

– Это вам, за улыбку и терпение.

На третьей протянул бумажный конверт, в котором я нашла потрясающие фотки. Когда он успел меня снять? Вот я склоняюсь над посылкой, вот обматываю ее скотчем, вот принимаю деньги, а вот встаю на цыпочки и тянусь к верхней полке, куда свалили целую гору мелких пакетов из Китая.

Дэн оказался фотографом, впоследствии он часто меня снимал. Говорил, камера меня любит.

– Они все одинаковые, понимаешь? Я ищу топ-модель, а мне пишут клоны, армия клонов! Завитые светлые (или, наоборот, иссиня-черные) волосы, неестественный загар в любое время года, накачанные губы. Я ищу славянку для «Хозяйки Медной горы», а мне пишет девчонка с закосом под Бейонсе, я снимаю проект «Девушки мужских профессий», а на кастинг приходят порномодели. Что ты смеешься? Я серьезно! У нее в портфолио фотосет в сауне во фривольных нарядах, сидит такая: у меня образование технолога. А съемка к столетию вуза… представляешь, если бы ректор узнал, да его бы удар хватил.

Я смеялась над его историями до упаду. Дэн повадился меня провожать после работы, потом я пригласила его на чай, потом еще и еще. Так, незаметно друг для друга, мы стали парой.

И да, мне было легче в отношениях. И финансово, и морально. Я не строила иллюзий, никому не нужна девятнадцатилетняя девушка с ребенком. Решила просто наслаждаться тем, что имею.

В этот раз твердо решила: первое сентября будет особенным. Я не позволю мрачным воспоминаниям снова завладеть мной. Я еще за неделю договорилась с соседкой, что она последит за Элькой вечером.

– У нас с Денисом годовщина, – соврала я. – Хотим побыть вдвоем.

Приветливая и добрая тетя Маша, у которой Эля просто обожала оставаться, понимающе улыбнулась и заверила, что все будет хорошо.

Поэтому сейчас я сижу на диване в гостиной Дэна, тяну из бокала шампанское и пытаюсь справиться с дрожью в руках. Боже, как же мне страшно! Только вот почему? Я никогда еще не была ни с одним парнем, сначала училась, потом заботилась об Эле. В том, что Дэн – человек, с которым я хочу провести первый раз, я уверена, но в остальном…

Что делать? Хорошо ли я выгляжу? Буду ли так же хорошо смотреться без одежды? Как мне себя вести? Понравится ли Денису?

Меня даже предохранение не так пугает, как эти извечные девичьи вопросы.

Он возвращается с вазочкой, полной клубники, голубики и еще каких-то фруктов. Дэн всегда балует меня экзотикой, зная, что из витаминов я беру только яблоки, груши да бананы – что подешевле. Когда буду уходить, он обязательно сунет мне контейнер для Эльки. Знает, что она с нетерпением ждет гостинцев.

Мне одновременно и страшно, и хорошо. Сложно поверить в то, что после череды неудач судьба вдруг подарила мне Дениску.

Он опускается на диван, берет клубничку из вазы и подносит к моим губам.

– Ам!

Я смеюсь и кусаю сочную сладкую ягоду. Дэн ждет, пока я прожую, а потом мы целуемся, медленно и долго. Все внутри трепещет от мягких прикосновений его пальцев. Парень поглаживает мою шею, а я уже таю и куда-то уплываю.

– Эй, Жень, погоди, – он отстраняет меня, когда мои пальцы проникают под его рубашку, – я же не железный.

– Мы уже полгода встречаемся, – шепчу я. – Мне кажется, можно выходить на новый уровень.

– Уверена?

Киваю. На самом деле я не уверена ни в чем, но я знаю, что ему тяжело полгода ходить за ручку и целоваться перед подъездом. И мне действительно хочется узнать, что там дальше, как это – стоять на новой ступеньке отношений.

Дэн вдруг поднимается и подхватывает меня на руки. Я смеюсь, он высокий и сильный, ему ничего не стоит держать меня на руках.

Мы снова целуемся и на ощупь добираемся до спальни. Я с удовольствием растягиваюсь на огромной кровати, наслаждаюсь ласкающим взглядом Дэна и радуюсь, что надела сегодня легкое вискозное платье. Замерзла ужасно, но этот взгляд, полный восхищения, стоит того.

Я знаю, что симпатичная. У меня длинные каштановые волосы, мягкие и немного вьющиеся, большие глаза с пушистыми ресницами, полные губы, я худенькая и длинноногая. Это не хвастовство, просто я всегда считала, что стенать «ох, я такая дурнушка», имея при этом вполне приятную внешность, – излишнее кокетство. Я не кокетничаю, я знаю, что нравлюсь парням. Но это знаю я-разумная. А я-влюбленная просто паникую оттого, что опозорюсь в свой первый раз.

Дэн стягивает рубашку, я наслаждаюсь видом его тренированного тела. Мне нравится в нем буквально все, от светлых прядей волос, падающих на глаза, до небольшого шрама над бровью. Интересно, как он его получил?

Сердце бьется все быстрее. Совершенно некстати в голове всплывают десятки дурацких статей в стиле «Как вести себя в постели, чтобы доставить ему удовольствие». Я знаю, что нельзя просто лежать под ласками и поцелуями, поэтому отвечаю как умею.

– Нет, малышка, так не пойдет, – усмехается Дэн. – Я слишком долго тебя ждал, поэтому сегодня ты моя.

Он поднимает мои руки над головой, просовывает между прутьями кровати и невесть откуда взявшимся шарфиком крепко приматывает их.

– Дэн… – протестую я.

Но меня снова целуют.

– Тш-ш-ш, не бойся. Женя-а-а-а, как же я тебя хочу…

Он умеет успокоить мой страх, сделать так, чтобы я забыла обо всем, кроме его губ. Расстегивая пуговичку за пуговичкой, он покрывает поцелуями мое тело. Не торопится, наслаждается, как дорогим вином. Я расслабляюсь, нежусь под горячими сухими губами и сама не замечаю, как перестаю стесняться. Я практически голая, но мне больше не страшно, потому что Дэн смотрит с восторгом и предвкушением.

Но прежде чем он раздевается сам, раздается звонок в дверь.

Он вырывает меня из сказки в реальность.

– Я пиццу заказал, – виновато бормочет парень, – я же думал, мы кино смотреть будем. Подожди минутку, расплачусь и вернусь. Все равно проголодаемся.

Он дарит мне мимолетный поцелуй и выходит из спальни. Мне хочется попросить, чтобы Дэн меня развязал, но я стесняюсь показаться паникующей идиоткой.

Жду… в тишине, где слышен лишь стук моего сердца.

Квартира у него большая, что происходит в коридоре, я не слышу. Только отзвуки, приглушенные, слабые. Сначала хлопает дверь, потом раздается чей-то незнакомый голос.

Мне вдруг становится страшно. И это не волнение девственницы перед первой ночью, а настоящий страх, как будто я не в спальне любимого, а в лесу, и из темноты на меня смотрят волки.

Его все нет и нет. Похоже, Дэн слишком сильно затянул шарф, потому что руки немного затекают. Наконец я решаюсь позвать:

– Дэн! Все нормально? У меня в сумке есть мелочь, если что.

Боже, как же мне страшно… мучительно долго он не отзывается!

Затем я слышу шаги.

– Оп-па, как интересно, – хриплый бархатистый голос царапает слух.

Я вздрагиваю, когда в проеме появляется темная фигура, и судорожно пытаюсь распутать узлы. От страха пальцы не слушаются. Впрочем, мне все равно некуда бежать.

У него жуткие глаза. Серые, почти бесцветные, я никогда таких не видела. Ледяные… нет, стальные! А еще он огромный, явно проводит кучу времени в спортзале. Дэн рядом с ним смотрится мальчишкой. Темные волосы коротко подстрижены, на лице небрежная щетина.

И смотрит. Прожигает взглядом, рассматривает, как зверушку в зоопарке.

– Что вы… Кто вы такой?

Мой голос дрожит. Немудрено, от такого взгляда даже в одежде почувствуешь себя голой, а я в тонком белье и распахнутом платье.

– Как интересно… – Мужчина проходит в комнату, и я могу видеть, что происходит за его спиной.

От увиденного мне становится трудно дышать, я через силу заставляю себя втянуть воздух. Дэна держат за руки двое крепких парней в темных костюмах. Полы пиджака одного из них разошлись, и можно отчетливо увидеть кобуру.

– Значит, – незнакомец поворачивается к Денису, – решил отметить аферу с подружкой?

– Сергей Васильевич, да я не…

Я ахаю, когда один из охранников бьет Дэна под дых.

– Спокойно, малой, спокойно. Я тебя предупреждал, что бывает с теми, кто меня кидает. Предупреждал? Мне ведь не приснилось? Ну что, как отдавать будешь?

– Да я отдам, я…

Мужчина морщится.

– Что ты? Что ты, Савельев, свою мыльницу продашь? У папочки попросишь? Как ты собираешься со мной расплатиться? Думал, лоха нашел? Думал, хрен с ним, со старым козлом, миллионом больше, миллионом меньше, не заметит? Умнее надо быть, Савельев, умнее. И если уж решил воровать у того, кто сильнее, след заметай! Ладно. Давай думай головой, как будешь исправлять косяк, иначе я клянусь, тебя поутру в реке найдут, ты не представляешь, как я зол.

Он снова смотрит на меня, и я с ужасом понимаю, что в моих глазах стоят слезы.

– Да, милая, не повезло тебе с любовничком, редкостный мудак. Представляешь, на пару с одной тварью в офисе уводил бабло через липовые договоры. Красиво живет.

– Отпустите меня, пожалуйста, – очень тихо прошу я.

– Да я бы с радостью, – Сергей притворно вздыхает, – но видишь ли, милая, за косяки надо платить. Взять с этого обмудка нечего, фотики его стоят копейки, а нагрел он меня хорошо. Поэтому будет отрабатывать. Для начала полы мне в офисе мыть, а там посмотрим. Ну и сама понимаешь, плохих мальчиков лишают сладкого.

Нет, я не понимаю. Меня трясет так, как никогда в жизни. Кажется, я сейчас проснусь и с облегчением выдохну. Так бывает. Плохой сон, несколько минут смятения и облегчение.

Сергей оборачивается к Дэну, которого все еще держит охранник:

– Сотку скину за малышку. Если будешь смотреть, еще полтос.

– Дэн! – Я захлебываюсь в истерике.

Он молчит. Не смотрит на меня! Молчит, уставившись в пол!

– Не буду, – наконец произносит.

Мой мир рушится, взрывается, распадается на части и горит вместе с первой любовью и последним кусочком души.

– Дэн! Дениска! Ну не молчи! – прошу я. – Найдем где-нибудь деньги, у меня квартира есть, я…

– Ну да, конечно, – смеется Сергей. – Квартира у нее. Так я и позволил нашему Буратино чужими деньгами расплачиваться. Сам пусть отрабатывает. Никаких квартир, Савельев, слышишь? Деньгами я с тебя не возьму. На шкуре прочувствуешь, может, поумнеешь. Костян, уводи, посидите там полчасика.

Наконец у меня получается освободиться, но все, что я могу, – сесть в изголовье кровати, хоть немного прикрывшись. Одежда валяется где-то на полу, взять ее не получится.

– Отпустите, пожалуйста…

Мужчина садится рядом, матрас прогибается под его весом.

– Я никому не скажу, я…

– Помолчи, – следует отрывистый приказ.

Он задумчиво проводит пальцем по моей ключице, спускается к ложбинке. Я всхлипываю и отворачиваюсь, но от прикосновений, как и от взгляда бесцветных глаз, не спрятаться.

– Пожалуйста… – шепчу, потому что горло вдруг сдавливает невидимая рука. – Я еще никогда…

– Девственница? – удивленно поднимает брови мужчина. – И почему таким поганцам достается все самое вкусное… Не бойся, трахать не буду.

Сложно описать чувство облегчения, смешанного с липким страхом. Я и не думала, что сердце способно выдерживать такие эмоциональные всплески. В один момент я до смерти напугана, во второй вспыхивает надежда.

– Но не значит, что быстро отпущу.

– Ч-что…

– Хочу посмотреть, что получают другие. Всего лишь посмотреть… к счастью для тебя. Хорошая цена за скидку.

– Плевать мне на его скидку! Это насилие! Я напишу на вас заявление…

Он морщится, словно я – первоклашка, ляпнувшая несусветную глупость.

– Ну напиши. Так и напиши: пришел незнакомый мужик, когда я трахалась с мошенником, посмотрел на меня голую, облапал, потом ушел. Сказал же, трахать не буду. Но я тут, видишь ли, из-за твоего любовничка кучу времени просрал, так что хоть какая-то компенсация мне положена. Да и вам обоим урок. Ему – что не хрен воровать, а тебе – не хрен давать кому ни попадя.

Я пытаюсь сказать, что он совершенно не то обо мне думает, что я не шлюха и мы с Дэном давно встречаемся. Но не могу вымолвить ни слова.

Медленно доходит, что это не сон и не шутка, но я лишь трачу последние силы на бесплодные попытки вырваться. А он протягивает руку, обхватывает ладонью грудь, зажимает сосок между пальцами и сдавливает. Я дергаюсь, но второй рукой он притягивает меня к себе, не оставляя никаких шансов на побег.

Мы очень близко. Я чувствую, как бьется его сердце. Ровно и размеренно. Совсем не так истерично и рвано, как мое.

От него приятно пахнет. Свежий, совсем не резкий, в отличие от большинства мужских парфюмов, запах. Я навсегда его запомню. Теперь мои кошмары будут пахнуть так, как он.

И говорить его голосом.

Бархатистым, низким, равнодушным.

– Вот тебе, девочка, урок. Десять минут назад ты думала, что занимаешься сексом с любимым мужчиной. А теперь он продал тебя, лишь бы спасти свою жопу. Все еще нравится? Все еще хочешь с ним переспать?

Он ждет ответ. Стальной хваткой прижимая меня к себе, ждет, когда я пересилю сковавший тело ужас и покачаю головой.

– Будь на моем месте кто-то чуть менее беспринципный, ты бы уже пошла по кругу. В следующий раз думай, с кем спишь.

В следующий момент я пугаюсь сама себя. Того, что вдруг вместо молчаливого согласия и мольбы всех богов на свете о том, чтобы он ушел, как обещал, не тронув меня, я нахожу в себе силы огрызнуться:

– На мужчинах не написано, что они сволочи.

– Что ж, тебе повезло. Ты встретила сразу двух за один вечер. Достаточно, чтобы научиться.

Он резко разжимает руки, и я даже не сразу понимаю, что свободна. Отшатываюсь к спинке кровати, хватаю покрывало и натягиваю до самого носа, пытаясь скрыться от пронзающего насквозь внимательного взгляда серых глаз.

А затем мужчина уходит. Я слышу его тяжелые шаги, скрип двери. Остаюсь в комнате совершенно одна.

Сколько я сижу, выравнивая дыхание и останавливая слезы? Не знаю. Отрешенно слушаю голоса, доносящиеся из гостиной, но не разбираю слов. Потом хлопает дверь.

Этот звук приводит меня в чувство, я подскакиваю и судорожно начинаю одеваться. Почему-то кажется, что, если Дэн увидит меня в таком состоянии, случится что-то необратимое.

Но разве оно уже не случилось?

Дрожащими руками я застегиваю платье, собираю волосы в хвост. Мне надо умыться, но ванная слишком далеко.

Бежать! Как можно дальше и скорее! Оказаться далеко-далеко, в безопасности и тепле.

– Жень…

Денис стоит в проходе. Губа разбита, под глазом зреет синяк. Ему, похоже, досталось больше. Эта мысль неожиданно веселит. Нервное, наверное.

– Не надо! – Я поражаюсь тому, как звенит голос.

Он без слов пропускает меня к выходу. Даже в глаза не смотрит.

А мне хочется плакать, потому что его я представляла, когда думала о счастливом будущем. О нем думала, как об отце моих детей. Им жила!

Не смог, не стал, не защитил… все равно бы, конечно, не справился, но я бы знала, что он пытался! Знала, что хотел, знала, что не желал мне зла. Его «не буду» – приговор куда более жуткий, чем то, что сделал Сергей.

– Женьк, ну их трое против одного…

– Замолчи! – рычу, и слезы все-таки оставляют две новые дорожки на высохших щеках.

Он протягивает мне контейнер с фруктами, все так же отводя глаза. Мне хочется швырнуть ему этот контейнер в лицо, расцарапать его, кричать, драться, заглушить как-то опустошающее ощущение предательства! Но я представляю, как сонная Элька спросит: «А что ты мне принесла?», и заставляю себя взять фрукты.

Это унизительно. Больно.

Но ради племяшки приходится как-то держаться.

Глава вторая

– Ну вот, – говорю я, – теперь ты – котенок.

– Р-р-р-р! – кривляется чудесная девчушка и морщит нарисованный носик. – Я тигр-р-р-ь!

– Она только «Р» выговаривать научилась, – поясняет мама. – Хвастается.

Отдает мне деньги и вручает дочке большой ком сладкой ваты. Я бы тоже не отказалась от сладкой ваты, хотя, пожалуй, мороженого хочется больше. Но в парке оно жутко дорогое, а оставить инвентарь и уйти в супермаркет я не могу. До конца смены еще два часа. Потом быстро убрать складные столик и два стула в подсобку, собрать краски и все инструменты и бежать за Элькой в садик. Дома поделать с племяшкой задания, а вечером сесть за заказ, потому что время поджимает, я и так пропустила три дня из-за температуры, и это больно ударило по кошельку.

Я рисую в парке четыре дня в неделю: с четверга по воскресенье. Плачу восемь тысяч в месяц за место и очень им дорожу. Его выбила Марина – дочь соседки. За такое проходное вообще платят двенадцать, но мне сделали скидку, уж очень начальнице понравились мои работы.

– Скажу сразу, – вздохнула она, – свободы творчества здесь нет, но ты выставь картины на продажу и как примеры. Но чаще всего заказывают портреты и аквагрим. За них и платят.

– Мне подходит, – улыбнулась я. – Рисовать для души я могу дома, а если за портреты платят, то буду работать. Не волнуйтесь, я умею ладить с людьми.

Да… умею, это точно. Только не разбираюсь в них.

Заработок сезонный, но зато можно откладывать. В хороший солнечный выходной можно заработать тысяч десять. На самом деле я благодарю бога за возможность найти эту работу, потому что с ее появлением мы с Элькой стали лучше питаться и смогли одеться к зиме.

Ну и, конечно, я откладывала. Сначала, получив за неделю половину оклада оператора на почте, я растерялась. Никогда не видела таких денег, даже мелькнула мысль купить что-нибудь дорогое, для души. Или какую-нибудь модную классную игрушку для Эли. Но я быстро взяла себя в руки, ограничилась ананасом и куклой, а остальное отложила на черный день. Придет осень, за ней зима, и до весны с заработком будет похуже. Может, будут заказывать курсовые, а вдруг нет?

Я рисую не одна, на линии вдоль главной аллеи еще три художника. Один делает шаржи, второй портреты, а третий расписывает желающих хной и индийскими узорами. В перерыв мы часто ходим друг к другу поболтать, так что на олимпийке у меня болтается значок с забавной мордой-шаржем, а все руки покрыты оранжево-коричневыми завитками и узорами.

Одна из мам, оставляя мне ребенка на портрет, живо интересуется мехенди и спешит к мастеру, получая заверение, что никуда от меня ребенок не денется.

Пусть это немного не то, о чем я мечтала, но все же работа, связанная с рисованием. А значит, я получаю от нее удовольствие и отдыхаю душой.

Я так погружаюсь в рисунок, что не замечаю происходящего вокруг. Лишь краем глаза вижу, как кто-то ходит вдоль ряда моих картин, останавливаясь у каждой на несколько минут. Мне хочется рассмотреть этого человека, прочитать в его глазах мнение о моем творчестве, но нужно рисовать и присматривать за девочкой.

Мне вдруг становится страшно. Или волнительно? Человек все не уходит, стоит. Ждет, когда я закончу?

Наконец портрет готов, я получаю деньги и убираю их в карман. Счастливые мама с дочкой уходят развлекаться дальше, а я вытираю кисть и поднимаю голову.

Сердце останавливается, когда встречаюсь взглядом с бесцветными глазами.

Нет… Нет! Это не может быть он, не должен… прошло десять месяцев, и я отсчитала каждый, зачеркнула в календаре, а с приходом весны вдохнула полной грудью. Я выжила, выкарабкалась и наладила все. Не может же он все разрушить…

Стоп! Спокойно. Он просто шел мимо и заметил меня. Поздоровается и уйдет, а если я не выдам страх, то уже к вечеру забуду об этой встрече, словно ее и не было.

– Сколько эта стоит?

Он показывает на картину сказочного замка в облаках на рассвете.

– Две тысячи, – нехотя отвечаю я.

Он вальяжно проходит мимо картин и садится в складное кресло, которое явно не соответствует ни его статусу, ни размеру. Он смотрится в нем до ужаса странно.

– На заказ рисуешь? – спрашивает он.

Я украдкой оглядываюсь, ожидая увидеть охранников, как в тот вечер, но, похоже, Сергей в парке один. Действительно случайно шел мимо или?..

– Мне кажется, вам лучше уйти. – Я набираюсь смелости и говорю ему это в лицо.

– Я сам решаю, что мне лучше. На заказ, спрашиваю, рисуешь?

Он ведь видит табличку рядом со столом, там написано «Рисунки под заказ», но все равно хочет, чтобы я ответила. Хочет, чтобы подчинилась.

– Да, рисую.

– Хочу заказать постер. В новый дом, я делаю ремонт, переехал после развода.

– Вам лучше обратиться в профессиональную арт-мастерскую. Там нарисуют качественно и под стиль ремонта.

Стараюсь не смотреть на него, поэтому перебираю кисточки и аккуратно складываю краски.

– А я хочу, чтобы ты нарисовала. Аванс.

Он кладет на столик несколько пятитысячных купюр. Я злюсь, потому что понятия не имею, как себя вести. И мне страшно в его присутствии, коленки дико дрожат.

– Мне нужно знать, что рисовать…

– Себя.

Я роняю кисточку и поднимаю глаза.

Черт.

Насмешка. Интерес. Азарт. Да он же играет со мной, как кошка с мышкой! И в конце, скорее всего, съест или просто задушит ради веселья.

– Нарисуй себя, ты красивая. Не хочу модель из интернета. Не хочу шлюху по вызову у себя на стене. Нарисуй себя.

Он молчит и вдруг добавляет:

– Без одежды.

– Нет! – отрезаю я.

– То есть ты не принимаешь заказ?

– Разумеется, нет! Вы ненормальный!

– Тогда я сейчас забегу к директору, она моя хорошая знакомая, скажу, что незачем держать место для человека, который отказывается работать.

Я цепенею, не веря ушам. Он что, действительно может это сделать? Оставить меня без работы, потому что захотелось поиздеваться?

– Хочу черно-белый рисунок, – безмятежно продолжает Сергей. – Материал любой, какой тебе удобнее. Все остальное на твое усмотрение, но не пытайся меня поймать на слове. Без одежды – это значит обнаженной. Ничего лишнего. Только твое тело, никаких предметов, которые помешают мне любоваться природной красотой.

Я сижу, замерев, не верю, что это действительно происходит со мной. А Сергей тем временем поднимается и говорит:

– Приду в воскресенье. Четыре дня тебе хватит на небольшую картинку. Получишь остальное.

– Я не буду…

– Подумай, малышка, потому что я или вместе с рисунком сяду в машину и уеду, либо без рисунка загляну на огонек к директору. И уедешь ты. Береги голову, сегодня жарко.

Он уходит, а я роняю голову на руки и в бессильной злости сжимаю кулаки.

С природой мы подруги. Через десять минут дождь разгоняет и без того немногочисленных посетителей парка. Я быстро убираю все инструменты и бегу под крышу. Обычно в таких ситуациях я жду полчаса и, если погода не исправляется, уезжаю домой. Большинство отменяет планы сходить в парк, если за окном беспрестанно льет дождь.

Сборы немного отвлекают. Когда я уже сажусь в трамвай, мне звонит воспитательница из Элькиного сада:

– Евгения Михайловна, Элиночка что-то плохо себя чувствует, ее бы забрать.

– Что ж, я как раз освободилась и уже еду к вам. Что-то серьезное?

– Поднялась температура, да она с утра вялая какая-то, на прогулке почти не играла. Медсестра горлышко посмотрела, но вроде не красное. Наверное, вирус подхватила.

В душе поселилось беспокойство. Какие вирусы летом? Это же не осень, когда приходят первые ветра, не весна, когда после шести месяцев снега хочется тихо умереть в уголочке. Но Элька часто болеет, так что быстро успокоиться не выходит. Беру в аптеке леденцы от горла, капли в нос – дома кончились, витамины, грудной сбор и заодно жаропонижающее, на всякий случай. В супермаркете плачу за две пачки замороженной клюквы, и…

– Сто одиннадцать девяносто, – говорит кассир.

В кошельке только сотня. Блин. И на карточке ничего нет, перед выходом я заплатила за коммуналку, а сегодня заработала всего ничего. Только пятитысячные купюры Сергея, но их я запретила себе трогать.

– Тогда давайте один пакет, – говорю.

Мне всегда в такие моменты неловко. Вряд ли это дело кассира, хватает ли у меня денег, но ее неудовольствие буквально сносит меня с ног.

Я забираю из садика Эльку. Она и впрямь вялая, горячая. Сначала Элина капризничает, и мне приходится читать ей сказки, а потом, когда температура поднимается выше тридцати восьми, я даю ей сироп и укладываю спать.

Ненавижу такие простуды. Они всегда вызывают иррациональную панику.

Солнце уже заходит, когда племяшка засыпает. Я выхожу в кухню, делаю себе чай и думаю. Думаю, думаю, прокручивая в голове сегодняшнюю встречу. Потом подхожу к зеркалу и долго смотрю в него, игнорируя сгущающуюся тьму.

Зачем ему мой рисунок? Зачем ему рисунок со мной?

Такие, как этот Сергей, покупают картины у настоящих художников. Возможно, даже старинные. Они любят роскошь, а еще редко разбираются в искусстве. Скорее для них важен статус, имя.

У меня нет ни того ни другого, а значит, Сергею хочется лишь поиграть. Ему не нужна моя картина, не нужна я, нарисованная на листе. Ему нужно, чтобы я сломалась, протягивала ему рисунок и прятала глаза, как делала почти год назад, когда он буквально растоптал мою первую любовь.

Могу ли я отказаться? О да, верну ему деньги при встрече в воскресенье. И что потом? Насколько ценна для меня работа?

Сезон продлится еще три с половиной месяца. Найти работу, которая даст мне такой же доход с таким графиком, я не смогу, это бесспорно. Сейчас все более-менее подходящие вакансии заняты студентами.

До сезона курсовых еще почти полгода, раньше ноября народ не очухается. Хватит ли нам запаса дожить до осени?

Я тяжело вздыхаю и грею руки о кружку с чаем. Холодно. Но на улице лето, поэтому мороз по коже не от ветра и не от ночной прохлады. Просто я не знаю, что делать. Согласиться на условия Сергея мне видится унизительной слабостью. Но отказаться – значит вступить в борьбу, где я заведомо слабее. И где может пострадать моя Элька. А ведь я ей обещала, стоя у свежих могил, что мы будем вместе и все будет хорошо.

Мне хочется выпить, но алкоголя в доме нет. Я так и не могу принять решение, откладываю его и буду тянуть до самого последнего момента. Просто беру лист бумаги, уголь и начинаю рисовать. Сначала контуры, схематичные линии. Потом комкаю лист и выбрасываю. И снова, и снова.

Пью крепкий кофе, проверяю Эльку, но она крепко спит.

К черту все. К черту, даже если и он на побегушках у этого Сергея!

Потом снова бесконечные метания по комнате. И сна ни в одном глазу. И уже под утро я беру новый лист, чуть мешкая, расстегиваю рубашку и встаю перед зеркалом.

Да, я слишком слабая, чтобы бросаться в битву.

Но, может, смогу быть достаточно хитрой, чтобы проиграть на своих условиях?

* * *

На коленях стоит красивая молоденькая секретарша. Новенькая, он взял ее на той неделе. Рыжая такая, крашеная, конечно, но зато не путает Австрию с Австралией, как предыдущая, которая чуть не отправила его на рандеву с кенгуру. И сосет хорошо, с удовольствием.

Надо бы расслабиться, старается девка, бонусы отрабатывает. Горячий язычок порхает по напряженному члену, а сверху открывается вполне приятный вид на ложбинку меж полных грудей.

Сергей ее еще не трахал, оставил на десерт. Трахнет в пятницу вечером, заодно откроет бутылочку вина, привезенную недавно приятелем из Франции, закажет сырную корзину и как следует отдохнет. Сейчас еще утро вторника, а он уже представляет, как тошно будет возвращаться домой на целые выходные.

Снова работать не вариант, от работы дохнут кони, а мужчины под сорок ловят инфаркты и инсульты. На тот свет он не стремится, рано еще. Так что как-то придется себя занимать.

Или, может, в отель? И рыженькую с собой. А к рыженькой еще Ольгу из салона, она способна завести любую скромницу.

А еще можно махнуть в Европу, только хрен оставишь и дом, и ремонт, и Костю.

Он вдруг ощущает, что готов кончить, закрывает глаза и…

Как наваждение в памяти всплывают другие волосы, не такие яркие, каштановые, мягкие и растрепанные. Другие губы, другая кожа. Оргазм вспыхивает ярко, почти больно. Сердце с силой бьется в груди.

Сергей открывает глаза. Рыжая довольно улыбается, думая, что постаралась сегодня. Как хоть ее зовут-то?

– Ты пробовала когда-нибудь втроем?

Страх. Тоже наркотик своего рода. Страх и секс – популярный коктейль, так что на глубине очаровательных зеленых глаз рыжей горит огонек любопытства.

– С девушкой, – уточняет он.

– Нет…

– В пятницу попробуешь. Можешь идти.

Она наспех собирает волосы в хвост, забирает грязную чашку из-под кофе и уже идет к выходу, как вдруг Сергей ее окликает:

– Знаешь что… вызови-ка Савельева.

– А кто это?

– Да так. Уборщик один. Позвони завхозу, пусть пришлет.

Еще одна чашка крепкого кофе. На работу не стоит. Ладно, будет день безделья, завтра отыграется на совещании.

Минут через сорок в дверь робко стучат. Надо же, как растерял прыть и наглость. Почти год ишачит, и еще столько же впереди. Нет, все-таки он к этому поганцу слишком добр. Лет двадцать назад за подобное топили, предварительно залив ноги в тазу бетоном. А он всего лишь моет полы, да еще и не с самой плохой зарплатой.

Ничтожество.

– Ну, – Сергей не счел нужным оборачиваться, – как работается?

– Нормально. – Савельев мнется, не знает, куда себя девать.

– Зарплата как? Питание? Расходники выдают?

– Да, Сергей Васильевич, нормально все.

– Ну и славненько. Расскажи-ка мне про девчонку.

Он спиной чувствует, как парень замирает. Он прекрасно все понял, но еще делает вид, будто не припоминает. Значит, еще что-то есть внутри. Только не плевать ли, что там тлеет. После того, что он сделал, девка его не простит.

Дурак, так просрал свой шанс. О любви Сергей не знает ничего, ровным счетом. Только о сексе, удовлетворении потребностей, какие вообще только могут быть у человека. Но уж за слабую, за девчонку, зависящую от него, пусть она последняя шлюха и стерва, он все равно будет стоять до последнего. А этот отдал, как игрушку. Мол, я бы и сам поиграл, но раз ты старше, сильнее, богаче, то возьми, только не бей.

Если бы грудью закрыл ее, легко бы отделался, придурок.

– Не прикидывайся дебилом, девка твоя, которую я трахнул, что о ней знаешь?

– А з-зачем вы…

– Да твою мать, Савельев, почти год работаешь, а еще не уяснил, что на мои вопросы надо отвечать? Тебе мама в детстве не говорила «закрой рот и ешь суп»? Вот я тебе сейчас говорю: закрой хлебало и отвечай на вопрос.

Он сглатывает и отводит глаза. Трус. Красть смелости хватило, а отвечать за последствия уже увы.

– Женька она… Женя Липаева. Живет на проспекте Победы, дом два, квартира семнадцать. Воспитывает племяшку, Элинку.

– Одна воспитывает?

– Да. У них все погибли в аварии. Она была студенткой. Забрала ребенка, оформила опеку и воспитывает. Там сложная ситуация, у девочки из родственников только дядя-наркоман. Устроил из квартиры притон, на юристов денег не было, даже не знаю, что там сейчас.

– И где она?

– Я не знаю, мы же не…

– Да все ты знаешь, – морщится Сергей. – Говори.

– А вы что…

– Савельев, я тебя сейчас пепельницей отмудохаю, не трать мое время.

– Я правда не знаю! Она в парке работала… в начале лета. Рисовала. Она на архитектора училась и закончила художественную школу. А сейчас работает, курсачи пишет и в парке рисует.

– Свободен, – бросает он.

– Да, Сергей Васильевич.

Даже смешно становится: из кабинета вываливается жопой вперед, как из покоев султана. Зато теперь понятно, чего эта Евгения на такого позарилась. Для девки с ребенком она почти отхватила себе неплохую партию.

Он вдруг поднимается, сам до конца не осознавая, что будет делать. Достает мобильник.

– Рома, машину подай мне ко входу. За руль сяду сам. Быстро давай.

Она и впрямь в парке. Рисует какую-то муть, сосредоточенно так, будто ваяет шедевр. И получает за него пару сотен. Да-а-а…

Одета бедненько, в футболку и шорты. Длинные стройные ноги вытянула на бордюр, откинулась на спинку стула, отчего грудь соблазнительно приподнялась.

Несмотря на то, что меньше часа назад Сергей отпустил рыженькую, он вдруг чувствует, как напрягается член. Определенно эта Евгения привлекает внимание, волнует. Особенно тем, что ему не нужно представлять ее обнаженной, этот образ стоит перед глазами, словно и не прошло столько времени. Достаточно лишь представить, как он разводит ее ноги, кусает полные губы и вбивается в тело, вырывая у нее сладкие стоны.

Придется признать: эта Евгения его зацепила. Надо же, почти не вспоминал дурочку, а тут накрыло.

Еще несколько минут он смотрит на нее, до тех пор, пока не подходят новые клиенты: мама с дочкой. Девочка садится на стул, а мать уходит бродить по торговым лоткам, коих в парке как грязи.

Мгновенно в голову приходит идея.

Он поиграет. Совсем чуть-чуть, чтобы еще раз ощутить ее трепет, заставить показать ему плавные линии тела и немножко встряхнуть душу.

Это как наркотик: сопротивляться просто бесполезно.

Глава третья

Впервые в жизни я жалею, что сегодня нет дождя. Обычно каждый солнечный летний день я встречаю, как подарок судьбы. Ведь можно заработать, а уж если солнечным выдается воскресенье, то и побаловать себя с Элькой чем-нибудь вкусным в случае удачного улова. Но сегодня мне хочется, чтобы все стихии обрушились на несчастный городской парк.

Еще до начала смены я ловлю директора в коридоре и, краснея, заикаясь, задаю ей вопрос:

– Ко мне подходил человек… мужчина. Интересовался картинами, сказал, что он ваш знакомый. Кажется, его зовут Сергей Викторович… или Васильевич, как-то так. Вы его знаете?

– Да, один из наших спонсоров, Сергей Серебров. Интересовался твоими картинами? Это очень хорошо, детка, Сергей Васильевич – очень видный человек в городе, институтский друг мэра. Если заинтересуешь его, то продвинешься на самый верх.

Она многозначительно поднимает брови, а я вздрагиваю, когда доходит смысл. Нет. Самый верх мне не нужен. Мне хватает низа, уютной норки, лишь бы никто не ломал ее ногами просто ради веселья.

Я не вдаюсь в подробности нашего разговора, а просто беру свои инструменты и сажусь на привычное место. Руки дрожат, к горлу подкатывает тошнота. Я не смогла утром позавтракать, даже кофе в себя не впихнула.

Мне адски страшно, так сильно, что хочется встать и сбежать на край земли.

Но я рисую. Бесконечные кошачьи мордашки на детских лицах. Яркие летние портреты на листах бумаги. Солнышки и бабочки на пухлых щечках. Сердца на руках влюбленных. Я рисую и с каждым мазком кисти успокаиваюсь.

Его все нет. Чем ближе к вечеру клонится день, тем больше клиентов, и вскоре я погружаюсь в рабочую атмосферу, забываю обо всем. Стискиваю зубы и работаю в несколько раз быстрее и усерднее. Улыбаюсь, принимаю оплату, рисую, мою кисти и снова рисую. Назло всему, назло судьбе и ее хозяину.

Наконец поток клиентов иссякает. Нужно собираться и бежать за Элькой, сегодня она у соседки, и невежливо задерживаться в выходной. Но на пару минут я закрываю глаза и откидываюсь на спинку кресла. Как назло, забыла сегодня капли, а после целого рабочего дня в глаза словно насыпали песка.

Нельзя засыпать. Едва я чувствую, что начинаю проваливаться в дремоту, сразу же заставляю себя очнуться.

А открыв глаза, подскакиваю, потому что напротив сидит Сергей. Как он сумел так бесшумно подойти? У меня сбивается дыхание.

– Думала, я не приду?

– Рабочий день закончился.

– Однако я хочу получить свой заказ. Я доплачу за десять минут сверх твоего рабочего времени.

Плачу… он все привык покупать. И самое мерзкое, что почти все продается. И я не исключение.

Забавно получается. С одной стороны лежит сумка, в которой свернутый в трубочку рисунок. С другой, на подлокотнике кресла, висит куртка, а в ней свернутая пятитысячная купюра. Я так и не смогла определиться в решении.

Он словно читает мои мысли.

– Если ты сейчас снова собираешься завести шарманку о том, что не будешь делать заказ, завтра можешь не выходить на работу. Но…

Он улыбается.

– Ты сделала. И просто не решаешься отдать. Я ведь все равно заберу.

Молчу. В открытом противостоянии мне не победить. Остается только сделать вид, что мне плевать на него и на его заказы. Это просто работа, и ничего больше. Кто-то снимает порно. Кто-то снимается в порно. Кто-то – модель откровенных фотосессий. А я просто рисую.

Отдаю ему работу и начинаю складывать краски, кисти и бумагу в папки и коробки.

Медленно, бросая на меня насмешливые взгляды, Сергей развязывает белую тесемку, разворачивает рисунок и внимательно смотрит.

Я объективна к себе. У меня нет особого таланта или какого-то божественного дара. Я не создаю шедевры. Я просто неплохо, технично рисую. В художке я мгновенно схватывала все, что мне преподавали, создавала практически идеальные реплики. Но никаких озарений, вдохновений или дивно оригинальных идей мне в голову не приходило. Больше всего я любила рисовать с натуры: пейзажи, людей, животных. Лишь изредка, вдохновленная книгой или сериалом, бралась за фантастические миры из красок.

Поэтому рисунок для Сергея я тоже написала технично. Издалека в обнаженной девушке, сидящей так, что колени и руки скрывают всю наготу, сложно заподозрить меня. Слишком уж непривычным для любого моего знакомого покажется образ с растрепанными волосами. Наверное, рисунок даже стильный. И, пожалуй, в определенном интерьере он бы смотрелся неплохо.

Но мне плевать. Пусть, если хочет, и впрямь вешает голую меня на стену, только уйдет уже и снова исчезнет из моей жизни.

– Неплохо. Сначала хотел отругать за то, что юлишь, но, пожалуй, граница между пошлостью и эротизмом мне нравится.

Он достает из внутреннего кармана пиджака бумажник.

– Не нужно, – глухо отвечаю я. – Вы уже заплатили. Рисунок углем больше не стоит.

– Я сам назначаю цену, – усмехается он.

Кладет в мою папку еще две пятитысячные и снова сворачивает рисунок. Я почти заканчиваю сборы, остается только унести все в кабинет, запереть дверь и бежать к метро. Или вызвать такси? Уж очень хочется оказаться побыстрее дома. А еще зайти в супермаркет, купить Эльке ее любимый киндер, а себе – бутылку игристого. Не смогу сегодня работать.

– Стой, – вдруг говорит Сергей, когда я уже собираюсь было сложить стул и стол. – Я еще не закончил.

Я замираю над столом. Ощущение грядущих неприятностей скручивает внутренности в тугой узел. Ничего не могу с собой поделать. Знаю, что ему это нравится, но не могу успокоиться.

– Что вам еще от меня нужно?

– Рисунок, разумеется.

– Вы ремонт делаете или галерею открываете?

– Это мое дело. Дом большой.

– И вы его весь хотите голыми бабами увешать?

– Почему во множественном числе? Меня интересуешь в качестве натуры только ты. Одна-единственная героиня моей галереи.

– Звучит пошло.

– Да плевать. Это был пробный заказ. Сейчас ТЗ усложню. Отбрось куда-нибудь свою скромность и нарисуй что-нибудь… поэротичнее.

– Слушайте! – взрываюсь я. – Хватит! Я не хочу рисовать вам порнуху, ясно? У меня есть ребенок, она не должна этого видеть.

– Милая моя, – его взгляд становится жестче, и без того жуткие глаза окончательно приводят меня в ужас, – меньше всего меня интересует, как ты строишь воспитание своего ребенка. Я делаю заказ, получаю работу и хорошо за нее плачу. А еще в твоем возрасте пора знать, чем эротика отличается от порнографии.

Он вдруг делает шаг ко мне, я невольно отшатываюсь и чуть не сношу столик.

– Но, если хочешь, я тебе объясню.

Прежде чем у меня вырывается «нет!», Сергей разворачивает меня к себе спиной и прижимает к груди. Его горячее дыхание обжигает ухо и шею, я пытаюсь вырваться, но даже на миллиметр не могу сдвинуть стальные напрягшиеся мышцы.

Он хочет, чтобы я слушала, что он говорит.

– Я хочу динамики, понимаешь? Чтобы ты не позировала для рисунка, а поймала мгновение. Хочу смотреть на лист и представлять, что было до этого мгновения. И что будет после. Нарисуй…

Сергей, продолжая крепко меня сжимать, берет мою руку в свою и медленно ведет от плеча к груди, а затем легко сжимает. Вторая рука, ведомая им, скользит по животу и останавливается на пуговках шорт.

– Нарисуй, как ты себя ласкаешь. Сохрани свое чувство меры, – его голос мне вдруг не к месту напоминает Чеширского кота, упивающегося своей уникальностью, – но расскажи мне историю.

Он нажимает на мою руку, лежащую между ног, и я вздрагиваю от странного ощущения, пронзающего тело.

– Здесь же парк!

– Вокруг никого. А я хочу настроить тебя на нужную мне атмосферу.

– Пустите меня! – В голосе уже никакого возмущения, только мольба и отчаяние. – Я нарисую вам, нарисую все, что скажете!

– Конечно, нарисуешь, – его бархатистый голос, – и я помогу тебе поймать нужный образ.

Сейчас он скорее помогает мне заработать сердечный приступ, потому что с кровью уже разносится по телу коктейль из адреналина, злости, беспомощности и проклятого, зарождающегося внизу живота, тягучего удовольствия.

Ненормальная! Психопатка!

Надо к психиатру. Срочно. Только где ж денег на него найти?

И еще надо освободиться. Только этот не отпустит, пока не получит свое.

Горячая ладонь на контрасте с вечерней прохладой буквально обжигает. Я закрываю глаза, отключаюсь и не думаю ни о чем, кроме того, что нужно немного потерпеть, и он уйдет. Отпустит, если я не буду отвечать.

Но проще сказать, чем сделать. Под медленными, немного грубыми движениями моих же собственных пальцев, находящихся во власти Сергея, я чувствую, как каждую клеточку тела охватывает жар. Сладкие спазмы внизу живота отключают мне мозг, эти ощущения сильнее, чем разум, сильнее, чем страх.

Я даже не думала, что можно так откровенно касаться просто через одежду. И что я способна на такую реакцию, да еще и в руках… у него.

Ноги подкашиваются от внезапной волны дрожи и спазма там, где наши руки сплелись в единое целое. Я бы, наверное, не удержалась, если бы не стальная хватка Сергея. Кажется, сердце и дыхание никогда уже не придут в норму, а меня не выпустят на свободу, но наконец его руки разжимаются. И я делаю неуверенный шаг в сторону.

– Заберу заказ в воскр…

Мир вокруг начинает вращаться, я пытаюсь опереться на столик рукой, но промахиваюсь и внутренне сжимаюсь в ожидании встречи с асфальтом. Но руки мужчины снова подхватывают меня.

– Что за… ты что, больна?

В голове шумит, а к горлу подкатывает тошнота. Черт, я же не ела почти сутки, просто не могла перед встречей с ним, а сейчас голод догнал и накрыл.

– Все нормально, – нахожу в себе силы ответить.

Тянусь к рюкзаку и достаю гематоген, который всегда лежит в кармашке на такой случай. Наверное, каждый, кто умудрился в универе посадить себе желудок, меня поймет и вспомнит эту голодную тошноту и следующую за ней боль в качестве расплаты. Врач говорила есть немного, но часто, маленькими порциями раз в два-три часа, но я, конечно, не слушалась.

– Понятно.

Сергей вдруг подхватывает меня под руку и тащит к машине.

– Что вы… куда вы меня везете?!

– Ужинать.

– Я не хочу ужинать, тут мои вещи!

Он силой впихивает меня на заднее сиденье черного «Мерседеса», затем возвращается за вещами и все складывает в багажник.

– Выпустите немедленно! Мне нужно домой! Меня ждет ребенок!

– Значит, в твоих интересах не мешать мне вести машину, потому что, если мы сейчас из-за твоих воплей въедем в столб, к ребенку ты точно не попадешь.

– Вещи нужно оставить на складе…

– Завтра мой водитель их завезет.

– Но…

– Пристегнись.

Спорить бесполезно. Я щелкаю ремнем и смотрю в окно, на сумерки, сгущающиеся над городом.

Во что я вляпалась? И что мне теперь делать?

Немного успокаиваюсь, когда понимаю, что мы едем в мой район. Но потом сердце пронзает тревогой. Откуда он знает, где я живу? Не случайно ведь сюда привез!

Хотя… что значит откуда? Если он друг мэра, да еще и действительно не беден, то наверняка выяснил обо мне все, что хотел узнать. И я действительно в ловушке, из которой и выхода-то нет. Но не может же он контролировать весь город! Где-то есть работа, над которой у Сергея нет власти.

Мы останавливаемся у одного из итальянских ресторанов. Мимо него я каждый день хожу к метро, но внутри ни разу не была. Не сказать, что ресторан шикарный, просто я уже давно отвыкла от таких заведений.

– Слушайте, – делаю последнюю попытку отбиться, – тут рядом мой дом, спасибо, что подвезли…

Он как танк. Закрывает машину, идет к пассажирской двери и вытаскивает меня наружу. Интересно, а если нас заметит полиция, его заберут в отделение за похищение?

«Ага, похищение через ресторан», – мысленно смеюсь над собой.

Внутри довольно уютно. Мне кажется, так и должен выглядеть типичный итальянский ресторанчик, стилизованный под узкую улочку в каком-нибудь небольшом курортном городке.

Мы садимся за дальний столик, Сергей жестом подзывает официанта, и тот тотчас подходит.

– Девушке что-нибудь побыстрее. Мне кофе.

– Карбонару желаете?

– Д-да, спасибо, – нервно киваю.

И против воли сглатываю слюну, потому что до жути люблю макароны. И сейчас снова отключусь от голода. Даже если он меня отпустит, я, может, и не дойду до дома.

– Меня действительно ждет ребенок…

– Значит, будешь есть быстро.

– Зачем вы со мной играете? Это что, весело? У вас нет дел вечером в воскресенье?

Сергей молчит. Приносят кофе, мне со взбитыми сливками и молоком, а ему обычный черный. Я едва удерживаюсь, чтобы не поморщиться, видя, как он делает большой глоток прямо так, без сахара. Да еще и горячий, аж пар исходит с поверхности. Терминатор он, что ли?

– Не хочешь спросить, что там с ним?

Вопрос застает врасплох. Я замираю, сжимаю чашку крепче, чтобы не опрокинуть из дрожащих рук. Конечно, я прекрасно понимаю, о ком он.

– Нет. Не хочу.

– Неинтересно?

– Мы расстались.

– Сразу?

– Да.

– Почему?

– Сами не догадываетесь? Такое не прощают.

– Ну так трахнул-то тебя я. Точнее, он так думает. Или ты развеяла его убеждение?

Я чувствую, как заливаюсь краской и жалостью к самой себе.

– Мне не хочется об этом говорить.

– А мне интересно.

– И что, я должна делать все, чтобы вы не скучали?

– Полчаса от тебя не убудет. Так расскажи мне, Евгения Липаева, почему же вы расстались? Неужели ты из тех девушек, которые убеждены, что мужик должен умереть, но не сдаться перед лицом опасности?

А теперь я злюсь, потому что он издевается.

– Дело не в том, что кто-то должен умереть. Дело в том, как он себя ведет перед этим лицом.

– Отделаться малой кровью – самое разумное решение.

– Для него да.

– Ты тоже вроде не особо пострадала.

– Исключительно потому что вы любите мучить добычу прежде, чем сожрать.

Приносят огромную тарелку нереально пахнущих макарон в сливочном соусе. И это не порошковая смесь, залитая молоком. Ломтики бекона золотистые, как из рекламы. И в довершение небольшая мисочка с тертым пармезаном.

– Ну, добыча, – хмыкает Сергей, – мучайся.

Все равно он не отстанет, поэтому я сдаюсь и ем. Стараюсь, конечно, делать это равнодушно и отстраненно, но… это дико вкусно. Чуть твердые макароны в нежном сливочном соусе, золотистый сытный бекон и сыр. Не дешевый кусок из пальмового масла и ароматизаторов, а настоящий твердый пармезан, который лишь чуть расплавляется на горячих макаронах, но не скатывается в бесформенную массу. Порция такая огромная, что я чувствую, как объедаюсь. Но оставить на выброс такую вкуснотищу – настоящее преступление.

Мне немного неловко, потому что Сергей все это время на меня смотрит. Потягивает кофе, откинувшись на спинку дивана, и смотрит, прожигает своими стальными глазами. От этого взгляда внутри что-то сжимается.

– А ведь это он сказал, где тебя найти.

Мне с трудом удается сохранить спокойствие.

– Ничуть не сомневалась.

Откуда Дэн знает, где я работаю? Следит? Какого черта ему нужно после того, как он меня предал?

Я наконец заканчиваю с ужином.

– Благодарю, очень вкусно.

Официант подходит, чтобы забрать тарелки с чашками, и ставит передо мной десерт. Но я при всем желании не смогу его съесть, о чем и говорю мужчине. Тот вглядывается в меня, словно пытаясь понять, вру или нет.

Наконец решает, что не вру.

– Упакуйте, – бросает официанту.

– Это лишнее, – говорю я.

– Я уже заказал. Хозяин вычтет из зарплаты официанта, если ты откажешься.

– Тогда давайте я заплачу за свой ужин сама, это будет правильно…

Он смеется, но как-то недобро. Сергею не очень-то весело, а мне и подавно.

– Хочешь расплатиться, пошли в машину, отсосешь.

Я вскакиваю со стула. От того, чтобы залепить ему пощечину, меня отделяет стол, и слава богу, потому что чутье подсказывает: такое Сергей не простит. И разотрет меня в порошок.

– За кого вы меня держите?!

– Не хочешь? Жаль. Тогда будем считать счет моей проблемой. Свободна до воскресенья. Про заказ не забудь и подойди к его выполнению… внимательно.

Официант подходит с крафтовым пакетом, в котором контейнер. Мне хочется сбежать отсюда, но… я чувствую затылком пристальный взгляд и, поддаваясь интуиции, беру десерт. Выхожу из ресторана, вдыхаю полной грудью вечерний воздух.

Хочется выбросить пакет, избавиться от всего, что напоминает о новой встрече с Сергеем. Но я понимаю, как обрадуется Элька гостинцам, и просто спешу к родному кварталу, в огромный двадцатиэтажный «человейник», где тепло и маняще горят знакомые окна.

Элька не дождалась, уснула после того, как весь день бегала во дворе. Сегодня у тети Маши дома Марина, ее дочь. Марина фактически живет на два дома, помогая старенькой тете Маше и снимая однушку где-то на окраине с парнем. Она учительница музыки, так что тоже не шикует.

– Заходи, Женёк, я борщ сварила, сейчас поужинаем.

– Да не, Мариш, возьму Эльку и домой.

Но соседка не хочет ничего слушать. Она прекрасно знает, что дома у меня, кроме пакета с ряженкой и Элькиных творожков, ничего нет. И не потому что кончились деньги, а потому что в те дни, когда я работаю, я катастрофически не успеваю готовить.

Я не хочу ужинать, поэтому неубедительно вру что-то про девочку-коллегу, у которой был день рождения и которая принесла на работу тортики. Эта версия удачно объясняет десерт у меня в руках, с которым мы пьем чай.

Мне нравится сидеть на небольшой кухоньке, пить чай из треснутой чашки и маленькой ложечкой есть сладкий крем из общей тарелки. У меня сейчас есть что-то очень важное, теплое и приятное.

У Сергея этого нет. Ни хрена у него нет, кроме собственных пороков.

И ничего я ему рисовать больше не буду. А работы в городе полно – как-нибудь выкрутимся.

Глава четвертая

Дом встречает обрыдшей тишиной. Со стороны кажется, что эти пятьсот квадратных метров совершенно необитаемы. Ни одно окно не горит. Рита, домработница, уже легла спать, наверняка оставив ему ужин. А Костя, может, и не спит, но точно не жаждет встречать его с работы.

Будь его воля, остался бы в этом замызганном ресторанчике. Или в парке, там тоже неплохо. А еще лучше в машине уехать куда-нибудь за город, к озеру, и всю ночь там драть эту Липаеву, чтоб ей провалиться. Всю неделю из башки не выходит. Как вспомнилась, как в парке к ней подошел, так и крутит нон-стопом порнуху в голове. С двадцатилетней девчонкой в главной роли.

Докатился.

В руках ее рисунок. Двадцать косарей отдал, чтобы каляку в рамочку вставить. Хотя, конечно, насчет каляки это он со зла. Красивая, дрянь. Неприступная, типа гордая и чистая.

– Костя! – Он останавливается у основания лестницы. – Не хочешь спуститься и поинтересоваться, как у меня дела? Ты вообще ужинал?

В ответ привычная тишина.

– Если ты не прекратишь меня игнорировать, я отключу тебе вайфай, клянусь!

А, хрен с ним. Все равно не спустится, только время тратить. А может, уже спит.

Проходит в гостиную. На столе ужин, заботливо накрытый полотенцем, – Рита постаралась. Вообще здесь есть столовая, но с тех пор, как Сергей сюда переехал, ни разу там не ужинал. Гостиная ему нравится больше, хотя из всех комнат она самая необустроенная. Не хватает мебели, декора, камин сиротливо стоит без обрамления. Работы непочатый край, только на хрена? Кому нужен дом, обитатели которого ненавидят себя и друг друга?

Ужинать не хочется. Он вспоминает, с каким аппетитом она ела какие-то дешевые макароны с сыром. Скрывала, боялась его, делала равнодушный вид, но ела так, что ему на миг захотелось взять вилку и тоже попробовать, что там такого вкусного-то?

Он назвал ее Кисточкой. В мыслях. Уж очень забавно она, когда рисовала, втыкала кисть за ухо. Интересно бы посмотреть, как она рисовала эту картинку. С натуры? Стояла голая перед зеркалом и рисовала?

Так, хватит. Хорош уже думать об этой девке. О работе, правда, тоже не хочется. Но можно отвлечься в мастерской. Что-нибудь сделать. Очередную ненужную хрень, которую некому подарить. Очередной подсвечник, который он бросит в пламя камина или в костер в саду.

Или рамку для рисунка Кисточки…

Точно. Сделает рамку. И что? Всерьез повесит ее рисунок на стену? А почему бы и нет. В конце концов, в мастерскую никто не заходит. Никто не увидит его маленькую слабость. И не пристыдит за не очень честную, но жутко возбуждающую игру.

* * *

Работы нет. Ну то есть она есть, но на неполный день ничего, только дворником или уборщицей. Мне до слез не хочется идти мыть в офисах полы, я люблю рисовать, выполнять работу, которая приносит хоть какое-то удовольствие. Даже в сортировке почтовых отправлений я находила свою прелесть. Но в отделение меня уже не возьмут, там все занято.

По утрам я просматриваю сайты в интернете, газеты с объявлениями, после обеда иду рисовать в парк. До воскресенья еще есть время, и я надеюсь оттянуть неизбежный момент, когда придется сказать, что я не выйду на работу. Я решаю сделать это в субботу, чтобы максимально подкопить денег. Мне жутко стыдно, что я вот так ухожу в самый последний момент, но лучше мне будет стыдно, чем Эльке – голодно. Вот уж кто счастливее всех на свете, играет себе, развлекается да радуется, когда я или Марина с ней гуляем. А еще лучше вместе, ведь чем больше народу, тем веселее.

Элька полная противоположность меня. Как внешне – темненькая, курносая, с тонкими губками-ниточками. Так и внутренне – открытая и готовая улыбаться миру. А вот у меня уже улыбки как-то недостает.

Но я твердо решаю не рисовать больше ничего для этого Сереброва. Придется ему смириться с моим решением. Весь город не купит, не настолько он богат. Я надеюсь… но ведь это только в книжках одержимые миллионеры преследуют свою жертву до тех пор, пока она не сдастся. Он не будет меня искать. Не до того ему, не станет занятой человек гоняться по городу за девчонкой.

Все это походит на мантры. И чем ближе воскресенье, тем сильнее меня ломает. Проходят четверг и дождливая пятница, которую я всю посвящаю курсовой. Элька играет на ковре, рассадила вокруг себя кукол и устраивает им чаепитие. Надо будет купить малой какую-нибудь новую игрушку, давно ее не баловала. И на следующее лето обязательно велосипед или самокат. А еще лучше отдать ее в танцы. В школе рядом с нами берут с трех лет, но уж очень дорого, а вот секция в танцевальном клубе через два квартала набирает девочек с пяти. На нее я наскребу, думаю. Постараюсь.

Я так погружена в работу, что не вижу ничего и не замечаю творящегося вокруг. Даже работающий телевизор с мультиками не мешает. В реальность меня вытаскивает дверной звонок.

Обычно я заранее знаю, кто звонит, но сейчас мне чудится в трели что-то нервное, тревожное.

Я ожидаю увидеть, если честно, Дэна. После того как Сергей сказал, что именно он сдал мое место работы, я подсознательно сжимаюсь в ожидании этой встречи. Но на пороге Марина. Непривычно бледная, заплаканная и какая-то потерянная.

– Жень, мама умерла…

Марина старше меня лет на пять, но тетя Маша родила ее очень поздно. И я знала, что пожилая соседка часто жаловалась на сердце, мы вдвоем уговаривали ее сходить к врачу, но…

Я впускаю подругу и усаживаю на кухне, а сама грею чай и жалею, что не держу в доме ничего крепче.

– Я утром пришла, – голос у Марины совсем бесцветный, усталый, – ей плохо было, вызвала «Скорую», но… пока там все оформили, забрали. Представляешь, еще полиция не приехала, а уже звонят ритуальщики, я даже не поняла, как они вообще узнали?

– Надо было пойти к нам, – говорю я. – Вместе бы как-нибудь.

– Да я побоялась Эльку пугать, маленькая еще. Потом поехала в банк. Ну…

Она краснеет и утыкается взглядом в чашку.

– Кредит взять на разное там.

Да. Больная тема для всех, кто живет от зарплаты от зарплаты. Именно из-за страха оказаться в ситуации, когда срочно нужны деньги, а их всего пара тысяч, я и откладываю.

– Не дали? – спрашиваю.

Марина вздыхает. Одного не могу понять, когда читаю в интернете какие-то статьи и смотрю репортажи в новостях о том, как очередная безработная мать-одиночка взяла кредит и не может отдать, как они эти кредиты получают?! Почему Маринке, учительнице с официальной зарплатой, его не дают, а люди без работы вообще получают миллионы?

– Не волнуйся, – говорю я. – Наскребем.

Беру телефон, чтобы перевести деньги со счета Марине на карту, но она останавливает меня.

– Ты что! Вот я еще у Эльки денег не брала!

– Марин, заработаем. А какие варианты?

– Спрошу на работе, продам какую-нибудь ерунду…

– Ага, квартиру. – Я начинаю злиться. – Кончай. Заказы есть, до осени долго, заработаю еще.

Я перевожу деньги, и у меня снова остается лишь сумма на текущие расходы. Зато привычно. Состояние, когда не знаешь, будет ли на что купить продуктов завтра, куда понятнее всех прочих.

Потом мы долго сидим на кухне, стараясь не плакать, чтобы не расстраивать Эльку. Марина курит, я просто смотрю на тоскливый моросящий дождик, мокрый асфальт. И понимаю, что гордость придется засунуть под диван. Потом как-нибудь достану, отряхну и снова надену. Если налезет, конечно.

Я предлагаю подруге помощь, но она отказывается. Мы обе понимаем, что это формальность. Больше, чем деньгами, я помочь не могу. Эльку теперь не с кем оставить, а еще надо работать.

Племяшка самозабвенно играет в куклы. «Прости, солнце, – думаю я. – С подарком придется потерпеть».

– Элинка, а хочешь со мной на работу? – спрашиваю я. – В парк? Я куплю тебе билет, попрыгаешь на батутах, пока я рисую. А то садик в воскресенье не работает.

– А баба Маша? – хлопает глазищами ребенок.

Ох и красотка из нее вырастет.

– Баба Маша… понимаешь, кроха, она отправилась на облачка и больше не сможет с тобой сидеть.

Думает. Хмурится. А потом выдает:

– Как папа и мама?

– Да. – Я с трудом справляюсь с голосом. – Как мама и папа. Она обязательно передаст им привет и расскажет, как мы их любим.

Элька серьезно кивает. Я ей даже завидую: в этом возрасте все воспринимается проще.

– Так что? Пойдешь со мной на работу? Попрыгаешь на батутах?

– Да! – радостно кивает.

– Тогда давай ложиться спать. Почитаем книжку и будем укладываться, уже поздно.

Потом, когда Элина уже спит, я долго сижу перед компом, машинально листая новостные сайты. Потом делаю кофе. И еще. И еще.

А потом беру папку с листами, уголь и карандаш. Это проклятие такое? Или Сергей Серебров теперь навечно поселился в моей жизни?

Сложно рисовать, когда голова занята другим. Тяжело браться за эротику, когда скорбишь о хорошем человеке. Несколько часов уходит у меня на то, чтобы настроиться. Я сижу с закрытыми глазами и пытаюсь поймать ниточку, которая свяжет меня с рисунком.

Зачем? Намного проще взять в руки уголь и технично, как учили, нарисовать то, что он хочет. Вспомнить, как он ставил руки и что хотел мне показать. Срисовать с образа в голове. Не чувствуя и не проживая. Но так, кажется, нечестно, а еще внутри живет глупый страх, что он почувствует, поймет и… и что? Не примет заказ? Так я вроде этого и хотела. Накажет? Нет, это уже слишком.

Страх перед ним иррационален.

Но я все равно пытаюсь настроиться. И если уж мне нужно нарисовать нечто эротичное, то я буду рисовать это на своих условиях. И вдохновение придет моими путями. Я вызываю в памяти смутный собирательный образ из далеких девичьих мечт. Любящий человек, с которым мы непременно объездим половину мира, встретим десятки Новых годов, обсудим сотни книг. И непременно займемся любовью.

Мой первый раз не будет иметь ничего общего с порочностью и издевкой Сереброва. Совершенно точно.

Вот только нежность и романтика никак не хотят стыковаться с тем, что он требует. И, как я ни пытаюсь нарисовать желаемое, получается какая-то ерунда.

От кофе бешено колотится сердце и шумит в ушах. Наконец, когда утренние лучи касаются темного неба, я сдаюсь. Хорошо. Пусть будет по его.

Снова закрываю глаза и вспоминаю парк. Вечернюю прохладу, усталость после рабочего дня. Руки повторяют движения, которые так напугали и вывели из равновесия. Я почти наяву слышу хриплый бархатистый голос и чувствую запах парфюма.

Рисую. Быстро, пока наваждение не пропало, а пока уголь царапает лист, в глазах стоят слезы. Неужели так теперь будет всегда? Где-то я читала, что эмоции как наркотик. И, получив большую дозу, однажды испытав что-то сильное, ты нуждаешься все в большем и большем. Я так не хочу! Я еще надеюсь, что эта полоса просто закончится и наступят хорошие времена.

Элька уже просыпается, когда я откладываю уголь. Дождь за окном не унимается, и если такая погода простоит до завтра, то мне придется ехать в парк специально, чтобы отдать Сергею рисунок. Смешно, но такая перспектива пугает сильнее, чем просто отдать его во время работы.

Потом, когда Элька смотрит утренние мультики и жует печенье с молоком, я снова сажусь за рисунок. Чтобы оценить его свежим взглядом и исправить огрехи.

И хоть это неприятно признавать, но мне нравится. На белоснежном листе нарисована девушка. Я. Но от меня там только черты, придающие образу узнаваемость. Мне кажется, она получилась намного красивее. И уж точно намного соблазнительнее. Изящная рука лежит на груди, вторая внизу живота, прикрыта приподнятым коленом. Голова откинута назад, она закусывает полную губу, а темные кудри рассыпаются по поверхности.

Мне не хватает фона. И хоть заказ был на черно-белую работу, я поддаюсь порыву и беру акварель.

История. Мгновение, у которого есть и прошлое, и будущее.

Да, море подойдет, оно хранит много историй.

* * *

Ну и погодка. После нескольких дней затяжных дождей наконец-то светит солнце, как по заказу, но все равно зябко. И ветер пробирает. Тот, кто с утра не глянул на градусник, жестко просчитался, надев летние вещи.

Кисточка одета тепло, в черную майку, соблазнительно обтягивающую упругую грудь, серую толстовку и светлые джинсы. Напротив нее на стуле сидит какая-то жизнерадостная бабулька, ждет портрет. Отсюда ему не видно, что получается, но наверняка неплохо. Сергея девушка не замечает, погружена в работу.

Но он уже видит свернутый в трубочку лист плотной бумаги, торчащий из рюкзака, и сердце бьется чаще, а еще медленно твердеет член. Псих. Как есть. Заводится от одной мысли, что она рисовала себя. И сейчас отдаст ему этот рисунок.

Даже рамку сделал. Первый уже стоит в ожидании своего места. Будет и второй. Кстати, на удивление вышло стильно. Если бы не откровенность, которой не хотелось делиться, можно было развесить ее картины вдоль лестницы.

Даже мелькнула мысль заказать ей серию городских этюдов. Но не смог себя пересилить, отказаться от игры.

Ему жутко хочется подойти. Чтобы она почувствовала, занервничала. Закусила губу и нахмурилась. А он бы бродил рядом в ожидании, когда Кисточка освободится, и наслаждался ее волнением.

Он делает шаг вперед и вдруг слышит и даже чувствует хруст под ботинком. Опускает голову и видит девочку.

Она сидит на корточках, вокруг разбросаны машинки и какие-то фигурки. На одну такую он и наступил, на фею с серебристыми крылышками. Девочка темненькая, чисто и тепло одетая. Не ревет, не кричит, молча смотрит на остатки игрушки, а потом поднимает голову и рассматривает Сергея.

Да вот и хрен бы с ней. Развелось мамашек-идиоток. Вот где ее родители? Какого хрена ребенок на проходе играет? Пусть скажут спасибо, что он на игрушку наступил, а не на эту шмакодявку.

– Ты почему на дороге играешь? – спрашивает Сергей. – Тебе разрешили разве?

Кивает, уверенно так.

– А если тебя кто-нибудь на велосипеде собьет? Больно будет.

Моргает. Глаза большие, красивые.

– Ладно, – вздыхает, – пошли. Компенсирую.

Он протягивает руку, и девчонка без каких-либо сомнений, собрав в розовую сумочку свои игрушки, за нее берется.

Найдет родителей – раком поставит. Сколько ей? Четыре? Пять? Пора бы уже знать, что с незнакомыми дядями никуда не ходят.

Они останавливаются у ларька с игрушками. Таких, как у нее, конечно, нет. Зато есть куча плюшевых, пистолетов, светящихся палочек и барабан с беспроигрышной лотереей.

– Ну давай посмотрим, что тут заменит твою фею. Что хочешь?

Очень неуверенно смотрит на прилавок. Не так, как другие дети, которые, почувствовав близость подарка, непременно тычут в самую крутую игрушку. Нет, эта знает цену деньгам и вещам. О безопасности ни хрена не знает, а вот со скромностью все в порядке. Указывает на какой-то розовый попрыгунчик и, кажется, искренне ему радуется, когда девушка за прилавком отдает покупку.

– Лотерейку ей еще дайте. – Сергей протягивает тысячную. – Сдачу оставьте себе.

Многозначительно смотрит на продавщицу, и та все понимает. И вашим, и нашим – и ребенку радость, и подзаработает.

– Тяни бумажку, – говорит девочке.

Та засовывает руку в барабан и достает зеленый стикер. Неумело разворачивает, а вот прочитать еще не может. Зато он видит, что на стикере написано слово «ластик».

– Отдай тете, она тебе прочитает.

Девочка доверчиво протягивает девушке стикер, и та делает вид, что читает:

– Ой, как тебе повезло, смотри, какой заяц!

Достает небольшого, но вполне милого мохнатого белого зайца, чем-то напоминающего персонажа «Алисы в Стране чудес». Недорогая, но вполне приличная игрушка. Мягкая, шелковистая.

Для него – китайская хрень, а вот ребенок, кажется, видит в ней сокровище. И прижимает к груди, как самую ценную вещь на свете.

– Спасибо, – говорит Сергей продавщице.

Та облегченно выдыхает и прячет купюру в сумку.

Мужчина садится на корточки, чтобы оказаться на уровне девочки, и строго говорит:

– А теперь запомни и маме скажи: никогда нельзя ходить с незнакомыми дядями! Купит тебе дядя игрушку, уведет, и будет беда, поняла?

Она шмыгает носом. Ну вот, перестарался. Нет, таланта воспитывать детей у него точно нет.

Тут он вдруг слышит:

– Эля! Элина!

Голос ему знаком.

– Что вы делаете?! – Кисточка подлетает такая разъяренная, что, кажется, готова его ударить.

Лучше бы ей этого не делать.

– Эля, я сколько раз тебе говорила не отходить от меня! Ты почему убегаешь? Я тебя накажу! И мороженого тебе сегодня не куплю.

Уткнувшись в кролика, девочка начинает рыдать.

– Это что такое? Кто тебе дал?

– Успокойся, – говорит Сергей. – Это я ей купил.

– Кто вам дал право говорить с моим ребенком?! Забирайте игрушку! Не впутывайте ее!

А вот это он ненавидит. Бабских истерик не терпел и не планирует.

– Я сказал: успокойся. Она играла на дороге, я сломал ее игрушку и купил замену. Будешь орать, тебя же в ментовку и увезут за то, что ребенка оставила.

Ее глаза сверкают яростью. Так вот за кого ты готова убивать, Кисточка. Не за себя. Не за честь и не за гордость, а за ребенка, оставшегося на попечении. Ради него пойдешь против того, кого боишься.

– Элина, больше никогда так не делай, поняла меня?

И вот уже обнимает ее, а у самой глаза на мокром месте. Сорвалась, испугалась, теперь и себя жалко, и обиженного ребенка.

– Что дяде сказать надо?

– Спасибо, – вздыхает девочка.

Элина, значит. Эля.

– Больше так не делайте. Не покупайте ей ничего. И не говорите с ней. Она просто ребенок и не должна ничего видеть.

– Я сам решу, что мне делать. Про опеку я не шутил, если что.

– Подонок.

– Зато с баблом. Заказ забрать можно, Евгения Михайловна?

Они возвращаются к ее столу, и Сергей получает на руки свой рисунок. Медлит, нарочито неспешно развязывает ленту.

Черт. Это сильнее его. Сдерживать возбуждение просто нереально. Она не рисует, она дразнит. И каждый раз бунтует. Не может протестовать открыто, не хватает сил и характера, но каждый раз привносит в рисунок что-то, что так и кричит: «Я не твоя! Я тебе не принадлежу!»

– Я вроде заказывал черно-белый.

– Я художник. Я так вижу.

Он смеется.

Зато грудь нарисовала. Одна рука закрывает сосок, а второй хорошо видно, и так и тянет попробовать на вкус, заставить затвердеть.

Ему даже платить ей нравится. Не взять не может, а брать деньги унизительно и тяжело. Колеблется. Смотрит на свою Элину, стискивает зубы и берет две купюры, убирает их в карман.

Что-то изменилось, и не в лучшую сторону. Похоже, появилась нужда в деньгах. Он хорошо умеет различать оттенки эмоций, взгляды. Как ни странно, обычно мужчины довольно твердолобы. Но невозможно не заметить, как она ждет. И не просто ждет, когда он уйдет, оставит ее в покое. А ждет и нервничает. Попросит еще рисунок? С одной стороны, нет, мечтает, чтобы он ушел. С другой – надеется.

Сегодня он даст ей выбор.

– Что ж, сотрудничество вышло плодотворное. Талант виден невооруженным взглядом. Можем закончить на этом. Или…

Он усмехается.

– Я дам еще один заказ.

Вот так, девочка, давай не подведи. Согласись сама, возьми ответственность за то, что ты делаешь.

– Если я откажусь, вы оставите меня в покое? Не будете лишать работы?

– Возможно…

О нет. Это невозможно. Не оставит, хотя и работы не лишит. Просто придумает новую игру, более волнующую. Можно, например, попросить ее рисовать на нем. Мягкие прикосновения теплой краски к обнаженной коже. Ее руки на нем. И секс прямо в мастерской, среди красок и холстов.

Он становится маньяком. Почему его так переклинило, что от одной мысли, как Кисточка рисует, полностью обнаженная, он готов кончить?

Но вместо того, чтобы все это рассказать ей, Сергей берет один из листочков со столика и пишет сумму. Хорошую – сто тысяч. Для него копейки, для нее, наверное, два месячных дохода.

– Неплохая сумма за рисунок, правда? Я даже не стану ставить условий. Можешь нарисовать в цвете. Пастелью. Акварелью. Хоть детскими фломастерами.

Облизывает пересохшие губы.

– Что нарисовать?

Он оглядывается, чтобы убедиться, что ребенок самозабвенно играет с кроликом и не слышит их.

– Как мы трахаемся. Как я беру тебя на столе.

Жаль, что нельзя записать на камеру, как Кисточка краснеет. И как отводит глаза.

– Я не могу.

– Почему?

– Вы знаете почему!

Руки нервно сжимают карандаш.

– Возможно. Но вдруг наши версии отличаются?

– Вы знаете, что я никогда этого не делала! И не смогу нарисовать то, в чем не разбираюсь.

Вот черт. Она сейчас его убьет и даже не поймет, что случилось. Все еще невинная. Все еще понятия не имеет, что там, за чертой. И отчаянно этого стесняется, будто быть девственницей – это что-то позорное. Но на самом деле Сергею сейчас хочется взять ее прямо на этом хлипком столике, и насрать, сколько народу на них смотрит. Стать у нее первым, наглядно продемонстрировать то, что он хочет на рисунке.

– Я свободен во вторник. Или можем пойти в машину и попрактиковаться там.

Она вспыхивает, но молчит, стискивает зубы. Смотрит на девочку, которая, к счастью, не думает убегать.

Фантазии несутся безудержным потоком. И, словно каменная стена, в мыслях вдруг возникает поцелуй. На секунду представив, как он целует ее, раздвигает полные губы и языком ласкает девушку, ему становится дурно. Не от возбуждения, хотя оно становится совсем нетерпимым. А от злости.

Какого хрена она лезет в его голову со своими поцелуями?

Ни одну из своих шлюх он никогда не целовал. Поцелуй – это власть, но обоюдная. Недопустимая.

– Ты что, порно не смотришь? – Он говорит это грубее, чем собирался.

– Вам же не подойдет срисовка с порно. Вы хотите эксклюзив.

Он поднимается, привычно бросает на стол несколько купюр аванса.

– Для начала сделай эскиз, посмотрим, что у тебя получится.

– Вы же сказали, что я могу отказаться.

– Я передумал, – отрезает он. – Рисуй, Кисточка.

Глава пятая

Ненавижу похороны. В последний раз, когда были похороны родителей, моих и Эльки, я думала, вообще не встану, пролежала с температурой целую неделю. Похороны тети Маши проходят, к счастью, проще. Несколько подруг, таких же пожилых, Марина, грустная и несчастная, я и, собственно, все.

Потом мы идем вместе забирать Элю из садика.

– Ну вот. Теперь буду одна в квартире.

– Ну почему одна, Пашка поддержит. Сэкономите на съеме.

Марина усмехается.

– Пашка все. Разбежались. Сказал, что устал жить в нищете, да и вообще я изменилась. Он-то влюбился в музыкальную беззаботную девочку, а жить стал с задолбанной учительницей, ползущей к тридцатнику.

– Ну и дебил, – от души комментирую.

– Жень… – Марина мнется, будто хочет сказать что-то, но боится. – А давайте вместе жить, а? У нас, в трешке. А твою можно сдавать, ну или наоборот. Я буду с Элькой сидеть, на работу ее брать. Первое время хотя бы.

– Давай, – легко соглашаюсь я.

С Мариной будет проще. И действительно квартиру можно сдать.

– И Эльку играть поучу. Она, когда к нам приходит, за пианино садится и рассматривает. Боится на клавиши нажимать, но сидит и смотрит. Я ей детские песенки играю.

– Вот у нас будет картинная филармония-то, – фыркаю.

Атмосфера удушающей тоски немного слабеет. Остаток дня радостная Элька перетаскивает в квартиру Марины игрушки, а я делаю уборку, чтобы дать объявление о сдаче. Мне не жалко: от ремонта, сделанного сто лет назад, уже ничего не осталось, никакой ценной мебели в квартире нет. А дополнительные десять-пятнадцать тысяч в месяц позволят мне купить кучу всего полезного. Например, новые хорошие краски, потому что мои скоро прикажут долго жить. И кисти, и растворители.

За несколько дней Марина в стремлении заглушить тоску вылизала квартиру «от и до». Тетя Маша жила одна, так что одну комнату и вовсе не использовала, а во второй только спала. Ее заняла Марина, а пустующую отдала нам с Элькой.

– Можно будет потом взять дополнительную кровать, – словно извиняясь, говорит она, – и поставить ее в гостиной, чтобы вы не жили вместе.

– Мы привыкли.

С Элькой в комнате мне спокойнее. Ненавижу спать одна.

А еще в гостиной мне выделяют стол и кучу места для рисования. Даже есть куда поставить мольберт, и не нужно тягать его туда-сюда.

И несмотря на то, что обстановка в комнате старая, советская, помещение светлое и уютное. В одном углу стоит пианино и стул, заботливо накрытый кружевной салфеткой, а во втором – стол, заваленный набросками, мольберт и куча коробок с красками.

– Как все же хорошо, что вы переехали, – улыбается Марина.

Она подходит к столу и, прежде чем я успеваю среагировать, берет набросок.

Одна из сотни попыток нарисовать то, что просил Серебров. Но эротическая картинка, срисованная с какой-то фотосессии, мало напоминает приличный эскиз.

– Липаева, тебе надо парня, – хмыкает Марина.

– Это не… то есть… это заказ.

– Заказ? – На ее лице отражается удивление. – Женя, во что ты влезла? Что за заказ такой странный?

– Просто постеры. Ничего особенного.

– Ничего?!

Она достает еще один эскиз и еще.

– Это ничего? Женя, что он от тебя хочет и что заказывает?

– Только рисунки!

– Но… это же ты! На рисунках – ты. А это он, да? Женя!

– Марин, – я закрываю глаза, – он просто заказывает рисунки и хорошо платит.

– Сейчас – да. А что будет потом?

– Не знаю! – Я стараюсь говорить тише. – Я не знаю, Марина, но что мне делать? Он платит по двадцать, по сто тысяч за рисунок! Так хоть немного получается отложить. Курсовых все меньше и меньше, сейчас вообще раз-два и обчелся, программа меняется, и скоро я вообще не смогу делать проекты на «отлично», в парке работа сезонная, с ребенком никуда не берут, потому что она постоянно болеет! А впереди зима, понимаешь?! На что я куплю ей сапоги, она снова выросла? Куртку? А потом что? Она в школу скоро пойдет! И мне надо будет выходить на полный день! Я, может, хоть денег отложу и на колледж наскребу, потому что иначе мы просто не выживем. Если я сейчас лишусь работы, то все! Конец!

– Жень, я понимаю, просто… волнуюсь. У меня мало опыта, но… ничем хорошим такие заказы не заканчиваются.

– Я понимаю, Марин. Но выбор небольшой. Или рисовать – или идти… не знаю куда. На улицу. Хотя я и так там рисую. Он не переходит границы. И пока не переходит, я буду ему рисовать.

Мои слова не успокаивают Марину, но по лицу она ясно видит, что большего не добьется. Она убегает к ученику, я сажаю Эльку смотреть вечерние мультики, а сама пытаюсь рисовать.

Мой ноутбук напоминает компьютер шестнадцатилетнего подростка: он весь забит эротическими картинками. Парочки в самых разных позах сношаются на столе, все четко по ТЗ. Я могу перерисовать любую из них, лишь заменив героев на нужные. Но лист за листом комкаю и злюсь, потому что…

Почему?

Получается без души. Без характера. Без эмоций. Никакой истории, никакого мгновения. Люди на фотографиях и на рисунках – модели, поставленные фотографом или художником в заданные позы. Между ними нет химии, нет притяжения. Сама не знаю, почему кажется, будто я должна это притяжение нарисовать. Просто знаю, что Сереброва не устроит зарисовка с моделями.

Он хочет большего, но я вряд ли это большее смогу дать.

Чтобы отвлечься и немного настроиться на работу, я беру альбом с эскизами. Рисую углем городские этюды, набрасываю схематичные пейзажи. Потом, незаметно для самой себя, перехожу к портретам. И понимаю, что рисую Сергея, только когда хлопает входная дверь: возвращается Марина.

Быстро убираю наброски. Не хочу снова ее волновать.

– Как твой урок? – спрашиваю, выходя в коридор.

– Хорошо, умненький мальчик, даже любит сольфеджио. Что редкость. Женьк, там возле твоей квартиры мужик трется…

Сердце пропускает удар.

– Трезвонит.

– Кто?

– Да бывший твой.

Марина не знает о причине нашего расставания с Дэном, но чутко понимает, что все неспроста. Мне тяжело дался этот разрыв, и соседка, конечно, это видела.

Я выхожу на лестничную площадку и действительно вижу Дэна. С букетом, пакетом с гостинцами и большим плюшевым медведем.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю.

– Женьк? Я… квартиру перепутал?

– У Эли урок музыки у соседки. Я ее жду.

Не хочу, чтобы он знал, что я сдаю квартиру. Вообще не хочу ничего ему рассказывать.

– Это тебе. – Он протягивает цветы. – А это для Эли.

Я не двигаюсь с места. И Дэн умоляюще смотрит.

Так же умоляюще, как смотрел на Сергея.

– Жень, да я просто…

– Что просто?

– Хотел тебя увидеть. И Эльку.

– Эльку ты больше не увидишь.

– Ну зачем ты так…

– Дэн, иди в задницу, ясно? Не смей приближаться к моему дому!

– Он тебя нашел, да?

– Это было жутко сложно, ты ведь адрес дал без индекса.

Он переминается с ноги на ногу и, пожалуй, выглядит жалко, но я не способна ему сопереживать. Не он остался наедине со зверем, не с ним сейчас играют, как с забавной зверушкой.

И да, я знаю, что ничего с двумя амбалами Дэн бы не сделал. Но он мог хотя бы попытаться! Хотя бы дать понять, что готов за меня вступиться. А вместо этого ушел сидеть на диванчике и ждать.

– Жень, ну ты же понимаешь, выбора не было…

– Денис, я все понимаю. Ты должен много денег. Ты не хочешь в тюрьму и поэтому готов отдать и девушку, и информацию, и совесть. Я не понимаю, при чем здесь я. Оставь меня в покое, оставь в покое Элину. Живи своей жизнью, я буду жить своей.

Дэн бросает подарки и подскакивает ко мне, сгребает в объятия. У него не такая стальная хватка, как у Сергея, или, может, он не решается действовать грубо, и я вырываюсь.

– Женя… Женька! Ну что ты так со мной? Ну сволочь я, ну ведь не знал же! Думал, ты уйдешь и будет тебе хорошо, а он вот так вот…

– Забудь мой адрес, забудь мое имя и больше не приходи, – глухо говорю я. – Забирай цветы и убирайся. Все в прошлом.

По его лицу я вижу, что Дэн не собирается успокаиваться. Когда не надо, он может быть дико настойчив. Я твердо намерена его прогнать, но даже с этой уверенностью я поражаюсь словам, которые вырываются непроизвольно:

– Ты же не хочешь, чтобы я рассказала твоему работодателю о том, что ты меня преследуешь. Это ему не понравится, так?

Брови Дениса от удивления ползут вверх.

– Даже так? Вот это да… я думал, тебя спасать надо.

– Себя спасай. Я как-нибудь сама.

Больше я этот разговор продолжать не хочу, так что открываю дверь и захожу обратно в квартиру. А в спину мне несется злобное:

– Да ты у него даже не единственная шлюха!

Очень хочется ответить, но не устраивать же скандал прямо на лестничной клетке?

Удивительно, но даже реветь от обиды не хочется, только накрывает какое-то чувство брезгливости и злости. Почему таких, как я, постоянно тянет на мудаков типа Дэна? Как проклятие какое-то, словно я совершенно не умею разбираться в людях. И жить своим умом тоже не могу.

– Ушел? – из кухни выглядывает Марина. – Чего хотел?

– Ремня, – бурчу.

– Понятно. Спать, может, пойдешь?

– Нет, я еще порисую.

На эмоциях всегда получаются хорошие рисунки. И не важно, злость это или счастье. Они хорошие по-разному.

Хотя на самом деле до некоторых пор я даже не знала, что могу рисовать на одном дыхании. Если так выглядит вдохновение, то я бы с удовольствием не видела его еще столько же.

Я злюсь на Дэна за то, что он оказался совсем не принцем из мечты сиротки. Злюсь на себя за то, что всерьез думаю над его словами.

Злюсь на Сереброва за то, что он отобрал у меня единственную иллюзию, которая приносила радость. Пусть я и ошибалась, я чувствовала себя любимой, нужной. А он пришел и ногами растоптал все мои крепости и замки.

И рисую я не его заказ, а свой, компенсируя то, что он отнял.

Теперь это не бездушные модели, но и с реальными прототипами нарисованные люди не имеют ничего общего.

Девушка сидит на столе, заваленном рисунками, красками и палитрами. Она обнажена, от взгляда зрителя ее оберегает лишь рубашка мужчины, что рядом. Полностью одетого, в отличие от нее. Она обнимает его ногами, руками касается пуговиц рубашки. Глаза закрыты, а его руки запутались в волосах, и в этом жесте нет ничего порочного, только какая-то щемящая нежность, забота и чувства.

Я долго смотрю на то, что получилось. Всего лишь карандашный эскиз, забытое воспоминание о том, как хорошо может быть рядом с кем-то.

Поддаюсь порыву и рисую за ухом девушки кисть для рисования. В последний раз он назвал меня Кисточкой, а я осознала это лишь позже, когда уложила Эльку и сидела в кухне, борясь со сном и тревожными мыслями.

Сереброву это точно не понравится.

Ну и пусть. По-другому я просто не умею.

* * *

Дождь. Снова проклятый дождь. Лето нынче отвратительное. Только почему он думает не о том, как бы взять рыженькую и свалить на недельку к теплому морю, а о том, что Кисточка наверняка сегодня не вышла на работу, ведь в парке в такую погоду никого.

Что она делает? Рисует? Представляет их вдвоем, ласкает себя? Или отбрасывает эскиз за эскизом, не в силах нарисовать то, о чем не имеет ни малейшего понятия?

А он не имеет ни малейшего желания обучать девственницу радостям секса. У него есть рыженькая (черт, имя, узнать ее имя!) и Ольга, вместе это крышесносный коктейль, две готовые на все девицы. Кисточку и представить нельзя в постели втроем. Такая только услышит, сразу грохнется в обморок.

И на хрен ее. Заберет рисунок, и до свидания. Что ему, баб мало?

Словно в подтверждение его слов в гостиной раздается цоканье каблуков. Женщина проходит по мраморному полу и останавливается. Он спиной, стоя у окна, чувствует ее взгляд. Даже может по памяти восстановить в голове образ. Длинные рыжие локоны, тонкие губы, чуть тронутые коричневой помадой с золотистым блеском. Тонкие ножки, шрам на левой лопатке – след после падения с велосипеда в студенчестве.

– Иди к нему, – говорит он. – Заставь поесть. И вытащи в сад. Две недели сидит и не выходит.

– Сереж…

– Вероника, иди наверх. Делай там что хочешь, чтобы он поел и прогулялся. Можете трахаться хоть до посинения.

– Он меня не пустит.

– Сделай так, чтобы пустил.

– Сереж, может, мы с тобой поговорим…

– О том, что ты шлюха? Давай. Как тебе в новом статусе?

– Серебров, ты мудак!

– Я пообещал тебе двадцатку, чтобы ты сюда приперлась. И хочешь сказать, это не проституция? Ну окей, эскорт. Легче? Да расслабься, все жены олигархов с него начинают. А ты им заканчиваешь.

– Я пришла не потому, что ты пообещал денег. Я… просто хотела тебя увидеть.

– Или ты поднимаешься сейчас к Косте, или идешь на хрен, Вероника.

Она задает совершенно неожиданный вопрос, но вкладывает в него всю женскую печаль и надежду:

– У тебя есть другая?

– У меня нет «этой».

– Ты понял, о чем я.

– Да, есть.

– Понятно. Мне, кажется, лучше уйти…

Он пожимает плечами.

– Как хочешь. Двадцатку получишь, только если сделаешь то, о чем прошу.

Они оба молчат, но Сергей улыбается. Он знает, что сейчас произойдет. Ему хочется смеяться, когда стук каблуков удаляется вверх по лестнице.

Берет телефон, быстро ищет нужный контакт. Женщина на том конце провода снимает трубку раньше, чем он успевает передумать.

– Слушаю тебя, Серебров.

– Дизайн-проект сделаешь? Комнаты… точнее, двух смежных.

– Излагай.

– Для девушки и ребенка лет пяти.

А еще он курит. Сто лет не курил.

* * *

В воскресенье Марина готовит ужин и удивляется бесконечному дождю. Он и впрямь то стихает, и тогда кажется, что вот-вот выглянет солнце, то заряжает с новой силой. Ни о какой работе и речи нет, но я собираюсь в парк, чтобы отдать эскиз. Сергей приходит всегда в одно и то же время, ровно к восьми, так что мне вряд ли придется долго его ждать.

Кто бы знал, как не хочется туда идти! Как страшно показывать, что получилось. Я упаковываю эскиз в непромокаемый зип-файл и замечаю, что руки предательски дрожат.

Он убьет меня. За своеволие и за издевку, которой непременно посчитает рисунок. До сих пор мои вольности его забавляли, но сейчас я чувствую, что перешла черту.

До этого дня я несколько десятков раз пыталась переделать эскиз, но в истерике все отправляла в мусорку. Выбора не осталось: или я покажу сегодня хоть что-то, или понятия не имею, что он со мной сделает. А еще деньги нелишние, Элька снова кашляет, и, если разболеется, страшно подумать, сколько уйдет на лекарства.

– Жень, возьми зонт! – кричит из кухни Марина.

Но я отмахиваюсь. Дождь вроде кончился, до парка недалеко, а там я мигом. Никому нет охоты подолгу беседовать об искусстве в такую сырость. К тому же на мне толстовка с капюшоном.

Свою ошибку я понимаю сразу, как подхожу к парку. Капюшон не спасает, я стремительно превращаюсь в выхухоля из любимой Элиной сказки. Тот тоже мерз под дождем, в одиночестве, и не знал, к кому приткнуться.

Вот и я иду, сжимая под толстовкой файл с эскизом. По волосам стекает вода, ноги ледяные, а дождь все усиливается. Где-то вдалеке грохочет гром, приближается к нам.

Но самое главное то, что у меня сердце колотится так, словно иду я на казнь. Так, наверное, чувствует себя котенок, которого сжимают в руке, чтобы отнести на речку и безжалостно утопить.

Останавливаюсь на привычном месте и вглядываюсь в серую даль. Холодно. Зуб на зуб не попадает. Хотя, может, это от страха. Скорее всего, от страха. Я молюсь, чтобы он не пришел. Закрываю глаза и прошу небо, чтобы Сергей Серебров просто забыл обо мне.

Но когда снова смотрю на аллею, вижу его.

Дергаюсь. Едва не пускаюсь наутек, только оцепенение не дает сдвинуться места.

Бог ты мой… это как встреча двух миров, удивительно разных. Моего, холодного, мокрого, пропитанного дождем. В нем я, одетая в джинсы и кроссовки, дрожу от волнения.

И его мир. Больших денег, комфорта, тепла. Его даже непогода обходит стороной. Серебров одет в темные джинсы и тонкий кашемировый черный свитер, на ногах – идеально чистые ботинки. Над головой зонт. Он будто окружен защитным полем, куда не попадают холодные капли дождя.

Он останавливается напротив меня. Смотрит, обжигает своим взглядом, видит насквозь.

– Принесла эскиз?

Я протягиваю дрожащей рукой файл. Мужчина берет его и долго рассматривает.

Неизвестность хуже всего, мои нервы, как натянутая струна. Я закусываю губу, до боли и солоноватого привкуса крови.

Смотрю на его лицо. Бесстрастное, равнодушное. Холодные глаза, рассматривающие рисунок.

Мне вдруг становится стыдно за слабость, за наивность. Хочется провалиться сквозь землю, сделать так, чтобы он никогда не видел этот эскиз. Спрятать, как самый постыдный секрет.

Никогда я еще не чувствовала стыда, от которого сжимается сердце. Никогда еще не мечтала спрятаться, чтобы не трогали вложенный кусочек души.

– Это… – Я голос свой не узнаю, чужой какой-то, жалобный. – Плохо, я знаю. Я… переделаю через неделю, попробую еще…

А затем вырываю из его рук файл и бросаюсь прочь. Сбежать! Забыть его лицо, забыть собственный порыв! Идиотка… какая же идиотка, вздумала играть со зверем. Насмехаться над ним, унижаться самой. Разве можно хоть на секунду поверить, что Сереброву интересны мои иллюзии? До чего вообще можно докатиться… как бездомный щенок. Его ногой, а он в глаза заглядывает и все ищет: «Может, это он, мой хозяин, и у него есть теплый дом?»

Я делаю лишь несколько шагов, когда стальные пальцы сжимаются у меня на плече. Одним движением Серебров разворачивает меня к себе и втягивает под зонт.

Боже, здесь даже воздух теплее… или это иллюзия от того, что мужчина очень близко. Стоит только чуть податься – и коснешься мягкого черного кашемира.

– Нет, – хрипло говорит он, – дорисуй.

Пока до меня доходит смысл его слов, он повторяет:

– Дорисуй этот.

А затем вдруг вкладывает в мои онемевшие от холода пальцы зонт и быстро уходит прочь, не боясь ни дождя, ни сверкающих в небе молний.

Я смотрю ему вслед, и кажется, будто тепло осталось со мной, под черным зонтом с деревянной глянцевой ручкой.

Глава шестая

Он расколотил кабинет. С психу разбил чашку о зеркало, которое сразу покрылось паутиной трещин. Запустил тяжелой малахитовой пепельницей в стекло. Разнес глобус-бар прямо вместе с бутылками, стоявшими в нем. Ну и так, по мелочи, ноутбук шарахнул.

А потом улетел в Рим. И хоть командировка вполне позволяла вернуться в субботу вечером, чтобы в воскресенье быть в парке и забрать рисунок, который Кисточка наверняка подготовила, он специально взял билеты на понедельник. И все воскресенье трахал рыженькую до тех пор, пока она не взмолилась о передышке.

Только он своего так и не получил. Хотя вряд ли смог бы сказать, что вообще его удовлетворило бы. И нет, Серебров не бежал от мыслей о Кисточке, только даже самые грязные фантазии с ее участием не особенно помогали. Чертова девка.

В понедельник, прямо с рейса, приехал домой.

– Сергей Васильевич, – Рита встречает в гостиной, чистит камин, – Константина Васильевича осмотрел врач.

– И?

Он и так знает ответ.

– Нужна реабилитация. Нужно разрабатывать, ехать в Германию, проходить курсы физиотерапии. На дому это невозможно.

– Позже с ним поговорю.

– А еще закончили монтаж в пустых комнатах.

Это Рита произносит с нескрываемым любопытством. Она давно на него работает, так что имеет безоговорочное право интересоваться всем, что он делает. Но ему не хочется вдаваться в объяснения – у него их просто нет.

И теперь он сидит в детской и смотрит на шкаф с книгами.

В свое время он бы отдал за такой шкаф душу. Здесь не просто книги, здесь подарочные интерактивные издания. «Океанология» с объемными фигурками обитателей морских глубин, обложка книги щедро украшена сине-зелеными кристаллами. «Драконоведение» с ярким янтарем в глазу дракона на обложке. «Алиса в Стране чудес» – огромная книга с кучей магнитов, закладок, объемных страниц. Новогоднее издание про елку, книга мифов о викингах. Сказки, сказки, «Путешествие Алисы», какие-то девчачьи книги про Барби.

В другом конце кровать в виде тыквы-кареты, как у Золушки. С милым пологом, на котором вышиты светящиеся звездочки. Письменный стол, стул, большая мягкая площадка, отдаленно напоминающая сцену, с игрушками. Пара кресел и телевизор. В детской, сидя в мягком кресле, Сергей чувствует себя не в своей тарелке.

Если выйти через арку в смежную комнату, то можно попасть в другую спальню, более сдержанную. С большой кроватью, огромным столом, офисным кожаным креслом и диваном, который непривычно повернут не в центр комнаты, а к окну, на лес.

Но там не так тошно. А вот в детской – в самый раз. И даже коньяк, последний уцелевший после погрома, что он устроил, не спасает.

Рита входит бесшумно, ставит на столик перед ним чашку с кофе и долго, задумчиво смотрит на ряды разноцветных книг.

– Не мучили бы вы себя, Сергей Васильевич. Зачем сделали ремонт?

– Понятия не имею. – Он усмехается и выливает остатки коньяка в кофе. – Захотелось.

Рита улыбается. Тепло так, как улыбаются хорошему другу.

– А еще Константина Васильевича ругаете. А сами все забыть не можете. Оставьте, все в прошлом. Еще встретите девушку, она родит ребенка. Все будет, вам и сорока еще нет.

– Да. Будет. Конечно, будет, куда же денется. Не обращай внимания. Просто ностальгия замучила.

– Все точно в порядке?

– Да, Рит, в полном. Я совершенно точно уверен в том, что хочу. А комната… она не для воспоминаний. Она для одной девушки, которая поживет здесь некоторое время. Возможно…

– Что за девушка?

Ее не обманешь, она слишком долго его знает. Но можно дать понять, что разговор окончен, – и Рита уйдет. Оставит его наедине со своими демонами.

– Знакомая. Ничего особенного.

– Вы на работу сейчас? До обеда меньше часа, если дождетесь…

– Спасибо, Рит, я по делам, вернусь через пару часиков и пообедаю. Попробуй накормить Костю.

– Да, Сергей Васильевич.

Он едет в парк. На хрена – не знает. Как именно он заставит ее приехать и вообще нужно ли это – тоже. Что-то подсказывает, что Кисточка, даже если он предложит все блага для ее ребенка, откажется просто так у него жить, пусть и временно.

Отдельный вопрос, что он с ней будет делать. Стоит его проработать заранее, но Серебров старается об этом не думать. Кисточка – девочка чувственная, заводится с полоборота, но неужели он закончит все так просто и уложит ее в постель? Это неинтересно. Это не имеет смысла.

Глупенькая и маленькая. Нарисовала свои наивные представления о сексе, со всей искренностью невинной девчонки. Только вряд ли он хоть к кому-то прикоснется так, как на ее рисунке. Для того, чтобы сжимать женщину в объятиях с такой нежностью, нужно обладать иным складом характера. Он и до развода таким не был, а теперь подавно.

Всю дорогу, за рулем, Серебров не может отделаться от мысли, что играет не только с ней, но и с собой. Выворачивает душу наизнанку. Извращенное удовольствие доставляет разбивать чужие романтические представления.

А в парке Евгении нет. Он даже не верит в это сначала, долго вглядывается в то место, где она работала. Оно не пустует, сейчас там рисует какой-то бородатый дед в потертом вельветовом пиджаке.

Медленно, пробуя на вкус терпкое разочарование, он проходит по парку. Может, ей дали другое место?

Но нет. Нигде нет девочки с кисточкой за ухом. И мужчину накрывает ярость. Сбежала? Неужели настолько глупая, что решила убежать от него? Не получилось прикинуться несчастной, значит, просто смылась?

Нет, Кисточка, нет. На какой-то миг ты и впрямь показалась ему слишком чистой для подобных игр, но теперь правила в сторону.

Он ее найдет, это лишь вопрос времени. И предвкушения, потому что, когда найдет, больше не будет искать в душе давно похороненные воспоминания.

Даст ей фору, а потом найдет и поиграет. И Кисточке даже понравится.

Принцев не существует. Придется снова ей напомнить об этом.

Он закрывает глаза, чтобы успокоиться. Сергею не нравится эмоциональность, которую вызывает Кисточка. Не нравится собственная злость на нее за побег. Надо успокоиться. И подойти к делу с холодной головой.

Он поедет домой. И дождется воскресенья, даст ей еще один шанс. А если в воскресенье Евгения не придет… зверь внутри сорвется с цепи, он уже почти освободился, и держат его лишь воспоминания о том, какую боль приносит подобная эмоциональная привязка.

Дни до воскресенья проходят слишком быстро. Он погружен в работу, а после до полуночи и полной отключки впахивает в спортзале. Лишь однажды остается дома и сам не понимает, как вдруг оказывается в мастерской.

На стене над столом два ее рисунка. Робкая попытка скрыться от его взгляда, первый шаг в познании тела. И второй рисунок, дерзкий ответ на то, что он с ней делает. Сочетание акварели и угля, нежное и страстное. Этот рисунок особенный. Она вряд ли понимает, но он видит намного больше. Заводится от мимолетного взгляда. Возбуждение болезненное, беспокойное. Даже если кончить, если закрыть глаза и вместо секретутки представить Кисточку, оно не утихнет.

Можно закрыть глаза, восстановить в памяти образ, которым он одержим. Представить, как полных губ касается улыбка, как девушка выгибается в его руках, разводит для него ножки и протяжно стонет.

Можно даже сжать член в руке и представить, как ее губы обхватывают головку, язык порхает по напряженному органу. Как Кисточка двигается, а ее губы скользят по его шее, кусают губы.

Только знание, что это лишь фантазии, все равно сидит внутри. И даже не глубоко, а у самой поверхности, шепчет и насмехается.

Тогда Серебров во вспышке иррациональной ярости переворачивает стол. На полу валяются осколки стекла, куски дерева, какие-то инструменты. Идеальный порядок, прежде царивший в мастерской, больше его не интересует. Все равно не помогает приводить в такой же порядок мысли.

Сил включать свет нет. На дом опускается темнота.

Заснуть не выходит. Едва он закрывает глаза, проваливается в отвратительное состояние, между сном и явью, где живут воспоминания. Мрачные, тяжелые. Под утро Серебров ощущает знакомое желание выплеснуть злость, чтобы хоть как-то постараться не сорваться на домашних. Уезжает в клуб и до сбитых костяшек лупасит грушу, а потом больше часа плавает.

Отвратительный день. Отвратительная неделя. Похоже, сопротивляться бесполезно и стоит просто расслабиться и позволить себе делать то, что отчаянно хочется. Он едет в парк, там берет большой кофе и сидит на лавочке до самого вечера. Гипнотизирует место, где впервые увидел Кисточку спустя десять месяцев после того вечера.

Но ее нет. Художник, занявший ее место, уходит. Поток людей рассеивается. Она не работает здесь и не приходит в ожидании его. Сбежала, ушла, уволилась, больше для него не рисует. Но наверняка чувствует его приближение, боится, что Серебров ее найдет.

И он найдет, это совсем несложно. Начнет, пожалуй, с адреса, а дальше будет видно.

Она живет в каком-то до ужаса унылом и задрипанном доме. Порой Сереброву кажется, он совершенно не видит никакого мира, кроме двухметрового забора загородного дома и отрезка дороги, виднеющегося из окна машины. Даже в парке он побывал, лишь познакомившись с Евгенией.

Или вот недавно был в Риме. Из воспоминаний: ВИП-зал аэропорта, салон машины, переговорная в отеле, пентхаус. Ну и секретутка, да, пока драл ее, в окно посматривал, достопримечательности, наверное, какие-то видел. Аж самому смешно.

И вот она, жизнь. В серых, изрисованных стенах подъезда. В отполированных за несколько десятков лет бетонных ступенях. В одинаковых хиленьких дверях.

Он звонит долго, минут пять. Наверное, этот звон способен разбудить даже мертвого, но за дверью гнетущая тишина. Колеблется, но все же подходит к двери напротив и звонит соседке.

Открывает миловидная, но уж очень «серенькая» девица. Лет тридцати, может. С мышиного цвета волосами, темными кругами под глазами. А еще она его узнает.

Это Серебров понимает по выражению лица, по глазам, по изменившейся атмосфере. Вот так интересно. Подруга? Неужели Кисточка что-то о нем рассказала?

– Я ищу Евгению. Не подскажете, где она?

Вздергивает подбородок. Бросает вызов.

– Не подскажу.

– Зря.

Он делает шаг вперед, девица инстинктивно отступает.

– Мне очень нужна Евгения.

– Ей сейчас не до вас. Оставьте ее в покое.

– Я сам буду решать, что делать, в твоих советах я не нуждаюсь. Где она? По-хорошему скажи, и попрощаемся.

– А если не скажу?

Он осматривает прихожую, ищет зацепки. Действовать надо быстро, давить на нужную точку. Почти ничего не говорит ему о том, кто есть хозяйка, но все же он замечает на полке ее сумку, из которой торчит тонкая «Тетрадь для нот».

– Марина Витальевна, – из комнаты появляется рыжий мальчуган, – я закончил задание.

– Сейчас подойду, Вова, подожди меня.

– Учительница, значит, – усмехается Сергей. – Ну вот тебе и ответ на вопрос. Если не скажешь, волшебным образом все может получиться так, что переквалифицируешься в уборщицы. У меня уже традиция такая, всех убогих нанимаю. Обвинят тебя в каком-нибудь домогательстве, мамашки на кол посадят и разбираться не станут. Так что? Стоит подружка похеренной жизни?

Она молчит, стиснув зубы. Интересно, это такая особенность тех, кто вырос в нищете, геройствовать на ровном месте? В противовес вон, Савельев, всю жизнь на тепленьком, а лапки поджал и сбежал.

– В больнице. Ребенок заболел неделю назад, увезли в больницу, она с ней.

– В какой больнице?

– Во второй, в инфекционном отделении.

– Ну можешь ведь, когда хочешь. Давай топай работать.

Он выходит из подъезда и снова курит, смотрит на пошарканные детские турники и даже не пытается о чем-то думать. Ну да, о том, что Кисточка просто-напросто может заболеть, он не подумал. О ребенке тем более. Думал, сбежала, самый простой вариант предположил.

И что теперь? Оставить ее в покое? Не тащиться же в больницу, право слово.

Серебров только думает об этом, а ноги сами несут к машине. Если дать волю желаниям, то можно обнаружить себя подъезжающим к стоянке больницы. И даже спрашивать себя, на кой хрен это делать, бесполезно, потому что подобные действия не поддаются разумному объяснению. Они продиктованы эмоциями. Инстинктами.

Ему просто хочется увидеть Кисточку, услышать ее усталые оправдания, убедить себя, что она не сбежала.

Медсестра соглашается пропустить его в отделение лишь после того, как он сует ей пару купюр в карман халата.

Все время, пока он поднимается на нужный этаж, в голове прокручиваются сцены из прошлого, когда он точно так же поднимался, только по другой лестнице. В той больнице все сверкало и сияло, даже пациенты разной степени тяжести, казалось, улыбались, как на рекламном плакате.

«Забери меня», – услышал он в телефоне голос жены.

Дрянь. Циничная шлюха. От одного взгляда на больничные стены его может начать трясти. А кривоватые потускневшие рисунки на стенах детского отделения и вовсе ввергают в депрессию.

Кисточка с ребенком в девятой палате, но он не доходит до нее: сразу же, как только ступает с лестницы в коридор, видит Евгению. И понимает: что-то не так. Она бродит туда-сюда по коридору, низко опустив голову. Растрепанная, взъерошенная, какая-то потерянная. На ней джинсы и бесформенная белая рубашка, а ноги босые. Пол грязный и ледяной, но девушка не видит ничего вокруг себя.

Все же он сволочь и не скрывает: этот ее растерянный несчастный вид до ужаса возбуждает. Жаль только, что причина такого ее состояния в ребенке, здесь просто так свое не продавишь.

Серебров подходит. Она смотрит на него затуманенным взглядом, как будто слабо понимает, кого перед собой видит.

– Ну привет. А я думал, ты сбежала.

– Я… – облизывает губы, только сейчас это совсем не сексуально, она едва справляется с голосом. – Я не могла, мы тут… простите… черт. Я сейчас верну деньги, я…

Она мечется, пытается сообразить, в какую сторону идти, и что-то бормочет себе под нос. Вблизи, даже в полумраке больничного коридора, Кисточка кажется усталой и расстроенной.

Хотя нет. Она не расстроена, она в абсолютном шоке, слабо реагирует на окружающую обстановку. Происходит что-то жуткое. Ее не сломало насилие, не сломало предательство, а сейчас она сама не своя.

– Мне не нужны твои деньги.

– Я… ладно. Я дорисую! Попозже… обязательно дорисую, я не успела, я просто не успела, понимаете?

– Успокойся. Что происходит?

Она устало машет рукой и вздыхает, прерывисто, сдерживая рыдания.

– Не знаю. У нее температура неделю. Под сорок. Почти не сбивается. Ночью были судороги. Увезли в реанимацию, меня не пускают, мне кажется…

Женя озирается, словно боится, что ее услышат.

– Они не знают, чем ее лечить. Просто наугад… не знаю. Я дорисую…

Твою мать, Серебров, оставь ее! Оставь здесь, не суйся в эту семью, не лезь к ее ребенку. Пусть лечатся сами, пусть живут сами. Развернись и уйди, дай ей денег, наконец, только не лезь…

Это все в голове, а в реальности он говорит:

– Возможно, я тебе помогу.

Она поднимает голову. Боже, сколько в глазах эмоций, целый океан, как она вообще с ними справляется?

– Поможете? Как?

Вместо ответа он молча протягивает ей визитку. Холодные, до жути ледяные даже, пальцы на мгновение касаются его руки, когда она берет визитку.

Ну вот. Теперь пути назад точно нет.

* * *

Я смотрю на крохотный кусочек картона и пытаюсь прочитать, что там написано. Но словно разучилась понимать русский язык. Сколько я не сплю? Дня три уже точно, если не считать короткие минуты, когда я отключалась прямо на стуле. Иногда удавалось поспать, если кого-то выписывали, а койка оставалась на ночь свободной. Я однажды в детстве лежала в больнице, и, помнится, мама спокойно оставалась со мной. Но теперь коек не хватает, и большинство детей лежат в одиночестве. Только маленьких кладут с родителями, ну или совсем больных.

Сначала я нервничала, что не доделала заказ, просто не было сил и времени. Потом вообще перестала понимать, что вокруг меня происходит. Недосып сказывался на работе головы.

«Серебров Сергей Васильевич, MTG» – написано на визитке. Телефоны, имейл.

– Извините, я не очень… понимаю, что это значит…

Затем ниже вижу расшифровку и смутно вспоминаю бело-красные вывески медицинских центров, клиник пластической хирургии и всяких таких мест. Значит, он владелец? Или просто директор? На визитке не написано.

– Как это поможет… то есть что вы предлагаете делать?

Мне очень хочется поверить. Поверить в то, что передо мной стоит спасение, а не дьявол. Да черт, пусть бы и он, сейчас я согласна на любую сделку.

– У меня работает Карташов. Знаешь такого? Три года назад был процесс.

Я вспоминаю историю о детском враче, которого пытались осудить за то, что он использовал слишком дорогие препараты за счет бюджета больницы. О нем тогда говорили на всю страну, но чем закончилось дело, я не знаю.

– Перевезем ее в клинику и обследуем за пару дней.

– Как ее перевозить-то, она же…

– Оставь это моим спецам. Перевозят и не таких.

Мне страшно. Адски страшно, потому что я никогда еще не принимала таких решений. Я брала опеку над Элей, устраивала ее в садик, водила к врачам, одевала и учила, но никогда еще ее жизнь не зависела от моих решений. В глубине души я всегда знала, что, если не справлюсь, самое страшное, что произойдет с племяшкой, – детский дом. Такого для Элины я не хотела и потому старалась, что-то даже получалось.

А теперь я понятия не имею, что делать. Где-то в палате лежит моя девочка, верит, что я ее спасу. А если я ошибусь и сделаю ей хуже?

Чем вообще может помочь частная клиника?

– Как минимум тем, – я вздрагиваю, понимая, что сказала это вслух, – что там есть индивидуальный присмотр и ты сможешь поспать. А еще аппараты для любой диагностики, все специалисты, готовые выехать в любую минуту, своя лаборатория, все лекарства и так далее. Кисточка, я тебя не уговариваю, я тебе предлагаю. Только давай быстро. Говоришь «нет» – я разворачиваюсь и ухожу.

Я ненавижу себя за то, что адски хочется свалить все на чужие плечи. Ненавижу чувствовать себя слабой, ненавижу это предательское желание, чтобы кто-то обнял и решил все проблемы.

– Ладно, – выдыхаю. – Ладно, я согласна.

– Ты понимаешь, что я попрошу взамен?

Понимаю ли? Ну да, если это можно назвать пониманием, то конечно. Люди, которые могли обнять и решить проблемы, давно ушли. Остался только он.

– Если вы знаете, как ей помочь, то просите что хотите. Правда, я понятия не имею, настолько ли ценно то… что вам нужно.

– Собирайся, – говорит он. – Обуйся и забери вещи, которые тебе нужны.

Голос становится сухой, спокойный. Наверное, такой мне сейчас нужен, потому что я не могу самостоятельно планировать никаких действий.

– А Эля? Я же… надо с ней…

– Вот в машине еще не хватает истеричной мамаши. Со мной поедешь. Там встретитесь. Давай, полчаса на сборы, я к главврачу схожу.

– А ее нет, я ходила…

На это он ничего не говорит, разворачивается и уходит. Оцепенев, я смотрю ему в спину, а потом, словно от разряда тока, подскакиваю и бегу в палату. Собираюсь, тихо, чтобы не будить других детей. Вещи, книга, телефон при мне, зарядник, какие-то пачки салфеток, крем… руки трясутся, я едва не роняю кружку на пол и наконец плюю на все. Хватаю только зарядник, натягиваю ботинки…

– Жень? – Одна из мам, лежащих со мной в палате, поднимает голову с койки.

Они с маленькой дочкой едва умещаются на узкой кровати, но девочка уже идет на поправку. Хорошая женщина, подкармливала меня, переживала.

– Переводят в другую больницу, – шепотом говорю я. – Поеду.

– Удачи, детка. И Элечке здоровья.

– Спасибо. – Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

Черт, Серебров прав в своей холодности. Если со мной ласково разговаривать, я превращаюсь во вторую Элю.

Взгляд падает на койку, где лежит белый меховой кролик. Его не разрешили взять в реанимацию, но все время, что Элька валялась с температурой, она прижимала его к себе, как самое дорогое сокровище.

А спустя полчаса прижимаю я, сидя на пассажирском сиденье машины Сергея. Снова.

Глава седьмая

Кажется, периодами я отключаюсь, потому что совершенно не разбираю дороги. Сначала мы едем по знакомым кварталам моего района, потом – оп – и уже в центре. А потом вдруг на кольцевой дороге, огибающей городской сосновый бор. Возле него и расположился «Медицинский и реабилитационный центр MTG» – так гласит вывеска.

Машину Сереброва без слов пропускают на территорию центра, и мы едем на закрытую подземную стоянку. Я собираюсь выйти из машины, но меня останавливает его голос:

– Погоди. Открой бардачок.

Он что-то набирает в телефоне и не смотрит на меня. Я с трудом – пальцы плохо слушаются – открываю ящик.

– Аптечку возьми. Найди таблетки, называются «Спазмалгон», выпей одну. Вода там же.

– Что это?

– От головной боли. Пей. Пока не выпьешь, говорить с тобой не буду.

Черт, голова действительно адски болит. Я быстро разгрызаю горькую таблетку, запиваю водой и понимаю, что уже давно не пила и не ела. Желудок отзывается жалобной слабой болью.

– Идем.

Я почти бегу за ним, потому что успевать за широкими шагами нереально. Мне хочется спросить, где Эля, что будет дальше, а еще жутко страшно ждать момент, когда он потребует оплату за помощь. Но я понимаю, что вопросы его лишь разозлят, и молчу. Сжимаю кролика и упрямо иду следом.

Лифт поднимает нас на самый верхний, пятый, этаж центра. Он совсем не напоминает больницу: светлый, но не пугающе белый. Всюду растения в горшках, идеальная чистота, на стенах постеры. Серебров уверенно идет в самый конец, открывает передо мной дверь и подталкивает внутрь. Это обычная приемная: здесь есть диван, стол секретаря, компьютер, шкафы и какие-то дипломы и грамоты на стенах. Из приемной еще одна дверь ведет в смежную комнату с табличкой «Карташов Н. И., заведующий детским отделением».

– Голова прошла? – отрывисто интересуется Сергей.

Я неуверенно киваю. Стало и впрямь легче, но последствия адской недели не заглушить одной таблеткой.

– Тогда слушай внимательно и запоминай. Сейчас придет врач. Будет тебя расспрашивать о девочке и болезни. Говори ему все честно и быстро, поняла? Карточка из больницы вот.

Он протягивает карту, я даже не спрашиваю, как ее достал.

– Они задавали вопросы, – вдруг вырывается у меня. – Чем болела. На что аллергия. А я же не мать! Я понятия не имею, а ее карточка в поликлинике, и мне не дали, сказали нести свидетельство, а потом…

– Номер поликлиники? – перебивает он меня.

– Пятая.

– Привезут. Все, что знаешь, – расскажешь. Это не пыточная и не допросная, Кисточка, он лучший врач в городе. И у него нет лимитов по финансированию. Это все, что тебе нужно знать, и достаточно, чтобы ты успокоилась. После разговора выйдешь отсюда и увидишь Рому. Это водитель. Отныне ты ездишь с ним. Рома будет ждать тебя в холле, пока ты видишься с ребенком. Дальше девочку обследуют, а ты с Ромой едешь к себе домой и забираешь нужные вещи, художественную свою хрень. И едете ко мне. Там я объясню, чего и как именно от тебя хочу в обмен на эту маленькую помощь, поняла?

Я поспешно киваю. В голове миллион вопросов, но задать их я не успеваю, открывается дверь, и заходит немолодой, немного полноватый мужчина в белом халате, внимательно смотрит поверх очков.

– Доброй ночи, Евгения Михайловна, пойдемте в кабинет, вашу девочку скоро привезут, мне надо посмотреть историю болезни и задать вам пару вопросов.

Он пожимает руку Сереброву, и тот уходит, на меня даже не взглянув.

И пусть. Следующий час я посвящаю свое внимание и силы тому, чтобы рассказать врачу все и обрести надежду, что Элине помогут.

Мы заходим в кабинет врача, меня сажают в кресло за столом и даже заботливо делают чашку ароматного чая.

– С чабрецом. Хорошая вещь, иммунитету полезно.

– Спасибо.

Даже просто горячий чай рождает внутри блаженство.

– Что ж, Евгения Михайловна, рассказывайте, что случилось. Когда девочка заболела, какие были симптомы, как менялись, что было в больнице и чем лечили. В общем – все, что знаете.

Он листает историю болезни, которую Серебров забрал из больницы, а я говорю все, что удается вспомнить. Как у Эли поднялась температура, как я пыталась ее сбить, как педиатр выписала нам какую-то ерунду от ОРВИ, которая помогала разве что моим нервам, и то слабо. Как, увидев на градуснике 39,8, я вызвала «Скорую», и мы уехали в инфекционную больницу.

Мы разговариваем долго, обсуждаем все от и до, и я постепенно успокаиваюсь. Если Серебров – владелец этой клиники и просил за нас, то врачи сделают все возможное. А, судя по допросу, конкретно этот врач собаку съел на лечении детей.

– Хорошо, – он откладывает в сторону карту и смотрит в смартфон, – девочку скоро привезут, я ее осмотрю. Переделаем рентген, все анализы, я не доверяю чужим лабораториям, плюс проведем еще пару специфичных тестов. Подпишите, пожалуйста, как опекун, согласие. И не пугайтесь страшных слов в нем, это исключительно моя перестраховка. Если есть финансовая возможность, надо обследовать ребенка полностью.

Я беру предложенный листок и быстро подписываю. Глаз успевает зацепиться за слово «онкомаркеры», и я быстро возвращаю врачу согласие. Не хочу читать. Не хочу мучиться до результатов.

– А когда… когда все будет известно?

– Ну, – он смотрит на часы, – думаю, все основные анализы к обеду. А сложные через пару дней. Но вы не волнуйтесь, коллеги отзвонились, девочка в тяжелом, но стабильном состоянии. Судороги не повторялись, температуру чуть-чуть сбили. Подержим ее у нас под круглосуточным контролем.

– А я могу с ней остаться?

Я не смогу сидеть в квартире Сергея и мучиться ожиданием. Даже если он потребует немедленно прыгнуть к нему в постель, не смогу, пока не услышу, что Элина в порядке.

– В реанимации, разумеется, нет. Там все очень строго, но сможете пару раз ее навестить и смотреть в окошко. Потом, в общей палате, безусловно, потребуется мамочка, спальное место там есть. Только, Евгения Михайловна, пожалуйста, не забывайте о себе. Ребенок у вас еще олимпиаду какую-нибудь выиграет, а вот ваши нервные клетки не восстановятся. Поэтому хорошо спите, питайтесь и настраивайте Элину на выздоровление. Я уже сейчас по вам вижу, сколько вы не ели и не спали, прозрачная, как привидение.

– Хорошо. – Я слабо улыбаюсь.

– Вот, – он достает из ящика стола небольшую коробку шоколадных конфет, – пациенты дарят, а у меня диабет. Поешьте хоть что-то, столовая у нас тут с девяти.

– Спасибо.

А дальше я сижу в коридоре, жую конфету с ореховой начинкой, запиваю ее водой из кулера и просто жду, когда привезут Эльку. Рядом трется мужик в костюме, очевидно – Рома. Сначала я пытаюсь вспомнить, был ли он в тот вечер у Дэна, но потом оставляю это бесполезное занятие.

Включаю смартфон в розетку. Десятки пропущенных от Марины.

– Привет, – отвечаю на звонок.

– Женька! Я тебя убью! Я тут сижу с корвалолом и всем валидолом, оставшимся от мамы! Что у вас там? Эля как?

– Не очень, – вздыхаю. – Была в реанимации. Говорят, сейчас получше, но я ее еще не видела.

– Ох ты ж… ждешь?

– Ага. Сижу вот.

– Сейчас приеду, привезу тебе поесть, и будем ждать вместе. У меня сегодня уроков нет.

– Марин… – Я не решаюсь сказать. – Понимаешь… мы перевелись в другую больницу.

– В какую?

– MTG, знаешь центр? В Холкине?

– Так он же частный.

– Ну… да.

– Это связано как-то с тем, что ко мне приходил твой хмырь с рисунков?

– Сергей к тебе приходил?

Ну да, он же как-то узнал, где я. Даже не задумывалась об этом.

– Да, Марин, он предложил ее перевести, здесь доктор хороший, и все быстро.

– Ага, а взамен?

Молчу. А что тут скажешь?

– Это же Эля, Марин. Какая разница, что взамен?

– Ну да. Наверное. Ладно, где, говоришь, вы? В Холкине? Приеду все равно.

– Сможешь полдня посидеть здесь? Мне надо будет кое-что сделать, совсем времени нет.

– Не вопрос. Через полчаса буду, держитесь там.

Марина – хорошая подруга. Ее прямота и напор порой пугают, но на самом деле я хотела бы быть такой, как она. С готовностью бросаться в самое пекло, щелкать проблемы как орешки.

Наконец привозят Элю. Через стекло я смотрю, как у нее берут кровь и подключают к каким-то аппаратам, как в кино. Зажим на пальчике считывает пульс, на мониторе давление. Сразу две медсестры суетятся вокруг нее, поправляют подушку, отвлекают, подключают капельницу. Потом ее осматривает врач и даже немного веселит. Элька, моя маленькая уставшая девочка, слабо, но улыбается. Выходя из палаты, врач говорит:

– Недолго поболтайте, потом пусть поспит. Я пока не вижу угрозы для жизни, но инфекция сильная. Будем лечить. Весь вопрос в антибиотиках, ко многим у современных инфекций есть резистентность. Вечером зайдите ко мне, обсудим результаты.

– Хорошо. Спасибо!

У меня словно камень с души свалился. «Не вижу угрозы для жизни», – в голове крутится фраза, как у заевшего магнитофона.

– Привет, – улыбаюсь племяшке. – Как дела?

– Жарко.

Медсестра сидит в кресле рядом, следит, чтобы Элька не трогала катетер.

– А где мы? – спрашивает она.

– В другой больничке. Теперь будем здесь лечиться, у хорошего врача. Не капризничай и делай то, что скажет доктор.

– А ты не уйдешь?

– Мне здесь нельзя сидеть, это палата со строгими правилами. Я буду вон там, в коридорчике, а скоро придет тетя Марина и тоже с тобой посидит, пока я съезжу домой, чтобы покушать и переодеться.

«И собрать вещи». Но это я не говорю. Что я вообще ей скажу, как объясню, что придется пожить в другом месте? Или Серебров запретит… но я не представляю себе разлуки с Элькой. Может, он хочет меня видеть, лишь пока она лежит в больнице?

Снова начинает болеть голова. Вопросов больше, чем ответов.

– А где зайчик?

– Зайчику тоже сюда нельзя. Потом, когда тебе будет лучше, я принесу.

– Не переживай, у нас есть мультики, – подает голос медсестра.

Что ж, пожалуй, здесь за Элю можно не волноваться хотя бы в плане ухода. Даже страшно представить, сколько стоит такое медицинское сопровождение.

– Отдыхай, радость моя. И думай о тортике, который мы с тобой съедим, когда вернемся домой.

Вот как отличить больного ребенка от здорового: его совершенно не радует предвкушение тортика.

Когда я выхожу, рядом появляется водитель:

– Евгения Михайловна, вы готовы ехать? Сергей Васильевич велел отвезти вас собрать вещи.

– Мне нужно дождаться подругу. Я не могу оставить ребенка.

Я думаю, что водитель будет спорить, но он просто кивает и садится на скамейку, утыкаясь в телефон. Мы ждем Марину еще минут десять, а потом раздается звонок – на ресепшене ее не пускают. Приходится провести ее лично, с клятвенным обещанием, что она лишь посидит в коридоре.

– Вам нужно будет вписать ее с паспортными данными в договор с клиникой, – говорит администратор.

Я не решаюсь напомнить, что у меня и договора-то никакого нет. Потом разберусь.

Марина с интересом рассматривает обстановку и с подозрением на меня поглядывает. Элька улыбается ей через стекло и слабо машет ручкой.

– Ну ей хотя бы полегче, – вздыхает подруга.

– Ненамного. Просто какую-то капельницу поставили.

Я кратко пересказываю разговор с врачом.

– Ну слушай, твой – крутой мужик, судя по всему. Откуда у него связи здесь?

– Он владелец.

Она давится кофе и кашляет.

– Ни хрена себе ты попала, мать. И что этот владелец хочет от тебя?

– Чтобы я к нему переехала, – признаюсь.

– Что?!

– Марин, ну давай будем рассуждать как взрослые женщины. Что еще он может хотеть?

– Так нельзя! Это шантаж.

– Да нет, он же давал выбор.

– А мог бы и без выбора помочь.

– Он тебе мать Тереза? Чтобы тратить кучу денег на незнакомого ребенка? Ладно, Марин, что толку сидеть и возмущаться? Я согласилась. Он помог. Ни одна девушка не стоит столько, сколько лечение здесь, наверное, дешевле себе модель выписать.

– Я за тебя волнуюсь.

– Волнуйся за Элю. Ей нужнее.

– Я за всех волнуюсь. У меня безлимитное волнение.

– Мне надо поехать домой, собрать вещи. Ты сможешь побыть здесь пару часов, чтобы Эля не боялась?

– Конечно. Беги. И будь осторожна с этим мужиком. Мало ли что у него в голове.

Я радуюсь, что Рома стоит чуть в отдалении. Мы спускаемся на парковку, и водитель ведет меня к машине. Внутри тепло и чисто, пахнет свежей кожей, как будто машина новая. Я откидываюсь на спинку заднего сиденья и проваливаюсь в дремоту. Тиски, сжимавшие сердце, немного разжимаются.

Сначала мы едем домой, где я целый час собираю все художественные принадлежности. Оказывается, их очень много. Роме приходится работать не только водителем, но и грузчиком – он живо перетаскивает пакеты в багажник. Любопытные соседки нет-нет да и поглядывают на меня с балкона.

– Уезжаешь, Женечка? – наконец не выдерживает одна.

– Работать еду, – вру единственное, что приходит в голову. – Рисовать. В другой город.

– Вот молодец какая. Человек искусства! А то Семенна говорит, проститутка да проститутка…

Рома от неожиданности роняет мольберт.

– Ой… простите, Евгения Михайловна, я вам новый куплю!

– Да ладно, – мне даже весело. – Он уже старый. Погрузи, я починю.

Жаль, что с этой суровой российской реальностью не сталкивается Серебров. Думаю, у него шок был бы интереснее.

Потом мы долго едем куда-то за город. И мне немного страшно.

Я думала, Серебров живет в квартире в центре. Все, что мне рисовало воображение, когда я думала о том, как живет богатый человек, – какой-нибудь исторический дом с большущей квартирой и высокими потолками. Ну или пентхаус в высотке. Но Серебров, конечно, живет за городом, в огромном двухэтажном доме. Я с восхищением смотрю на этот шедевр дизайнерского искусства, расположенный среди очаровательных сосенок. Когда выхожу из машины, с наслаждением вдыхаю свежий воздух.

Кружится голова, я пошатываюсь, и водитель подхватывает меня под руку.

– Евгения Михайловна?

– Все нормально, это с непривычки, свежего воздуха много. Надо срочно подышать у выхлопной трубы.

Слабо, но он улыбается. Уже легче: что-то человеческое в охране Сергея есть. То удивляется бабушкам-сплетницам у подъезда, то улыбается дурацким шуткам.

Мы вместе идем в дом, а мои вещи остаются в машине. Наверное, у Ромы приказ сдать меня с рук на руки. В прихожей я как дурочка пытаюсь снять ботинки, но натыкаюсь на удивленный взгляд Ромы, краснею и чувствую себя деревенщиной, приехавшей в столицу.

– Сергей Васильевич, – мы входим в огромную столовую, – я привез Евгению Михайловну, как вы просили.

Серебров сидит за столом с ноутбуком. Странно видеть его в домашней обстановке.

– Хорошо. Роман, оставь ей свой номер и отныне вози туда, куда девушка скажет. С моим контролем.

Я получаю визитку (надо же, как все серьезно), переписываю номер Ромы в телефон и тоскливо думаю, что в этой тюрьме мне даже надсмотрщика выдали. А Серебров меж тем рассматривает меня с ног до головы. Ну да, я вряд ли сейчас способна вызывать какие-то чувства. Помятая, уставшая, осунувшаяся, испуганная и смущенная. Как бы он не отказался от своих планов-то.

– Если у тебя есть вопросы, самое время задать их сейчас.

Я теряюсь, потому что вопросов миллион. И главный – чего он хочет. Но ответ на него слышать страшно.

– Я буду жить здесь?

– Да.

– А Элина?

– Как пожелаешь. Я не имею ничего против, если она не станет громить дом.

Я разрываюсь между нежеланием приводить ребенка к нему и страхом разлучиться с ней. Кто будет с Элькой возиться? Марина, которая и так сделала для нас нереально много?

– Нет, Эля хорошая и тихая. Она вам не помешает. А как я… то есть в больнице мне нужно быть с ней, и я… то есть я вряд ли смогу быть здесь постоянно, пока ее не выпишут.

– Значит, дождешься, когда ее выпишут.

– Хорошо. Спасибо.

Отсрочка? Послабление? Или ему просто плевать, а условие он выставил, потому что помогать просто так не принято?

– Что вы…

Осекаюсь. Не могу.

– Чего я от тебя хочу? – усмехается он. – Идем.

Мы пересекаем столовую и выходим через неприметную дверь в углу в гостиную. Она впечатляет больше, чем остальной дом. Во-первых, она еще не доделана, одна стена лишь подготовлена к отделке, не подключен камин, стоит нераспакованный телевизор. Здесь есть и стол со стульями, и диван, и огромные окна с широкими подоконниками.

Серебров останавливается у пустой стены. Кивает на стену.

– Хочу рисунок. Городскую панораму, детализированную. Не силуэты домов, а хорошую перспективу, детали, размах и стиль. Справишься?

Мне кажется, я готова разреветься. Ну то есть он говорит то, чего я совершенно не ожидаю.

– Хорошо. – Голос свой не узнаю: дрожит, срывается. – Я подготовлю эскизы, выберете и внесете правки. Мне понадобятся разные краски…

– Роме скажешь, отвезет. Везде ездить с Романом. В больницу, из больницы, в магазин за тампонами, в парк погулять и так далее. Говоришь ему, он сообщает мне, получаешь разрешение – и вперед. Оплачивает покупки тоже он. Все понятно?

– Да. Наверное…

Рисунок… он действительно просто хочет расписать стену? И все? Мне кажется, голова теперь кружится не от воздуха, а от облегчения.

– Рисунок, что я заказывал, не забудь, – говорит Сергей. – Я его жду. И еще…

А вот теперь взгляд не предвещает ничего хорошего. И я, кажется, рано обрадовалась.

– Я ужинаю в восемь. Хочу, чтобы с восьми до девяти ты была здесь. Рисовала. Одетая так, как я скажу.

Ему доставляет удовольствие за мной наблюдать, а я сражаюсь сама с собой, чтобы остаться бесстрастной. Думаю об Эльке, которая сейчас смотрит мультики и выздоравливает. О том, как Серебров нам помог. Я сказала «да», а значит, должна сделать то, что он хочет. Это как минимум справедливо.

– Хорошо. Я поняла. Но… пока я в больнице…

Он закатывает глаза.

– Я же сказал, выписывайтесь. Начнешь потом. Дольше недели вас не продержат, я думаю.

– Спасибо. Рисунок такого размера займет несколько месяцев, вы уверены…

– Кисточка, – обрывает он меня, – я никогда не делаю того, в чем не уверен. Мы заключили сделку, условия обоим известны. Все? Вопросов больше нет? Твоя комната – вторая дверь справа на втором этаже. Располагайся.

С этими словами он уходит, оставляя меня в растерянности. Лишь из коридора кричит куда-то в пустоту:

– Рита, покорми девушку, я в офис.

Рита? Я хмурюсь… неужели жена? Нет, быть того не может, он говорил, что развелся. Наверное, прислуга.

Звонит телефон – Марина. Я чувствую, как сердце бешено-бешено начинает биться. Что-то с Элей?

– Привет, красотка, – говорит подруга. – Ты где?

– Я у Сергея. Вещи перевожу. Что-то случилось?

– Да нет, спит, даже поела что-то. Я тут врача видела. Он сказал зайти к нему не раньше семи. Так что вот как мы поступим. Чтобы я тебя тут до семи не видела.

– Но…

– Не спорь с подругой! У Сергея ты или еще где, плевать. Ложишься и спишь, поняла? В нормальной постели нормальным сном. Я тут посижу, их комната ожидания приличнее, чем моя квартира. И по размеру такая же. А ты отсыпайся давай, поняла?

– Поняла, – улыбаюсь.

– Все нормально у тебя?

– Да. Он хочет рисунок.

– В смысле?

– Просто рисунок на стену. В обмен на помощь Элине. Здоровую стену… метра три. Панораму города. Буду рисовать.

– И все?

Я ведь не вру? Я недоговариваю…

– И все.

– Ну вы даете, Евгения. Ладно, только не кидайся рисовать прямо сейчас, иначе окажешься на соседней койке с Элиной. Поспи. Есть там, где поспать?

– Есть, – вздыхаю. – Спасибо. Тебе есть чем пообедать? Я могу…

Теперь ведь есть водитель. Можно привезти Маринке обед.

– И пообедать, и позавтракать, а еще тут медбратик симпатичный, так что я вообще, считай, занята. Ложись.

Я заканчиваю разговор и иду наверх, мне даже любопытно, как выглядят спальни в этом огромном богатом доме. Вторая дверь направо?

Их добрый десяток, этих комнат! Зачем одинокому мужчине столько?

Я берусь за ручку нужной двери и вхожу внутрь, а затем замираю прямо у порога.

Наверное, от недосыпа и недоедания у меня галлюцинации. Потому что своим глазам я не верю, и даже пройдя в глубь помещения, не могу осознать то, что вижу. Возвращаюсь в коридор, снова отсчитываю двери. Но нет, об этой комнате говорил Серебров. И здесь мои вещи, аккуратно сложенные на огромном столе.

А еще к этой комнате примыкает детская. На самом деле это самая сказочная и фантастическая детская из всех, что я видела. Кровать Золушки, подсветка из звездочек на потолке, большое игровое пространство, рабочее место, здоровый шкаф с книгами, какими-то коробками.

У него, наверное, был ребенок, который после развода остался с матерью. Да, был. И Сергей сделал для него детскую, чтобы он навещал отца. Но тогда почему поселил меня здесь? О том, что он специально обставил комнату, зная, что я и Элина приедем, мне не хочется думать.

Затем я подхожу к шкафу и понимаю, что никакого ребенка у Сереброва нет. От этой мысли мороз по коже. Все книги запечатаны в пленку, даже этикетки не сняты. Коробки – игровые наборы, пазлы, творческие мастер-классы и конструкторы – не распакованы. Я словно перед витриной магазина.

Мне страшно, потому что я словно смотрю в чужую душу, похожую на бездну. Что происходит с человеком, который делает в своем доме такое?

Одновременно с этим я, неожиданно для себя, немного радуюсь за Элю. Мне стыдно за эти эмоции, но я очень хочу, чтобы она все это увидела, чтобы пожила немного как в сказке, потому что я никогда не смогу купить ей такие игрушки и сделать такую комнату. Придется сказать ей, что мы едем в гости, и сделать настоящие каникулы.

Вещи разбирать совсем не хочется. Я снимаю туфли, ставлю будильник и ложусь на огромную кровать. Едва удерживаюсь от стона наслаждения – после недели сна между полом и краешком неудобной койки с вылетевшими пружинами постель кажется мне самым уютным местом на свете.

Хочется пореветь. И от жалости к себе, и от страха за Элину, и от облегчения. И еще потому что я чувствую себя отвратительно, восхищаясь этим домом и наслаждаясь условиями, в которые вдруг попала. Мне кажется, я должна сражаться, быть как те героини книг и фильмов, которые ни за что не предают свои идеалы и принципы.

Но, похоже, героиней мне не быть. Я прижимаю к себе белого мехового кролика и закрываю глаза.

Куда ж меня этот кролик привел-то!

Глава восьмая

Когда звонит будильник, я просыпаюсь, но целую минуту не могу понять, где нахожусь. За окном снова пасмурно, над городом вдалеке собирается гроза. Мне не хочется вставать. Наверное, если бы было время, я бы отключилась на сутки, не меньше. Но через час с небольшим нужно быть в больнице, на встрече с врачом.

Дверь вдруг открывается, и я вскакиваю.

– Ой, простите! – миловидная брюнетка средних лет держит поднос. – Я услышала будильник и принесла вам ужин.

– Спасибо.

– Меня зовут Рита, если что. Я экономка. Сергей Васильевич сказал, вы здесь поживете, так что, если будут какие-то вопросы, меня можно найти или на кухне, или в комнате за ней. Завтрак и обед в любое время, ужин готовлю к восьми и оставляю на кухне, мой рабочий день заканчивается в девять, но вы можете обращаться, если вдруг что-то срочное. Комната для стирки внизу, просто относите то, что вам нужно, я займусь. Ванная в конце по коридору. Аптечка, если что, на кухне и у Сергея Васильевича в кабинете.

– О… – Я теряюсь, чувствуя себя неловко. – Спасибо.

– Поужинайте, сегодня у нас морепродукты. Если что, спускайтесь за добавкой.

Я, как китайский болванчик, киваю.

– Мой номер записан в ежедневнике на вашей тумбочке. На всякий случай. Будут какие-то пожелания? Что-нибудь особое нужно покупать из продуктов?

Мотаю головой. Надо бы что-нибудь сказать, но пока не выходит. Такого я точно не ожидала. Когда Рита уходит, я сажусь за стол. Есть до ужаса хочется, а раз так любезно предложили, отказываться не резон. На подносе большая тарелка с моими обожаемыми макаронами (хотя, скорее, это паста, уж точно не рожки по тридцать рублей за кило), креветками и мидиями в сливочном соусе. Овощной салат с потрясающей лимонной заправкой. Стакан свежевыжатого сока и маленькая баночка с мороженым. Она меня особенно радует, это одна из тех мелочей, которые выдают абсолютную свободу в средствах. Ты не выбираешь самое недорогое и при этом вкусное мороженое, не тащишь, надрываясь, здоровый брикет, потому что килограммом покупать дешевле. Ты просто берешь порционные маленькие баночки с разными вкусами и достаешь по одной к ужину.

Я заканчиваю с едой и отношу поднос на кухню, где Рита уверяет меня, что делать это совершенно необязательно, она все заберет, приберет и вообще ей за это платят. Затем я переодеваюсь и звоню Роме.

В машине водитель отдает мне бумажный конверт.

– Сергей Васильевич сказал, чтобы вы все заполнили и подписали.

Пока мы едем, я открываю конверт и просматриваю бумаги. В основном это договор с клиникой, заявление на доступ к персональным данным и все остальное. Только последний листок – небольшая анкета без опознавательных знаков.

Фамилия, имя, отчество, дата рождения, место рождения, паспортные данные, место жительства, образование, размер одежды, ноги, аллергии, непереносимости, жизненно важные лекарства и все остальное. Меня съедает любопытство, но Рома вряд ли знает, зачем Сереброву понадобилась моя анкета. Может, из соображений безопасности…

Когда мы приезжаем, Марина придирчиво меня осматривает:

– Ну вот, другое дело. Уже посвежевшая. Поспала хоть немного?

– Отрубилась на весь день, – признаюсь я. – И съела столько, что живот надулся.

– Вот и молодец. Ладно, Элина спит, я побежала, к завтрашним занятиям подготовлюсь. После обеда приеду и снова отправлю тебя спать, поняла?

Я улыбаюсь. Марина хорошая подруга, и мне везет, что она с нами так возится.

Пока иду к врачу, руки дрожат.

– Ну что ж, Евгения Михайловна, анализы готовы еще не все, но самые важные мы сделали и все посмотрели. Что я могу сказать, девочка поступила с пневмонией и от нее ее лечили правильно, однако добавилась сверху еще инфекция, и тут врач немного растерялся, а возможно, не сумел сделать нужные анализы. У вашей племянницы не стерильна кровь. Не бледнейте так, это лечится. Сейчас много эффективных антибиотиков. Долечим вашу пневмонию и заражение, проведем реабилитацию. Все это займет несколько месяцев.

Я сижу, будто ударенная дубиной по голове, не знаю, то ли радоваться, то ли разреветься от жалости к Эле.

– Это заражение крови?

– Да, боюсь, что так. Евгения Михайловна, только не читайте никаких ужасов в интернете. У сепсиса есть разные формы, бывают даже хронические. Мы начали лечение, и оно дает положительную динамику. О реанимации речи не идет, лишь об интенсивной терапии.

– Она несколько месяцев проведет в больнице?

– Нет, конечно, реабилитация – это укрепление организма. Витаминные комплексы, ЛФК, физиотерапия, санатории. Посмотрим, с какими последствиями выйдет девочка из лечения, и будем думать над дальнейшей стратегией. Но я со своей стороны катастрофы никакой не вижу. Да, болезнь неприятная, пневмония у детей вообще непредсказуема. Но мы вовремя поймали заражение, будем лечить.

– Спасибо, – я киваю, все еще не зная, как реагировать.

Но… черт, это хотя бы не опухоль, она не умирает, а просто подхватила инфекцию.

– Теперь о вас. В палате интенсивной терапии я лежать вам с ней не разрешу. Она у вас спокойная, прекрасно общается с медсестрой, смелая и умная девочка. Поэтому только посещения, незачем тащить к ослабленному организму новую заразу. Когда вы проходили диспансеризацию?

– Давно, очень давно. В университете еще…

– Тогда пройдите. Завтра утром ступайте в главный корпус, я вас запишу, и девушка с ресепшена все расскажет.

– А можно вопрос?

Врач кивает.

– Если бы мы остались в той больнице, ей бы поставили диагноз?

Он улыбается мне так, словно я – его маленький пациент, который спросил какую-то ерунду.

– Ну откуда же я знаю, Евгения Михайловна? Я не знаю того врача, незнаком с ним и его квалификацией. Я думаю, да, диагноз не слишком сложный. Другой вопрос, что реабилитация и лечение у нас все-таки на уровень выше. Хуже вы точно не сделали девочке. Даже лучше.

– Спасибо.

Я смотрю на спящую Эльку через стекло, и так ее жалко! Маленькая, похудевшая, осунувшаяся. С катетером в руке, обвешанная какими-то проводками и датчиками. Лечись, детка, лечись хорошо, чтобы радоваться красивой сказочной комнате, в которую скоро переедешь.

Я сажусь в комнате отдыха, достаю взятые из дома листы и карандаши и набрасываю эскизы серебровской панорамы. В телефоне сотни фотографий, на пяти листах разные варианты картины. Вся погружаюсь в работу и не замечаю, как кто-то садится рядом и смотрит на мои руки.

– Евгения Михайловна?

Я вздрагиваю, а Рома протягивает мне бумажный стаканчик с кофе и пергаментный кулек с булочкой, от которой идет умопомрачительный запах корицы и сдобы.

– Из «Синабона» привез. Буфет закрыт, вам тут до утра сидеть.

Я краснею. Благодарю за угощение и очень задумчиво утыкаюсь в стаканчик. Кофе с мороженым очень вкусный, а Рома очень заинтересован рисунком. Хотя, скорее мной, но и рисунком тоже. И вот эта заинтересованность пугает меня до такой силы, что хочется выбежать в окно и скрыться среди кустов больничного сада.

– Красиво, – говорит он. – Это для Сергея Васильевича?

– Да. Для стены в гостиной.

– Он говорил, что хочет ручную роспись. А где вы учились рисовать?

Ему, кажется, со мной болтать интересно и легко, а я в растерянности. То есть… Рома водитель, он возит девушку, которая работает на его хозяина, и хоть между нами с Серебровым ничего нет, мне что-то подсказывает, ему это все не понравится.

Я допиваю кофе, благодарю водителя и ненавязчиво, но с облегчением возвращаюсь к наброску.

Еще некоторое время Рома сидит со мной. Немного стыдно, вроде как невежливо игнорировать собеседника. Но затем он уходит, и я с облегчением выдыхаю.

Наутро я иду проходить диспансеризацию, хотя она напоминает больше полное обследование. Полдня бегаю по кабинетам и сдаю анализы, а после обеда слушаю рекомендации врачей. И получаю разрешение лежать в палате с Элиной, когда ее переведут в обычную.

Затем приезжает Марина, мы обедаем в больничной столовой, видимся с Элиной, которой, кажется, лучше. И даже получаем обнадеживающую весть: скоро ее переведут в обычную палату, где мы пробудем еще неделю или чуть больше.

– Можете завтра привезти туда вещи и какие-то игрушки, если нужны. Вот список запрещенных продуктов и вещей, вот правила проживания вместе с ребенком.

Дежурить рядом постоянно нет нужды, присмотр здесь действительно отличный. Эля не капризничает и терпеливо выносит все процедуры, мне даже не приходится ее уговаривать. Вечером Марина отпускает меня домой за вещами.

– Раньше утра не возвращаться, спи и спокойно приводи себя в порядок.

Я и впрямь хочу немного отдохнуть, принять душ, привести в порядок волосы и ногти. За время болезни Эли я совсем забила на уход, а сон урывками и нерегулярное питание в плюс к красоте не идут.

Поэтому Рома привозит меня в дом Сереброва и обещает утром увезти обратно в больницу. С вечера в комнате отдыха мы почти не разговариваем. И это к лучшему.

Сереброва нет дома, Рита приносит мне ужин. На этот раз не в комнату, а в гостиную. Я ем и рассматриваю стену, прикидывая, как ее размечать и что понадобится купить. Еще даже не посчитала объем красок, грунта и всего остального.

Потом иду наверх, беру пижаму, косметичку со всякими шампунями и отправляюсь в увлекательное путешествие по второму этажу в поисках ванной. Хоть бы таблички вешали! Рита сказала, ванная в конце коридора. Интересно, это самая последняя дверь или в конце длинного участка, потому что коридор изгибается буквой «Г» и самая-самая последняя дверь на ее хвостике. Наверное, это она.

Я аккуратно толкаю дверь, заглядываю и…

– Ой!

Это не ванная. Потому что не успеваю захлопнуть дверь, слышу:

– Стоять.

Затем, после паузы:

– Зайди.

Я несмело вхожу в комнату. Небольшая, значительно меньше моей, окно закрыто глухими шторами. Ничего лишнего: встроенный шкаф во всю стену, односпальная кровать, компьютерный стол и кресло. А в кресле сидит молодой мужчина. Кутается в одеяло и с любопытством на меня смотрит.

– Ты кто?

– Женя. То есть… я здесь работаю… временно.

– А, – невесело усмехается, – новая потаскушка Сереги.

Я вспыхиваю и разворачиваюсь к выходу. Может, я и в трудной ситуации, но еще не поехала крышей. Скандалить с обитателями дома Сереброва – самоубийство, но и слушать их не желаю.

– Да стой ты!

Выхожу в коридор.

– Ну стой, ты обиделась, что ли? Ладно, извини! Вернись!

Почему-то возвращаюсь. Сама не знаю зачем, просто поддаюсь порыву и снова вхожу в странную комнату.

– А над чем работаешь-то тут? – спрашивает мужчина.

– Рисую. Стену декорирую.

– И что, Серега поселил тебя здесь?

Киваю.

– И даже не трахает?

Снова поднимаюсь.

– Ладно-ладно, не кипятись! Я же не знал, что ты художница. Я думал, бабу привел. Согласись, это логичнее?

– Почему логичнее?

– Ну потому что бригады маляров не шатаются по дому. А вот любовницы – вполне.

– А ты бригаду маляров-то отличай от художников, – недовольно бурчу. – Это так-то разные вещи.

Он вдруг улыбается. С виду хмурый, а улыбка красивая. Я внимательно рассматриваю незнакомца. Худой, немного бледный, с темными волосами. Некогда он явно стриг их коротко, а теперь чуть-чуть запустил, из-за чего на голове настоящий кавардак. Одет в обычную синюю футболку, на ногах одеяло, хотя в комнате совсем не холодно.

– Ну и что ты там рисуешь? А где хоть?

– В гостиной, городскую панораму.

– В гостиной… ну-ка, напомни, что там в этой гостиной есть?

Я хмурюсь. Его вопросы кажутся странными.

– А ты что, из комнаты сто лет не выходил и не в курсе, где у вас гостиная?

– Ну вообще-то да, – спокойно отвечает он.

– Почему?

Я поздно соображаю, что спрашивать о таком нехорошо. Мало ли какие могут быть причины? Но прежде чем успеваю извиниться, он легко отвечает:

– А не могу.

Стаскивает одеяло с колен, и я вижу, что у парня нет одной ноги.

– Извини, я не знала.

Правда, я вижу в углу костыли, но прикусываю язык, потому что не мое дело, пытается он выходить или нет. И как он здесь вообще живет взаперти.

– Авария, – пожимает он плечами. – Автогеном вырезали.

Я не знаю, что говорят в таких случаях. И молчу. Но свои проблемы как-то резко начинают казаться совсем незначительными.

– Ты ванную ищешь? Дверь перед моей.

– Спасибо.

Поднимаюсь, делать мне здесь больше нечего. Я вообще не должна была встретиться с ним.

– Я Костя. Нарисуешь мне что-нибудь, Женя?

– Что нарисовать?

– Не знаю. Что-нибудь в подарок, для поднятия боевого духа. Что ты обычно рисуешь?

– Что закажут. Я давно не рисовала для себя.

– Вот нарисуй и подари. Стены пустые. Будет висеть картинка.

– Хорошо.

Я и впрямь нарисую. Даже, кажется, знаю, что именно.

– И еще, – окликает он, когда я уже открываю дверь, – брату не говори, что была у меня. Разозлится.

Брату. Значит, у Сереброва есть брат.

Вот оно как, не все в его жизни сверкает богатством и благополучием. Почему он прячет брата в самой дальней комнате огромного дома? Почему не помогает ему? Отсутствие ноги – не приговор, с деньгами и медицинскими центрами в собственности можно многое сделать, люди Олимпиаду выигрывают на протезах.

Наверное, я чего-то не знаю, и стоит с этим Костей быть поосторожнее. Возможно, надо забыть о комнате и ее обитателе, делать то, зачем меня здесь поселили, и не влезать в чужую семью.

Но я ведь обещала. Всего один рисунок. На пустую стену в комнате-клетке.

* * *

Следующая неделя проходит спокойнее. Нас с Элей размещают в небольшой, но очень уютной палате. В ней койка для ребенка и небольшой диванчик для матери, на котором я и устраиваюсь на ночь. Кормят нас обеих, да так, словно на убой. Меня заставляют принимать какие-то витамины, чтобы не рисковать и не заразиться.

Элька быстро идет на поправку и вовсю наслаждается книжками, что я принесла из дома Сереброва. У нее таких никогда не было. Мы часами сидим и рассматриваем яркие иллюстрации, трогаем объемные элементы и читаем сказки. Даже мне интересно.

Еще я рисую. Конечно, при Эле не решаюсь достать рисунок для Сереброва, так что рисую Косте что-то «для души». Это фэнтезийный замок на парящем в небе острове, вокруг которого летают драконы. Эскиз мне нравится, хочется нарисовать постер маслом, но краски приносить в больницу нельзя. Так что я откладываю рисунок до лучших времен и просто отдыхаю от жуткой недели.

Порой у Эли иногда еще поднимается температура. В одну из таких ночей моя девочка начинает хныкать. Я встаю, чтобы напоить ее водичкой, и слышу жалобное «мама». Сначала думаю, что она зовет свою маму, оставшуюся лишь в смутных детских воспоминаниях, но Эля обращается ко мне.

Это ее тихое «мама» выбивает из колеи, я долго брожу по коридору.

Наверное, это неизбежно. Маленький ребенок обязательно назовет мамой ту, которая заботится о нем. Но мне настолько страшно брать на себя такую ответственность, что даже руки трясутся. А если у меня не получится? Если я не смогу быть ей матерью?

Но я не могу делиться переживаниями с Элей, а больше не с кем. Поэтому возвращаюсь в палату, целую племяшку на ночь и засыпаю. Так проходят наши дни в больнице, так я оживаю, видя, как Эле становится лучше.

И наконец нас отпускают домой. Наверное, этот врач, с веселой улыбкой прощаясь с Элиной, думает, что сейчас мы поедем к родным, в любимые стены и будем там выздоравливать, раз в день приезжая на физиолечение. Но на самом деле мы едем в огромный, но очень холодный дом.

Хотя для Эли это приключение. Она последние несколько дней постоянно расспрашивает, куда мы поедем и что за дом такой, в котором мне нужно нарисовать картинку. В машине вертится, егоза, соскучилась за двадцать дней в больнице по активностям. Надеюсь, мне будет можно погулять с ней в саду.

Я не видела Сереброва уже давно. Он уходит рано утром, возвращается поздно вечером, а я все время в больнице. Но сейчас четко осознаю, что час встречи близок, и мне страшно его приближать.

Мы с Элей сразу поднимаемся на второй этаж, и я с замиранием сердца жду ее реакции на комнату. Конечно, кровать в виде тыквенной кареты Золушки, где у приступочки даже есть фигурка мышки-лакея, ее восхищает. Как и все остальное в светлой и просторной комнате.

– А кто здесь живет? – спрашивает Эля.

– Пока что будем жить мы. Пока я рисую картину на стене. Несколько месяцев.

– А раньше кто жил?

Я не могу объяснить племяшке, почему Серебров сделал для нее комнату, не могу подобрать нужных слов.

– Я не знаю. Может, у хозяина дома бывают гости с детьми, и он держит комнату для них. Тебе не нравится?

– Нравится!

Она с восхищением, но немного робко трогает игрушки, рассматривает книжки. Боится трогать чужое. Мне приходится сесть вместе с ней и рассмотреть все, что есть в комнате. Поваляться на маленькой кроватке, распаковать чайный кукольный сервиз, открыть для нее книжки и немного пособирать большой пазл с мультяшными героями. Постепенно Эля осваивается и играет уже без меня, а я пишу список покупок для Ромы. Варианты эскиза готовы, сегодня вечером придется поговорить с Серебровым.

Я почти засыпаю прямо на полу, глядя, как Эля устраивает заячью свадьбу с двумя плюшевыми игрушками. Но вдруг слышу шаги и какой-то шорох. Прежде чем выйти во вторую комнату, прикрываю дверь.

Это всего лишь Рома. Водитель таскает какие-то свертки, пакеты и коробки.

– Это что? – спрашиваю я.

– Не знаю. Сергей Васильевич велел занести к вам. А вот это отдать лично в руки.

Я получаю белоснежную тяжелую коробку. Ужасно любопытно, что в ней: ни надписей, ни ярлычков. Коробка обтянута пленкой.

– Спасибо… наверное.

Отдаю Роме список красок, инструментов и растворов, рассказываю, где это все продается, а затем, когда он уходит, усилием воли заставляю себя отложить принесенные коробки и заняться Элей. Рита приносит нам обед, Элька с удовольствием пробует кальмаров и приходит в восторг. Потом я укладываю ее на дневной сон. В комнате можно задернуть шторы, включить проекцию звездного неба на потолок и наслаждаться. Я сама чуть не засыпаю у ее кровати.

Но все же иду в комнату.

Первым делом заглядываю в открытые пакеты. Осознанно мучаю себя неизвестностью и даже не знаю, приносит это мучение удовольствие или только добавляет страха.

В пакетах одежда и обувь. Похоже, именно для этого я заполняла анкету.

На бирках известные марки, все размеры мои. Я могла бы ожидать, что Серебров купит что-то пошлое, в его стиле, но… нет, одежда простая, элегантная и дорогая. В основном платья, неброские, но очень красивые. Вздыхаю. Будет сложно.

Наконец приступаю к коробке. Снимаю пленку и заглядываю внутрь. Поверх свертка, завернутого в пергаментную бумагу, лежит стикер с сегодняшней датой и временем. Напоминание о восьми вечера. Прозрачно и доходчиво.

Что ж, я готова ко всему. Посмотрим, в чем меня желают видеть на работе.

Часть меня не верит глазам. Когда я разворачиваю сверток, я вижу… платье. Из плотного хлопка, снежно-белое с юбкой-колоколом и широкими лямками. Оно доходит мне до колен. Такие фасоны хорошо смотрятся на молоденьких позитивных девочках. К платью в коробке лежат удобные кожаные балетки, разумеется тоже белые.

Я пожимаю плечами. Понять Сереброва и его фантазии мне не дано. Жаль только, что уже минут через двадцать после начала работы платье испачкается краской. Неужели он этого не понимает? Или специально выбрал белое?

Дело хозяйское. Я ждала чего-то куда более провокационного и страшного. Всего лишь платье. Облегчение или временная передышка?

В половину восьмого я начинаю нервничать. Мне не хочется спускаться вниз и видеть там усевшегося в ожидании зрелища Сереброва. Поэтому я решаю спуститься раньше, чтобы он застал меня за работой. Возможно, удастся погрузиться в нее полностью, ничего не замечая вокруг.

Перед этим я объясняю Эле, как звонить мне на телефон.

– Только никуда не уходи, хорошо? – прошу ее. – Это чужой и большой дом, ты заблудишься. И лестница очень крутая. Если что, звони мне, ты же умеешь, да?

Она послушно кивает. Эля привыкла к тому, что я работаю и мне не нужно мешать. Я немного нервничаю, оставляя ее на втором этаже.

– А мне нельзя с тобой на работу?

– Нет, милая, там будет пахнуть краской, тебе нельзя, ты еще болеешь.

И это чистая правда, хоть здесь я ей не вру. Даже не будь в гостиной Сергея, я бы Элю не пустила.

– Вот водичка, если захочешь пить. Когда я закончу работать, принесу тебе молочка и печенья, ладно?

– Хорошо.

В ее возрасте все легко. А уж в окружении таких игрушек и подавно некогда расстраиваться из-за того, что мама уходит на часок поработать.

Но все же я спускаюсь вниз и прошу Риту заглянуть разок-другой к Эле.

– Сергей Васильевич хочет обсудить эскизы, – немного привираю, – дом незнакомый, я боюсь, что она выбежит и заблудится.

– О, не волнуйтесь, Сергей Васильевич предупредил, что придется следить за ребенком, и хорошо мне доплачивает. Я с ней поиграю, работайте, сколько нужно.

Вот так. У него все всегда под контролем.

Рома уже привез все, что я просила, так что я начинаю грунтовать стену. Она уже выровнена и отштукатурена, мне нужно лишь подготовить поверхность, и можно рисовать. Вот только стремянки или какого-нибудь старого стула нет, а до потолка я не достаю. В гостиной вокруг красивого стола есть стулья, но они такие дорогие и красивые, что красить на них – преступление. Придется послать завтра водителя еще и за стремянкой, а сегодня закончить с грунтовкой низа.

Стена здоровая, работы хватит. Я чувствую, как меня увлекает идея такого масштабного рисунка. Мне хочется снова ощутить удовольствие от того, как хаотичные и разрозненные линии постепенно складываются в единый рисунок.

Слышу шаги. Рука с кистью дергается, и несколько капель падают на юбку. Жалко, дорогое платье.

Серебров стоит у порога, смотрит. Руки в карманах, верхние пуговицы темно-бордовой рубашки расстегнуты. Смотрит, прожигает взглядом, как будто раздевает, только мысленно.

– Кисточка, я ведь просил тебя на вечер надевать то, что принесут.

Я теряюсь и замираю. А я что сделала?

– Мне принесли это платье с сегодняшней датой.

– Верно.

– Я его надела.

– А еще?

– Что еще?

– Еще что принесли с сегодняшней датой?

– Туфли, – все так же не понимаю я.

– И?

– И все.

Он усмехается.

– Вот именно.

До меня не сразу, но доходит, что Сергей имеет в виду, и я заливаюсь краской до кончиков ушей. Клянусь, я готова провалиться на месте, а он смеется!

– В следующий раз выполняй мои указания в точности. И если я не дал ничего, кроме платья и туфель, значит, на тебе должны быть только они.

Я не знаю, что сказать, все слова вылетают из головы, словно там постоянно пусто. Поэтому неопределенно пожимаю плечами, откладываю в сторону валик, вытираю влажной салфеткой руки и беру папку с эскизами.

– Я набросала варианты, посмотрите.

Мне кажется, Сереброву плевать. И на стену, и на эскизы, и на рисунок. Даже если я начну изображать на стене в гостиной Смешариков, он все равно будет приходить сюда, наряжать, как любимую куколку, и развлекаться. Довольно обидно, учитывая, что рисовала я с душой.

Но он все же смотрит эскизы.

– Этот.

Я помечаю нужный лист и мысленно соглашаюсь с выбором, эскиз и впрямь лучший. Но что делать дальше, не знаю. Снова берусь за валик и продолжаю грунтовать. А Серебров – смотреть.

– Тебе нужна стремянка, – наконец говорит он.

Нельзя не согласиться. И стремянка, и другой валик. С этим я буду грунтовать целую вечность. Но такие большие площади я еще не расписывала, хотя на практике меня отправляли разрисовывать раздевалку в детском садике. Неизбежно жду ошибок и пытаюсь просчитать, на каком этапе они возникнут, чтобы ничего не испортить.

При всем сволочизме Сереброва я обязана ему жизнью.

Только почему он не садится?! Почему коршуном смотрит на меня?

– Как себя чувствует ребенок? – спрашивает.

– Спасибо, у Эли все хорошо, она поправляется. Лечение очень хорошее.

– Что она делает сейчас?

Я хмурюсь. Он не должен быть вовлечен в дела Эли! Она должна быть декорацией, приложением ко мне в этом доме, не заслуживающим внимания. Я не хочу, чтобы эти две части совершенно разных миров пересеклись. Отчего-то кажется, это пересечение неизбежно вызовет взрыв.

– Играет с Ритой, пока я работаю.

– Хорошо, – кивает Сергей.

И вдруг приказывает:

– Собирайся.

– Куда?

– В магазин.

– Но…

Многозначительно смотрит. Я вздыхаю и начинаю убирать инструменты.

– А Эля? Ей нужно спать, она не привыкла ложиться без меня…

– Мы недолго, на час-полтора. Она поиграет с Ритой. Если что, позвонит.

Спорить бесполезно, он хочет куда-то ехать, и он поедет. Так что я закрываю грунт и иду к лестнице, взять куртку. Вечером может быть зябко.

– Кисточка…

Дурацкое издевательское прозвище останавливает меня на первой же ступени.

– Работу над ошибками не забудь провести, когда будешь собираться.

Я только вздыхаю. Теперь понятно, почему Серебров в разводе. Рядом с таким можно оставаться только из-за жизненной необходимости. Или денег. Что порой одно и то же.

Глава девятая

Как удержаться? Надо, жизненно необходимо удержаться и не затащить ее в постель сейчас.

Все будет, обязательно будет, и секс, и ее стоны, и нежные губки на его члене, но позже. Нет никакого удовольствия в том, что она застывает в его присутствии, сжимается и ждет чего-то страшного. Сейчас, когда он просто рядом, Кисточке страшно. А если он будет в ней? Не время для решающей стадии игры, но ожидание ее напоминает пытку.

А еще Сереброва пугают фантазии. Он много раз, целую долбаную неделю пытался представить Кисточку в самых развратных видах. Один за другим вызывал в голове образы Жени, сидящей на его члене, вид ее разведенных стройных ножек. Но эти фантазии держались недолго, буквально пару секунд. И тут же сменялись совершенно иными. Более личными. О том, как она обессиленно опускается на его грудь после оргазма. Как закрывает глаза и замирает в его руках. Ее никак не удавалось представить в виде шлюхи, к которым он привык. А представить надо. Иначе трындец.

Он долго решал, в чем хочет ее видеть. И не планировал платье, но от мысли, что под плотной белой тканью на ней ничего не будет, чуть не кончил. И теперь ждет, когда Кисточка спустится, а сам понятия не имеет, на хрена все это затеял.

Она быстро собирается. Спускается, сжимая в руках сумку. Белье сняла. Черт, адски сложно удержаться. Ничего почти не видно, лишь чуть, совсем немного, просвечивают соски, но уж лучше бы она вышла голой!

Он уже жалеет, что решил ехать с ней. Откуда в нем эта страсть к выворачиванию себя наизнанку?

– Готова? – спрашивает.

Кисточка кивает, закусывает губу от любопытства, но не спрашивает. Правильно, сюрприз, он всегда лучше.

В машине она села было на заднее, но Серебров качает головой. Сесть за руль для него единственный способ не приставать к ней. Не слишком надежный.

В это время дорога до ТРЦ занимает почти полчаса. Все это время они молчат. Наверняка ей жутковато ехать с ним в неизвестность, но раскрывать детали плана Серебров не спешит. Они поднимаются на третий этаж и направляются к магазину, чья яркая вывеска заметна издалека.

– Зачем нам туда? – все-таки не выдерживает Кисточка.

– Я хочу.

Ему и впрямь интересно. В конце концов, он для того и привез Женю в дом. Если абстрагироваться от адского желания ее трахнуть.

Это ее мир, не его. Мир красок, кистей, искусства. В этом магазине Кисточка в своей стихии, а он смотрит со стороны.

– Вам что-то нужно? – делает новую попытку выспросить.

Они оказываются среди полок с красками. Серебров не дурак. Он с совершенной честностью может считать себя подонком, но не дураком. Он видит, как глазки Кисточки загораются при виде художественного богатства. Губы ее чуть трогает улыбка.

– Что ты улыбаешься?

Она пожимает плечами, но он не отстанет просто так.

– Просто подумала, что если бы вы рисовали, то наверняка покупали бы все здесь. Это самый дорогой магазин в городе, здесь студенты не закупаются.

В этом тоже есть определенное удовольствие: знакомить со своим миром девушку, которая всю жизнь экономила. Для него нет проблемы купить все, что нужно, в любую секунду. А значит, радости это не приносит.

– Покажи мне.

– Что?

– Не знаю. Проведи экскурсию.

Ее брови удивленно взлетают.

– Экскурсию?

– А что? Я не могу интересоваться искусством и его материалами?

Она краснеет, бросает на него удивленный взгляд, но кивает и медленно бредет вдоль рядов.

– Это отдел материалов для скрапбукинга, чтобы создавать открытки и альбомы, это для декупажа – декорирования разных штук переносом изображения с бумаги на поверхность. Это акварель, вот обычная, вот сухая в кюветах, а вот жидкая. Если взять ее и кисти «Ватербраш», то можно рисовать эффектные цветы.

К ним присоединяется девушка-консультант, хотя Кисточка с этой ролью справляется намного лучше. И почему не пошла работать в художественный магазин? Быстро бы продвинулась с такой любовью.

Он набирает на телефоне текст и показывает консультанту.

«Все, что ей нравится, соберите и упакуйте, 10 % сверху плюсуйте чаевые».

Вдохновленная консультант включается в диалог и начинает расспрашивать Кисточку о том, как и что она рисует. Серебров видел ее вещи, многие краски и кисти уже в жутком состоянии. И даже если принять во внимание то, что цены здесь выше, чем там, где Женя привыкла покупать материалы, то все равно многое ей наверняка не по карману.

– А над чем вы работаете сейчас? – спрашивает консультант.

Невольно Кисточка бросает на него мимолетный взгляд и краснеет. Явно вспоминает не стену с панорамой, а незаконченный рисунок, который ему кровь из носу хочется увидеть.

– Стену расписываю в загородном доме.

Они бредут мимо отдела с шитьем, к которому Женя не проявляет никакого интереса, проходят через ряды разноцветного сверкающего бисера. Лишь в детском отделе Кисточка едва заметно окидывает заинтересованным взглядом полки. Ищет, что бы приглянулось ребенку? И это добавим.

Серебров мысленно ругает себя. Он этого ребенка видел один раз. И не хочет, специально избегает новых встреч с Кисточкиной девочкой. Потому что внутренности скручивает от адской боли, а в голове снова и снова звучит голос Вероники. Кому-то дети достаются, как Жене, против воли, просто так. А кому-то приходится свыкаться с мыслью, что остаток дней придется провести в одиночестве.

Консультант убегает собирать покупки, понятливая девица, шустрая. А Женя оборачивается:

– Еще что-нибудь рассказать? Что вам интересно?

– Рома сломал твой мольберт. Выбери новый.

Она смущается, неловко кусает губу. Странно стесняться принимать мелкие подарки, живя на полном обеспечении. Но смущается она очаровательно.

– Он не виноват, мольберт был старый, я сама…

Серебров чувствует слабый, но ощутимый укол ревности. Словно Кисточка защищает водителя. Мысли несутся, как скоростной поезд, контролировать себя он не в состоянии. Она выгораживает Романа, словно боится, что водителю перепадет. А ведь они оба ровня. И подходят друг другу, даже, наверное, способны влюбиться. Рядом хорошо смотрятся.

И пусть. Он им даже свадьбу оплатит. Но потом, когда с Кисточкой поиграет сам.

Под его красноречивым взглядом Женя выбирает небольшой и недорогой мольберт, но в этот выбор Серебров не лезет. Ее мир, ее выбор, он здесь не хозяин.

У кассы уже пробивают дикую гору покупок. Краски, кисти, альбомы, эскизники и еще кучу хрени, о предназначении которой Сергей понятия не имеет. Он проходит вперед, забирает мольберт и бросает в тележку с остальными покупками. Пока расплачивается, с удовлетворением краем глаза замечает, что Кисточка в шоке.

– А…

Они выходят и зачем-то останавливаются возле фонтана, где кучками сидит молодежь, таращится в экраны смартфонов и заливисто хохочет.

– Ну? – усмехается он. – Спроси.

– Зачем вам это все? Вы ведь не рисуете.

– У меня живет девушка, которая рисует.

У нее перехватывает дыхание. Неожиданная радость от подарка? Вряд ли. Скорее чувствует его напряжение, она вообще обладает самой сильной эмпатией из всех его знакомых. Наверное, у художников так всегда.

– Но у меня есть краски.

– Твои старые.

– Я…

– Считай это вложением. Я хочу еще много рисунков. В разных техниках.

– Зачем? – Кисточка шепчет.

– Хочу.

И он совсем не о рисунках.

Серебров открывает один из пакетов и достает яркую коробку. Эту он прихватил сам, случайно увидев на полке. Сразу, увидев название, понял, чем займется с Кисточкой уже в ближайшее время.

– Научишь меня рисовать.

А голос хриплый, сам поражается.

Она берет в руки коробку и вздрагивает.

«Краски для тела».

Поднимает голову. Бездонные-бездонные глаза и подрагивающие полные губы. Как же смертельно сильно хочется ее поцеловать.

– Я вас боюсь, – вдруг признается Кисточка.

А он… сам себя сейчас боится.

– Почему? Я не делаю тебе больно.

– Бояться можно не только боли.

Интересно, чего боится она? Проснувшейся чувственности? Того, что ощущает, когда он ее касается? Того, что будет с ней делать уже скоро? Или того, что ей это понравится?

Хочется отвезти ее домой и трахать всю ночь, пока сил не останется, пока с ее губ не сорвется его имя. Хотя ее неуверенное «вы» одновременно и веселит, и возбуждает. Если бы кто-то пару месяцев назад сказал, что он увлечется девочкой-студенткой, покрутил бы у виска. А теперь сил терпеть почти нет.

Но если заглотить весь десерт сразу, никакого удовольствия не получится. Поэтому он распробует ее, насладится, научит. И попробует не привязаться.

На сегодня хватит.

– Я должна сказать спасибо…

– Попозже скажешь. Идем.

– Мы не дом… то есть обратно?

Дом у нее в другом месте. А у него хрен знает где.

– Я не ужинал.

Они садятся в одном из ресторанчиков, на балконе с видом на четыре этажа огромного торгового центра. Сергей жутко голодный, а Кисточка даже не притрагивается к меню. Но немного повеселела, с интересом рассматривает обстановку.

– Поешь.

– Спасибо, но Рита чудесно нас покормила.

Приходится заказать ей коктейль и большое мороженое в песочной корзинке. Кисточка забавно пробует на вкус сладковатый цитрусовый напиток, облизывает сахарный краешек бокала и краснеет, когда замечает его пристальный взгляд.

Но ужин всего лишь ужин. Его десерт еще ждет…

Уже поздно, в будний день мало народа. Серебров пропускает Кисточку вниз, и двери отрезают их от глянцевого мира денег и покупок.

Он делает шаг вперед, вжимая ее в зеркало. Руки сами расстегивают пуговички на платье. Ее дыхание сбивается, глаза расширяются от ужаса.

– Вы что… здесь?!

– Хочу свое «спасибо».

Только он понятия не имеет, чего именно от нее хочет. Утолить дикую жажду, которая выжигает его изнутри. Почувствовать ее соски на вкус, услышать сладкий стон, держать ее, дрожащую, в руках.

Член каменный, и губы покалывает от желания поцеловать Кисточку. И, черт возьми, она тоже этого хочет.

Он все же впивается в ее губы, раздвигает их языком и целует. Жадно, властно, до болезненной судороги возбуждающе. Ее никогда так не целовали, по реакции Серебров это понимает. Вся дрожит, сердце под его рукой бьется как сумасшедшее. Маленькая, испуганная, но чувственная и сладкая девочка.

Крышу сносит начисто, он с силой вжимает Женю в стенку лифта и целует, запоминает вкус мягких, полных, сладких от мороженого губ. Лифт останавливается, но на подземной парковке никого.

Губы, шея, ключица. Когда он прикусывает нежную молочную кожу на шее, Кисточка стонет, ее коготки до боли впиваются в его плечи.

Жарко. До дрожи хочется войти в нее, ощутить узкие влажные стенки, стать у нее первым. Только адским усилием воли ему удается сдержаться. Лифт – не лучшее место для лишения невинности.

– Все еще боишься?

Она поднимает голову, глаза затуманены возбуждением.

– Вы все равно сделаете все, что хотите, – шепчет Кисточка.

– Только не думай, – Сергей улыбается, – что получится остаться несчастной жертвой маньяка. Ты захочешь не меньше. И попросишь сама.

Снова целует, зализывает следы своего нетерпения. Даже заправлять ее волосы отдельное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Вероники он так не касался. С ней все было иначе.

Ее он любил.

– Идем. Пора домой.

Она изумленно распахивает глаза. Секунду назад таяла под его губами, а теперь ее тащат через паркинг к машине и везут домой.

Серебров не знает, сумеет ли удержаться и не оставить ее в своей постели.

Но хотя бы постарается.

* * *

Я сижу в машине, закрыв глаза, слушаю размеренный негромкий шум. Мимо проносятся фонари, и даже сквозь закрытые веки их свет немного слепит.

Я горю. Или сгораю. Кожей чувствую даже ветер из кондиционера, он грубо прикасается там, где целовали горячие чужие губы, и мне не нравятся мурашки, которые он вызывает. Мне вообще не нравится то, что со мной происходит, потому что я словно теряю себя. Превращаюсь в другую Женю, у которой на хрипловатое и бархатистое «Кисточка» сладкой судорогой сводит низ живота.

На шее краснеет большой след. Завтра придется мучительно придумывать, как закрыть шею шарфом.

Глупо было верить, что Сергей привез меня к себе из любви к искусству в интерьере. И так же глупо полагать, будто я смогу ему сопротивляться. Этот мужчина обладает дьявольским магнетизмом, он возникает в мыслях, когда этого совсем не ждешь, и выбивает из душевного равновесия.

Он оставляет после себя выжженное поле вместо души.

Мы подъезжаем к дому, Серебров берет три огромных пакета с накупленным богатством и, не оборачиваясь в мою сторону, уверенно идет в дом. Я спешу следом и гадаю, что будет дальше. Он непредсказуем, любит, когда противник теряется в догадках о следующем ходе.

Но, к моему удивлению, он лишь оставляет пакеты у дверей спальни и уходит. Не обернувшись, не посмотрев, лишь бросив скупое «спокойной ночи». Я не против, но несколько секунд изумленно смотрю ему вслед. Затем подхватываю пакеты и затаскиваю их в комнату. Это сложно сделать бесшумно.

В комнате Эли темно, на столе записка от Риты, где она говорит, что уложила племяшку спать и включила видеоняню на всякий случай. Я тихо прикрываю дверь, а сама сажусь на постель и рассматриваю покупки.

Кажется, я совсем отчаялась взять над собой контроль и оставаться равнодушной к играм Сереброва. Я не могу не радоваться новеньким краскам, огромной палитре акварели, восковым мелкам, водным акварельным кистям, маслу, пастели, акрилу. При виде красок по телу я снова чувствую, как внутри все сжимается. Не думая, беру в руки кисть, провожу сухой мягкой щетиной по руке. Приятно, нежно, но это другое. У него все выходит иначе. Будто он знает мое тело куда лучше меня самой. Это пугает.

Здесь куча того, что я не могла себе позволить! Дорогие альбомы с отличной бумагой, деревянная шкатулка с углем, линеры, акварельные карандаши. Отдельный пакет с развивающими наборами для Эльки: я даже не могу вспомнить, когда он успел их заметить! Но она будет рада. Здесь и магниты из гипса, и свечки, и алмазные мозаики. Все, что я покупала только на праздники. Нужно как-то постараться не разбаловать Эльку за время пребывания здесь.

Хотя если каждый мой рабочий вечер будет заканчиваться поездкой куда-нибудь, то я не закончу никогда.

С любовью раскладываю купленное в шкафу и пытаюсь спать, но общее эмоциональное возбуждение слишком сильное. Я ворочаюсь в постели: то слишком жарко, то слишком холодно. Наконец встаю.

Передо мной два листа. На одном замок с драконами, на другом – я сама, вместе с Сергеем. Один рисунок вывернул мне душу, второй я рисовала для души.

Странно, но я заканчиваю оба. У замка острые пики, каменные стены, а еще круглые решетчатые окна. Позади парочки на рисунке для Сергея я рисую их же. А в окнах крохотные силуэты драконов. Два рисунка, два мира, две души переплетаются и соединяются намертво.

Потом я долго думаю. За дерзость Серебров обязательно отыграется. Но сил сопротивляться нет. Я беру его рисунок, кладу в коробку, в которой принесли платье, и отношу в гостиную. Надеюсь, на темном столе он ее сразу заметит и мне не придется краснеть перед Ритой.

Вернувшись в комнату, я засыпаю.

Глава десятая

Наутро мы с Элькой совершенно чудесно развлекаемся. Завтракаем блинчиками со сметаной, а потом идем гулять. Утренний летний лес чудесен, а еще безопасен. Мы доходим до высоченного забора и долго его рассматриваем. Серебров скрылся от посторонних глаз: дом спрятан среди деревьев, к территории не подступиться, всюду камеры. Мне до ужаса интересно, чем он занимается. Медицинские центры – наверняка не все, ведь невозможно сделать такое состояние на поликлиниках и роддомах. Или возможно?..

Элька радуется, бесится. На территории нет площадки, зато есть небольшой пруд с уточками, Рита объясняет, как их кормить, и мы с удовольствием этим занимаемся. Дышится здесь легко, полной грудью. Я рада за Элю, теперь она точно пойдет на поправку.

Потом я оставляю племяшку в комнате смотреть мультики, беру рисунок для Кости и немного неуверенно иду к брату Сереброва. Всегда волнительно дарить свои рисунки. А еще как-то странно. Я никогда не рисовала родным и друзьям на праздники. Это все равно что преподнести написанную тобой книгу. А если не понравится? И будет человек мучиться – и выкинуть неудобно, и пристроить некуда.

Но здесь все же другой случай, Костя просил сам. Хотя все равно волнительно.

Я тихонько стучусь в дверь. Спит? Или занят?

Но брат Сергея отзывается сразу же:

– Входи.

– Откуда ты знаешь, что это я?

– Ну а кто еще? – фыркает он. – До обеда долго, Рита занята. Только ты.

– Я принесла тебе рисунок.

Он будто удивляется.

– Думал, откажешься.

– Почему?

Он пожимает плечами. В глазах светится интерес. А ведь он очень симпатичный. Мягче Сергея, более утонченный. А его инвалидность совсем не мешает, о ней даже забываешь, настолько здоровым и спокойным кажется Костя.

Он долго смотрит на рисунок, и я закусываю губу. Не нравится?

– Здорово. У тебя талант.

– Нет, – отмахиваюсь, – учительница говорила, я технарь. Технически могу все, а искры нет.

– Дура она. Повешу над столом, Рите скажу, чтобы заказала рамку.

Мне приятно, что скрывать. Даже если Костя врет и мои драконы ему не понравились, все равно приятно. А потом он вдруг достает из ящика какую-то коробку и протягивает мне.

– Держи, ответный презент.

– А…

Я прикусываю язык, но младший Серебров все отлично понимает.

– Как я купил, если сижу взаперти? Через интернет заказал. Охрана курьера встречает, забирает заказ и приносит Рите, а та уже мне.

– Извини, я не хотела, мне просто любопытно.

В коробке большой шикарный скетчбук. Такие не продаются в масс-маркетах. Кожаный переплет, золотое тиснение, плотные коричневые, «под старину», листы. И даже золотой обрез.

– Я… это очень дорогой подарок.

– Не дороже картины на заказ. Возьми, мне нравится делать покупки, а дарить некому.

– Спасибо.

Только бы Серебров не узнал! Сама не знаю почему, я до ужаса боюсь, что Сергей выяснит, кто подарил мне скетчбук. Буду прятать его в шкафу, все равно рука не поднимется рисовать в нем, пока не придумаю единую концепцию. В таком альбоме нельзя делать зарисовки в метро, он – памятная вещь и требует особого отношения.

– Хочешь чаю? – спрашивает вдруг Костя.

Он ловко управляется со всей техникой в комнате. Хотя и передвигается на инвалидном кресле. Здесь и чайник, и шкафчик со всякими печеньками и конфетами. Младший Серебров обосновался здесь надолго. Почему? Неужели ему не хочется выйти на улицу, подышать лесным воздухом? Но спрашивать это совсем глупо.

– Значит, ты рисуешь моему брату. И как тебе?

Пожимаю плечами.

– Он сложный человек. Я не всегда понимаю, чего именно он от меня хочет.

Пусть я и не о рисунках, Косте об этом знать совсем необязательно. Хотя он знает брата куда лучше меня, может, и так догадывается, зачем Серебров меня здесь поселил.

– Да, Серега умеет пугать людей. Но ты не бойся. Он хоть и выглядит полным мудаком, на самом деле ничего тебе не сделает. И в постель не затащит, это уж точно.

– Почему? – вырывается у меня прежде, чем я успеваю себя одернуть.

– А не может.

Э-э-э… давлюсь чаем и чуть не ошпариваю коленки. Костя пожимает плечами.

– Ну вот так. Давние последствия травмы, как результат, полная дисфункция. Так что красивыми девушками он исключительно любуется.

Я не знаю, как реагировать на то, что сказал парень. Это не мое дело, но невольно вспоминаются все наши встречи с Серебровым и его поведение… мысли несутся быстрее, чем я с ними справляюсь. Нет, стоп. Не мое дело. И не хочу об этом думать.

А еще не слишком понимаю, зачем Костя посвятил меня в состояние сексуального здоровья своего брата. Небольшой опыт общения с их семейством уже научил, что если я чего-то не понимаю, то это мои проблемы. Чаще всего – огромные.

– Извини, Кость, но это не мое дело. Давай не будем обсуждать твоего брата за его спиной.

Парень, усмехаясь, на меня смотрит.

– А я думал, тебе интересно, почему мы не общаемся.

Вот черт. Закусываю губу.

Неинтересно, неинтересно! Я же не сплетница, я никогда не обсуждала других, не любила, когда обсуждают меня, и старалась не думать о чужой личной жизни. Так почему же даже дышать от волнения перестаю?

– Может, и интересно. Но это не значит, что я буду этому интересу потакать, – наконец нахожусь я.

Но Костя, не дожидаясь твердо озвученной позиции, припечатывает:

– Я трахнул его жену.

Остаюсь сидеть с открытым ртом.

– Ты…

– Ага. Затащил в постель. Развлекались полгода, пока он не спалил. Ну, у меня тогда еще обе ноги были, конечно. Теперь-то я этой шлюхе на хрен не нужен.

Он невесело смеется, ерошит волосы и вздыхает.

– Ну вот, собственно, потому и не общаемся. Обиделся. Хотя какие ко мне претензии? Если женщину не может удовлетворить муж, она ищет того, кто может.

– Хватит, – прошу я.

Теперь мне по-настоящему страшно. Костя – не милый мальчик, обиженный судьбой. Здоровые и приятные парни не запираются на замок в самой дальней комнате.

– А потом авария. И вуаля! Серега наверняка счастлив. Содержит брата-инвалида, который подложил ему такую свинью. Наслаждается своей властью. Получил, мразь, что хотел. Знаешь, Женя, а я думаю, это он ту аварию организовал. Иначе откуда фура взялась? Мудак.

Я встаю. Не хочу это слушать, не желаю больше находиться с ним в одной комнате. Мне кажется, Серебров-младший врет. Я не хочу верить, что совсем недавно таяла в объятиях человека, способного сознательно сделать брата инвалидом. Пусть и в отместку за такое предательство.

Но я точно знаю, что мне не нужны никакие деньги, если они так калечат. Лучше я буду и дальше жить от зарплаты до зарплаты, копить неделю Эльке на киндер и врать племяшке, что поела, пока она была в садике, и варить для нее последнюю сосиску. Но я не хочу становиться женщиной, которая предает мужа ради его брата, не желаю запираться в темной комнате с наглухо закрытым окном и пачкать руки чужой кровью.

Я хочу вернуть свою жизнь. Она была бедная, серая, тяжелая, но простая и понятная.

Встаю, выхожу из комнаты, а вслед доносится крик Кости:

– Женя… Женя, прости! Я увлекся, Жень! Я больше не буду… ну что ты?! Ну вернись! Приходи еще!

Мне нечего на это ответить, я спускаюсь вниз и берусь за работу. Мягкие движения кистью успокаивают. Рома привез стремянку, так что дело движется быстрее. Скоро завершу подготовку поверхности, размечу квадраты и примусь за рисунок. Закончить бы его быстрее…

Я благодарна Сереброву за то, что Эля здорова. Мне никогда не отплатить ему долг, не денежный, а моральный. Всю жизнь я буду обязана этому мужчине жизнью, душой. Но с каждым днем в его доме я вязну глубже и глубже, теряюсь в его пороках. Их целая палитра, несчетное количество оттенков.

Работаю с душой, долго, наслаждаюсь тем, как грунт ложится на совершенно ровную поверхность стены. Я мало что понимаю в ремонте, но идеальность каждого квадратного метра дома Серебровых невозможно не увидеть. Интересно, зачем двум братьям такой большой дом? Сергей, возможно, приобрел его, еще когда был женат… или все же купил после развода? Я пытаюсь напрячь память, он что-то говорил об этом, но ничего не выходит.

На самом деле мне жутко, когда я думаю обо всем, что узнала. Измена жены с родным братом… а потом авария, и предавший близкий человек остается беспомощным калекой. Мне хочется думать, что даже Серебров такого не заслуживает. Так он выглядит понятнее.

А еще я размышляю о том, что чувствую сама в свете открывшейся информации. И не то чтобы я безоговорочно верю Косте, просто… слишком уж логично выглядит все, что он сказал. Сергей действительно не трогал меня, я думала, потому что хотел поиграть, но если и впрямь не мог?

Вряд ли я могла вызвать у него инстинкт охотника. Таких миллионы: милые студентки без денег, некоторые с детьми, симпатичные за счет молодости, худенькие, потому что неоткуда брать калории. Ну хорошо, рисуют из них немногие, но если уж Сереброва переклинило на живописи, наверняка можно было найти симпатичную художницу, которая выполнит все желания. Разве что этих желаний нет…

Когда до меня доходит, что я чувствую, становится страшно. У разочарования острый привкус, словно я попробовала слишком пряный глинтвейн. Разочарование? Серьезно? Меня бросает в краску.

Наверное, ниже падать некуда. Я вспоминаю, как горячие губы Сереброва мучили меня в лифте, как меня накрывало волнами удовольствия. Себе врать бессмысленно: я думала о том, что будет дальше. Еще год назад я была готова переспать с Дэном, а сейчас… мне кажется, я схожу с ума, потому что всерьез думать о сексе с Сергеем нельзя, но он заполнил собой все жизненное пространство, стал осью, вокруг которой вращается наш с Элькой мир.

Я вздрагиваю, когда понимаю, что на меня кто-то смотрит. Для Сергея рано… Костя? Поворачиваясь, я готова увидеть – и почти уверена, что увижу – Костю.

Но все же это не он.

– Забыл дома документы, – говорит Сергей. – Решил вернуться. Заодно спросить, что ты хочешь делать за ужином.

У меня пересыхает горло, когда я пытаюсь ответить.

– Разве вы не хотите, чтобы я рисовала?

– Это успеется. Думаю, во что бы тебя одеть…

Он приближается, с каждым шагом и без того темные глаза превращаются в бездонные омуты, поблескивающие, манящие к себе. Я не замечаю, как прижимаюсь спиной к только что загрунтованной стене.

Он близко. Жутко близко, я дышу через раз. Огромный, в костюме, пахнущий парфюмом.

– Ты даже не представляешь, – голос хриплый, – как бы я хотел тебя трахнуть. Если бы мог…

Я ляпаю прежде, чем мозг включается в диалог:

– Хотите, я научу вас рисовать? Это поможет скомпенсировать…

Он выглядит… не знаю, удивленным? Растерянным?

– Скомпенсировать?

– Ну… – Я краснею. – То, что не можете… нас на психологии учили, как компенсировать утрату какой-то функции другими умениями…

Боже, что я несу?! Он же сейчас меня в грунтовке размешает!

– Утрату какой функции? – сипло спрашивает Серебров.

Я понимаю, что попала. Иногда без мозгов жить очень тяжко, Евгения Михайловна.

– Я… о боже… извините меня, я не хотела, это не мое дело…

Его глаза еще сильнее темнеют, хотя, казалось, это невозможно.

– Нет уж, Кисточка, сказав «А», говори «Б». Что ты имеешь в виду?

Краснею. Мучительно краснею и отвожу взгляд. Странный коктейль из эмоций, смесь смущения и волнения, которое стало уже привычным спутником наших встреч. Сначала я принимала его за страх, но нет… я не боюсь Сереброва в прямом смысле этого слова. Но места себе не нахожу, когда он смотрит.

– Ты решила, что я импотент?! – рычит он. – С какого хрена?!

– Я просто… вы сказали, не можете…

– Так хочешь, чтобы я тебя трахнул?

Я качаю головой, теряюсь и понятия не имею, что дальше делать. Сейчас я его разозлила, а еще, кажется, уязвила мужскую гордость.

– Я имел в виду, Кисточка, – вкрадчивым голосом говорит Сергей, – что не могу брать тебя силой. Не люблю женские слезы в своей постели. Жду, когда ты сама захочешь, чтобы мой член был в тебе. Но если ты воспринимаешь это как слабость, придется тебя переубедить…

А вот теперь мне становится страшно. Я собственными руками столкнула себя с обрыва, смотрю на Сереброва и понятия не имею, как из этой пропасти буду выбираться, за что вообще цепляться в отчаянной попытке сохранить себя.

– Простите меня, я…

– Хватит извиняться, – отрезает Серебров.

Боже, как он близко. Стоит только чуть податься вперед, и можно коснуться губами. Но сейчас его мысли не о поцелуях. Он берет мою руку и прижимает к своей ширинке.

– Расстегни.

– Нет!

– Кисточка, не зли меня еще больше. Это самое малое, чем ты можешь отделаться. Расстегни.

Онемевшими пальцами я тяну молнию на брюках. Забываю дышать, не помню собственное имя. Я ни с одним мужчиной не заходила настолько далеко. Но, думаю, ни с кем это не было бы так остро.

Ждать, пока я копаюсь, Сергей не хочет. Дергает пуговицу, молнию, заставляет меня провести рукой по напряженному рельефному животу и свободной рукой опирается на стену, наплевав на то, что она еще влажная. У меня вырывается шумный вдох, когда одна крошечная мысль с ног на голову переворачивает все внутри.

Мне нравится. Нравится касаться разгоряченной кожи. Нравится видеть рядом красивого мужчину. Нравится, пусть это неправильно и извращенно, когда он переносит в реальность рисунки, которые заказывал.

А еще мне нравится власть.

Когда я сжимаю его член, он рычит, впивается мне в губы поцелуем и вжимает в стену, так сильно, что я не могу ни двигаться, ни толком дышать. Он сильнее, в десятки раз сильнее, пытается вернуть себе контроль, но, даже прижав меня к себе, не может подчинить собственное возбуждение.

Член твердый и горячий, по ощущениям слишком большой, что одновременно и пугает, и восхищает. Я понятия не имею, что делать, но инстинктивно чуть сжимаю напряженный орган и провожу ладонью.

Серебров стонет, уткнувшись мне в волосы.

Накрывает нереальным кайфом от его удовольствия. Ни с чем не сравнимое чувство, дарить прикосновениями такие сильные ощущения. Это как маленькая месть: сейчас он зависит от моих рук, а не наоборот.

Иллюзия. Такому, как Серебров, ничего не стоит в один момент перевернуть все.

Но какая же сладкая иллюзия!

– Еще! – хрипло просит он.

Мне хочется спрятаться, уверить себя, что это лишь сон, что я не способна так касаться, что я не могу за несколько недель превратиться в девушку, которая удовлетворяет мужчину рукой в гостиной его дома.

Его рука ложится поверх моей, сжимая сильнее, ускоряя темп. Он снова раздвигает мои губы языком, горячим и влажным поцелуем уносит куда-то далеко, где нет ни единой мысли, где существуют только чужие, но очень сладкие и горячие губы, каменный член под ладонью и хриплое тяжелое дыхание.

Он стонет мне в шею, содрогается, сжимает в объятиях и несколько секунд молчит.

Мне жутко стыдно. И еще немного страшно в ожидании момента, когда схлынет наваждение, которое чуть не свело нас обоих с ума, и все вернется в реальность.

– Достаточно полный ответ? – спрашивает Сергей.

Глаза блестят, а губы трогает торжествующая и немного самоуверенная усмешка.

Одной рукой он достает салфетки из коробки, которая валяется здесь же, а второй заправляет прядь моих волос.

– Как же вкусно ты пахнешь красками, – говорит он, застегивая штаны. – Я готов кончить даже от вида того, как ты наклоняешься к банке с грунтовкой. Определенно стоит заезжать на обед почаще.

Я пытаюсь выскользнуть из его рук, но это бесполезно.

– Мне сегодня это приснится, – его лицо так близко, что, когда Сергей говорит, он губами чуть касается моих, – как ты ласкаешь меня рукой, как ты сгораешь от желания, сжимая мой член. А потом приснится, как ты берешь в рот. Молись, Кисточка, чтобы я не пришел к тебе ночью, не выдержав этих фантазий. Молись, потому что тебе еще рано в мою постель, но мое самообладание держится на последних ниточках. Сегодня ты разбудила во мне очень много желаний. И тебе это понравилось. Я вижу, что понравилось, маленькой Кисточке хотелось поиграть. Скоро мы будем играть иначе. Но выкинь из своей хорошенькой головки любые мысли о том, что я чего-то там не могу, поняла? Единственная причина, по которой ты еще не в моей постели с разведенными ногами, – то, что я хочу получить удовольствие от секса с женщиной, а не головную боль. Поняла меня?

Я с трудом сглатываю слюну, киваю и понимаю, что меня немного потряхивает от пережитого. Мы так и стоим у стены. Надо бы разорвать порочные объятия, сбежать от него, но я словно загипнотизирована. А Серебров не спешит выпускать меня на свободу.

И тут мы слышим с лестницы тихое, но настойчивое:

– Мама!

Откуда только берутся силы? Я толкаю Сергея в грудь и отпрыгиваю на добрый метр, как раз в тот момент, когда Эля показывается из-за поворота. Сердце колотится как бешеное.

– Элина! – строго говорю я. – Что я тебе сказала? Нельзя ходить одной по лестнице! Ты почему не позвонила?

– Ты не ответила, – обиженно бурчит племяшка.

Отвратительнее я себя не чувствовала. Что я за мать?! Даже на тетку не тяну! Пропустить звонок ребенка, потому что обнималась с мужиком… если у меня отберут Элю, я никогда себе не прощу этого, просто жить не смогу, и…

Стоп, надо успокаиваться. И сама перепугалась до полусмерти, и Элька стоит, носом хлюпает. А Серебров, кажется, вообще не может сообразить, что надо делать.

– Ну прости, – обнимаю малышку, – прости меня, я заработалась, не слышала. Что ты хочешь? Мультик кончился? Или попить? А хочешь, погуляем полчасика?

Бесполезно. Мои слова пролетают мимо ушей Эли. Она стоит и, задрав голову, не отрываясь смотрит на Сергея. А он на нее.

– Привет, – говорит она.

– Эля! К незнакомому человеку нужно обращаться на «вы».

– А он знакомый, – невозмутимо отвечает ребенок. – Он мне кролика купил.

Правда, «р» она все еще не выговаривает, так что получается «клолика». Она, кстати, его с собой повсюду таскает, так что машет в доказательство добытым у Сереброва трофеем.

– Ну, привет, – говорит он. – Как дела?

– Намальна.

Эля теряет к нему всякий интерес и спрашивает уже у меня:

– Я хотела поиглать.

– Во что поиграть, радость моя?

– На пианине.

Хмурюсь. Где я ей найду пианино? Дома у Марины стоит, но не возить же ее к ней. Хотя почему нет? Рому мне для того и выдали, запрета на посещение дома не было.

Прежде чем я озвучиваю эту мысль, Сергей говорит:

– Можно. Играй.

– У вас есть пианино?

– Рояль на втором этаже. Большие двустворчатые двери, там вторая гостиная.

– Она еще маленькая, – осторожно напоминаю я. – Я буду за ней следить, но, если инструмент дорогой, лучше не стоит. Или…

Меня вдруг осеняет!

– Моя подруга – учитель музыки. Можно ей приходить на часок, чтобы Элина училась играть? Я обещаю, все будет тихо, мы никому не помешаем и ничего не испортим!

К моему удивлению, Сергей пожимает плечами.

– Как хотите, мне без разницы. Пусть приходит.

Я не знаю, радоваться тому, что Марина сможет нас навещать и занимать Эльку, или пугаться осуждения подруги, которое наверняка последует. Мне важно ее мнение. Важно, чтобы она не считала меня… не знаю, шлюхой, что ли?

– Сергей Васильевич, – в гостиную из кухни выходит Рита.

– У вас что, у всех сирена сработала? – бурчу я себе под нос, заливаясь краской в очередной раз.

Серебров слышит мою реплику и смеется. Правда, быстро нам становится не до веселья: Рита бледна и явно нездорова.

– Мне нужен отгул, Сергей Васильевич, давление подскочило, сто восемьдесят на сто, даже обед приготовить не успела.

– Лежи, – кивает Серебров.

– Я вызову «Скорую»? – предлагаю.

Но Рита отмахивается, мол, бывает. Тогда я отвожу ее в комнату, где экономка пьет лекарства и укладывается спать. Пока возвращаюсь к Эле и Сергею, размышляю, что, возможно, стоит приготовить ужин? Будет ли это нормально?

– К семи будь готова, – говорит Серебров, когда я возвращаюсь.

Эля спокойно играет с кроликом, сидя на диване, а мужчина копается в телефоне. Что ж, он пробыл наедине с моей девочкой десять минут, и катастрофы не произошло. Возможно, дьявола на его месте я нарисовала себе сама?

– К чему готова? – не понимаю.

– Рита не приготовит ужин. Поедем в город.

– Не стоит, я ведь могу приготовить, или поужинайте, где вам нравится, а мы с Элей купим творог, мы часто…

Серебров иронично приподнимает бровь, будто напоминая, что спорить с ним – гиблое дело.

– Я же не могу взять ее с собой! – умоляющим голосом взываю к его совести.

– Почему?

Смотрю в серые, холодные глаза. Не понимает? Прикидывается? Я не хочу тащить Элю в его мир, но, кажется, это уже произошло. Даже раньше, чем я думаю, в тот момент, когда я осталась под его зонтом, вернулась домой и поняла, что у племяшки снова температура. Уже тогда пути назад не было.

Мне хочется попросить его не втягивать Элинку, я готова умолять разрешить нам остаться дома. Но вместо этого, глядя в темные, как штормовое море, глаза, я говорю:

– У вас ведь нет детского кресла.

– Есть, – отрезает Серебров. – В семь.

Меня пугает его голос. За этим коротким «есть» что-то скрывается, и я не уверена, что хочу знать, что именно.

Глава одиннадцатая

Сосредоточиться на работе не получается. Рита спит, Эля после встречи с Серебровым слишком возбуждена, чтобы тихо сидеть в комнате, племяшка бегает и вертится, грозя не то разнести дом, не то разбить себе голову. Да и я чувствую, как горят щеки и лоб. Даже меряю температуру, но, скорее всего, я просто слишком переволновалась.

Нужно проветриться. Собираю племяшку, и мы снова идем гулять. Погода чудесная, свежо и тепло. Эля прыгает на скакалке, я бреду вдоль забора к кованым воротам, ведущим к выезду. Мы неспешно осматриваем территорию, наслаждаемся лесом, когда слышим женский возмущенный крик:

– Леша, куда?! Стой немедленно, там машины ездят! Леша! Это не наш дом! Я сейчас по заднице тебе надаю, слышишь?!

К воротам Сереброва с радостным смехом несется мелкий пацан лет трех-четырех. Он размахивает ярким грузовичком и убегает от миловидной девушки в красивом красном платье. Ей тяжело бежать за ребенком на высокой танкетке, а рядом действительно трасса.

– Никуда не убегай! – строго говорю Элине.

Нажимаю кнопку на воротах и прежде, чем мальчик Леша устремляется навстречу новым приключениям и машинам, подхватываю его на руки. От удивления ребенок даже не плачет, просто смотрит на меня и морщит нос.

– Туда нельзя, слышал, что мама сказала? Там машины. Опасно.

– Она не мама! – хихикает Леша. – Аня тетя.

Тем временем к нам подходит девушка.

– О, спасибо. Ужас какой-то, а не ребенок. Охранник забыл закрыть ворота, пока я говорила по телефону, этот хулиган уже смылся, представляете? Две минуты! Хорошо хоть, к вашему дому рванул, а не на трассу.

Тут она замечает Элю.

– Какая у вас девочка спокойная. Прямо золото.

– Да, – улыбаюсь, возвращая мальчика девушке. – Она послушная, на мое счастье. Если бы убегала… я бы с ума сошла.

– Не получишь мороженое. Я тебе что сказала? Играть на площадке. – Аня строго выговаривает ребенку, и тот виновато опускает голову. – Ты с тетей-то поздоровался? Узнал, как ее зовут?

Тот мотает головой и мигом забывает обо всех выговорах тетки, уже рассматривает меня, Элю и рвется знакомиться с новым ребенком в округе. С явным сомнением Аня отпускает мальчугана, и они с Элей заводят свой, детский, одним им понятный, разговор.

– Я Женя. А это Эля. Моя племянница.

– А я Аня. Соседка, значит.

– Временная, – улыбаюсь я, потому что Аня ошибок больше не повторяет и пристально следит за детьми. – Работаю здесь.

– Ого. Кем работаешь?

Я смотрю на нее и понимаю, что мы из разных миров. Блестящие, здоровые, небрежно уложенные длинные шоколадные волосы, на солнце чуть отливающие рыжиной. Легкий, незаметный макияж, здоровый румянец на щеках. Она роскошно выглядит, носит украшения ценой с мою квартиру, живет в огромном доме – я видела его, проезжая мимо. Такой же большой, как и дом Сереброва.

– Художница. Оформляю интерьер. Точнее, расписываю стену в гостиной. Элю оставить не с кем, так что пришлось взять ее с собой.

– А ты нам детскую игровую не распишешь? Давно хотела что-то яркое, не просто обои, с душой.

– Ты же мои работы не видела.

– Сбросишь, гляну, но, раз тебя Серебров нанял, ты хороша.

– Вы знакомы?

Дети прямо перед воротами устраивают какую-то, к счастью, тихую и спокойную, игру.

– Поверхностно, он владеет клиникой, где я рожала. Ты в каком-то агентстве работаешь?

– Нет, частные заказы.

– Ну вот и славно, тогда напиши мне на мейл, договоримся.

Она протягивает визитку, которую я бережно убираю в карман. После того как закончится мое пребывание в доме Сереброва, заказы пригодятся. А вдруг этой Ане и впрямь понравятся мои работы? Настолько, что я получу еще один заказ. С таким портфолио можно будет пробовать продвигаться дальше.

– Слушай, а чего мы у ворот ковыряемся, идемте к нам? Пусть твоя поиграет с Лешкой и моими, а? Свежая кровь нам не помешает, а то скоро они разнесут весь дом.

Я не уверена, что это будет уместно. Все же мы очень разные, да и Эля отличается от богатых детей. Но, с другой стороны, Аня кажется милой, а мальчик Леша, хоть и хулиган, не выглядит избалованным ребенком. Эле полезно общаться с другими детьми.

– Да пойдем! Попьем чайку в саду. Я скоро застрелюсь с тремя детьми одна!

– Погоди секунду.

Достаю телефон и набираю эсэмэс для Ромы, чтобы предупредить, что ушла к соседям на часок, Эля подружилась с мальчиком, и мы погуляем. Затем мы все дружно двигаемся к следующим воротам. Аня крепко держит за руку племянника.

– И в кого ты у нас с таким шилом? То ли в маму, то ли в папу, то ли в обоих.

Но она уже не злится, и ребенок жмется к ней в попытках вовлечь в свою игру.

– А еще двое тоже племянники?

– Нет, двое мои, постарше на год. Но за ними присмотр почти не нужен, в отличие от Алексея Сергеевича. Он за четверых отрывается. Вообще у него есть няня, но она сломала ногу. Отец улетел в командировку, а мать работает допоздна за него, так что я одна за всех.

– Няня сломала ногу тоже по вине Лешеньки?

Аня смеется.

– Не знаю, но сплю с включенным светом на всякий случай.

В этом доме живут дети, это понятно, едва мы проходим в ворота на широкую аллею. По правую руку – огромная детская площадка. Яркая, интересная. Горки, качели, турники, песочница, забавные фигуры зверей и героев мультиков. На качелях мальчик с девочкой, возрастом с мою Элю, может, чуть постарше.

– Лиза и Дима, – представляет их Аня.

И уже ко всем детям обращается:

– Значит, так, малышня, правила меняются. Играем час, затем идем спать. Возражения не принимаются. Кто будет баловаться, тот вечером вместе с папой будет считать инвестиционные риски и слушать про фондовые рынки.

– Интересные страшилки, – фыркаю я.

Мы садимся на скамейку, словно специально поставленную чуть на возвышении, чтобы видеть всю площадку.

– Сейчас попрошу принести чаек, – говорит Аня. – Устала жутко. Заходите к нам с Элей. Детям надо общаться с другими детьми. Мы тут за забором все сидим. Конечно, водим их во всякие секции, но я помню, как мы всем двором носились целыми днями. Играли, дружили, воевали. Весело было.

– Зайдем как-нибудь, – говорю я, а сама думаю, разрешит ли Серебров приходить еще и Ане с детьми, чтобы я сажала Элю играть, а сама работала?

С одной стороны, я уже наглею: и Марина, и Аня. А с другой – раз он с соседями знаком, почему бы и нет? Я все равно у него надолго, стена здоровая.

Нам приносят чай и пирожные, на которые дети, в пылу игры, не обращают никакого внимания. А вот я чувствую голод, потому что совсем забыла перехватить что-то на обед. Нужно будет накормить Элю, когда вернемся домой.

Мне нравится украдкой наблюдать за Аней. Она красивая, изящная, улыбчивая и отлично ладит с детьми. В один момент Леша из хулиганистого задиры превращается в испуганного ребенка: ушибается, несильно, правда, упав с качелей. Аня долго успокаивает его, укачивая на коленках. Интересно было бы узнать, что у них за семья.

По истечении часа мы, невзирая на нытье малышни, начинаем собираться домой.

– Жене надо работать, – говорит Аня. – А вам – спать. Вечером папа с вами еще погуляет.

– А папа купит киндер? – спрашивает Лиза.

– Папа сказал, купит «Бентли». Когда получишь права. А до тех пор за сладости отвечает мама. А мама с утра вам киндеры уже выдавала. Все, стройным шагом – спать!

Она поворачивается ко мне:

– Жень, приходите завтра играть, даже если дождь будет, в доме побегают. Им интересно. И вообще, если нужно будет посидеть с Элей – приводи. Мне ребенком больше, ребенком меньше, а они, когда все вместе, гасят друг дружкину энергию.

Я благодарю новую знакомую за предложение и соглашаюсь для начала на завтрашнюю встречу. Оставлять Элю в чужом доме побаиваюсь, но привести играть на часок – это можно, это даже полезно.

Когда возвращаемся в дом, я с удивлением обнаруживаю Риту на ногах.

– Вы зачем с давлением?! Отдыхайте, я сварю кашу сама.

– Ну что ж вы без обеда будете. Да мне полегчало, сейчас кашку сварю, салатик сделаю и до завтра лягу, вечером Сергей Васильевич сказал, поужинает с вами в ресторане.

– Я бы и обед приготовила.

Но экономка не обращает на мое возмущение никакого внимания. Приходится помочь ей хотя бы с салатом. Элька послушно и тихо возится с раскраской.

– Евгения Михайловна… – Рита почему-то опасливо на меня косится. – Константин Васильевич просил передать, чтобы вы зашли.

Я замираю над помидором, в душе поднимается волна злости и обиды. Я нарисовала для него подарок, вложила душу, а он использовал меня, чтобы поддеть ненавистного брата.

– Пусть сам заходит, если ему нужно.

Экономка удивленно хлопает глазами.

– Но он…

– Что? Из комнаты не выходит? Значит, не слишком надо.

– Виноват, да? – вздыхает она. – Так всегда с Константином Васильевичем. Всех отталкивает. И брата, и друзей последних. И вас, похоже, успел обидеть.

Рита тяжело вздыхает и возвращается к каше.

– Жалко их. Они никогда особенно не были дружны, но в последнее время, после развода Сергея Васильевича…

Она вдруг осекается и трясет головой.

– Ох, извините, что-то я разболталась. Хозяину будет неприятно, если он узнает, что я сплетничаю за спиной.

– Я ничего никому не скажу, не волнуйтесь, – улыбаюсь я. – Но к Константину не пойду. Он действительно меня обидел.

После обеда Эля спит, а я еще немного работаю. И в пять заканчиваю, чтобы успеть собраться к семи. Долго стою в душе, смывая запах краски, затем брожу по комнате в размышлениях о том, что бы надеть.

Платье? А не слишком ли пафосно? Понятия не имею, куда хочет поехать Серебров, а звонить и спрашивать духу не хватает. Но вряд ли это будет «Вкусно и точка». Джинсы? А если ресторан из числа тех, куда не принято ходить в повседневной одежде?

Наконец останавливаюсь на юбке и блузке из числа вещей, что привез Рома. Юбка темно-синяя, как раз подойдет для вечерней прогулки, а блузка без рукавов, в полоску и приталенная. Пожалуй, я выгляжу прилично.

Для Эли выбираю розовый сарафан и заплетаю аккуратную косичку.

– А куда мы идем? – спрашивает она.

– Ужинать. Сергей Васильевич пригласил нас на ужин, Рита сегодня болеет, и ей нужно отдыхать. Мы не будем ей мешать, поедем в город.

– На свидание? – спрашивает этот бесхитростный ребенок.

– Что? – Я смеюсь.

– Я видела в кино, когда дядя приглашает тетю ужинать, это свидание.

– Что это ты за кино видела?

– А ты смотрела, а я не спала и подглядывала.

– Вот хулиганка. Нет, это не свидание.

– Почему?

– Потому что я у Сергея Васильевича работаю. Рисую картинку. А на работе нельзя ходить на свидания, понимаешь?

– Почему нельзя?

И глазами хлопает, удивленно так.

– Вырастешь – поймешь, – сдаюсь я и прибегаю к самому последнему аргументу всех родителей.

К семи мы спускаемся в гостиную. Часть меня надеется, что Серебров не придет, но он ждет, откинувшись на спинку дивана. Переоделся. Днем он был в строгом костюме, в рубашке. Сейчас в черных брюках и джемпере. Я выдыхаю: это хотя бы не смокинг и не костюм. Значит, место не слишком пафосное.

Без слов, увидев нас, он поднимается и идет к дверям. Я крепко держу Элю за руку, а племяшка сжимает любимого зайца. Мы идем к машине, и я понимаю, что Серебров сядет за руль сам. На заднем сиденье действительно установлено детское кресло, в которое я усаживаю Элю. И сама располагаюсь рядом.

– Вперед, – командует Сергей.

Я замираю и закусываю губу.

– Можно я с ней? Она… не любит ездить одна.

Да, я вру, и мое счастье, что Эля не слышит, погружена в игру с зайцем.

Не она не любит ездить одна, а я боюсь оставить ее в машине. Я вообще с трудом заставляю себя брать Элю с собой в какие-то поездки и почти никогда не езжу на такси. Авария, после которой мы остались одни, принесла с собой не только трудности, но и страхи.

Сергей пожимает плечами, и мы трогаемся.

Я чувствую себя странно. Если напрячь фантазию, можно представить, будто мы семья. И едем вечером поужинать, а потом вернемся, уложим ребенка спать, и…

Я вздрагиваю, когда нас подрезает какой-то лихач на раздолбанной, непонятно как работающей машине. Серебров только бьет по клаксону, но не ругается. Я улыбаюсь, и мне кажется – вижу в зеркало заднего вида, – его взгляд чуть теплеет.

На улице по-вечернему приятно, хотя мне кажется, будет дождь, в воздухе душновато.

Ресторан очень уютный, с мягкими диванами, пастельными оттенками в интерьере, книжными шкафами и очаровательными постерами с улочками старой Москвы. Я присматриваюсь к одному из рисунков – действительно масло. Хорошие работы, с душой.

– Добрый вечер, – улыбается администратор. – Бронировали столик?

– Серебров Сергей. Три человека.

Элька при этих словах гордо и забавно задирает нос. Ее еще никогда не брали в такое место, а редкие вылазки еще с родителями она не помнит, была слишком маленькая.

– Да, все верно. Ваш официант – Вероника. Идемте, я вас провожу.

Наш столик в одном из дальних залов, в уютном закутке между стеной с картинами и книжным шкафом. А рядом детская комната, стилизованная под замок с башенками. Людей не слишком много, детей тоже, но Эля все равно стесняется идти играть, и я решаю сначала ее покормить.

К нам подходит официантка, симпатичная рыжеволосая женщина. Я улыбаюсь ей, но почему-то при виде Сергея ее лицо превращается в застывшую маску не то страха, не то злости.

– Сережа?

Серебров бросает на нее мимолетный взгляд, достойный Медузы горгоны. Я бы превратилась в каменную статую, если бы он так на меня посмотрел!

Интересно, кто она. Знакомая? Бывшая девушка?

– Готовы сделать заказ? – интересуется она.

– Нет, мы посмотрим меню, – отвечает Сергей.

Когда официантка уходит, я тихо спрашиваю:

– Вы ее знаете?

– Это моя бывшая жена.

Я открываю рот в немом изумлении.

– А…

Потом решаю, что не хочу влезать в его отношения с женщинами. И в семейных делах разбираться – тоже. Только очень обидно, что оба брата используют меня для того, чтобы кому-то досадить. Костя – Сергею, а тот, в свою очередь, этой бывшей Веронике. Иначе для чего он меня сюда взял?

– Что ты хочешь, Эль? – спрашиваю племяшку, листая детское меню.

– Макалоны!

Мне немного стыдно. Мы обе любим макароны, но дома их ели, потому что это дешево и вкусно. Себе я щедро посыпала рожки сыром, а для Эльки добавляла свекольный сок, чтобы они получались цветными, ей так нравилось. Но в ресторане необязательно есть макароны, мне хочется, чтобы Элина попробовала что-то вкусное, набралась сил, получила побольше витаминов.

И я делаю то, что ненавидела, когда была ребенком. Начинаю ее уговаривать:

– А давай возьмем сырные шарики, хочешь? Или креветочки?

– Макалоны!

– Эль, ну что мы все макароны да макароны, смотри, вот, наверное, вкусные котлетки…

– Макалоны!

– Эля-я-а-а-а…

– Макалоны!

Серебров смеется.

– Дай ей макароны, женщина, успокойся.

Я краснею и отстаю от ребенка, а довольная победой Эля снова увлекается игрой с кроликом.

Вероника возвращается. Я вдруг замечаю, как дрожат мои руки, и крепче сжимаю меню. А Сергей невозмутим. Делает заказ – стейк, картофель и вино, смотрит на меня. Я не уверена, что голос послушается.

– Можно мне язык с овощами на гриле и глинтвейн, а для ребенка цветную пасту, яблочный сок и фруктовый салат.

Да, я все равно впихну в Элю что-нибудь витаминное.

– Напитки принести сразу?

– Да, пожалуйста, – лениво отвечает Сергей.

Мне жалко Веронику. Даже если Костя сказал правду о ее измене, все равно жалко. Серебров может уничтожить, стереть в порошок. Может, но не хочет. Мучить приятнее, играть интереснее. Я более чем уверена: Вероника за свое предательство заплатила сполна.

Неужели и Костя тоже?

– Почему вы не попросили другую официантку? – спрашиваю я.

– Зачем? Это ее работа.

– Вам, должно быть, неприятно.

– Неприятно видеть, как бывшая жена носит мне тарелки? – усмехается он. – Да брось, картинка анекдотичная. Когда мы разводились, она получила кучу денег. Не половину, конечно, основной капитал мне достался в наследство, а он не делится. Но сумма была более чем шикарная. И знаешь, куда она дела почти сорок миллионов?

Мне сложно представить, куда можно деть такую сумму денег.

– Выплатила компенсацию пострадавшим, когда пьяная въехала в витрину магазина.

Я с грохотом роняю вилку, и Эля укоризненно на меня смотрит.

– Семеро получили травмы, пришлось выплатить компенсации. Плюс ущерб магазину, плюс машина была не ее, плюс адвокаты. Ну и так, по мелочи. И вот…

Он смотрит в сторону.

– Нам несет напитки несравненная Вероника Дементьева, в замужестве Сереброва. Забавно.

– Не очень, – честно говорю я.

Он пожимает плечами. Мы разные настолько, что у меня нет даже догадок насчет того, зачем он приехал в этот ресторан. Непостижимый какой-то мужчина.

– Не боитесь, что она вам в компот наплюет? – спрашиваю.

Он смеется.

– Не боюсь. Владелец ресторана – мой приятель, администратор следит за Вероникой. Да и она боится потерять место, жить будет не на что. Я ее сюда устроил.

Еще один шок. Хоть когда-нибудь Серебров перестанет меня удивлять?

– Если вы ей помогли, зачем привели сюда меня? Зачем издеваетесь над ней?

– Она знает, в чем виновата, Кисточка. И что потеряет, если будет и дальше меня злить. Неужели тебе не интересно взглянуть на бывшего, который драит полы, пытаясь отработать сворованное?

Вопрос застает меня врасплох, я даже всматриваюсь в Сергея, чтобы понять, не шутит ли он. Не шутит.

– Нет, конечно. Он ведь бывший. Мы больше не связаны.

– Ну а обида? За то, что он продал тебя другому? Сидел в соседней комнате?

Я нервно кошусь на Элю, но она в наушниках, слушает песенки из мультиков и болтает с кроликом.

– Мне плевать на Дениса. Нет времени о нем думать, мне надо заботиться об Эле и о себе. Что там с ним происходит, мне неинтересно, он сам выбрал судьбу. Если я буду ходить и смотреть, то тоже выберу.

Не знаю, что ответил бы мне Серебров, но в этот момент Вероника приносит напитки. Перед Сергеем ставит бокал вина, передо мной безалкогольный глинтвейн. Я смотрю на темно-красную жидкость в бокале мужчины и долго соображаю, что меня смущает. Что-то внутри неприятно скребется, будто я забыла дома выключить утюг или снова не передала показания счетчиков.

Потом доходит.

– Вы же за рулем! – ахаю я, когда он тянется к вину.

Рука замирает у бокала.

– Это просто вино.

– Это алкоголь.

– Бокал вина для мужчины моей комплекции, под жирную закуску, ни на что не влияет.

Я стискиваю зубы. Опыт подсказывает, что с Серебровым спорить не стоит. Интуиция кричит, что лучше бы мне остановиться и не портить вечер еще сильнее. Но все это меркнет перед ужасом, который я испытываю от мысли, что он сядет за руль после вина, и в этой машине будем мы с Элей.

– Я с вами не поеду, – тихо говорю я.

– Что? – Сергей изображает вежливое удивление.

– Если вы будете пить, я в машину не сяду и ребенка не посажу. Можете хоть что делать.

– Пешком пойдете?

– Домой поеду.

– У нас вроде как уговор.

– Ну заразите ее пневмонией снова, раз я его нарушаю.

Упрямо смотрю в темные дьявольские глаза, а саму потряхивает.

Мамочки, что я делаю? Почему мне обязательно нужно дергать тигра за усы?

– Макалоны! – Эля стаскивает наушники и радостно улыбается, встречая Веронику с тарелкой цветной пасты.

Я вздрагиваю, наваждение и гнетущая тишина спадают.

– Извините, – бормочу, – мне нужно выйти.

Выскальзываю из-за стола и несусь в туалет. Долго умываюсь холодной водой, руки мелко дрожат. Нужно попить успокоительное. Нельзя так реагировать на Сереброва, нельзя так его бояться. И тянуться к нему тоже нельзя, как было днем. Нельзя!

Я ищу салфетки, чтобы вытереться и обновить макияж, но салфетница пуста. Кажется, мир против меня сговорился.

Неожиданно открывается дверь, и я мельком в зеркале вижу рыжую копну волос. Вероника смотрит слегка насмешливо, наклонив голову. В руках у нее несколько пачек салфеток.

– А я думала, у него только на рыжих стоит, – смеется она. – Говорят, дерет на работе рыженькую секретутку.

– Меня это не интересует, – холодно говорю. – Я у него работаю.

Уже готова вернуться в зал с мокрым лицом, но женщина перегораживает дверь.

– Ага, я вижу, как ты работаешь. По часовой ставке? А это новая услуга такая, шлюха с ребенком? Погружение в иллюзию нормальной семейки?

Внутри поднимается ярость.

– Закрой рот и носи тарелки, ясно? Еще раз ляпнешь что-нибудь про моего ребенка, сильно пожалеешь.

– Давай-давай, мать-героиня, посмотрим, сколько ты протянешь рядом с этим мудаком.

– Салфеточку можно? – Я забираю из рук Вероники пачку.

Она бросает остальные прямо в раковину и одаряет меня полным ненависти взглядом, а затем вылетает из туалета, напоследок хлопнув дверью.

Вот мне еще только этого не хватает! Ревности чужой бывшей жены.

* * *

Отомстила так отомстила, лучше не придумаешь. Серебров сидит, смотрит на этот злополучный бокал с вином и размышляет: Кисточка специально оставила его наедине с ребенком, чтобы выбить из колеи, да?

А ребенок меж тем ковыряется вилкой в тарелке разноцветных макарон, чуть не роняет на себя стакан с соком и всячески демонстрирует самостоятельность. Только стол для нее высоковат, и непонятно, делать с этим что-то или не надо. На подушку ее посадить? Приподнять?

Пока думает, Вероника приносит стейк. Где там запропастилась Кисточка?

Девочка вдруг замирает и с любопытством смотрит на его мясо.

– Хочешь? – спрашивает Сергей.

Она неуверенно кивает. Тогда он отрезает от стейка небольшой кусок и протягивает на вилке ребенку. Сейчас ему еще прилетит и за то, что скармливает этой Эле неполезную еду.

Когда Кисточка возвращается, ему кажется, будто она не то расстроена, не то взвинчена. Веронику, что ли, где встретила? Бывшая умеет испортить настроение. Хотя сейчас скорее он портит его ей. Не может удержаться и не ходить сюда. До сих пор не может, испытывает мазохистское удовольствие, наблюдая, как она работает официанткой, в то время как в замужестве терпеть не могла обслугу. А еще стоит ему позвать, поманить деньгами, прибежит. Как собачонка на поводке, готовая ластиться к хозяину, даже если тот постоянно отпихивает ее ногой.

Чего тебе, тварь, не хватало?

Усилием воли заставляет себя вернуться в реальность, где Кисточка кормит девочку.

Интересные они, две девицы. Он даже теряется иногда, потому что, сколько ни валяй эту Женю в собственной грязи, сколько ни делай из нее очередную шлюшку, заглядывающую в глаза, она все равно возвращается в свою крохотную семью и никого в нее не пускает.

У них вдвоем целый мир, извне его не испортить.

– Элька, хочешь мяско? – спрашивает Женя.

Почти семнадцать лет разницы. И почему она не встретилась ему в универе, когда Серебров еще был способен влюбиться в такую вот тихую, замкнутую, воздушную и мечтательную Женю. Но когда он учился в институте, Кисточка еще только шла в школу и не подозревала, что в будущем окажется одна, с маленьким ребенком на руках и в полной зависимости от Сереброва.

– А это кто? – девочка тыкает пальчиком в тарелку Жени.

– Это язык.

– Язык? – Глаза ребенка округляются.

Не верит, даже свой высовывает, чтобы убедиться на наглядном примере.

– Да, язык. Говяжий… то есть коровки.

Тактическая ошибка: девочку это уточнение только пугает.

– Эля, ну ты что? Не хочешь мяска?

– Коровкин язы-ы-ык, – хлюпает носом.

– Эля! – Кисточка выглядит напуганной. – Ну только не плачь! Это вкусно, это… была плохая коровка, она отбирала у других коровок…

Тут Женя осекается, поняв, что рассказы о злых коровках, которым в наказание отрезают язык и подают его в ресторане, – тоже так себе воспитательная речь.

– Ладно, – сдается она. – Не хочешь, не ешь.

Сергею смешно. В своей неопытности Кисточка очаровательна не только рядом с ним.

И чтобы еще немного ее подразнить, Сергей отрезает от стейка нежирный кусочек и кладет в тарелку Эли. Та деловито нанизывает его на вилку и начинает кусать на глазах изумленной тети.

– Эля, что надо сказать?

– Вкуфно!

– Не то. Дяде что надо сказать?

– Фпафибо!

– А я что должен сказать? – улыбается «дядя».

– Я больше так не буду? – но, несмотря на строгий голос, Кисточка улыбается.

Она то и дело поглядывает на злополучный бокал вина. Едва дожидается, пока девочка доест, и отправляет ее поиграть. Потом кусает губу. Она хоть понимает, как сексуально это смотрится? Вряд ли. Сейчас ее всецело занимают какие-то весьма непростые мысли. Интересно будет услышать, какие.

– Извините меня, – вдруг говорит она.

Серебров чуть мясом не давится.

– Я не хотела вас обидеть и не сомневалась в вашем умении водить машину. Но… это сильнее меня, понимаете? Элькины родители вместе с моими погибли в ДТП, пьяный водитель вылетел на их полосу. Я не очень люблю машины.

Боится. Не сказала, но подумала. И на заднее с ребенком села, потому что боится, и дома все время сидит, хотя выделил же Рому, катайся не хочу.

– Сядь сюда, – кивает он на диван рядом с собой.

Когда она оказывается рядом, пододвигает к ней свой бокал с вином, а сам забирает глинтвейн. Вот так, Кисточка, за все желания придется платить.

– Я выполнил твою просьбу?

– Спасибо.

– Спасибо в карман не положишь. Хочу благодарность. Поцелуй.

– Что? – нервно сжимает ножку бокала и оглядывается, проверяет, не выскочила ли из детской комнаты племянница.

– Хочу, чтобы ты меня поцеловала.

– Я… сама?

– Ну не все же мне руководить.

– Вы хотите, чтобы ваша жена это видела, да?

– Вероники нет, она ничего не видит. И она бывшая жена, я разведен.

Ему хочется расхохотаться, глядя, как она делает два больших глотка из бокала. Неужели поцелуй с ним – так страшно? А днем была совершенно иного мнения, доставляя ему удовольствие и наслаждаясь властью.

Но сделка справедливая, Кисточка это знает. Поэтому поворачивается к нему и прикасается губами.

До губ не дотягивается. Целует в шею. Ему кажется, он сейчас пережует вилку. Каждый день эта девочка преподносит сюрпризы, каждый день устраивает ему встряски.

Его обычно не так целуют. Не мимолетно и горячо касаются губами, а ласкают языком, делают все, чтобы через несколько часов оказаться в постели. Вот так же, сидя в каком-то ресторане, которого уж давно и не существует, Вероника целовала его и одновременно расстегивала пряжку ремня, чтобы продолжить.

А эта и не думает ни о чем таком. Просто целует. Благодарно, ласково, осторожно. Твою мать, Савельев, ты дебил. Если она хоть вполовину так нежно к тебе прикасалась, если при этом любила, то ты должен был сдохнуть за нее прямо там.

Он прикасается к ее коже кончиками пальцев, гладит щеку, шею, проводит за ухом и с удивлением замечает, как Кисточка жмурится, словно кошка под руками хозяина. Тяжело для девочки, выросшей в полной, хорошей семье, остаться без заботы и ласки. Ребенок никогда не даст ощущения защищенности.

Интересно, она закрывает глаза, потому что не желает его видеть? Хочет таять под прикосновениями и представлять кого-то другого?

А ему хочется ее поцеловать, но может вернуться ребенок. Или…

– Десерт желаете? – Холодный голос Вероники возвращает их обоих в реальность.

Кисточка вздрагивает и отстраняется.

– Да, молочный коктейль для ребенка и крем-брюле девушке.

– А вам?

Вот стерва, еще и улыбается. Чувствует неловкость Кисточки, получила шанс хоть немного, но уколоть.

– Мой десерт дома.

Когда Вероника уходит, Кисточка долго смотрит на него, задумчиво и грустно.

– Наверное, нужно очень сильно обидеть, чтобы тебя так ненавидели.

– Ты на такое не способна, – усмехается Серебров.

Хочется в это хотя бы верить.

Ребенок счастлив, что ему принесли огромный молочный коктейль с печеньем, яркими мармеладками и шоколадной крошкой. Это произведение кондитерского искусства могло бы сойти за основное блюдо для маленькой пятилетки. И каково же удивление Сереброва, когда Элина вдруг снимает с горы взбитых сливок вафлю и протягивает ему.

– Э-э-э…

– Она вас угощает, – фыркает Кисточка. – В ответ на мясо.

Приходится взять вафлю, и оказывается, что это даже вкусно, особенно вместе с глинтвейном. А вот Жене вино бьет в голову, это видно по блестящим глазам и раскрасневшимся щекам. Пожалуй, даже хорошо, что она выпила. Можно будет немного поиграть, когда приедут домой.

В машине ребенок засыпает, и Кисточка на руках несет ее в дом. И мысли не возникает предложить помощь: не примет. Даже в комнату девочки не пустит и прикоснуться не позволит. Охраняет собственный теплый мирок от его холодных лап.

– Уложишь – спустись, – говорит Сергей. – Выпьем.

Сначала кажется, будет спорить. Потом кивает и поднимается по лестнице, а когда почти скрывается на втором этаже, он вдруг добавляет:

– Захвати краски.

Они оба знают, какие именно, и если в его душе рождается волнительное и пряное предвкушение, то Кисточка наверняка нервничает. Спустится? Или спрячется в комнате с надеждой, что силой выковыривать он ее не будет?

А может, он вообще ее недооценивает и девушка давно перестала его бояться. В конце концов, ее к нему тянет, и это очевидно.

Глава двенадцатая

Я запуталась. Смотрю на коробку с красками и понятия не имею, что чувствую. Было бы проще строить из себя жертву обстоятельств. Как в кино, с презрительным выражением лица закрывать глаза и терпеть, пафосно повторяя про себя, что все ради ребенка. Ради ее здоровья, сытости, счастья.

Но вот ребенок спит, довольный, полакомившийся. И я совсем не выгляжу как жертва подлого шантажа. На мне наряд от какого-то дизайнерского дома, в голове вино и легкость, а еще, что важнее внешних и материальных проявлений, я никак не могу найти в себе жалость… к себе же.

А на губах все еще тепло, волосы пахнут резковатым мужским парфюмом. Но главное – воспоминание. Я не целовала так Дениса, между нами не было таких моментов. Были другие, в которых Сереброва не представить, но таких, чтобы я чувствовала, как мое мимолетное прикосновение производит такой эффект… ни разу, ни на секунду я не видела в бывшем такого отклика.

Меня это пугает.

И сейчас я держу нераспакованную коробку красок для боди-арта, убеждаю себя, что должна чувствовать возмущение или обреченность. Но на самом деле я знаю: чего бы ни хотелось сейчас Сергею, он сумеет увлечь меня за собой. И потом я, возможно, пожалею, но в момент, когда мы останемся наедине, холодной остаться не смогу.

Беру еще в дополнение к краскам несколько листов плотной бумаги и пару новых кистей, проверяю сладко спящую Элю и, в последний раз взглянув на свое отражение в зеркале, спускаюсь вниз.

Сергей сказал «выпьем», но в гостиной я не вижу ни бокалов, ни вина. Волнение нарастает, когда он делает знак идти за ним. В той части дома, за лестницей, я ни разу не была и, что там находится, не знаю. Я даже понятия не имею, где спит Серебров, на втором этаже мы еще не сталкивались, и как он уходит утром, я не слышу.

В коридоре темно, я стараюсь ступать осторожно, чтобы не запнуться и не растянуться с позором на полу. Сергей проходит к самой дальней двери и открывает ее ключом.

Я готова увидеть что угодно: его спальню, логово маньяка, личную бильярдную или заброшенную библиотеку, но оказываюсь в… мастерской?

Здесь много инструментов, деревянных заготовок, два больших стола, прибор для выжигания по дереву. А на стене висят три постера в тонких светлых деревянных рамках. На всех рисунках я. Каждый из них навсегда останется в памяти, каждый из них я рисовала по просьбе Сереброва, и в каждом есть кусочек души.

– Вы их повесили. – Я говорю это и сама не верю.

Мне казалось, он заказывал рисунки, лишь чтобы поиздеваться, ощутить власть. Я настолько не ожидала увидеть их в доме, что стою и до боли в глазах всматриваюсь в тонкие черные линии и нежно-голубые разводы акварели.

– Их никто не видит. Только я.

– Что это за комната? Ваша?

– Да. Когда все задалбывает, я занимаюсь деревянной херней.

Что я представляю, когда слышу о резьбе по дереву или деревянной мебели? Какие-то простенькие и во многом колхозные шкатулки, шахматы, табуретки. Но Сергея невозможно представить вырезающим табуретку. То, что делает он… так ему подходит, что я улыбаюсь.

Все по чертежам. Это механизмы: необычная стимпанк-карусель с шестеренками и латунными фигурками, куб-головоломка, модель дирижабля. Рядом валяются чертежи и инструкции, все на английском или немецком языках.

– Очень здорово. У вас талант.

– Читать мануалы? Возможно.

– Я, даже если прочитаю мануал, все равно сделаю вместо дирижабля сучковатый огурец и вдобавок отрежу себе пару пальцев.

– Попробуй как-нибудь.

Я только улыбаюсь. Мне казалось, я занималась всем, что только существует в ДПИ, но, оказывается, есть чисто мужские хобби, мне недоступные.

Особенно я зависаю над чернильницей. Сначала она кажется мне просто круглой коробочкой, но если покрутить шестеренку сбоку, то из недр вылезает резное красивое деревянное перо. Это, конечно, игрушка, налить туда чернила мне и в голову не пришло бы. Но то, с какой удивительной точностью вырезаны и подогнаны детали, то, как бесшумно работает механизм, меня поражает.

– Что вы делаете с этим? Продаете?

– Выкидываю.

– Что? – Я оборачиваюсь.

В одном из шкафов оказывается холодильник, из которого Сергей достает бутылку вина.

– Горят хорошо.

– Так нельзя! – качаю головой. – Они же красивые. Столько труда вложено…

– Забери, – пожимает он плечами.

– Можно?

– Все равно в камин пойдут. Какая разница?

Мне хочется забрать все, заботливо расставить в своем шкафу и любоваться. Или дать Эле, показать, что можно сделать своими руками, если долго и упорно учиться.

Но я не решаюсь, беру только чернильницу и ставлю в нее кисточки, прихваченные из комнаты. Да, это идеально.

– Вот, – Серебров кладет передо мной какой-то сверток, – переоденься.

Я густо краснею, вспыхиваю, но беру белоснежную, хрустящую от чистоты рубашку и отхожу за шкаф, чтобы переодеться. Руки немного дрожат, но вино из головы еще не выветрилось.

– Зачем тебе кисти и бумага? – спрашивает мужчина.

– Прежде чем вы решите рисовать на мне, потренируйтесь на бумаге.

– То, что я хочу с тобой делать, и без тренировок получится.

– Я же не забор! – выглядываю из-за шкафа, чтобы возмутиться. – Нет уж, нехорошее слово вы потом на ком-нибудь другом напишете. Вы ведь просили учить вас рисовать. Поэтому я буду рисовать.

– Чтобы компенсировать утрату функции? – хрипло смеется он.

– Не издевайтесь.

Немного зябко. Рубашка, несмотря на мои опасения, хорошо закрывает все, что должна. Только рукава жалко, через пару минут они окажутся в краске, поэтому я закатываю их до локтя.

На столе уже стоит разлитое вино, играет пузырьками в слабом свете настольной лампы. Смотрю на потолок в поисках верхнего освещения. Неужели он работает вот так, в полумраке? Можно и зрения лишиться.

Меня немного пугает, что я волнуюсь за зрение Сереброва. Меня вообще все вокруг пугает, а еще притягивает. Теперь я немного понимаю героинь фильмов ужасов, которые, услышав странный звук в подвале, вооружаются фонариком и идут проверять.

Да, страшно. Но еще и жутко любопытно, а адреналин как наркотик.

Мы садимся за стол, на котором разложены листы бумаги. Я пробую вино, которое намного вкуснее, чем то, в ресторане. Сладкое, легкое и, подозреваю, очень коварное. Из закуски только сыр, с нежной белой корочкой и мягкой, тающей во рту сливочной сердцевиной.

Я объясняю принципы рисования простых цветов и узоров, впрочем, понимая, насколько глупо смотрюсь. Но это хоть какая-то иллюзия контроля и владения ситуацией. Мне легче, когда я держу кисть, когда мягкими мазками ложится на бумагу краска и хаотичные на первый взгляд кляксы превращаются в нарисованные цветы.

– Ладно, я понял. Мне нужен листочек побольше.

– У меня есть холсты формата А3, – говорю я и осекаюсь, потому что Серебров смотрит с ироничной усмешкой.

– Я хочу порисовать на тебе, Кисточка.

Вот черт, он всегда все говорит прямо?

– Хорошо.

Я протягиваю руку ладонью вниз, но мужчина не двигается с места. Только его пальцы касаются верхних пуговичек моей рубашки.

Я с шумом сглатываю и осушаю бокал.

Со стула Серебров пересаживает меня на стол. Мы впервые после ресторана так близко друг к другу, только тогда я не чувствовала себя так странно. На мне была одежда, а сейчас рубашка почти ничего не скрывает. И горячие пальцы мужчины медленно скользят вдоль позвоночника, словно обозначая холст.

– А мыться я как потом буду? – хочу сказать это с возмущением, а получается жалобно.

– Это всего лишь краски. Они легко смываются.

– Я работала аквагримером. Чтобы смыть эти краски, надо тереть мочалкой минуты три.

– Отлично. Я тебе помогу.

Это от шампанского голова кружится? Или сыр попался испорченный? Вот говорила бабушка, хороший сыр плесенью не покроется.

– Вы так хотите, чтобы я разделась?

Мне кажется, он ответит «да». Потому что спрашивать совсем не обязательно, все читается в темных, как ночь, глазах.

– А тебе так противно, чтобы я к тебе прикоснулся?

Мне кажется, я куда-то падаю. И быстрее сердце биться уже не может.

– Мне не… то есть я не так себе представляла первый опыт с мужчиной, но мне не противно.

Он осторожно проводит указательным пальцем по моей щеке. Жар передается и мне. Сначала показалось, что в мастерской прохладно, но теперь чувствую, что кожа буквально горит даже там, где Серебров не прикасается.

– Ты честная девочка. Жаль, что на твоем пути повстречался я.

– Нет, – качаю головой, – не жаль. Нам с Элей было бы сложнее.

– Да, точно, пневмония.

– И деньги.

Мне стыдно об этом говорить, но почему-то очень хочется. Наверное, я не хочу смотреться жертвой, которая, стиснув зубы, принимает судьбу. Рядом с человеком, которому принадлежит весь мир, я хочу быть хотя бы той, кто принимает решения самостоятельно.

– Плата за рисунки выручала нас.

– Так я, – Серебров смеется, – выходит, почти благороден.

– Я этого не говорила.

– Думаешь, если останешься в рубашке, я не смогу с тобой поиграть?

Пожимаю плечами, прекрасно понимая, что никакая рубашка его не остановит. И даже я не остановлю, при всем желании. Или нежелании… двусмысленная фраза.

– Хорошо. Я тебе докажу.

Бархатистый, окутывающий теплом голос не предвещает ничего… невинного.

– Что докажете?

– Можно и в одежде развлечься так, что потом доползти до душа не останется сил. Дай сюда ногу.

Если бы кто-то зашел и увидел нас, я бы сгорела со стыда. Я сижу на большом столе, вцепившись побелевшими пальцами в его края, а Серебров на высоком стуле. Он сосредоточенно выводит на моей коленке что-то замысловатое. Надо сказать, мои уроки пошли на пользу. В мазках теплой краски можно различить что-то, отдаленно напоминающее сирень.

А еще нельзя не признаться, что это приятно. Немного щекотно, обжигающе горячо, специфический запах краски всегда приводил меня в медитативное состояние, а сейчас, в коктейле с вином и близостью Сергея, буквально вводит в транс. Со стен смотрят мои рисунки, в каждом из которых столько эротичности, что я уже жалею о том, что отказалась раздеться.

Это все равно случится. И чем дольше я оттягиваю момент, тем больше у Сереброва надо мной власти.

Хотя, когда он откладывает в сторону кисти и медленно, невесомо проводит подушечками пальцев по чувствительной коже на внутренней стороне бедра, мне кажется, что его власть уже абсолютная.

А еще я полагала, что ничего нового не испытаю. Думала, что готова ко всему. И потерпела сокрушительное поражение. Очередное в нашей войне характеров.

Дразнящие пальцы гладят кожу все ближе к низу живота, который сводит судорогой в мучительном ожидании касания. Я замираю, даже дышу через раз, не зная, то ли отстраниться, то ли не лгать самой себе и позволить Сергею делать то, что он хочет.

Он несильно толкает меня, вынуждая лечь на стол. Инстинктивно я свожу ноги, не могу справиться с собой, цепляюсь за рубашку. Хотя Серебров видел меня, когда одежды было еще меньше.

Но тогда меня не накрывало волнами жара и было страшно, а сейчас мне кажется, если он снова не прикоснется, внутри что-то умрет, оставит меня в темноте.

Я пытаюсь скосить глаза, чтобы взглянуть на мужчину и понять, что он делает, но в этот момент он разводит мои ноги и касается горячим языком самого чувствительного и влажного места.

У меня вырывается тихий, потому что дыхания совсем не хватает, всхлип, и непроизвольно я прогибаюсь в пояснице, подаюсь навстречу его губам. Каждый раз, когда он языком проводит по разгоряченной коже и набухшему, пульсирующему клитору, я вздрагиваю от того, как сводит низ живота в предвкушении большего.

Тело живет своей жизнью, а голова вообще отключается. Я понимаю, что лежу на столе в мастерской, в мужской рубашке на голое тело, но не хочу и не могу сопротивляться тому, что делает Сергей. Мне хочется расслабиться и совсем не хочется его останавливать.

Что я и делаю, тем более что все тело охватывает мелкая дрожь, и расслабиться – единственный способ не сойти с ума от контраста прикосновений жесткой щетины и нежного требовательного языка, который проникает все глубже, вырывая у меня совершенно неприличные стоны.

А когда к языку присоединяются пальцы, я забываю о том, что в доме мы совсем не одни, ногтями царапаю поверхность стола. Невыносимое и почти болезненное желание разрядки: напряженные мышцы, тяжелое дыхание и удары сердца, такие сильные, будто я пробежала километровый кросс.

Он вдруг останавливается, а я издаю стон разочарования. От мысли, что он оставит меня вот так, не закончит начатое, на глаза наворачиваются слезы. Вот что значит физическая зависимость. Она куда сильнее финансовой, и, хотя я знаю, что это неправда, сейчас мне кажется, что и сильнее любви.

– Тебе нравится то, что я с тобой делаю, Кисточка? – хрипло спрашивает Серебров.

Слова доносятся будто из тумана, мозг с сильной задержкой обрабатывает то, что я слышу.

Пока молчу, он пальцем нажимает на клитор, и я снова выгибаюсь.

– Да, – выдыхаю в перерывах между сладкими вспышками удовольствия.

– Хочешь кончить? Скажи это.

Облизываю пересохшие губы.

– Не могу, – тихо говорю, закрывая глаза. – Не заставляйте меня. Я к такому не привыкла.

– Тогда назови меня. По имени.

Я открываю глаза. Мне кажется, что меня ударили в солнечное сплетение, настолько неожиданно звучит просьба. Она так не вяжется с образом Сереброва, что я даже думаю, будто ослышалась.

Она личная.

Одно из желаний, что не связано с инстинктами и сексом.

– Ну же, Кисточка, это несложно…

Именно потому, что оно личное, мне адски сложно его выполнить.

Как его назвать? Сергеем? Сережей? Мысленно я почти всегда думаю о нем как о Сереброве. Ему подходит эта фамилия: холодная, бесстрастная, с металлическим оттенком. А имя кажется из другого мира, не этого. В нем нет Сережи и Жени, а есть Серебров и Кисточка – имена, которыми мы отгородились друг от друга.

Ведь если называть его по фамилии, можно убедить себя, что с завершением картины закончится и переплетение судеб. А если придумать нищей девчонке с красками и ребенком за душой смешное прозвище, она будет одной из многих.

Имя – это личное. Как поцелуй. Мы оба это прекрасно понимаем.

Я не могу, у меня нет душевных сил на то, чтобы впустить его в сердце так же легко, как он пустил меня под свой зонт в парке. И будет совершенно справедливо, если Серебров сейчас уйдет.

Но он не уходит. Снова погружает меня в томительное ожидание, снова вырывает прерывистые стоны. Мне кажется, проходит очень много времени, но на самом деле меня накрывает очень быстро. Такого оргазма я еще не испытывала рядом с ним, ни в первую встречу, ни потом, в парке.

Я до боли в спине выгибаюсь на столе, почти до крови прикусываю губу и стараюсь не кричать, но, кажется, получается плохо. Тело совершенно не слушается, на меня накатывают сладкие и спасительные волны наслаждения, а мужчина все никак не оставит меня в покое, продолжая ласкать до тех пор, пока я не успокаиваюсь. И когда расслабляюсь, Серебров легко, как послушную куклу, поднимает меня и заключает в объятия.

– Извините, – бормочу я и сама не знаю, за что извиняюсь.

Хотя… знаю, конечно. Только самой себе не признаюсь.

– Долго ты будешь мне выкать? – спрашивает он. – Когда ты передо мной извиняешься, как школьница перед директором, единственная мысль, которая возникает в голове, это «Что ж ты, старый мудак, делаешь».

У меня почти нет сил, но я смеюсь, цепляясь за его плечи, а нарисованные на ноге цветы немного смазываются о его джинсы.

– Если не готова к тому, что будет дальше, будь хорошей девочкой, скажи «спокойной ночи» и ступай в душ.

Он был чертовски прав, когда говорил, что до душа можно и не доползти. Я вот не уверена, что сил на это хватит. Дойти бы до комнаты…

– Спокойной ночи, – говорю я.

– Завтра в восемь.

Серебров на глазах превращается в привычного себя.

– Рубашку. Надень завтра рубашку и в ней рисуй.

Что ж, он давал мне шанс. Я им не воспользовалась. А значит, правила все те же.

* * *

Утро начинается не с кофе – со звонка мобильного, который валяется рядом с подушкой. За окном еще темнота, а значит, очень рано. И кому приспичило в такое время мне звонить? Номер неизвестный, и я, конечно, беру трубку. А вдруг что-то с Мариной? Или очередные анализы Эли плохие?

Я ожидаю услышать кого угодно, но только не этот пьяный мужской голос.

– Женя… Женька… слышишь?

Вздыхаю.

– Денис, что тебе нужно?

– Голос твой услышать.

– В четыре утра?

– Жень… я к тебе приходил, а вас не было. Много раз приходил. Ты где? Ты переехала?

– Не важно. Оставь нас в покое, Денис, все давно кончено.

После паузы он спрашивает:

– У него, да? Хорошо тебе там? Сытненько?

– Пока, Денис. Не пей много, печень посадишь.

Я отключаюсь, но телефон звонит снова и снова, и, наконец, я злюсь так сильно, что вытаскиваю аккумулятор и бросаю его под подушку.

Зачем он звонит? Почему не может просто забыть о моем существовании? Любви там никакой не было, я не самая красивая из всех девчонок, которые на Дэна вешались. У него есть талант к фотографии. Пусть даже он совершил ошибку, Серебров не будет мстить ему вечно. Так какого же черта он не отстанет от меня?

Сна ни в одном глазу. Утро еще совсем раннее, только-только встает солнце. Постепенно вместе с бодростью приходят воспоминания о вечере. Мне хочется провалиться сквозь землю, когда я вспоминаю, что Серебров делал со мной в мастерской и что я в этот момент ощущала. С другой стороны, как бы стыдно ни было, физически я чувствую себя прекрасно. Хочется потягиваться, жмуриться на солнышке и вести счастливую, кошачью жизнь. Есть и спать.

Но я, к сожалению, не кошка, у меня есть еще работа. Сереброву плевать на картину, он придумал этот декор лишь для того, чтобы поселить меня рядом. Но я хочу ее дорисовать, хочу увидеть результат. Ну и еще понравиться Ане, получить заказ на оформление детской, сделать портфолио и выбраться из нищеты, забыть про парк с аквагримом и любимые макароны на ужин.

Так что я спускаюсь на кухню, делаю себе кофе и, взяв пару шоколадных конфет, иду к стене. Порисовать, пока никто не проснулся.

Утром так удивительно хорошо работается. Я уже делаю эскиз, тонкой кистью набрасываю контуры зданий. Меня так захватывает процесс, что я ничего не вижу и не слышу. Обожаю детали: вот на одной из крыш греется лохматая кошка, а на другой сидит влюбленная парочка. В окне дома курит грустная девушка, а вдалеке, у самого горизонта, ввысь поднимается воздушный шар.

Детали маленькие, почти незаметные. Их можно рассмотреть, лишь внимательно вглядевшись в рисунок. Увидит тот, кто захочет познакомиться с моим миром поближе.

– Ты жестокая, Женя, – слышу я голос за спиной и подскакиваю.

Этот голос чем-то напоминает Дениса, но… я не верю своим глазам! У лестницы, опираясь на костыли, стоит Костя.

– А я думала, ты не выходишь из комнаты, – бурчу, тут же вспоминая его жестокую шутку.

– Я и не выходил. Но мысль о том, что ты будешь меня ненавидеть, заставила изменить себе.

– Поздравляю.

Понятия не имею, что он скажет, но чувствую, что, если попробует оправдаться, начнет рассказывать о своей несчастной судьбе, то я брошу в него банкой с краской.

– Прости, Жень. Глупая шутка. Я хотел поддеть Серегу и не подумал, что ты такого не заслуживаешь.

– С чего ты взял, что не заслуживаю? – хмыкаю я.

– Чувствую. Ты не похожа на его подружек. Таких здесь еще не было. И рисуешь очень красиво. Я бы не встал на ноги… то есть на ногу, если бы не твой рисунок.

Ладно. Я типичная девушка: я таю. Не могу сказать, что обида прошла, но, пожалуй, я готова не отгрызать этому придурку вторую ногу. По крайней мере, пока. Надо еще посмотреть, не шутка ли это.

Костя с интересом рассматривает на четверть законченный эскиз.

– Так вот что ты делаешь. Красиво.

– Только начало.

– Все равно красиво. Можно тебе помочь? Хоть кисточки подавать.

– Можно, – вздыхаю я. – Иди сюда, покажу эскиз. Будешь закрашивать фрагменты.

* * *

Верный признак того, что ты проспал, – это чувство, что выспался. Серебров пробуждается сам, без будильника, чувствует себя идеально отдохнувшим. Это-то и настораживает, но на часах всего лишь шесть. До работы еще приличное количество времени, а спать уже не хочется. Даже Рита не проснулась и не начала готовить завтрак, а ему уже хочется кофе и чего-нибудь съестного. Надо покопаться в холодильнике и что-нибудь найти.

А где-то там, на втором этаже, спит уставшая Кисточка. Искушение зайти к ней утром велико, но… если бы не ребенок, он бы так и сделал, эта девочка путает все планы. Так странно, он всю жизнь хотел детей, а теперь, получив, казалось бы, шанс потренироваться, избегает ребенка изо всех сил.

Хотя толку теперь тренироваться? Мечты о детях он смел в совок вместе с расколовшимся на части браком.

Звонок мобильника вырывает из невеселых мыслей.

– Сергей Васильевич, – врач Кости редко звонит по утрам, значит, повод серьезный, – я по поводу Константина Васильевича.

– Да? Что такое?

– Нет-нет, ничего особенного. Но тонус снижается, кровь не очень хорошая. Ему требуется реабилитация, нужны курсы витаминов, наконец, надо гулять на свежем воздухе. Иначе он заработает кучу болезней, не самых приятных.

– Я понял вас. Поговорю с ним.

– И мне надо знать по поводу протезирования.

Серебров вздыхает. Всем надо знать. И только Косте ни хрена не надо.

– Я перезвоню вам во второй половине дня, хорошо? Приеду на работу, разгребу встречи и перезвоню. Анализы сбросьте мне на почту.

Если два десятка лет занимаешься медицинскими технологиями, волей-неволей начинаешь разбираться во всем этом.

Проблемы Кости, помимо ноги, от его образа жизни. Никому не идет на пользу затворничество. Без свежего воздуха, в постоянном стрессе. На кой черт он делает это со своей жизнью? Сначала Серебров думал, дело в Веронике. Любовь у него, может. Наступил на горло гордости, затолкал куда подальше желание свернуть суке шею, позвал. В надежде, что, хотя бы она выковыряет брата на улицу и уломает лечиться. Но тот прогнал и ее.

Без особых надежд на то, что Костя его послушает, Серебров поднимается к брату. Стучит, традиционно не получает ответа и заходит.

Поначалу не верит собственным глазам, ибо Кости в комнате нет. Кровать пуста, комп выключен. В ванной также никого. И костылей нет… вот дела. Интересно, что же все-таки заставило младшего Сереброва выползти на свет? Иногда Сергею кажется, что того даже пожар не впечатлит.

Было бы хорошо найти его в саду. Сейчас он возьмет кофе и…

Взгляд привлекает внимание постер на стене. Раньше его не было. Ничего особенного в том, что Костя решил повесить картину, но…

Он узнает руку. Узнал бы ее из тысяч, потому что уже видел ее фантастические замки. Картины, что Кисточка продавала в парке, были написаны именно в такой манере. Легкие, воздушные мазки, пастельные цвета и сказочные драконы. В этой картине вся Кисточка, ее легко можно представить принцессой в этом замке.

Сереброву кажется, будто он вернулся в прошлое. В ушах снова звучит голос Вероники, умоляющей забрать ее из больницы, а перед глазами фотографии. Ее и Кости, вместе, в их же квартире. Только сейчас в воспаленном воображении вместо жены Кисточка.

А вот прикончить кого-нибудь хочется намного сильнее, чем тогда.

Это уже патология. Болезненное, нездоровое желание младшего облапать все, что принадлежит старшему. Когда после смерти отца отношения братьев испортились, Серебров думал, это временно. Костю ранило, что бизнес достался Сергею, хотя сам он на тот момент едва заканчивал школу. А еще Сергей с юности помогал отцу в клиниках, и было бы странно, если бы с таким трудом взращенный совместными усилиями бизнес поделили между братьями.

Деньги, недвижимость, украшения матери – Косте стало насрать на все, что он получил. Значение имели лишь бизнес и надуманная обида на отца. Ну и заодно на брата.

Серебров всегда смотрел на это как на подростковый каприз. Хотя порой злился на отца за то, что тот лишил его единственного близкого человека. До его смерти они с Костей были настоящими братьями. А после…

Он надеялся, что младший перебесится. Вернется дружба, восстановится понимание. Но вместо них случился роман с его женой, а потом авария, после которой Костя возненавидел Сергея еще сильнее. И себя заодно.

Самое мерзкое то, что выворачивает наизнанку: если Кисточка выковыряла Костю из комнаты, если он послушает ее и согласится выходить, принимать лекарства и слетать на протезирование, Серебров наступит себе на горло, отдаст ее и сдохнет где-нибудь в уголке. Это будет окончательная и безвозвратная потеря брата, а еще чего-то очень желанного. Или кого-то.

Ему до смерти хочется найти, нарычать, услышать слабые оправдания и вышвырнуть обоих из дома. Но если Костя сейчас вне своей проклятой комнаты, пусть даже и с Женей, придется заткнуться и ждать.

Надо свалить. Доехать до офиса, запереться в кабинете и как следует все обдумать.

Серебров спускается вниз и уже на лестнице слышит ее смех. Чистый, звонкий, искренний. Рядом с ним такого не бывает.

Когда они с Вероникой разошлись, он не мог находиться в квартире, выворачивало в прямом и переносном смыслах этого слова. Да, он жил моментом, когда сюда переедет! А теперь, кажется, переезжать уже и некуда.

– Ну Костя, блин! Вот ручки-то из одного места!

А следом его смех, Сергей уже год его не слышал:

– Прости, я случайно.

Он не привык себя жалеть. И скулить, когда отбирают сладость, тоже не привык. Другое дело, что никто и отбирать не решался, все попытки Серебров пресекал на корню.

Можно ли возненавидеть брата? Так сильно, что руки сжимаются в ярости, что хочется бить, пока он не затихнет, пока не оставит его в покое. Как человек, который каждые выходные с пяти утра ждал Сергея, чтобы вместе пойти в зал, стал таким?

А главное, когда он сам захотел Кисточку так сильно, что даже мысль о том, чтобы отдать ее Косте, выжигает внутренности? Твою мать, да почему ему?! Не Роме, не случайному знакомому, да хоть бы этому мудаку Савельеву!

Он спускается вниз, с каждым шагом думая, что хреновее уже быть не может.

Ошибается. Может.

Потому что Костя и Женя стоят у стены, постепенно приобретающей облик, и целуются. Костыли прислонены к спинке дивана, одежда обоих измазана черной, как боль, разливающаяся внутри, краской. И брат нежно перебирает каштановые кудри.

Сергей тоже помнит, какие они на ощупь.

Его вдруг разбирает смех.

Кисточка отпрыгивает от Кости, испуганно оборачивается. Даже шлюхой язык не поворачивается ее назвать. «Не могу», – сказала она ночью. Видать, и впрямь не может.

– Доброе утро, – улыбается Костя. – Кофейку?

Тварь. Совершенно спокоен. Только Женя напугана до бледности, и Серебров вдруг ощущает злость на нее. Честная девочка… да, очень честная.

– Развлекаетесь?

– Я просто…

– Заткнись, – бросает он ей.

Женя вздрагивает, но сейчас Сереброву плевать на ее большие испуганные глаза и дрожащие губы. Он, как дебил, осторожничал. Ждал, когда там ей захочется самой, чтобы он ее трахнул. Дождался. Интересно, давно она к братику ходит? Все успевает – и рисовать, и за ребенком следить, и на два фронта развлекаться.

Он прекрасно осознает, что накручивает сам себя, чтобы возненавидеть ее, чтобы сорваться на ней, а Костю отправить лечиться. Вытащить из скорлупы, долечить, поставить протез, и… пусть катится. Забудет о нем. Делает что хочет, живет как хочет. Проматывает родительское состояние, бухает за рулем. Лишится второй ноги, а то и жизни, плевать!

– Я чего-то не знаю, братик? – фыркает эта сволочь. – Уйти?

– Прогуляйся, – бросает Серебров. – Тебе полезно.

Пока брат ковыляет к выходу, он медленно подходит к девушке. Она молчит, смотрит испуганно и отступает на шаг, почти прижимаясь к стене. Ни оправданий. Ни просьб. Только огромные от ужаса глаза. О да, она слишком хорошо его знает, чтобы не бояться.

– Ну и что? – Его голос самого пугает. – С кем кайфовее?

– Вы не так…

– Что? Не так понял? И ты не целовалась с моим братом наутро после того, как кончала со мной?

Он близко. Невыносимо близко: чувствует ее запах, смотрит на полные губы, практически вжимает ее в холодную стену. Пытается держаться, не пугать ее слишком сильно, но выходит хреново, потому что всего ломает. Тогда просто было противно от того, что брат сделал. А сейчас хочется сдохнуть.

Он ее ненавидит. И все еще хочет, а это желание уже рождает ненависть к себе.

Кисточка боится. Закрывает глаза, отворачивает голову. Не хочет на него смотреть, страшится находиться рядом. Имя его не произносит, противно. Дрожит. Маленькая еще, глупая.

Ярость вырывается наружу короткой вспышкой – Серебров со всей силы бьет стену, в паре сантиметров от Кисточкиной головы. И та вздрагивает, сжимается еще сильнее, будто верит, что он способен ударить ее.

Верит. Костя не такой, Костя – когда не злится на весь свет – мягкий, веселый. С ним легко такой, как она. С ним не страшно.

– Я ничего не сделала, – шепчет она. – У нас с ним ничего нет и не было!

– Да?

Снова хочется рассмеяться.

– Тем хуже для тебя. Успела бы трахнуться, я бы тебя отпустил.

Серебров хватает ее за руку. Ладошка кажется хрупкой и ледяной.

– Пошли, – бросает он.

Удивительно, но она беспрекословно следует за ним, только мешкает, когда он проходит мимо лестницы. Ночью они уже шли этим путем, только сейчас цель совсем не мастерская.

Он думал, никогда не приведет женщину в свою спальню. Хватит с него, пятнадцать лет с женой прожил и на остаток дней хлебнул. Шлюх можно водить в квартиру в городе, хоть сразу вдесятером развлекаться. А дом – это дом, тут ему на хрен никто не сдался.

Собственное правило он нарушил дважды. В первый раз, когда привел Женю и заставил рисовать, а второй сейчас, когда притащил ее в спальню.

Запирает дверь, чтобы ни одна сволочь не помешала. Как же она его разозлила…

Если бы ты, Кисточка, знала, на что он сейчас способен, уже валялась бы в ногах, умоляя не делать. Хотя она и так знает, помнит ведь вечер у Савельева. Как лежала, связанная, как он смотрел. Как просила, а он все равно не остановился.

И сейчас не остановится, даже связывать не станет, так справится.

Лучше бы ей не знать Костю. Не видеть, не слышать. Потому что у Сереброва крышу снесло окончательно. И даже руки подрагивают в нетерпеливом ожидании, когда он наконец сорвет дурацкое платье, испачканное краской, и трахнет эту лживую дрянь. Которая смотрит большими от ужаса глазами, а сама минуту назад сосалась с его братом.

Не обращая никакого внимания на вялые попытки его остановить, Сергей стаскивает рубашку и берется за ремень брюк.

– Нет… – тихо говорит Кисточка, а в довершение качает головой, будто не верит, что он на такое способен.

Способен, еще как способен, и не на такое. Да жалко дрянь, все-таки с ребенком.

Вместо ответа Серебров притягивает девушку к себе и целует. Без капли нежности, просто чувствуя острую потребность вытравить из нее воспоминания о брате, зациклить ее мир на самом себе, заставить его хотеть. Пусть притворно, но ласкает, делает вид, будто по кайфу.

Он сминает ее сопротивление, сжимает тонкие запястья и раздвигает губы языком, целуя глубже, забирая последние крохи дыхания. Не отпустит, пока не сдастся, пока не затихнет и не ответит. Хотя бы притворяясь.

А эта маленькая нахалка – откуда только силы берутся – отпихивает его от себя и, тяжело дыша, со слезами в голосе просит:

– Не надо так… вы… ты слишком зол… Сережа-а-а…

Ему хочется ее ударить. Это осознание так поражает, что Серебров невольно разжимает руки. Никогда еще ему не хотелось ударить девушку. Вероника… с ней особый случай, она вытащила у него из груди сердце и порезала на мелкие кусочки, ее он просто хотел убить. Плевать было на ее страдания и месть, он просто выл, закрывшись в кабинете, и просил, чтобы она исчезла, чтобы ее не было.

А сейчас он злится, потому что эта молоденькая девочка, художница с кисточкой за ухом, не хочет его так же сильно, как он ее. И руки от бессилия сжимаются в кулаки, потому что можно и ударить. Можно заставить, трахнуть силой, держать в доме, привязать деньгами, здоровьем ребенка. Не дать жизни без него, перекрыть кислород.

И она все равно будет морщиться при взгляде на него, а мысль лечь с ним в постель вызовет отвращение. И мечтать продолжит о Косте. Или не о Косте, но уж точно не о нем.

– Я вся в краске, – тем временем, пока он буравит ее тяжелым взглядом, бормочет девушка, – так нельзя…

– Хорошо.

Ему нужна передышка. Пять минут, потому что кажется, будто в ушах шумит.

– Иди в душ.

Она вздрагивает и смотрит с недоверием. Все еще надеется, что он ее отпустит?

– Иди-иди. – Серебров кивает на дверь по левую сторону кровати. – Быстро.

Когда она закрывает за собой дверь, он прислоняется лбом к холодному зеркалу и пытается успокоиться. По венам течет дикий коктейль из ярости, возбуждения и отвращения. Хочется разнести здесь все, разобрать дом до кирпичиков, унять как-то саднящую внутри занозу. Так он и не избавился от нее, так и остался ненавидеть. И ходит к бывшей поэтому же. Только брата ненавидеть нельзя. А ведь ненависти куда-то нужно деваться, выплескиваться.

Бедная Кисточка, как не вовремя она попала к нему в лапы.

К черту. Он уже делал все для других. Отцу с бизнесом помогал со школы. Брата воспитывал как мог. Жену привел в сказку и пятнадцать гребаных лет обеспечивал как принцессу. С Костей возится. Эту мелкую, ребенка Кисточкиного, вытащил.

Имеет он право на десерт для себя? Даже если нет, плевать. Хочет, и все тут.

Быстро раздевается и заходит в ванную, где, приглушенная дверью душевой кабины, шумит вода.

Сквозь мутное стекло виднеется точеный девичий силуэт. Член уже каменный, а внутри все сжимается в ожидании, когда он к ней прикоснется, когда снова ощутит вкус ее кожи.

А вот у Кисточки совсем другая реакция. Она не просто не возбуждена, она до полусмерти напугана, а еще плачет, причем давно – глаза красные и больные. Смотрит затравленно, не двигается, только сжимается, будто ждет чего-то.

И вздрагивает, когда Сергей ступает под горячие струи воды.

Боится. Бьет его своим страхом, будто он целыми неделями для того вокруг нее и ходил.

При взгляде на Женю, помимо ожидаемого пьянящего возбуждения, которое неизменно охватывает любого нормального мужика, когда рядом сногсшибательно красивая невинная девчонка, приходит еще одно чувство, довольно новое. Такой острой потребности защищать кого-либо Серебров не испытывал никогда.

Ему не нравится, что она плачет, но заставить ее прекратить не выйдет, а по-другому он не умеет. Не может, не хочет, не важно. Теперь между ними стена, еще более высокая, чем была раньше.

Женя смотрит как загипнотизированная. Мокрая с ног до головы, блестящие капли стекают по лицу, шее, обрисовывают розовые соски, спускаются по плоскому животу. Дышит часто-часто.

– Зачем вы так? – грустно спрашивает. – Я ничего не сделала. Я не знаю, почему он меня поцеловал.

Медленно рука зарывается в ее мокрые волосы. Нестерпимо близко, и Серебров понятия не имеет, что дальше делать. Отрезал все пути к отступлению, а вперед идти уже нет сил.

А Кисточка вдруг прижимается, будто ищет защиты. И он, сам не успевая за реакцией, смыкает руки на ее спине, прижимает к себе и подставляет под льющуюся воду, от которой вверх поднимается душный пар.

Он проводит руками по ее плечам, смывает черную краску с кожи. Если бы обиды и страх можно было так же легко смыть. Провел ладонью, вызвал короткий прерывистый вдох, и нет никаких проблем. Но Серебров так не умеет. Все, на что его хватает, – сдерживаться и помнить, что девушка в его руках намного слабее.

Сначала Женя замирает, цепенеет и не шевелится, а потом будто оттаивает и поддается ласкам, рукам. Он уже знает ее лучше. Знает, как надо прикоснуться, чтобы сорвать с губ сладкий стон, знает, где лучше не трогать, а от чего она млеет. Незаметно для обоих принуждение трансформировалось в нечто другое.

Пальцы путаются в мокрых волосах, он запрокидывает голову Кисточки и целует. На губах теплые капли, а дыхание становится общим. Такой естественный, чувственный поцелуй, уже привычный, но все еще будоражащий.

Он сам не понял, как его переклинило на Кисточке. Вот, казалось бы, общение с ней было забавной волнующей игрой. Он мог смотреть на нее в парке, мучить своими заказами, а потом идти и трахать секретаршу. Или секретаршу и подружку.

А дальше будто свет выключили. Оп, темнота… и вот он стоит в душе, а рядом девчонка, которой он одержим. Отвечает на его поцелуй, неуверенно обвивает руками шею и прижимается, даже не замечая, какой эффект оказывают затвердевшие соски, касающиеся распаренной кожи.

Может, страх из ее глаз никуда и не уйдет. Может, до конца жизни она будет видеть в нем монстра, неспособного на человеческие эмоции, но сейчас Женя его хочет. И даже не пытается это скрывать: глаза блестят в возбуждении, а когда он пальцем проводит по ее животу и спускается ниже, обводит набухший клитор, она стонет сквозь зубы и прячет лицо у него на плече.

Все, хватит водных процедур. Краски на ней нет, а становится все жарче и жарче. Во всех смыслах этого слова.

Полотенец нет, никто из них не додумался взять их из шкафа, но это сейчас не имеет для Сереброва никакого значения.

Он целует ее, пока несет до постели, глубже и требовательнее, свободной рукой лаская грудь, сжимая между пальцами сосок. Опускает на простыни, смотрит, наслаждаясь ее телом, в очередной раз скользя взглядом по изящным линиям фигуры. Красивая, хоть и не до конца осознает собственную красоту. Если влить в нее денег, заткнет за пояс весь Голливуд разом.

Она проникла в его жизнь так легко и естественно, что страшно за последствия, которые неизменно наступят рано или поздно.

Сейчас ему хочется, чтобы поздно. Сейчас хочется наслаждаться ею. Попробовать всю, сначала немного, просто попробовать. А потом, когда привыкнет, брать так, как хочется, в любой момент, пьянеть от ее удовольствия.

Он отдал бы многое, чтобы узнать, что она сейчас чувствует. Какие ощущения испытывает, когда он языком дразнит напряженный сосок, а затем осторожно дует, вызывая дрожь.

Кисточка себе не принадлежит, она растворилась в нем, поддалась желанию и готова практически на все. Он медленно вводит в нее палец, чтобы ненароком не травмировать в первый раз. От мысли, что до него у нее никого не было, Серебров будто пьяный. Пусть однажды он ее отпустит, пусть эта чертова стена будет закончена и придется дать ей уехать, пусть даже она останется с Костей, выбросить из головы его она уже не сможет. Он всегда будет ее первым мужчиной.

На хрена он протянул целый год с их первой встречи? Если бы знал, что это будет так крышесносно, взял бы ее прямо в квартире Савельева.

Тянуть дальше не может, от нетерпения сводит все внутри. Кисточка замирает, то ли испуганно, то ли просто настороженно, когда он разводит ее ноги в стороны и чуть сгибает в коленях. Стоит огромных усилий медлить, давать ей привыкнуть. Проникновение кажется мучительно долгим. Когда Сергей входит глубже, Женя выгибается и кусает губу со стоном, мало имеющим общего с удовольствием.

– Лучше меня укуси, – шепчет он ей на ухо.

И, к собственной неожиданности, чувствует, как острые зубки впиваются в плечо. Даже этот короткий миг боли отдается вспышкой удовольствия. Она такая тугая и горячая, безумно сексуальная. Готовая для него, возбужденная.

Боль стихает, Кисточка закрывает глаза, когда Серебров начинает в ней двигаться. С каждым движением боль сменяется наслаждением. Он двигается медленно, давая ей привыкнуть, но чувствует, что самоконтроля осталось совсем немного.

– Обхвати меня ногами. Хочу тебя глубже.

Сейчас она послушная, сейчас он полностью контролирует ситуацию. И крыша уезжает далеко, оставляя только страсть. Он двигается быстрее, с силой вбиваясь в ее тело, а Женя стонет, закидывает руки за голову и царапает спинку кровати, будто боится царапать его спину. Грудь соблазнительно приподнимается, и он осторожно прикусывает напряженный сосок.

Девушка выгибается в его руках, оргазм накрывает ее неожиданно для обоих. Чувственная и нежная девчонка. Серебров сдерживает себя последние секунды, лишь чтобы увидеть ее наслаждение. Взглянуть, как Кисточка беззащитно и сладко стонет, как ее накрывает удовольствием, как она извивается под ним, вскрикивает от новых толчков.

Чтобы сорваться за ней следом, ему нужно всего ничего. И это «ничего» он получает, когда девушка инстинктивно, вряд ли вообще понимая, что делает, проводит ладошками по его груди, к дорожке волос на животе.

Со шлюхами так не кончают. Шлюх не сжимают в объятиях долгие минуты, пока дыхание не выровняется.

С ними не забывают о презервативах.

Женя неопытна. Испугана его ревностью. Смущена поведением Кости, взволнована здоровьем ребенка. Ей простительно забыть о том, что нужно предохраняться. Но с каких пор Сергей начисто игнорирует безопасность?

Он лежит, глядя в потолок, слушает мерное дыхание девушки и понятия не имеет, что сейчас скажет. Одной части его хочется прервать тягостное молчание, убедиться, что с Кисточкой все хорошо. А другая вдруг проникается совершенно несвойственным ему желанием сбросить с постели покрывало, прижать к себе желанную добычу и отрубиться на пару часиков.

Кисточка садится в постели. Движения немного скованные, то ли из-за неловкости, то ли он все же не сдержался и сделал ей больно. Сергей протягивает свою рубашку. Ее платье осталось в ванной, и вряд ли его еще можно надеть.

– Я должна вернуться к Эле. Она скоро проснется.

– Иди.

Теперь он обладает Кисточкой в полной мере. Только взамен, похоже, утратил нечто большее.

Глава тринадцатая

Марина приходит ближе к обеду, когда мы с Элей уже заканчиваем утреннюю прогулку. Я помню, что обещала Ане прийти и поиграть, но решаю сделать это после обеда. На поход в гости сейчас нет ни сил, ни желания. Тело немного ломит, но куда сильнее ноет душа.

Я не могу ненавидеть Сергея. Предательство брата сложно понять и осознать, а еще труднее пережить снова. Костя намеренно использовал меня, чтобы ударить в самое больное место, и у него это отлично получилось. Ему плевать, что будет со мной, что почувствует его брат. Лишь бы дотянуться, уязвить. Не представляю, за что можно так ненавидеть близкого человека.

Эля, конечно, видит, в каком я настроении. Крутится рядом, ластится, волнуется. Пытаюсь улыбнуться ради нее, но улыбка выходит вымученной.

– Ты заболела? – спрашивает племяшка.

– Нет, не заболела. Просто грустно.

– Почему?

– Не знаю. Иногда бывает грустно без причины.

И тут это ангельское создание выдает:

– Ты влюбилась?

Я смеюсь.

– Где ты такое услышала? Нет, я не влюбилась. Просто взрослые иногда друг друга обижают и расстраиваются по пустякам. Скоро придет Марина, поиграете с ней, а я немного посплю и буду здорова, хорошо?

Марину привозит Рома, сюда не ходит общественный транспорт, а на въезде в поселок дежурит охрана. По виду подруги совершенно ясно, что масштабы жизни, к которой привык Сергей Серебров, она недооценила.

Мы заходим в дом, и я даже веселюсь, наблюдая за ее удивлением.

– Это точно дом?

– Точно. И в нем живут три человека, не считая нас с Элей. Сергей, его брат и экономка Рита.

– На фига такой здоровый? Здесь может одновременно жить вся музыкалка!

Твоя музыкалка, Марина, намного счастливее всех здешних обитателей.

Пока Эля обедает, я показываю Марине стену с наброском. И, хотя я рассказывала, чем здесь занимаюсь, она, кажется, до сих пор мне не верила.

– Так ты реально занимаешься интерьером? – спрашивает она с подозрением.

Мне одновременно и смешно, и обидно.

– За кого ты меня держишь?

– Что? Я думала, ты с ним спишь, а картина так… для прикрытия. Но с такой площадью времени на адюльтеры не остается.

И тут я заливаюсь краской, потому что вдруг понимаю, что, если перевести всю мою работу над стеной в часы чистого времени, едва ли наберется на полный рабочий день.

– Ну вообще все сложно, – вздыхаю.

– Расскажешь?

– Потом. У Эльки длинные уши. Она уже с утра заявила, что я влюбилась.

– Я бы сказала то же самое, если бы тебя не знала. Кстати, твой бывший приходил.

При упоминании Дениса я напрягаюсь. Зачем он приходит? Почему не оставит меня в покое? Наверное, стоит пожаловаться Сереброву. Или не стоит… страшно представить, что может сделать Сергей, сегодня я увидела, как выглядит его ревность, и до сих пор чувствую себя так, словно меня пропустили через мясорубку.

Элька висит на Марине добрых десять минут, а потом я провожаю их в комнату с роялем. Даже суровую и скептически настроенную к Сереброву подругу пронимает музыкальный зал. Светлый, просторный, с отличной акустикой. Мне кажется, ей даже касаться дорогущего инструмента страшно. Первые ноты неуверенно растворяются в лучах послеобеденного солнца.

Пока Марина играет и Эля при ней, я иду к себе. Точнее, собираюсь идти к себе, чтобы поспать, а ноги сами приносят меня к двери комнаты Кости.

С минуту я колеблюсь. Мне не хочется быть такой, как Сергей, позволить злости заставить совершить глупость. Но как же осточертело быть правильной и разумной! Не делать то, что хочется, потому что нужно заботиться об Эле. Не говорить то, что думаешь, чтобы не навредить себе. Сколько же раз хотелось за себя постоять, наплевать на последствия и просто отплатить миру той же монетой.

Женя, будь сильной. Женя, думай об Элине. Женя, ты ее единственная надежда.

Мне даже оплакать родителей не дали. Приходилось цеплять идиотскую улыбку и забирать Эльку из садика, чтобы не нанести ей травму.

Надоело.

Я вхожу в комнату, и Костя, сидящий за компьютером, оборачивается. Удивительно, но на его губах играет улыбка. Весело…

– Орал? – спрашивает он. – Братик не любит, когда трогают его игрушки…

– Что в тебе не так? Я смотрю и не могу понять. Зачем ты это сделал?

– Поцеловал тебя? Ты мне понравилась. Мне давно не нравились девушки, конечно, но я еще помню, что завоевывать их лучше с наглостью…

– Веронику ты тоже наглостью завоевывал?

– Женя, ты же сказала, между тобой и братом ничего нет… Что ты просто рисуешь.

Он выглядит действительно удивленным, но вот незадача – я ему не верю.

– Я сказала, что не сплю с ним. И не спала.

– Я подумал, ты свободна. Вот и все.

– Хорошо, тогда ты можешь абсолютно честно сказать, что поцеловал меня просто потому, что захотел, а не потому, что услышал шаги брата на лестнице.

Смотрю, ловлю признаки лжи, но на самом деле их даже ловить не надо: Костя угрюмо молчит.

– Люди для вас, как шарики для пинг-понга? Сначала ты используешь меня, распуская о брате слухи, потом целуешь у него на глазах. Тебя, конечно, не должно волновать, что будет со мной, но это не вяжется с теорией про «нравишься».

– Тебя вообще-то никто не заставлял верить слухам и уж тем более интересоваться ими у Сереги. Проверила правдивость? Нормально стоит?

В голосе Кости отчетливо звучит «сама виновата», и меня накрывает обидой. Он говорит то, в чем упрекают меня многие. В Элином саду: я была виновата, что не могла сдать деньги на очередные занавески. В парке: виновата в том, что не нарисовала пожилую и полную заказчицу семнадцатилетней воздушной ланью. В том, что не умею быть матерью, что не даю отпор Сереброву, что не умею держать язык за зубами.

И разбираться в людях не умею.

– Ты прав. Меня никто не заставлял тебе верить.

Потом я буду поражаться тому, что у меня хватает духа. Я подхожу к стене, снимаю с нее свой рисунок, достаю из рамки и рву на мелкие кусочки. Костя выглядит ошеломленным, открыв рот, он смотрит на мои руки, на то, как от замка и драконов остаются лишь разрозненные клочья бумаги.

– Оставайся здесь один, Костя. Ты сделал для этого больше, чем требовалось.

Порыв ветра распахивает окно. Обрывки рисунка разлетаются по комнате. Я выхожу, переступив через клочок, на котором нарисован темный дракон на фоне неба.

Никогда еще мне не было так паршиво, как сейчас. Я должна чувствовать что-то иное… прокручивать в голове это утро или, возможно, корить себя за удовольствие, которое получила. А не обижаться на весь свет и жалеть себя по кругу, уже даже неясно, за что.

ПМС, что ли?

Меня накрывает вдруг дикой паникой, прямо у дверей комнаты. Сергей не предохранялся, я даже не вспомнила об этом! И если в его здоровье я уверена, то беременность… дрожащими руками я лезу в телефон, где храню календарь, и выдыхаю: это действительно ПМС. Значит, шансов забеременеть нет? Или есть… как мало я знаю о собственном организме.

Вместо сна я сижу в интернете, гуглю последствия незащищенного секса и к концу часа, отведенного Марине, уже смиряюсь с тем, что они неизбежны и ужасны. Потом становится смешно: в интернете даже насморк ведет к смерти.

Марина сама приводит Элю в комнату. Или, наоборот, ей дорогу показывает Эля… я злюсь на себя за то, что не встретила их сама, потому что мне не хочется, чтобы подруга видела комнаты, в которых нас поселили.

– Э-э-э… – ее ожидаемо пугает обстановка. – У него есть дети?

– Нет.

– Откуда тогда детская?

Умная Маринка. Боевая, такая со всем справится.

– Не знаю. Может, купил готовый дом, и она там была.

Моя ложь звучит настолько неубедительно, что мне за нее адски стыдно. Но ничего в голову не приходит, никакого объяснения.

– Жень, ты уверена, что все в порядке? – спрашивает Марина. – И что этот Серебров… ну-у-у… нормальный?

А я вспоминаю, как мы занимались любовью, и в животе начинают порхать бабочки – совсем не метафорическое выражение в моем случае. Это действительно похоже.

– Он своеобразный, но не злой человек. Эле здесь нравится.

– Да, я как раз об этом. Смотри, вечером у нас концерт в музыкалке и утренник для детей, большое представление, всякие игры на свежем воздухе, призы. Я подумала, может, возьму Элю с собой? Пусть побегает, поиграет. Вас же уже выписали, так?

Врач сказал, что для Элины нет противопоказаний возвращаться в сад или кружки, но я все равно колеблюсь. Не столько из-за других детей, сколько оттого, что мы с племяшкой еще ни разу не были друг от друга так далеко.

– Завтра утром я ее привезу… ну Женьк, ну я же тоже соскучилась!

– Эля, – я решаю спросить виновницу кипиша, – ты хочешь с тетей Мариной на праздник?

– Да! – прыгает и хлопает в ладоши. – Хочу!

Вздыхаю. Мне придется научиться отпускать ее. В гости, на утренники, в поездки, в школу.

– Ты что, мне не доверяешь? – с улыбкой спрашивает Марина, но глаза у нее серьезные.

– Я рассчитывала, что отпускать ее с ночевкой начну немного попозже. Лет так через десять минимум.

Мы смеемся, а Элька радостно бежит собираться. Я предлагаю ей взять игрушки, чтобы дома у Марины не было скучно, но из всего богатства Эля неизменно берет своего любимого кролика, купленного Серебровым.

Я настаиваю, чтобы Марина и Эля со мной пообедали, не хочу оставаться одна и уныло жевать морепродукты под аккомпанемент тоски. Потом провожаю их, долго машу машине у ворот.

Ну вот. Теперь и Элька меня бросила.

Пишу эсэмэску Ане, что сегодня мы прийти не сможем, а затем медленно бреду по лесу к дому. Так странно… порой меня накрывают мысли о том, что я не справлюсь с воспитанием Эли. Поначалу я была в шоке, я не хотела становиться матерью в двадцать, я хотела учиться, развлекаться, влюбляться и рисовать. Но существовало слово «надо», и, стиснув зубы, я впряглась в опеку, потому что больше попросту никого не осталось.

А сейчас, когда Элина уехала на денек, чувствую, что скучаю по племяшке. И что дом теперь кажется особенно пустым и холодным.

Рита уходит пораньше, к врачу, оставляя ужин. Костя вряд ли снова выйдет, а Сергей на работе, так что я совсем одна. Рисую так много и долго, что затекают руки и ломит спину. Когда часы в гостиной бьют семь часов, я вдруг вспоминаю, что в восемь вернется Серебров, а я должна рисовать. Он ведь даже рубашку оставил…

Если не прервусь, то завтра не поднимусь с постели, так что час до возвращения Сергея валяюсь и смотрю какой-то старый сериал. А без пяти переодеваюсь в рубашку и понимаю, что от волнения немного дрожу.

Это не работа, конечно, а одно название. Мне неудобно рисовать в той одежде, которую выбрал Сергей. В девушке, облившейся с ног до головы черной краской, мало эротичного. Так что я прорабатываю тонкой кистью мелкие элементы, меняю в некоторых местах эскиз, добавляя новые идеи. И жду, ладони леденеют в мучительном ожидании знакомых тяжелых шагов.

Когда я их все же слышу, даже не сразу понимаю, что это не воображение подкинуло мне иллюзию, а действительно Серебров вошел в зал.

И смотрит своим пронзительным изучающим взглядом. Он каждый раз смотрит так, что я начинаю чувствовать себя девушкой, оказавшейся не в том месте, не в то время и влюбившейся не в того парня.

– Не думал, что ты спустишься.

– Я же у вас работаю.

Он вдруг достает из кармана и протягивает мне блистер с двумя небольшими белыми таблетками.

– Выпей.

– Что это?

Я невольно читаю название и вспыхиваю от макушки до пяток. Одновременно хочется двинуть Сереброву в челюсть и провалиться сквозь землю.

– Я не предохранялся. Это экстренная контрацепция.

– Не буду.

Мужчина выглядит удивленным.

– Прости?

– Я не буду это пить. Это сильное лекарство. У него есть побочки.

– А остаться одной с двумя детьми – недостаточно сильная побочка? Пей, я сказал.

Но я могу быть упрямой. Не могу сражаться, не могу отбиваться, но могу упереться рогом и уйти в глухую оборону. Что с успехом и делаю.

– Ты ведь понимаешь, что привязать меня ребенком не получится?

Я могу сказать, что риск забеременеть минимален, показать календарь, привести сотню аргументов, но Серебров сейчас меня так бесит! Поэтому молчу и смотрю в его глаза, тону во тьме.

– Я. Не буду. Это. Пить.

Сегодня я постоянно себя удивляю: хватаю блистер и швыряю в камин. Получается так метко, что сама себе поражаюсь, и маска холодной решимости сменяется растерянностью.

Мы смотрим друг на друга, а в голове вертится один-единственный вопрос: «Что мы творим?»

Потом Сергей меня целует. Хотя я бы слукавила, если бы стала утверждать, что целует меня он. Мы тянемся друг к другу одновременно, и сложно сказать, кто отдает больше. Мне нравится чувствовать горячие твердые губы, нравится, как он сжимает мои волосы в ладони. Даже рука, спускающаяся по спине к краю рубашки, вызывает приятную дрожь.

Не нравится только одно: убеждать себя, что в этой сделке нет ничего личного, кроме страстного желания обеспечить Элино счастливое будущее и платы за ее здоровье. Потому что с каждым днем личного все больше.

Звонок мобильника. Мы медленно и неохотно возвращаемся в реальность. Не выпуская меня – Сереброву хватает одной руки, чтобы крепко прижимать меня к себе, – он отвечает.

– Что? Серьезно? Вызвали?

Я пытаюсь вслушаться в слабый звук голоса собеседника, но ровным счетом ничего не понимаю.

– Хорошо. Я еду. Без меня ничего не подписывать.

Он убирает мобильник обратно в карман.

– Жаль, – усмехается Сергей, – я надеялся, что, раз ты сегодня без ребенка, у меня получится заняться тобой без постоянного опасения, что ты сорвешься вытирать сопли. Но, похоже, мне надо на работу. Дом твой. В моем кабинете, дверь рядом со студией, есть бар. Можешь пользоваться.

Сейчас очень хочется покусать Рому, который наверняка доложил хозяину, что отправил ребенка вместе с Мариной. Мог бы хоть предупредить. В больнице, когда он принес булочки с корицей, мне показалось, я ему нравлюсь. Мог бы и не сдавать, создать мне иллюзию частной жизни.

– Спасибо. Думаю, обойдусь чаем.

– Зря. Тебе не помешает выпить. Раз уж ты все-таки не залетела.

– Что… – Я снова краснею. – Как вы…

– Я же не дурак. У тебя на лице читаются все твои секреты, Женя.

Он задумчиво смотрит на стену, где готова уже четверть рисунка. Самая простая четверть, впереди еще очень много работы, но все же декор обретает очертания.

– Отдохни. Не хватало еще надышаться краской и начать ловить глюки.

Серебров нарочито заботливо поправляет мои волосы и уходит, оставляя меня с горящими от поцелуев губами и совершенно растерянной. Я чувствую себя глупо, стоя посреди гостиной в одной рубашке.

А еще ощущаю досаду: с самого утра он ни разу не назвал меня Кисточкой.

Но в одном Сергей прав: надо отдохнуть. Пожалуй, стоит хотя бы на один вечер перестать стесняться и, раз уж судьба освободила меня от присутствия Эли и Сергея, посвятить время себе. На кухне я нахожу свежие ягоды и сыр, сервирую легкую закуску на ужин и отношу в комнату.

Затем иду в ванную и набираю воду. С пеной, ароматными гелями и масляными шариками, делающими кожу мягкой и нежной. Долго валяюсь, рассматривая рефлексы от ламп на глянцевых стенах и потолке. Так хорошо, спокойно. Даже несмотря на то, что совсем рядом комната Кости, я чувствую себя не так уж и паршиво.

Неужели для душевного равновесия мне не хватает редких выходных наедине с самой собой?

Когда возвращаюсь к себе, вдруг вспоминаю о кабинете. И о баре. Иду туда ради любопытства, просто чтобы посмотреть на святая святых Сергея Сереброва: его рабочее место.

Впрочем, он наверняка все время проводит в офисе, потому что кабинет хоть и красивый, но не обжитый. На моем столе, даже если я не рисую, всегда куча бумажек, стикеров, исписанные блокноты и пачка какого-нибудь печенья. Кабинет же Сергея роскошен, идеально чист и будто не имеет хозяина.

Я сажусь в глубокое кожаное кресло, провожу пальцем по идеально гладкой столешнице. Мне нравится здесь, возможно, я бы даже решилась попроситься сюда порисовать. Умиротворяющая и вдохновляющая атмосфера. А еще много книг. Бумажных, дорогих изданий. Даже по детской, которую он приготовил для Эли, видно, что к книгам Серебров неравнодушен. А здесь словно увеличенная копия Элиной комнаты в плане книг. Хочется рассмотреть их все, что я и делаю. Только доставать и даже трогать не решаюсь.

А вот бар, расположенный в высоком и узком шкафу, открываю.

– Вот это да-а-а, – вырывается у меня. – Если фирма разорится, то он смело может торговать элитным алкоголем.

Я и названий таких не знаю. На верхних полках крепкие напитки, на средней – вино и шампанское, а внизу очаровательная коллекция крошечных бутылочек, судя по этикеткам – со всех концов света. Интересно, он сам везде побывал или это подарки?

Сначала думаю закрыть бар и уйти к себе, понимая, что лишку задержалась в чужой комнате, но потом все-таки прихватываю одну особенно красивую бутылку. В конце концов, я заслужила поощрение. Вкусное вино вполне за него сойдет.

Вернувшись в комнату, смотрю на нехитрый ужин и понимаю, что почти счастлива. Я лежу в огромной мягкой постели, обложившись подушками, напротив висит здоровый телик, на котором я смотрю старый, вызывающий приятную ностальгию сериал. Сыр и ягоды невероятно вкусные, шампанское легкое, игристое и сладкое. Мне давно не было так хорошо.

Телефон периодически мигает сообщениями. Сначала отчет о празднике от Марины и фотография довольной, но практически засыпающей и падающей лицом в макароны Эльки. В ответ я посылаю фото фруктов и бокала, на что подруга беззлобно поддевает:

«Смотрите-ка, жена олигарха. Не привыкни там, а то больно будет падать на грешную землю».

От такого сравнения мне смешно.

Второе сообщение с незнакомого номера. Впрочем, я быстро понимаю, от кого оно.

«Что ты делаешь?»

Удивительно, что Серебров знает мой номер и вот так легко пишет.

«Почти сплю и одним глазом смотрю сериал».

«О чем?»

«О Супермене».

«Любишь мальчиков в трусах поверх колготок?»

«На самом деле мне ближе Лекс Лютор».

«Как бар?»

«Разорила его на бутылку шампанского».

«Значит, ты пьяна?»

«Скорее обпилась газировки и теперь икаю».

«Я мог бы велеть Роме привезти тебя в офис».

«Чтобы я уснула на диване? В вашем кабинете есть диван?»

«О да, в моем кабинете есть стол, диван и еще парочка поверхностей, где я могу тебя трахнуть».

На это я не знаю, что ответить, поэтому молчу. Но следить за сюжетом уже не выходит. Даже на расстоянии я чувствую, словно Сергей находится рядом. И не знаю, уютно мне в такой компании или нет.

«Нарисуешь мне еще кое-что?»

«Две стены одновременно я не потяну».

«Нет. Картинку».

«Хорошо. Какую?»

«Угадаешь?»

Я знаю, что он хочет увидеть. И даже знаю, что могу нарисовать.

«Может, купите фотоаппарат? Он запечатлевает моменты быстрее и качественнее меня».

«Хочешь, чтобы я тебя поснимал?»

«Можно я порисую в вашем кабинете?»

Он так долго молчит, что я уже жалею о просьбе.

«Можно. К утру сделаешь?»

«Да».

Поспать не получится. Я не знаю, зачем согласилась, но пальцы уже горят, а в голове образ будущего рисунка. Понятия не имею, какой силой обладает Серебров, что одна его просьба вдохновляет меня рисовать то, о чем даже подумать страшно.

Спустя полчаса я уже сижу с чашкой кофе в его кабинете и делаю наброски. Чувствую себя по-глупому счастливой. Когда еще доведется посидеть в такой роскоши? Хотя я смотрюсь в большом кабинете не как хозяйка, а скорее как дочь хозяина, в отсутствие родителя забравшаяся похулиганить. Да, если бы Серебров вел чуть более разнузданный образ жизни, я могла бы быть его дочерью. Хотя в семнадцать лет – это все-таки очень разнузданный… хорошо, что его накрыло к тридцати семи.

Я хихикаю над собственными мыслями: это все шампанское.

На этот раз эскиз рождается быстро, но, когда я заканчиваю последнюю линию, щеки уже горят. Слишком откровенной выходит картина, слишком личной. Мне удается сохранить баланс между эротичностью и пошлостью. Но это граница, дальше я не смогу играть по своим маленьким правилам.

Мне приятно и одновременно страшно, что рисунок того, как мы стоим под струями воды в тесной душевой, будет висеть в мастерской.

О Сереброве я не знаю ровным счетом ничего. Откуда у него столько денег? Как он начинал? Где учился? Я знаю лишь, что у него есть бывшая жена Вероника, а еще что Денис пытался его обокрасть. Он обо мне знает почти все, а о себе ничего не рассказывает…

Может, книги помогут понять, что за человек Сергей Серебров?

Подхожу к шкафу и рассматриваю ряды корешков. Классика, коллекции фантастики, биографии. Шикарные издания. Интересно, если я попрошу на пару вечеров Булычева, откажет? В моем мире такая книжка стоит дорого, а в его вполне может валяться рядом с кроватью, забытая после ночной бессонницы.

Пальцем я касаюсь кожаных переплетов, читаю названия и выбираю, что рассмотреть поближе. Наконец останавливаюсь на Гамильтоне. Я любила в детстве его фантастику и с удовольствием перечитала бы сейчас.

Сажусь обратно в кресло, осторожно, боясь повредить, открываю книгу. Внутри мелованные вклейки с иллюстрациями. Я уже смутно помню сюжет, а вот ностальгия накрывает незаметно. Все это: книги, рисунки, сборные модели – признаки человечности Сереброва. Он не зверь и не бог, а просто мужчина. В жизни которого была несчастливая любовь, неудачная семья и еще, похоже…

Я замираю, потому что между страницами нахожу свернутый вдвое листок. Интуиция подсказывает, что лучше бы мне поставить книгу на место, но пальцы сами разворачивают фотографию.

Это УЗИ. И, если я хоть немного понимаю в подобных вещах, это УЗИ беременной… Вероники. Ее имя стоит наверху.

Вот это точно не мое дело. Но прежде чем я успеваю захлопнуть книгу и убрать на место, слышу голос Сергея:

– Какого хрена ты делаешь?

В нем не просто холод, в нем ледяная сталь.

– Извините… я не хотела, я…

– Не хотела рыться в моих вещах?

– Я просто взяла книгу, немного почитать.

– Речь шла о рисовании, Женя. А не о чтении. Если тебе хочется почитать – попроси Рому свозить тебя в книжный.

– А если мне хочется свободы?

– Могу передать счета за лечение, и катись.

Я вздрагиваю и поднимаюсь с кресла. Серебров смотрит как на врага.

– Иди спать. Уже почти утро.

– Я действительно не хотела лезть. Этого больше не повторится.

– Не сомневаюсь.

Я прохожу мимо него, выхожу в коридор и слышу, как Сергей запирает дверь кабинета. Вместе с моими рисунками, которые так и остаются на столе. С открытой книгой, в мир которой меня не пустили. И с фотографией ребенка, судьбу которого я не знаю, но не сомневаюсь в ее печальности.

Человечность Сереброва – ключ ко многим бедам.

Глава четырнадцатая

Кисточка унеслась так, словно пол под ногами превратился в горячие головешки. А он, постояв у закрытой двери, подумал, что хуже день точно быть не может. И раз уж выдалась пара часов, чтобы привести себя в порядок и переодеться, почему бы не скоротать их в кабинете.

Зачем он его сделал? Все равно работать дома никогда не получалось. Думал, в новом доме ничто не будет отвлекать, но в итоге все равно оказалось удобнее ездить в офис, чтобы возвращаться домой, выбрасывать из головы рабочие проблемы и хотя бы пытаться отдыхать.

На столе куча бумаг, коробочка с углем, карандаши. Кисточка бросила все и сбежала, перепугавшись его реакции. Какой черт дернул его так рычать? Ну взяла книгу, и хрен бы с ней. Как она умудрилась схватить одну-единственную, в которой он хранит снимок? И зачем вообще он его хранит?

Один взгляд на черно-белый скрин, который Вероника принесла после похода к врачу, погружает в воспоминания.

К тому, что Серебров имеет сейчас, он начал двигаться давно. Может, даже слишком давно, когда начали портиться отношения с Костей, а он и не заметил. Когда пропадал на работе, оставляя Веронику скучать дома. Когда ревновал жену, если та уезжала отдыхать одна. Кое-кто говорил, что развод был неизбежен уже давно. Если муж пропадает на работе, а жена сидит дома одна, семьи фактически не существует. «Родила бы ребеночка!» – наседали Веронике на уши подружки.

И она ревела потом в трубку, когда он улетал в очередную командировку, что тест снова показал отрицательный результат. Оба здоровы, но детей нет… иронично: владелец самой крупной в стране медицинской сети не может сделать ребенка собственной жене.

А потом вдруг получилось. Он помнил, как Вероника позвонила утром, сбивчиво поинтересовалась, на работе ли он, и тут же примчалась в офис. С тестом, положительным. Счастливая до ужаса. Сергей ей сразу обследование выбил, полное, потом отправил в санаторий, витаминизироваться и снимать стрессы, под присмотр лучших врачей. Это был первый шаг в бездну.

Второй – когда ему принесли фотографии Кости и Вероники. Часть старых, снятых в квартире, часть новых – прямо из санатория. Красивая парочка: рыжая страстная красотка и молодой атлетичный парень, будто сошедший с обложки модного журнала.

Чей ребенок? Этот вопрос занимал Сереброва все время, что Вероника отдыхала. Он был готов убивать от мысли, что почти десять лет они пытались зачать, а получилось у жены с его младшим братом. Невыносимо, что причина оказалась в нем.

ДНК-тест только после рождения, это он сам решил сразу же. Внутриутробный слишком опасен и для ребенка, и для матери. Он все еще ее любил, эту шлюху. Искал ей оправдания, признавал свою вину – уделял недостаточно внимания. Ненавидел себя и брата, а суку оправдывал!

Только скрывать, недоговаривать и делать вид, что все в порядке, не получилось. И Серебров откровенно со всеми поговорил. Костю – на хер с пляжа, пусть живет как хочет. В морду братик пару раз схлопотал, чтобы членом не тыкал во все, что движется.

А Вероника… родит, потом посмотрим. Если ребенок Кости – может валить на все четыре стороны. Если Сергея… тоже может валить, но уже без ребенка. Она клялась, на коленях валялась, убеждая его, что ребенок их. Что с Костей они всего пару раз, пьяные, в презервативе.

Серебров смотрел на женщину, с которой провел половину жизни, и не верил, что человек может так измениться. Что способен сначала предать, а потом умолять простить, словно речь лишь о разбитой машине.

– Зачем ты унижаешься? – спросил он ее тогда. – Суд оставит тебе кучу денег. Я не собираюсь чинить тебе препятствия. Будут лучшие врачи, лучший роддом. Родишь, сделаем тест. Так или иначе, ты – богатая женщина. Найдешь себе другого лоха.

Сил видеть ее не осталось. Просыпаться в одной квартире, завтракать за одним столом, в то время как в столе лежали фотографии. Поэтому квартира осталась Веронике, а сам он съехал в отель.

Поступил как порядочный человек: не оставил беременную женщину на улице. Так Сергей думал, пока в день развода Вероника ему не позвонила из больницы и не попросила ее забрать.

Почему сам поехал? Почему не послал водителя? До сих пор объяснить не может.

До того момента Серебров не отличался развитой интуицией. А тогда, войдя в гинекологическое отделение, почувствовал: что-то случилось. Выкидыш? Болезнь? УЗИ показало патологию?

Но Вероника смотрела с усмешкой, присущей только ей: ласковой и жестокой одновременно.

– Что случилось? – спросил Сергей.

– Ты сам во всем виноват, Сережа, – улыбнулась жена. – Я говорила, что это твой ребенок. Хочешь сделать ДНК-тест?

– Что ты сделала?

Он взял ее за плечи и встряхнул, взревев на всю больницу:

– ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА, ВЕРОНИКА?!

Она вырвалась, изящным жестом поправила рыжие кудри.

– Я сделала аборт, Сережа. Ты сам меня заставил. Беги, еще успеешь проверить, твой ли был ребенок.

Он проверил. Не был бы сам собой, если бы не проверил.

Незадолго до беременности жены он как раз думал о том, что сейчас и альбомы с фотографиями никто не ведет. У всех блоги, фото в соцсетях и хранилища в облачных сервисах. Ни у кого нет красивой папочки с запечатленными мгновениями жизни.

А теперь ему остался только черно-белый снимок УЗИ. Она специально тянула до последних разрешенных для аборта недель. Чтобы побольнее ударить. Он думал, что поступает как мужик, оставляя ей деньги, а оказалось, собственными руками убивает ребенка и калечит брата, который попал в аварию буквально через пару недель после развода.

Зря накричал на Кисточку. Она любопытная, шебутная, книжки любит, и похоже, те же, что и он. Не могла не сунуть нос в библиотеку, да он и сам разрешил покопаться в баре. Ему нравилось, как осторожно и незаметно Кисточка обживается в доме. И он почти забыл о снимке, спрятанном, словно это делал ребенок, в любимой подростковой книжке.

Интересно, мальчик это был или девочка?

А еще на работе случился апокалипсис, и как его разруливать – вопрос не из легких. Пожар почти полностью уничтожил одну из лабораторий, и что-то подсказывало, загорелась она совсем не случайно. И – кто бы мог подумать! – единственным пострадавшим стал один из уборщиков. Находится в ожоговом, хотя врачи говорят, никакой угрозы для жизни нет, так, пара шрамов.

И, если еще хоть что-нибудь случится, Сергей собственными руками придушит кого-нибудь неудачливого, попавшего под горячую руку.

А пока есть время, надо подумать, что теперь делать с Кисточкой и как вернуть ее сюда.

На столе лежат наброски, едва он на них смотрит, как тут же возвращается в утро. Когда почти силой вырванное удовольствие убедило его в том, что Кисточка не способна на обман. По крайней мере по своей воле. Хочется повторить, уже без надрыва и спешки, просто насладиться близостью. Но Женя наверняка уже спит, а ему через час на конференцию с сотрудниками и на встречу с пожарной инспекцией.

А с ее рисунками нужно будет что-то сделать. Те, что она нарисовала для него, Сергей не покажет никому даже под страхом смерти. Но есть ведь и другие, у нее талант. Знакомств в сфере искусства у него немного, но, если напрячься, можно выйти на нужных людей. Вдруг у нее получится рисовать на выставки и аукционы?

А пока юная художница Евгения не стала мировой знаменитостью и спит с ним в обмен на помощь ребенку, придется придумать что-нибудь приятное, чтобы вечером при попытке затащить ее в постель его не избили мольбертом.

Цветы? Ресторан? Нет, веники он не переносит, а на ресторан вряд ли останутся силы. Зато существуют ювелирные салоны и курьеры, которые без проблем привезут подарок для маленькой Кисточки прямо в офис.

Он быстро просматривает сайт «Тиффани». Вероника никогда не любила этот салон, называя его распиаренным дерьмом для малолеток. Наверное, поэтому Сергей о нем сразу и вспоминает. Кисточке такое пойдет: легкое, изящное, молодежное. Его внимание сразу привлекает браслет в виде чуть изогнутого тонкого золотого обруча с небольшим единственным бриллиантом. Несколько минут он колеблется. Такие дорогие подарки не входили в его планы. Хотя он уже скупил для нее половину художественного магазина, и счет вышел куда больше восьмидесяти тысяч за браслет, но каждый такой подарок привязывает его к девушке. А привязываться очень не хочется.

Ладно, он на нее накричал и теперь как-то должен извиниться. Вряд ли девчонка избалована дорогими украшениями. А потом, когда их отношения кончатся, сможет, если что, продать. Отличный способ успокоить самого себя. Очень наигранный.

* * *

К вечеру, когда кончаются встречи и поездки, он чувствует себя как выжатый лимон. Отдавая последние распоряжения заму, понимает, что на бурное примирение с Женей сил уже не останется. Он просто приедет домой и ляжет спать.

Хотя нет, сначала отдаст симпатичную бирюзовую коробочку, а потом ляжет спать.

– Завтра буду с обеда, если не высплюсь, двину кони. Смета на ремонт чтобы лежала на моем столе. И еще пусть просчитают, что дешевле: отстроить новый корпус или отремонтировать этот. Держи связь с инспектором, как только станет ясна причина пожара, сразу мне напиши. Савельев – что? Отправил кого-нибудь с ним говорить?

– Ничего пока. Отмалчивается, лечится. Но с нашей стороны нарушений ТБ нет, так что или мы выплатим все, что положено по закону, или договоримся на какую-то более лояльную компенсацию. Лечение и так за наш счет, я могу предложить ему двойную оплату на время больничного и реабилитацию по показаниям врача на каком-нибудь море, но…

– Погоди пока. Дождись заключения. Если будет спрашивать и пробивать тему, скажи, чтобы писал на мое имя все пожелания, пока идет расследование, пусть лечится.

– Думаешь, это он? Сам поджег и сам подставился? Савельев что, дурак?

– Дурак или нет, а счеты у него ко мне есть. Чем черт не шутит, следите там за ним. Еще мне нужно, чтобы все исследования, которые были в лабе, переделали заново. Платные за наш счет, стационарные врачи, надеюсь, уже сделать догадались. Так… что еще…

– Предлагаю напомнить Астахову, да и всему пиар-отделу, что надо бы снизить имиджевые потери…

Хороший он парень, этот зам. Хорошо, что Костя не согласился, когда Серебров ему предлагал должность.

– И звонил еще Семенов, насчет Константина Васильевича…

– С этим потом.

Сил и желания разговаривать с Костей сейчас точно нет.

– Все, свободен. Я домой.

Даже в отлаженном, работающем с японской точностью механизме случаются сбои.

Дома хорошо. Нет, не так… дома лучше, чем на работе сейчас. Дома пахнет лазаньей на ужин, дома весело трещит камин. И пусть тихо, но где-то в недрах огромного особняка совершенно точно уже отдыхает Рита, перемыв всю посуду. Готовится ко сну в обнимку с кроликом Кисточкина девочка, а сама Кисточка… должна быть в гостиной, но ее там нет.

Сергей бы, может, и разозлился, если бы так не устал. Обиделась, похоже, спряталась и носа не кажет. Забить на нее или все-таки сходить, пообщаться на ночь глядя?

Сначала выпьет чайку и что-нибудь перекусит. Лазанья не зря так пахнет на весь этаж.

В кухне Сергей видит Риту, непривычно наряженную. На обычно сдержанной и скромной экономке длинное темное платье, в ушах жемчужные серьги, а к запаху потрясающего ужина примешивается легкая нотка духов.

– Рита, – смеется Серебров, – не забывай, что я – свободный мужчина в разводе, могу и не устоять.

– Все шутите, Сергей Васильевич. – Рита улыбается. – Рада, что вы в хорошем настроении.

– Куда это ты такая нарядная?

– У меня встреча выпускников. А после мы с одноклассником хотим вспомнить молодость и сходить в любимый ресторан. Он до сих пор, оказывается, работает. Такси приедет через десять минут.

– Отменяй.

– Сергей Васильевич, я ведь отпрашивалась…

– Рита, Рита… – Он делает большой глоток прямо из бутылки молока. – Ты со мной пятнадцать лет, а все никак не изучила. Отменяй, говорю, возьмешь машину. Рома отвезет, Рома привезет, Рома выполнит любой каприз.

– Да ну что вы, – смущается экономка, – не стоит…

– Стоит, Рит, – с нажимом говорит Серебров. – Поверь мне. Возьми водителя, позаботься о своем комфорте и безопасности.

Если пожар не был случайностью, он не хочет рисковать.

– Кстати, где Евгения? – словно между делом спрашивает Риту. – Она сегодня не работала?

– Не ругайте девочку, ей с полудня нехорошо. Лежит, даже обедать и ужинать не стала, бедняга.

– Что такое?

Кисточка не похожа на женщину, которую ссора с мужчиной доведет до болезни.

– Да ничего особенного. Так, типично женское недомогание. Я сделала ей успокаивающий чай.

Помолчав, Рита добавляет:

– Хороший у нее ребенок. Ласковая девочка, заботливая, играла весь день тихо, водичку маме таскала. Мне даже уезжать неудобно, но вроде как вы дома, да и Константину Васильевичу я сказала присмотреть…

О да, этому только волю дай, присмотрит от души.

– Поезжай, развлекайся. Я дома до обеда, так что не торопись.

Когда Рита уходит, Серебров долго колеблется, прежде чем подняться к Кисточке. В определенные моменты девушек стоит не трогать – в целях сохранности собственной головы. Но с другой стороны – вдруг она лишь соврала Рите, чтобы не рассказывать об истинных причинах своего состояния?

Однако на всякий случай он достает из ящика с аптечкой грелку и таблетки.

В комнате темно, даже из детской никаких отблесков или шума телевизоров. Из открытой двери на Кисточку падает слабый свет. Она действительно лежит, свернувшись клубочком, и выглядит неважно: бледная, сонная. Когда он заходит, приподнимается, но морщится и снова откидывается на подушки.

– Я пыталась спуститься вниз, – говорит. – Не получилось.

– Что с тобой?

– Ничего, – вздыхает и отворачивается. – Завтра все пройдет.

– Почему ты не сходишь к врачу?

Молчит.

– Женя-а-а… ну ладно раньше, не было денег…

– А сейчас они появились?

– Сейчас можно попроситься на прием в мою клинику.

– Чтобы вам тут же обо всем доложили?

– Думаешь, я чего-то не знаю о женском организме?

Нет, просто так он от нее не отстанет. Оставить подарок и уйти? Никакого смысла.

Серебров быстро разувается и садится на постель.

– Выпей таблетку, я принес.

Кисточка не двигается, делает вид, что не слышит.

– Я знаю, ты не спишь. Выпей, полегчает.

– Что это? – Она поворачивается и с сомнением смотрит на крошечную таблетку на его ладони. – Я же сказала, что не стану…

– Это но-шпа. Ты думаешь, я стану обманом поить тебя таблетками?

Смущается, отводит глаза и быстро глотает горькую гадость, запивая водой из стакана.

– Тебе нужно сходить к врачу.

– Я не больна.

– Я знаю. Иди сюда, ляг на спину.

Она с недоверием, щедро приправленным легким страхом, переворачивается с бока и смотрит в потолок. Одеяло скрывает точеную фигурку, но в полумраке Сергей видит, что на Жене только тонкая сорочка из тех, что он лично выбрал в магазине. Атласная, черная, очень простая, но изящная. А еще самая закрытая из всех, что он для нее купил.

Он аккуратно кладет грелку на низ живота Кисточки и прижимает рукой, чтобы не свалилась. Эффект практически мгновенный: вкупе с таблеткой тепло расслабляет и болезненные спазмы хоть и не уходят, но уже не так сильно вынуждают морщиться.

– Откуда вы знали, что это поможет? Я думала, мужчины не вникают в такие вопросы… избегают их.

– Какие мужчины? – хмыкает Серебров. – Шестиклассники?

Руке тепло, вместе с рукой тепло и остальным частям Сергея, поэтому становится совершенно ясно: сегодня он точно никуда не пойдет. Останется здесь, будет выполнять почетную роль держателя грелки на больном животике и мечтать о том, как через несколько дней этот самый животик будет в его полном распоряжении.

Зато она не беременна. Хоть какой-то плюс во всем этом.

Что он делает? Почему не может найти в себе сил уйти? Принес таблетку, грелочку – вот максимум гостеприимного хозяина. Ушел, закрыл глаза, отрубился до обеда, а потом снова разгребать неприятности на работе. Почему так не хочется вставать?

Но «хочется» и «не хочется» – не та проблема, которая его по-настоящему волнует. Серебров всегда делал то, что хотел, его желания редко выходили за пределы возможностей. Гораздо серьезнее то, что он к этим своим желаниям привыкает. И если в парке мимолетный порыв поцеловать Кисточку казался диким, то сейчас совершенно нормально воспринимается то, что он даже чувствует, когда ей больно. Лежит рядом, держит руку на животе и по одному дыханию девушки может определить, когда болезненный спазм отступает.

А вот она рядом с ним себя чувствует, как зверек рядом с охотником. Словно он вдруг вместо того, чтобы добить попавшего в капкан зайца, начинает того кормить и утешать, обещая вылечить лапу и забрать в теплый дом. И хочется поверить, и внутренний страх не дает расслабиться.

Хотя это с его колокольни. А вдруг она просто расстроена ссорой?

Не хочется сейчас обсуждать случившееся утром. Не хочется объяснять, рассказывать. Его к ней тянет, редкий час обходится без мыслей о Кисточке, но рассказать о том, что случилось перед разводом, он точно не готов. Из всех чувств, которые способна испытывать к нему Кисточка, жалость он точно не примет.

Она постепенно проваливается в дремоту, переворачивается на бок, будто привычно принимая позу клубочка. Сергею приходится прижимать ее к себе вместе с грелкой, чтобы та не свалилась на пол.

– Ки-и-сточка… – задумчиво вполголоса тянет, к ней-то и не обращаясь.

А она вдруг всхлипывает и прижимается крепче.

– Ну что такое? Пройдет. Поспишь, и все пройдет.

– Я думала, вы меня больше не будете так называть.

– Ага, – он чуть не рассмеялся от странной радости, что ей есть до этого дело, – выведу во двор и расстреляю.

Кисточка слабо, но улыбается: он видит ее лицо в отражении в зеркале напротив.

– Я не обещал, что буду принцем, помнишь?

– Угу.

– Но от твоего прозвища отказаться не готов, даже если ты прищемишь мне яйца дверью машины.

– Я запомню.

– Маленькая язва. Будешь меня обижать, не отдам тебе подарок.

– Какой подарок?

Приходится взять с тумбочки коробочку, хотя в темноте все равно ничего толком не видно. Он хотел отдать ее утром, но сейчас, кажется, самый подходящий момент для подарков. Утром у Кисточки будет одна радость: что ничего больше не болит.

Она садится на постели, придерживая грелку одной рукой. Странное и немного жуткое удовлетворение разливается внутри: значит, ей легче. Неужели сама не могла попросить грелку? Стеснялась? Сложная она, эта Кисточка. Или он стареет.

– Ой, – она достает из коробки браслет и краснеет. – Ой…

– Хм… не на такую реакцию я рассчитывал. Ой – это слишком маленький камень для величайшего гения искусства?

Он даже в полумраке видит, как Кисточка густо краснеет.

– Нет, я… я не об этом, просто… это очень дорогой подарок, я не могу его принять!

– Ну да, что-то такое я и предполагал. С чего ты взяла, что он дорогой? Просто побрякушка с позолотой.

Она смотрит на него с упреком, и впрямь становится стыдно, что недооценил малышку.

– Я что, по-вашему, никогда кино не смотрела? Я знаю этот салон.

– Ну, как видишь, мне некому отдать его. Возьми. Не хочешь носить, отложишь ребенку на приданое.

Она низко опускает голову. Задумчиво смотрит на браслет, проводит пальцем по изящной линии, останавливается на камне.

– Мне так давно не дарили подарки просто так, – вдруг говорит. – Наверное, никогда…

– И Савельев не дарил?

– Он не дарил, – чуть подумав, отвечает Кисточка, – он покупал. Это сложно объяснить… я всегда знала, сколько стоит букет, который мне подарили, или медведь. Не знаю… не хочу говорить о нем плохо. Он нам помогал. Но вряд ли…

Она грустно улыбается.

– Вряд ли пытался бы соврать, что это позолота. Спасибо. Как мне вас отблагодарить?

– Я же не Савельев.

Его неожиданно трогает ее неуверенная благодарность. И слезы в глазах, которые она украдкой вытирает, тоже выворачивают душу. А когда Серебров снова укладывает девушку боком и возвращает грелку на место, замечает, как она прижимает руку с браслетом к груди и закрывает глаза. И как тут от нее уйдешь?

А еще ему хочется увидеть, как она просыпается. Это, пожалуй, самый интересный момент в любых отношениях с девушкой. Хоть случайной любовницей, хоть женой, которую видишь каждое утро на протяжении долгих лет. Смотреть, как она открывает глаза, ловить ее первый взгляд, следить за реакцией.

Вероника всегда хмурилась, пытаясь понять, сколько времени. Проще всего было взять телефон с тумбочки или часы, но она всегда смотрела поверх его головы в окно, будто умела определять время по цвету неба. Потом сдавалась и тянулась к телефону. А как просыпается Женя, он еще не видел. Она всегда от него сбегает.

Ему кажется, он не сможет уснуть, но на самом деле Серебров отключается, едва выравнивается дыхание Кисточки и она расслабляется. Ночью начинается гроза, такой сильной он за все лето, выдавшееся дождливым, не припомнит. Гром грохочет так, что во всем доме трясутся стекла. Вспышки молнии освещают комнату. Сквозь сон, борясь с желанием не обращать внимания и отрубиться, Серебров берет телефон, чтобы поинтересоваться делами Риты, выяснить, не попала ли она в грозу. И вдруг в очередной вспышке молнии видит детский силуэт в проеме.

Очень хочется выматериться, но мозг успевает раньше: вспоминает, что в соседней с Кисточкой комнате живет ее ребенок. Эта мелочь доведет его до инфаркта. А Сергей, между прочим, слишком молод, чтобы умирать, увидев в темной комнате маленького ребенка с игрушкой-кроликом.

Впрочем, ребенок и сам напуган донельзя.

– Мама… – зовет она.

– Тихо, – шепчет Сергей. – Мама спит, она болеет. Ты испугалась, что ли?

Девочка кивает и послушно умолкает, боится разбудить Кисточку. Что с ней делать? Сказать, что ничего страшного? Отправить спать? Или нарушить хрупкий сон Жени, разбудить, чтобы успокоила ребенка?

– Хочешь есть?

Мотает головой.

– Пить?

Нет.

– Спать здесь лечь?

Кивает и тут же лезет на кровать, жмется к Кисточке и обнимает кролика.

Ему бы уйти. Оставить их тут, пусть спят, набираются сил. У них семья, свой мир, свои правила, своя жизнь и своя связь, куда более прочная, чем у иных матерей. Почему Женя, сама еще являясь ребенком, любит неродную девочку сильнее, чем взрослая Вероника – выстраданного и долгожданного ребенка? Почему за эту Элю Женя готова броситься на него с кулаками, а жена, которую, как он думал, знал лучше всех на свете, взяла и уничтожила единственное, ради чего он мог попытаться сохранить иллюзию семьи?

Не уходит. Кляня себя за слабость, за постыдное и глупое желание хотя бы издалека посмотреть на мир Кисточки и ее ребенка, ложится на свое место и утыкается в телефон. Сначала связывается с Ромой, потом читает какие-то новости. Наконец грохот грозы удаляется, вспышки становятся слабее.

Ребенок прижимается к его руке, обняв ее вместо откинутого прочь кролика, и никуда от нее не деться. Не отпихивать же, не будить. Серебров чувствует себя большой собакой, на которой повисли котята. Странное чувство, немного глупое, но в то же время интересное.

Уходить не хочется, он и не уходит. Отключается с твердым намерением как следует выспаться, но ни в коем случае не пропустить момент, когда Кисточка проснется.

Глава пятнадцатая

Я просыпаюсь еще до рассвета, потому что спать больше, чем я это делаю сегодня, невозможно. Практически с обеда я то проваливаюсь в дремоту, то лежу, глядя в потолок. И, раз мне стало лучше, пора вставать.

Потом я вижу Сереброва, спящего на второй половине кровати, и сердце пропускает удар. А потом… я вообще перестаю дышать, потому что между нами спит Элька, причем не просто спит, а прижимаясь к боку Сергея, а кролик, которого она не выпускала из рук, валяется в стороне.

Как она здесь оказалась? Почему я так крепко спала, что даже не услышала?!

– Эля!

Я, шепотом ругаясь, подхватываю племяшку на руки и почти с трудом отрываю от бедного Сереброва.

– Ма-ма-а-а-а, – недовольно бурчит ребенок.

Получает кролика, и бурчание сменяется возмущенным сопением.

– Дети должны спать у себя.

– Гроза-а-а…

Я что, и грозу не слышала? Мать из меня неважная, скажем прямо. Эля, как и многие дети, грозы боялась всегда. Неудивительно, что, едва услышав гром, она пришла ко мне. Удивительно, что Сергей ее пустил, без него она бы между нами не забралась.

– Гроза уже кончилась, поспи еще.

– А мы пойдем к Леше?

– Пойдем, если дождя не будет, они приглашали. Если сейчас поспишь, то днем сходим. А если не поспишь, то будет сончас.

Элька тут же жмурит глазки и прячется под одеяло. На всякий случай я задергиваю шторы и включаю ей ночник со звездочками. На часах четыре утра, пускай поспит еще хотя бы два. А я уже вряд ли усну, только что делать? Будить Сереброва? Жалко, судя по состоянию, в котором он вчера отрубился, работает он много.

Бесшумной тенью я выскальзываю из комнаты, иду в ванную и принимаю короткий душ. А когда возвращаюсь, невольно засматриваюсь на спящего Сергея.

Когда черты его лица мягче, он кажется даже красивым. Хотя я и до этого момента не могла назвать его непривлекательным, но все же он пугал. А сейчас не пугает, сейчас мне нравится на него смотреть. Я даже жалею, что не запомнила картину, как Элька жмется к его руке. Жаль, что у Сереброва нет детей. Мне кажется, он был бы мягче и добрее, если бы его семья не развалилась.

Несколько секунд я стою, смотрю и кусаю губы. Потом, удостоверившись, что Сергей спит, достаю из самого темного уголка шкафа скетчбук, подаренный Костей, беру карандаш и быстро делаю набросок мужчины, спящего на кровати. Время летит незаметно, мне кажется, я лишь в пару линий обозначаю задумку, но, когда я снова смотрю в окно, уже вовсю светит солнце. А в скетчбуке несколько набросков, которые предстоит доработать.

У Сереброва звонит будильник, и я быстро прячу альбом в шкаф. Не хочу почему-то показывать ему это сейчас. Мне словно стыдно признаться, что я его рисовала. Или не стыдно, а страшно, потому что, когда ты рисуешь по приказу, выполняя просьбу, ты оправдываешься чужой волей. А когда рисуешь сама – признаешь, что не бесстрастна. Я себе-то не призналась, ему точно не готова.

– Шесть утра, женщина, – бурчит Серебров. – Что ты вскочила?

– Я выспалась.

– Я не спрашивал, почему ты проснулась, я спросил, зачем ты вскочила.

– Укладывала Элю в ее постель, ходила в душ.

– Уложила? Сходила?

– Да.

– Давай в исходное положение. Я еще не готов подниматься.

Я осторожно ложусь на свою половину кровати, машинально кручу на запястье новый браслет. Вчера, практически в полной темноте, я не рассмотрела его толком, а сейчас вижу, как в первых лучах солнца играет камень, и от этого захватывает дух. Зачем он мне подарил его?

– А почему вы не собираетесь на работу?

– Я с обеда.

– Что-то случилось?

– Пожар в лаборатории.

– Ой, – мне становится жутко, – кто-то пострадал?

– Так, у одного сотрудника ожоги, ничего серьезного. Просто кто-то курил в неположенном месте. Но надо привести все в порядок. Отчеты будут только к обеду, и для спокойствия начальников лучше, если я останусь дома, пока они их готовят.

Я вспоминаю, как получила за то, что влезла без спроса в книгу, и мысленно с ним соглашаюсь. Наверное, работать с Серебровым тяжело. Да и жить, похоже, непросто.

– Через неделю у меня корпоратив. Двадцать лет компании. Я скажу Роме, чтобы отвез тебя в магазин выбрать платье.

У меня перехватывает дыхание, настолько неожиданно и буднично звучат эти фразы.

– Но…

– Что? – усмехается он.

– Мне кажется, показывать меня вашим… знакомым – не самое лучшее решение.

– Ты дружишь с соседями, почему показаться моим сотрудникам хуже?

Я краснею. Все-то он знает, куда я езжу, с кем дружу. В то время, как я думаю, что стоит скрыть что-то от Сергея, он своим молчанием просто показывает, что не имеет ничего против.

– А с кем оставить Элю?

– Рита посидит, я договорился. Кстати… Рита у нас загуляла на встрече одноклассников и к завтраку не выйдет. Ты умеешь готовить, Кисточка?

И уже через полчаса я на кухне, делаю завтрак и пытаюсь не думать. Просто не думать, это сейчас самое правильное решение. Зачем раз за разом погружаться в ненужные размышления, если глобально все хорошо? Эля в тепле, безопасности, с нетерпением ждет похода к друзьям, я работаю, Серебров не злится за то, что я влезла в его книги, и даже проявляет некое подобие заботы. Это куда больше, чем было у меня месяц назад.

Я вздрагиваю и чуть не роняю лопатку, когда руки мужчины смыкаются у меня на талии. Вслед за этим объятием низ живота сводит от спазма, одновременно приятного и болезненного.

– Не надо, – морщусь я, понимая, что если Сергей продолжит, то станет намного больнее.

Тяжкий вздох над головой оповещает, что все-таки надо, но так и быть – не будет.

– Ты сходишь к врачу?

Наверное, он прав, не пользоваться возможностью провериться у хороших врачей глупо. А еще…

– Мне стоит попросить таблетки, да? Для…

Как же хорошо, что все мое внимание отнимает омлет! Впереди еще долгие годы взросления, и, быть может, став тридцатилетней женщиной, я наконец смогу свободно говорить обо всем, что связано с сексом. Детский сад.

– Если хочешь, попроси. Посоветуйся. Мне без разницы, решай сама с врачом, скажет резинка – будет резинка. Только без анализов ничего не пей. И следи, чтобы был анализ на свертываемость. ОКами можно как помочь, так и навредить.

– Откуда вы все это знаете? – удивляюсь я.

В моем мире мужчины понятия не имели, что такое ОК, почему в первый день месячных хочется, чтобы пристрелили, а ПМС считали чем-то вроде бабайки, которого никто не видел, но на всякий случай оправдывали им любые непонятные звуки по ночам.

– Я ведь давно занимаюсь медициной. Это бизнес, он мало общего имеет со спасением людей, но невольно начинаешь разбираться. А еще был судебный процесс, когда одного из моих врачей обвиняли в том, что из-за его назначений у пациентки развился тромбоз.

– Вы же понимаете, что я теперь к аптеке на километр не подойду? – улыбаюсь я.

– Знаешь главные правила пациента?

– Эм?

– Не гуглить симптомы и не читать противопоказания к активированному углю.

Мне смешно, я вспоминаю, как в первые болезни Эли безвылазно сидела в интернете и паниковала вплоть до прихода врача. Особенно было смешно, когда у племяшки началась ветрянка. Я, в детстве не болевшая, даже мысли не допустила о ней и такого начиталась… зато потом мы вдвоем сидели в зеленую крапинку. Чуть не сдохла одна с ребенком, честное слово.

– Вы немного мне мешаете, – хмурюсь я. – Омлет получится с корочками, если не отойдете.

– И что?

Пожимаю плечами и начинаю перекладывать готовый золотистый бекон на большую тарелку.

– Не люблю с корочками. Люблю белый.

Серебров чему-то усмехается, но садится за стол и терпеливо ждет, пока я закончу. Завтрак нехитрый, до мастерства Риты, которая готовит к нашему пробуждению целые кулинарные шедевры из яиц пашот, брускетт или креветочного мусса с гренками, мне далеко. Но омлет получается нежным, сливочным, нежирным, а бекон я делаю исключительно для Сергея, чтобы он не остался голодным. Ко всему у нас еще есть кофе, бутерброды с авокадо и творожным сыром и половина торта.

– Ух ты, Рита притащила, вчера не было.

– Она вас, похоже, любит, – моих губ касается улыбка. – Таскает с праздников вкусняшки, как мама. Элька тоже обожает, когда ей что-то приносишь. Мне кажется, это для нее подтверждение любви. Раз принесли что-то, значит, любят, не забыли. Даже леденцу радуется.

– Рита очень давно у меня работает, – соглашается Серебров.

– А почему у нее нет своей семьи?

– Не знаю. Я никогда не был против, она вполне может привести в дом мужа, завести детей, и никто не погонит с работы. Места много. Но Рите хорошо самой с собой. Хотя сейчас вроде кто-то появился. Может, и выйдет. А может, вообще уедет куда-нибудь, и придется искать новую экономку.

Пока мы едим, я все подглядываю на Сереброва, боясь, что ему не понравится завтрак. Но если это так, то он никаким образом своего неудовольствия не демонстрирует. Повисшая тишина уже начинает напрягать, и я решаюсь задать вопрос, который меня волнует с самого утра.

– А в каком платье я должна быть на празднике у вас на работе?

Сергей долго смотрит на меня тяжелым, немного задумчивым взглядом.

– В черном.

– И все? Просто в черном, больше критериев никаких?

Он как-то нехорошо улыбается.

– Придешь в магазин, выберешь пару-тройку моделей, все померишь, а фотки сбросишь мне. Я выберу.

Чуть помолчав, он добавляет:

– Белья тоже касается. Туфли выберешь сама. И еще кое-что. Если я приду с девушкой младше себя, которая мне выкает, обо мне черт знает что подумают. Да и о тебе тоже. Научись, пожалуйста, за неделю сокращать дистанцию. Даже если очень не хочется.

Я снова краснею, только на этот раз прятаться негде.

– Я не увеличиваю дистанцию. Я просто не знаю, как себя с вами вести.

– Ну вот за недельку и определишься. Я тебе помогу. Какие планы на сегодня?

– Работать. Вчера я весь день провалялась в постели, ничего не сделала. У меня вообще ощущение, что я в вашем доме занимаюсь всем, кроме работы.

Он смеется, и я вдруг понимаю, что этот смех мне нравится. Не злой, в нем нет скрытого смысла. Просто смех, ведь мы оба знаем, что времени рисовать у меня почти нет. Но все равно играем в эту игру «я заказал тебе картину».

В привычных заботах я чувствую себя уверенно. Приготовить завтрак, накормить, перемыть и убрать всю посуду, поставить для Эли кашу. К тому времени, как я выхожу с кухни, Серебров уже где-то у себя, собирается на работу.

Бужу Элю, но понимаю, что ночка для нее выдалась беспокойная и днем придется поспать. Племяшка клюет носом в кашу и непривычно тихо смотрит мультики. Я решаю не выводить ее гулять в слякоть и сырость, сажаю в комнате смотреть нашу любимую «Анастасию», а сама спускаюсь вниз, рисовать. Запах краски, монотонные и легкие движения успокаивают, хотя к концу первого часа работы немного ноет кисть. В дождь работается лучше.

К обеду должна приехать Марина, позаниматься с Элей музыкой, а после сончаса – Аня уже прислала сообщение – пойдем в гости к соседям, играть на крытой площадке. Их дом оборудован для детей, это довольно мило. У Сереброва, конечно, ничего детского, кроме комнаты, на территории нет, так что Эля с нетерпением ждет похода в гости. Надо бы принести что-нибудь с собой, угощение или подарок. Как плохо, что в шаговой доступности нет магазина, мне очень неловко каждый раз просить Рому куда-то меня свозить или привезти что-нибудь из супермаркета.

Рисунок на стене стремительно обретает очертания. С каждым днем я все больше кайфую от процесса, придумываю новые детали, переделываю эскиз. Если все получится, как я задумываю, то возле стены можно будет бродить часами, рассматривая окошко в жизнь большого города. А может, я слишком сильно себя люблю и фантазирую.

– Кисточка, ты не выйдешь меня провожать? – слышится из холла.

Надо же, время почти одиннадцать. Сергей уезжает, а Эле пора готовиться к занятиям с Мариной, а мне… я чувствую, что снова хочу немного подремать, но скорее лягу в постель и буду размышлять, где и как мне купить платье для вечера. Что-то подсказывает, это будет не так просто.

Выхожу в холл. Серебров уже в костюме, даже не верится, что пару часов назад он спокойно спал прямо в джинсах, поверх одеяла, у меня в комнате. Одетый с иголочки, выбритый, даже бодрый. И как ему это удается? Я, наверное, выгляжу, как Баба-яга с детского утренника.

Мы смотрим друг на друга, стоя на расстоянии полуметра. Я понятия не имею, чего он хочет, а Сергей будто ждет.

– Что? – спрашиваю я.

– Надеялся, скажешь мне «пока».

Аккуратно машу рукой, подозревая… нет, зная, что он хочет чего-то другого. Сегодня утром Сергей часто смеется. Как сейчас, притягивая меня к себе, прощаясь поцелуем, от которого мне и плохо, и хорошо одновременно. Одно точно: остановиться самостоятельно я не могу. Могу соврать себе, что просто делаю то, что велит Сергей. Веду себя так, как ему нравится. Целую по его желанию. Но это все отговорки. Мне просто нравится целоваться, приятно, когда сильные руки с силой сжимают талию или, наоборот, аккуратно путаются в волосах.

– Ты можешь так меня провожать каждый день? – задумчиво тянет Серебров, глядя куда-то поверх моей головы.

– Если вы будете уезжать на работу к одиннадцати…

– Тогда я разорюсь и перееду к тебе.

Я смеюсь, представляя Сереброва в декорациях квартиры, которая не знала ремонта с советских времен. Как утром он пьет растворимый кофе из дешевой чашки в красный горошек, как идет на работу к проходной какого-нибудь завода, как разогревает в микроволновке сосиски с макаронами, а вечером мы всей семьей смотрим…

Так, стоп, это уже лишнее.

– Чего задумалась?

– Просто представила вас у себя, на скрипящем диване.

– Думаешь, я не смогу смазать диван?

Диван у меня даже не скрипит, но теперь признаваться в этом стыдно. Ему уже давно пора идти, а мне возвращаться к работе, но мы все равно стоим. До тех пор, пока не раздается щелчок. А следом за ним и голос:

– Доброе утро, ну там и слякоть, я вся вымокла…

Я отскакиваю от Сереброва, словно меня бьет током. Он хмурится, но ничего не говорит. Щеки у меня пылают от смущения, а Марина красноречиво поднимает брови.

– Ну здравствуйте, – хмыкает Сергей.

– И вам не хворать.

Он кивает мне и уходит, а Марина тут же набрасывается с вопросами:

– Значит, просто рисуешь? Заказик выполняешь, да?

– Почему тебя это так бесит? У меня что, не может быть личной жизни? Я, в конце концов, еще не женщина бальзаковского возраста, чтобы в гордом одиночестве курить на кухне и бороться с подростковым кризисом Эли. Мне тоже хочется романов.

Мы идем в кухню, чтобы выпить кофе и накормить Элю перед уроком. Рита пропадает где-то в доме, наверху шумит пылесос. Я ставлю разогреваться суп, а Марина греет руки о дымящуюся кружку.

– Почему тебе так не нравится Сергей?

Сначала она отнекивается, потом все же признается:

– Он мне угрожал.

– Что? – Я едва не роняю ложку, которой мешаю тыквенный суп. – Угрожал?

– Когда искал тебя. Заставил сказать, в какой вы больнице.

– Не то чтобы это было нам во вред, да? – вздыхаю. – У него много отрицательных черт, способность добиваться своего любыми путями – одна из них.

– Но?..

– Но он не такой уж простой. И может быть приятным человеком.

– Ты с ним спала?

– Марина!

– Что?! – восклицает подруга. – Мне ведь интересно! Такой мужик, такой дом, такой… браслетик у тебя интересный. Его подарок?

– Извинение скорее. Своеобразное. Мы немного поспорили, а вечером принес браслет.

– Это брюлик?

– Да. Это «Тиффани».

– Оригинал?

– Ну не в переходе же он коробку купил.

– Так спала или нет?

– Ну спала.

– И? Что ты тянешь? Я от любопытства сейчас кружку сгрызу!

Я со смехом ставлю перед Мариной тарелку с куском торта и легонько даю ей по носу ложкой:

– Скачай порнуху и любопытничай.

– Но…

– С момента съемок ничего нового не придумали!

Я поднимаюсь, чтобы забрать Элю. Сначала накормить, а потом вместе с Мариной отправить заниматься. У меня есть час или на отдых, или на работу, но с утра я уже сделала прилично, поэтому решаю подождать, пока краска высохнет. И заодно поискать платье.

Валяюсь на кровати, листаю каталоги интернет-магазинов, понятия не имея, что надеть на подобный вечер, и вдруг слышу приглушенные голоса. Кажется, кто-то спорит на повышенных тонах. Интересно, что случилось?

Вряд ли какой-либо спор в этом доме может касаться меня, но любопытство сильнее. Однако судьба умудряется удивить: посреди гостиной стоят Марина с Костей и о чем-то жарко спорят.

– Знаешь что, товарищ хамло, разбирайся с хозяином дома сам! Еще раз влезешь в мою работу, я тебе твой же костыль засуну по самые…

– Марина!

Я быстро спускаюсь по лестнице вниз. Они оба смотрят на меня со злостью. Кажется, сейчас кое-кого сделают крайним…

– Что она здесь делает? И кто это?

– Моя подруга, учит Элю музыке. Что случилось?

– Она мне мешает.

– Чем?

– Своим бренчанием.

– Твой брат разрешил ей приходить.

– Мой брат свалил на работу и не слышит этой долбежки.

– Ты вроде тоже не безногий, – рычит Марина.

Мне приходится в буквальном смысле встать между ними, чтобы предотвратить драку. Да что с ними случилось? Марина бойкая, активная, решительная, но никогда она еще не вступала в такие споры. А Костя… на него мне и смотреть не хочется, но все же он живет в этом доме. Вдруг ему и вправду мешает музыка?

– Хорошо. Успокойтесь оба. Я поговорю с Сергеем и спрошу, когда можно заниматься, чтобы никого не потревожить. Сегодня больше никто шуметь не будет. Заканчивайте скандалить, ребенка мне напугаете.

Костя дарит нам напоследок мрачный взгляд и куда-то медленно уходит, стук костылей по паркету еще долго слышится вдали.

– Что на тебя нашло?

– Он ненормальный! Залетел, начал спрашивать, кто я такая, сейчас вызовет охрану, ля-ля. Придурок какой-то. Кто это?

– Брат Сергея. Я забыла предупредить его о тебе. У Кости не самый лучший характер. Не обращай внимания, он ненавидит брата, ну и меня заодно.

– А что с ним случилось?

– Авария.

Марина закусывает губу.

– Я, кажется, лишку на него наехала, да?

А я вспоминаю, как Костя меня подставил, как он специально выводил брата, вспоминаю Веронику…

– Ему полезно встречаться с реальным миром. Забей. Давай уложим Элю спать и посмотрим платья, у меня тут нарисовалось мероприятие…

Пока Эля спит, мы развлекаемся тем, что рассматриваем каталоги интернет-магазинов. Правда, больше смеемся, чем реально выбираем платье. Марина, несмотря на ее явную нелюбовь к семейству Серебровых (после встречи с Костей усилившуюся многократно), дает дельный совет:

– Знаешь, Жень, если бы ты собиралась к Эльке на утренник, я бы посоветовала тебе заказать понравившееся платье и не париться. Молодость и красота, конечно, и дешевенькую синтетику украсят, но ты ведь понимаешь, что с такими, как твой Серебров, не выходят в платье из дисконта? Съезди в хороший салон и примерь что-нибудь… соответствующее ему. Это вежливо. И ты избежишь косых взглядов.

– Думаешь, на меня там будут коситься? – Я с тревогой смотрю на подругу.

Мне совсем не хочется стать объектом сплетен коллег Сергея.

– Тебя там проклянут раз двести, – веселится Марина. – Кстати. Это, конечно, не мое дело и как мать я – абсолютный ноль. Но ты бы занялась вписыванием своего Сергея в картину мира Эльки. Она тут мне заявила, что у мамы и дяди Сережи роман, но она еще маленькая, и поэтому они испачкали стену.

Я чувствую, как медленно заливаюсь краской. Эля растет, Эля больше не крошечная, несмышленая малышка, которая быстро оправилась от смерти родителей. Она понимает куда больше, чем я ей объясняю.

Когда Марина уходит и мы одеваемся, чтобы пойти к Ане, я аккуратно спрашиваю:

– Эля, а ты правда сказала тете Марине, что у нас с дядей Сережей роман?

Племяшка активно закивала головой.

– А с чего ты так решила?

– Вы же спали вместе!

Я кашляю, неожиданно для себя подавившись воздухом.

– С чего ты… кхм… взяла?

Племяшка смотрит на меня со снисходительной улыбкой.

– Я видела. Дядя Сережа спал в твоей комнате. Когда дядя и тетя спят в одной комнате, это называется роман. Я в кино видела.

Надо отключить на телевизоре все каналы, кроме детских… мне жутко стыдно, потому что в первые мгновения я подумала совершенно не о том, о чем нужно. А Элька, наивная душа, знай себе болтает ножками и ждет, когда я принесу сандалии.

Все осложняется. С каждым новым днем все осложняется. С одной стороны, мне до дрожи не хочется, чтобы Эля привыкла к этому дому, к Сергею, к роскошной жизни. С другой, я понятия не имею, что делать, чтобы этого не допустить. И оттого чувствую, что на душе неспокойно. Посоветоваться особо не с кем. Поговорить, что ли, с Серебровым? Он-то уж точно поумнее меня. Хотя какая ему разница, привыкнет Эля к дому или нет? Может, и я нагнетаю. Дети быстро забывают неприятности, легко меняют обстановку и способны быть счастливыми сейчас, а не в отдаленном будущем, как только наступит подходящий момент.

О том, что я уже несколько лет жду этого самого момента, будто повода достать хрусталь из шкафа, думаю, поднимаясь к площадке Ани, где уже носятся близнецы и неугомонный Леша.

Большая площадка с мягким покрытием, напоминающим искусственный газон, под крышей. Здесь есть игрушки, несколько качелей и диван для взрослых. Прямо рай для прогулки в дождливую погоду: свежим воздухом дети дышат, а вот в мокрой траве не возятся.

– О, как круто, что вы пришли!

Аня счастливо улыбается.

– Жень, мне нужно двадцать минут, ладно? Сможешь за ними последить? Просто чтобы никто не сломал себе шею и не откусил соседу нос. Окей?

Я растерянно киваю. Куда это она собралась и разве можно оставлять детей с девушкой, которую знаешь пару дней?

Но Аня, к моему удивлению, никуда не уходит. Она кладет под голову подушку, сворачивается клубочком на диване и мгновенно засыпает.

– Что это с ней? – спрашиваю я у детей.

– Папа простудился. И мама не спала, – сообщает Лиза.

– И как он себя чувствует?

– Ушел на работу, – пожимает плечами девочка. – Тетя сказала, у него воспаление хитрости.

– Ну вот что. Давайте тогда дадим Ане поспать и поиграем тихо. Леша, согласен? Я вам кое-что покажу.

Я захватила с собой из дома альбом и карандаши в надежде порисовать немного Элю. В день, когда мне одобрили опеку, я пообещала всю ее жизнь делать зарисовки и на совершеннолетие подарить альбом с моментами нашей жизни.

Но раз Аня спит, придется использовать альбом для развлечения детей. Знала бы, взяла бы краски для грима! А может…

Я вздыхаю и звоню Роме, чтобы принес мне краски. В конце концов, ничего страшного в том, чтобы потратить пятнадцать минут рабочего времени и сходить к соседям, нет. Правда, мне приходится идти к воротам, чтобы быстро схватить краски и унестись обратно к детям. Но те, заинтригованные, тихо сидят вокруг небольшого столика и ждут.

Двадцать минут, выпрошенные Аней, пролетают незаметно. А за ними еще двадцать и еще. Напротив меня сидят теперь совсем не Лиза с Димой и Леша с Элей, а енот, лиса, заяц и кот. Они все дружно смотрят, как я рисую им портреты, и пытаются нарисовать мой.

– Ого… – Аня поднимается и удивленно смотрит в телефон. – Я больше часа сплю. И тишина… как ты их успокоила?

– Я работала в парке, на аквагриме. Детям нравятся такие штуки.

– Они даже мне нравятся. А нарисуешь мне туфельку?

– Туфельку?

– Ну да. Как у золушки. Очень надо, правда.

Пожимаю плечами и, пока дети лакомятся чаем с пирожными, рисую Ане на плече симпатичную сверкающую сиреневую туфельку из бабочек и цветов.

– Может, останетесь на ужин? – вдруг предлагает она. – Мы будем делать шашлыки.

– А муж разве не болеет?

– Ой, да у мужа тридцать семь и два была после пьянки, сам не спал, мне не давал, зато дети выспались и по мне с шести утра прыгают. Через часик Игорь вернется, пожарим мясо и сварим глинтвейн. Погода самая подходящая. Давай, дети поиграют.

Я не уверена, что это хорошая идея. Хотя, пожалуй, мы успеем вернуться к восьми – уговор на встречу в гостиной никто не отменял. Но все равно оставаться на ужин у соседей… не слишком ли это личное?

– Мне кажется, Сергей Васильевич будет недоволен, – наконец говорю. – Все же я его сотрудник.

– Так зови, – пожимает плечами Аня. – Пусть тоже забегает.

Она еще немного уговаривает, но мысль о том, чтобы позвать куда-то Сереброва, пугает меня до глубины души. Почему-то даже в форме вопроса эта идея кажется самоубийственной. Между нами огромная разница, пропасть, и музыку в этом спектакле заказываю не я.

Аня с подозрением на меня косится, когда я решительно отказываюсь. Наверное, видит, что мне очень хочется провести время у них, но не понимает, почему нельзя. Наконец я нахожу удобное объяснение, и оно почти правдивое:

– Спасибо тебе за приглашение, но я все же не гостья у Серебровых. Я могу вставать, когда захочу, работать, сколько хочу, но вчера я весь день плохо себя чувствовала, сегодня с утра занималась своими делами и поработала несколько часов, после обеда, опять же, занималась Элей и пошла к вам, а если сбегу на шашлыки еще и вечером… даже у святого терпение лопнет.

– Ты что, будешь работать до позднего вечера?

– Нет, часов до девяти…

– Ну вот в девять, если не уработаешься, и приходи. Мы долго сидим, завтра муж дома.

На том и договариваемся. Эле так нравится с детьми, что мне даже жалко уводить ее из гостей. Когда мы жили в городе, она ходила в сад, общалась и играла. В доме Сергея ей скучно, хоть она и окружена кучей крутых игрушек.

Надо заканчивать картину. Но я знаю, почему тяну, работаю по паре часов в день. Меня грызет совесть, но по-другому не выходит. Я просто боюсь разговора с Серебровым по завершении. Боюсь, что он не захочет нас отпустить, и одновременно страшусь, что отпустит.

Вот так выглядит собака на сене.

Рисую, не забывая фотографировать процесс, – это посоветовала Марина, для портфолио, если вдруг случатся и другие заказы. Время неумолимо приближается к восьми. Нужно переодеться, нужно спуститься и ждать, но… приходит сообщение, и я чувствую смесь облегчения и разочарования. Эта эмоциональная солянка изрядно веселит.

«Можешь отдыхать. Я буду поздно».

Я несколько минут колеблюсь, а затем пишу:

«Аня пригласила нас в гости вечером. Вы не против?»

«Иди. Пусть Рома проводит».

Вот и все. Просто и совсем не стыдно. Ну или немного, потому что даже с учетом полностью забитого работой времени я чувствую себя ленивой и медлительной. Даже прежняя отговорка «краска должна просохнуть» не работает.

Мы снова идем к Ане, чему очень радуются дети.

– Как нам не хватает здесь общей площадки, – сетует Аня, глядя на счастливых близнецов. – Все отгородились заборами.

Мы сидим в беседке за столом. Дети бесятся на площадке. Аня сонная, но довольная и раскрасневшаяся от глинтвейна. У нее очень приятный муж, какой-то спокойный и немногословный. От мангала идут умопомрачительные запахи. Еды столько, что кажется, будто они ждали роту солдат на ужин.

– Почти, – смеется Аня. – Должны были приехать сестра с мужем, но не успели, будут утром. Так что вся еда наша.

Мы болтаем о всякой ерунде, пьем горячее вино, и мне так хорошо, как не было уже давно. Здоровая и счастливая Элька бегает с новыми друзьями, изредка подбегая к столу, чтобы ухватить из моей тарелки креветку или кусочек картошки, а затем снова возвращается к своим. Игорь занят какими-то бумагами, в которые утыкается, когда не занимается мясом и не ест. Аня только фыркает.

– По-моему, громче всех радовался он, когда вы написали, что придете. Не надо меня развлекать.

– Я все слышу, – задумчиво отзывается мужчина.

Аня смешно морщится и показывает ему язык.

– Она делает то же самое, когда в ее кофейне проверки. Вообще неясно, есть у меня жена, нет жены, по дому тень бродит.

– Хорошо, что мы в противофазе так. Я была принципиально против нянь, но скоро Лешенька будет выше меня.

– Угу, – добавляет Игорь, – и перестанет бояться меня. Тогда от дома останутся руины.

С площадки вдруг доносится рев, в котором я, похолодев, узнаю Элькин. Но прежде, чем подрываюсь смотреть, что случилось, виновница переполоха является сама, на руках у какого-то парня, на вид чуть постарше меня. Коленка у племяшки разбита, а следом плетутся виноватые Лиза и Дима и чуть потрепанный Лешенька.

– Что случилось?! – спрашивает Аня.

– Да ничего, с качелей свалилась, – отвечает парень. – Беситься надо меньше. Все, малышня, залезли на скамейку, и дружно ужинаем, активные развлечения на сегодня закончены.

Аня ведет меня в дом, чтобы промыть Элину коленку и намазать зеленкой. Меня поражает обстановка. Все же дом Сереброва еще не закончен, в некоторых комнатах нет ремонта, в некоторых лежат нетронутые упаковки с материалами, да и я развернула в гостиной целую художественную мастерскую. А дом Ани – настоящий шедевр, иллюстрация идеального сочетания вкуса и достатка.

– А кто это? – спрашиваю я.

– Брат Игоря, Алекс. Мы его не ждали, вообще он в городе живет, но иногда приезжает. Единственный авторитет для Лешки, потому что его тренер. Даже не знаю, что сказать… позвали, называется, в гости, чуть ребенка не угробили… их невозможно оставить одних!

– Да ладно, – отмахиваюсь я, – она и с моим присмотром умудряется разбивать коленки. И я разбивала.

Эле уже не больно, она увлечена большим красивым витражом в гостиной Крестовских. Мы решаем не бинтовать ей колено и просто прижигаем зеленкой. Но на всякий случай обратно к столу я несу ее на руках.

– Скоро ты станешь слишком тяжелой для этого.

Мы сидим до первой темноты, пока дети не начинают клевать носом.

– Наконец-то! – восклицает Аня. – Я нашла этот предел, когда у них кончается батарейка.

– Думаю, нам тоже стоит идти домой.

Эля устала, наелась и, кажется, скоро отрубится прямо в тарелку. Так что я звоню Роме с просьбой встретить нас и десять минут, в которые он добирается до ворот соседей, прощаюсь с Аней и ее семьей. Мне кажется, это просто идеальный дом, в котором каждый обитатель счастлив и не одинок.

Вдруг мне приходит в голову идея:

– Ань… я хотела спросить у тебя кое-что. Мне нужно купить платье на выход. Но какое-нибудь…

Я мнусь, все же признаваться в том, что понятия не имеешь, где купить хороший наряд, не так-то просто.

– В общем, что-нибудь, в чем не стыдно показаться рядом с Серебровым. Но магазинов совсем не знаю. Не подскажешь какой-нибудь?

– Подскажу, – легко отзывается Аня. – И даже покажу. Мне тоже нужно платье на линейку в школе. Дети пойдут в подготовительный класс и жутко этим гордятся. Поехали вместе на неделе. Когда тебе удобно?

Я пытаюсь вспомнить точную дату корпоратива, но в голове лишь абстрактный срок, данный Сергеем. Так что поехать решаем прямо завтра, чтобы, если не подберем, было время съездить куда-нибудь еще. Идя к воротам, я с облегчением выдыхаю. С Аней все это будет проще.

К собственному удивлению, вместо Ромы у ворот я вижу Сергея.

– А…

– Прогуливаюсь перед сном.

Он нас встречает… осознание этого факта меня будто пыльным мешком по голове бьет. Зачем?

– Вы уже с боевыми ранениями? – усмехается он, глядя на Элину разбитую коленку. – Я надеюсь, не у меня на участке?

– Нет, на специально огороженном для детей месте.

– Тогда все логично.

Эля дуется, думает, мы смеемся над ней. И на попытку взять ее на руки гордо и независимо решает идти самостоятельно, даже не держится за меня. Приходится идти на пару шагов позади, чтобы следить. К счастью, племяшка знает, что далеко от меня убегать нельзя, и просто топает, довольная собой.

– Почему вы не отправили Рому?

– Захотел пройтись.

– А я думала, вы везде ходите с охраной.

– Ага, расстаться с ней не могу.

Мы проходим через ворота к дому. Уже почти стемнело, фонари мягко освещают дорожку.

– Можно я в классики поплыгаю? – канючит Эля.

– Уже поздно, давай ты попрыгаешь завтра?

– Я чуть-чу-у-уть!

– Давай десять минут, – вдруг говорит Сергей, – я ее задержу.

С радостным визгом Элька уносится на чистый клочок тротуара, чтобы изрисовать его корявенькими классиками. Я ежусь от прохлады, и мужчина заключает меня в объятия. Очень странно вот так стоять, словно мы просто ждем, когда нагуляется ребенок.

– Вообще-то я пытаюсь ее воспитывать, – недовольно бурчу.

– Ей скучно. Тебе надо куда-нибудь ее вывозить. Съездите хотя бы… не знаю, в аквапарк. Это же ребенок.

– Я еще боюсь выпускать ее в скопление детей. Да еще и в бассейн…

– Кисточка, у тебя паранойя. Как, по-твоему, она будет адаптироваться и закаляться, если ты будешь ее водить вокруг дома по чуть-чуть?

– Я не вожу ее по чуть-чуть! Просто считаю, что рано тащить ее по бассейнам.

– Я просто привел пример. Не хочешь в бассейн – есть парки, игровые центры. Развлеки ребенка. А то начнется школа, потом институт, ипотека, все дела, ревматизм и пенсия. Хоть в детстве пожить беззаботно.

Я смеюсь от представленной картины, хотя что же здесь смешного? Грустно осознавать, что я не смогу дать Эле многого. Путешествий, развлечений, престижного образования, дорогого спорта. Конечно, я дам не так уж мало, я люблю ее и буду делать что смогу, чтобы Эля и выучилась, и мир повидала. Но смотрю на детей Ани, на Лешу и понимаю, что одна не справлюсь так же хорошо.

– Не думай о деньгах. Свози ее куда-нибудь.

– Я могу обеспечить своему ребенку развлечения, – это получается немного обиженно, что от Сереброва не укрывается. Он тихо хмыкает и крепче сжимает руки за моей спиной.

– Я тебе должен. Свози.

– Что? – Я смеюсь. – Месяц назад разговоры были другие.

– Это разные долги. За лечение должна мне ты. За моральный ущерб я.

«И только Денис никому ничего не должен», – с неожиданной злостью думаю я, но быстро себя одергиваю. Как это не должен? Еще как. И работает, чтобы этот долг покрыть. Ему не предлагают развлечься за чужой счет, не греют холодным вечером и не дарят браслеты с бриллиантами.

Фигово, в общем, живет Денис.

– Если бы дело было в развлечениях, – думаю я и случайно говорю это вслух.

Теперь от объяснений не отвертеться.

– А в чем?

Вздыхаю.

– Во мне. То есть… в том, что меня окружает. Эля умная, она многое подмечает. И я хочу ее оградить.

– От чего оградить, Кисточка?

– От себя… то есть от своей жизни, чтобы на ней не сказывались мои неудачи. Чтобы она не привязывалась к моим парням и каждый новый мужчина, который оказывает мне знаки внимания, не воспринимался ею как папа.

– Так объясняй это.

Я удивленно на него смотрю, пытаясь сформулировать вопрос. Как объяснять? Что сказать ребенку, что вот это все несерьезно?

– Только не Эле. А этим самым мужчинам. Ребенку нельзя приказать, чтобы он не любил человека. А вот человеку можно сказать, чтобы не лез к ребенку со своими «уси-пуси». До поры до времени.

– Хм… об этом я не думала.

– Не волнуйся, Кисточка. Я не буду втираться в доверие к ней и делать вид, что мы – дружная семья. Меня интересуешь ты, ребенком занимайся как знаешь.

Мне одновременно и легче, и тяжелее. Что ж, меня поняли, и, возможно, мне удастся сохранить хрупкий баланс в собственной семье. Которая все еще состоит из меня и Эли.

Но немного грустно. Сама не знаю почему, просто грустно, как бывает в конце хорошего вечера. От того, что он скоро закончится, от того, что наступит ежедневная рутина. И от того, что, когда мы войдем в дом, станет несомненно теплее.

Но у меня еще есть несколько секунд, чтобы просто постоять, подышать вечерним запахом леса, послушать пение какой-то птички-полуночницы и погреться о широкую грудь Сергея. Я закрываю глаза, и мне так хорошо, как давно не было.

– Кисточка, – доносится сверху, – нам пора домой. Ты в курсе, что уснула?

Я моргаю и понимаю, что действительно отключилась. Элька уже напрыгалась от души, а на улице совсем стемнело. Дом открывает двери, и лестница разводит нас по разным комнатам.

Глава шестнадцатая

Он ненавидит утренние телефонные звонки. Они или будят, отнимая драгоценные минуты сна. Или приносят плохие вести. Только идиот станет звонить в семь утра в офис. Ну или тот, кто знает, что Серебров может приехать еще до рассвета и работать, пока никого нет.

Иногда этот «кто-то» и оказывается идиотом. Как сейчас.

– Сергей Васильевич?

– Слушаю тебя, Савельев.

А хочется сказать «шел бы ты на хер, Савельев», но так говорить нельзя, меньше всего ему сейчас нужно разбирательство в суде.

– Я к вам с предложением.

– Излагай.

– Сами понимаете, я пострадал на работе, ТБ не нарушал, суд будет на моей стороне, а журналисты – тем более, сейчас такие истории любят. А таких, как вы, – нет. Хайп будет до небес.

– Я ж тебе предложил до ебени матери денег, Савельев, что еще тебе надо? Писю пососать?

– Оставьте свои фантазии, Серебров, – смеется этот гаденыш. – Давайте так. У вас два варианта. Первый – я иду в суд, в газеты, в интернет. Вы платите мне кучу денег и еще потом несколько лет откупаетесь от проверок, а репутацию отмываете вообще вечность. И второй вариантик. Я отказываюсь от претензий, сходимся на оплате больничного по ТК. И вы ее отпустите.

– Кого?

Как будто он не знает.

– Женю, – следует ответ.

– Женю, – передразнивает его Серебров. – Ты Женю-то спросил, хочет она, чтобы ее отпустили, или нет? А то так отпустишь по чьей-то доброй воле, да и свалится.

– Идите на хер, Серебров, я условия дал. Женю отпусти. И жопа целая останется.

– Давай я тебе тоже два варианта дам. Первый – закрываешь хлеборезку и отдыхаешь в санатории. А второй – тебе из-за нарушения ТБ, УК, ЯРБ и других аббревиатур случайно вместо обезболивающего вколят что-нибудь другое. Не менее эффектное. Уяснил?

– Не посмеешь.

Савельев не сдается, но Сергей-то не дурак, он слышит в голосе страх. Знает, тварь, что за ним дело не станет. И Женя не узнает. Ну был Савельев. Пропал. Подумаешь. Главное, что больше ее не достает и на горизонте не мелькает.

– Малыш, ты не того себе противника выбрал. Я тебе в компенсации не отказываю. Предложения озвучил. Лечишься за наш счет, реабилитируешься за наш счет, больничный тебе оплачивают куда лучше, чем по ТК. Полезешь хайповать – будешь сидеть на официально положенных харчах. Поверь, они не слишком радужные, мы тут не в Штатах. Полезешь к своей бывшей, просто на хрен откручу яйца, понял? Все, завтрак не пропусти, ты на усиленном питании.

А ведь выбесил, гаденыш. И хватит же мозгов полезть в сеть с известным «Спасите, помогите, проклятый коммерсант против честного работяги!». Женю ему, мать его, отпустить. У Жени с ним теперь свои долги, а Савельев пусть радуется, что его простили. Еще и профит поимел, не такие уж там ожоги, чтобы полгода по санаториям страдать.

Он едва дожидается начала рабочего дня, чтобы вызывать зама и спросить за этот звонок. И насчет мифических нарушений ТБ, и насчет того, почему никто не объяснил гаденышу, что надо сидеть тихо и не дергаться. Уже к обеду настроение на нуле, это чувствует даже секретарша.

– Кофе сделай, черный. И без сахара.

Чем бы отвлечься? Трахнуть ее, что ли? Кисточка все равно не дает, да и толку ее дергать, сутки назад лежала помирала. Она не понимает, какая пытка видеть ее каждый день и держаться. А самое мерзкое, что, даже если сейчас отодрать секретаршу, легче все равно не станет. Гребаная зависимость, его раньше так только на рыжих клинило, да и то по большей части после развода.

Словно у Кисточки есть с ним ментальная связь, на телефон вдруг приходит сообщение. А в нем фотографии, от которых член становится каменным, а внутри все переворачивается. Она просто меряет платья. Не такие, какие порой надевают эскортницы на вечеринки, а скромненькие, почти школьные, черные платьица. Он чувствует себя извращенцем, с жадностью всматриваясь в точеный силуэт, выглядывающие из-под юбки коленки и растрепанную копну каштановых волос.

Охрененная девка. Причем вот сейчас, пока не поняла свою привлекательность, особенно охрененная.

Секретарша приносит кофе, но ему плевать. Серебров пытается представить Кисточку рядом с собой в каждом из этих платьев. Вообразить, как каждое он снимет с нее.

Он так погружается в фантазии, что не замечает, как женщина, находящаяся тут, в этом кабинете, заходит за спину и обнимает его, покрывая шею мелкими поцелуями. Он закрывает чат, но она все равно успевает увидеть Женю.

– Кто это?

– Никто. Не сейчас, я занят.

– Вы словно наняли меня и впрямь работать со служебками. Совсем не обращаете внимания.

– Неплохо было бы и поработать, у тебя в столе черт ногу сломит.

– Кто она такая? – улыбается. – Она с нами будет? Втроем?

– Нет, – резко, неожиданно даже для себя, отрезает Сергей.

Это «нет» словно порождает ледяной ветер в кабинете. Наталья. Ее зовут Наталья. Она садится напротив и смотрит так, словно давно познала уже всю мудрость человечества и отношений в частности. Странное выражение лица для шлюхи.

– Вы ей нравитесь.

Серебров удивленно приподнимает бровь. Это что, с ним, как со школьником, сейчас будут воспитательную беседу проводить?

– По-моему, я не спрашивал твоего мнения. Принесла кофе? Проваливай, если не хочешь остаться без работы.

– Я работу найду, – весело хихикает Наташа. – А вот вы, если не перестанете на всех бросаться, завалите совещание. Плохо для прибыли.

– Умная нашлась какая.

Нет, все же совсем идиоток он трахать не умеет. Инстинктивно выбирает каких-то стервозин. Что Вероника, что эта – одного поля ягоды. Ну да, права она, без работы не останется. Если твоя работа – раздвигать ноги, работодателей полно. С инженерами и программистами, жаль, сложнее.

Что за мир, где шлюхи успешнее, чем врачи?

– Она фотографируется так, чтобы казаться лучше. Считает, что у нее неидеальная фигура, поэтому поворачивается чуть полубоком, вот так. И приподнимается на носочки. Так фотографируются не для себя.

– У тебя все?

– Отгул хочу. На завтра.

– Подрабатываешь?

– Ребенок ветрянку подхватил.

Серебров давится кофе и надсадно кашляет. Какой, мать ее, ребенок?!

– У тебя дети?

– Да, иногда я ртом могу не только то, что вам хочется, но и отвечать на вопросы. Которые вы, впрочем, не хотите задавать. Хотя бы резюме мое, что ли, прочитали.

Что ж, упрек справедливый. Когда он ее собеседовал, смотрел совсем не на резюме.

Любопытство берет свое. Едва за Натальей закрывается дверь, Серебров находит в почте отклик на вакансию и теперь уже внимательно читает. Наталья Диденко, тридцать один год, в разводе. Имеется ребенок шести лет. Образование…

– Ни хрена себе, – вырывается у него.

Выходит в приемную. Рыженькая девчонка, на вид тридцать, конечно, не дашь. Бойкая, активная в постели, такая, какую он искал.

– Генетик? Серьезно? – спрашивает он.

Бойкая сексуальная секретутка, как он ее называл, стремительно превращается в немного испуганную Наталью, генетика с образованием престижного вуза.

– Какого?

Она долго молчит.

– Ну нет в науке денег, нет! Мне ребенка кормить! – наконец выдает. – Что вы на меня смотрите? Где медицина, там генетика. Я же на секретаря отправляла резюме. Думала, будете отдавать приоритет профильному образованию.

– А чего согласилась-то, когда я озвучил требования?

– Деньги нужны, – говорит тише, будто стесняясь. – Да и так. Секс люблю. Кому нужна с ребенком?

Ему, кажется, нужна. Только не эта.

Его посещает занятная мысль. Как-то после развода женщины стали его удивлять. То ли стареет, то ли просто, будучи в браке, не обращал ни на кого внимания.

– Профессию-то любишь?

– Любила. После декрета никуда не брали, только в научный центр. На тринадцать тысяч плюс премия пятнадцать процентов.

– В лабораторию пойдешь? К генетикам?

– Откуда вы знаете, что я хороший спец?

– Ну выгонят, если нехороший. Там свои начальники. Вернешься. Зарплату не порежу. Толку тебе здесь куковать.

У нее даже голос пропадает.

– Хочу… – неуверенно, будто боится, что он передумает. – А вам это зачем?

– Старею, – бросает Серебров. – Член падает, а сентиментальность поднимается. Отгул бери. И заявление пиши новое о приеме, в отдел кадров отнесешь.

Она, кажется, в шоке. А у него в голове только брошенная вскользь фраза «вы ей нравитесь».

Телефон, оставшийся на столе, светится тремя неотвеченными. Все три от Кисточки.

«Какое?»

«Совсем ни одно? Тогда покажите, что нужно купить! Иначе я сойду здесь с ума».

«Ну что вы молчите?! Аня уже на меня странно косится».

«Работал. Дай мне минуту».

Кисточка померила четыре платья. Как он и просил, черные. Почему вдруг так захотелось увидеть ее в черном? Понятия не имеет, но подумалось, что в конце лета, на вечеринке в его компании она особенно хорошо будет смотреться в классическом черном платье. Хотя сейчас он готов отступиться от идеи и дать добро на менее классическое платье.

Ей явно помогает эта ее новая подружка. Магазины приличные. Уже хорошо.

Первое платье слишком длинное, второе с дурацким, как у школьницы, воротником. А третье, пожалуй, идеальное. Простое, из плотного хлопка, с рукавами в три четверти и короткой, но не слишком, юбкой. Кисточка в этом платье удивительно хороша и удивительно невинна. Не хватает только особого праздничного лоска и, пожалуй, аксессуаров.

«Третье», – пишет Сергей.

«Хорошо. Мне оно нравится».

«Ты помнишь о следующем задании?»

«О каком?»

Он смеется. Хитрая Кисточка, в Сети легко сделать вид, будто не понимаешь, о чем речь. Если бы они говорили тет-а-тет, она наверняка бы уже краснела и отводила глаза. Все она помнит.

«Под платье нужно подобрать белье. Хочу посмотреть варианты».

«Я не могу! Я же с Аней!»

«Вы и в примерочных не расстаетесь? Тебя никто не заставлял брать ее с собой, сама виновата, Кисточка».

«Я же ничего не понимаю в этом и не ношу такие платья. Мне нужен был консультант».

«Я – твой консультант».

«С вами не так весело».

«Да ты что? Со мной может быть о-о-о-о-о-очень весело в примерочной. Как-нибудь покажу».

«Вот! А Аня ко мне не пристает!»

Пожалуй, он будет переписываться с ней каждый день вместо десерта за обедом. Заодно снизит потребление углеводов.

«Кисточка, не уходи от разговора. Я плачу за твой наряд и хочу его видеть».

«А если его оплачу я, можно не фоткаться в белье?»

«Нет».

«А как же сюрприз?»

«Что?»

«Разве интересно заранее знать, с какой начинкой конфета? Должны быть сюрпризы».

Серебров недоверчиво смотрит в смартфон. Это она сейчас намекает, что белье он увидит, когда снимет с нее платье? Ой, доиграется Кисточка, он до корпоратива не вытерпит.

«Не заговаривай мне зубы. Или ты фоткаешь то, что выбрала, или идешь без белья».

«Хорошо».

Ну вот, сдалась, умничка. Имеет он право хоть на какие-то радости? И так дал свободы – завались. Живи, трать деньги, воспитывай ребенка, гуляй по соседям, рисуй, развлекайся. Работай, сколько хочешь, в постели валяйся хоть до полудня. Может он и себе кусочек такой радости урвать?

Сергей ждет десять минут, двадцать, но фотографий от Кисточки нет.

«Ну? Ты там делаешь памятный альбом?»

«Вы о чем?»

«Я жду фото. Ты сказала «хорошо».

«Вообще-то я имела в виду другое… и «хорошо» относилось к тому, что фото не будет.

«Кисточка-а-а-а-а-а», – этот текстовый вопль в сетевое пространство и вполовину не отражает его состояние.

«Что? Ну что? Вы же знаете, что я к такому не привыкла. Я не могу фотографироваться в белье. Могу нарисовать. Хотите?»

«Хочу тебя. Но не могу. А ты мне в малости отказываешь».

Мессенджер преступно долго мучает его тишиной. А пришедшее затем сообщение приходится перечитать несколько раз, чтобы осознать смысл и успокоиться. С каких пор он стал так мгновенно заводиться?

«Завтра можно».

«Это сейчас ты у телефона? Кто-то стащил у тебя трубу и шутит?»

В голове словно наяву звучит голос Кисточки, чуть смущенный и совсем немного возмущенный.

«Что же вы из меня школьницу-то делаете? Я не убегаю. Но и не могу с ходу вести себя так, как ваши другие… подруги».

Другие подруги сейчас заняты. Одна таскает бизнес-ланчи, а вторая пишет заявление на перевод. И они обе его совершенно не интересуют. А та, кто интересует, издевается.

«Договорились, ты победила. Завтра в восемь ты моя, а через неделю ты идешь со мной в одном платье».

«И туфлях».

«Это незначительные мелочи».

Серебров остается чрезвычайно довольным собой. Ощущение, будто выиграл в лотерею, только приз – совсем не деньги, в общем-то, ему ненужные. Гораздо более ценный и интересный приз.

* * *

Я сижу без задних ног на диване в гостиной. Рядом, на светлом ковре с длинным ворсом, валяются пакеты. Состояние такой вымотанности, что не хочется ни есть, ни пить, ни шевелиться.

Наверное, в походах по магазинам есть своя прелесть. Совру, если скажу, что выбирать из шикарных платьев наиболее шикарное неприятно или скучно. Мерить наряды, чувствовать себя красивой, глядя в зеркало, – все это волнующе. И Анина компания очень помогает, и покупкам я радуюсь. Но эмоционально вымотана в ноль.

Переписка с Сергеем – это когда каждое нажатие кнопки «отправить» сопровождается выпрыгивающим из груди сердцем. Мне и раньше было важно, что скажут о моем выборе подруги или родители, а сейчас, показывая платья, я молилась, чтобы хоть одно пришлось Сереброву по вкусу. Услышать, что все наряды сидят как на корове седло, – страшный иррациональный кошмар девушек.

Дистанционно, не видя его лица, не слыша бархатистый уверенный голос, можно позволить себе лишнего в переписке. Конечно, за это «лишнее» придется платить. Не сейчас, завтра, я сама на это согласилась, и не просто согласилась, а сделала первый шаг. Если думать об этом, можно свихнуться. Поэтому я просто сижу и наслаждаюсь тишиной. Хотя она и неполная: со второго этажа доносятся звуки фортепиано. Я так и не поговорила с Серебровым о возмущении Кости. Не до того оказалось, да и все еще злюсь на его выходки. Потерпит, не маленький.

Эля сегодня в ударе: они с Мариной играют незамысловатую песенку. Я даже начинаю засыпать под нее, но возвращаюсь в реальность, едва все стихает. Нехотя поднимаюсь: Элю надо накормить обедом. А пока она ест, мы с Мариной посидим в гостиной с чашечкой кофе.

– Ну что? Есть у нее склонность к музыке? – спрашиваю я.

Марина пожимает плечами.

– Да кто же ее знает. Ребенок творческий, но феноменального слуха я не вижу. Ей нравится делать что-то в компании, приятна забота. Думаю, она с одинаковым удовольствием может петь, танцевать и рисовать. Отдай ее куда-нибудь.

Голова еще гудит после похода по магазинам, поэтому я не соображаю, что ляпаю:

– Да, как только вернемся домой, поищу недорогие кружки.

Марина снова смотрит с подозрением.

– Ты что, заранее уверена, что расстанешься со своим Сергеем?

Хочется обругать себя всеми словами. Я так хочу сохранить в тайне подоплеку наших отношений! И сама даю подруге поводы для новых вопросов.

– Брось, Марин, – наконец придумываю, что сказать, – он только что развелся, зачем ему серьезные отношения с матерью-одиночкой? Это мимолетное увлечение собственной сотрудницей. Никто из нас не воспринимает его всерьез.

Марина хмыкает, а я старательно делаю небрежный вид.

– И все? – спрашивает она.

– И все, – твердо отвечаю я. – Я ответственна за Элю. И не могу придумывать имена общим детям, едва встретив мужчину. Будь что будет.

– Ладно, шут с вами, но, знаешь…

Мы подскакиваем от грохота на лестнице. Обернувшись, я вижу Костю. Очевидно, костыль соскользнул со ступеньки и парень потерял равновесие. Забыв о том, что еще недавно я на него злилась, срываюсь с места, чтобы помочь, а Марина говорит:

– Да ладно, Жень, он же не беспомощный, в конце-то концов, здоровый мужик, сам встанет.

Я качаю головой. Марина сильно обижена за неласковый прием Сереброва-младшего. Но не помочь ему я не могу. Вернее, не попытаться, потому что едва я приближаюсь, Костя нервно отмахивается и рычит сквозь зубы:

– Отстань от меня!

Что ж, Марина права. Надо хоть иногда слушать старшую подругу. Меня, если честно, немного пугает взгляд Кости. Они оба, два брата, загадки, слишком сложные, чтобы предсказывать их реакции и действия. Мне кажется, с Сергеем я словно ступаю по тонкому льду, не зная, после какого из шагов раздастся пугающий треск. А Костя… он ненавидит жалость к себе, но других чувств и вовсе не принимает. Я не знаю, как им помочь.

И я действительно в этом доме лишь временное явление.

Я морально готовлюсь к встрече с Сергеем, но он приходит слишком поздно. Пропускает и ужин, и восьмичасовую встречу у стены. Я со странной тоской думаю, уж не на свидании ли он. Вряд ли такой, как Серебров, остается надолго один.

Подобные мысли не должны приходить, однако отделаться от них невозможно. А мучительное ожидание добавляет беспокойства. Раз за разом я спрашиваю себя, почему мне так страшно перед ночью с ним. Мы уже занимались любовью, а до этого делали вещи, о которых я даже в романах не читала. И никогда Сергей не забывал о моем удовольствии. Скорее наоборот, сам оставался ни с чем, в то время как я с удивлением узнавала границы эмоций, которые способна испытывать.

Я нравлюсь ему, иначе он бы не делал все это. Я получаю удовольствие, даже просто находясь рядом. У меня есть все, что нужно для счастливой и беззаботной жизни, но мне обязательно нужно придумать проблемы!

К вечеру, назначенному мной же, готовлюсь обстоятельно. С утра устраиваю с Элей активные игры в мяч, в обед они с Мариной занимаются, а затем запускают в пруду кораблики, после мы идем к Аниным детям, и сразу после ужина Элька отрубается, довольная насыщенным днем. А я размышляю, что надеть.

Останавливаюсь на платье-рубашке, помня о страсти Сереброва к подобным вещам. Мне хочется ему понравиться, увидеть в потемневших глазах если не восхищение, то хотя бы желание. Даже смеюсь: никогда еще не собиралась на работу так тщательно. Не укладывала волосы и не красила ресницы.

Я готова. Внешне. Внутренне все еще в смятении, рука дрожит, застегивая браслет.

Когда спускаюсь вниз, Сергея нет. Сначала кажется, из-за нервов я не смогу взять в руки кисть. Сижу на диване, рассматриваю ногти и размышляю, не найти ли мастера по маникюру. Эта мысль изрядно пугает. Обычно я обрезаю ногти под корень, чтобы не мешали во время рисования, но сейчас вдруг хочется изящный френч. И на вечере это будет уместно, если не сказать обязательно.

Я меняюсь. Неуловимо, медленно, подчас сама не замечая, но меняюсь. И если бы десять месяцев назад кто-то рассказал, по чьей воле будут происходить эти изменения, рассмеялась бы ему в лицо.

Ждать быстро надоедает. Беру кисть и начинаю прорабатывать башенку на стене, поддавшись порыву, дорисовываю стайку птичек, порхающих над крышей. Когда заканчиваю последний птичий силуэт, вдруг чувствую, как на плечо ложится рука.

Серебров разворачивает меня к себе, но я сопротивляюсь и умоляю:

– Птичка-а-а! Надо докрасить!

– Ты же не собираешься прятаться от меня за работой?

– Нет, но я должна докрасить птичку, раз начала. Пять минут!

Краем глаза вижу, как мужчина проходит к дивану и наливает в чашку кофе из термокофейника, который я зачем-то принесла из кухни.

– Где дите? – спрашивает Сергей.

– Спит, умаялась.

– А Рита?

– Поехала на какую-то встречу.

– Рому взяла?

– Да, поэтому мне было велено или не выходить, или звонить какому-то Артему.

– Значит, мы почти одни?

В его голосе будто слышится некий вызов. «Что на это скажешь?» – так и просится фраза. Но я пожимаю плечами:

– Да, значит, так.

– Долго тебе там с этой птичкой? Я соскучился.

Сердце пропускает удар, а потом с силой бьется о грудную клетку. В двух словах целый океан эмоций и сомнений. Закрашиваю последний участок и откладываю кисть. Даже не испачкала платье.

– Ну? Ты все? Иди ко мне.

Я сажусь на диван, чувствую слабый запах парфюма и думаю, что, пожалуй, тоже немного соскучилась.

– Расскажи, что ты делала сегодня. Думала обо мне?

– Ммм, – я делаю вид, что вспоминаю, – кажется, нет.

В это время подушечками пальцев он мягко выводит узоры на моем бедре. И эта нехитрая ласка уже уносит меня куда-то далеко, отключает мозг напрочь. Поэтому я даже не понимаю, о чем меня Сергей спрашивает.

– Что ты хочешь?

– Я? Не знаю… это я должна задавать вам… тебе то есть, такой вопрос.

– Хорошо, – он довольно улыбается, – а что ты можешь предложить?

Краснею. От Сереброва пахнет кофе, приятно и пряно.

– Я ничего не умею.

– Ты думаешь обо мне, когда себя ласкаешь?

– Нет, я…

Губы безумно близко.

– Никогда не пыталась?

– Без тебя не получается.

Я признаюсь в том, что даже мысленно не проговаривала, это был мой секрет, не самый большой, но самый мучительный.

Мы целуемся, будто забыв, что находимся не в спальне, за закрытыми дверями, а в гостиной. Но сил отстраниться нет. Я таю под медленными дразнящими прикосновениями ладоней. Упускаю момент, как оказываюсь лежащей на диване, а когда на секунду мысли проясняются, немного пугаюсь и упираюсь ладошками в грудь Сергея.

– Не здесь же!

– Почему? Это мой дом. Если я хочу девушку в гостиной, зачем мне прятаться? Ребенок спит, Риты нет.

– А Костя?

– А Костя меня не интересует.

Мы замираем в странной и волнующей позе. Я лежу, с сомнением взираю снизу вверх на Сереброва. Волосы растрепаны, а губы припухли и ноют в ожидании нового поцелуя. Одна нога закинута на спинку дивана, а вторая почти касается пола. Сергей стоит на коленях, ничуть не смущаясь моего вида. Рубашка до середины расстегнута, и видно загорелую кожу. Мы молчим, но обоим ясно, что обсуждать больше нечего. Я уж точно не смогу подняться, чтобы дойти до спальни.

Я умираю, сгораю от желания, чтобы он ко мне прикоснулся. А еще хочу прикоснуться сама, но пока не решаюсь, еще тлеют остатки смущения.

– Хорошо, – наконец говорит Серебров, – если так боишься, что нас увидят, к основному блюду перейдем в комнате. Пока закуска.

Он склоняется, чтобы снова накрыть мои губы поцелуем, и, пока я борюсь с желанием провести ладонью по его животу, вдруг медленно входит в меня, отчего я выгибаюсь и не сдерживаю стон.

Проникновение такое неожиданное и уверенное, что я даже не успеваю привыкнуть к ощущению его члена в себе. Меня захлестывает волной, я чувствую, как все возбуждение сплелось в тугой комок нервов внизу живота. Чтобы хоть как-то держаться, не потерять единственный ориентир в совершенно новых чувствах, обнимаю мужчину за шею и закрываю глаза.

Ощущения становятся во сто крат ярче. Мощные, глубокие и резкие толчки оставляют меня без дыхания. Пряжка ремня, небрежно отброшенного в сторону, ледяным металлом касается горящей огнем кожи. Я не принадлежу себе, целиком и полностью сейчас я – собственность этого мужчины, который просто берет то, что ему предложили, не думая ни о нежности, ни о ласках.

Мне казалось, секс – это в первую очередь эфемерные эмоции. Бабочки в животе, дрожь в коленях, приятное щекочущее удовольствие или сладкий, немного болезненный спазм.

Но я остро, каждой клеточкой, чувствую все. Губы на своих губах, руку на бедре, мягкую прохладную обивку дивана под коленом, проникновение, движения, прикосновения к клитору, от которых тело словно пронзают разряды тока.

Я могу отвечать на поцелуй, прижиматься крепче или вцепляться ногтями в его шею, сжимать мышцы внизу и ловить срывающиеся с губ хриплые стоны. Это очень реально, реальнее ощущений просто не существует.

Мне кажется, пытка никогда не кончится, но хватает нескольких секунд, во время которых Сергей совсем чуть-чуть помогает мне рукой. Я закусываю губу, чтобы не вскрикнуть, замираю и ловлю волны удовольствия. Не только своего. Мне тяжело, когда Серебров на несколько секунд всем весом вдавливает меня в кровать, но он тут же перекатывается так, чтобы уложить меня сверху. И долго задумчиво перебирает мои растрепавшиеся кудри.

– Надо поужинать. А потом у меня на тебя, Кисточка, большие планы.

У меня почти нет сил двигаться, а мягкие, поглаживающие голову движения еще больше расслабляют. Ужин волнует меньше всего, а вот дальнейшие планы – да. Кажется, я уже не способна на какую-либо активность.

– Хочу провести с тобой день, – вдруг говорит Серебров. – Заселиться в отель, утром позавтракать в постели, вечером сходить в спа или сауну. Ты можешь оставить ребенка с подругой? Она придет посидеть с ней?

– Придет. Только они с Костей повздорили, и я не уверена, что к нашему возвращению от дома что-то останется.

– Повздорили? На тему?

– Слишком громко играла на рояле…

– Это мой рояль.

– Ну да, я тоже так сказала и обещала поговорить с тобой, но забыла.

– Ну вот, сейчас говоришь.

– Угу, – вздыхаю, – и что делать? Эля любит, когда Марина приходит. Если она не сможет, будет обидно. Но у них, кажется, прямо-таки ненависть.

– А ты не думала, что наоборот? – вдруг спрашивает Сергей.

Смысл вопроса доходит не сразу, а когда все же доходит, я удивленно приподнимаю голову.

– Костя ненавидит свое увечье, – пожимает плечами Сергей. – И рычит, увидев потенциально привлекательную девушку, которая ему нравится. Потому что бесит, потому что обидно. Что она видит его таким. Непросто из плейбоя с деньгами превратиться в инвалида.

– Почему он не сделает протез? – спрашиваю.

– Спроси сама. Никто не может его уговорить даже пройти обследование. Я думал, может, у тебя получится. Отдать тебя ему…

– Почему не отдал?

– Потому что сволочь.

Я смеюсь, потягиваюсь, с наслаждением разминая позвоночник.

– Ты не сволочь. По крайней мере не с братом.

– Добрая Кисточка. Так что, хочешь со мной в отель?

– Наверное, хочу. Я не привыкла к таким развлечениям, поэтому не понимаю своего счастья.

– Придется показать. А к чему ты привыкла? Давай придумаем развлечение из твоего мира. Вдруг мне интересно?

Я долго размышляю о том, чего бы мне хотелось. Удивительно, но я очень давно не выбиралась куда-то без Эли, с целью развлечься самой, а не повеселить племяшку. Прошлая жизнь, та, что была до смерти родителей, вспоминается смутно, словно далекий, но яркий сон. Какой я была?

– Хочу в театр, – наконец говорю.

– В театр? – Серебров будто не верит услышанному. – Прямо вот в театр? В такое место с красными шторами и неудобными креслами?

С каждым его словом мне все больше и больше хочется увидеть Сергея в театре.

– Да. В театр, на какой-нибудь спектакль.

– Кисточка, я ничего в этом не понимаю.

– Мы выберем простую постановку. Комедию или водевиль.

– Ты хоть представляешь, как я там буду смотреться?

– А я на вашем корпоративе?

– Ты молода и очаровательна.

– Я не напрашивалась.

– Хорошо. Значит, в субботу оставляешь ребенка с подружкой, идем на вечеринку, потом заселяемся в отель, трахаемся до потери сознания, утром спускаемся в сауну, потом обедаем и возвращаемся в мерзкие будни. Через неделю идем в твой театр. Норм план?

– Вполне. Ты голоден?

– Не так, как ты думаешь.

Мы снова целуемся, уже медленно и лениво. Будь моя воля, я бы провалялась на диване весь вечер. Удивительно спокойно, тепло и безопасно. Можно спрятаться за широкой спиной мужчины, прижаться носом к горячей коже, закрыть глаза и ни о чем не думать. Не подсчитывать деньги до зарплаты, не размышлять, чем накормить завтра Эльку. А если позволить мыслям развернуться, то можно помечтать о планах.

Планы – это хорошо, планы – это предвкушение, уверенность, ожидание. Я буду считать дни до субботы, а потом и до театра. И где-то между этими событиями обязательно наступит момент, когда стена будет закончена. Придется завести непростой разговор.

Но сейчас-то работа еще в разгаре.

Кажется, сил совсем нет, и лишь чудом мне удается подняться, чтобы заняться ужином. Сергей переодевается, пока я разогреваю сковородку и достаю из холодильника замаринованные стейки. Из-за шума вытяжки я не слышу, как мужчина тихонько подкрадывается, и вздрагиваю, когда его руки смыкаются на моей талии.

– Что это? – спрашивает он.

– Стейки из индейки.

– Я что, должен готовить себе ужин сам? Что это за конструктор? Влюбленная Рита совсем перестала готовить?

– Это я попросила оставить маринованное мясо. Разогретый стейк невкусный.

Мне дарят поцелуй, почти невинный, в макушку.

– Какая заботливая Кисточка.

Правда, за невинным поцелуем следуют уже менее невинные. Я с удивлением познаю собственное тело. Сейчас вот обнаруживаю, что мозг отключается практически мгновенно, если я чувствую поцелуй в шею. А если этот поцелуй продолжается, длится и длится, то держать лопатку я тоже не в состоянии, как и стоять без посторонней помощи.

– Я сожгу ужин, – пытаюсь протестовать, хоть и совершенно не хочется.

– Да и пофиг. Пиццу закажем.

– Сюда возят пиццу?

– Сюда возят все.

– Ну хватит, – уже умоляю, потому что нельзя же так!

– Ладно, – разочарованно бурчит Серебров, – сам напросился.

Мы ужинаем индейкой с брусничным соусом, пьем вкусное вино и молчим. Я украдкой рассматриваю Сергея, который не стал надевать рубашку и спустился в одних джинсах. Приходит странная мысль, что когда он босиком, то выглядит особенно привлекательно. Почему именно босиком? У него хорошее тело, я солгу, если скажу, что он не нравится мне. Но я всегда подмечаю детали, которые можно использовать для портретов. Босые ноги – очень ценная деталь.

«Смотри не влюбись», – вдруг мысленно говорю себе.

Замираю от ужаса, пугаюсь этой мысли, как огня. Нельзя! Ни в коем случае нельзя! Нужно каждую минуту помнить, что наши отношения – лишь контракт, договоренность, плата за помощь. И с любовью ничего общего не имеют. Иначе, вернувшись домой, я окажусь лицом к лицу не только с привычными проблемами выживания, но и с опустошающей болью потери, которую один раз уже пережила.

– О чем задумалась? – спрашивает Сергей.

– Так, ни о чем.

Мы заканчиваем ужин. Вино бьет в голову, я чувствую себя неприлично сытой, пьяной и счастливой. В душе даже не поднимается сомнение, когда Серебров уверенно ведет меня за собой в комнату. Мы снова оказываемся в постели, и опять я растворяюсь в медленных чувственных поцелуях, плавлюсь под прикосновениями. Растворяюсь в его движениях, с легкой горечью, приправленной наслаждением, понимаю, что готова на все, лишь бы продлять мгновения ласки бесконечно. Чувствовать на себе его губы снова и снова, задыхаться от резких толчков, слышать прерывистое хриплое дыхание, ощущать каждый сантиметр плоти, входящей в меня. Невыносимо близко, нестерпимо жарко и жутко волнующе.

– Чего ты хочешь? – спрашивает он, когда я перевожу дыхание после очередной волны наслаждения. – Надо ловить момент, учиться получать удовольствие. С игрушками или… еще с чем-нибудь.

Он нависает надо мной, опираясь руками, взглядом ведет по губам, шее, останавливается на сосках и медленно трогает их языком, прикусывает зубами, вырывая у меня слабый – на что-то более осознанное не хватает сил – стон.

– Ну что ты молчишь? – улыбается Сергей. – Неужели у тебя нет фантазий? Никаких желаний, о которых ты думала, но не решалась воплотить?

– Боюсь, что нет. – Я смеюсь, глядя на его разочарование. – Предупреждала же, что у меня нет никакого опыта. Секс в моих представлениях должен был быть чем-то возвышенным, не знаю, как объяснить…

– А реальность жестоко разочаровала?

– Нет. Но в реальности все иначе.

– Хорошо. Я знаю, что тебе нужно. Ну-ка, перевернись на живот.

Я чувствую себя беззащитной, лежа без одежды на постели. Совершенно не к месту приходит ассоциация с открытой для хищника спиной. Прошли миллионы лет эволюции, а я все равно сжимаюсь, оказываясь уязвимой. В сотый раз напоминаю себе, что секс – это не война, и что до сих пор, с самой первой встречи, ничего, кроме удовольствия, рядом с Сергеем я не чувствовала.

Вздрагиваю, когда поясницей чувствую что-то теплое и жидкое.

– Это просто масло. Кокосовое.

Комната наполняется сливочно-ореховым ароматом. Медленно, аккуратными и дразнящими движениями, мужчина растирает масло по моей спине. Мне кажется, я сейчас начну мурчать, как кошка. Работа у стены дает свои последствия, порой к вечеру напряжение в спине становится нестерпимым. Но мои попытки растереть ее или полежать на игольчатом коврике не идут ни в какое сравнение с массажем Сергея, потому что это просто нереальный кайф.

Кожа горит, меня бьет мелкая дрожь, а мышцы расслабляются. Руки сильные, пальцы разминают позвоночник, я едва сдерживаюсь, чтобы не подаваться навстречу. И даже когда он спускается ниже, к ягодицам, не делаю попыток протестовать, мне ужасно хорошо. И да, это то, до чего я бы ни в жизни не додумалась, но о чем теперь буду мечтать каждый день.

Когда Сергей будто невзначай проводит рукой между ног, я вздрагиваю от острого, пронзающего низ живота возбуждения.

– Больно? Извини, – делает вид, что не понимает, какой эффект оказывают его действия.

Ждет, чтобы попросила, хочет помучить.

Я непроизвольно чуть развожу ноги в стороны, внизу все горит, а в голове туман. Спроси кто мое имя – вряд ли скажу.

– Перевернись.

Я стону от разочарования, послушно переворачиваюсь и закрываю глаза, прекрасно зная, что щеки сейчас горят огнем. Масло льется на живот, мышцы сводит от напряжения.

– Ну, Кисточка, расслабься, тебе надо отдохнуть.

Отдохнешь тут, когда трясет от возбуждения и хочется плакать от щемящей нежности, смешанной с жалостью к себе. Я готова возненавидеть себя за то, что тянусь к ласке, за то, что впитываю его нежность, как губка, и чувствую, что мне мало, мало, мало! Я так давно не получала простой человеческой ласки. Бедная моя Элька, как она с этим справляется?

Невольно из груди вырывается всхлип, который приводит Сергея в замешательство.

– Кисточка… что такое? Тебе больно?

Я качаю головой, но нега и желание уже ушли, оставили после себя опустошенность. Мне не хочется, чтобы он видел все это в моих глазах, я отворачиваюсь и – это выходит совсем непроизвольно – сворачиваюсь клубочком.

– Ну вот, – вздыхает Сергей. – И как это понимать?

– Извини. Это… не важно. Забудь.

– Ты плачешь?

– Нет.

– А то я не слышу.

Я плачу. Почему, сама не знаю, просто нет сил больше прятаться. Мне до ужаса не хочется возвращаться в свою реальность, снова оставаться один на один с выживанием, с проблемами. Они словно смотрят на меня из темноты, тянут свои призрачные лапы, и лишь высокий забор этого огромного дома пока еще защищает нас с Элей от реальности. Но я знаю, что однажды окажусь лицом к лицу с темнотой, и заранее боюсь.

Никто не обещал Сереброву, что новая любовница будет взрослой и разумной.

Он укрывает меня пледом. Красивым таким, клетчатым, немного новогодним. Скоро осень, а за ней и зима. Новый год, мандарины, гирлянды.

– Прости меня, – вытираю глаза и поворачиваюсь, – я неважно спала сегодня. Да и вообще… осень скоро.

– А что у нас осенью?

Мужчина осторожно заправляет непослушную прядку волос мне за ухо.

– Не знаю. Ненавижу осень. Всегда что-то случается.

– Этой осенью не случится.

– Невозможно. Это мое проклятие.

– Вот увидишь. Будет самая обычная осень, никаких происшествий.

Тиски, сжимающие сердце, немного слабнут. Я обнимаю подушку, рассматриваю Сереброва в полумраке комнаты, слушаю удары своего сердца и думаю, что надо бы пойти к себе. Вряд ли у кого-то из нас еще остались силы на продолжение ночи, так какой смысл здесь валяться?

И, когда я уже почти решаюсь подняться, чтобы найти свое платье, Сергей делает совершенно неожиданную вещь: притягивает меня к себе и обнимает.

– Поспи.

– А если Эля…

– Я тебя разбужу, когда буду вставать на работу, пойдешь к себе.

Спорить сил нет. А желания – тем более.

– Если я завтра приеду с работы к восьми, ты сможешь порисовать в том, что я пришлю?

– Смогу.

– Тебе это не нравится?

– Я не знаю. Мне кажется, я смотрюсь глупо. И не умею… ну, соблазнительно все это носить.

– О, ты совершенно не права. Ты смотришься потрясающе. И соблазняешь, даже если просто стоишь и ничего не делаешь.

– С такой задачей я справлюсь, пожалуй.

Засыпая в его руках, уже почти проваливаясь в темноту, задаю вопрос, который волнует меня уже давно:

– Ты уверен, что мое присутствие на твоей вечеринке будет уместным?

– Это единственное, ради чего стоит туда идти.

Глава семнадцатая

В мою жизнь проникает чужая. Медленно, неотвратимо. Без моего на то согласия, просто проникает и остается.

Неделю до вечеринки я живу в пугающей монотонности. В ней нет ничего тревожного или унылого, страшит то, что еще недавно я считала подобные мелочи из ряда вон выходящими, а сейчас…

Я встаю утром, после ухода Сереброва на работу. Пока Эля спит, делаю себе кофе и рисую, утром хорошо и спокойно работается. Затем помогаю Рите с завтраком, болтать о пустяках по утрам становится доброй традицией. Бужу Элину, кормлю ее, и ровно час мы гуляем по территории дома. Затем приходит Марина, я снова погружаюсь в работу. Неизменно в этот час спускается Костя. Мы почти не разговариваем, но я чувствую висящее в воздухе напряжение. Он демонстративно уходит в сад, пока в доме Марина. Как-то вечером Сергей делится, что готов приглашать ее чаще, чтобы брат больше времени проводил на свежем воздухе.

Марина уходит, и мы с Элей устраиваем сончас: вместе спим на огромной кровати у меня. Потом идем в гости к Ане, иногда она берет водителя с машиной, и мы дружной толпой едем в кино или в парк, кататься на аттракционах. По возвращении я кормлю Элю, мы немного играем, и ровно в восемь я снова рисую.

Днем всегда приносят что-нибудь для вечера. Серебров не изменяет себе: в пакетах не бывает пошлых костюмов из магазинов для взрослых. Я рисую в рубашках, шелковых сорочках и только один раз в черном кружевном комплекте. Обычно удается порисовать хотя бы минут двадцать, но вот в белье не успела и минуты.

Мне нравится каждый вечер окунаться в новые ощущения, узнавать собственное тело и чувствовать себя желанной. Такая обыденность тоже немного пугает.

Дом подчинен своему особому распорядку. Мы все – его часть, и страшно представить, что случится, когда какой-либо из частей придется уйти. А рано или поздно это неизбежно случится.

В субботу я начинаю нервничать заранее. Стараюсь жить по привычному распорядку, тем более что Сергей уехал на работу, но получается плохо. Даже Элька замечает, что я непривычно молчалива, и все спрашивает, не заболела ли я. Потом приходит Марина, и я отправляюсь собираться.

Сначала ванна, затем пилинги, маски и масла, потом платье и укладка. В зеркале отражается до ужаса непривычная Женя. Слишком взрослая, несмотря на легкомысленно расклешенное платье. Чуть завитые волосы собраны незаметной заколкой, плотная ткань скрывает отсутствие белья, чулки идеально совпадают с тоном кожи, а на высоченных тонких каблуках я училась ходить всю неделю.

– Точно не хочешь побрызгать прическу лаком? – спрашивает Марина, помогая мне с макияжем.

– Точно. Сергей не любит всякую химию.

– А ты все делаешь так, как он любит?

– Я же с ним иду.

– Но ты же не его любимая куколка. Имеешь право краситься чем хочешь?

– Зачем? – смеюсь я. – Просто потому, что могу вылить на себя кучу блесток? Из вредности?

Марина тоже смеется, она по-своему волнуется, и я ее очень хорошо понимаю, ведь я фактически вру о природе наших с Серебровым отношений. Пока что удается загонять мысли о грустном в самый дальний уголок сознания, но они все чаще бьют под дых в самый неподходящий момент. За это я себя порой ненавижу.

Маринка с Элей уходят гулять, а я стою перед зеркалом в комнате и нервничаю. Никогда не бывала на подобных мероприятиях, даже с родителями. И уж точно не в качестве чьей-то спутницы. Как меня примут? Что будут говорить?

Дверь тихо открывается, впуская Сергея.

– Ух ты, – медленно тянет он, обходя меня и внимательно рассматривая, – только обещание толкнуть речь не дает мне оставить тебя в таком виде дома.

– Что?! – пугаюсь я. – Плохо?

По его хитрой плотоядной усмешке понимаю, что совсем не плохо: именно так он смотрит на меня, когда я рисую для него вечерами. С горящими глазами.

Он встает позади меня, глядя на наше отражение в зеркале, прижимает к себе и ладонью ведет по моему колену вверх, к бедру, приподнимая юбку, доходя до краешка чулок. И еще выше, к границе дозволенного, вырывая у меня стон.

– Умничка моя, – довольно мурчит на ухо, удостоверившись, что я без белья. – Не хватает деталей.

Достает из кармана небольшой бархатный мешочек и вкладывает его в мои ладони.

– Подержи-ка.

Достает из мешочка тоненькую невесомую нитку жемчуга и застегивает у меня на шее. Это идеальное сочетание: черное платье и натуральный, немного неровный белоснежный жемчуг.

Следом за бусами появляются жемчужные сережки-ниточки со сверкающими бриллиантами на концах. И в довершение образа классическое колечко с особенно крупной жемчужиной.

– Ну вот. Теперь другое дело.

– Я так разбалуюсь.

Серебров смеется.

– Ты? Человек, который стесняется попросить купить ему крем для рук?

Я поворачиваюсь к нему, чтобы поблагодарить за подарок, но мне все еще сложно первой целовать, едва я окунаюсь в омуты темных глаз, тут же забываю, как дышать.

– Не издевайся. Я не привыкла жить за чей-то счет.

– Ну давай предложи оплачивать половину коммуналки. Или начни оставлять в тумбочке деньги на случай, если я поеду за продуктами.

– Да ты уже забыл, каково это – ездить за продуктами. За тебя это делают Рита с водителем.

– Я забыл?! Кисточка, не буди во мне зверя, а то придется доказать, что ты не права.

– Что-то я не слышала о зверях, которые с особой жестокостью бегают по «Ашану» в поисках макарон.

– Узнаю, кто дает тебе уроки сарказма, закопаю под кустом.

– Аня, – тут же сдаю я соседку.

– Вот она – суть женской дружбы. Хоть бы для вида посопротивлялась допросу.

Мне кажется, если я буду смеяться еще больше, то не смогу никуда идти, начну икать. Но время неумолимо приближается к шести, нам пора выдвигаться. Машина уже ждет внизу, мне остается только чуть пшикнуть на волосы духами, и я готова.

Хотя нет. Я совершенно к этому не готова, но сдаться и отступить с позором не согласна.

На улице уже прохладно. Август, как всегда, радует осенней погодой. Я жалею, что не купила никакого пиджака или куртки. Придется не выходить надолго из помещения. Сергей не говорил ни о каких прогулках, но кто знает, какие планы рождаются в его голове? Я вообще не понимаю этого мужчину.

Если бы я смотрела на нас со стороны, я бы сказала, что мы пара. Самая обычная пара, мужчина и женщина, живущие вместе, только в разных комнатах. Он рано утром уезжает на работу, она воспитывает ребенка и облагораживает дом, встречаются они за ужином, а перед сном занимаются любовью. Так живут миллионы семей, разве что спят все же в общей комнате.

Но в то же время мы друг от друга бесконечно далеки. Я не осмеливаюсь спрашивать, как дела на работе, или строить совместные планы на выходные, а Серебров тактично держится подальше от Эли и, кажется, даже ее не замечает. Меня это и радует, и расстраивает одновременно, словно в глубине души я надеюсь, что он все же нас полюбит. Надо меньше смотреть всяких романтических комедий.

– Тебе холодно? – спрашивает он, когда машина трогается.

На этот раз нас везет Рома. Бедный Рома, который мгновенно прекратил любые попытки пообщаться со мной неформально, то ли получив внушение от Сереброва, то ли поняв, что я совсем не девушка со стороны, которой Сергей помогает.

– Нормально, – улыбаюсь я. – Если не пойдем гулять.

– Не пойдем. Я снял номер в отеле, пентхаус. С джакузи, ужином и всякой ерундой. С удовольствием рванул бы сразу туда.

– Да брось, корпоратив – это круто.

– Думаешь?

– Никогда не бывала.

– Хорошо. Будем считать это очередным жизненным уроком для Кисточки.

– Неприятным?

– Ну это смотря сколько выпьешь, – совершенно серьезно говорит он.

Я смеюсь, но почему-то смех выходит немного грустный.

– Осень скоро. И… дня через три я закончу рисунок.

– Хорошо, – кивает он. – Вечером обсудим.

Загадочное «вечером обсудим» преследует меня всю дорогу до банкет-холла, который MTG сняли на всю ночь. Сергей помогает мне выйти из машины, и уже через полминуты мы оказываемся в огромном холле, где приветливые девушки в одинаковых черно-красных платьях помогают гостям сориентироваться.

– Нам на второй этаж.

Сергей берет меня за руку очень кстати: пол очень скользкий для такой обуви.

– А что на других этажах?

– На первом танцпол и коктейль-бар, это для тех, кто любит активно развлекаться, там шоу-программа. Даже не проси меня туда идти, я ненавижу танцы. Если пойдешь одна, то учти, что каждый, кто к тебе подкатит, будет уволен.

Я не знаю, серьезно он или снова шутит, но на всякий случай говорю:

– Не пойду. Мне нравится с тобой.

– На втором фуршет и всякие приветственные речи, там меня ждут. В основном тусит народ постарше, заведующие, управленцы.

– А младший персонал на второй не пускают?

– За кого ты меня держишь, Кисточка, за рабовладельца? Кто где хочет, тот там и колбасится. Если наш главбух, почтенный дедушка шестидесяти лет, вдруг решит оттянуться под диджея, я, конечно, удивлюсь, но даже не забеспокоюсь: полный ресторан медиков. Откачают. На третьем есть открытая терраса. Возьмем тебе плед и посидим, красивый вид и вкусный кофе.

– Точно разбалуюсь.

Мы входим в большой светлый зал с колоннами и длинными белоснежными столами – как в кино. Вдалеке виднеется небольшая сцена, а по всему помещению рассредоточились люди. На удивление разные: молодые, пожилые, красивые и обычные, женщины в дорогих платьях и в несуразных. Я украдкой выдыхаю: на самом деле я боялась, что буду смотреться здесь девочкой из деревни.

– Что такое? – мое удивление не укрывается от Сереброва.

– Я боялась, что не буду знать, как себя вести.

– Да брось, я бы не потащил тебя на встречу к мудакам, которые хоть и надели костюмы, до сих пор болтают по фене. Это врачи. Экономисты. Маркетологи. Снабженцы.

Мы подходим к столу, Сергей пользуется моментом и, пока нас никто не заметил, решает выпить. Я беру бокал с шампанским, а Серебров не то с виски, не то с ромом. Прохладный напиток приятно бодрит, я с удовольствием жую небольшую канапешку с языком, сливочным сыром и огурцом.

– И что, весь коллектив на корпоративе? – спрашиваю. – А как же ночные смены?

– Ну почему, всем предлагали на выбор или корпоратив, или тройной тариф. Кому-то деньги важнее тусовки, там еще, поди, драки были за тепленькую смену.

Я не могу удержаться от улыбки:

– Ты прямо работодатель мечты. Думаешь о людях.

– Я думаю о прибыли, Кисточка. Не идеализируй меня. Это все еще тот мудак, который поиздевался над привязанной испуганной девочкой.

Я вздрагиваю от холодка, прошедшего по коже. На несколько секунд в зале становится так же зябко и ветрено, как на улице, но затем двери закрываются, впустив очередных гостей, и наваждение спадает. А взгляд Сереброва будто теплеет. Он привлекает меня к себе.

– Ну что ты испугалась? Так всегда. Бизнес – это одно, а личное – совсем другое. Если они смешиваются, что-то да идет ко дну. Чаще и то и то.

– Я думаю, ты лукавишь и на самом деле тебе нравится делать добрые дела. Устроил же ты праздник.

– Кисточка, если в твоей компании зарплата сто тысяч рублей, а у конкурентов – девяносто пять и бесплатная кофемашина, то часть сотрудников неизбежно уйдет к кофемашине. Люди не хотят тратить личные средства на создание комфорта на работе, им кажется это несправедливым. И если этот комфорт уже создал работодатель, то лояльность повышается. Хотя некоторые фирмы теряют адекватность в погоне за тимбилдингом и печеньками. Но я не могу не вызывать реаниматолога с выходных, если поступил тяжелый клиент, так что приходится создавать условия. Чтобы вся эта толпа врачей от природы не ушла в бизнес, как им некоторые советуют.

Он улыбается кому-то, и, обернувшись, я вижу врача, который лечил Элю.

– Евгения Михайловна, – кивает он, – рад вас видеть. Как ваша девочка? Все в порядке?

– Да, спасибо вам большое, Эля здорова.

– Но вы не забывайте про витамины, прогулки и все такое.

– Мы делаем все по вашей памятке.

Вслед за ним подтягиваются еще какие-то люди, и я радуюсь, что у меня в руках бокал с шампанским: нужно мне с ними здороваться или нет, я не знаю, а бокал здорово избавляет от этой необходимости.

– Это Евгения, моя подруга, – представляет меня Сергей. – Женя, это Руслан Наилевич, анестезиолог в хирургии, Никита Александрович – главный врач роддома, а это наша Светлана Сергеевна, старшая медсестра в больнице, где вы лежали. Так…

Он смотрит на часы.

– Господа, оставляю на вас самое ценное, Евгению, а сам пойду толкну речь. О завершении вам моргну, сделайте вид, что жутко вдохновлены, и активно хлопайте. Свистеть не нужно.

Подмигнув мне, он уходит.

Врачи заводят какой-то разговор, и так получается, что я встаю чуть в стороне от них, чтобы лучше видеть сцену. Сейчас она освещена, а в зале приятный полумрак, и я не опасаюсь, что кто-то мне помешает.

– Дамы и господа, – ведущий в темно-синем костюме радостно объявляет, – прежде чем наш с вами замечательный вечер заиграет в полную силу, давайте пригласим на эту сцену для приветственного слова Сергея Васильевича Сереброва, генерального директора холдинга MTG.

Зал вежливо аплодирует, и у микрофона появляется Сергей. Я невольно любуюсь им и даже на расстоянии чувствую исходящую от него уверенность.

– Дорогие друзья, – бархатистый голос мгновенно овладевает вниманием гостей, – рад видеть всех сегодняшним вечером и прежде всего хочу напомнить о поводе. Сегодня исполняется ровно двадцать лет с момента основания компании. Двадцать лет назад невозможно было предполагать, что из небольшого медицинского центра, занимающего первый этаж «свечки», вырастет целая сеть. На данный момент MTG насчитывает более сорока медицинских центров по стране, несколько сотен стоматологических кабинетов, три реабилитационно-санаторных комплекса, три роддома, два полноценных медицинских городка. В следующем году мы заканчиваем строительство онкологического центра и открываем детский оздоровительный лагерь. В долгосрочных планах новые клиники и больницы, оснащенные лучшим европейским оборудованием. Вместе с вами мы выводим частную медицину в России на новый уровень…

– Хорош, да? – слышу я рядом с собой женский голос.

Женщина рядом со мной красива, даже очень. Длинные рыжие кудри свободно рассыпаются по спине, черное платье облегает идеальную фигуру, полные губы оставляют ярко-алый след помады на стеклянном стакане.

– Специально сбежала на пару часиков, чтобы успеть к началу. Ребенок болеет ветрянкой.

Я злюсь сама на себя, но выдыхаю. Раз есть ребенок, значит, это не какая-нибудь любовница или подружка Сереброва, которая пришла разбираться, с кем он тут явился на вечер.

– Наташа, – представляется рыжая. – Сотрудница… будущая, меня переводят в отдел генетики.

– Женя.

Я медлю, понятия не имея, как представиться.

– Я тебя знаю. Ты девушка Сергея. Тебя тут обсуждают.

Я немного нервно оглядываюсь.

– Да?

– Ага. Раньше он везде был с женой. Потом один. А сейчас привел тебя. Не выпускай бокал из рук, здесь разный контингент, плюнут – как нефиг делать.

– Мило.

– У него денег, как грязи. Все хотят на твое место.

– Оно не такое уж теплое.

– С их колокольни виднее.

– Ну спасибо, что предупредила.

– Тебе спасибо.

– За что? – удивляюсь я.

Но Наташа только загадочно улыбается, внимая речи.

И все же меня не оставляет чувство, что она не просто сотрудница. Что-то в ней есть, притягательная уверенность, с которой она смотрит на Сереброва.

Это я сейчас ревную?

Да, черт возьми, я ревную. Стою тут, смотрю на сцену и понимаю, что нас разделяет пропасть. А связало, по сути, иррациональное желание, сродни тому, какое порой возникает у человека, привыкшего правильно питаться. Надоедают морепродукты, овощи и фрукты, и хочется бургер. Или быстрорастворимую лапшу.

Кажется, я проголодалась, раз в голову лезут такие сравнения. Когда Сергей заканчивает речь и раздаются аплодисменты, я пользуюсь моментом, чтобы подойти к столу и заодно спрятаться от Натальи за колонной. Но рыжеволосая красотка или не замечает, или делает вид, что не замечает мою неумелую попытку спрятаться. Мы одновременно оказываемся у стола, и повисает напряженная пауза.

– Женя…

Наталья нервно оглядывается.

– Ты извини, что я лезу, но… я Сереброву не говорила, а тебе скажу. Его бывшая – больная на голову. Писала мне и угрожала, едва узнала, что у нас что-то было.

Несколько секунд я молчу, переваривая услышанное.

– И ты не сказала Сереброву?

– Нет.

– Почему?

– Сначала подумала, что глупо как-то жаловаться на бабские разборки, а потом у нас все закончилось. Но мне показалось, эта женщина не совсем адекватна. Будь осторожна.

Я замираю в растерянности, не зная, то ли благодарить за заботу, то ли холодно намекнуть, что в подобных предупреждениях я не нуждаюсь. К счастью, от необходимости продолжать этот разговор нас избавляет Сергей.

– Кто-то утверждал, практически со слезами на глазах, о том, что дома страдает несчастный пятнистый ребенок, – хмыкает он, глядя на Наташу.

– Не могла же я проигнорировать приглашение. Мне любопытно. Поздравляю, все выглядит… впечатляюще.

– Рад стараться, – хмыкает он.

Игнорировать намеки Сереброва сложнее, чем мои, так что Наталья салютует бокалом и неспешно удаляется в сторону группы каких-то мило беседующих девушек.

– О чем говорили? – спрашивает Серебров.

– Так. Познакомились. Хороший специалист?

– Пока не знаю. Только принял.

– Бывшая?

– Встречались пару раз. Ревнуешь?

– Может быть, – этого я говорить не планирую, но слова вырываются прежде, чем успеваю сообразить.

– Ревнивой Кисточку я еще не видел. Ну-ка, покажи?

Он внимательно рассматривает мое лицо.

– Никаких изменений. А я так надеялся на зрелищную женскую драку.

Но я даже ревновать толком не умею. Натальи нет – и я уже успокаиваюсь, забывая о ней. Мне нравится атмосфера праздника вокруг, нравятся неспешные разговоры. Негромко играет инструментальная музыка. Уютно, торжественно, волнующе.

Мы бредем по залу, Сергей периодически останавливается, чтобы поприветствовать знакомых, и каждому представляет меня. Кажется, за этот вечер я получаю комплиментов больше, чем за всю жизнь. В основном от врачей, годящихся мне в отцы: молодые и симпатичные благоразумно не лезут к девушке, пришедшей с шефом.

– Проголодалась? – спрашивает Серебров.

Я действительно выпила два бокала шампанского, почти без закуски. Ходить и общаться с людьми, держа в руках бокал, нормально, а вот то же самое, но с тарелкой канапешек почему-то кажется мне диким. Хотя некоторых подобные вещи совершенно не беспокоят.

– Идем наверх.

– А ничего, что ты сбегаешь с праздника в самом начале?

– Мы ведь не сбегаем, мы идем ужинать. Потом вернемся, когда начнется программа, потанцуем и уже уедем с концами, оставив народ развлекаться без всевидящего ока начальства.

Мы поднимаемся на третий этаж, где официант специально для нас открывает ключом стеклянные двери веранды. Здесь удивительно красиво: окна выходят на уютные улочки старого города. Кое-где они уже подсвечены мягким сиянием фонарей. Вдалеке виднеется дорога, традиционно замершая в пробке.

– Хорошо на них смотреть и понимать, что никуда не надо, да?

– Через пару часов и мы окажемся в машине.

– Пробок уже не будет.

Не знаю, что здесь было раньше, но сейчас из всей мебели оставили только диван с небольшим столиком. На диване лежит красивый бежевый плед, а на столе открытая бутылка с шампанским, фрукты и две папки с меню. Я чувствую, как становится тепло и без пледа: наверняка это все организовывали заранее.

В меню вкусно все, но я не могу отказать себе в удовольствии и снова заказываю карбонару. Наслаждаться любимым блюдом в таком месте – роскошь, которую не стоит упускать. Когда заказ принимают, я листаю меню и не замечаю, как рука Сергея опускается мне на колено, только обдает волной жара и мозг мгновенно отключается. Его руки действуют на меня странно, я превращаюсь в абсолютно безвольное существо, которое готово на все, чтобы подольше задержаться в теплых объятиях.

– Мы ведь в ресторане, – слабо пытаюсь протестовать.

– И что? Здесь никого нет.

– Скоро принесут заказ.

– Через двадцать минут минимум, мы ведь заказали горячее.

Он улыбается своим мыслям, а затем вкрадчиво, своим любимым бархатистым голосом добавляет:

– Хотя здесь погорячее. Ты ведь не думала, что я проигнорирую тот факт, что на тебе ничего, кроме этого платья? И буду ждать до отеля?

Тело живет само по себе: подставляет под поцелуи шею, выгибается, чтобы продлить прикосновение. И мне совсем не хочется останавливаться, даже страх, что сюда может зайти официант, не работает. Зайдет, и что? Смущенно кашлянет, а Серебров с присущей ему холодной вежливостью уточнит, в чем проблема. И больше нас никто не потревожит.

– Чему ты улыбаешься? – спрашивает мужчина.

– Тому, что если здесь есть камеры, то мы станем звездами ютьюба.

– На ютьюб запрещено выкладывать порно.

– А куда разрешено?

Мы смотрим друг на друга, и мне становится смешно. Но все же что-то в моих словах наверняка есть, потому что Серебров нехотя сбавляет обороты. Он все еще невыносимо близко, но уже не соблазняет, а скорее согревает.

– Хорошо, я дождусь официанта и велю ему запереть дверь, чтобы ты не волновалась. Но я все равно тебя здесь трахну.

– Филолога на тебя нет, – поддеваю.

– Зато Кисточка есть. Кисточка-Кисточка, а хочешь на пленэр?

– Что? – Я удивленно моргаю.

– Ну как у вас там называется рисование с натуры?

– Да нет, я знаю, что это такое, я не понимаю, зачем мне туда.

– У меня командировка, хочу взять тебя с собой.

– А… Ой… – Я одновременно пугаюсь, смущаюсь и совсем чуть-чуть радуюсь. – Куда?

– В Рим.

– О… я даже не знаю, как-то… а не слишком?

– Хорошо, возьму Наташу.

Он говорит это с совершенно равнодушным лицом, пожимая плечами, но я-то вижу, как в глазах плещется веселье!

– Издеваешься.

– Нет, про Рим я серьезно. Ребенка надо вывезти на море, читала же рекомендации?

– Читала. – Я немного сникаю.

И читала, и думала об этом. Даже прикидывала, как бы заработать побольше, чтобы вывезти Элю в Сочи, хотя бы на следующее лето. А Рим…

– Там сейчас хорошо. Нежарко, купаться приятно.

– Просто мне кажется, это слишком… ты и так много для нас сделал, еще и море…

– Кисточка, – ненавижу, когда он так вздыхает, чувствую себя нашкодившей школьницей в кабинете директора, – ты мыслишь своими категориями, а я своими. Для тебя поездка в Италию – то, к чему нужно готовиться за полгода, а мне просто скучно одному лететь. Я бы мог, безусловно, не брать твою девчонку с собой, но, во‐первых, ты без нее не полетишь, а во‐вторых, уж лечить так лечить. Пока в школу не пошла, пусть укрепляется.

Я сижу, кутаясь в плед, смотрю на город, и мне хочется одновременно рассмеяться и разреветься. Потому что пока я размышляла, что же будет через три дня, когда я закончу рисунок, он просто раздумывал, не взять ли нас с собой в командировку. И меньше всего это походит на расставание.

Я поддаюсь порыву и тянусь к его губам. Понятия не имею, зачем, не умею ничего из того, к чему он привык. Просто хочу перестать изображать из себя жертву, давать что-то в ответ.

– Научи меня… чему-нибудь. Как… в смысле, чему-нибудь, что тебе нравится.

Это глупо, но подобная просьба для меня почти признание.

К «не почти» я не готова.

* * *

Он распланировал вечер от и до. Сначала отбыть этот идиотский корпоратив, не забыв насладиться шалостью Кисточки и накормить ее в интимной обстановке. Потом в отель и прежде, чем залезть в горячее джакузи, нормально поговорить. Предложить ей что-то, сам не знает что, просто уже увести отношения от идиотской стены.

Серебров не может дать ей официальный статус, он вообще не способен в здравом уме назвать какую-то девушку своей женой, невестой или хотя бы возлюбленной. Но отпустить Женю он не готов. И она не готова, ей приятно то, что он с ней делает, нравится быть рядом с ним. С каждым днем, по мере того как рисунок подходит к завершению, в глубине глаз Кисточки появляется тревога. И сколько он ни пытается убедить себя в том, что это обычный страх перед возвращением в нищету, получается хреново. Она привязывается к нему, и надо бы отпустить, пока все не переросло в катастрофу, но сил не осталось.

Предложить ей просто жить рядом. Или квартиру снять, или ее хрущевку отремонтировать. Трахаться, летать с ним по командировкам, рисовать для него. А взамен он ей карьеру, ребенка поднимет как-нибудь, школу там, секции всякие, оздоровление. Разве не честная сделка? Иным и четверти такой выгоды в жизни не перепадало.

Только что-то подсказывает, если он подаст это в таком виде, послан будет далеко и надолго. А идти он не планирует. Есть ведь пара лет! У нее есть, у него есть, а потом влюбится – пусть идет куда хочет, к кому хочет, с денежной работой, без страха не наскрести на булку хлеба.

И вот сейчас Кисточка к нему тянется, готовая на все, а у него челюсть сводит, и до смерти не хочется брать ее вот так, в благодарность за поездку. А чего хочется? Он и сам не знает.

– Тебе необязательно делать то, что мне нравится. Я предложил поехать не для этого.

Врет. Себе врет, и, если сейчас она скажет «ну ладно» и продолжит есть фрукты, он себе мозг чайной ложечкой сожрет. Потому что на самом деле Сергей очень хочет… да по хрену, чего он хочет, на все уже согласен. Его от нее ведет, мозги отключаются на хрен, и остается только дикое желание.

– Я не имела в виду…

А еще Кисточка забавно краснеет. Казалось бы, уже давно пора отучиться, но на самом деле она и выкать ему перестала относительно недавно, до сих пор чувствует неловкость. Она совсем не напоминает стремительных, страстных женщин, которые способны за неделю разогнаться от ненависти до любви. Женя окунается в эмоции постепенно, а если получается слишком резко, как после их встречи в парке, пугается и прячется в раковину.

Она интересная. Никогда не знаешь, о чем она думает, никогда нельзя по виду понять, какие мысли бродят в очаровательной головке.

– Тогда зачем предлагаешь? Если не имеешь в виду?

– Мне просто хочется.

– Хорошо.

Он давал ей шанс, но не железный же, в конце концов!

Надо признать, Сергей недооценил Кисточку: робости в ней поубавилось. Прежде чем он успевает что-либо сказать, она сама берется за пряжку ремня на его брюках. Тонкие изящные пальчики немного дрожат.

Он вообще тащится в ней от каких-то мелочей. Колечко на указательном пальце: не угадал с размером, переодела. Резинки чулок, над которыми нежная, лишенная загара кожа. Он сам выбрал для нее наряд, сам принес украшения, она вся принадлежит ему. Через неделю будет его на пляже, а все время перед вылетом он будет наслаждаться, выбирая для нее купальники и открытые курортные наряды.

То ли пытка, то ли лакомство, непонятно.

В своей неопытности Кисточка охрененна. Он готов кончить даже от того, как она смотрит, а когда склоняет голову и касается головки члена губами, по телу проходит адский разряд тока. Шелковые волосы, которые Серебров инстинктивно перебирает, струятся между пальцами, и ему чудом удается сдержаться, не сжать кулак, чтобы направить ее глубже, сильнее.

Нельзя. Нельзя, надо дать возможность самой учиться, но какая же пытка!

Сергей откидывается на спинку дивана, закрывает глаза и позволяет себе расслабиться. Довериться неумелому, но желанному и возбуждающему ротику Жени, отдаться в ее власть. Запереть в себе жажду все контролировать и подавлять, просто дать девчонке возможность узнавать себя и свои желания.

А еще на минутку поверить, что в них и впрямь входит желание доставить ему удовольствие.

Он смотрит на нее, запоминает, пытаясь сдерживаться, сжимая зубы до ломоты. Сердце бухает в груди так, что кажется, вот-вот остановится, не выдержит бешеного темпа. А горячий язычок Кисточки порхает по напряженному стволу. Серебров чувствует ее губы, а сам дышит тяжело и глубоко, чтобы еще немного продлить сладкую пытку.

Но Женя смелеет, с каждым новым движением позволяет себе больше, и он уже не может ей противиться. Она особенно глубоко вбирает его в рот, и Сереброву сносит крышу. А вместе с ней и все попытки сдержаться.

Такого яркого и нереального оргазма у него не было давно. Хотя с ней все яркие. Это уже какая-то нездоровая зависимость.

* * *

Она чертовски прекрасна. Закатное солнце рисует изящный профиль. Волосы растрепались, он сам испортил ей укладку, но ничуть не жалеет: теперь Кисточка выглядит еще сексуальнее. Губы чуть припухли, глаза блестят от выпитого шампанского, а на шее краснеет след от поцелуя – не сдержался, почти прикусил нежную шейку.

– Ты знаешь, что вид того, как ты ешь, – отдельное эротическое искусство?

Женя смущается и пытается быстрее пережевать очередную порцию спагетти. За тем, как она ест, он может наблюдать вечно. И будет. Сейчас станет смотреть, как она ест, затем привезет ее в отель и будет мучить в отместку за то, что она сотворила с ним здесь, потом отправит на всякие спа-процедуры, расслабит и, воспользовавшись моментом, пока Кисточка будет послушной и сонной, уговорит ее остаться с ним. Хотя бы ненадолго, хотя бы на время.

А если понадобится, он еще ей стену найдет. Пусть рисует, хоть Кремль в натуральную величину творит.

Через неделю на море, потом обязательно придумает что-нибудь еще.

Надо же, с тех пор, как Кисточка появилась в его доме, Сергей совсем забросил мастерскую. И Костю перестал долбать с обследованием, а вот это совершенно напрасно. Там какая-то Марина появилась… может, ее получится использовать на благое дело?

– О чем думаешь? – спрашивает Женя.

– Так, о работе. Хочешь десерт? Очень рекомендую. Закажи что-нибудь на свой вкус, я тебя покормлю.

– Ладно, – смеется она. – Напополам. В меня не влезет целая пироженка.

Она листает меню, прижимается теплым боком, и кажется, что вечер не может быть лучше. Но во всем хорошем есть капелька плохого. Когда раздается звонок, Серебров уже знает, что на том конце не скажут ничего хорошего. Бывает такое, когда даже в безличной трели чувствуешь угрозу.

– Сергей Васильевич, – звонит Рома, – вы можете на парковку спуститься?

– Зачем?

– Да тут… в общем, малолетки какие-то подпалили машину, я ментов вызвал, но вы сами гляньте.

В последний момент он прикусывает язык, чтобы не выругаться при Кисточке.

– Выбирай десерт, мне надо к Роме.

– Что-то случилось?

– Нет, просто кто-то машину задел, когда выезжал. Гляну, что там за царапина, и вернусь. Чтобы была с готовым решением, поняла?

Он спускается вниз, на парковку перед банкет-холлом, и мысленно ругает на чем свет стоит этот старый город. То ли дело в новых кварталах: все парковки подземные, въезд по пропускам.

– Что там? Сильно?

Рома ответить не успевает, у Сереброва вырывается протяжное:

– Сука-а-а… Рома, твою мать, ты где был?!

– Сергей Васильевич, я за кофе отошел, честное слово, понятия не имею, откуда они взялись! Трое подростков, грязные, шустрые.

– А охрана где была? Выебу всех. На свалку пойдете сторожами.

Мрачно смотрит на повреждения. Рома, судя по всему, вместо поимки вандалов принялся тушить салон. И, в общем-то, правильно сделал. Это центр, здесь везде камеры, найдут и вытащат все признания. Только дети – всего лишь дети, даже если они и малолетние преступники. Кто-то их подговорил, а вот кто – целый список наберется.

– Ладно, ментам все расскажешь, как было, вызову Артема, пусть возьмет другую и сменит тебя, а ты – разбираться, чтобы всех нашли. Как найдут, доложишь.

– Понял, Сергей Васильевич, а…

До сих пор он подобного не чувствовал. Сергей Серебров не жаловался на сердце. Занимался спортом, работал, вел не самый здоровый образ жизни, но неизменно на ежегодном медосмотре получал заключение о богатырском здоровье.

А сейчас щемит. На несколько секунд, в мимолетном спазме щемит сердце, а потом в груди разливается адреналиновая тревога. Он сначала слышит звон стекла, а потом, словно в замедленной съемке, видит, как меняется лицо Ромы.

Не хочет оборачиваться.

Но когда оборачивается, уже ничего не видит, только хрупкую фигурку Жени на асфальте и струйку крови, капающую с бордюра на крохотный зеленый росток.

Она лежит там не шевелясь, в смеси из стекла, крови и его собственной души, вывернутой наизнанку, протянутой через мясорубку и вытащенной наружу.

Глава восемнадцатая

Дом встречает тишиной. Другой. Изменившейся.

Когда он сюда переехал, тишина была тоскливой, серой, бесцветной и безвкусной. А сейчас она темная, тревожная. Тьма тянется из каждого угла, грозит забрать с собой навсегда. Особенно клубится возле ее картины, кажется, что весь нарисованный город превратился в огромную тень, медленно завоевывающую дом.

Серебров медленно поднимается наверх, в комнату Кисточки. Он ненавидит себя за чувство, которое возникает на пороге. На миг кажется, будто сейчас он увидит ее в постели, свою Женьку. Сможет прикоснуться, лечь рядом, закрыть глаза и прислушаться к мерному дыханию.

А утром она его будет провожать.

Не будет – на ее постели спит другая женщина, а из комнаты ребенка виднеется мягкий свет ночника.

Марина, так, кажется, зовут Женину подругу, садится в постели и удивленно трет глаза.

– Что такое? Женя, это ты?

– Это Сергей. Спустись вниз. Ребенка не буди.

– Что…

– Надо поговорить, оденься и спустись вниз.

Хочется нажраться, но с утра навалится такое количество дел, что похмелье будет лишним. Поэтому Серебров делает кофе. Себе крепкий, гуща аж на зубах скрипит, а для Марины – с виски, ей пригодится. Она заходит заспанная, удивленная и встревоженная.

– А где Женя? – будто чувствует. – Что-то случилось?

– Да, Женя в больнице. Она выпала из окна, с третьего этажа. Сейчас в реанимации, в коме.

– Что… как… как?!

– Понятия не имею. Будут искать причины. Мы ужинали, я ушел на двадцать минут, не больше. Разбилось окно, и Женя упала. Врач сказал, ей повезло, что была пьяна и расслаблена, иначе не выжила бы. У нее перелом ноги, руки, закрытая черепно-мозговая, еще там что-то на полтора листа.

– Она выживет?

– Не знают. Пока рано говорить об этом. Травмы головы непредсказуемы.

– Не понимаю… Женька никогда не пила до такого состояния, чтобы упасть!

Он качает головой.

– Когда я уходил, она не была пьяна. И выпила всего ничего, пару бокалов на фуршете. Да, была навеселе, но не в ноль. И за двадцать минут, что меня не было, вряд ли успела бы напиться. А еще…

Он медлит, но не поделиться догадкой не может.

– Даже пьяный в дрова человек не может случайно разбить окно, а в Жене килограммов пятьдесят, не больше.

– То есть… кто-то…

Марина всхлипывает и утыкается в чашку. Она совсем не похожа на резкую и язвительную, как ее описала Женя. Сейчас она – испуганная девушка.

– Что теперь будет?

– Я заказал взять кровь на токсикологию. И будут работать мои знакомые из Следственного. Искать, кто приближался к ресторану, кто выходил и заходил. Перед тем, как она упала, малолетки подожгли мне машину.

Марина вскидывает голову.

– Хотели выманить, чтобы вы ее оставили? Но кому такое придет в голову?

– Конкурентам. Старым врагам. Обиженным сотрудникам. Бывшим любовницам. Мало ли.

– Господи… Женька, ну как так… только бы выжила! Элечке-то как сказать. Ой… а Эля с кем тогда… я заберу ее, у меня чтобы…

– Нет, – неожиданно для себя самого отрезает Серебров.

– Но кто за ней будет здесь следить? Сергей Васильевич, я знаю, что у нас и с вами, и с вашим братом знакомство не вышло. Женьке вы очень нравились… черт, нравитесь, она же не умерла! Но Элечка-то вам к чему? Будет мешаться. Я заберу, я возьму отпуск, в садик ее пристрою.

– Нет. Она остается здесь. Ты можешь приезжать. Или жить здесь, пока Евгению не выпишут, но девочка остается здесь.

– Кто за ней будет смотреть? Ваш придурочный братик? Вы? Зачем вам ребенок любовницы, Сергей, опомнитесь!

– У тебя ее заберут, дура! – рычит он. – Как только узнают, что Евгения в коме и неизвестно, выживет ли, твою Элечку заберут в детский дом, а тебя и близко не подпустят!

– А от вас не заберут?

– Нет. Не дергайся. Никто не собирается продавать ребенка в рабство или разбирать на органы. У нее есть комната, игрушки, друзья по соседству. Хватит с нее того, что придется объяснять Женино отсутствие. А с меня хватит того, что сейчас будет расследование, и я хочу держать его под контролем. А не воевать с тобой и опекой. Все поняла? Марина, я сейчас очень серьезен. Если сбежишь с ребенком, увезешь ее без моего разрешения, последствия будут очень и очень неприятные.

– Да поняла, я поняла! Прекратите меня запугивать. Я не враг Эле. Если вы знаете, как ее уберечь от опеки, пока Женька не очнется, буду только рада. Но я не могу к вам переехать, у меня есть работа, и с сентября начинаются занятия. Кто будет за ней следить? Уж не ваш брат, это точно.

В любое другое время Серебров подумал бы, что эту Марину заклинило на его брате. А сейчас наваливается такая усталость, что хочется закрыть глаза и отключиться.

Он сидел возле нее, пока не приехала «Скорая». Мысленно бесился: полный, сука, ресторан медиков, и никто не поможет! Хоть и знал, хоть и главврач сразу сказал не трогать ее, все равно бесился. Потом была «Скорая», носилки, вой мигалок, затухающий, растворяющийся в ночной тьме. Он хотел поехать с ней, чтобы видеть ее, знать, что она жива. Но еще больше хотел рвать и метать, снести этот гребаный банкет-холл, сровнять его с землей!

Спустя час даже не помнил, на кого кричал, просто до хрипоты орал, сорвав в итоге голос. Велел проверить каждого, кто входил и выходил, всех, кто засветился на камерах. Анализы всего, что она ела, пила, осмотр стекла.

Потом его оттаскивали от следака, который первым приперся осматривать место происшествия и ляпнул, что Женя пыталась покончить с собой. Пришлось выложить крупную сумму и подключить знакомых, чтобы дело отдали кому-нибудь поадекватнее. И одновременно искать, искать, искать детективов, готовых носом землю рыть, но воссоздать каждую минуту из тех двадцати, что Женя была одна.

Потом поехал в больницу. Ждал, скулил про себя, впервые в жизни пытался молиться. Хреново получилось, не стоило и начинать.

– Пока ничего не могу сказать, состояние тяжелое. Сделаем все возможное, прооперируем, но последствия прогнозировать не возьмусь и обнадеживать тоже. Давайте подождем.

Ждать он не хотел и не умел. И не ждал никогда. Деньги решали все проблемы. Сунул – и у тебя разрешение на строительство, нужная лицензия или перекупленный у конкурентов спец.

Кому сейчас сунуть деньги? Врачи свои, оборудование передовое, наблюдение круглосуточное, лекарства из любой точки мира. Но заплатить, чтобы Кисточка снова оказалась рядом, живая и здоровая, некому.

– А если…

Серебров моргает, возвращаясь в реальность. Бледная Марина кусает губы, страшась задать вопрос.

– А если Женя не выживет, что будет с Элей? Вы поможете мне ее удочерить? У нее нет никого!

«Не выживет»… У нее нет вариантов, надо выжить, по-другому не получится. Столько пережить, чтобы закончить вот здесь?

– Успокойся. Решай проблемы по мере их поступления. Евгения без сознания, сколько еще пробудет в коме – неясно. Сейчас надо просто сделать так, чтобы по возвращении она не увидела, как ребенок живет в собачьей будке и отбирает у котов рыбьи хвосты. Остальное моя забота. Иди спать.

– Спать, – бурчит Марина. – Уснешь здесь.

Она идет к выходу медленно, сонно. У дверей оборачивается и удивительно тихим голосом просит:

– Не бросайте ее. Вы же можете вылечить.

– У меня больница, а не волшебная палочка.

Запас его человеколюбия иссякает. Утешать рыдающую подружку Кисточки он точно не собирается, и без нее тошно.

Время немногим больше трех, в восемь надо быть на работе и дрючить всех, кто хотя бы дышал в сторону банкет-холла. Наверное, проще не спать, сразу ехать в офис, но прилечь ненадолго все же хочется. Сергею кажется, он полежит пару минут, но едва он закрывает глаза, как тут же проваливается в нездоровый, усталый сон.

В котором есть Женя.

Вокруг темно и почему-то дождь, как тогда, в парке. Он стоит под зонтом, крепко держит лакированную деревянную ручку. Под зонтом тепло и сухо, даже уютно.

Она стоит совсем рядом, но дождь разделяет их, создает непреодолимую пропасть. Мокрая до нитки Кисточка, его девочка, замерзшая. Там, где она стоит, немного светлее, но ему кажется, с каждой минутой ее поглощает темнота.

– Что ты там стоишь?

Он протягивает руку.

– Иди сюда. Там дождь.

Молчит, смотрит, наклонив голову. Губы, полные губы, которые он так обожал, дрожат от холода.

– Женя…

Ну же, возьми руку! В прошлый раз она протянула ему рисунок, безумно дерзкий, наивный, запавший в душу, он смотрит на него каждый вечер в мастерской. Почему не двигается сейчас?

Он тянет руку, чтобы привычно притянуть Кисточку к себе, заключить в объятия, затащить в тепло, хочет она того или нет, но рука теряется в темноте, хватает воздух, а Женя словно становится дальше.

– Женя! Да иди же сюда!

– Зачем? – откуда-то издалека доносится ее голос.

– Что – зачем? Здесь тепло. Дождя нет. Ты промокнешь, простынешь, хочешь, как ребенок, в больницу?..

Он осекается и взгляд цепляется за платье. Проклятое черное платье, которое Сергей заставил ее надеть, которое для нее выбрал. Сейчас оно висит бесформенной тканью, намокшее от воды, откуда она только, мать ее, льется.

– Я хочу, чтобы ты была здесь.

– Зачем?

– Я тебе многого не сказал. Не рассказал, как красиво ты рисуешь. Не показал мир. Не свозил на море твою девочку. И в театр мы собирались, надо же хоть раз в сознательном возрасте в театр сходить. Иди сюда.

– Мне холодно.

– Я тебя согрею.

Женя медленно поднимает руку, будто не верит, будто сомневается, что он говорит правду. На то, чтобы стоять неподвижно, не дернуться и не втащить ее силой, уходят остатки контроля. Гулкие удары сердца гонят по венам холодное бессилие.

Он так и не узнает, коснулась ли она его руки. Потому что просыпается.

– Бл…

Ругательство не успевает вырваться: Серебров встречается взглядом с Элиной. Девочка стоит у его постели, держит в руках кролика, которого он купил когда-то в парке, и смотрит.

– Ну что ты дядю пугаешь? – ворчит он. – Чего не спишь?

– А где мама?

Он смотрит на часы. Шесть часов. Марина наверняка еще спит, не успела поговорить с девчонкой, а та сама проснулась и маму ищет. Да что ж все так сложно-то?

– Мама заболела, она пока что побудет в больнице.

– У нее воспаление легких? Как у меня?

– Нет, она больно ударилась. Скоро вернется, но пока побудет в больнице, с врачами.

Девочка серьезно кивает и протягивает ему кролика.

– Передайте ей, пожалуйста.

– Сама передашь. Врач разрешит, мы ее навестим. Пойдем, я отведу тебя в комнату, поспи еще.

– Я хочу пить.

– Хорошо, идем на кухню и попьем.

– И есть.

Что ж, уснуть он точно больше не сможет, придется на собственной шкуре выяснить, что такое ребенок и как с ним общаться. Хоть и обещал Кисточке, что не подойдет к ее Эле ближе чем на километр, придется слово нарушить. Ему еще повезло: Элина спокойная и умненькая. Не громит дом, не устраивает истерик. И все равно мороз по коже от мысли, что долго скрывать состояние Жени не получится. И что ему делать тогда?

На кухне ребенок сидит на стуле, терпеливо ждет еды, а он чешет затылок и пытается сообразить, чем ее кормить. Даже забавно: он так грезил о ребенке, а ведь понятия не имеет, как его воспитывать. Чем кормить? Куда водить? Во что одевать?

Так. Срочно сдать мелкую кому-нибудь и погрузиться в работу, в расследование. Найти тварь, которая рискнула навредить Жене, а дальше надеяться, что она придет в себя.

– Ладно, что ты хочешь съесть?

– Кашу!

– Че, правда?

– Нет. Но мама говорит, утром нужно есть кашу, чтобы не болел живот.

– Придется рискнуть, потому что я в душе не… кхм… то есть не умею варить кашу. Хочешь подушечки с молоком?

Активно и даже радостно кивает, а Сергей выдыхает и быстро заливает молоком сладкие подушечки с какой-то там начинкой. На обратной стороне коробки большой рисунок с лабиринтом и – боже, храни маркетологов! – девочка, занятая едой, внимательно его рассматривает, ведя крохотным пальчиком по глянцевой поверхности.

Ему кусок в горло не лезет, на месте не сидится. Надо ехать в офис, пытаться работать и искать, до победного рыть, пока имя виновника не будет известно. Когда Элина заканчивает с едой и допивает чай, он подхватывает ее на руки.

– А теперь снова в кровать, пока Марина спит. Мама велела, чтобы ты слушалась тетю Марину и меня. Вела себя хорошо. Установка понятна?

– А когда мама вернется?

– Доктор еще не сказал. Как только узнаю, я тебе скажу.

Кивает серьезно, что-то переваривая в крошечной головке. Не выпуская кролика из рук, послушно залезает под одеяло и почти мгновенно отрубается. В нерешительности Серебров замирает перед ночником. Включать? Или не включать? Хоть убей, не вспомнит, оставляла ли Кисточка свет. Кажется, нет. Ладно, черт с ней, испугается – разбудит Марину.

В такое время на дорогах почти никого. Путь до офиса занимает всего ничего. Весть о том, что случилось, разнеслась по всему городу: у здания дежурят журналисты.

– Никаких комментариев, – бросает он наглому парню с фотиком и скрывается в офисе, куда нет хода посторонним.

Коридоры пусты, свет не горит, все тихо и спокойно. Обманчивое спокойствие, лживое. Через час с небольшим здание превратится в огромный муравейник.

В приемной кто-то есть, Серебров слышит шорох и звук уведомлений на смартфоне. Он с удивлением смотрит на Наталью, непривычно бледную.

– Что ты здесь делаешь?

Она вздрагивает и оборачивается. Мужчина напряженно всматривается, но не находит признаков испуга или лжи.

– Я просто подумала, вам сегодня пригодится секретарь. Вряд ли будет время на… всякую работу, а нового вы не нашли.

– Пожалуй. Если еще помнишь обязанности, то на сегодня отмени все встречи. Вызвони ко мне Свиридова, пусть зайдет прямо с утра, не раздеваясь.

– Кофе принести?

– Давай.

Пока он включает компьютер и просматривает почту, Наталья делает кофе. Поставив чашку, не уходит, мнется, будто хочет что-то спросить. Он даже знает, что именно.

– Как она?

– В коме. Стабильно тяжелая.

– А что говорят врачи?

– Сделают все, что могут.

– Что с ней случилось? Она оступилась? Или…

Он смотрит на нее внимательно, чувствуя: Наталье есть что сказать. А ведь она тоже там была, могла кого-то увидеть, с кем-то столкнуться, уходя с вечеринки.

– Никто не знает. Она была в порядке, когда я уходил. Если ты что-то видела, говори сейчас.

– Я не видела. Я ушла почти сразу после разговора, но… я не знаю, как сказать, и я боюсь оговорить человека.

– Наташ, если на мои мероприятия вхож человек, способный выбросить из окна молодую девчонку… да не важно кого, я хочу об этом знать.

– Мне ваша жена угрожала.

Он давится кофе и чудом не роняет чашку.

– Что? Вероника?

– Она нас видела в пятницу вечером, когда мы ехали в отель. Потом раздобыла мой номер и угрожала, а в числе всего там была фраза «выйди из окна, сука».

– Почему ты, мать твою, промолчала?!

– Я не приняла всерьез. Женщины бывают неадекватными, лет пять назад мне так в Сети писала бывшая мужа. Я решила вас не впутывать. А вчера я Женю предупредила, мне показалось, ей стоит быть готовой. И вот…

– Ясно. Что ж, спасибо, я тебя услышал. Если справишься до обеда, можешь идти домой. Всех оповести, что меня сегодня нет.

– Ч-что вы будете делать?

– Не волнуйся. Я всегда ищу доказательства прежде, чем что-то делать. Твое имя не всплывет нигде. Но если боишься, я дам тебе охрану.

– Нет, все в порядке.

Она невесело усмехается.

– Сначала я жалела, что у меня не получилось вас влюбить. А сейчас не уверена.

– Я бы на твоем месте закатил вечеринку по этому поводу.

Хорошая девка. По крайней мере честная, и отступать, в отличие от Вероники, умеет. Не хочется показывать внутренних демонов перед Натальей, но едва за ней закрывается дверь, Сергей откидывается в кресле, чтобы обдумать услышанное.

Итак, Вероника угрожала Наталье. А еще Вероника работала официанткой в сети ресторанов, где он и заказывал обслуживание банкета: разумеется, из лояльности к приятелю. Он, конечно, не дурак, бывшей смену не отдал, но проблем появиться на вечеринке у нее не было. Только один вопрос: Вероника немногим крупнее Кисточки, если это она, то как?!

Вот этим и займется.

* * *

Гулкое эхо его шагов проносится по пустому залу. Ресторан еще закрыт, но с кухни уже доносятся аппетитные запахи. Впрочем, сейчас ему не до еды. Он хорошо знает это состояние контролируемой ярости. Сергей ею управляет, она дает дополнительные силы, как физические, так и моральные. В какой-то мере ему даже нравится эта ярость. Глупо пытаться казаться лучше, чем он есть, и утверждать, что она делает из него другого человека.

Нет. Он именно такой, Сергей Серебров. Каким его впервые увидела Кисточка и каким сейчас увидит Вероника.

Заходит на кухню.

– Эй, сюда нельзя…

– Заткнись, – бросает он повару. – Выйдите покурите. Давайте-давайте, начальство в курсе. А не то сам выведу.

Словно в доказательство слов, Рома и Артем на пару секунд показываются в кухне. Девчонки-официантки быстро проскальзывают мимо, повар, чуть помедлив, тоже решает не лезть на рожон.

А Вероника остается. Стоит у стены, смотрит на него, и непонятно, чего в глазах больше – страха или упрямой решимости.

– Что тебе нужно, Сережа?

Он морщится от звуков собственного имени.

– Правда, Ника, правда. Расскажешь сама – останешься жива и относительно здорова.

– Не понимаю, о чем ты. Что-то слу…

Он не собирается с ней церемониться и вести светские беседы. Ему нужна правда, желательно в кратчайшие сроки, ангелом здесь рисоваться не перед кем. Вероника взвизгивает, а он сжимает ее кудри в кулак и тянет, выгибая изящную шею до болезненного предела. Он никогда так не касался ее, ни разу в жизни не позволил себе ничего сильнее шлепка по заднице.

– Сережа-а-а! Больно!

Она всхлипывает и пытается разжать его пальцы, но сражаться можно с тем, кто утратил контроль над эмоциями. Не с металлической яростью.

– Знаешь, что я сейчас с тобой сделаю, Ника?

Она в ужасе скулит, когда Сергей подтаскивает ее к здоровой емкости с кипящим маслом для фритюра.

– Не веришь? Давай ручку сюда, давай, ту самую, на котором, тварь, кольцо мое носила!

– Сережа-а-а-а! Я ничего не сделала!

– Охотно верю. Значит, считай, что это за ребенка.

На секунду ему кажется: ошибся. И Вероника действительно ничего не знает о случившемся с Кисточкой, так искренне она напугана. Но едва ее пальцы ощущают жар масла, она на одном дыхании, срывая голос, кричит:

– Я ничего не сделала, я его только пустила!

– Что? – вежливо переспрашивает Серебров.

– Я тебе скажу, скажу! Отпусти!

Едва его пальцы разжимаются, женщина отскакивает к стене.

– Слушаю тебя очень внимательно.

– Я не знала, что он так поступит… я не хотела, Сережка, ты же знаешь, что я на такое не способна!

– Не беси меня, сука, – цедит сквозь зубы. – Конкретнее!

– Он меня встретил после работы, парень молодой такой. Сказал, ты ему жизнь сломал, девушку его изнасиловал, сказал, что хочет тебе отомстить… показать фотки… я не знаю, какие-то доказательства, я не знаю, компромат, на корпоративе. Надо только пропуск ему достать, и все, он загрузит и уничтожит твою репутацию, я не поверила, отказалась…

Она срывается в рыдания, всхлипывает.

– А потом ты с ней пришел, с этой своей… и с ребенком… я напилась, Сережа, я не хотела!

– Ты ему достала пропуск?

Кивает.

– Один парень с работы… я ему нравлюсь. У него у вас была смена, он согласился поменяться. Я соврала, что его подменит мой родственник, которому очень нужны деньги… а я пошла с тем парнем на свидание. И все, я клянусь, я думала, он просто покажет какое-то видео! Я… Я ненавижу тебя, Серебров, ты это знаешь, но я не хотела, чтобы кто-то пострадал! Ну что мне сделать? Самой из окна прыгнуть?

Он ее любил. Сначала до потери сознания любил, потом дикая страсть притупилась, остались какие-то другие чувства. Теплые, спокойные. Она была его женой, всегда рядом, неизменно роскошная. Серебров идиот, но он и впрямь хотел от нее детей. И ее хотел.

Теперь не понимает как. Смотрит на нее, рыдающую в углу. Постаревшая, не от возраста, а от собственного яда, женщина. До мозга костей лживая, подлая.

Только на нее ему уже плевать, а от себя мерзко. Он сам привел Кисточку в лапы смерти, сам показал мишень. Можно уничтожить Веронику, можно добить мразь Савельева, а вот от себя никуда не деться. С собой придется как-то жить.

– Можешь морально готовиться жить на теплотрассе, Ника. Я больше и пальцем не шевельну, чтобы тебе помочь, а толчки мыть ты не умеешь.

– Сереж… я… я Косте помогу, он меня послушает… давай я помогу…

– Иди, – он усмехается, – помогай.

Она не сопротивляется, когда он ведет ее в зал, где за одним из столиков сидит мрачный Костя.

– Давай, чего встала? Помогай.

Молчит. По виду Кости все понятно. Сергей, может, и мудак, тащить сюда Костю, но с него станется поверить этой сучке. Был ведь он в нее влюблен, когда трахал.

– Общайтесь.

Он оборачивается к бывшей жене, надеясь, что смотрит на нее в последний раз.

– Если я еще раз о тебе услышу, Ника, то пеняй на себя. Третьего шанса не дам. Забудь о моем существовании.

Начинается дождь. Сергей вздрагивает, вспомнив тревожный сон, где Женя так и осталась под дождем. Странно… раньше он такого значения снам не придавал.

– Савельева в больнице уже нет. Найдите во что бы то ни стало.

– Сергей Васильевич, а когда найдем, что делать-то? – спрашивает Рома.

Он усмехается. Если бы Савельев видел сейчас эту усмешку, сдох бы на месте, без предварительных ласк.

– Ты новости, Рома, смотришь? Политические?

– Ну?

– Что такое симметричный ответ, знаешь?

Совсем скоро угрожать Кисточке станет некому. Ей остается только очнуться, вернуться к нему и… и что?

Он сам не знает.

Глава девятнадцатая

Женя не просыпается ни через неделю, ни через две. Он все ходит, смотрит через толстое стекло, ждет, что ресницы дрогнут, что она очнется и вернется и ее Элина перестанет спрашивать, где мама. Но она будто бы спит. А ему даже во сне не удается ее увидеть.

Спрашивает у врача каждый день, но получает неизменный ответ:

– Терпение, Сергей Васильевич, девушка молодая и сильная. Нужно время.

– Что с ней будет, когда она очнется? Она сможет ходить? Узнавать кого-то?

– Я не могу предполагать. Однозначно будет нужна реабилитация. Скажите, я смогу ее вести? Назначать процедуры, руководить восстановлением?

– Разумеется. Любое лечение, какие угодно суммы.

– Тогда у девушки хорошие шансы. Но вы должны понимать, что у нас не кино. Евгения не очнется резко, не сядет в постели и не побежит разыскивать родню. Будьте готовы к тому, что после выхода из комы она какое-то время будет в совершенной прострации, заново станет учиться ходить, писать.

Сердце екает от этих слов: и рисовать заново. Что будет с Кисточкой, если придется с нуля осваивать рисование?

Он готов ко всему, только надежды неумолимо тают. И не у него одного. В доме все ходят пришибленные: Рита, Марина, даже Костя, вопреки обыкновению, не лезет на рожон. А однажды, когда Сергей заходит к нему, чтобы снова заговорить о протезе, обнаруживает брата сидящим за столом перед рисунком Кисточки.

– Что это с ним? – спрашивает Сергей.

Весь рисунок, словно мозаика, собран из обрывков.

– Она порвала его, когда я ее поцеловал. Обиделась.

– Порвала? Кисточка?

– Ты ее называешь Кисточкой?

Он с полминуты о чем-то думает.

– Ей подходит. Как думаешь, очнется?

– Не знаю. Говорят, четыре недели – срок. Если за месяц никаких изменений, то шансов почти нет. Я не знаю, читаю о разных случаях, но это все больше похоже на бразильские сериалы. Так что не знаю. Мне позвонят, если проснется.

– Что он с ней сделал?

– Сначала связался с Вероникой и получил пропуск, потом устроил пожар и загремел в больничку, где стащил нужное лекарство. Знал, что мы уединимся, ждал. Заплатил малолеткам, чтобы подожгли машину, дождался, пока я уйду. Она позвала официанта заказать десерт, он вколол препарат для внутривенного наркоза, разбил стекло и вытолкнул.

– Нашли?

– Нашли.

– И что с ним?

Серебров пожимает плечами.

– Ничего. Покончил с собой.

– Серьезно? Как?

– Прыгнул с моста. Подробностей не знаю, так, знакомые передали.

– Странно, что я не там же.

Сергей смотрит на брата удивленно. На самом деле поводов для удивления более чем достаточно: это их первый длинный разговор с момента аварии.

– Ты никого не пытался убить.

– Ну только ребенка. Твоего.

– Вероника сама все сделала, ты-то при чем? Она хотела ударить побольнее, она ударила. Потом еще и еще. Может, я виноват был, не знаю. Плевать на нее. Женю жалко, она вообще под руку не вовремя попалась. Обойти бы ей Савельева стороной… сидела бы сейчас со своей Элей, рисовала, бед не знала.

Они молчат, смотрят на рисунок, где на разорванном небе еще летают драконы.

– Ты из-за этого от протеза отказываешься? – вдруг вырывается вопрос.

Костя пожимает плечами.

– Трахать жену брата, влететь в дерево бухим в хламину на скорости, а потом ждать золотой костыль – даже для меня слишком.

– Дурак ты, Костя. Я хочу, чтобы ты ходил.

– На хрен?

– Ты мой брат. И деньги у нас общие, отцовские. И даже если ты мне под дверь насрешь, я все равно буду настаивать, чтобы ты ходил, занимался чем-то, жил, в конце концов.

– Идея интересная.

– Я так понимаю, ты не про ходьбу?

– Серег, я…

Их прерывают шаги: в дверном проеме стоит Элина.

– Ты чего, от Марины сбежала? – спрашивает Сергей. – Тебе же нельзя гулять по дому одной, свалишься с лестницы, будет шишка.

– Где мама? Когда вернется мама?

Невыносимый вопрос. Он постоянно крутится в голове, и ответа на него нет.

– Я хочу к маме!

Ребенок, две недели живущий в ожидании Жени, получающий неизменный ответ, начинает реветь. И даже у него, не самого доброго и хорошего, в общем-то, человека, сердце не на месте. Она захлебывается слезами, обнимает любимого плюшевого кролика, а он не может ничего сделать. Не может купить ей новую игрушку, отвлечь веселой игрой. Он понятия не имеет, что делать с ребенком, который скучает по маме.

– Эля, – сажает на колени, – мама болеет, серьезно. Мама лежит в больнице. Как только она поправится, мы съездим и ее навестим.

Девочка молчит, но, кажется, пригрелась и успокоилась. Она растет не по дням, а по часам, почти все ее платья уже малы, он и не заметил. А еще близится середина осени и, возможно, ранняя зима. Надо озаботиться одеждой, вряд ли у Марины есть деньги одевать чужого ребенка.

Он так погружается в размышления о планах, бытовых заботах, что забывает и о Косте, и о девочке на руках. Ее новый вопрос похож на удар под дых:

– Если мама умрет, с кем я буду жить?

Она задает его так спокойно и грустно, так привычно, что, пожалуй, ничего страшнее Серебров не слышал. До сих пор он думал, что лишь слова Вероники о сделанном аборте навечно останутся в памяти, а вот теперь к ним добавляется и отчаяние ребенка, который привык, что мама уходит. Сначала родная, а теперь и Женька, смелая девчонка, взявшая в девятнадцать лет непосильную ношу.

Он должен сказать: «Женя не умрет, Женя очень сильно любит тебя и обязательно поправится». Так бы сказал добрый человек, хороший отец. Но Сергей Серебров не добрый человек, а отцом вообще вряд ли будет. И Элина смотрит так серьезно, что никакие дежурные позитивные прогнозы даже в голову не приходят.

– Со мной. Будешь жить со мной.

– Серый, ты… – Костя умолкает на полуслове, брата он знает лучше, чем себя.

Назад пути нет, теперь сдать девчонку Марине – значит так и остаться мразью, которой он был.

– Хочешь, съездим к Жене, посмотрим на нее в окошко?

– Хочу, – кивает Элина.

– Предупреди Марину, – просит Костю. – Мы ненадолго.

* * *

Пока едет, поглядывает на заднее сиденье, где в детском кресле болтает ножками Эля, и пытается самого себя понять. Зачем он ей пообещал это? Зачем сам себя загнал в ловушку? Он не имеет права воспитывать чужого ребенка, не умеет и не хочет. Как теперь научиться с ней жить, с этой девочкой?

Постоянно приходится повторять себе: Женя не мертва, она жива и вернется! Не наступит тот момент, когда ему придется взять опеку над Элиной. Просто не наступит.

Но червячок сомнения гложет душу, разъедает изнутри. Он будто не верит в Кисточку, сомневается в ее силах. От этого тошно.

Их не пустят в палату, часы посещения давно закончены. Но можно посмотреть через небольшое окошко – медсестра, приставленная к Жене, охотно откроет жалюзи. Сергей поднимает девочку на руки и показывает Кисточку. Эля крохотными ладошками прижимается к стеклу, жадно смотрит, не отрываясь и не шевелясь. Соскучилась, бедняга.

– Туда? – спрашивает у него.

– Нельзя. Навещают по определенным дням, потом приедем. Сегодня можно только смотреть в окошко.

Что она чувствует, видя Женю в таком состоянии? А что ощущает он сам? Кроме бессилия, абсолютной неспособности повлиять на происходящее.

С его рук девочка так и не слезает. Притихшая, грустная, такая очаровательная тихоня. Совсем непохожая на Женю внешне, но очень напоминающая ее поведением.

– Ну и что будем делать? – спрашивает он, усаживаясь в машину. – Поедем домой? Хочешь есть? Или погулять?

– Погулять, – кивает Эля.

Вот только она одета в легкую летнюю куртку, а на улице уже почти осень.

– Похоже, погуляем мы по торговому центру.

Серебров чувствует себя дураком, забивая в «Гугл» вопрос «где купить одежду для ребенка». К счастью, в современных торговых центрах есть все. Он невольно вспоминает, как гулял по торговому с Кисточкой. Как скупил половину магазина и наслаждался ее шоком, как обнимал ее в лифте. Теперь вместо Кисточки ее ребенок, и это, надо сказать, куда сложнее.

Неизбалованная девчонка ничего не просит, молча рассматривает яркие витрины и с легкой завистью косится на центр зала, где ярко светятся всякие аттракционы.

– Ладно, – вздыхает Серебров, – давай гулять здесь. Здесь хотя бы тепло. Идем, на чем ты хочешь поиграть?

Он запускает ее в какой-то адский лабиринт из батутов и бассейнов с шариками. Детей в будний вечер не так много, но все равно немного нервно: если Элина потеряется, его сначала убьет эта Марина, поселившаяся в доме, потом укоризненно застыдит Рита, а потом очнется Женька и ка-а-ак даст… К счастью, за детьми здесь присматривает миловидная девушка-аниматор. Это хорошо, потому что через час он в этой куче-мале не найдет ребенка, которого сдал.

Надо сходить к соседям и попросить брать девочку играть. Если она будет постоянно сидеть в доме, свихнется.

Но сначала одежда. Пока Элина бесится, он быстро ищет нужные отделы. Потом слоняется по первому этажу, держа в поле зрения аттракционы. Потом покупает стакан сока и раздумывает, не нажраться ли по приезде домой.

Папаша, мать его.

Наконец Эля выбегает, запыхавшаяся и довольная. Пока пьет сок, он ведет ее к одному из отделов.

– Сейчас найдем тебе куртку, ладно? Холодно.

– У меня есть култка!

Она то выговаривает эту злосчастную «р», то снова не может. Интересно, как понять, что ребенка надо вести к логопеду? И вообще к врачу… а прививки? Осмотры? Анализы? Она вообще состоит на учете у педиатра? А если у нее есть аллергия?

Хочется заорать «А-а-а-а!» и куда-нибудь сбежать. В бар. Или в клуб. В привычную среду, где нет никаких батутов, ярких лошадок, сока в ярком стаканчике и до ужаса странных маленьких манекенов в почти взрослых платьях.

– Знаешь, – говорит он, – завтра сходим к врачу.

– Зачем?

Затем, что Женино состояние может длиться очень и очень долго. Если у Элины есть аллергия или какая-нибудь хроническая болезнь или подошел срок прививок, он должен знать. Раз уж пообещал оставить ее у себя. В MTG должна быть ее карточка.

– Девушка, – обращается он к консультанту, – у меня к вам просьба. Мне надо одеть ребенка «под ключ». Осеннюю там всякую одежду, я не знаю, что нужно. Куртку, джинсы, футболки всякие, спортивное… в общем, с нуля. Десять процентов от общей суммы ваши. Только недолго, лады?

Следующие полчаса Элина с удовольствием меряет всякую одежду, воркует с продавцом и, кажется, немного отходит от посещения больницы. Ей подбирают теплые осенние вещи, кучу платьев, туфли, ботинки, куртку и плащик. Серебров сидит на диване, погруженный в невеселые мысли.

Из раздумий его выводит голос:

– Лейтенант Морозов, документы ваши можно?

– Простите? – Он удивленно поднимает голову.

Двое, в форме, с фуражками. Сергей даже оглядывается в недоумении, но нет: вокруг все еще торговый центр. Мимо ходит народ, нет-нет да удивленно поглядывая на двух полицейских.

– Пожалуйста, – протягивает паспорт. – А что случилось?

– Ребенок ваш?

– Мой.

– Документы на ребенка есть?

– Нет, разумеется, мы ведь в магазин поехали, а не через границу. А что случилось?

– Поступил сигнал.

– И?

– В отделение проедемте, до выяснения.

– Мужики, вы мне хотите ребенка перепугать, до выяснения чего? Можете толком объяснить?

– Объясня-я-яю, – устало тянет лейтенант, – поступил сигнал, ребенок утверждает, что вы ей не родственник. В отделении разберемся. Попросите кого-нибудь привезти документы на девочку.

Серебров смеется. То ли выругаться, то ли выдохнуть. Ну да, довольно подозрительно, когда взрослый мужик приводит маленькую девочку и просит ее одеть. Продавец, поди, спросила у Элины, папа ли это, та и выдала на голубом глазу.

– Мужики, вы че, совсем уже?! Дочка это моей девушки. Знакомлюсь, взял по магазинам, подарки покупаю. Спросите сами у нее, ну куда в отделение ребенка, на ночь глядя?

Те переглядываются, но все же качают головой.

– Ла-а-адно. Сейчас. Эля, подойди, пожалуйста.

Ребенок деловито чешет к ним.

– Эля, я ведь не твой папа, да?

– Нет.

– А кто я?

– Дядя Сережа.

– Ну да, а кто такой дядя Сережа?

Молчит и моргает. Похоже, скоро он по ее милости окажется в СИЗО.

– Ладно, Эля, где мама?

– Болеет, – вздыхает девочка.

– А мы с тобой где были?

– В больнице у мамы!

Один из полицейских наклоняется к ней:

– Девочка, тебя дядя увел?

Не понимает. Смотрит на него, нахмурившись. Да Серебров и сам уже как на дебилов смотрит, даже с учетом того, что ему совсем не хочется в обезьянник, спрашивать у ребенка про маньяка в присутствии маньяка – ну прямо классика тупых детективов.

– Ты дядю знаешь?

– Да! Это дядя Сережа!

Ему кажется, еще чуть-чуть, и Эля спросит у мента: «Ты че, дурак? Сказали же: дядя Сережа».

– А дядю Сережу мама знает?

И тут лицо Элины светлеет:

– Да! У них роман!

Лейтенант краснеет, а Сереброву смешно. Приходится звонить знакомому и, чувствуя себя полным идиотом, объяснять ситуацию. Консультант, похоже, и сама не рада, что все это затеяла. Она уже понимает, что громкого задержания опасного маньяка не выйдет, и стоит, ни жива ни мертва, у стены, сливаясь с бежевой плиткой.

К счастью, связи способны если не на все, то на многое. Попрощавшись, полиция уходит, оставляя заинтересованную Элю, перепуганных продавцов и Сереброва с головной болью.

– Я… вы извините, – лепечет администратор, – мы…

– Ладно, – бурчит он. – Будем считать, проявили бдительность. Проявляйте дальше, только мне мозги не еб… кхм… вы поняли. Давайте заканчивайте, ребенок умаялся.

Приходится вызвать Артема, чтобы тот сгрузил все покупки в машину и довез их до дома. А пока охранник бегает из магазина на парковку, Серебров все же заказывает в ближайшем ресторане стакан виски. Элине хорошо, она радуется и покупкам, и мороженому. Вежливая девочка, всем говорит спасибо, умиляя мордашкой, не мешает, почти не болтает. Ну прямо золото. Кстати, о золоте…

– Чего сережки не носишь? – спрашивает он.

– У мамы нету денег, – бесхитростно отвечает Элина.

– Хочешь?

Подумав, кивает.

По дороге домой едут в салон, один из тех, которые обожала Вероника. Мысль о ней разливается внутри мерзкой горечью.

Зато Эля через час становится обладательницей двух гвоздиков из хирургической стали в ушах.

– Промывайте два раза в день вот этими салфеточками, и все будет хорошо, через месяц можно подбирать золото, – говорит врач.

Элина слегка надутая: ревела, он даже испугался, что перегнул палку.

– Больно, что ли?

– Больно, – вздыхает.

– Больнее, чем уколы делать?

– Нет. Уколы больнее.

– Красиво?

– Ага.

– Чего тогда ревешь?

Запутал, отвлек – и о водопаде в холле салона напоминают только красные глаза и шмыгающий нос.

Черт, как же дети выматывают. Он с ней один вечер и уже чувствует, что совсем не готов становиться не то что отцом – даже отчимом, даже опекуном, даже… да никем не готов! Только о готовности его никто не спрашивает. Придется набивать шишки самому, как-то учиться. Может, и к лучшему, что с Вероникой все так вышло. Вряд ли он бы стал образцовым папашей.

Марина встречает их в гостиной.

– Где вы были?

– Ездили к Евгении.

– А…

– Она так захотела. Потом в магазин, у нее совсем нет теплых вещей, ночью уже минус.

Даже в полумраке видно, как девушка краснеет.

– Я… аванс еще не перечислили, из всех вещей она выросла…

– Забей. Уложи ее спать. Завтра сходи к соседям, там есть Анна, они с Женей дружили. Спроси, будет ли она брать Элину играть к себе, как обычно.

– Вы всегда раздаете приказы? – удивленно поднимает брови.

– Да, – отрезает Серебров. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи! – лопочет уже прикорнувшая на диване Эля.

Все изменилось, только непонятно, в лучшую ли сторону. Раньше он приходил домой и чувствовал себя так, словно ни единой живой души рядом нет. Сейчас в доме влюбленная Рита, которая то и дело сбегает на свидания со своим одноклассником, залетная Марина, живущая на два мира, Костя, оказывается, терзаемый виной, ребенок Элина, ждущая маму. Дурдом какой-то.

Зато этот дурдом выматывает, и Сергей отрубается практически мгновенно. Ловит себя на мысли, что до ужаса хочется увидеть во сне Кисточку, но ему вообще редко снятся сны, так что и в этот раз подсознание немилосердно. Только под утро его сон нарушает какое-то движение в комнате.

Приоткрыв один глаз, Серебров видит заспанную Элину.

– Ты что тут делаешь?

– Дядя Костя ругает тетю Марину, а в зале холодно.

– Иди сюда, ложись под одеяло и спи. Сейчас я дяде Косте вторую ногу оторву, – бурчит он себе под нос.

Пять утра! Пять! Какого хрена эти два идиота в пять утра поцапались и когда уже прекратят?

Их крики слышно даже с первого этажа, причем не только ему: на кухне уже гремит Рита. Поразмыслив, Сергей приходит к выводу, что спать уже не будет, так что стоит сперва провести разведку.

– Что с ними опять случилось? – спрашивает он у экономки.

Хмурится, потому что Рита роется в ящике с аптечкой.

– Марина Витальевна заболела ветрянкой, подхватила в школе от детей. А Константин Васильевич подхватил ветрянку от нее.

– Э-э-э… Костя не болел ветрянкой?

Черт, он даже не помнит, а еще считал себя хорошим братом до поры до времени.

– Видимо, нет.

– А как Марина умудрилась продержаться, работая в школе?

Рита только со вздохом пожимает плечами и продолжает искать лекарства.

– У Марины Витальевны ночью поднялась температура и полезла сыпь, а с утра и Константин Васильевич спустился с той же проблемой. Вот, ищу жаропонижающие. Как думаете, стоит вызвать врача?

– Я вызову. Ветрянка у взрослых – та еще тварь. А ругаются-то они чего? Не поделили зеленку?

– Константин Васильевич обвиняет Марину Витальевну в том, что она его заразила. А вообще они просто встретились в дурном настроении, с температурой и зудом.

– Понятно. Зеленка есть?

– Да, вот нашла.

– Давай сюда. Пойду разнимать.

Они стоят напротив друг друга в комнате Кисточки, довольно забавные. Волдырей еще не так много, в полумраке почти не видно. Зато голоса громкие.

– Значит, так! Замолчали оба! Вы меня достали, господа, орать на весь дом в пять утра – даже для меня слишком. Ребенка разбудили, из комнаты выперли…

– Эля! – ахает Марина и… несется в смежную комнату, где, естественно, никого не находит. Возвращается мрачная, с виноватым видом.

– Вот-вот. Поэтому я объявляю беспрецедентную акцию. Вот вам зеленка, на двоих, Рита сейчас найдет какой-нибудь парацетамол – и развлекайтесь. Две комнаты ваши, остальные закрою. Пока не научитесь вести себя по-человечески, будете тут сидеть, тем более что в обязанности Риты не входят услуги сиделки, врача вам вызывать я передумал, так что раскрашивайте друг друга сами. Все ясно?

Костя молча и удивленно открывает рот.

– А если нам понадобится медицинская помощь?

– А вот визиточка, вызовите нашу «Скорую». Время прибытия минут десять, не больше. Все. Развлекайтесь, надоели. Рите помогать я запрещу, Элина едет со мной на работу, а не выходить на улицу и не шататься по дому, я надеюсь, вам мозгов хватит.

– Я поеду домой, – тут же отзывается Марина.

– Щаз-з-з-з, – хмыкает Сергей. – Ты ходячее биооружие. У большинства людей, не переболевших ветрянкой, моя дорогая, нет знакомого с личной «Скорой».

– Но меня может отвезти ваш водитель…

– А он тоже ветрянкой не болел.

– Что, все?

– Да!

Сами виноваты, в последние недели он и так без настроения, а уж если вывести с утра… Как кошка с собакой, два взрослых человека. Ладно этот дурак, сычом сидел, но кто вообще выдал этой Марине диплом педагога?

Зато теперь научатся сосуществовать в одном пространстве. Или окончательно друг друга поубивают, Кисточкина подружка съедет в свою халупу, и Эля окончательно останется на нем.

– Этим не помогать, лекарства выдать и игнорировать, по дому бродить запрещать. Если будет хуже, звонить мне, если будет совсем фигово – в «Скорую». Ребенка я забираю, – отдает он указания Рите.

Потом завтракает, принимает душ и собирается на работу. К счастью, будить и одевать Элину не приходится, это делает Рита. Ему и без того хватает новых впечатлений.

Можно нанять няню или найти для девочки какой-нибудь садик. Даже, наверное, нужно, дети должны общаться с ровесниками. Но хочется сначала хотя бы обрести определенность. Получить, черт возьми, уже внятный прогноз на будущее.

– Так… мы не взяли с собой никаких игрушек. Ладно.

Он сажает Элину в переговорной, включает на проекторе мультики, и вроде она остается довольна. Для нее это почти кинотеатр, а переговорку видно с его кресла, так что все в плюсе.

– Рома, – звонит охраннику, – дело есть.

– Сергей Васильевич, я с Димой поменялся сегодня, вы извините, я совсем слег.

– И ты? Что, тоже ветрянка?

– Как вы угадали?

– Да откуда вы беретесь такие, не переболевшие? И где только подхватываете.

– Так вы же сами… ну, меня за Натальей закрепили, чтобы ее Вероника не трогала, если что. А у нее сын болел, ну я и подхватил…

Серебров начинает смеяться. Просто не может сдержаться.

– Ладно, лечись. Дима так Дима.

Надо отправить Косте эсэмэску о том, что колобки закончили вести следствие и выяснили источник эпидемии. Как, интересно, Рома попал в непосредственную близость к ребенку Натальи?

Несмотря на ее отказ, Серебров все равно приставил охрану, просто на всякий случай. Вероника превратилась в поехавшую бабу, но вряд ли поглупела. И могла догадаться, кто натолкнул его на светлую мысль о ее вине. Поэтому следят и за бывшей, и за Натальей, и за клиникой, где лежит Кисточка. Чтобы ни одна муха не пролетела без его ведома. Рома перебдел, что ли? Или шустрая Наташа поняла, что шеф из ее рук уплыл, и решила, что охранник – тоже ничего? Было бы даже интересно.

Как неудобно без секретарши. Весь день Диме приходится бегать то в магазин за раскрасками и фломастерами, то за соком и печеньем, то за обедом, на который Сергей не успевает вырваться. Работы наваливается столько, что нет времени вздохнуть. К счастью, Элина ведет себя тихо, не мешает и только с любопытством исследует все, до чего может дотянуться. Шустрая девчонка, активная.

Она смотрит в переговорной телевизор, на столе листы с какими-то каляками.

– Устала? – спрашивает Сергей. – Домой поедем?

Пожимает плечами. Взгляд девочки прикован к экрану, и Серебров тоже всматривается в картинку.

– Двукратная чемпионка мира, серебряный призер Олимпийских игр, Евгения Медведева!

Экран показывает миловидную хрупкую девочку на катке, она с наслаждением и грацией скользит по льду, улыбаясь не то зрителям на трибуне, не то камерам. Платье сверкает всеми оттенками.

– Нравится?

Эля кивает, не отрываясь ни на миг.

– Хочешь тоже кататься?

Снова кивает, уже менее уверенно, поворачивается к нему, и в глазках определенно можно прочесть сомнения. Боится, что не получится? Или просто не решается попросить?

– Сейчас разберемся.

Где-то у него в контактах есть Крестовский… точно есть, его жена у них рожала.

– Сергей? Это Серебров, из MTG.

– Узнал, чем могу?

– Слушай, мне бы ребенка на коньки поставить, у тебя есть кто-нибудь?

– Сколько ребенку?

– Шесть.

– Фига ты быстрый.

– Да не мой. Подружкин.

– Ну смотри, тренеров много, привози часам к восьми. Она вообще не стоит? Если первый раз, рекомендую взять детского тренера. Шорт-треку не обучит, зато с детьми классно ладит. Ко мне девочка как раз новая пришла, без работы сидит.

– Договорились. А коньки у тебя есть?

– На первый раз найдем, но лучше купить, конечно. Прокатные говно. Могу скинуть ссыль на неплохой магазин.

– Давай. К восьми подъедем.

Опускается на корточки перед Элиной и треплет за хвостик. Не слишком-то похоже на ласковый жест заботливого опекуна, но уж как умеет.

– Поедешь сегодня на коньках кататься?

– Да! – уже радостнее.

– Идем поужинаем где-нибудь и поедем искать тебе коньки. Только, Эля… маме не рассказывай, ладно? Волноваться будет.

Причем неизвестно, почему именно: из-за опасного спорта или по причине вовлечения Сереброва в жизнь ее ребенка.

Но надо быть с собой честным: возня с Элиной успокаивает и бодрит одновременно. Он не прокручивает по сотне раз одни и те же мысли, не погружается в хандру, не пропадает часами в мастерской, занимаясь никому не нужной хренью. Не пьет, в конце концов, хотя после развода, бывало, проводил вечера в компании стакана. Общение с Элей выматывает, но зато отвлекает от всего, что навалилось.

Они ужинают в ресторанчике неподалеку, потом едут в магазин, чтобы выбрать одежду для тренировок. Наверное, это неправильно, вот так скупать половину магазинов, чтобы развлечь ребенка. Кисточка наверняка привела бы кучу доводов о том, что сначала нужно попробовать новое занятие, понять, нравится ли, а уж потом покупать экипировку. Но он – не Женя. По-другому пока что не умеет.

В «Эдеа-элит», как всегда вечером, многолюдно.

Он испытывает странное чувство, завязывая шнурки на крошечных белоснежных коньках. Какую-то щемящую грусть, а может, тоску по неслучившемуся ребенку. Пожалуй, думая о родительстве, он мечтал именно о таких моментах.

Крестовский знакомит их с тренером, Сергей поднимается на трибуну, с которой можно следить за тренировкой, и ему даже хочется записаться на другое время. Кажется, что среди народа на катке Элина непременно напугается или упадет. Но, оказывается, дети куда проще воспринимают подобные виды спорта. Юная девушка-тренер и вправду ладит с детьми, Элина быстро схватывает и внимательно слушает, а народ вокруг культурно объезжает неумело стоящего на коньках ребенка. Почти безопасно. Возможно, Кисточка его даже не убьет.

Сергей вдруг поддается порыву и достает смартфон, чтобы записать тренировку. Почему-то кажется, Жене будет интересно взглянуть, когда она очнется. На первую Элину тренировку, на ее новые наряды, на то, как она сидит за огромным столом в переговорной и разыгрывает концерт перед мягкими игрушками, заботливо рассаженными на стульях. Кисточка будет рада, если он сохранит такие моменты.

Ребенок счастливо машет в камеру, неуклюже переступая и пошатываясь. Щеки красные, волосы выбились из-под шапки, а в куртке ей явно неудобно. Но все равно перед ним будто другая Эля, совсем непохожая на грустную и стеснительную девочку.

– Понравилось тебе? – после тренировки спрашивает Сергей, одновременно распутывая собственные узлы на коньках.

– Да! – сияет Эля и… бросается ему на шею.

От искреннего и наивного детского объятия он замирает, понятия не имея, как реагировать.

На счастье, подходит тренер:

– Ну что? Как настроение? Все понравилось?

Спрашивает, конечно, у Сереброва, явно знакомая с возможными реакциями родителей.

– Все хорошо, вы молодец.

– Девочка способная. Не боится, общительная, послушная. Очень приятно было с тобой кататься, Элина.

– Спасибо! – радуется та.

– Если хотите, я поставлю вас в план на индивидуальные занятия. А через пару месяцев можно будет подключить и групповые.

– Да, поставьте. Вечером, чтобы успевать после работы.

– Разумеется. Только ей немного жарко в куртке и шапке, если есть возможность, приобретите тренировочный костюм. И не одевайте ребенка, как на уличное катание. На льду довольно тепло, замерзнуть я ей не дам.

– Я вас услышал. Давайте остановимся на двух занятиях среди недели и одном в выходной. А потом посмотрим.

Неизвестно, кто больше рад: Эля или тренер.

Девочка так измотана, что засыпает прямо в машине. Приходится нести ее в дом самому и молиться, чтобы Рита еще не ушла спать и смогла ее раздеть и уложить. Он готов заниматься ребенком, сам взвалил на себя эту ношу, но все еще кажется, что укладывать ее спать, переодевать и купать не имеет морального права. Или просто побаивается, кто его знает.

К счастью, экономка занимается цветами в гостиной, подстригает розы.

Серебров, проходя мимо незавершенной стены, каждый раз старается на нее не смотреть, ибо от одного брошенного мимоходом взгляда хочется расколотить пару ваз.

– Как там наши голубки… хотя нет, какие они голубки, черти зеленые.

– Спят. У обоих температура еле сбивается, все зеленые и пятнистые. У Марины Витальевны на спине неприличная надпись. Она кричала. Я принесла ей словарь нецензурной лексики, помните, вам дарили?

– Чтобы почерпнула новых слов?

– Она же учительница. Я решила уравнять шансы.

Похоже, Рите было весело.

– Как девочка? Скучает?

– Конечно, скучает.

– А вы?

– А что я? – Он пожимает плечами.

– Тоже скучаете.

– У меня нет возможности разводить сопли. Она может и не очнуться, Рит.

– И что делать?

– Понятия не имею. У нее нет никого. Родители погибли, вместе с папой-мамой Элины, пару лет назад, что ли. Так что некому принять решение. Но и держать ее в таком состоянии жестоко, ребенок не должен годами это переживать.

– Сергей Васильевич, ну что же вы так, еще всего ничего прошло.

– Невозможно не думать о будущем.

– Надо думать о хорошем.

– О хорошем, Рита, – он невесело усмехается, – думать поздно.

– Зря вы так. Евгения Михайловна хорошая девочка, она очень тепло к вам относится.

Он едва не смеется, лишь чудом сдержавшись. Тепло относится… знала бы Рита, сколько всего он натворил. Знала бы, каким образом Кисточка попала в этот дом. Утверждала бы и дальше, что у нее к нему есть чувства?

– О плохом подумать всегда успеете. О хорошем думать приятнее. Спокойной ночи, Сергей Васильевич.

– Девочка с нами останется, – бросает он ей вслед.

– Я так и поняла. Положила ее в свободной комнате, рядом с вашей, но, если хотите, перенесите к себе.

Она уходит, оставляет его в темной гостиной, наедине с тишиной и рисунком на белой стене.

Кисточка талантлива, удивительно талантлива. В этом рисунке ее душа, в мелочах. В каждый его заказ она привносила что-то свое. Бунтовала, провоцировала. Не могла иначе, и он проваливался в бездну одержимости. Сам запоминал ее мелочи. Кисточку за ухом, то, как она закусывала губу, как осторожно, мягкими движениями, рисовала кошек на крыше дома или самолет в небе, высоко над городом.

Кисточка разная. Рисует фантастические замки и драконов для души, огромную городскую панораму на заказ, выносящие душу эротичные скетчи. Он так и не понял ее, адски завидовал Косте, которому она нарисовала что-то свое, но не знал, как попросить того же.

Тоскливо без нее. Очень. Рука не поднимется доделать рисунок, пригласить кого-то, чтобы закончил панораму. Так и останется напоминанием о Женьке, о том, как он смотрел на нее, как целовал у этой самой стены. Как она с огромными от ужаса глазами смотрела, стоя в гостиной в первый раз, уставшая после бессонных ночей в больнице.

Серебров себя ненавидит. Но ему кажется, что Женя уже не вернется.

Он так вымотался, что засыпает, свалившись прямо в одежде, поверх покрывала. Просто отключается, едва успев завести будильник, чтобы успеть в утренние часы посещения в больнице. Привести Элину к Кисточке, повидаться самому. Прикоснуться на пару секунд, позвать.

Сердце с силой бьется о грудную клетку, когда он понимает, что ему снова снится Женя, и опять вокруг тьма и дождь, а он с этим своим зонтом тянет к ней руку. Только сейчас Кисточка еще дальше и медленно отдаляется.

– Женя!

Маленькая, вымокшая, замерзшая. Принадлежащая ему, что бы ни говорила, что бы ни думала, она в его крови, без нее Сергей просто не представляет жизни. Как это, жить без Женьки? Ходить по дому мимо ее рисунка? Смотреть, как растет Эля? Работать в мастерской, где висят ее картины, где она, такая нереальная, нарисованная только для него? И знать, что ее больше нет, что он никогда не услышит этот голос?

Какой тогда во всем смысл?

Плевать на все. Он не станет ждать, когда она все же даст ему руку, он не способен на это и никогда не был. Всегда брал, что хотел, не обращая внимания на помехи, возьмет и сейчас.

Зонт летит в сторону, мужчина делает стремительный рывок вперед, хватает ее руку, притягивает девушку к себе, сжимает в объятиях. Она почти невесомая, вся мокрая, безжизненная и равнодушная, но ему плевать. Он запускает пальцы в каштановые волосы, лихорадочно целует губы, пытаясь отогреть, хоть чуточку, хоть немного.

– Женя… Женя! Кисточка… я так по тебе скучаю. Хватит уже, вернись ко мне, Женя…

Душа рвется, выворачивается наизнанку, вместо крови по венам жидкий огонь. Дождь бьет внахлест, ледяной, с комьями града, а вокруг то ли ветер завывает, то ли еще что, заглушая голос.

– Ты нужна мне, Женька. Нужна. Ну прости ты меня! Прости. Я тебя совсем измучил. Жень… веришь, если бы я знал, я бы к тебе не подошел, не тронул бы… девочка моя. Не уходи. Элька тебя ждет, я не могу с ней сам, я не умею… не хочешь оставаться, я тебя отпущу, только вернись. Я без тебя не могу, дышать не могу, Жень…

Нет. Не то, не то! Она словно не слышит, близкая и очень далекая девочка.

– Я люблю тебя. Жень, люблю.

Он просыпается от того, что Эля, снова пришедшая в комнату, во сне пихает его локтем.

Глава двадцатая

В парке солнечно и тепло. Люблю такую погоду: жара не душит, не парит, солнышко приятно припекает, а волосы развевает легкий прохладный ветерок. В такую погоду работать – одно удовольствие. И клиентов много, а дети в хорошем настроении. Их легко рисовать.

Но сегодня я иду домой пораньше, предвкушая свободный романтический вечер.

По дороге покупаю мороженое, свое любимое: ананасовый рожок. С наслаждением кусаю аппетитную верхушку, политую джемом, и даже закрываю глаза: так вкусно! И так хорошо… никаких тревог и забот.

Вот только ходьба с закрытыми глазами всегда приводит к печальным последствиям. Я сначала врезаюсь в какого-то мужчину, а потом ойкаю и поднимаю голову. Дыхание от ужаса перехватывает: на идеально выглаженной светло-синей рубашке расплывается пятно от моего мороженого.

– Боже мой! Простите меня! Я… я такая идиотка! Давайте я вам за химчистку заплачу!

Лезу в сумку, чтобы достать деньги, но мужчина меня останавливает. Только тогда я на него смотрю: среднего возраста, коротко подстриженные темные волосы, темно-серые глаза, в которых светится любопытство. От него до ужаса вкусно пахнет, как-то даже знакомо.

И голос. Бархатистый, хрипловатый, завораживающий.

– Вкусная хоть мороженка? – усмехается он.

– Ананасная…

– Ну ради ананасной можно и пострадать. Да убери деньги. Давай пройдемся.

Краснею с ног до головы, ненавижу это жуткое, почти подростковое, смущение.

– А у меня парень есть… – бормочу себе под нос, даже отчасти надеясь, что он не услышит.

Слышит и смеется:

– А я женат, и что? До конца аллеи пошли. Скучно. Кисточка…

– Что? – Я вздрагиваю, сама не зная почему. Просто вдруг что-то внутри болезненно-щемяще отзывается.

– Говорю, кисточка у тебя за ухом. Художница, что ли?

Я всегда забываю ее там. Иногда сухую, иногда прямо в краске – и некоторые пряди приобретают разноцветные оттенки. Вот и сейчас убираю кисть в футляр и украдкой кошусь на отражение в экране телефона: не вывозилась ли в краске?

– Чего рисуешь?

– Так, – пожимаю плечами, – что закажут. Детей, девушек в основном. Шаржи и портреты.

Тут меня вдруг осеняет идея:

– А хотите я для вас нарисую? Ну… в качестве компенсации за рубашку. Я хорошо рисую, правда! Портрет могу, особенно детские люблю… у вас есть дети?

– Есть. Но портреты ей не нужны. Нарисуй мне что-нибудь на свой вкус, ладно?

Мне хочется его немного поддразнить, и я с лукавой улыбкой интересуюсь:

– А если я нарисую вас?

– Тогда нарисуй в профиль. В профиль я красивше.

Я смеюсь, и с души падает камень: не злится. Рубашка явно дорогая, да и весь облик случайного незнакомца кричит о достатке. Угораздило же беднягу оказаться на пути у меня.

Мы останавливаемся в конце аллеи. Очевидно, наши дороги расходятся: мужчине направо, к подземной парковке, а мне прямо, в метро и домой. Уже собираясь попрощаться, спохватываюсь:

– А как же я вам рисунок отдам?

– А я тебе визитку оставлю. Держи. Звякни, как доделаешь.

– Сергей Васильевич Серебров, – читаю я. – MTG, генеральный директор. Я вам испортила рубашку перед каким-то совещанием, да?

– В офисе есть запасная. Парня-то как зовут?

– Денис.

– Скажи ему: дурак ты, Денис. Девушку с работы надо встречать.

– Скажу, – улыбаюсь я. – До свидания.

– Зовут тебя как? – кричит мне вслед.

Я уже на ступеньках в метро.

– Кисточкой и зовут! – отвечаю.

А затем ныряю в прохладу подземки, неповторимую и уютную.

Две станции на метро, квартал пешком – и я дома, спешно поднимаюсь по лестнице. Дел невпроворот! Сначала искупаться, потом натереться маслами и кремами, потом мучительно выбирать наряд. Потом краситься, а потом и время подойдет, Дэн заедет в семь. Несмотря на то, что кажется, будто времени полно, его в обрез, это любая девушка подтвердит.

В коридоре вкусно пахнет курочкой. Мама поставила в духовку любимое папино блюдо: курицу на банке.

– Мама! – кричу, стаскивая кеды. – Я вернулась. Денис не звонил?

Обычно мама встречает меня с порога, забирает сумку с инструментами и сразу сажает обедать, а в этот раз не выходит. И квартира встречает тишиной…

– Есть кто дома?

Прохожу на кухню. Папа, как обычно, читает газету, мама моет посуду.

– Вы чего молчите? Я пораньше освободилась. Есть что перекусить?

Мама оборачивается, и на ее лице удивление, смешанное со страхом.

– Женька! Ты чего тут делаешь?

– Я вечером… с Денисом… вот отпросилась.

– Совсем с ума сошла?! Немедленно вон!

– Мама…

На глаза наворачиваются слезы обиды.

– Вон, я сказала! Евгения, немедленно уходи, тебе здесь не место!

Сумка выскальзывает из моих рук, по полу разлетаются листы. Я с ужасом всматриваюсь в рисунки, которые просто не могут принадлежать моей руке. На них Сергей, его портреты, силуэты, глаза. На одних мы вместе, на других он один, но, кажется, их тысячи и сотни.

– Женя! Слышишь меня? – зовет мама.

Я поднимаю на нее взгляд, но перед глазами все расплывается.

– Мама! – кричу. – Мамочка!

– Евгения… Евгения…

В глаза ударяет яркий, нестерпимый свет. Я жмурюсь и пытаюсь вдохнуть, но мешает какая-то трубка. Вокруг суетятся люди, а меня накрывает паникой. Горячие слезы непроизвольно проливаются, стекают по щекам.

– Евгения, все хорошо, вы в больнице. Слышите меня? Можете пошевелиться?

Во всем теле дикая слабость. Едва шевелятся пальцы на левой руке, а правую я совсем не чувствую. Я вообще почти ничего не чувствую, кроме дикого страха, охватившего разум.

– Меня зовут Иван, я ваш доктор. Пожалуйста, успокойтесь. Мы вам поможем. Я аккуратно вытащу трубку, только не дергайтесь, пожалуйста.

Кажется, меня все равно держат, чтобы я не шевелилась, но это совершенно напрасно. Сил совсем нет, я чудом не позволяю себе провалиться обратно в сон. Вокруг куча приборов, кто-то меряет мне давление, кто-то берет кровь из вены. Если бы я еще понимала, что случилось и как я здесь оказалась…

Странное чувство. Ничего не болит, но пошевелиться не выходит, жуткая слабость, трубка в носу мешает толком дышать, перед глазами все расплывается, и сердце бьется быстро-быстро. Мне кажется, я еще там, во сне, вижу лицо мамы и чувствую вкус ананасного мороженого.

– Вот и все, Евгения, – ласковый голос врача дарит немного уверенности, – вы умница. Сейчас нужно отдыхать, постарайтесь не шевелиться, не волноваться и поспать, пока мы вас обследуем.

Я пытаюсь сказать, что выспалась на годы вперед, но губы не слушаются и дыхания не хватает. Меня снова охватывает паника.

– Ничего, не все сразу. Придется потерпеть пару неприятных процедурок. Кстати… к вам тут на минутку.

Он чуть разворачивает кушетку, чтобы я видела входную дверь. Сознание спутанное, я словно в вязком киселе. Пытаюсь вспомнить имя и тут же понимаю, что врач сам его назвал – Евгения. Как же адски сложно… странное состояние. Я все помню и одновременно не помню, продираюсь через обрывочные мысли, хаотичные картинки.

В палату вдруг заходит девочка, и я ее узнаю.

Эля… Элька!

Она так выросла… или мне кажется? Сколько я была в отключке? Что случилось? Господи, только бы не годы! Мне кажется? Наверное, кажется, она ведь еще маленькая… я не помню эту одежду. Но я имя-то свое периодически забываю.

И все же это моя девочка, Элька. Смотрит на меня жалобно, сердце заходится в истерике. Хлюпает носом. Мне хочется ее успокоить, сказать, что все будет хорошо, что я обязательно к ней вернусь, только пусть еще немного потерпит. Но я не могу, слова путаются, а губы не слушаются. Какой-то части меня вообще кажется, что я никогда не очнусь окончательно, так и буду лежать в полусне, неспособная закричать или пошевелиться.

Чудом удается поднять дрожащую руку. На то, чтобы погладить Элю, конечно, сил не хватает. Но в момент, когда я уже готова сдаться, мое запястье обхватывает теплая ладонь.

По телу проходит волна странного… нет, сказать удовольствия было бы неправильно. Спокойствия, тепла. Я могу прикоснуться к Эле, чужие руки помогают провести по ее щеке кончиками пальцев. Удивительно живое прикосновение. Я не чувствую ничего, кроме нежной кожи моей девочки и немного грубых пальцев, переплетенных с моими.

Это отнимает все силы, но в то же время дает новые. Я закрываю глаза, чтобы немного поспать. Но на этот раз проснуться.

Второе пробуждение выходит легче первого. Из меня вытащили почти все трубки, по крайней мере те, что торчали изо рта и носа. Я сама дышу, могу сглотнуть слюну. Удивительные простые радости. Но по-прежнему не могу толком пошевелиться, выходит только слабо поежиться и приподнять руку, из которой торчит катетер с трубкой капельницы.

– Евгения? – раздается голос из угла.

В палате темно. Очевидно, уже ночь, а за мной оставили присматривать медсестру.

– Я – Лена. Сейчас позову врача. У вас все хорошо?

Пожимаю плечами, но потом, подумав, киваю. Я жива, уже хорошо.

Врач заспанный, но чрезвычайно довольный. Сейчас я могу его рассмотреть. Уже немолод, явно из старой гвардии. Подтянутый, с блестящей в слабом свете ночной лампы лысиной и забавными, почти квадратными, очками.

– Ну что, проснулись? Как у нас дела?

Я чувствую себя ребенком, к которому заявился дядя-доктор. Мне дают совсем немного воды, и минут десять я пытаюсь произнести хоть слово. Когда это наконец удается, голос свой не узнаю.

– Что случилось? Почему я здесь?

– Не помните? Это нормально. Несчастный случай. Вам близкие расскажут, вы упали с большой высоты.

Хмурюсь, пытаясь восстановить события перед падением во тьму, но добиваюсь лишь головной боли.

– Вспомните, – утешает меня врач. – Все пройдет постепенно.

– А ходить?

– Ну не все сразу, Евгения, вы почти месяц были без сознания, без движения. У вас сложные переломы, еще не срослась рука, вы крайне неудачно на нее упали. Да и с ноги мы гипс не сняли. Пока что будете восстанавливаться в постели. Завтра, если все будет хорошо, на рентген. Полежите сначала у нас, затем в реабилитационное отделение. Там вас будут ставить на ноги.

– Сколько времени это займет?

– У нас недельки две-три, потом месяцок там. Думаю, Новый год встретите дома.

– Новый год?! – ахаю я и кашляю, резкое движение головой отдается адской болью в теле.

– Возможно, пораньше. Состояние у вас неплохое, хотя, конечно, травмы бесследно не проходят.

– Значит, сейчас… конец сентября?

– Да, послезавтра первое октября. Золотая осень. Но вы не переживайте, уже неделю стоит отвратная погода, сырость, слякоть. Сегодня еще полежите на всякий случай в реанимации, а завтра переведем. Будете в окошко смотреть.

Я закрываю глаза, пытаюсь справиться с эмоциями и переварить услышанное.

– Вам нужно настраиваться на позитив. Вы выжили, вам повезло. Травмы серьезные, но совместимые с жизнью. Легкая заторможенность, пробелы в памяти и другие неврологические симптомы после комы – это нормально. Функция почек не нарушена, сердце сильное. Так что я настроен оптимистично и вам того же советую. Тем более что дома ждет ребенок. Пообещайте мне настраиваться на выздоровление.

Я слабо улыбаюсь и киваю. Слова врача немного успокаивают.

– Сейчас поставлю вам обезболивающее, но оно не самое сильное, так что может поболеть немного. Постарайтесь потерпеть и утром описать мне характер болей. Но если будет нестерпимо, зовите медсестру. Она круглосуточно с вами, только каждый час перерывы по десять минут. И вот еще…

Он достает из кармана мобильный телефон.

– Вообще это строго запрещено. Не включайте его без надобности. Но Сергей Васильевич очень просил. Раз уж у вас палата отдельная и вы просто под наблюдением… но не злоупотребляйте. Хорошо?

Я киваю, чувствуя, что снова устала.

Сначала это похоже на неглубокий сон. Я лежу, смотрю на тускло освещенный потолок. Пытаюсь ни о чем не думать, и в таком состоянии это единственное, что получается хорошо. Если вызывать в памяти приятные картины, то ждать становится легче. Я думаю об Эльке, о том, как она скучает и как после выписки мы обязательно пойдем в парк. Купим там целую гору мороженого и съедим возле пруда с утками. А мороженое непременно ананасное…

Потом приходит боль. Кажется, что болит каждая клеточка тела, хотя на самом деле ноет рука и раскалывается голова. Потом подключается боль в спине, и я уже не могу ни спать, ни думать о хорошем. Только тихонько сквозь зубы скулить.

– Позвать доктора? – спрашивает медсестра.

– Нет… погодите… можете выйти на полчасика?

– Если что, кнопка на бортике кушетки.

Когда Лена закрывает за собой дверь, я берусь за телефон.

Сначала думала, не буду звонить. Но сил совсем не осталось, и…

– Привет. – Он берет трубку сразу же.

Я долго молчу. Мне кажется, мы не виделись несколько лет, хотя на самом деле прошел всего месяц.

– Привет.

– Как ты?

– Больно.

– Врачу звякнуть?

– Нет. Я не хочу снова спать.

– Ночь же. Надо отдыхать.

– Я тебя разбудила?

– Нет.

– Извини. Поздно уже. А почему ты не спишь?

– У Элины поднялась температура.

– Она заболела?

– Переволновалась. Она по тебе скучает.

– И я скучаю. По ней, и… ты мне снился.

– Ты мне тоже.

– И что я там делала?

– Вредничала. Хочешь чего-нибудь?

– Мороженого. Ананасного.

Серебров смеется. Я так давно не слышала этот смех, что, кажется, готова слушать вечность. И смотреть… мне хочется смотреть и смотреть, запоминать на случай, если вдруг снова окажусь в темноте.

– Кисточка, хочешь, я приеду?

– Не надо. Отдыхай и за Элей присмотри.

– Лечись хорошо. Я тебя жду. Командировка в Рим все еще в планах. И вообще… у нас тут весело.

– Весело?

– Рита влюбилась. Собирается замуж и не знает, как мне сказать. Ходит кругами, нервничает. Марина с Костечкой заперты в твоей комнате, ветрянку пытаются побороть, оба пятнистые. У нее на спине неприличное слово написано, а у него на лбу – «дебил». Опасно, надо заметить, в ее присутствии спать. Приходится держать один глаз открытым.

Я пытаюсь смеяться, но это слишком больно.

– Еще меня чуть не посадили, решили, что я ребенка украл. Не знаю, к счастью или сожалению, но твой ребенок меня спас, слив все тайные подробности нашей с тобой личной жизни.

– Я… ой…

– Да, я так же перед ментами оправдывался, что пришел всего лишь курточку купить.

– Ты купил Эле куртку…

– У-у-у, Кисточка, ты недооцениваешь мой шопоголизм.

– Мне тебе никогда не отплатить.

– Ну почему? – На том конце провода раздается хмык, и я живо представляю лицо Сергея в этот момент. – Один день активного лечения – минус одна тысяча, потраченная на твою Элю. Будешь усердно лечиться, считай, в расчете. А не будешь, заставлю лечиться дома.

– Все шутишь.

– Не шутил бы, в девяностые б не выжил. Завтра к тебе приеду. Что привезти? Еду сказали нельзя. Давай сойдемся на золоте-бриллиантах. Чем тебя развлечь? Фильмы у вас там в палате будут, что еще? Аудиокниг тебе на смарт закинуть? Читалку привезти с библиотекой?

– Бальзам для губ возьми у Эли.

– Женя-Женя. – Он вздыхает. – Кисточка, ну что тебе купить? Придумай что-нибудь, я по-другому не умею. Только покупаю всем все, чтобы делали вид, что я весь такой полезный.

Я не сдерживаю всхлип и уже жалею, что позвонила Сереброву.

– Мне страшно. Я… я не знаю, как здесь оказалась, я не знаю, что случилось, мне сказали, я упала, я лежу, и мне так страшно! Сереж…

– Тихо, Кисточка. Я сейчас приеду. Десять минут, малышка, всего десять минут.

Эти десять минут кажутся мне вечностью. Я лежу, считая про себя, как когда-то давно считала, пока он касался. Только тогда все кончилось быстро, и Серебров ушел, оставив меня здоровой физически, но с вдребезги разбитой душой.

А сейчас я жду, когда он придет. Жду с надеждой, что ледяные стальные тиски, сжавшие сердце, хоть немного ослабнут.

От него пахнет кофе и прохладой. Должно быть, ночью на улице уже настоящая осень. И он гладит мои волосы, перебирает пряди, а я мечтаю, что это будет длиться вечно.

– Ну что ты испугалась? Я здесь.

– Прости.

Меня бьет мелкая дрожь, поднимается температура. Кажется, врач что-то такое говорил, но мысли все еще путаются. Надо бы позвать медсестру, но я не хочу добровольно отказываться от блаженства, которое испытываю. Мне даже почти не больно.

– Расскажи мне, что случилось, – прошу. – Почему я упала?

– Ты помнишь тот вечер?

– Смутно. Очень.

– Мы были в ресторане наверху, я отошел, и, пока меня не было, на тебя напали. Ты выпала из окна… защищаясь, я думаю.

Что-то в его голосе меня смущает. Кажется, будто Сергей… не врет, нет, но однозначно говорит не все. Я рассматриваю его сосредоточенное лицо, щетину, усталые глаза, и мне совсем не хочется выяснять правду. Если он хочет защитить меня, почему не позволить?

– Кто на меня напал?

– Савельев.

Я чувствую, как горло сжимает невидимая рука. Паника подкатывает к сердцу, но не успевает разлиться внутри горьким ядом. Сергей осторожно гладит меня по щеке, и так от этого движения хорошо, что совсем не хочется ни о чем думать.

– Его арестовали?

– Типа того.

– Зачем он сделал это? Я… разочаровалась в Денисе, но мне казалось, он не способен навредить мне.

– Зато он оказался способен навредить мне. Мстил так. Тебе не стоит о нем волноваться. Моя охрана дежурит круглосуточно, все под камерами. Сейчас дождемся с тобой врача, поболтаем, потом тебя увезут на всякие там процедуры, а я отправлюсь в магазин. Дите привезу после обеда, когда тебя переселят в нормальную палату. Если врач увидит меня здесь, то тоже сломает мне ногу и отправит на соседнюю койку с тобой. Не реанимация, а проходной двор.

Поражает, с какой скрупулезностью Серебров защищает то, что считает своим. Запертые двери личной палаты, круглосуточная медсестра, охраняемые двери больницы, камеры, да еще и охрана, проверяющая всех и каждого. И сам он сидит здесь, примчался среди ночи.

Мне стыдно, что я не дала ему поспать перед работой, сорвала с места, но так хорошо лежать и чувствовать, что он рядом. Мне все еще больно, но я умудряюсь немного поспать, а просыпаюсь, только когда приходит врач.

– Ну вот… Сергей Васильевич, – он укоризненно качает головой, – я даже не знаю, что сказать. Вы, конечно, владелец…

– Да ладно тебе, Семеныч, смотри зато, лежит, глазами хлопает, кажется, даже есть хочет…

Меня увозят на рентген, какие-то уколы, УЗИ и прочие обследования. Настроение немного портится: я не могу даже сесть сама, тело просто не слушается. И хоть врач успокаивает, говоря, что это не паралич, а лишь последствия месячной комы, я все равно нервничаю и расстраиваюсь. Даже страшно представить, какая реабилитация ждет впереди. Невольно я вспоминаю Костю и, пожалуй, даже стыжусь того, как резка с ним была.

Зато потом мне разрешают съесть пару ложек бульона и выпить воды. Ничего вкуснее не пробовала!

– Люблю лечить молодых, – признается врач, – быстро восстанавливаются, радуются мелочам. Перевожу вас в обычную палату, Евгения, будем наблюдать.

Палата, в которое мне предстоит провести ближайшие недели, просторная и светлая, как в кино. На подлокотнике есть пульт управления, с помощью которого я могу вызвать медсестру, приподнять спинку кушетки. Напротив висит большой телевизор, а на тумбочке меня уже ждут планшет, телефон и ридер. Правда, взять их самостоятельно не получится, поэтому вплоть до прихода Сергея я думаю, как бы так переставить тумбочку, чтобы дотягиваться до нее и не дергать Лену.

Сергей приводит Эльку. Сейчас я могу с ней поговорить, обнять одной рукой и погладить по мягким темным кудряшкам. Она действительно подросла и похорошела. Когда ребенок круглосуточно перед глазами, не замечаешь изменения, которые с ним происходят. А теперь, спустя месяц, я вижу, как Элька стремительно поправляется после болезни и растет.

Я глажу племяшку по голове, и она забавно, как кошка, тянется за моей рукой. Тут пальцы натыкаются на что-то…

– Ты ушки проколола?! – ахаю я.

– Да!

Элька крутится, показывая крошечные блестящие гвоздики. Я с удивлением смотрю на Сергея. Что у него происходит? Мне кажется, я многое упустила, лежа без сознания. Но что именно?

– Больно было?

– Да! Я плакала, но дядя Сережа сказал, что уколы больнее.

– Очень красиво, – улыбаюсь я. – Можешь взять мои сережки поносить, пока я лечусь.

– Мы ей найдем детские, – говорит Серебров. – Я где-то видел отдел. Ладно, у меня час обеда, потом надо вернуться на работу. Пойду перехвачу что-нибудь быстро в столовой, а вы пока общайтесь. И вот еще твой бальзам для губ.

Но то, что он мне дает, – не бальзам, а огромная сумка со всем, что только может понадобиться и не понадобиться. Бальзамы, тоники, уходовые наборы для лица и тела, зубная щетка с пастой, какие-то маски и патчи, кремы, миниатюры духов и еще куча всего. Есть даже тушь, блеск и пудра – для минимального макияжа. Это сумка с девичьими сокровищами, которую приятно не только использовать, но и разбирать, рассматривая красивые баночки с известными логотипами.

С помощью Эльки я расставляю все это богатство по комнате. Потом мы смотрим мультик, и племяшка с удовольствием ест булку, принесенную Серебровым из столовой.

Так начинается путь домой. Не самый простой, но зато наполненный непривычной заботой.

* * *

Жизнь входит в ритм и, кажется, налаживается. Пожалуй – сейчас Серебров может сказать точно, – лучше так, чем нехотя уходить с работы, чтобы бродить по пустому дому. Элина больше не сидит у него в переговорке, с утра Марина по дороге на работу отводит ее к соседям, где до обеда девочка играет. Соседка Аня с удовольствием берет ее в первой половине дня, утверждая, что по сравнению с племянником Лешенькой тихая и деликатная Эля – практически мечта, а не ребенок.

В обед Сергей ее забирает, чтобы съездить к Жене. Немного странно каждый день обедать в больничной палате, но он ни на что не променяет возможность наблюдать, как Кисточка оживает. Как сначала пытается самостоятельно есть, потом садиться, а через неделю уже вовсю елозит и очень напоминает ребенка, который, даже не умея ходить, умудряется каждую минуту быть в движении. Как исчезает страх из глубины глаз, сменяется спокойной решимостью выйти из больницы, восстановиться и снова заняться рисованием.

Надо будет Кисточку тоже в какую-нибудь секцию записать.

Но самое интересное, что после комы вкусы Жени меняются. Она по-прежнему с удовольствием ест итальянскую еду, но настоящая страсть у нее просыпается к азиатской кухне. Китайский ресторанчик как раз рядом с работой, так что они почти каждый день обедают втроем.

Потом Эля остается у Жени на вторую половину дня, а вечером он ее забирает. Иногда везет сразу домой, иногда они заезжают на площадку поиграть, а три раза в неделю едут на каток. Сумка с коньками и тренировочным костюмом теперь живет у него в багажнике.

Женя про тренировки еще не знает, и Сергей не может объяснить, почему не рассказывает ей, и просит Элю не говорить. Официальная версия уже не выдерживает критики. Кисточка практически не нервничает и не волнуется, видя здоровую и довольную жизнью Элину. На самом деле Сергей просто боится признаться ей, что занимается ребенком. Не хочет удивления, которое отразилось на ее лице, когда она увидела сережки. Не хочет вопросов, на которые не сможет дать ответа. Он не забыл просьбу Жени, а еще помнит свое признание, и пусть то были игры подсознания, отмахнуться от собственных слов уже не получится.

Ему нравится возить Элину на тренировки. На катке отвратительно ловит Сеть, и это сомнительный, но очень удобный предлог, чтобы не работать. Необязательно рассказывать замам или партнерам о том, что он воспитывает чужого ребенка, но можно отговориться тренировкой – и законный час, пока он ждет Элю, принадлежит только ему. Он сто лет художественных книг не читал, а сейчас скупает половину фантастики.

Поглядывая одним глазом на лед, читает и, выходя из клуба, чувствует, как голова легчает.

Осень тем временем все больше и больше начинает напоминать зиму. Все в этом году как-то не так. Лето дождливое, осень стремительная, зима, судя по всему, будет затяжная. Промозгло, в обед снег пытался выпасть, правда, потерпел поражение в неравной борьбе с плюсовой температурой.

Только Эля, одетая, как на Северный полюс, жаждет активности.

– Можно я покачаюсь? – спрашивает, когда они выходят с катка.

– Давай десять минут, а то холодно.

На территории «Эдеа-элит» есть хорошая детская площадка, отказывать девочке в прогулке жестоко. Вокруг его дома – лес да дорожки. К весне придется что-то решать, поставить хотя бы качели и лесенки, а еще купить ей велик. На худой конец, самокат. Да и Кисточка поправится, вернется домой, сможет записать ее еще куда-нибудь, чтобы энергия даром не расходовалась.

Если Женя вообще захочет остаться. Врач рекомендовал не травмировать ее рассказами о произошедшем, но рано или поздно она вспомнит, что случилось. И кто знает, не перепугается ли до смерти, решив, что рядом с ним слишком много опасностей.

В такую вероятность Серебров не верит, но то подсказывает холодный разум. А вот чувства разуму не подчиняются. Ни холодному, ни горячему.

Он уже научился следить за Элей краем глаза. И сидит на скамейке, просматривая почту, пока она там качается и бегает по площадке. Поэтому, заметив ярко-красное пятно в поле зрения, поднимает голову.

Эля. Стоит, грустная, опустив голову, и прижимает что-то к груди. Приглядевшись, Серебров видит черного котенка. Откуда он тут вообще взялся?

– Это что?

– Киса, – вздыхает девочка.

– И зачем ты схватила блохастую кису?

– Ей холодно. Она замерзла и сидела под горкой.

– Ну и что?

– Можно ее взять?

Вот только ему еще кота не хватает в доме.

– Нет, Элина, извини, но нельзя. За животным нужно ухаживать, я не люблю кошек. Положи его, нам пора.

Уже мысленно готовится к реву и придумывает аргументы, но Эля, к его удивлению, послушно кладет кота на скамейку и, шмыгая носом, ласково гладит между ушей.

А звереныш и правда дрожит и мяукает. Надо бы отнести его на ресепшен хотя бы. Как он в такой дали от города забрел на территорию клуба? Сто процентов какой-то гад выкинул, чтоб у него из домашних животных только глисты отныне водились.

– Пока, киса, не замерзай.

Элька даже ревет тихонько, как будто боится капризничать. И он чувствует себя самым последним мудаком. Поднимает голову, смотрит в серое осеннее небо и…

– Ладно. Поехали в ветеринарку. Если он не блохастый, можешь поселить его у себя.

Он чувствует, что не раз пожалеет об этом решении. Но сейчас, когда Элька виснет у него на шее и радуется, он готов взять целое стадо котов.

Глава двадцать первая

Вскоре оказывается, что это не они взяли котика в дом. Это кот милостиво согласился пожить у Сереброва и теперь ждет благодарности и подношений.

Сначала, напуганный новыми людьми и приемом у ветеринара, котенок вел себя как в рекламе кошачьего корма: ласково терся об руку, звонко мяукал и умилительно спал на подушечке, которую ему купили. Весь дом сбежался посмотреть и повздыхать, Кисточке показали сотню почти одинаковых фотографий (в отделение принести кота Семеныч категорически запретил, на весь коридор проорав, что он лучше будет в сельском санатории мерить давление пенсионерам, чем останется в клинике, где всем плевать на правила).

В общем, Серебров хоть и не в восторге от нового жителя, вынужден был признать: польза от кота есть.

А потом зверюга обнаглела. Сначала ему строго-настрого запретили лезть в постель к Эле. Сергей лично проверял, и его пушистый побаивался. Но едва контроль ослаб, пошел в атаку, и Элина, как существо крайне внушаемое и сердобольное, его из кровати не гоняла.

Потом она крайне неудачно упала на катке, и Сергею пришлось положить ее рядом, на случай, если вдруг она поймала сотрясение. Кот, естественно, пришел за хозяйкой. Тогда он не стал прогонять животное, рассудив, что Элина заслужила компенсацию. Но время прошло, сотрясение не подтвердилось, девочка вернулась к себе… а кот остался.

Точнее, попытался, потому что жертвовать половиной кровати Серебров готов изредка – ради Элины и с концами – ради Кисточки. А не ради пушистой задницы с непомерным самомнением.

Война длилась три дня и три ночи. Кот пищал, но лез в кровать, а если его запирали в коридоре, будил весь дом воплями и царапаньем. Серебров просыпался и за шкирку выкидывал тварюшку с постели. Вечером приходил с работы и обнаруживал тщательно свитое гнездо из подушки и покрывала на кровати.

Кот перестал там спать, Сергей победил. Но ботинки он теперь убирает в шкаф. На всякий случай.

За окном падает снег. Близится декабрь, ночи уже длинные, а дни морозные. На работе адский завал перед годовыми отчетами, а еще надо заняться зимней одеждой Элины. Но на этот раз он планирует отрядить Марину. Пусть берет его кредитку, ведет Элю по магазинам и советуется с Женей в реальном времени. Их это развлечет, а у него времени едва хватает на то, чтобы ездить к Кисточке и возить Элю на каток. От этих двух пунктов плана Сергей отказываться не готов.

Даже в выходной он сидит в кабинете, просматривая почту и разбирая накопившиеся документы. Так погружен в работу, что не замечает движение сбоку, а когда внимание переключается на кота, непроизвольно открывает рот: зверь самозабвенно лакает из его чашки с чаем.

– Ты че, пидор пушистый, совсем офигел?!

Кот смотрит с укоризной, будто понимая, что обозвали его как-то некультурно. Наклоняет голову, будто спрашивая: «Ты чего разорался?»

– Ну? – мрачно хмыкает Серебров. – Чего стоишь? Пей теперь. Думаешь, я после тебя это пить буду?

В кабинет заглядывает Костя:

– Занят?

– Труп спрятать поможешь?

– Кошачий? Ща схожу за лопатой.

«Мяа-а-ау!» – протестует кот, будто понимает, и стремглав уносится в коридор.

– Поговорить хотел. – Костя будто нервничает, такой брат Сереброву непривычен.

– Садись.

– Как Женя?

– Нормально. Встает, ходит, правда, по палате, и по коридору с костылями. Обещают выписать через пару дней, с условием посещения всяких ЛФК и прочей мути.

– А голова? Память?

– Память о падении, может, и не вернется, она же была в отключке. К лучшему, наверное. В целом нормально все, так, ерундовые сбои. Рука только еще плохо работает, но эта красотка и левой умудряется акварели малевать.

Затем Костя задает вопрос, которого Сергей совсем не ждет:

– Жениться будешь?

– Понятия не имею, не думал об этом.

– А зря. Женя на правах любовницы тут жить не будет, а как она одна после травмы? Работать долго не сможет, ребенок к тебе привязался, да и оплачивать все эти тренировки в «Эдеа» и развлечения одинокой художнице ну никак.

– Ты от меня чего хочешь, Кость? Я ее знаю с лета… ну ладно, видел год с лишним назад, но минут двадцать, не больше. Полгода с натяжкой – не срок для свадьбы.

– А сколько срок?

Он понимает, к чему клонит брат. С Вероникой они были вместе всю жизнь, и вот чем все кончилось. Он не думал о второй свадьбе, даже в перспективе, справедливо полагая, что хватит с него семейной жизни и вообще, хорошее дело браком не называют.

А теперь понятия не имеет, что делать. Кисточка молода, красива, талантлива. Возможно, влюблена, а может, просто испытывает благодарность за помощь. Секс не равен любви, а чувственность Жени не определяет ее чувства.

– Я, конечно, к вам лезть не буду. Но, как гласит мудрость интернета: если долго смотреть на девушку, можно увидеть, как она выходит замуж.

– Как гласит мудрость этого дома: если долго бесить хозяина, можно лишиться любопытного носа.

Костя смеется. Так странно: его смех Сергей не слышал уже давно. Такой смех – не саркастичный, не злой.

– Но я вообще не об этом. Не хочешь, не женись. Я…

Он мнется, переплетает пальцы и явно с трудом смотрит в глаза. Сергей хмурится: такое поведение для Кости крайне нетипично. Он что, задушил Марину и закопал на заднем дворе?

– Ну? Говори давай.

– Я хочу протез.

Ну вот, все-таки убийство: гордости.

– Хочешь – будет. Займет недели три, максимум пять, если хочешь успеть до Нового года, лети завтра.

– Ух ты. Так быстро.

– Кость, давно уже все готово, и давно пора было. Протез, реабилитация – и вперед, на лыжи. Или вон, на коньки, Элина тебя поставит.

Поддаваясь порыву, Серебров достает из бара два стакана и бутылку с коньяком. Ему надо, Косте, пожалуй, тоже. Прошли времена, когда старший брат был обязан порицать выпивку. Они давно уже взрослые, да и братья, надо сказать, не то чтобы образцовые.

– А закусывать нечем, – хмыкает Костя.

– Зря кота выперли, надо было им занюхивать.

Жутко хочется выяснить причины такого решения Кости, но спрашивать Серебров опасается. Да плевать на причины, главное, что он хоть чего-то захотел. Сначала вышел из комнаты, теперь протез, потом, может, согласится закончить образование и попробует чем-нибудь заняться. Пусть ненавидит его, но живет.

У Сергея складывается ощущение, что Кисточка встряхнула весь дом. Он старается не признаваться себе, но в глубине души понимает, что пойдет на все, чтобы она осталась.

* * *

Я чувствую себя принцессой. Серьезно, если бы принцессы попадали в больницы, наверное, они лежали бы там так, как я.

Конечно, с королевской жизнью не очень вяжутся болезненные действия типа массажа и ЛФК, но зато вне процедурных, когда я предоставлена самой себе, мне кажется, что жизнь лучше быть не может.

Я все еще не могу долго читать или смотреть телевизор – начинает болеть голова. Но это временное явление, я надеюсь, рано или поздно мне удастся засыпать без таблетки. На рисование, кстати, головная боль не распространяется, и я часами сижу с блокнотом. Здоровая рука рисует довольно сносно, а сломанная слушается еще плохо. Для нее у меня специальные мячики, хэндгамы и даже Элькин песок, мы с ним возимся вместе, когда она приезжает.

Я неплохо выгляжу: косметика творит чудеса. И косметолог, конечно, который вообще-то занимается инъекционной косметологией в клинике, но для меня делает и всякие пилинги с масками. Пожалуй, последствия случившегося меньше всего ударили по внешности. Худоба исчезла через пару недель хорошего питания, волосы восстановились спустя пару масок, круги под глазами исчезли, осталась только легкая бледность: из-за ноги я не могу далеко гулять, а на улице слишком скользко для костылей.

Сергей скупил для меня половину художественного, половину косметического, половину книжного (когда узнал, что от экранов голова болит сильнее) и, пожалуй, весь салон нижнего белья и домашней одежды. Это не больничные бесформенные рубашки, а шелковые сорочки – пока нога была в гипсе, и атласные пижамы – когда гипс сняли. Благодаря ему я чувствую себя как минимум симпатичной, а как максимум – красивой.

И благодаря тому, что они с Элей приезжают почти каждый день. Обедают вместе со мной, рассказывают какие-то истории. Кажется, у них появляется что-то вроде собственного мира. С черным котенком и домашними проблемами. Они словно ждут, когда в этот мир вернусь я. Это, конечно, беспокоит. Я не знаю, чего от меня хочет Сергей. Делает он все это, потому что еще чувствует желание ко мне, или просто считает себя виноватым из-за того, что я оказалась в больнице. Мы об этом не говорим, мы вообще ведем себя подчеркнуто сдержанно, помня о бесхитростном признании Эли, что у мамы и дяди Сережи роман.

Мне кажется, я схожу с ума, потому что запоминаю любое прикосновение и каждый мимолетный, почти невинный, поцелуй. Ищу в них признаки того, что все еще желанна.

Когда врач сообщает, что готов меня выписать, одновременно и пугаюсь, и радуюсь. Радуюсь свободе, а пугаюсь возвращения в дом Сереброва и сопутствующей неизвестности. Попросит ли он, чтобы я осталась? И хочу ли остаться сама?

На последнем приеме врач расписывает мне программу реабилитации.

– Вы будете каждый день, за исключением воскресенья, посещать ЛФК, массаж и физиолечение. Вот расписание, мы все состыковали так, чтобы вам не ездить сюда по нескольку раз. Вот порядок медикаментозного лечения, чтобы не забыли. Раз в месяц я буду ждать вас на приеме, и вот еще расписание диагностики. Мы должны наблюдать за организмом в динамике. Здесь, – он выдает три листа А4 с мелким текстом, – рекомендации. По питанию, по физической активности, по эмоциональным нагрузкам. Я советую воздержаться от полетов и смен часовых поясов хотя бы на полгода, от беременности на год или два, от экстремальных видов спорта на два года, от алкоголя на год, ну разве что в Новый год не больше бокала шампанского, если очень хочется… что еще… здесь все написано, в общем, постарайтесь соблюдать, и все будет хорошо. Мой телефон тоже записан, если будут какие-то жалобы, звоните или приезжайте. Головные боли, не снимающиеся таблетками, потери сознания, памяти, какие-то неврологические симптомы – все, что кажется подозрительным. Отдыхайте, побольше гуляйте, ешьте фрукты и овощи, не злоупотребляйте курением, не нервничайте, и все у вас, Евгения, будет хорошо. Мы с Сергеем Васильевичем проговорили план реабилитации и пока что сошлись на сроке в год, но, думаю, когда закончим с этим, еще отправим вас в санаторий.

Я пребываю в шоке от услышанного и увиденного. Вместе с рецептами врач отдает документы для Сереброва, и я вижу цену всего этого удовольствия. Пожалуй, столько мне не заработать ни за год, ни за пять. Он оплатил весь будущий год, а сколько стоила моя месячная кома… я знаю, что деньги – не главное для Сереброва, но не могу о них не думать. Точнее, не думать о том, что было бы, если бы не он.

Я с таким нетерпением жду, когда меня заберут домой, что хожу туда-сюда по палате. За несколько месяцев у меня скопился целый чемодан вещей. За окном валит снег: начало декабря выдается морозным. На мне легкие штаны и футболка. Нет зимних ботинок, только осенние сапожки. Куртка тоже легкая, но в машине тепло, и там я как-нибудь добегу до дома, авось не простыну. Главное, что уже скоро я стану спать в настоящей большой кровати, рядом будет бегать Элька, я смогу потискать их нового котенка и вообще почувствую себя счастливой.

Сергей приезжает в половине второго с двумя здоровыми бумажными пакетами.

– У меня и так чемодан, ты что, решил нанять грузовик?

– Ой-ой-ой, какие мы юмористы. Я, Кисточка, решил, что негоже тебе по сугробам в туфельках бегать, и купил тебе зимние сапоги. Хотя вру, не я, дал задание Роме, у него подружка разбирается.

– У Ромы появилась подружка?

– Ага, он ее охранял. Я на его звонок саундтрек из «Телохранителя» поставил, он теперь бесится. Ладно, давай одеваться и валить отсюда. Там тебя уже ребенок ждет не дождется, а через час у меня дела.

В коробке симпатичные замшевые сапожки моего размера, теплые и аккуратные. А во втором пакете тонкая черная блестящая шубка с красивым капюшоном. У меня даже дар речи пропадает.

– Я… я бы и в пуховике доехала…

– Знаешь, детка, пуховики я выбираю еще хуже, чем шубы. Давай не капризничай, шапку я тебе не купил, так что быстро перебежками до машины. А где кресло? Врач сказал, тебя надо везти на кресле.

– Я отбилась, – смущенно признаюсь. – Хочу сама.

– Понятно. Бросай чемодан тут, пойдем сначала тебя посадим.

С этими словами Сергей так, будто это не стоит ни малейшего усилия, подхватывает меня на руки.

– Сережа! Я же сказала, что сама!

– Ты и идешь сама. Я же тебя не похищаю.

С неба падает снег, приятно касается лица. Я снимаю капюшон и смотрю в серое небо. Как много я пропустила! Почти всю ненавистную осень. Пожалуй, я больше не буду мечтать о том, чтобы осени не было. Такой ценой пропускать ее не хочу.

Когда Сергей сажает меня в машину и уходит за вещами, я все же выхожу на улицу. Стою под снегом, рисую каблуком на нетронутом белом полотне узоры, рассматриваю, как снежинки медленно тают на темном меху.

Красиво. Воздух вкусный.

– Вот ты вредина. Простынешь, накажу.

– Хорошо, – смеюсь я.

Мы несемся по городу, и я с жадностью всматриваюсь в зимние пейзажи. Даже не верится, что я еду домой. Что больше не будет больничных стен, надоевшего коридора и людей в белых халатах. Вернее, будут, но не в таком количестве.

Я чувствую себя щенком, которого впервые вывели гулять в снег. Он бегает, прыгает, радуется, ловит падающие снежинки и валяется в сугробах. Я радуюсь снегу, знакомым улицам, воротам дома Сереброва, саду и, собственно, самому дому.

Мне еще тяжело ходить без костылей, так что по ступенькам я поднимаюсь с их помощью и только в коридоре отставляю в сторону.

– Ма-ма-а-а! – слышится визг Эли.

Мы обнимаемся, и я едва сдерживаю слезы. Как хорошо видеть ее дома, как хорошо знать, что она не уедет через час, навестив меня в палате!

– Евгения Михайловна, – из кухни, чтобы поздороваться, выходит Рита, – рада, что вы дома. На обед готовлю ваше любимое мясо в кисло-сладком соусе.

– Спасибо, Рита! А где Марина и Костя? – спрашиваю Сергея.

– Костя с утра улетел за протезом. А твоя Марина на работе. Но вечером она к тебе зайдет. Элина, ты готова? Мы опоздаем, если поедем позже.

– Куда вы поедете? – удивляюсь я.

– На тренировку!

– А… – непроизвольно у меня открывается рот. – На какую еще тренировку? Почему вы мне ничего не говорили?

– На вот, – Сергей протягивает свой телефон, – там видео найдешь. А мы поехали.

Элька убегает одеваться, я, как ни пытаюсь смотреть на Сереброва с подозрением, не добиваюсь внятного ответа и остаюсь мучиться любопытством. Пока мы ждем племяшку, наконец появляется котик, о котором мне прожужжали все уши. Удивительное создание! Черное, взъерошенное, ласковое и маленькое. Он буквально обмякает от счастья у меня на руках, когда я его глажу.

– Смотри, зараза какая, – несколько ревниво произносит Сергей, – валенком прикидывается. Ничего, настанет тот день, когда он укусит тебя за нос, чтобы встала и дала ему пожрать.

Я смеюсь: этот милаш совсем не похож на монстра, каким его представлял Сергей.

– Как его зовут? – спрашиваю.

– Жопа пушистая! – радостно отвечает вернувшаяся Элька.

Сергей кашляет, подавившись водой.

– Элина, ты это где услышала?

– Ты сказал!

– Я это говорил не ей, – оправдывается он, а мне так смешно, что я трясусь от хохота, и котенок у меня на руках недовольно косится: мол, чего ты меня трясешь, так хорошо же лежал!

– Но надо ему и впрямь придумать имя… Так, Кисточка, займись неймингом, а мы полетели.

– Осторожнее на дороге! – только и успеваю крикнуть я, а потом за ними закрывается дверь.

Все это очень и очень странно. Я пожимаю плечами – потом выясню у Марины, что там за тренировки.

Рита уходит на кухню, кот убегает по своим делам, а я брожу по дому и чувствую странное облегчение от того, что сюда вернулась. Мне хорошо в этих стенах, легко. Возле незаконченного рисунка я долго стою, окидывая стену свежим взглядом. Прикидываю, какие внесу изменения и доработки. Хоть какой-то плюс: сейчас, спустя столько времени, видно недочеты.

Потом нога начинает ныть, и я укладываюсь отдыхать. Но мне не хочется лежать в комнате и тем более нет желания ковылять с костылями по лестнице, так что я ложусь на диван в гостиной и вспоминаю об оставленном Сергеем телефоне.

Долго смотрю на глянцевую черную поверхность. Пароля нет, графического ключа тоже, я могу открыть любой мессенджер, все переписки. Неужели доверяет? Или просто ничего не скрывает? Но я бы не смогла влезть в его личное, даже с разрешения. Поэтому открываю галерею видео и нахожу там единственную запись.

Следующие полчаса я лежу, свернувшись калачиком, и смотрю, как моя девочка катается на коньках. У меня никогда не было времени и денег отвести ее на каток, но, если бы я знала, что это принесет ей такую радость, я бы нашла средства. Мне кажется, я упустила непростительно много. Целый этап в ее жизни. И страшно – что с нами будет дальше? И хорошо – я так рада, что Эля была в надежных руках, что она не переживала и не скучала без меня. Сколько ни старайся не думать о том, кто по другую сторону экрана, все равно каждый раз, когда Эля машет в камеру, вздыхаю.

Мне страшно. От того, куда несется моя жизнь, у меня нет вообще никакого контроля над ситуацией. Я думала, что была влюблена в Дэна, но оказалось, я ничего не знала о чувствах. Я понятия не имела, что значит влюбиться, каково это – дышать через раз в присутствии человека.

Зачем Денис сделал это? Зачем на меня напал?

Интуиция подсказывает, что делать то, что я делаю, не стоит. Но любопытство сильнее. Наверняка о происшествии что-то писали в прессе. Несколько секунд я думаю, подбирая ключевые слова, а затем останавливаюсь на имени Дениса.

Сердце пропускает удар, я задыхаюсь, когда читаю короткую заметку на одном из новостных сайтов «Тело фотографа найдено в понедельник, семнадцатого сентября». Денис мертв… в это сложно поверить. А еще сложнее – поверить себе, своим догадкам и ощущениям.

У меня дрожат руки, я поднимаюсь с дивана и, не обращая внимания на боль в ноге, хожу туда-сюда по гостиной. В голове, словно молотком по нервам, бьется «мертв, мертв!». Самоубийство…

– Эй, есть кто дома? – слышу голос Марины. – Женька вернулась?

Она врывается в гостиную, счастливая и бодрая, но замирает, рассмотрев мое лицо.

– Ты в порядке? Эй, иди сюда, я так рада, что ты вернулась! Не пойми меня неправильно, я люблю Элю, но это очень странный дом…

Мы обнимаемся, но я и сама понимаю, что выгляжу странно. Ничего не могу с собой поделать, сердце не на месте. Это же замечает и Марина.

– Так, моя дорогая, что случилось?

Я вздыхаю. Если не довериться Марине, то кому вообще можно?

– Я читала новости… о Денисе.

Лицо подруги мрачнеет.

– Да, я слышала. Покончил с собой.

– Я… Марин, а если это не он, а…

Она удивленно вскидывает брови.

– Серебров? Думаешь, помог?

– Я не знаю! – закрываю лицо руками. – Но… он как-то говорил…

– Женя!

Марина берет меня за плечи и встряхивает.

– Женя! Денис тебя убить хотел! Если это Серебров, что с того? Он бы отмазался от обвинений, там все грамотно было сделано. И что, ходить, оглядываться? Эльку под замок посадить, чтобы в следующий раз из окна ее выбросили?

Стены, кажется, шатаются. Или это моя голова так сильно кружится от шока.

– Не поняла, Марин. В каком смысле убить?

– И я не поняла. А чего он хотел, выкидывая тебя из окна? Научить летать?

– Сережа сказал, мы поссорились, он вспылил, и я, защищаясь, не удержалась. Он сказал, это был несчастный случай!

Марина сначала бледнеет, а потом стремительно краснеет.

– Бли-и-ин, Женька, я же не знала, что он тебе не сказал… Боже, какая я идиотка! Женя-я-а-а… милая, прости ты меня, тебе же врач волноваться запретил!

– Говори давай, – неожиданно твердо говорю я.

– Но…

– Марин, лучше я поволнуюсь, чем буду считать Сергея убийцей.

– Денис действительно на тебя напал. Он заранее специально устроил пожар, чтобы лечь в больницу, стащил какое-то лекарство для наркоза. Потом выманил Сереброва, напал на тебя, отключил лекарством и выбросил в разбитое окно. И сбежал.

Теперь у меня трясутся руки. И начинает болеть голова.

– Жень… я не думала, что скажу это, но он тебя любит. И защищает так, как умеет. Пусть и не всегда… законными методами. Можешь и меня возненавидеть, но, если бы ты умерла, я бы сама этого Дениса прикончила. Жень, мне Серебров никогда не нравился, ты это знаешь. Но мне с ним не жить, а вот ради тебя он способен на многое. Это дорогого стоит.

– А если я не смогу быть с ним, зная, что он сделал?

– Значит, не будешь.

Только ответ дает не Марина. Мне отвечает Сергей, стоящий в дверном проеме. Мрачный, как сама тьма.

Меня накрывает таким страхом, что я едва дышу. На миг кажется, будто передо мной тот же Сергей, что и год назад, дома у Дениса. Будто и не было всего этого, будто я не слышала его искренний смех и не обедала с ним каждый день в больничной палате. Мне страшно не от того, что он разозлится, страшно, что я могу его потерять.

– А где Эля? – спрашиваю, чувствуя, как губы не слушаются.

– Переодевается. Она здорово вымокла, валяясь в сугробе после тренировки.

– Я ей помогу, – бормочет Марина и проворно выскальзывает из гостиной.

Я пытаюсь остаться спокойной, но сердце рвется из груди.

– Ты слышал наш разговор?

– Только его конец. Как ты узнала про Савельева?

– Хотела погуглить, что пишут о том вечере.

– Зачем?

– Я не знаю.

Мы стоим в паре шагов друг от друга. Стоит только протянуть руку и коснуться, но я не могу. Я не знаю, что чувствую, не знаю, что чувствует он.

– Что хочешь спросить?

Голос снова хриплый. Эта хрипотца меня немного пугает, она всегда появляется, когда Сергей пытается казаться спокойным.

– Не знаю.

– Я не выбрасывал его с моста, если тебе интересно. Он прыгнул сам.

Опускаю голову. Почему-то очень стыдно.

– Никто не собирался его убивать. Он поехал крышей. Возможно, думал, что выживет и сбежит, я не знаю. Я не буду тебе врать, Женя, строгие разговоры – это не мое. И легко Савельев бы не отделался. Может, и сдох бы. Я не могу сказать, что жалею о нем. Твое право считать меня убийцей. Но по крайней мере я не выбрасывал из окна его девушку или сестру.

Я молчу, потому что не уверена, что смогу выдать что-нибудь членораздельное.

– Если ты меня боишься, я могу снять тебе номер в отеле. Поставлю охрану и дам водителя, чтобы ездить на лечение и Элины тренировки.

Я всхлипываю, не выдержав, и Сергей прижимает меня к себе, гладит по волосам.

– Ну что ты плачешь, Кисточка? Что мне сделать, чтобы ты ничего не боялась?

– Я не боюсь. Рядом с тобой ничего не боюсь.

– А меня?

– Себя только. Нельзя бояться человека, который столько для тебя сделал. Прости меня. Я сказала это, не подумав, я испугалась и… надо было рассказать, что Денис пытался меня убить.

– Я хотел тебя поберечь.

– Ты и так сберег.

– Если бы сберег, ты бы не провела три месяца в больнице.

– Зато я вернулась. И рада. Правда, я не хочу жить в отеле.

– Значит, оставайся. Поужинаем, потом посмотрим какое-нибудь кино. Тебе больно?

– Немного. Я пойду приму душ и переоденусь к обеду.

Когда я прохожу мимо, Сергей останавливает меня, придержав за руку. Место прикосновения словно бьет током.

– Люди не меняются, Кисточка. И я все тот же. Но ты – единственная, кому не стоит меня бояться.

Мне адски хочется его поцеловать. Обнять, прикоснуться губами, ощутить снова сильные руки, смыкающиеся на талии, забыться и отключиться. Это не так уж и просто, гораздо сложнее, чем принять правду о несчастном случае, который вовсе не случай.

– Тогда пойду спасать кота, – улыбаюсь я.

– Сшей из него варежки, они отлично подойдут к новой шубке.

«Мя-а-ау!» – раздается откуда-то из-под дивана.

– Ну вот, тебя подглядывать прислали, а ты подслушиваешь, жопа пушистая, – недовольно бурчит Серебров.

Я иду к лестнице и думаю, что мы будем делать, если кот начнет на это прозвище откликаться.

– Женя! – окликает Сергей.

Оборачиваюсь.

– Не поднимайся по лестнице. Больно. Иди ко мне в комнату.

– Спасибо.

Да будь оно все проклято. Я не воспитатель, чтобы из плохого мальчика делать пионера. Я просто влюбилась. Имею право.

* * *

Никогда еще не радовалась так тому, что жива. Не наслаждалась обедом в абсолютной тишине, нарушаемой только бормотанием Эли. Не смеялась, глядя, как Элька носится по улице, валяясь в сугробах. Не пила с удовольствием безалкогольный глинтвейн, стоя у окна, за которым падал пушистый снег.

Наконец я могу поболтать с Мариной или лично уложить Элю спать. Рассказать ей сказку, спеть колыбельную, поцеловать на ночь и уйти вниз, чтобы продолжить вечер без детей и посторонних. Эля действительно выросла за три месяца: она спокойно спит одна, а если что-то нужно, без проблем может спуститься вниз и попросить. Должно быть, я слишком опекала ее, а едва круглосуточный присмотр стал невозможным, племяшка сама всему научилась.

В доме никого. Рита теперь работает стандартный восьмичасовой день, вечером уезжая к жениху, – Сергей даже выдал ей водителя. Марина тоже вернулась к себе, Костя в Германии, учится обращаться с протезом. Элька спит, а значит, мы совершенно одни. Это слегка пугает.

Мне хочется вернуть все, что между нами было до того вечера. Но стоит ли? И как вообще это сделать?

Сидим на диване, перед телевизором. Смотрим какой-то фантастический фильм, сюжет которого начинает ускользать на втором часу. Хотя, пожалуй, даже на первом, потому что ладонь Сергея лежит на моей коленке и осторожно поглаживает больную ногу. От этого боль становится меньше, а желание – сильнее.

Я никогда никого не соблазняла, по крайней мере специально. Сначала инициативу проявлял он, а я только отвечала. Но сейчас Сергей ведет себя так, словно мы – старшеклассники. И максимум, который он может себе позволить, – погладить ножку.

И тут до меня доходит: он просто заботлив и внимателен, как старший брат или лучший друг. С таким же успехом Сергей может смотреть фильм с Элей. Или вон – с котом.

Четкое ощущение, что я совершила непоправимую ошибку, а как ее исправлять, не имею ни малейшего понятия. Поджимаю ноги и кладу голову ему на плечо. Рука перемещается в мои волосы, от мягких касаний пальцев по телу распространяется мелкая дрожь. Но все равно это совсем не похоже на него. И на то, чего мне хочется, – тоже.

– Я тебя обидела? – вырывается у меня.

– Что?

Выглядит удивленным.

– Когда сказала, что не смогу с тобой быть, ты обиделся?

– С чего ты взяла, Кисточка?

– Не знаю, – я смущенно прячу лицо, – мне так показалась.

– Мы разные. То, что ты не принимаешь часть моих слов или поступков, – нормально. Ты же не бежишь к журналистам и не просишь советов в интернете. Можно не сходиться во мнении, но не превращать это в кровопролитную войну. Даже в серьезных вопросах.

– Тогда, – я мучительно долго подбираю слова. – Почему ты не… ну… я тебе больше не нравлюсь?

Он смеется, запрокинув голову, а я обиженно соплю и начинаю понимать кота: так и хочется как следует куснуть нахала!

– Кисточка, – тянет он своим невероятным голосом, – я просто не хочу сделать тебе больно.

– Мне не больно.

– Тогда я выключу эту хрень?

– Выключай.

Я тянусь за поцелуем, и мы долго лежим на диване, в полной темноте. Об этих губах я мечтала, лежа в больнице, каждый раз засыпала с мыслью, что вернусь и снова почувствую горячие нетерпеливые прикосновения. Я до сих пор не уверена, что умею целоваться, мне кажется, все мои попытки ответить меркнут в сравнении с чувственным и жадным напором мужчины.

Все время, что я была в больнице, в голове крутились обрывки воспоминаний. Горячих, обжигающе горячих. Реальных или нет, я не знала, а спрашивать боялась. Но даже если ничего подобного не было, то мне бы очень хотелось ощутить все в реальности.

– Стой! – Я уворачиваюсь от поцелуев в шею, зная, что после них мозг точно отключится окончательно. – Мне надо спросить!

– Давай.

– В тот вечер, перед тем, как ты ушел… что мы делали?

– Собирались ужинать.

– И все?

Он удивленно приподнимает брови.

– Так, развлекались. Почему ты спрашиваешь, Кисточка?

– Я помню какие-то обрывки, кусочки. Не могу понять, реальные это воспоминания или мой мозг все придумал.

Мягкий смех Сергея Сереброва определенно входит в список расслабляющих звуков, наряду с кошачьим мурлыканьем. Может, записать его на диктофон и включать себе перед сном?

– Пойдем в комнату, а не то сюда кто-нибудь заявится.

Под «кем-нибудь» он явно подразумевает Элю, которой совсем ни к чему видеть нас в объятиях друг друга. Она смышленая девочка и все понимает, но одно дело рассказывать всем, что у мамы любовь, а другое – своими глазами видеть то, что нормальные родители прячут от детей лет до пятнадцати.

Боже, мы же не родители… почему я об этом думаю?

– У тебя поселилась девушка, это сразу видно, – усмехаюсь я, осматривая комнату.

На тумбочке мои лекарства и баночки с кремами, в ванной – маски и шампуни, на полке в шкафу сундучок с бижутерией и безделушками. И это еще одежды в шкафу не видно, но большая ее часть уже переехала сюда со второго этажа.

– Селись. – Сергей обнимает меня, покрывая поцелуями шею. – Так что ты там хотела знать? Что мы делали тем вечером? Точно хочешь?

– Конечно, хочу.

– Ты делала мне минет.

Я давлюсь воздухом и кашляю, а Серебров смеется.

– Ты всегда такой прямолинейный?

– Знаешь же, что да.

– Значит, моя память со мной не шутит. Я думала, мне приглючилось.

– Не веришь, что на такое способна?

Вопрос серьезный, это видно по глазам Сергея. Не только я терзаюсь сомнениями.

– Верю. Хочешь?..

– Хочу, – честно признается. – Но не сейчас. Иди-ка сюда. У нас еще много времени.

В неторопливости есть свое очарование, но в то же время – это медленная утонченная пытка. Я забываю дышать, лежа на постели, а губы и руки Сергея исследуют мое тело, и совершенно не важно, есть на мне одежда или нет. Ни секунды передышки: если мы целуемся, пальцы играют с сосками, отчего я тихо всхлипываю. Он словно заново меня изучает.

– Скажи, если будет больно, – хрипло просит он.

Но я вряд ли смогу сказать хоть слово, только бессильно царапаю спинку кровати от желания и болезненной неудовлетворенности.

Я чувствую его в себе, мягкое осторожное проникновение, выгибаюсь в его руках и почти полностью ему принадлежу. Мне остается только крошечная часть самой себя, все существо подчинено страсти.

Как же я по этому скучала! Закрывала глаза и мысленно проводила руками по рельефным плечам, рисовала пальцами линию позвоночника, воображая хриплый стон, а теперь все это есть наяву. И не только это – больше, намного больше.

Я схожу с ума, произношу его имя, краешком сознания вспоминая, как он об этом просил. Невольно в голове всплывают уже забытые ощущения прикосновения мягкой кисти и теплой краски, и я понимаю, что сегодня моя сила воли в отпуске. После трех месяцев разлуки я просто не способна на долгие мучительные прелюдии, я хочу развязки.

Меня всегда цепляли мелочи. И сейчас тоже. Даже в совершенной прострации, растерянная от накатившего сладкого удовольствия, я замечаю незначительные детали нашей близости и наслаждаюсь ими, как кошка – теплыми лучами солнца.

Переплетенные пальцы, расстегнувшийся и скатившийся по подушке браслет.

Сергей словно чувствует, что сил у меня уже не осталось, несколько мощных, на всю глубину, толчков сметают преграды, и у меня вырывается протяжный стон, который я безуспешно пытаюсь подавить. Губами мужчина ловит мое наслаждение и кончает вместе со мной.

– Больно? – спрашивает спустя несколько минут, приподнимаясь на локте.

– Ты теперь всегда будешь задавать этот вопрос? Нет. Нога в порядке, голова тоже. Я рада, что вернулась. Ты мне снился.

– Ммм, и что я там делал? Что-то очень неприличное, я полагаю, раз ты кончила, едва я начал.

– Ничего, – я смеюсь, – в моей коме ты оказался порядочным семьянином, а я – неряхой с ананасным мороженым. Но даже там ты просил рисовать для тебя.

Молчу, тоскливо думая, что теперь и для себя нарисовать ничего не могу. Приходится заново ставить руку, привыкать ко всем материалам. Наверное, мои попытки смотрятся неплохо в сравнении с Элиными каракулями, но едва я смотрю на прошлые работы, хочется разреветься от обиды и бессилия.

– Когда-нибудь я снова смогу рисовать все, что ты захочешь.

– Конечно, сможешь. А до тех пор я полюбуюсь на натуру.

Он обнимает меня, кутая в одеяло. Я почти засыпаю, но не желаю отключаться, хочу лежать вот так, чувствовать тепло его рук и знать, что я в абсолютной безопасности. Что Эля сыта и счастлива, спит в своей кровати, что завтра я проснусь и снова окажусь погружена в ежедневные приятные заботы.

Порой мне жутко стыдно, но я влюблена не только в Сереброва. Я влюблена в его дом. В его заботу о нас. В его желания и в его возможности – хоть это и выглядит как меркантильность, я не могу делать вид, что мне безразличны деньги. Я не могу равнодушно пожимать плечами, когда Эля получает дорогостоящие тренировки или когда мне дарят самые лучшие художественные материалы. Не могу не мечтать о море, не радоваться ужинам в ресторане. Пусть сочтут за слабость, но сопротивляться нереально.

– Врач запретил мне летать… – вдруг вспоминаю.

– Ммм да, я что-то читал. Надолго?

– Полгода. Ты ведь хотел в Рим. Теперь не смогу…

– Полгода быстро пройдут. Всего шесть месяцев, как раз в мае отличная погода на Средиземном.

Май… как бесконечно далеко.

– А как дела у Кости?

– Нормально. Хотя он мало что присылает. Но к Новому году будет здесь.

– А как вы празднуете Новый год?

Сергей усмехается. Он лениво выводит пальцем на моей ключице замысловатые узоры.

– Никак. Давно не праздновали. А вообще я Новый год в России уже лет десять не встречал. Что вы хотите на праздник?

– Елку, конечно. У вас есть где купить елку? Ее можно поставить в гостиной… чтобы закрыть незаконченный рисунок. Я попробую закончить его, но рука еще…

– Шшш. Не надо пока ничего заканчивать. Поставим елку. И в комнаты, если хочешь, по елке. Только игрушки и всю эту лабуду отправитесь выбирать женским коллективом, у меня поедет крыша, если я начну перебирать бусики.

Я смеюсь, представляя, какой восторг у Эли вызовет поездка за игрушками. Большой торговый центр, нарядные витрины. Можно устроить настоящую сказку, и подарков никаких не надо. Мне еще предстоит подумать, чем порадовать племяшку, потому что я не работала с лета, а после всех покупок Сереброва леденец от меня покажется ей ерундой.

Сергей замечает, как я мрачнею.

– Ну-ка, давай рассказывай, что там в твоей головке опять придумалось.

– Это из-за Эли. Нужно придумать ей подарок, а я даже не могу рисовать на заказ.

– Же-е-еня-я-я-а-а, ну почему ты переживаешь из-за всякой ерунды? Неужели мы не купим ребенку подарок?

– Просто… я бросила ее на три месяца. Да, я болела, но… ее одевали чужие люди, воспитывали чужие люди… что я за мать вообще.

– Если бы у тебя, Кисточка, не было целой толпы людей, готовых одеть, накормить и защитить ребенка, она бы попала в приют. В этом тоже смысл жизни родителей: создать ребенку окружение на всякий пожарный.

Он прав, если бы у родителей были такие друзья, как Марина или Сергей, если бы мы не остались одни, сейчас меня не мучили бы мысли, что я чуть не бросила Элю. И страшно подумать, что бы с ней сделали, если бы я попала в больницу при других обстоятельствах.

Сколько «бы» – надо уже запомнить, что все случилось так, как есть. Радоваться хорошему, наконец.

– Мне, кстати, уже передали письмо Деду Морозу, они с Мариной писали ему вместе.

– Так, – я приподнимаюсь, – и что она хочет?

Но Серебров только загадочно улыбается.

– Не скажу.

– Так нечестно! Я должна знать! А если там что-то, что ей нельзя?

– Например? Сигареты, кальян и подписка на порнхаб?

– Очень смешно.

– Все скромно и в духе вашего семейства.

– То есть не скажешь?

– Неа. С меня – елки и подарки, с тебя – украшения и вся лабуда. Кстати, а ты почему Деду Морозу письмо не написала? Плохие девочки получают мешочек с угольками.

– Почему это я плохая?

– А кто меня нагло совратил? Ни стыда ни совести!

Я задыхаюсь, не то от смеха, не то от возмущения, а может, от всего вместе. Мы пихаемся, как детсадовцы, до тех пор, пока я чуть не улетаю с кровати. Будто испугавшись, Сергей возвращает меня на место – укладывает себе на плечо и надежно фиксирует.

– Так что бы ты хотела на Новый год?

– Ты мне столько всего надарил. У меня все есть…

– Подумай.

– Не знаю! – сдаюсь. – Что-нибудь от души. Недорогое. Существует такая вещь в природе?

– Проще аленький цветочек достать, – делано бурчит Серебров, – вот сделаю тебе деревянную суповую ложку, будешь знать.

– Я согласна! Серьезно. Я люблю рукодельные вещи. Особенно твои.

– Ладно. Будем считать, ты, Кисточка, напросилась сама. Потом, чур, не ныть. Дед Мороз – мужик, а мужики с намеками не дружат.

Мне кажется, я не способна сейчас ныть или думать о подарках. Мне тепло и хорошо, глаза закрываются, я сплю не в больнице, а в руках любимого мужчины, наверху моя племяшка, в безопасности, сытая и счастливая. Просить чего-то еще – слишком нагло и дерзко, судьба и так подбросила мне больше, чем я заслуживаю.

А еще я, кажется, придумала подарок для Сереброва. Надо только постараться, чтобы успеть.

Глава двадцать вторая

Элька любит мультики про диснеевских принцесс. Про Белль, Ариэль, Аврору. И сериал обожает, про сказочных героев в нашем мире, там тоже принцесс много. Она запоем смотрит все, что я ей включаю, и готова наряжаться в красивые платья часами лишь для того, чтобы побегать по дому с волшебной палочкой.

А вот я думаю, что все мультики про принцесс – ерунда. И настоящие принцессы живут совсем не так.

С утра их ждет завтрак с чашкой кофе, йогуртом и горячими проводами принца на работу. Ребенок спит, экономка еще не на работе, а значит, можно беззастенчиво целоваться в коридоре. Или не только целоваться… Однажды нас все-таки кто-нибудь заметит, и мне будет очень неловко. Но Серебров – самый настоящий наркотик.

Потом принцесса идет досыпать. Сладко спит час, в большой постели, потягивается и краем уха слушает, не встала ли Эля. Затем кормит завтраком племянницу и оставляет ее на попечение Риты, чтобы поехать на процедуры.

В больнице больно, иногда страшно, почти всегда – тяжело, но зато каждое занятие приближает меня к моменту, когда я смогу сказать, что здорова, и полететь на море или заняться спортом.

Потом принцесса рисует в ожидании принца с работы, чтобы вместе отвезти Элю на тренировку. И там жадно смотрит, как нескладная крошечная девочка уверенно рассекает лед в коньках и счастливо смеется.

А вечером, после ужина, с принцессой происходит то, что в мультиках и сериалах не показывают. Она каждую ночь занимается любовью с принцем, изучает свои желания, тело, с удивлением открывает в себе новые грани и засыпает, уставшая, чтобы с утра снова погрузиться в размеренную жизнь.

Но такая сказка слишком скучна, чтобы рисовать по ней мультфильмы и писать книги.

Я сижу в кабинете и корплю над подарком для Кости. Теперь рисование отнимает намного больше времени и сил, но врач хвалит меня, говорит, что я почти восстановила навыки, а скорость придет позже. Так что я стараюсь работать расслабленно, не злясь на себя и не требуя невозможного. Хотя Костя возвращается послезавтра, прямо под елочку, которую Сергей обещал привезти как раз сегодня.

– Ты здесь, Кисточка? – Он заглядывает в кабинет.

Сначала заходит Серебров, а потом елка. Небольшая, метра полтора в высоту, но очень пушистая, свежая и пахучая.

– А… в гостиной?

– Там ставят профессионалы, я побоялся, что погребу под ней кота.

Он делает вид, что задумался.

– Зря я их вызвал. Надо было придавить кота. Он вчера подрал мой стул на кухне.

– В глубине души ты его любишь.

– В глубине души я люблю черничный йогурт, а эту пушистую жопу я держу исключительно потому, что если намажу его на бутерброд, то получу реку из слез женской половины дома. Что это ты делаешь?

До сих пор Сергей не видел, что я рисую, не хотелось показывать. Но теперь смысла скрывать нет.

– Я хочу нарисовать для Кости картину, взамен той, что порвала. Как тебе?

Замок с драконами почти полностью стерся из памяти, так что я не восстановлю работу, даже если и захочу. Но могу нарисовать новую, и почти сделала это. Всадник сидит верхом на драконе и смотрит на белоснежный город, купающийся в лучах солнца.

Серебров долго стоит над моим плечом, и я уже успеваю испугаться, что рисунок получился плохой. Сейчас он озвучит кучу замечаний, и…

– Кисточка, ты же в курсе, что я ревную, да?

– Что? – Я удивленно моргаю. – Но… я просто хотела поддержать Костю. Он ведь теперь может ходить. И у меня нет для него подарка на Новый год. Сереж… ты что? Я не способна на такое… я бы так не поступила.

– Я не обвиняю тебя, Кисточка. И не сомневаюсь.

Его глаза темнеют, он склоняется надо мной, заставляя откинуться на спинку кресла, а губы жутко близко, так и тянет податься вперед, коснуться их языком.

– Но, если я увижу тебя с кем-то еще, я за себя не отвечаю.

Все же подаюсь и целую, а спустя мгновение мы уже не можем друг от друга оторваться, и его руки на моих ягодицах, крепко прижимают меня к разгоряченному телу.

Я хихикаю:

– Ты бы смотрелся эротичнее, если бы за твоей спиной не падала медленно елка…

Есть три вещи, за которыми невероятно приятно наблюдать: как Сергей работает, сосредоточенно наклонившись к экрану, как он зашнуровывает Эле коньки и как он ставит елку. Ругается, бурчит, чешется от острых молодых иголок, но ставит в кабинете, где я обычно занимаюсь, чтобы новогоднее настроение пришло и ко мне.

Приятно так…

– Ребята! Вот вы где! – в кабинет заглядывает Марина. – А я вас по всему дому ищу. Смотрите, сколько всего мне надарили! Где Эля? Элька, хочешь разбирать подарки?

Я лишь смущенно развожу руками. Если Сергей надеялся на интимный вечер, то пришло время прощаться с мечтами. Марина с ее энергией уединиться не даст. Элька тут же прибегает на обещание подарков, и даже я заражаюсь ее энтузиазмом. Рассматривать новогодние коробочки и сумочки жутко приятно.

Еще приятнее, что вместе с Элькой приходит пакет мандаринов с кухни, и, пока мы с племяшкой потрошим школьное богатство, Сергей чистит нам маленькие мандаринки и выдает по дольке. Или чтобы не объелись, или чтобы чаще подходили. Элька вообще любит его внимание, так что готова и за мандаринами бегать, и на руках сидеть.

А я до сих пор не знаю, что между нами происходит. И будущее подернуто туманом…

– Ого, – хмыкает Марина, – сертификат на квест на группу до пяти человек. Круто.

– Что за квест? – спрашивает Серебров.

В коробке с яркой картонкой еще и офигенно вкусные конфеты, которые я тут же отбираю и прячу в ящик стола – полакомиться, когда буду рисовать в ночи. Иногда так хочется что-нибудь сточить, а вниз спускаться лень и стыдно.

– Игра такая, на логику и соображалку. Тебя запирают в комнате, и надо за час найти ключ.

– А, так она в такую игру позавчера играла, когда забыла ключи от дома, – хмыкает Сергей. – Сидела в машине, пока я не приехал.

– Ну там декорации, комнаты разные интересные…

– Машина у меня неплохая.

– Да хватит вам, – обиженно бурчу. – Хочу на этот квест.

– Пойдем. Только тут от трех человек.

Я вопросительно смотрю на Сергея, но тот качает головой.

– Кисточка, я уже стар для таких развлечений.

– Ладно, – вздыхаю, – позовем Костю? Он будет рад выбраться, скоро ведь возвращается.

Я все-таки немного садистка: с удовольствием наблюдаю за тем, как вытягиваются лица у Сергея и Маринки.

– Почему мой подарок стремительно превращается в наказание?! – возмущается подруга.

– Кисточка, это игра не по правилам.

– Слушайте, у Кости стресс, он снова может ходить. Надо его поддержать! Погулять с ним, сводить вот на квест. Чтобы он не жалел о принятом решении. Ну что вам стоит? Не хотите на квест, давайте сходим на концерт или в музей. Ну что?! Что вы так на меня смотрите?

– Ладно, – отмахивается Марина, – будешь мне должна. Если этот говнюк согласится вообще с нами куда-то идти.

Сергей тоже сдается, правда, не сразу.

– Если ты кому-нибудь расскажешь, – шепчет он мне на ухо, – что я согласился на детское развлечение, я резко увлекусь взрослым БДСМ.

– Я тебя даже сфотографирую, – хихикаю я.

– Это намек?

– А говоришь, мужики с намеками не дружат, все вы дружите, только когда вам удобно.

– Значит, не получишь мандаринку.

Весь мандарин уходит Эле, а шкурка от него – коту, который прибегает на общий сбор и немедленно требует внимания и игры.

– Тогда мы завтра съездим за елочными украшениями? – спрашиваю.

– Да, нарядите к приезду Кости. Кисточка, тебя на минуту можно?

Мы выходим в коридор, где Сергей протягивает мне какой-то конверт.

– Что это такое?

– Помня историю, как меня чуть не отправили на пятнадцать суток по подозрению в похищении ребенка, хочу отдать тебе это, чтобы тебя не отправили по подозрению в похищении карты.

В конверте, запечатанном так наглухо, что я минуты две пытаюсь его аккуратно открыть, кредитка на мое имя.

– По лицу вижу, – усмехается Серебров, – сейчас что-нибудь ляпнешь.

– Ну да… но я не знаю, что ляпнуть, потому что адекватных аргументов против у меня нет.

– А ты растешь, Кисточка, – смеется он. – Аргумент у тебя один: ты считаешь, что тратить чужие деньги – плохо. Но елка стоит в моем доме. Я не хочу, чтобы на ней висели пластиковые шарики с трескающейся краской. Раз уж наряжать, то прилично. Стеклом. Мне нравятся игрушки в советском стиле, посмотри в торговом, там был отдел.

– Ты хоть представляешь, сколько надо этих игрушек на две елки?

– На шесть, – поправляет он.

– Что?!

– Одна, большая, в гостиной. Вторая у тебя в кабинете. Третья у Элины. Четвертая у Кости, правда, к нему влезла только маленькая, и то наполовину в коридор торчит. Вот Костя-то обрадуется. Пятая на кухне, тоже маленькая. Шестая у нас.

– А ты ничего не делаешь вполсилы, да? – пораженно бормочу. – Может, проще сразу упаковать весь отдел?

– А как же приятный процесс выбора? – Он обнимает меня, и как-то спорить уже не хочется. – Развлекайтесь. Это ведь единоразовая трата. Если не уроним елку, сохраним игрушки на следующий год. И еще купи что-нибудь мне.

– Например? Плюшевого оленя под елку?

– Нет, – Серебров делает вид, что раздумывает, – комплект белья, платье, туфельки…

– Тебе?!

– Кисточка, уж у тебя-то с намеками все должно быть нормально. Тебе. Но мне. Ты поняла, в общем, да? И платье ребенку. Не в коньках же она будет Новый год встречать.

– Может, сразу список напишешь?

Где-то внизу раздается подозрительный шум, и наше игривое настроение стремительно улетучивается.

– Это что? – с подозрением интересуется Сергей.

– Это, кажется, кот уронил елку… ты все еще уверен насчет стеклянных дорогих игрушек? Может, я фетровых наделаю?..

– Убью кота, – мрачно цедит мужчина сквозь зубы и несется вниз.

Да, дом изменился. Теперь в нем не бывает ни минуты тишины.

Мысль о том, что собственная кредитка – это не совсем правильно, не отпускает меня вплоть до следующего дня, когда мы с самого утра едем в торговый центр. Сначала покупаем платье для Эли. Естественно, розовое, естественно, как у принцессы, с маленькой короной со снежинками в комплекте.

Потом долго выбираем игрушки. Едва я попадаю в отдел, о котором мы с Сергеем говорили, сразу понимаю, почему он отправил нас именно сюда. Сколько бы ни стоили эти украшения, они идеальны. Здесь нет огромного количества блесток, как в прочих новогодних магазинах. Здесь в каждой игрушке душа и история, даже если игрушка пару месяцев как вышла с конвейера. Щелкунчик, герои мультфильмов, тематические коллекции. Элька, едва дыша, смотрит на коробку с коллекцией по мотивам «Красавицы и чудовища» и не верит, что мы покупаем ее к ней в комнату. С трудом, но я прихожу к компромиссу с нежеланием тратить полугодовую зарплату на игрушки: покупаю для каждой елки по одной коробке в едином стиле и к каждой добавляю по коробке бус и гирлянд. Должно получиться красиво, не аляписто. Елка в европейском стиле – едином цвете и строгой геометрии, но с советским колоритом. Так сказать, сплав вкуса Сереброва и моей страсти к художественному порядку.

Спустя минут двадцать я уже сама чувствую себя, как Эля, увидев набор игрушек на художественную тему: краски, кисточки, палитры из тончайшего стекла, расписанные нежными красками. Удержаться не могу, фотографирую и отправляю Сереброву.

«Если пушистая жопа их разобьет, то станет главным новогодним блюдом. Купила?»

«Еще нет».

«Я на тебя обижусь, если не купишь».

Бедный Рома: мы уже уходим из магазина, а он все таскает коробки с украшениями в машину и хорошенько их там укладывает, чтобы не разбить по дороге. Сначала я рвусь ему помогать, но потом понимаю, что на такие нагрузки нога еще не рассчитана. Мы отправляем Элю поиграть в детский городок, а сами бредем вдоль витрин кондитерских и закусочных. Марина все интересуется, почему я такая задумчивая.

– Я просто немного не уверена… как бы тебе объяснить: я боюсь, что влюблена не в Сергея, а в его обеспеченность.

– Сложная ты баба, Липаева, – хмыкает подруга. – Серебров симпатичный?

– Конечно.

– Умный?

– Да.

– Чувство юмора? Адекватность? Вредные привычки?

– Да все нормально, Марин.

– Секс как?

– Вот все тебе расскажи. Не жалуюсь.

– Ну вот. – Марина вырывает у меня из рук карточку и хмыкает. – Богатый. Деньги на тебя и, что интереснее, на ребенка тратит. Что тебе еще от мужика-то надо?

Я пихаю вредную подругу в плечо. Мы садимся за столик на фуд-корте, чтобы видеть детскую площадку и одновременно что-нибудь попить.

– Ну сомневаешься, значит, заставь его раздать деньги бедным, и живите в твоей двушке в спальном районе, делов-то? Жень, ты слишком много думаешь. Ты встретила парня, он встретил тебя, вы вместе, вам круто, будет не круто – разойдетесь. Разумеется, если бы он был не харизматичным миллионером, а лысеньким доцентом, ты бы не втрескалась. Ну так и Серебров вряд ли возбудился бы от хромой и косоглазой проститутки.

– До чего же ты языкастая, – бурчу я.

Пока мы переругиваемся, я не замечаю движение справа, и лишь когда какая-то девушка в форме служащей торгового центра встает прямо перед нами, поднимаю на нее глаза. Вдалеке стоит тележка с мусором – женщина убирает столики фуд-корта. Последствия травмы еще есть: я не сразу вспоминаю, кто передо мной.

– Ну поздравляю, – говорит Вероника. – Отхватила себе выгодную партию. Чудовище снова превратилось в принца? Даже интересно, как тебе удалось.

– Интереснее, как ты умудрилась его в это чудовище превратить, – холодно отвечаю я.

На лице рыжеволосой красотки не то презрение, не то ненависть. Хотя я, в отличие от нее, не косячила с таким самозабвением.

– Не советую обольщаться. Любовницы моего мужа исчезают с такой же скоростью, с которой он окружает их сказочной жизнью.

Марина хватает со стола поднос и тыкает в грудь Вероники.

– Можете забрать подносик.

Я так зла, что, наверное, готова ввязаться в безобразную женскую свару. Когда она оставит нас в покое? Почему я не могу пройтись по магазинам без угроз и обещаний скорого расставания?

К счастью, я не успеваю ничего ответить. Веронику мягко, но настойчиво отрезает от нас из ниоткуда появившийся Рома.

– Извините, но вам нельзя приближаться к Евгении Михайловне.

– Что? – Вероника недоверчиво смеется. – Ром, ты чего? Ты же меня лет десять знаешь!

Ромино лицо непроницаемо и бесстрастно. Он отстраняет бывшую Сергея и монотонно повторяет:

– Если вы не уйдете, я вызову полицию.

– Вот! – Марина торжествующе вскидывает палец. – Время реакции охраны – меньше двух минут. А ты тут сидишь и раздумываешь, любовь у вас или так… ладно, идем, что-то мне расхотелось пить и захотелось мороженого. Эльке тоже прихватим, она сейчас набегается.

Мне хочется поехать домой, но в то же время разбирает здоровая злость. И что, вот так все время вспоминать, портить себе настроение, нервничать и передавать беспокойство Эле? Рома рядом, он придет на помощь, так какой смысл отказываться от предновогодней суеты в первый раз, когда у меня есть на нее силы и деньги? Это глупо, а еще я должна купить себе платье.

Пока Марина с Элей едят мороженое, я отправляюсь за бельем. И уже в примерочной вижу сообщение Сереброва:

«Ты как?»

От него, конечно, ничто не укроется.

«Хорошо. Эсэмэски о списании разве не приходят?»

«Ты еще дилетант».

«Тогда не покажу белье, которое я выбрала. Мучайся».

«Эй! Кисточка!»

Но я смеюсь и убираю телефон в сумку, продолжая выбирать наряд с куда большим удовольствием.

* * *

Костя возвращается утром, за день до Нового года. Сергей сам едет за ним в аэропорт. Эля спит, а вот у меня сна ни в одном глазу, я сижу в гостиной и лениво глажу сонного кота. Удивительно, но елки его практически перестали интересовать после первого падения, чего не скажешь о кровати Сергея. И с этой страстью бороться бесполезно.

За окном валит снег. Скоро Новый год, пожалуй, лучший в моей жизни. Я почти здорова, немного побаливает при нагрузках нога и ноет рука, если долго рисую. Головные боли почти исчезли, но процедуры продолжаются, впереди еще несколько этапов лечения.

Риту отпустили на все праздники, и я размышляю, как бы так предложить Сереже, чтобы я готовила, хотя бы частично. Он намерен заказывать еду из ресторанов. Но мне бы хотелось им готовить, пусть не круглосуточно, но… завтрак или ужин, что-нибудь домашнее и любимое.

Елка стоит, большая, метра два, пушистая красотка. Игрушки можно рассматривать часами, настоящее сокровище. Горит камин, уютно согревая. Кот мурлычет под моими руками, ластится. И я проваливаюсь в дремоту, убаюканная треском дров и кошачьим сопением.

Просыпаюсь от хлопка двери, подскакиваю и слышу возмущенное «Мяа-а-а-а-ау!» – кот свалился с моих колен.

– О, жопу пушистую прижали, – раздается веселый голос Сергея.

Они с Костей стоят в холле, стряхивают с курток снег. Я впервые вижу их вместе вот так близко и невольно поражаюсь неуловимому сходству.

– О, Женя, – хмыкает Костя, – поздравляю с выпиской.

– И тебя. Как дела?

Вместо ответа он задирает штанину и показывает протез.

– Как у терминатора, – улыбается он. – Предлагали маскировку, но я решил, что в случае зомби-апокалипсиса, как в кино, прикручу автомат и буду крут.

– Вы голодные? – смеюсь. – Сделать омлет с беконом?

– Да! – Костя проходит к лестнице. – Я голодный, капец, но хочу переодеться.

– Не ори там! – кричит ему Серебров. – Ребенок спит.

Я отправляюсь готовить ранний завтрак, нахожу в холодильнике блинчики и салат с авокадо – Рита всегда с вечера оставляет что-нибудь на перекус, но все равно делаю омлет.

– Доброе утро, – Сергей выходит в кухню, – я думал, ты спишь.

– Не спалось. Я нервничала.

– Ки-и-источка, – тянет он, как обычно любит.

И тянуть, и мешать мне готовить. Лезть целоваться, обнимать. Ну чисто кот, понятно, почему они не уживаются. Территорию делят.

– Я должен тебя поблагодарить.

– За что?

– Ты знаешь. Без тебя Костя бы не согласился на протез.

– Он согласился не из-за меня. Он просто увидел, что ты его не ненавидишь, что вся эта история с Вероникой в прошлом. Он любит тебя и не хотел, чтобы все так вышло.

– Я знаю. Но все равно ты его встряхнула, и ты умничка.

– Мне приятно. И я рада за Костю. Как он? Как ваши отношения?

– Нормально. Все нормально, насколько жизнь вокруг вообще может быть нормальной.

– Ты нашел секретаршу?

– Нашел, – смеется Сергей. – Наталья подыскала себе замену. Теперь у меня не секретарша, а секретарь генерального директора Нина Михайловна. Нина Михайловна в три раза больше генерального директора и в четыре раза опаснее. Раньше Нина Михайловна работала заведующей кафедрой генетики, а потом ее задолбали студенты. В общем, скоро, чтобы попасть ко мне в кабинет, придется сдавать ей зачет. Причем мне же.

Я смеюсь, представляя себе, что за Нина Михайловна там объявилась. Во времена студенчества сдавать таким экзамены было самой страшной пыткой.

– Кстати, о завкафах, – вдруг говорит Сергей, словно подслушав мои мысли, – хочешь вернуться в университет?

Я настолько не жду такого предложения, что роняю лопаточку прямо в омлет и с минуту, обжигаясь и ругаясь, ее оттуда вытаскиваю.

– Ты что, серьезно?

– Ну да. Со следующей осени.

У меня перехватывает дыхание, я не знаю, что сказать. Мысленно я давно смирилась с тем, что высшее образование мне не светит. Да, было жалко упущенные годы, возможности, но, чтобы рисовать, диплом не нужен. Элька бы подросла, стала самостоятельной, а я, может, и вернулась бы на учебу. Предложение Сергея рождает внутри целый ураган эмоций.

Я не готова об этом думать. Мне страшно.

От необходимости отвечать меня избавляет Костя. Они с Элькой заходят в кухню и дружно скандируют:

– Завтрак! Завтрак!

– А можно мне бекон? – хлопает глазами племяшка.

– Немного можно. Садитесь, кофе еще не готов, положу вам омлет.

Руки подрагивают, когда я сервирую стол. Избегаю смотреть на Сергея, пытаюсь уложить все в голове.

– Елок у вас – целый лес. А что будем делать? – спрашивает Костя. – Я бы сходил в кино.

– А… мы тут собрались тебя взять на квест, – вспоминаю я. – Только… с Мариной. Сегодня вечером.

Закусываю губу и смотрю на застывшего в удивлении Костю, посмеивающегося Сергея и невозмутимую беспечную Эльку, у которой случилось счастье: разрешили съесть пару хрустящих ломтиков бекона.

Это самая забавная семья, которую я встречала в своей жизни. Как хорошо, что она все же не распалась.

Мне не хочется обсуждать возвращение в универ, и я позорно сбегаю. Прячусь в кабинете, доделываю всем подарки и мучаю себя одинаковыми вопросами. Некоторые из них глупые, некоторые слишком серьезные, но ни один я не готова произнести вслух.

Сергею приходится напомнить мне о том, что пора собираться.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Да, все хорошо. Так, кое-что не получается.

Ага, не получается. Разобраться в собственной жизни у меня не получается. И духу поговорить не хватает. Была бы здесь Маринка, непременно назвала бы меня дурочкой. Я и чувствую себя дурочкой, поднимаясь по ступенькам развлекательного центра.

– Здравствуйте, с наступающим вас Новым годом, – говорит миловидная девчонка в фирменной футболке. – Добро пожаловать на квест.

Одновременно с ее словами влетает Марина.

– Чуть не опоздала!

Она мельком поглядывает на Костю, а тот делает вид, что не замечает ее. Сереброву все еще смешно: он считает их разборки – цитата – «Новый год в 6-м «А».

– Итак, сегодня мы с вами будем проходить квест под названием «Логово убийцы».

Я нервно ежусь, Сергей берет меня за руку.

– Это логический квест, вам нужно будет проявить все свои способности. В комнатах много замков, логических задач, головоломок и ловушек. Разделитесь, пожалуйста, на две команды! Лучше, чтобы в каждой команде было по мужчине.

Я мгновенно оказываюсь между Серебровыми. И Костя и Сергей вцепились в мои руки по обе стороны и не желают отпускать.

– Э-э-э…

– Я тебя давно не видел! Я соскучился! – выдает Костя.

– А я – ревнивая сволота.

– Аргументный аргумент, – соглашаюсь я. – Прости, Кость.

Вместо ответа он показывает мне язык и нехотя отходит к Марине.

– Отлично! – сияет девушка. – Ваши команды будут в разных комнатах. Вы сможете друг друга слышать, но не видеть. Сначала вы разгадываете загадки, чтобы выйти из своих комнат, затем все вместе встречаетесь в общей. Итак, сюжет прост: вы – четверо незнакомцев. Вы приходите в себя в жутком подвале, каждая деталь в котором говорит о том, что это логово серийного убийцы, кровавая слава которого давно потрясает город. У вас есть час, чтобы выбраться из ловушки, пока маньяк не вернулся. Идемте, я буду заводить вас по одному с завязанными глазами.

Меня ведут недолго, меньше минуты. Девушка придерживает мою голову и помогает залезть в какое-то помещение с низким потолком. Раздается скрип, и я остаюсь в темноте и тишине. Мне немного жутко, но показывать страх стыдно. Я убеждаю себя, что это лишь игра. Причем такая, на которую мне никогда не хватало денег, и я завистливо читала отзывы знакомых.

Так, спокойно, Женя, спокойно…

Раздаются шаги, и сердце бьется быстрее. Потом играет мрачная музыка и низкий женский голос рассказывает легенду, согласно которой мы приходим в себя в странном и пугающем подвале. Наша задача – выбраться из этого жуткого места, пока не пришел маньяк. Потом голос стихает, остается только музыка, и я стягиваю повязку.

Я в клетке, небольшой и тесной. Выпрямиться не получается, можно или сидеть, или стоять на коленях. Снаружи кодовый замок, но цифры я рассмотреть не могу. Осматриваю комнату и вижу Сергея. Он за прозрачной стеной, подсвеченной пугающим красным светом. Хмурится, рассматривает что-то на ней. Видит меня и закатывает глаза, всем видом демонстрируя, как его не впечатляют детские забавы.

Мне ничего не остается, как за ним наблюдать. И против воли я понимаю, что даже в антураже заброшенного подвала он удивительно красивый. Мне нравится смотреть, как он думает. Нравится наблюдать, как осматривает свою камеру в поисках подсказок, как переводит взгляд на что-то поверх моей клетки и щурится.

А потом быстро вводит код и открывает дверь.

Ура! Меня освободят!

– Ребята-а-а, вы как? – доносится голос Марины.

– Нормально! – кричу я. – Относительно. А вы?

– А у меня ноги-и-и в колодках затекли, а он думать не хочет!

– Я думаю! – огрызается Костя. – Если не перестанешь ныть, оставлю тебя тут.

Мне становится смешно. Они все время ругаются, словно прожили в браке несколько десятков лет.

Сергей опирается рукой на мою клетку и смотрит на меня. Долго смотрит, я чувствую себя неуютно.

– Ты знаешь, как соблазнительно выглядишь, запертая здесь? – вдруг хрипло спрашивает он.

– Нам надо выбраться…

– Я согласен платить просто за то, чтобы на тебя смотреть. Нереально заводит. Давай поиграем в свой сценарий? Представь, что я маньяк. Сексуальный.

– Да не очень, – вырывается у меня.

Я смеюсь и отползаю к стене клетки, потому что, если маньяк до меня дотянется, капец мне будет. Нельзя трогать мужскую привлекательность и силу, даже в шутку!

– Выпусти меня! – жалобно канючу. – Я хочу играть! Там вон смотри замочки какие-то и карты, а я тут сижу!

– Ладно, Кисточка, давай подумаем над кодом от твоей клетки. Куплю такую домой, поставлю в подвале. И поселю в ней кота. Хм… как думаешь, за сколько они продадут ее мне прямо сейчас?

– Вон там есть какие-то цифры и ключики, посмотри!

Некоторое время Серебров бродит по комнате, что-то рассматривает и считает. Из комнаты, где заперты Марина с Костей, доносятся какие-то вопли. К счастью, пока голоса два – значит, оба живы, и они только возмущаются. Значит, никого не убивают.

– Может, мы зря это придумали? – вздыхаю я. – Нельзя силой сводить людей, если они друг другу не нравятся.

– Ты же со мной свелась.

– Это другое.

– Почему?

Он вводит код, дверь клетки открывается, и я выползаю наружу.

– Почему другое, Кисточка? Я тебя привез в дом, я тебя вынудил.

– Я не испытывала к тебе неприязни.

– Уверена?

– Конечно, – невесело улыбаюсь. – И у нас совершенно другая история.

Теперь нам предстоит разгадать какую-то головоломку с кубиками и магнитной панелью. Одновременно говорить об одном и думать о другом не получается от слова «совсем».

– Жень, расскажи, что происходит. Ты в последние дни на себя не похожа.

– Я запуталась, Сереж. Не знаю, что чувствую и… что будет.

Поворачиваюсь к нему, бросая дурацкую головоломку.

– Что между нами? Мы… встречаемся? Или я все еще… благодарю тебя за спасение Эли? Я так не могу, понимаешь! Ты столько всего для нас делаешь, Эля привязывается, а я даже не знаю…

– Кисточка.

Меня заключают в объятия. Теплые, осторожные. Я всегда в такие моменты растекаюсь лужицей и хочу только одного: чтобы так он обнимал меня всегда.

– Если бы я знал, что ты заплатишь за мою помощь здоровьем, я бы никогда не рискнул к тебе приблизиться. Я хочу, чтобы ты была рядом. Жила со мной, спала, рисовала, выздоравливала. Если хочешь – вернись в университет, если не хочешь – не возвращайся. Мне нравится, когда ты дома. Может, однажды мы станем другу другу противны и ненавистны, но пока мне бы хотелось, чтобы ты осталась не потому, что я вылечил Элину или помогаю тебе, а потому, что тебе хочется.

– Мне хочется. И учиться. И жить с тобой. Просто я немного потерялась, понимаешь?

– Понимаю.

Из соседней комнаты доносится крик Кости:

– Вы чего притихли?! Здесь так-то камеры стоят, я ни на что не намекаю, но милая девушка Оксана вас видит.

– Давай поговорим потом. – Серебров мне подмигивает. – И обыграем эту скандалящую парочку.

Но несмотря на то, что мы не закончили, у меня камень падает с души. Что ж, это просто роман. Мы рядом, мы друг другу нравимся и попробуем жить вместе. Сергей не тот человек, который бросится в омут с головой и вдруг пылко признается в вечной любви. Если вспомнить, каким холодным и резким он был в начале нашего знакомства, и посмотреть на него нынешнего, разница получится огромной. Хочется верить, что я способствовала тому, что его сердце немного оттаяло.

А вот разум остался такой же: головоломку он разгадывает за несколько минут, я только и успеваю вникнуть в условия.

Мы оказываемся в большом помещении, разделенном на четыре части лазерными красными лучами. Рядом еще одна дверь – из нее должны выйти Костя с Мариной, а напротив решетка, за которой видно какое-то тело. Всюду потеки крови и жуткие отпечатки ладоней на стенах.

– Бр-р-р, – ежусь. – Как думаешь, это маньяк или жертва?

– Жертва, конечно, манекен валяется. Ну или предыдущая команда прикончила актера и теперь он – реквизит.

– Что нам надо делать?

– Очевидно, отключить или как-то передвинуть лучи, чтобы можно было пройти к двери.

Он с небольшим усилием снимает вентиляционную решетку, за которой оказывается причудливый механизм с разноцветными проводками. В этот же момент открывается вторая дверь:

– Я тебе говорил! – возмущается Костя. – Бабская логика невыносима!

– Ой, можно подумать, а кто не заметил ключ от колодок в пустом шкафу?

– Жаль, что кляпа не было, от него я бы ключ вообще не нашел!

– Так ты специально издевался!

– Ребята-а-а! – умоляю я. – Давайте доиграем, а потом вы поругаетесь, я уже поняла, что это был провальный план! Но мне интересно!

Мы бурно обсуждаем условия, и, надо сказать, команда из нас неважная: каждый стоит на своем. Я требую отсоединить красный провод, Марина – желтый, Костя голосует за подсказку, а Серебров, как всегда, логичен:

– Смотрите, на схеме, которая включает сигнализацию, нарисована последовательность: красный-желтый-синий-черный-красный. Если по логике, то отключать надо в обратном направлении, но посмотрите сюда, на панель. Видите, клавиши стерты? Это явно неспроста. По их легенде, маньяк же отключает сигналку кнопками. Заходит в комнату и отключает. Значит, код – самые стертые цифры. Логично?

– Логично, – признает Марина. – Я так в кино видела.

Мы сопоставляем цифры и провода, подсветка гаснет, но противоположная решетка все еще заперта. Мы задумчиво бродим практически по пустой комнате.

– У нас выходит время. – Марина смотрит на часы. – Давайте подсказку?

– Ща, погодите, – просит Костя.

Подходит к неработающей панели и тыкает в цифры, которые мы сопоставляли с цветами. Панель вдруг оживает, и откуда-то с потолка падает ключ.

– Ура-а-а! Мы выиграли! – хлопает в ладоши подруга.

Мы вместе кидаемся к двери и вставляем ключ в замочную скважину.

– Не поворачивается, – удивляюсь я. – Это ключ от чего-то другого? Сереж, попробуй ты, может, у меня просто силы не хватает?

– Нет, – отвечает вдруг он.

– В смысле? – Марина удивленно оглядывается. – Мы что-то забыли?

– Вы забыли маньяка.

Он с улыбкой, от которой Фредди Крюгер рыдает в уголке, показывает ключ, а тот, что Маринка вставила в замочную скважину, исчезает в ней. Включается сирена, все вокруг вспыхивает красным.

Серебров словно специально угрожающе надвигается на нас, я даже думаю, что это уже не игра, а у него реально поехала крыша. Но тут время заканчивается, и все возвращается на круги своя.

– Поздравляем победителя – это Сергей, – с улыбкой говорит администратор. – Действительно, в этом квесте один из компании – антагонист, задача которого помешать команде выбраться. По сюжету маньяк прячется среди жертв и в последний момент нападает. В этот раз Сергей оказался сильнее, но будем рады вас видеть на квесте-реванше и дарим тридцатипроцентную скидку.

– Девушка, – Сергей обнимает меня и поднимает голову вверх, – а у вас эротические квесты есть? Мне понравилось.

Я немного обиженно пихаю его в бок. Мог бы намекнуть хотя бы.

Марина и Костя от офигения и на почве общего врага даже забывают, что еще минуту назад жарко спорили друг с другом.

– Так ты специально всех уговаривал на неправильную разгадку?

– Да, Сергей получил код и указание, что если бы вы не согласились на его предложение, то он бы уступил. Но вы сразу приняли версию и поплатились за доверие.

– Так нечестно! – бурчит Марина. – Мы же его знаем. Незнакомому я бы не поверила, а тут вроде умный человек, директор.

– Вот в следующий раз вас с Костей вдвоем отправим, – говорит он. – Не важно будет, кто маньяк, на выходе все равно труп.

Когда мы выходим на улицу, я вдруг замечаю, как красиво. Какая новогодняя подсветка, какие наряженные в самых разных стилях елки. И снег валит с неба жутко красиво, сверкает, ложится ровным, нетронутым и хрустящим слоем.

Я чувствую себя счастливой. Несмотря на то, что проиграла маньяку.

* * *

Сколько он уже не праздновал Новый год? Много. В студенчестве они с Вероникой куда-то ходили, на всякие новогодние банкеты. Уезжали за город, кататься с горок, на лыжах и коньках. Потом денег стало больше, и у жены открылась страсть к теплым странам. Каждый январь они встречали у океана. Ну а предыдущий Новый год он просто не заметил, проигнорировал и лег спать, чтобы первого числа в гордом одиночестве работать.

Кисточка праздник легким движением руки вернула. Да так, что в доме целых шесть наряженных елок, бегает маленькая принцесса в розовом платье, с кухни доносятся аппетитные запахи. И брат, живой, здоровый, бродит по дому, ездит по просьбе Жени в магазин, а главное, улыбается.

И пусть под елочку Сергею кинули работы и приходится сидеть в гостиной, чтобы закончить в срок, все равно чувствуется праздник.

Кисточка бесшумно подходит сзади и обнимает его за шею, мягкие кудри закрывают экран.

– Прости, – улыбается, – я тебе мешаю? Мы режем салат, и Костя сказал, что под коньячок пойдет лучше. Мне коньяк нельзя, но я чуть-чуть добавила в кофе и теперь какая-то неприлично веселая.

– Неприлично? Сейчас закончу с презентацией и проверю, что у тебя там такое неприличное. Когда ты покажешь мне платье, Кисточка?

Он аккуратно убирает ноутбук на столик и усаживает девушку на колени. Она потрясающе пахнет. Прекрасно выглядит. Влюблена, осмелела, смеется и радуется празднику. Почему он до сих пор не сказал ей то, что во сне? Почему тянет и позволяет ей сомневаться в своем положении?

Сергей уже не сможет ее отпустить. Ни ее, ни Эльку, которая привязалась всем сердцем и к которой привязался он. Осталось только сделать последний шаг, и его девочка будет рядом. Он даже знает, как именно это сделает, а еще в кармане лежит подарок для Жени. Серебров не волновался так со времен юности. Вариант, в котором Женя не останется, уйдет, он даже не просчитывал.

– Что вы там такое готовите? Уверена, что не стоит заказывать еду?

– Уверена. Мы запечем мидии, сделаем салат с креветками и перепелиными яйцами, бутербродики с авокадо, селедку под шубой, гранатовый браслет и канапе с языком. А на горячее – утку в медовой глазури.

– Селедка под шубой? Гранатовый браслет?

– Тебе понравится.

– Не сомневаюсь. А есть у вас что-нибудь менее праздничное, но то, что можно съесть сейчас?

Женька смеется и прижимается губами к его щеке.

– Сейчас принесу.

Убегает, оставляя только шлейф духов. Легкая, воздушная. Как же хорошо видеть ее здоровой.

Со второго этажа спускается Элька. Она с самого утра канючила, чтобы разрешили надеть новогоднее платье. До обеда щеголяла в короне и с волшебной палочкой, а потом Костя по приколу купил ей в ТЦ светящиеся оленьи рога, и теперь по дому бегает праздничный фей-олень.

– Ну что? – спрашивает Сергей, когда девочка забирается к нему на диван. – Скучно тебе? Сейчас к Ане пойдешь, играть до вечера, да?

– Да!

Она ластится, укладывается на колени и обнимает его. Порой кажется, маленькая шестилетка умнее всех взрослых в доме. И любит, пожалуй, всех и каждого, и радуется мелочам.

Женя возвращается с тарелкой бутербродов и чашкой кофе на подносе.

– Я тебе тоже сделала с коньяком, – смущенно признается. – Так вкусно!

– А когда мы будем смотреть подарки? – спрашивает Элина.

Конечно, коробки под елкой ее интригуют. Помимо обещанного подарка от Деда Мороза там еще есть презенты от Кисточки, Марины, Риты и даже Кости. И у Ани дети наверняка получат по какой-нибудь приятности, а еще Эле в клубе подарили новые чехлы, еле уговорили ее снять коньки хотя бы дома.

– Вечером, Эль, еще рано.

Девочка тоскливо вздыхает.

А ему кусок в горло не лезет. Если он будет ждать до вечера, то свихнется здесь. Долго смотрит на чашку, словно пытается решиться.

– Ладно, один посмотрим. Фиолетовый тащи.

– Сережа… – Женя качает головой. – Ты ее балуешь.

Ему сейчас не до споров о воспитании. Он меняет всю жизнь, снова делает то, что зарекся. Обещал себе, клялся, глядя на результаты УЗИ, что никогда больше не рискнет и лучше сдохнет в одиночестве, чем снова пройдет через то, что делала Вероника.

Сверху подарка письмо, которое Эля, читающая пока что не очень, отдает Жене. И усаживается снова на диван, готовая внимать.

– От Деда Мороза, – смеется Кисточка.

Серебров не может больше сидеть, он ставит кружку на стол и подходит к окну. Может, если не будет смотреть, станет легче?

– Дорогая Элина! – мягкий, чарующий голос Жени сейчас особенно рвет душу. – Я получил твое письмо, спасибо тебе, Элина, за поздравления и за рассказ. Я вижу, ты была очень хорошей девочкой в этом году, слушалась маму, занималась спортом. Поэтому слушай.

Голос Жени дрожит, когда она читает второй абзац:

– Мама твоя обязательно поправится и вернется домой, это я, как волшебник, обещаю. Только магия у меня особенная, поэтому ты маму радуй и заботься о ней, чтобы она вернулась.

– Мама вернулась! – сообщает всем Эля. – Дед Мороз молодец!

– А еще ты просила, чтобы…

Он оборачивается. Женя закусывает губу, в глазах блестят слезы. Он ненавидит, когда она начинает плакать, но хочет, чтобы дочитала. Сначала пусть прочитает.

– А еще ты просила, чтобы дядя Сережа влюбился в маму и стал твоим папой. Эля…

– Чита-а-ай! – Серебров об этом только думает, а Элинка трясет Кисточку за руку.

Хватит уже его мучить, читай, и все.

– Я с дядей Сережей серьезно поговорил, и он по секрету мне сказал, что давно влюбился в твою маму и хочет, чтобы она вышла за него замуж, и тогда он станет твоим папой.

Женя молчит. Самая невыносимая, отвратительно гнетущая тишина в его жизни. Еще немного – и он возненавидит снег, огромными хлопьями падающий за окном, так же, как возненавидел дождь, до конца жизни теперь грозящий напоминать о том, что Кисточка чуть не погибла.

Ее шаги такие легкие, что он их не слышит, только рука несмело ложится на плечо. Молчит. Смотрит так, что хочется сдохнуть. В огромных глазах стоят слезы, а на губе белеет след зубов – так сильно она ее прикусила.

– Ну скажи что-нибудь.

Какой же хриплый у него голос!

– Ты правда этого хочешь? – спрашивает Женя шепотом.

Он медленно поднимает руку, чтобы провести по мягким кудряшкам, по щеке, шее, ключице.

– Да.

– А как же… ну… Вероника.

– Ее здесь нет. Только мы.

– Зачем тебе это?

– Я говорил тебе во сне.

Улыбается, грустно и одиноко.

– Я не помню.

– Я тебя люблю.

Вздрагивает, словно он не в любви ей признался, а ударил. Опускает голову и прижимается к его груди, плачет, тихонько, как привыкла, чтобы не услышал ребенок. Сколько она так плакала, оставшись одна? У девчонки даже не было времени оплакать родителей, нужно было играть роль уверенной и заботливой тетушки, брать на воспитание Элю и не ломать ей детство страданиями. Потом работать как проклятой, в неизвестности, без денег. Почему Кисточка не встретилась ему раньше? Хоть на пару лет…

Она поднимает голову и слабо улыбается.

– Я тоже люблю тебя.

– Это значит «да»?

– Конечно. Неужели ты думал, я тебе откажу?

Сергей смотрит в удивительные глаза и чувствует, как звуки и краски медленно возвращаются в этот мир. Она принадлежит ему, вся, без остатка. Кисточка, Женька… Евгения Сереброва. Его.

Элька подбегает и с ревом обнимает Кисточку за ноги. Ему приходится наклониться и поднять девочку на руки, и Элина обнимает его за шею, утыкаясь носом в плечо.

– Ну вот, реветь-то зачем? Подарок смотреть не будешь?

Мотает головой и еще крепче прижимается. Ей тоже он нужен. Нереальное ощущение.

– Вот две плаксы мне достались, – ворчит, обнимая обеих. – Эля, тебе скоро в гости, а у тебя нос будет красный, как у оленя из мультика. Кисточка, а тебе у меня есть подарок. Собирайся, отведем ребенка в гости, а потом буду дарить. Так, Элина, возьмем то, что прислал Дед Мороз, к Ане, вам понравится. Надеюсь, Аня будет за вами следить.

– А что там? – шепотом спрашивает Женька.

– Секрет. Одевайтесь, я заведу машину, чтобы не ползать по сугробам.

Он сидит в машине и долго смотрит в окно на занесенный снегом лес. В голове бьется единственная мысль: он женится. Он не просто привел Кисточку в дом, он готов остаться с ней навсегда, разделить жизнь, время, мысли. Довериться. Назвать дочерью ее ребенка, потому что полумер Элина не заслужила. Она должна носить его фамилию, звать его отцом, знать его отцом.

Назад пути нет, можно разойтись с женщиной, но с ребенком не разведешься.

Когда Костя заговорил о женитьбе, Серебров подумал, что вряд ли решится на это, и если Женя не готова, то может уйти. А потом делал ей карточку, привязанную к своему счету, и долго смотрел на тисненые латинские буквы EVGENIA LIPAEVA. Евгения Сереброва… с тех пор, как он впервые мысленно произнес это, все и решил.

Смотрит, как они идут от дверей дома к машине, счастливые и нереально красивые, с пакетами в руках, болтают о чем-то. Не может насмотреться, поверить, что теперь это его семья. Не только угрюмый Костя, запершийся в самой маленькой комнате дома, но и эти две светлые девочки, которые вытащили из мрака и его самого, и брата, привели в дом праздник, наглого кота, острую на язык подружку, перезнакомились со всеми соседями и сделали его счастливым.

Кисточка не выпускает его руки, когда, отвезя Элину к друзьям, они возвращаются в дом.

– Хочешь подарок? – спрашивает он.

– Хочу! – Женя сияет. – И я тебе тоже приготовила!

Сколько же лет ему не дарили подарков? Личных, конечно, партнеры и коллеги всегда приносили какие-то презенты. У жены своих денег не было, и она считала глупым тратиться из общего бюджета ему же на подарок, предпочитая поздравлять в постели. Он, впрочем, ничего против не имел, но сейчас время с женой вспоминать не хочется.

Женя волнуется, пожалуй, больше, чем он во время предложения. У нее даже руки трясутся, когда она протягивает ему большую книгу в красивом кожаном переплете. Книга оказывается скетчбуком, и… Сергею кажется, горло сдавливает невидимая рука.

Она все это время рисовала.

Его, такого, каким он себя никогда не видел, ни на одном фото или видео. Спящим, смеющимся, грустно улыбающимся, расслабленным и серьезным. Обнаженным, целующим ее, занимающимся любовью. Страшно даже представить, сколько сил Кисточка вложила в рисунки.

Еще она рисовала себя, словно повторяя и придумывая для себя задания, такие же, как он давал ей в парке. Неповторимое сочетание угля и акварели, ее совершенное тело, лишенные пошлости и вульгарности позы. Он готов смотреть на мягкие линии целую вечность, листать плотные страницы, наслаждаться ею и реальной, и нарисованной.

Он замирает, когда доходит до скетчей из жизни. Когда видит на листе рисунок, повторяющий до боли знакомую сцену, о которой он будет помнить всю оставшуюся жизнь, за которую возненавидел себя, едва понял, что влюблен.

Невыносимо смотреть на воплощенное углем воспоминание о том, как Женя лежит на постели, до полусмерти испуганная, а он сидит рядом, касается ее тела, вырывает невольные стоны.

– Прости, – она опускает голову, – я знала, что тебе не понравится, просто я хотела… это нарисовать.

Сергей аккуратно поднимает голову девушки, чтобы заглянуть в ее глаза, прочесть там ответ на самый тяжелый вопрос.

– Тебе больно?

– Нет, – улыбается она, – нет.

Он бросает скетчбук на диван, обнимает Женю и вдыхает запах ее волос, слушает удары сердца.

– И это я говорил тебе во сне. Прости меня, Жень. Прости. Я не могу солгать, сказать, что не хотел с тобой это делать. Я хотел. И даже если бы я знал, что не смогу без тебя жить, не уверен, что отказался бы, понимаешь?

– Сережа…

Кисточка прижимается к его губам, несмело, как только она умеет, целует, вызывая внутри целый ураган ощущений. Он до безумия ее хочет, до боли, с силой сжимая осиную талию.

– Я не хочу ничего забывать. Это часть меня, часть воспоминаний о тебе. Я тебя люблю, я тебя люблю за то, что ты делаешь, за то, как ты это делаешь, за Эльку, за Костю, просто люблю, и все, и я не хочу забывать, как ты ко мне прикасался.

Лихорадочные движения сбивают его с толку, с плеч Кисточки спадает блузка, проглядывает черное кружево. Только для него, его подарок.

Подарок… черт.

– Подожди.

Диким усилием воли он отстраняется, хотя до смерти хочется впиться в ее губы, взять прямо на полу, не доходя до кровати, а потом сбежать куда-нибудь, чтобы Новый год был только их.

– Подарок твой. Предложение делают с кольцом.

В небольшой матовой коробочке практически то, что Кисточка просила. Он просидел над ним три вечера, а потом еще отдал в мастерскую, где работают с эпоксидкой. Аккуратное деревянное колечко с прозрачной вставкой. Блестки и краски во вставке напоминают не то космос, не то море, не то краску, растворяющуюся в воде.

– Это домашний вариант. Классический, чтобы хвастаться перед подругами кольцом с брюликом, я тоже купил.

Женя прижимает руку с кольцом к груди, как когда-то прижала и браслет, подаренный им.

– Я буду хвастаться этим.

Они долго стоят у окна. Женя смотрит на снег, а Серебров смотрит на нее, словно не видел раньше. Этот скетчбук на кровати… Сергей чувствует себя ребенком, неожиданно обнаружившим желанный подарок под елкой.

Только для ребенка это кукла, конструктор или гироскутер, который он подарил Элине, а для взрослого – внимание. Она сидела в кабинете вечерами, рисуя для него. Она рисовала то, что раньше вызывало у нее лишь возмущение. Она рисовала его, пока он спал, пока не видел, смотрела, запоминала, а потом рисовала.

Он ее не заслуживает. Она должна была уйти к другому, к тому, кто не позволит себе воспользоваться ею, не будет шантажировать здоровьем ребенка, не станет ломать, лишь чтобы наслаждаться ее телом.

Но не ушла, и теперь он ее никуда не пустит.

Она снова всхлипывает.

– Кисточка, что такое?

– Ничего. Просто вспомнила письмо Эли. Она правда так написала?

– Да. Чтобы мама вернулась и чтобы дядя Сережа ее полюбил.

– Я ее не заслуживаю.

– Кисточка, – он смеется, – я то же самое подумал о вас. И раз уж мы все такие неидеальные и друг друга не заслуживаем, но все же вместе, давай стащим с кухни часть вашего суперужина, принесем его в спальню, сожрем, а потом завалимся в постель прямо до вечера.

– Поспим? – интересуется это наивное существо и невинно хлопает глазками.

А рубашка все еще болтается, и от кружевного белья кружится голова – поэтому оно, видать, так и называется.

– Может, и поспим, – загадочно отвечает Сергей.

Он тянет ее в коридор и на самом деле чувствует адский голод. Тарелка с бутербродами так и осталась в гостиной, а сейчас, когда вся нервотрепка позади и на безымянном пальце Кисточки красуется его кольцо, можно и перекусить.

А потом заняться с ней любовью. Не выпускать из рук до тех пор, пока не забудет обо всем, пока не уснет у него на плече. Каждый день возвращаться к ней с работы.

Проходя мимо комнаты Марины, Кисточка останавливается:

– Погоди, я похвастаюсь!

Осторожно приоткрывает дверь, тихо ойкает и закрывает. Глаза у нее круглые и большие.

– Что там? – Он лезет под руку, но Женя не дает.

– Там… ну… в общем, пошли отсюда!

– Нет, я хочу посмотреть!

– Не надо! Не мешай! Там… целуются… в общем…

– А я-то думаю, почему в доме тихо. Осталось выяснить, где кот, и убедиться, что он не укусит меня за нежное место в самый ответственный момент.

Кисточка тащит его вниз, смущенная донельзя. А ему смешно и радостно одновременно. Костя здоров, Костя снова его брат, а еще у Кости есть шанс. Если дурак не упустит Кисточкину подружку, все у него будет нормально.

Пока Женя делает кофе, Сергей сидит над бутербродами и задумчиво смотрит на стену. Рисунок почти закончен, только в углу осталось совсем немного. Краска и кисти стыдливо задвинуты под елку. В последние дни Женя рисовала, понемногу заканчивала.

Картина идеальна. На его вкус, конечно, но это то, что он хотел. Панорама города, его центр с уютными улочками. Бродячие коты, парочки в окнах, силуэты трамваев и рогатых троллейбусов.

Кисточка возвращается с двумя чашками дымящегося кофе на подносе и тарелкой с горячими мидиями под сыром. Умопомрачительный запах и умопомрачительный вид любимой женщины.

– Я так понимаю, Константин Сергеевич и Марина Витальевна заняты, – начинает издалека.

– Ага, – отзывается Женя, расставляя на столике чашки и тарелки.

– А Элина у друзей еще минимум два часа.

– Да.

– И Риту мы отпустили?

– На что ты намекаешь?

– Порисуй для меня, Кисточка. Закончи стену.

Она смотрит, слегка удивленно и с сомнением. А затем изящные пальчики подбираются к краю рубашки и медленно расстегивают верхнюю пуговицу. Затем еще и еще. Он пытается, изо всех сил пытается сдерживаться и оставаться на месте, но теперь, когда точно знает, что Женя останется, выдержки нет совсем.

Раздеваются и рисуют они вместе. Отныне и навсегда.

Content

Анна Веммер
Палитра его пороков

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая