Николь Бланшар

Токсичный

Посвящается всем прекрасным девушкам, в которых есть и темная сторона.

Copyright © 2021 by Nicole Blanchard

© Ю. Корнейчук, перевод на русский язык

В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Порой я открываю глаза и не могу вспомнить, какой сегодня день недели. Мне нравится жить без привязки к календарю, чтобы все дни были похожи друг на друга. Это помогает мне не надеяться на перемены к лучшему.

Совершая привычные движения, мой супруг овладевает моим телом. Он отворачивается, чтобы не встречаться со мной взглядом. Вик уже неоднократно говорил, что «секс для удовольствия не обязан быть интимным». И каким-то образом мое тело научилось ему верить. Он обращался со мной как с инструментом, который можно настроить под себя. Лепил и формировал по своему вкусу, а я позволяла ему это делать и в итоге превратилась в вещь, которую он запрограммировал на удовольствие. Стала настоящей порно-королевой и секс-роботом в одном лице. Удивительно, что человек, с которым так плохо обращались, все еще может испытывать чувства к тому, кто это делал.

Его волосы касаются моей щеки, и я ощущаю легкое покалывание и дискомфорт, но не смею отвернуться. В нос ударяет аромат секса, мускуса и смазки, и я начинаю стонать. Ему нравится, когда я издаю звуки, и пусть это всего лишь игра, а не настоящая реакция на то, что он делает у меня между ног.

Его руки сжимают мои запястья с той же легкостью, с какой он мог бы смять спелый персик. И если раньше его прикосновения вызывали у меня восторг, то теперь оставляют лишь чувство опустошения. Я издаю сдавленный крик, и движения Вика становятся более быстрыми. Он начинает входить в меня с нарастающей скоростью, а я приподнимаю бедра в такт его движениям, пытаюсь разжечь искру, которая точно сожжет пустоту, заполнившую мою жизнь. Я готова на все, лишь бы забыть…

С каждым толчком его член доставляет мне наслаждение и страдание, пока я не могу различить, где кончается одно и начинается другое. Они сливаются в бездонную тьму, которую я узнала и полюбила. Я тянусь к нему, желая, чтобы он окутал меня своим мрачным уютом, но его рык уводит меня в сторону от этой бездны, возвращая к реальности. Удовольствие растворяется с каждым его резким выдохом в мое ухо, а острый край забвения притупляется, превращаясь в навязчивое напоминание, непреодолимое раздражение. Мне хочется утробно зарычать и впиться в него ногтями, но я лишь крепче сжимаю пальцами ткань покрывала и зажмуриваю глаза так сильно, что из них начинают течь слезы и капать с щек на подушку. На прикроватной тумбочке звенит будильник, и я мысленно считаю секунды до того момента, когда Вик кончит, чтобы я могла дотянуться до будильника и отключить его.

Вик обнимает меня, будто запирая в клетке, и я начинаю терять связь с реальностью, погружаясь в мир забвения. Однако повторяющийся звук будильника разрушает это чувство облегчения и возвращает меня обратно в реальность. Пот, из-за которого наши тела слипаются, напоминает мне о том, насколько грязной я себя чувствую. Но я понимаю, что лучше не двигаться и просто подождать, пока Вик не слезет с меня. Когда он закончит, я переберусь на свою сторону кровати, а на вопрос о том, понравился ли мне секс, издам одобрительные звуки. А затем приму душ и буду готовиться к новому дню.

Я мысленно повторяю этот список, пока он, поворачиваясь, опирается на одну руку, а затем, снова рыча, ложится на бок. С облегчением вздохнув, я накрываюсь простыней. Я уже давно потеряла способность испытывать стыд, когда речь заходит о Вике, но в глубине души какая-то часть меня все еще хочет убежать и спрятаться.

С удовлетворенным стоном он наконец откидывается на спину и проводит своей большой рукой по моему животу.

– Тебе следует принять душ, – говорит он. – Ты дерьмово выглядишь.

Еще один из его не слишком утонченных подколов.

Я стараюсь сдержать свой гневный ответ и соглашаюсь. Однако Вик, по-видимому, уже не обращает на меня внимания, он улавливает аромат кофе, что доносится из кухни. Когда Вик встает со своей стороны кровати, мое дыхание и сердцебиение успокаиваются. Я начинаю считать секунды до того момента, когда смогу продолжить свой день, даже если завтра утром мне придется пережить все это заново.

Вик неспешно направляется к стулу, стоящему у письменного стола, берет свой халат и накидывает на плечи. Не произнеся ни слова, не оглянувшись и даже не побеспокоившись о том, что я так и не кончила, он выходит из спальни и исчезает в коридоре.

Спустя несколько мгновений я уже слышу, как открываются дверцы кухонных шкафов, звон чашки, которую поставили на столешницу, и то, как Вик наливает кофе. Я стараюсь отвлечься от неприятных ощущений и иду в душ. Горячая вода не приносит облегчения – она лишь смывает пот, который успел впитаться в кожу. Никогда не понимала людей, которые считают, что душ может сделать их чище. После него я ощущаю себя такой же грязной. Не всю грязь можно смыть водой и мылом.

Надев серую медицинскую форму, я высушиваю свои длинные прямые темные волосы феном, а затем собираю их в строгий пучок на затылке. Я наношу консилер только на светлые синячки, которые появились под глазами, и тушь на ресницы скорее по привычке, чем из заботы о своем внешнем виде. Чем меньше макияжа, тем лучше. Последнее, что мне нужно, – это привлекать внимание Вика или кого-либо еще. Я научилась быть незаметной.

Отдышавшись, я отворачиваюсь от зеркала и иду на кухню, где мой муж уже сидит за столом. Перед ним лежит газета, а рядом – чашка с кофе, от которой поднимается пар. Это обычное утро, почти идеальное, настоящая американская мечта. Не хватает только детей и золотистого ретривера. Я наливаю кофе в термос и беру банан, чтобы хоть немного утолить голод.

– Хорошего рабочего дня, – говорю я, слегка наклонив голову, и прохожу мимо Вика к двери, но он останавливает меня.

Положив руку мне на плечо, он подставляет щеку, и я отвечаю поцелуем.

– До встречи за ужином, – говорит он, предостерегая меня о том, что может случиться, если я задержусь на работе.

Ужин должен быть подан ровно в шесть часов, согласно утвержденному меню. Возможность выбора блюд для меня не имеет значения, я уже давно не получаю наслаждения от еды. Это лишь один из аспектов моей жизни, который Вик контролирует.

Отпустив меня, Вик вновь погружается в чтение газеты. Я же выхожу через боковую дверь, которая ведет в гараж. На дворе уже февраль, и холод, словно ледяные пальцы, проникает под мою куртку. В спешке покидая дом, я забыла перчатки. Я не хочу возвращаться, поэтому открываю дверь машины онемевшими пальцами.

Поездка до работы – нелегкое испытание. С дорог еще не успели убрать снег, выпавший прошлой ночью, а я выехала слишком рано. Уборщики еще не приступили к своим обязанностям, но у меня нет времени ждать, пока они расчистят дорогу.

Подъехав к воротам, чтобы предъявить удостоверение, я слышу, как хрустит лед под свежим снегом. Дежурный офицер Эрни выглядывает из окошка своей будки, и его щеки покрываются румянцем. Пусть его густые брови уже поседели, я не могу не заметить его восхищение.

Не говоря ни слова, я протягиваю удостоверение. Все дружеские приветствия, которые я собиралась произнести, застревают в горле, когда взгляд Эрни останавливается на вырезе моей униформы, который виднеется из-под расстегнутой куртки.

Когда он наконец отводит взгляд, чтобы ввести данные в компьютер, во мне просыпается желание сказать ему, чтобы он больше никогда не смотрел на меня так. Но я сдерживаюсь, напоминая себе, что он проведет остаток дня здесь, в холоде. Его страдания приносят мне утешение. Я не всегда была такой бессердечной. Но пока я жду, когда меня пропустят, раздражение, которое я подавляла с самого утра, становится в тысячу раз сильнее. И теперь оно направлено на Эрни. Мое самодовольство, вызванное его откровенным разглядыванием моего тела, напоминает мне о том, во что меня превратил Вик. Я хочу выместить на Эрни свою ярость, схватить его за шею и ударить лицом об оконную раму.

Вспышка гнева потрясает меня, и я подпрыгиваю от неожиданности, когда Эрни наклоняется вперед и возвращает мне удостоверение.

– Тише, тише, – говорит он, словно я взмыленная лошадь, которую он пытается унять. – Должно быть, вы переживаете из-за важного дня.

Я беру свое удостоверение, крепко сжимаю его двумя пальцами, чтобы он не мог до него дотронуться, а после долгой паузы понимаю, что он все еще ждет моего ответа.

– С чего это? – спрашиваю я, понимая, что даже сейчас за моим поведением следят и о любой странности доложат моему супругу, главе Блэкторна, с которым нельзя спорить. Как бы мне ни было тяжело, я должна вести себя как примерная жена и поддерживать приятную беседу. Ведь каждый сотрудник, с которым я общаюсь, может донести на меня Вику.

– Новые заключенные, – с легкой усмешкой произносит Эрни, – вы разве не слышали? Говорят, что один из них настоящий мастер своего дела.

На мгновение я закрываю глаза, воскрешая в памяти вчерашний разговор с супругом. Он упомянул, что сегодня мне нужно быть особенно внимательной. Очевидно, один из новых заключенных действительно очень опасен, раз о нем необходимо предупреждать.

– Прямо как президент, – вспоминаю я.

– Вероятно, так он о себе и думает, – усмехается Эрни. – Будьте осторожны, не хотелось бы, чтобы один из этих преступников изуродовал ваше прекрасное лицо.

В моей груди поднимается смех, готовый вырваться наружу и разрушить мою маску невозмутимости. Однако я сдерживаю его и машу рукой Эрни, а он с недоумением смотрит на меня, когда я заезжаю на парковку.

Пробежка от автомобиля до входа в здание кажется бесконечной. К тому моменту, когда я оказываюсь внутри, мои колени начинают болеть, а кончики пальцев и нос покалывать. Я вхожу в холодный офис, мечтая о теплых песчаных пляжах, кокосах и толпе, в которой можно затеряться. Но сколько бы я об этом ни думала, в глубине души мне ясно, что эти тюремные стены – моя реальность.

Я захожу через главный вход для персонала, снимаю обувь и протягиваю ее вместе с пакетом, в котором лежит ланч, стоящему у металлодетектора офицеру. Он кивает мне и, пожелав доброго утра, замолкает. Обувшись, я направляюсь в диспетчерскую, чтобы забрать ключи от медицинского кабинета, но сотрудник медлит, прежде чем отдать их мне. Я понимаю, что в таких ситуациях лучше всего просто подождать, пока другая сторона сделает первый шаг. Поэтому внимательно смотрю на мужчину средних лет с небольшим животом. Он начинает разговор первым:

– Сегодня утром к вам поступил пациент.

– Правда? – спрашиваю я без особого энтузиазма, хотя меня распирает любопытство.

Не успела я прийти, как кому-то уже нужна моя помощь. Интересно, кому же это?

Офицер молчит, и я осознаю, что вместо того, чтобы задавать вопросы, мне следовало просто вернуться в свой кабинет. В любом случае, через несколько минут я все равно узнаю, кто этот пациент. Я бросаю взгляд на дверь, показывая, что хочу пройти, и он отступает в сторону, не ответив на мой вопрос.

Сегодня в здании царит безмолвие, как в склепе. Это безмолвие настолько необычно, что я то и дело озираюсь по сторонам, ожидая, что вот-вот некто появится из-за угла. Путь до моего кабинета кажется бесконечным, и я так нервничаю, что не осмеливаюсь поднять глаза. Глядя в пол, я открываю дверь. Я ставлю свой ланч в холодильник в небольшом помещении для дежурных медсестер и замираю, когда оборачиваюсь, чтобы забрать карты ночных пациентов. В этот миг я отчетливо понимаю, что нахожусь в кабинете не одна.

Я хочу спросить, что он здесь делает, но что-то меня останавливает. Мужчина, сидящий передо мной на смотровой кушетке, молча делает то, на что у моего мужа ушло почти два года. Он заставляет меня замолчать одним взглядом.

Когда я чувствую, что рядом находится хищник, волосы на затылке встают дыбом. Я делаю шаг навстречу заключенному, но чувствую, как мышцы под кожей напрягаются, готовясь к бегству. Совсем рядом находится лазарет, где работают офицеры и другая медсестра. Однако, кажется, что это место расположено на другом конце света. Пока кто-нибудь придет на мой зов, этот человек может причинить мне вред. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, что он способен на это. Его мускулы, слишком большие для стандартной тюремной формы, выступают из-под воротника и рукавов, а чернильные ленты обвивают правое предплечье и левое плечо.

Когда я смотрю на него, у меня перехватывает дыхание. Он не насмехается надо мной, но его улыбка красноречивее любых слов.

Глава 2

Уже пять лет я работаю медсестрой в исправительном учреждении Блэкторн. За это время мне приходилось сталкиваться с самыми разными заключенными – от спокойных до крайне опасных. Однако ни один из профессиональных навыков, которые я освоила, чтобы контролировать тревогу, не помогает, когда заключенный полностью сосредотачивает на мне свое внимание.

– Вас попросили подождать здесь, пока вас не осмотрят? – спрашиваю я радуясь, что мой голос не выдает моего внезапного волнения.

Он слегка приподнимает плечо, и я слышу, как шуршит материал его испачканного кровью комбинезона.

Пусть в моем сознании звучат тревожные сигналы, я медленно приближаюсь к нему, пока не оказываюсь рядом с кушеткой, на которой он сидит. Большинство мужчин, приходящие сюда за медицинской помощью, знают, что с персоналом лучше не конфликтовать. Однако всегда есть вероятность, что сегодня кто-то поступит иначе. Поэтому я подхожу к планшету с историей болезни, который висит на зажиме у края кушетки не сводя глаз с пациента. Интуиция подсказывает мне, что было бы неразумно в этот момент поворачиваться к нему спиной.

Отступив на несколько шагов назад, чтобы создать необходимую дистанцию, я решаюсь взглянуть на его карту. На ней нет имени, только номер заключенного, и меня обжигает леденящий страх. Теперь я понимаю, насколько он опасен. Возможно, это связано с кровью на его теле и одежде. Во время транспортировки многие вступают в драки с другими заключенными или полицейскими. Однако, судя по повязке на носу и пластырю на щеке, кто-то оказал ему медицинскую помощь до того, как он попал сюда. Его губы в крови, возможно, ему выбили зуб либо рассекли губу. В любом случае, его травма не требует немедленного внимания и лишь напоминает мне о необходимости быть осторожнее.

– Здесь говорится, что перед тем, как вас привезли сюда, вы не заполняли анкету с историей болезни, – говорю я.

Он кивает в ответ.

– Хорошо, давайте начнем с этого, – я перехожу к своему месту и сажусь поудобнее. – Вы когда-нибудь обращались к врачу с серьезным заболеванием или другими проблемами со здоровьем?

Он отрицательно качает головой, и я записываю его ответ. Мне не нужно проводить обследование, чтобы понять, что за исключением нескольких царапин и синяков, он полностью здоров. В голове у меня будто останавливаются шестеренки, и, нервно постукивая ручкой по краю планшета, я пытаюсь собрать воедино остатки своего профессионализма.

– Вы принимаете какие-либо рецептурные или безрецептурные препараты?

Заключенный вновь качает головой, и я предполагаю, что он способен завершить нашу беседу, не сказав ни слова.

Так и есть. На каждый мой вопрос он отвечает либо кивком, либо покачиванием головы. Однако мне все же удается узнать, что он никогда не сталкивался с необходимостью серьезного хирургического вмешательства, не страдает аллергией, и в его семейном анамнезе нет случаев серьезных заболеваний.

Во время медицинского опроса мне не удается узнать его имя или услышать голос. Однако, как только я дочитываю все вопросы до конца, то перестаю беспокоиться о том, что он может мне навредить. Если бы он намеревался сделать это, то у него было предостаточно времени. Мне не раз приходилось проводить подобные осмотры, и теперь, когда я чувствую себя уверенно, мне проще не обращать внимания на первое впечатление, эмоции и надуманные проблемы. Я действую будто на автопилоте.

– Пожалуйста, встаньте на весы, чтобы я могла зафиксировать ваш вес.

Я расцениваю его хмыканье как знак согласия и киваю в сторону весов, стоящих у двери кабинета. Несмотря на свои внушительные размеры, он двигается с кошачьей грацией. Когда он встает на весы, раздается звон, и я подхожу, чтобы посмотреть показания и внести данные в таблицу.

Когда я снова поднимаю глаза, мне приходится сдержать вздох, потому что он смотрит на меня с поразительной сосредоточенностью. Его взгляд, полный откровенного любопытства, становится острым, и у меня внутри все переворачивается от тревоги и возбуждения. Такого я не испытывала уже много лет. Если я поддамся этой реакции, это может привести к множеству серьезных проблем.

– А теперь давайте определим ваш рост, – предлагаю я, указывая на измерительную ленту, закрепленную на стене.

Он послушно направляется к ней, не сводя с меня удивленного взгляда, будто я – задача, требующая решения. Он покорно следует моим указаниям, пока я фиксирую его параметры. Этот самец ростом шесть футов. Он на целый фут выше меня.

Не задумываясь, я закатываю длинные рукава своей униформы и отмечаю его рост.

Глядя на часы, я с нетерпением отсчитываю время до своего перерыва. Хотя я только пришла на работу, я с нетерпением жду половины одиннадцатого, чтобы провести хотя бы пятнадцать минут в одиночестве.

Внезапно меня охватывает дрожь, и я замираю, словно загнанная в угол жертва. Я не могу заставить себя посмотреть на дверной проем, мое тело словно парализовано, а в душе поднимается острое желание сбежать. Я могу описать свое состояние только так: я ожидаю, что в любой момент в дверях появится Вик, и оглядываю комнату, уверенная, что он где-то рядом. Ждет, когда я совершу какую-нибудь ошибку, например, вздохну без его разрешения. Но вместо того, чтобы встретить взгляд мужа, я осознаю, что причиной моей тревоги стало внимание заключенного, и это оно вызывает у меня панику. Заметив, что он смотрит прямо на меня, и как его мышцы напрягаются, я пытаюсь спрятать свои запястья. На них остались темные синяки от того, как Вик крепко сжимал мои руки в постели сегодня утром. Меня бросает в пот, и в ушах стоит звон. Я стою в растерянности, не в силах подобрать нужные слова, чтобы оправдаться. Хотя он последний человек на свете, перед которым я стала бы объясняться.

После секундной напряженной паузы я перевожу взгляд на его прищуренные глаза, а затем, не говоря ни слова, разворачиваюсь и направляюсь в лазарет, чтобы позвать полицейских, которые отведут его в камеру. В Блэкторне постоянно не хватает сотрудников, поэтому мне часто приходится оставаться с заключенными один на один, в то время как мои коллеги и офицеры находятся в другой части лазарета. И сейчас я мысленно проклинаю это.

Я не успеваю дойти до двери.

Мне следовало быть более осторожной. Когда я вошла в кабинет, все мои инстинкты подсказывали мне, что нужно быть начеку. Мне казалось, что как только я отведу от него взгляд, он нападет на меня. И, к сожалению, именно это сейчас и происходит.

Несколько мгновений, показавшихся мне вечностью, он стоит совсем близко, я чувствую телом его тепло. А затем неожиданно толкает в спину, и я оказываюсь прижатой лицом к стене. Меня охватывает глубокий страх, и я не могу сдержать хныканье, которое рвется из груди. Он не причиняет мне боли, но угроза нависла надо мной, и он хочет, чтобы я об этом знала. Хотя в этом учреждении он и сидит за решеткой, в данную секунду вся власть находится в его руках.

Когда он впервые начинает говорить, я словно превращаюсь в лед. Я хочу верить в это, иначе почему мое тело так немеет и дрожит.

– Кто-то обидел тебя, мышонок? – его голос такой же безжизненный и суровый, как и взгляд.

Безбрежное море тайн и обмана.

Он переминается с ноги на ногу, все еще не прикасаясь ко мне, а затем наклоняется и делает глубокий вдох.

Он что, нюхает мои волосы?

– Так вот почему у тебя такой вид, будто ты хочешь спрятаться обратно в свою норку.

Кажется, что слова даются ему нелегко, но, похоже, это не вызывает у него беспокойства, и он продолжает говорить.

– Как такая девушка, как ты, оказалась в этом месте?

Он не ждет от меня ответа, и я не пытаюсь его дать, хотя сомневаюсь, что смогла бы, даже если бы попыталась.

Я неразборчиво мычу, а руки сжимаются в кулаки, когда он слегка подталкивает меня в плечо, впервые прикасаясь ко мне, и дает понять: он хочет, чтобы я повернулась. Что я и делаю, стараясь не терять его из виду и сохранять бдительность.

Он поднимает руки, и я вздрагиваю, борясь с инстинктивным желанием защититься. В его глазах мелькает понимание, хотя мне показалось, что моя реакция осталась незамеченной. Он слегка отодвигает нагрудный карман моей формы, и я вижу белое пятно, это он подносит к глазам бейдж с моей фотографией и именем.

– Доктор медицинских наук Т. С. Эмерсон, – говорит он, пристально глядя мне в глаза. – Рад официально познакомиться. Думаю, мы будем видеться довольно часто.

Вероятно, я так себя веду от того, что провела утро под моим вечно ворчащим мужем. Или же дело в самоуверенном блеске глаз этого человека, которое вызывает у меня смешанные эмоции? Однако внезапно меня охватывает безумие. Кожа на лице словно натягивается, и я почти ожидаю, что она вот-вот лопнет. Но этого не происходит.

Вместо этого я выставляю руки вперед и упираюсь ладонями в его грудь. Я сталкиваюсь с его крепкими, словно стена, мышцами и от осознания собственной беспомощности чувствую, как на меня давит отчаяние. Я не могу сдвинуть его мускулистое тело с места. Но потом он смягчается и отступает, предоставляя мне несколько сантиметров пространства, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Воздух между нами словно сгущается от напряжения, и я ловлю себя на том, что жадно его вдыхаю. Кажется, моя вспышка гнева доставила этому преступнику лишь удовольствие.

В уголках его глаз появляются морщинки, а губы тянутся в хищной улыбке. Его ухмылка так раздражает меня, что я не выдерживаю.

– Прошу вас отойти, – говорю я, пытаясь придать своему голосу твердость.

Я контролирую ситуацию!

Он поднимает руки, показывая, что готов сдаться, и в ту же секунду в кабинет входят офицеры, точно нарочно выбрав самый подходящий момент. Они переводят взгляд с заключенного на меня и обратно, а после обращаются ко мне.

– С вами все в порядке? – спрашивает один из них.

Я могла бы сообщить о непристойном поведении этого человека, но как только эта мысль возникает у меня в голове, я решаю, что не буду этого делать. И заключенный будто читает мои мысли, его ухмылка становится шире. Только он не догадывается, что если я расскажу о случившемся офицерам, то эта информация дойдет до моего супруга, и мне придется нести ответственность за свои действия. Впервые я так возмущена жизнью, которую навязал мне Вик.

Офицер, так и не дождавшись ответа, раздраженно цокает языком. Этот звук, словно назойливое насекомое, щекочет мою чувствительную кожу, заставляет меня вздрогнуть.

– Все хорошо, – отвечаю я через несколько секунд, не в силах вынести эту неловкую паузу. – Все в порядке.

Конечно, все не в порядке.

Из моего носа течет кровь, и я почти ничего не вижу правым глазом. Темно-красная жидкость растекается по чистому кафельному полу и собирается у линии затирки. Мой муж тянет меня за волосы, заставляя подняться на ноги, однако все мои мысли заняты вопросом, сколько времени уйдет на то, чтобы отмыть пол от крови.

– Ты меня опозорила! – кричит он, едва не задыхаясь от ярости. – Выставила меня дураком!

Разумеется, офицеры поспешили к Вику, как только вышли из лазарета, рассказали все и получили за это щедрое вознаграждение. И не имеет значения, что между мной и заключенным не произошло ничего предосудительного. Я даже не прикасалась к нему, лишь попыталась вытолкнуть из своего личного пространства. Важно лишь то, какие ужасные сценарии рисует Вик в своем больном воображении. Каждый раз, чтобы искупить мои воображаемые грехи, он истязает меня. Как говорится, «терпи, пока смерть не разлучит нас», не так ли?

Я уже обращалась в полицию с заявлением о жестоком обращении и даже пошла на то, чтобы выдвинуть обвинения против мужа. Мне было страшно, но я считала это единственным способ защититься. Однако достопочтенный судья Эдвард Милтон, я никогда не забуду его имя, закрыл дело. Вместо того чтобы наказать Вика, в документах меня представили как женщину с неустойчивой психикой, которая нуждается в постоянном наблюдении. И теперь мне остается только… терпеть.

Мой взгляд падает на красное пятно на затирке, и я начинаю мысленно перебирать возможные способы его устранения.

Прежде всего, я сотру пятно губкой, смоченной в холодной воде.

Вик, который терпеть не может, когда его называют Виктором, – о чем я узнала в нашу первую ночь во время медового месяца, когда он впервые меня ударил – бьет тыльной стороной ладони, и моя голова резко дергается в сторону. Меня с силой отбрасывает назад, а волосы, которые все еще зажаты в его руке, вырываются из моей головы.

Если не получится убрать пятно водой, я попробую сделать это с помощью зубной щетки и пищевой соды.

– Я не хочу, чтобы ты снова общалась с этим заключенным, ты меня поняла? Макнейр и Саммерс не могли сдержать ухмылок, когда рассказывали мне о том, что произошло. Ты меня унизила!

Я с трудом сглатываю кровь, которая скопилась у меня во рту, не отрывая взгляда от кафеля, ею же и испачканного. Металлический привкус не только остается в горле, но и словно прожигает путь вниз, к желудку, где оседает как камень, брошенный в лужицу желчи.

Затем, для большей убедительности, Вик бьет меня ногой в живот, и камень в желудке рассыпается от силы моей ярости.

– Я тебя услышала, – произношу я дрожащим голосом, позволяя ему предположить, что это от страха.

Он снова хватает меня за волосы, заставляя запрокинуть голову, и на его лице появляется презрительное выражение.

– Следи за своим поведением, – бормочет он. – Когда ты снова увидишь его, я не хочу слышать, что ты с ним флиртуешь. Ты меня поняла?

Он знает, что из-за нехватки персонала иногда на дежурстве остается только одна медсестра. Но я все равно киваю, потому что не вижу смысла что-то ему доказывать. В такие моменты логика лишь усиливает его безумие.

– Мне нужно знать, что ты меня услышала, – его слова звучат резко и отрывисто, как скрежет. – Повтори, что я сказал!

– Когда я снова увижу его, я не буду с ним флиртовать, – машинально повторяю я, чувствуя, как по моему подбородку стекает кровь, и понимаю, что прикусила щеку, чтобы не сказать лишнего.

Вытирая руки о брюки своего костюма, Вик отступает назад и ухмыляется, наблюдая за тем, как я падаю на пол. Я оказываюсь лицом на холодном кафеле и, вместо того чтобы вцепиться ногтями в его лицо, впиваюсь ими в ковер.

– Приведи себя в порядок, прежде чем начнешь готовить ужин, – он останавливается, чтобы взглянуть в зеркало и поправить галстук. – Сегодня вечером я бы не отказался от стейка.

Он оставляет меня лежать на полу, свернувшись калачиком. Кровь медленно стекает по моему лицу, собираясь в швах на плитке, и чтобы сесть, мне требуется почти минута. Каждое движение мышц вызывает прилив ярости, он и заставил меня накинуться на заключенного. Доставая губку из-под раковины, я представляю, что могло бы произойти, если бы я так напала на Вика.

Глава 3

Единственный «положительный» момент в том, что Вик ударил меня кулаком по лицу, – это гарантия того, что мне не придется трахаться с ним как минимум несколько дней. По его словам, он не занимается сексом с уродами. Думаю, что в другой день его слова можно было бы принять за комплимент. Но сейчас именно он виноват в том, что у меня разбита губа и заплыл глаз.

Позвонив на работу, я вру про желудочный грипп. Теперь я могу спокойно подождать, пока спадет опухоль, и мое лицо восстановится настолько, чтобы следы побоев можно было скрыть косметикой. Сейчас Вик уже и не помнит, что могло вызвать у него такую ярость, что он ударил меня кулаком. К счастью, мне удалось его успокоить с помощью минета и его любимых блюд. Его настроение стало горько-сладким: сладким, потому что Вик ведет себя так, словно души во мне не чает, и горьким, потому что я знаю, что он скоро снова захочет заняться со мной сексом. Это лишь вопрос времени. Я одновременно и боюсь, и жду того, что может принести нам наш секс. Боюсь, что Вик поймет, как сильно меня тошнит от его прикосновений.

Он что-то бормочет, пока одевается, а я изо всех сил стараюсь не обращать на него внимания. Однако это уже не так просто, как раньше, особенно когда я представляю, как выливаю горячий кофе на его лысеющую голову или «случайно» добавляю антифриз в его овсянку. Раньше я никогда не думала о том, каково это – причинить ему вред. Но после каждой нашей ссоры, когда он применяет силу, мои фантазии становятся все более яркими. За неделю отсутствия на работе я начала сомневаться в реальности происходящего и все время ждала, какое ужасное наказание он придумает для меня в следующий раз.

– Ты меня слышала? – спрашивает Вик, и я морщусь, потому что нанесла слишком много консилера на синяк под глазом.

Я быстро моргаю, стараясь избавиться от видения, в котором вонзаю ножницы для кутикулы в бедро Вика. Затем возвращаюсь к зеркалу и смотрю на отражение мужа, стоящего у меня за спиной.

– Прости, – говорю я, с трудом подбирая слова, ведь теперь даже это дается мне с большим трудом, чем раньше. – Я задумалась о работе. Будешь кофе?

Он смотрит на мое отражение в зеркале так долго, что это заставляет сердце биться быстрее, а затем кладет руку мне на плечо и сильно его сжимает.

– Без сахара, – говорит он, отворачиваясь и надевая ботинки. Я делаю глубокий вдох и осознаю, что все это время даже не дышала.

Пока Вик проходит по коридору, я слежу за ним в зеркале. И только когда он исчезает из моего поля зрения, могу позволить себе немного расслабиться. На прошлой неделе не только я вела себя необычно. Вик был очень внимателен, редко выходил из себя и, осмелюсь заметить, проявлял излишнюю деликатность. Все это лишь подтверждало мои опасения. Я была настолько взвинчена, что с трудом могла есть и спать. И теперь моя работа кажется мне долгожданным отдыхом.

Прежде чем он успевает напомнить мне о необходимости поторопиться, я успеваю собраться с мыслями и закончить одеваться. Я бы предпочла оставить волосы распущенными, чтобы скрыть тени на щеках, но это противоречит правилам безопасности, поэтому я заплетаю их в косу. К сожалению, коллеги уже привыкли к моим оправданиям, связанным с внешним видом, и поэтому я сомневаюсь, что кто-то из них проявит интерес к тому, что произошло. Если мне повезет, сегодняшний день пройдет спокойно, и мне не придется обслуживать много пациентов.

Вик ожидает меня на кухне, и я, как послушная девочка, спешу приготовить ему кофе и налить его в термос. Когда я передаю ему термос, то замечаю, что он смотрит на меня из-под полуопущенных век и подставляет свою щеку для поцелуя. Я касаюсь ее губами и представляю, как ударяю его термосом по голове. Я почти слышу треск, а перед глазами возникает картина: он медленно оседает на пол, а кровь и кофе растекаются по кафельной плитке.

Когда Вик, насвистывая, идет к выходу, я чувствую облегчение, ведь знаю, как удалить пятна крови с межплиточных швов.

Когда я прихожу на работу, уже две медсестры занимаются осмотром пациентов в кабинете. В лазарете в это время никого не было. Я провожу время в своем кабинете, размышляя о том, что произошло за завтраком, и пытаюсь понять, не была ли я слишком груба. Поэтому, когда я поднимаю взгляд и замечаю в дверях последнего человека, которого мне хотелось бы здесь видеть, я почти уверена, что это лишь плод моего воображения.

Что он здесь делает, черт возьми?

– Я заступил на смену, – отвечает он, и я понимаю, что, должно быть, произнесла это вслух.

Я чувствую себя загнанной в угол и даже смущенной и от нахлынувших эмоций спешу отвернуться от него. Однако сдержать их – все равно что пытаться не дать волнам намочить песок: сколько бы я ни возводила преграды, некоторые эмоции все равно прорываются наружу. Если он будет работать бок о бок со мной, никакие мои уловки не помогут. Я встречалась с ним всего один раз, но мне кажется, что он видит меня насквозь. Но что еще хуже, он вызывает у меня желание разрушить все барьеры и показать ему свои самые уязвимые места.

– С каких это пор ты здесь работаешь? – спрашиваю я через несколько мгновений, уже не стремясь убежать от него.

Работа в медицинском корпусе – заветная мечта любого заключенного, но его присутствие здесь может означать лишь одно: Вик решил сменить тактику. Я понимала, что его настроение слишком хорошее, чтобы быть искренним. Теперь он использует этого заключенного, чтобы напомнить мне, кто в наших отношениях обладает властью. И если я хоть немного переступлю черту, то буду наказана.

Заключенный распрямляет плечи и засовывает руки в карманы.

– Я получил разнарядку пару дней назад.

Я невольно сжимаю зубы, чтобы сдержать гневные слова. Думаю, что побои Вика все же возымели какой-то положительный эффект: по крайней мере, они научили меня контролировать сарказм.

– Они могли бы направить вас в медицинский отдел, где лечат пациентов, приговоренных к пожизненному…

– Мне приказали прийти сюда, – покачав головой, отвечает он еще до того, как я заканчиваю фразу.

Затем он слегка улыбается, и я понимаю, что ублюдку доставляет удовольствие наблюдать за тем, как я нервничаю.

– Прекрасно, утро будет долгим, но для начала вы можете разложить все лекарства в шкафу по своим местам.

Я готова пойти на все, лишь бы он не нарушал мое личное пространство. Хотя я сомневаюсь, что он знает значение этой фразы.

Его улыбка становится чуть шире, и я мысленно благодарю охранников, которые должны регулярно проверять периметр между медицинским отделением и лазаретом. Не говоря больше ни слова, я возвращаюсь к своим бумагам и пытаюсь разобраться в последних записях. Однако мой разум словно окутывает туман, и я с трудом осознаю, что только что написала. В голове все еще возникают образы из фантазий о Вике, но теперь к ним примешивается ужас от пристального взгляда заключенного, устремленного на результаты моего саморазрушения.

Соберись, Тесса.

Кончик ручки вонзается в лист бумаги, и я не могу сдержаться, когда он царапает поверхность стола. Приходит время признать – моя жизнь стала хаосом.

Я мысленно вздыхаю, понимая, что этот хаос начался уже давно. С первых дней своей жизни я столкнулась со всеми ее «изюминками». Жестокий отец, мать-алкоголичка, которая оставила меня сразу после моего рождения. Мои родители забрали меня только через два месяца, когда врачи посчитали, что я достаточно окрепла, чтобы вернуться домой. Служба защиты прав несовершеннолетних должна была внимательно следить за моей жизнью, но я всегда словно ускользала из их поля зрения. Мне всегда удавалось оставаться незамеченной, даже в детстве. Неудивительно, что Вик увидел во мне жертву, которой я была с самого рождения.

– С тобой все хорошо? – неожиданно обращается ко мне заключенный.

Я не могу определить, как долго уже сижу и смотрю на этот разорванный лист бумаги. Непонятно, почему это зрелище вызывает у меня такую грусть. Однако, с другой стороны, я не могу объяснить и мотивы многих своих действий, совершенных в последнее время.

– Со мной все хорошо, – отвечаю я, с удовлетворением отмечая, что мой голос звучит безжизненно равнодушно.

Я осознаю, что чувствую то же самое, когда Вик прижимается к моим бедрам. Будто наблюдаю за своей жизнью со стороны, с того места, где ничто и никто не может причинить мне боль.

– Когда вы закончите со шкафом, вам следует сменить постельное белье, – я указываю на стеллаж с аккуратно сложенными бледно-зелеными квадратиками и заставляю себя вернуться к бумагам, которые заполняла. Я уверена, что если продолжу его игнорировать, он сделает все так, как ему велено.

Это утомляет меня. Я провожу в оцепенении несколько минут, прежде чем решаюсь поднять глаза и убедиться, что он выполняет то, что велено. Однако заключенный даже не думал заниматься сменой постельного белья. Он ни на дюйм не приблизился к кроватям, а подошел еще ближе ко мне.

Я тяжело вздыхаю, встаю на ноги и направляюсь к двери, ведущей в медицинское отделение. Там я хочу найти другую медсестру, которая могла бы проучить его, но в последний момент меняю свое решение. Я не намерена избегать этой конфронтации. Если мы собираемся работать вместе, то ему придется смириться с тем, что им командует женщина.

С огромным усилием я возвращаюсь в свой кабинет, где заключенный уже ожидает меня, прислонившись бедром к столу, за которым я работала.

– Что вам нужно? – спрашиваю я, бросая многозначительный взгляд сначала на шкаф, потом на кровати, а затем на него. Я хочу как можно быстрее завершить этот разговор, и мне безразлично, осознает ли он это.

– В тот день мы так и не завершили нашу беседу, – говорит он, протягивая мне лист бумаги.

Я не могу сдержать насмешливого фырканья и, прикрыв рот рукой, удивляюсь своей реакции.

Широко раскрыв глаза, я смотрю на заключенного. И вместо хмурого лица вижу улыбку, хотя она и едва заметна – лишь приподнятые уголки губ. Но что больше всего привлекает мое внимание, так это его глаза. Когда мы впервые встретились, я была слишком увлечена своими мыслями, чтобы обратить внимание на его радужку. А ведь она такого удивительного зеленого оттенка, какого я раньше ни у кого не встречала. Цвет его глаз настолько яркий, что кажется, будто его специально изменили с помощью каких-то химических веществ.

Когда я наконец отвожу взгляд от его глаз, то понимаю, что он больше не улыбается, а пристально смотрит на меня. Сжав губы в тонкую линию, я беру у него бумаги, отворачиваюсь и направляюсь к столу. Наша недолгая история знакомства уже научила меня, что лучше всегда сохранять дистанцию.

Не желая повторять прежние ошибки, я стараюсь как можно быстрее завершить беседу. На все хватает пятнадцати минут. Я задаю все необходимые вопросы, строго, не поднимая глаз, а затем возвращаю ему документы.

– Это все? – спрашиваю я, бросив быстрый взгляд на полки, словно намекая, что ему следует вернуться к работе.

Однако он лишь слегка двигается вместе с деревянным стулом ближе к краю стола, опирается локтями на него и переводит взгляд на мое запястье, словно напоминая о том, что послужило причиной возникшего между нами напряжения.

Этот мужчина словно змея, готовая нанести удар. Он задает вопросы, на которые я не хочу отвечать. Желая отвлечь его внимание от своих рук, я отвожу их назад и кладу на бедра, чтобы он не мог их рассмотреть.

«Оставайся профессионалом, Тесса», – повторяю я себе, вспоминая окровавленный кафель, жгучую боль, секс по обязательству и натужные стоны. Если я вынужденно терплю его присутствие в этом кабинете, будет ошибкой позволять ему и дальше нарушать установленные границы.

Его взгляд возвращается ко мне, и он склоняет голову набок. Я осознаю, насколько тщетными были мои попытки держаться от него на расстоянии. Очевидно, этот человек считает своей миссией переступать все границы дозволенного.

– Если вы не возражаете, мне нужно поработать.

Он прищуривается, и я впиваюсь ногтями в ладони, увидев его свирепое выражение лица.

– Твоему мужчине нравится так с тобой поступать? – спрашивает он, кивком указывая на мое лицо и синяки, которые, вероятно, не полностью удалось скрыть.

– Это не ваше дело, – я отхожу от него на несколько шагов, чтобы увеличить расстояние между нами. Затем беспомощно смотрю через маленькое окошко на центральную медицинскую зону, где вижу медсестер, а те увлеченно обсуждают какие-то вопросы и готовятся принять пациентов.

Я не хочу привлекать к нам слишком много внимания, ведь если это произойдет, то слухи дойдут и до Вика. С другой стороны, я хочу, чтобы этот парень ушел. Я чувствую, что попала в его ловушку, и, посмотрев на него, понимаю, что он осознает это и наслаждается ситуацией.

Одним глазом я наблюдаю за ним, а другим – за медсестрами, чтобы успеть среагировать, если они обратят на нас внимание. Секунды кажутся бесконечными, и, хотя я понимаю, что должна действовать иначе, не могу заставить себя пошевелиться. Он встает и медленно приближается ко мне.

Заключенный подходит так близко, что я ощущаю легкий запах мыла, которым, должно быть, он пользовался сегодня. Этот простой аромат отличается от изысканного парфюма, что предпочитает мой муж. Вик пользуется одеколоном так, словно хочет полностью раствориться в его аромате, а на этом мускулистом и опасном мужчине запах парфюма почти не ощущается. Он словно скрывает свои секреты, которые мой нос жаждет разгадать.

Внезапно я ловлю себя на мысли, что мне хочется исследовать все укромные уголки его тела, где еще сохранился этот аромат. Я бы хотела составить карту этих мест, найти все тайники, а затем совершать набеги и строить заговоры, пока не останется ни одного неизведанного.

– А что, если я скажу тебе, что это мое дело? – бормочет он.

Грубая ткань его комбинезона, кажется, издает шипящий звук, когда он поднимает руки и проводит пальцами по темным синякам на моей щеке. Меня парализует шок, словно мое тело падает в ледяную реку, а затем его охватывает жгучий стыд. Отстранившись на расстоянии вытянутой руки, я скрещиваю руки на груди.

– В таком случае вы только зря потратите свое время.

Эти зеленые глаза изучают меня, словно он знает, о чем я думала всего несколько секунд назад. Мои нервы натянуты до предела, и я беззвучно молюсь о том, чтобы в мире произошло хоть что-то: бунт, желудочный вирус или даже эпидемия. Все, что угодно, лишь бы отвлечь от меня внимание этого человека.

– Думаю, ты мне лжешь.

– Послушайте, мистер… – тут я вспоминаю, что даже не знаю его имени, и раздраженно выдыхаю, злюсь на нас обоих. – То, что происходит в моей личной жизни, вас не касается. А теперь позвольте, нам обоим нужно поработать.

– Такая женщина, как ты, – раздается его глубокий мрачный голос, когда я прохожу мимо него, чтобы вернуться к своим бумагам, – не заслуживает такого отношения.

– Ты совсем не знаешь меня, – говорю я, поворачиваясь.

Хотя это не имеет значения, ведь я никогда не смогу выйти из тюрьмы, которую сама же и построила. В этом, конечно, есть какая-то ирония. В некотором роде мы с ним оба заключенные.

– А что, если я скажу, что хочу узнать тебя поближе? – спрашивает он, и в его глазах мелькает хищный блеск, но я не обращаю на него внимания.

Очевидно, он из тех, кто любит играть в кошки-мышки, заманивать свою жертву в ловушку и наслаждаться ее страданиями. Но в моей жизни уже есть властный мужчина, и мне не нужен еще один.

– Да ладно тебе, Тесса, – говорит он, прерывая молчание, – тебе нечего бояться. Я ничего не могу сделать, находясь здесь. Мы будем работать вместе и, кроме того, в соседнем крыле постоянно дежурят охранники. Давай не будем делать ситуацию еще более неловкой, чем она уже есть.

– В наших отношениях нет никакой неловкости. Мы просто работаем вместе, и я не вижу причин, по которым нам необходимо лучше узнавать друг друга.

Хотя мне и любопытно, я понимаю, что сохранять профессионализм в нашем общении – в моих же интересах.

– Отлично, тогда узнать меня поближе можешь ты. Спрашивай о чем хочешь, – усмехается он. – Я словно открытая книга.

– Очень сильно в этом сомневаюсь, – говорю я, отворачиваясь, чтобы он не заметил мою улыбку, которую я пытаюсь скрыть.

– Ты же знаешь, что хочешь этого, – говорит он мне, обернувшись через плечо.

Он прав: мой интерес к нему, безусловно, не имеет ничего общего с работой.

– Я готова пойти на уступки, но только ради того, чтобы мы могли вернуться к работе.

– Как скажешь, – я слышу в его голосе улыбку. – Давай же.

Я подхожу к картотеке и, перебирая уже собранные материалы по другим пациентам, обдумываю свои дальнейшие действия. Я могла бы спросить, как его зовут, но не уверена, что хочу это знать. Мне кажется, что если я узнаю его имя, то этот человек станет для меня слишком реальным и могущественным. То же самое можно сказать и о совершенных преступлениях, которые привели его в тюрьму. Убийство, изнасилование, нападение, грабеж – ни один из этих ответов не будет удовлетворительным. Многие вещи в моей жизни слишком сложны, и я хочу, чтобы общение с ним не требовало от меня никаких усилий. Я осознаю, что это неправильно, но пока я хочу, чтобы так и было.

– Откуда ты? – этот вопрос кажется вполне безопасным.

– Это слишком просто, но я все равно отвечу. Я родом из штата Джорджия, – его улыбка становится чересчур довольной, а акцент усиливается. – Настоящий старый добрый южанин с некоторыми недостатками в манерах.

– Понятно.

– А что насчет тебя? – спрашивает он, наконец начиная снимать постельное белье с одной из кроватей.

– Я всегда жила здесь.

Он отправляет грязное белье в корзину и достает с полки чистый комплект.

– Правда?

– Да.

– Ты же понимаешь, что солнце светит на всем полушарии, не так ли?

– Солнце? – смеясь, спрашиваю я. – О чем ты?

Мы встречаемся взглядами, и я ощущаю, как мое сердце начинает бешено стучать в груди. Я вновь возвращаюсь к файлам и картотеке, а тишину заполняют жужжание кондиционера и шелест тканей.

Это была плохая идея.

– Знаешь, ты заслуживаешь большего, – произносит он спустя несколько секунд, и я с щелчком закрываю ящик с документами.

– И что с того? Думаешь, ты бы ко мне относился лучше?

К счастью, в тот момент, когда он уже почти сломил мое хрупкое самообладание, дверь в кабинет открывается, и входит еще один пациент. Охранники, сопровождающие его, стоят в дверях, пока я не киваю, отпуская их.

Я спешу к новоприбывшему, не скрывая своей радости от его своевременного появления. Этот заключенный, на комбинезоне которого прикреплен бейджик с именем Сальваторе, прижимает одну кровоточащую руку к другой.

– Порезался на кухне, – объясняет он.

– Ну что ж, давайте посмотрим, – говорю я, подводя Сальваторе к пустой кровати. Он устало откидывается на спинку и его лицо приобретает пепельно-серый оттенок.

– Посидите здесь, и мы быстро зашьем вашу рану.

Я разворачиваюсь и отхожу к шкафу, чтобы взять необходимые инструменты, разложенные моим работником по полочкам, как я и просила. И замечаю, что его зеленые глаза все еще пристально смотрят, но на этот раз не на меня, а на моего пациента.

– Вы можете вернуться к работе, – небрежно бросаю я ему.

– Да, миссис Эмерсон, – говорит он, протягивая мне швейный набор, который я искала, а его глаза сверкают от едва сдерживаемого смеха.

– Выбирайте сами, чем хотите заняться, – говорю я, приподнимая плечо, прежде чем взять у него швейный набор.

– Обычно я и правда сам выбираю себе занятия, но хочу предложить тебе сделку. Если ты окажешь мне услугу, я позволю тебе вернуться к работе и не буду отвлекать до конца дня.

Моя ответная улыбка искренняя и добрая. По крайней мере, я надеюсь, что она такая.

– Какую именно?

– Расскажи мне, кто причинил тебе боль, и я оставлю тебя в покое.

Он произносит это едва слышным шепотом, и я понимаю, что Сальваторе вряд ли мог нас услышать.

Внезапно я крепко сжимаю бумагу для наложения швов, и до меня доходит, что этот человек зашел слишком далеко. Приблизился ко мне слишком близко. Не физически, нет. Он не пытается оказать на меня давление. Но он подошел слишком близко эмоционально и психологически. Его зеленые глаза – это нечто большее, чем просто красивый фасад. Они говорят мне, что он видит во мне гораздо больше, чем я бы хотела.

– Почему это так важно для тебя?

– Ты снова избегаешь прямого ответа, – говорит он, прислонившись к дверному косяку. – Ты хочешь задержать меня здесь подольше?

Он вопросительно приподнимает бровь, и у меня перехватывает дыхание, потому что я была права.

Он очень хорошо меня понимает и знает, что я не хочу отвечать на этот вопрос. И не только потому, что боюсь озвучить свой ответ, но и потому что это не будет иметь никакого значения. Даже если бы я кричала о своих проблемах с крыши. В моей жизни нет ни одного человека, которому было бы не все равно на то, что со мной происходит. Вокруг меня сотни людей, которые должны соблюдать закон, но они позволяют Вику безнаказанно издеваться надо мной, и это никогда не изменится.

Я представляю, как рассердился бы Вик, если бы я рассказала этому человеку о том, что он со мной делает. Однако, в конце концов, какое значение может иметь этот безымянный заключенный? Даже если он и совершит какую-нибудь ошибку, его переведут отсюда, и я больше никогда его не увижу. Это мой единственный шанс рассказать кому-то правду и попросить о помощи. Я так долго была одна, что теперь мне просто необходимо внимание от кого угодно, даже если это будет последний человек на Земле, от которого я могла бы его получить.

– Мой супруг, – говорю я негромко, прежде чем вернуться к ожидающему меня пациенту.

Мой пульс стучит в ушах, пока я осторожно перекладываю руку Сальваторе и готовлюсь зашить рану. Мне не следовало рассказывать этим зеленым глазам о том, что происходит. Я не должна была давать ему преимущества. Не должна была позволять думать, что он имеет надо мной власть.

Но я все равно это сделала, и, без сомнения, мне придется столкнуться с последствиями.

Глава 4

До конца смены он не разговаривает со мной, и эта тишина угнетает. Я продолжаю наблюдать за тем, как он выносит медицинские отходы, меняет простыни и моет пол после каждого пациента, и жду, что он вот-вот потребует от меня дополнительной информации. Однако он этого не делает. Но, возможно, это лишь часть его игры.

Впервые за долгое время я чувствую что-то похожее на облегчение, когда покидаю лазарет во время обеденного перерыва. Работа – это один из немногих аспектов моей жизни, который приносит мне радость. Однако мысль о том, что своим признанием я все испортила, вызывает у меня кислый привкус во рту, когда я пытаюсь съесть остатки тушеной курицы и овощей, которые принесла из дома.

Я прислушиваюсь к звукам, что доносятся из столовой для персонала, и пытаюсь забыть о четырех напряженных часах, проведенных в компании мужчины, который показался мне живой гранатой. Еще несколько недель работы с ним, и я стану натянутой тетивой, готовой сорваться при малейшей провокации. И, вероятно, Вик получит удовольствие, забавляясь со мной в этот период. Эта мысль отбивает у меня аппетит. Я выбрасываю остатки еды в мусорное ведро и возвращаюсь в лазарет. По дороге к своему кабинету я проглатываю несколько кусочков курицы, которые подступают обратно к горлу. В животе бурлит, и я облизываю пересохшие губы, ругая себя за то, что не купила бутылку воды в торговом автомате. Когда я прохожу по коридору, мне хочется попросить отгул на остаток дня, чтобы не возвращаться и не встречаться со взглядом его зеленых глаз. Но я понимаю, что уже достаточно долго отсутствовала на работе, и еще один отгул, наверное, вызовет подозрения и без сомнения разозлит Вика.

В медицинском отсеке все заняты своими повседневными обязанностями. Пациенты как обычно принимают послеобеденные лекарства, и, проходя мимо, я киваю одной из новых медсестер, Энни, и Патриции, которая работает здесь дольше всех. Девушки слегка рассеянно улыбаются мне, оценивая мой внешний вид. Мое внимание привлекает дверь в лазарет. На случай, если кто-то наблюдает за мной, я натягиваю непринужденную улыбку и заставляю свои ноги двигаться к двери.

В кабинете никого нет, но я не решаюсь позвать его, опасаясь нарушить напряженную тишину. Если бы я это сделала, то призналась бы себе, что какая-то часть меня хочет снова его увидеть. А это неправильно. Усаживаясь за свой стол, я думаю, что чем меньше времени мы будем проводить вместе, тем лучше. Я кладу перед собой стопку бумаг, уже готовясь написать что-нибудь, но кончик ручки замирает прямо над верхним листом стопки. Несколько раз моргнув, я пытаюсь осознать, что вижу перед собой, и с благоговейным трепетом понимаю, что с листа на меня смотрит мое собственное лицо. Я отхожу от стола и провожу обеими руками по волосам, замечая, что мое дыхание сбилось. Лицо горит, а кончики пальцев немеют. Я тру глаза, но в том, что вижу перед собой, невозможно ошибиться. Должно быть, эту красоту нарисовали сегодня, потому что мои волосы заплетены в косу, которую я сделала утром, а на лице выражение крайней сосредоточенности, ведь я зашиваю рану на руке Сальваторе. Хотя его фигура на рисунке – всего лишь тень.

Когда он успел это нарисовать?

Я старалась занять его работой, чтобы у него не было времени на лишние вопросы. Видимо, он нарисовал меня, когда я ушла на обед.

На этом рисунке я выгляжу сосредоточенной и почти красивой.

Интересно, именно такой он меня видит, когда смотрит на меня?

Внизу страницы я вижу размашистый мужской почерк, которым написано всего одно слово:

Кинг.

Я не знаю, как реагировать на этот рисунок и что делать с полученной информацией, поэтому аккуратно складываю лист и убираю его в карман. Я не настолько подавила в себе эмоции, чтобы не почувствовать прилив нежности от осознания того, что он уделяет мне слишком много внимания. Но эти эмоции слишком тревожны, поэтому я прячу их вместе с рисунком, чтобы вернуться к ним позже, когда они уже не будут вызывать такой страх.

Раздается стук в дверь, и я оборачиваюсь, чувствуя, как мое сердце замирает в груди, но потом понимаю, что это всего лишь Энни.

– Я привела к тебе кое-кого, – радостно сообщает она, не догадываясь о моих внутренних переживаниях.

– Спасибо, – произношу я и помогаю стонущему от боли заключенному дойти до кровати.

Вскоре после этого появляется новый заключенный, который будет работать в лазарете. И я не знаю, что чувствую, облегчение или разочарование, когда понимаю, что это не Кинг.

Оказывается, Вик отправил его в лазарет не для того, чтобы мучить меня. Кем бы ни был этот заключенный, он либо обладал огромным влиянием, либо имел хорошие связи. Поэтому Вик несколько дней жаловался на этого человека, ведь как начальнику Блэкторна ему нравилось контролировать свое маленькое королевство во всех деталях, и когда у него это не получалось, расплачивалась я. Но Вик всегда был очень осторожен и не позволял никому увидеть последствия своих побоев.

Теперь, несмотря на то, что во время нашей работы между Кингом и мной всегда царило тяжелое молчание, яркий огонек надежды разгорался во мне, когда я думала о том, что скоро вернусь в лазарет и снова увижу его. И этот огонек не могла погасить даже боль, которую причинял мне Вик.

Спустя неделю в одном из медицинских блоков разразилась эпидемия гриппа. Поскольку работы стало совсем мало, я снова почувствовала нарастающее между нами напряжение. Увидев рисунок, я осознала, как он относится ко мне, и желание быть ближе к Кингу оказалось сильнее моего инстинкта самосохранения. Но мне приходиться постоянно сдерживаться и во время наших коротких разговоров говорить только о работе. К тому же, постоянные жалобы Вика, его приставания и побои не способствуют душевному спокойствию.

С каждым днем я чувствую, как моя сила угасает, и конечно это отражается на моем внешнем виде. Из-за недосыпания под глазами появились синяки, а оливковая кожа стала бледной и безжизненной, особенно в свете люминесцентных ламп. За последние пару недель я почти ничего не ела, и мои скулы заострились, а глаза ввалились. Черт возьми, да даже одежда, которая обычно подчеркивает мою фигуру, теперь висит на мне, как на вешалке. Я чувствую, как таю на глазах, и если в ближайшее время не предприму что-то, чтобы спасти себя, от меня может не остаться и следа.

– Почему ты осталась с ним? – однажды спрашивает меня Кинг, и я медленно поворачиваюсь, помня о синяках на своих ребрах.

– Осталась с кем? – спрашиваю я, хотя мы оба понимаем, о чем он говорит.

Я понимала, что он ждал подходящего момента, чтобы найти мои слабые стороны, и мне следовало догадаться, что для этого разговора он выберет момент, когда я буду чувствовать себя наиболее уязвимой.

Я бросаю взгляд на дверь, но впервые с начала эпидемии гриппа в коридоре нет пациентов. Никогда бы не подумала, что буду скучать по тому хаосу, когда взрослые мужчины жалуются на тошноту и приливы жара и холода как дети. Теперь в воздухе царит мрачная и почти спокойная атмосфера, и, если бы не это постоянное искушение, я бы назвала этот день хорошим.

Он смотрит на меня взглядом, который словно говорит: «кончай нести чушь». И я почти улыбаюсь, ощущая, как тепло разливается по моим давно обледеневшим жилам.

– Я боюсь того, что он может со мной сделать, если я от него уйду, – я не должна удивляться тому, что признаю это, но все же удивляюсь.

Кинг широко расставляет ноги и хрустит костяшками пальцев. Его взгляд становится суровым. Я не знаю, за что он попал в тюрьму, но меня не удивило бы, если бы в его прошлом был длинный список тяжких преступлений.

– Тебе следует беспокоиться не о том, что будет, если ты уйдешь от него, а о том, что он делает с тобой сейчас, – говорит он, и я замечаю, как пульсируют вены на его виске. Челюсть сжимается, когда он стискивает зубы, чтобы не сказать лишнего.

В ответ на его обвинение я выпрямляю спину, и теплые чувства, которые только начали зарождаться в моей душе, мгновенно исчезают.

– Я отлично со всем справляюсь.

Я и забыла, как быстро он двигается! В следующую секунду Кинг уже стоит всего в нескольких дюймах от меня, и я вижу, как бьется вена на его шее. Инстинктивно я выставляю руки перед собой, и, клянусь, он прижимается ко мне так близко, что мне приходится упереться ладонями ему в грудь. Прикосновение его тела вызывает у меня настоящий шок. Несмотря на постоянные обвинения Вика в моей неверности, я уже давно не испытывала ничего подобного и тем более не прикасалась к другому мужчине. Сейчас я понимаю, насколько тело Кинга отличается от тела Вика. Шок заставляет меня вскрикнуть и отвернуться. Я пытаюсь оттолкнуть его, но это словно пытаться сдвинуть с места огромный валун. Кинг остается стоять на месте, и я уже открываю рот, чтобы накричать на него, но тут он кладет руки на мои ребра. Острая боль от синяков, оставшихся после ударов Вика, заставляет меня прикусить губу. Чувство стыда не позволяет мне поднять взгляд, и я вынуждена смотреть в пол. Лишь когда Кинг опускает руки и делает шаг назад, я осмеливаюсь посмотреть на него.

– Так я и думал, – говорит он, смерив меня долгим и тяжелым взглядом.

– Кто ты такой, чтобы судить меня? – спрашиваю я, когда наконец обретаю дар речи. Однако даже сейчас мой голос звучит хрипло и неуверенно.

– Я из тех, кто знает, что бить женщин недопустимо, – голос Кинга становится глубже, хотя это кажется невозможным.

Мои подозрения о причинах его заключения только усиливаются. Я осознаю, что этот человек способен причинить вред другому, и это должно меня пугать. Однако я не чувствую страха. В его откровенной демонстрации превосходства есть что-то успокаивающее. Кинг не пытается скрыть, какой он на самом деле. В начале наших отношений Вик старался быть именно таким, каким я хотела его видеть, – заботливым, внимательным и добрым. С Кингом же у меня нет таких иллюзий. Я вижу его таким, какой он есть на самом деле, и не знаю, хорошо это или плохо.

При этой мысли я закатываю глаза и обхватываю себя руками.

– Ты хоть осознаешь, где находишься? Ты в тюрьме, и это обстоятельство не свидетельствует о твоей добропорядочности.

– А я и не утверждал, что являюсь добропорядочным гражданином, мышонок.

Если это не подтверждение моих суждений о нем, то я не знаю, что это такое.

Выглянув в окно, я обнаруживаю, что медицинский кабинет пуст так же, как и лазарет. Это заставляет меня нахмуриться и вновь обратить внимание на Кинга.

– Почему тебя это так заботит?

Он снова приближается, и я замираю, не зная, как мое тело отреагирует на его близость.

– Возможно, я просто понимаю, через что ты проходишь.

Поначалу я нахожу это заявление абсурдным и даже насмешливым. Но в тоне, которым он это сказал, есть что-то, что заставляет меня задуматься. Женщина внутри меня, пережившая множество побоев и нападений, узнает в нем родственную душу.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, отступая назад.

Кинг встречается со мной взглядом и приподнимает плечо. Если бы он был тигром, то по этому движению я бы поняла, что он раздражен и чувствует себя уязвленным. Я не сомневаюсь, что, если я попытаюсь приблизиться к нему, он отмахнется от меня, как от назойливой мухи.

– Отец бил нас с мамой, – говорит он, подходя ближе и не отрывая от меня взгляда. – Я удивлен, что многие этого даже не заметили. Возможно, людям самим нужно пройти через этот ад, чтобы они начали замечать такие вещи. А я узнаю в тебе все его признаки. Возможно, со мной это происходило давно, но я никогда этого не забуду. Твои попытки казаться меньше ростом и походка, словно у тебя сломана каждая косточка, говорят о том, что ты терпишь насилие.

Я морщусь, глядя на свои руки, и пытаюсь не обращать внимания на подступающие слезы и першение в горле.

– Давай не будем об этом, – я отворачиваюсь и рассеянно смотрю по сторонам. – Нам пора возвращаться к работе.

– Не повторяй ошибок, которые совершила моя мать, – говорит он, когда я прохожу мимо него.

Я занимаю свое место за столом, и он еще некоторое время наблюдает за мной, прежде чем приступить к своим утренним обязанностям.

Как только мое дыхание выравнивается, я приступаю к скучному занятию – заполнению амбулаторных карт. Это занимает мои руки, но я не могу перестать думать о его словах. Я и раньше остро ощущала его присутствие в кабинете, но теперь, кажется, всем телом чувствую каждое его движение.

Когда начинают поступать пациенты, я уже не замечаю его, погружаясь в заботы о раненых и больных. Однако я всегда чувствую его присутствие рядом и после обеда возвращаюсь в лазарет с новым для меня чувством нетерпения. Я стремительно прохожу мимо Энни и Патриции, надеясь застать Кинга до того, как он уйдет на весь день. Однако его уже нет в кабинете, а на моем столе лежит еще один рисунок.

Я осторожно вытираю пальцы о форму, чтобы не смазать чернила и, когда беру листок, мои руки совсем не дрожат. На этот раз он запечатлел меня, когда я смотрела на свои руки в позе, которую приняла во время нашего разговора. Хотя мое лицо скрыто за упавшими на него волосами, рисунок, как и предыдущий, передает мою уязвимость и печаль. Однако в твердой линии моих губ и расправленных плечах чувствуется сила. Я никогда не считала себя сильным человеком, потому что если бы это было так, я бы, во‐первых, не стала жертвой махинаций Вика, а во‐вторых, увидела бы в его словах пустые обещания. Однако, рассматривая этот рисунок, я начинаю верить в то, что смогу стать той женщиной, которую он во мне видит. Как сломанная кость, которая, срастаясь, становится крепче.

Я аккуратно складываю рисунок и убираю его в карман. И по мере того, как я это делаю, во мне зарождается что-то новое и мощное. Пока я продолжаю работать, это ощущение пульсирует под кожей. Эта бурлящая тьма так похожа на человека, который ее во мне пробудил.

Глава 5

Искушение и связь, которые я ощущаю рядом с Кингом, лишь растут с каждым днем нашей совместной работы. Моя коллекция рисунков, которая началась с двух или трех, постепенно приближается к десяти. Казалось бы, он рисует обычные вещи и моменты, о которых я даже не задумываюсь, однако его работы заставляют меня почувствовать себя настоящей волшебницей. Втайне я с нетерпением ожидаю этих моментов и постепенно осознаю, что начинаю зависеть от них и от него самого. Если раньше я думала, что оказалась в трудной ситуации, то теперь понимаю, что ничто не сравнится с тем эмоциональным хаосом, который я переживаю сейчас.

Я наливаю себе кофе, стараясь не делать резких движений, чтобы не повредить ребра. Несколько недель Вик был не в настроении для секса, стал более раздражительным и агрессивным. А я только начала восстанавливаться после прошлых побоев.

Когда он входит на кухню следом за мной, я осторожно ставлю чашку с кофе на стол. Обычно я просыпаюсь раньше него и не могу перестать фантазировать о том, что бы сделала с ним, если бы у меня хватило смелости. Эти фантазии стали настолько яркими, что начали проникать в мои сны. От одного из них я проснулась в ужасе, словно моя постель кишела насекомыми, и почувствовала, как по коже побежали мурашки.

Вик обнимает меня за талию, и я с трудом сглатываю, стараясь не отстраниться.

– Доброе утро, – шепчет он, касаясь губами моего затылка.

– Доброе утро, – отвечаю я без каких-либо эмоций в голосе.

– Я соскучился по тебе, когда проснулся.

Вместо ответа я делаю большой глоток кофе, чтобы выиграть время. Он кладет руки на столешницу, располагая их по обе стороны от меня.

– Пойдем в постель, – предлагает он, и на этот раз я не могу сдержать дрожь.

Я закрываю глаза и пытаюсь успокоиться, ожидая удара по ребрам или его кулака, которым он схватит меня за волосы и потянет назад. Когда Вик отходит, я понимаю, что должна последовать за ним, но не могу заставить себя это сделать. Вместо этого я думаю о женщине на рисунках, которые храню в коробке с тампонами под раковиной в ванной. Эта женщина не может продолжать жить в таких условиях. Даже если эти отношения не погубят меня, они точно уничтожат то, что осталось от моей души.

Поэтому вместо того, чтобы пойти за ним, я оборачиваюсь и изображаю на лице улыбку.

– Я бы с радостью, но мы оба знаем, что стоит нам только лечь в постель, как мы проведем там много времени. А я не хочу, чтобы ты опоздал на работу.

Он приближается и обнимает меня. Но, в отличие от Кинга, когда Вик оказывается рядом, все, чего я хочу, – это держаться от него как можно дальше. Он заключает меня в свои объятия и нежно прикасается губами к изгибу моей шеи.

– Пойдем, мы можем сделать все быстро, – говорит он, но его заискивающий тон меня не обманет.

Я осознаю, что если буду продолжать отказываться, то это может привести к неприятным последствиям. Однако, не в силах изменить свое решение, я подавляю отвращение и пытаюсь сделать так, чтобы мой ответ звучал как можно более соблазнительно.

– После стольких лет, проведенных вместе, не стоит превращать секс в гонку. Мы можем сделать все как следует, когда вернемся с работы. Все, что ты захочешь, – добавляю я, и от этой мысли у меня подкашиваются ноги.

Наступает долгая пауза, пока он обдумывает мою просьбу, прежде чем наконец отступить. И только моя нога, опирающаяся на стойку, удерживает меня от того, чтобы не опуститься на пол от облегчения. Под его пристальным взглядом я беру свою чашку с кофе и делаю глоток, чтобы успокоить нервы.

– Думаю, мы могли бы…

Он бьет меня кулаком в живот, и кофейная чашка выпадает из моих рук и разбивается на мелкие осколки. Я падаю на пол, порезав о них колени, и в груди словно вспыхивает огонь от нехватки кислорода. Я закрываю лицо рукой, но он быстро отводит ее в сторону.

Внезапно я слышу металлический лязг расстегивающейся пряжки, и меня охватывают стыд, гнев и ненависть.

– Вик, пожалуйста, – молю я дрожащим голосом.

Я чувствую соленый вкус на губах и осознаю, что даже не заметила, как заплакала.

Затем он достает член, и мускусный запах, бьющий мне в нос, вызывает рвотный позыв.

– Заткнись нахрен и отсоси мне.

Это не просьба. Он не дает мне даже шанса возразить. В следующий момент его член оказывается у меня во рту, головка касается языка. Я чувствую соленый вкус его смазки и понимаю, что у меня больше нет сил сопротивляться. Особенно сейчас, когда я сосредоточилась на дыхании и стараюсь не паниковать. Под его тяжестью и напором я издаю какие-то сдавленные звуки, а он все глубже и глубже проникает в мой рот. Но, кажется, это только сильнее его заводит. Он проникает невероятно глубоко, и из моих глаз начинает течь еще больше слез.

– Возьми его полностью, – говорит он, запрокидывая голову. Я крепко обхватываю его бедра, потому что сила его толчков почти вдавливает меня в шкафчики за спиной.

Я пытаюсь отстраниться от него, но он вцепляется в мои волосы и сжимает кулаки все крепче, не давая мне уйти. В глазах темнеет, когда он начинает двигаться сильнее и головка его члена упирается в мое горло, вызывая рвотный рефлекс. Я с трудом дышу, а он настолько возбужден моей борьбой, что может лишь шептать «да». На мгновение у меня возникает мысль укусить его за член, но я опасаюсь, что это только разозлит его еще больше. Он не обращает внимания на то, как я задыхаюсь, как изо рта у меня текут желчь и слюна. Мой нос, горло и легкие горят, моля о спасении, но я не могу его получить. В конце концов, все, что мне остается, – это терпеть и надеяться, что он скоро кончит.

Наконец, это мучение подходит к концу. Когда я чувствую, что его толчки становятся быстрее, а стоны громче, я пользуюсь тем, что он ослабляет хватку, и отстраняюсь, прежде чем он успевает кончить мне в рот. Его сперма с неприятным звуком брызгает на пол, и, конечно, это раздражает Вика. Этот неудачный финал испортил ему удовольствие, ведь он не смог полностью подчинить меня своей воле.

В то время как Вик пытается справиться с разочарованием, я поднимаюсь на ноги и отворачиваюсь, стараясь восстановить дыхание. Я делаю глубокие вдохи, чтобы меня не стошнило в раковину, а мое тело сотрясает такая сильная дрожь, что я едва держусь на ногах. Вик позади меня приводит себя в порядок, и каждый шорох его одежды вызывает во мне новую волну страха, тревоги и гнева. Я не могу понять, чего мне хочется больше: упасть на пол и расплакаться, убежать и спрятаться или выцарапать ему глаза. Я иду на компромисс с самой собой и ничего не предпринимаю, хотя в голове проносятся картины всех трех вариантов.

Натянув штаны и заправив рубашку, Вик кладет ладонь на мое бедро, не обращая внимания на дрожь, которая сотрясает мое тело, и целует в еще влажную щеку. На мгновение он замирает, любуясь выражением опустошения на моем лице, а затем с легкой улыбкой на губах уходит, напевая что-то себе под нос. Когда я снова поднимаю глаза, то осознаю, что опаздываю на работу.

Сильно опаздываю.

Я вскрикиваю и, поспешно направляясь к двери, поскальзываюсь на разлитом кофе и осколках кофейной чашки. С проклятиями я опускаюсь на четвереньки и начинаю собирать осколки кухонной тряпкой. По моим щекам текут слезы, они падают на пол и смешиваются с пролитым кофе. Выбросив осколки чашки в мусорное ведро вместе с тряпкой, я начинаю собираться на работу. Впервые после нашего откровенного разговора о жестоком обращении с Кингом со стороны его отца, я не хочу работать с ним. Мне невыносима мысль о том, что он может увидеть на моем лице следы подавленных эмоций от проявленного внимания Вика. Мне не хочется, чтобы он говорил: «Я же тебе говорил». Я часто замечаю, как он смотрит на меня, пытаясь понять, почему я не могу бросить мужа. Он даже не пытается скрыть свое замешательство. Каждый раз, когда Кинг заканчивает выполнять одно задание и подходит ко мне, чтобы получить следующее задание, я чувствую на себе его тяжелый взгляд. Этот взгляд должен давить на меня, словно груз, но производит обратный эффект. Он помогает забыть о том, какие ужасные страдания ждут меня дома. Между нами с Кингом нет никаких романтических взглядов или флирта, но это не важно. Главное, что он спасает меня от бездны отчаяния, которая, кажется, готова поглотить меня.

Хотя я и решила держаться от Кинга подальше, работа с ним стала для меня самым ярким событием за последние дни. Его присутствие заряжает меня энергией, словно молния или луч света в темноте. Это чувство настолько сильно, что мне кажется, будто если я подойду к нему слишком близко, то обожгусь. Дело в том, что он единственный человек в моей жизни, который когда-либо интересовался синяками на моих руках и лице. У меня нет семьи, с которой я могла бы общаться, Вик не разрешает мне заводить друзей, а коллеги на работе слишком заняты своими делами, чтобы заметить, что со мной происходит. Все это время я жила в полной изоляции. Возможно, именно этого и добивался Вик. После двух лет его тотального контроля над моей жизнью, забота другого человека, даже такого, как Кинг, стала для меня долгожданным лучом солнца среди холодной зимы. Я чувствую себя цветком, который тянется к нему за еще одной каплей света, расцветая с каждой каплей внимания, которое он мне уделяет. Конечно, это грустно, и я ненавижу себя за трепет в животе и за каждый слишком сильный стук сердца, который чувствую, когда краем глаза замечаю присутствие Кинга.

Но сегодня, после того, что произошло, я не хочу его внимания. Я хочу снова спрятаться, как раньше, когда могла скрывать свое оцепенение, потому что никто не обращал на меня внимания. Однако Кинг заставляет меня слишком сильно переживать. Он вселяет в меня надежду, но иногда это чувство только усугубляет ситуацию.

– Кто-то сегодня сильно опаздывает, – с улыбкой замечает Эрни, глядя на меня, когда я протягиваю ему свое удостоверение.

Не произнося ни слова, я завожу мотор и въезжаю в ворота, осознавая, что сегодня не в силах выносить общение с ним и вот-вот потеряю самообладание.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Энни, и я, оглядываясь по сторонам, думаю, что рядом с ней стоит кто-то еще. Но никого нет.

Я прочищаю горло и неуверенно улыбаюсь.

– Все хорошо, я просто немного задержалась.

– Сегодня у тебя будет трудный день, и ты начинаешь его довольно поздно, – с улыбкой говорит Энни, и меня охватывает тревога, которая растекается по венам так же медленно, как и мое оцепенение.

– Что произошло?

– Ты же знаешь, как это бывает. Кто-то решил устроить бунт в кафетерии во время завтрака. Один из заключенных уже ждет, когда ты его подлатаешь в лазарете. Удачи! – говорит Энни, и я спешу к двери.

– Прошу прощения, я опоздала, – извинения застревают у меня в горле, как и в первый раз, когда я увидела Кинга.

На этот раз он сидит на койке, без рубашки, весь в крови. Я сразу замечаю ржаво-коричневые пятна на его груди и темно-фиолетовые тени, которые подчеркивают контуры его челюсти и ребер. Хотя я еще не осматривала его, по его дыханию можно понять, насколько ему больно. Мои недавние травмы меркнут перед моим беспокойством за этого мужчину.

Я не хочу ничего чувствовать. В моей жизни всегда было проще оставаться безразличной ко всему. Однако когда Кинг поднимает на меня глаза, и я вижу его лицо, покрытое такими же синяками, как и мои внутренности, во мне крепнет чувство родства с ним. Мы словно две стороны одной и той же гребанной монеты, нравится мне это или нет.

– Доброе утро, Тесса, – произносит он, заметив меня в дверях. Его слова звучат настолько тепло, что на мгновение я почти забываю о его травмах.

– Что же ты с собой сделал? – спрашиваю я, подходя ближе к кровати.

Он смеется, но его смех резко обрывается, превращаясь в шипение. Я права, ему действительно больно.

– Ты поверишь, если я скажу, что это не моя вина?

– Ни за что, – отвечаю я, подходя ближе.

Он сплевывает кровь, но я слишком беспокоюсь о его ребрах, чтобы отпрянуть, когда она брызжет на кафельный пол. Я щурюсь, глядя на красное пятно, и мысленно возвращаюсь на несколько дней назад. Мне пришлось потратить много времени, чтобы отмыть кровь с затирки на кухне. Как только я подлатаю Кинга, кому-то предстоит чертовски тяжелая работа.

– Но я бы все равно тебе солгал, – когда он смеется на этот раз, в его смехе нет ни капли веселья. – Но главный вопрос заключается в том, что случилось с тобой?

Я делаю глубокий вдох, словно из легких выходит все напряжение, накопившееся за время, проведенное в окружении тайн и лжи.

– Давай сначала позаботимся о тебе.

Он слушается моих указаний, но я вижу, как ему больно. А его попытки контролировать выражение лица кажутся мне напрасными. Я уже знаю, что каким-то образом Кинг способен прочитать мои мысли.

– Кажется, тебе здорово досталось.

– Ты бы видела другого парня.

Я надеваю перчатки и, приподняв его голову, осматриваю глубокую рану на виске.

– Я уверена, что рано или поздно он тоже здесь появится, – говорю я. И тут внезапно его руки накрывают мои, и я замираю.

– Ты так и будешь уклоняться от ответа? Я думал, что мы уже оставили все недомолвки в прошлом.

Я пытаюсь убрать его руки, но он продолжает прижимать их к своему лицу.

На мгновение он закрывает глаза и словно наслаждается прикосновениями. Если бы кто-нибудь заглянул внутрь и увидел эту сцену, то сразу бы понял, что здесь происходит нечто большее, чем просто осмотр пациента. Я стою между его раздвинутых ног и слишком долго держу руки на его голове, и любой, кто зашел бы сюда, подумал бы, что здесь происходит что-то более интимное.

– Я не хочу об этом говорить, – тихо отвечаю я.

– Думаю, тебе стоит высказаться, – говорит он, вытирая скатывающуюся по моей щеке слезу. – Расскажи мне. Или мне догадаться самому?

Я поджимаю губы и киваю, шмыгая носом.

– Он ударил тебя? – спрашивает он, и я приподнимаю одно плечо. Он кладет руку мне на плечо, затем медленно спускает ее к предплечью и, наконец, обнимает меня за талию. – Он снова причинил тебе боль?

Я больше не могу смотреть на Кинга, поэтому отвожу взгляд от его лица, достаю из аптечки антибактериальные салфетки и начинаю обрабатывать порез на его виске. Однако отвлечь Кинга у меня не получается. Он приподнимает мой подбородок и повторяет свой вопрос.

– А как ты считаешь, что произошло? – спрашиваю я.

Я ни за что не стану унижаться и рассказывать ему о том, что произошло утром. Я вообще не хочу обсуждать это ни с кем, не говоря уже о нем.

Отвлекшись, я прикладываю антибактериальную салфетку к его ране слишком сильно, и с губ Кинга срывается шипящий звук.

– Прости, – машинально бормочу я в рассеянности.

– Ты не говорила, что твой муж – начальник этой тюрьмы, мышонок.

– Кажется, ты считаешь, что все, что касается меня, – это твое дело, – говорю я вместо ответа. – Я думала, ты уже знаешь об этом.

Я достаю много антибактериальных салфеток и начинаю очищать его кожу от крови. Под коричневой коркой на груди и животе обнаруживаются тонкие, но глубокие порезы. Они не представляют серьезной угрозы, однако, должно быть, причиняют ему сильную боль. Синяки на ребрах будут затруднять дыхание еще несколько дней, но я не вижу ничего опасного для жизни. И, закончив осмотр его ран, я сообщаю ему об этом.

Однако Кинг не обращает внимания на раны, предпочитая допытываться о событиях, произошедших утром.

– Похоже, ты считаешь, что меня это не касается.

– Вероятно, потому, что это так и есть. Я не понимаю, почему ты думаешь, что имеешь право вмешиваться. И я не хочу, чтобы меня спасали. Мне ничего от тебя не нужно.

– Вот здесь ты ошибаешься. Думаю, я именно тот, кто тебе нужен.

Несколько долгих минут я молчу, не понимая, к чему он ведет. С моей стороны было очень глупо потакать ему и признаваться в чем-либо, что происходит в моей личной жизни. Я знала, что рано или поздно мне придется за это заплатить, и, должно быть, этот новый этап нашего общения с ним и есть эта цена.

– Как ты можешь быть тем, кто мне нужен, если я даже не знаю твоего имени? – говорю я, размышляя над ответом, пока наношу обезболивающий крем на синяки.

Он расслабляется, словно наслаждаясь моим прикосновением, и улыбается. В уголках его глаз появляются небольшие морщинки, и я задаюсь вопросом, сколько ему лет. Конечно, он достаточно взрослый, чтобы принять невероятно сложное и непоправимое решение, из-за которого оказался в тюрьме в качестве почетного гостя. Правительство Соединенных Штатов любезно предоставило ему здесь приют. С другой стороны, мне всего двадцать семь, и я уже успела совершить немало поступков, которые привели к разрушению моей жизни. Так имею ли я право судить его?

Мое сердце готово выпрыгнуть из груди, когда он говорит:

– Ты хочешь узнать, как меня зовут, мышонок?

Глава 6

Я продолжаю наносить крем на его кожу, и под моими прикосновениями он словно превращается в камень. Какая-то часть меня хочет забрать свой вопрос обратно, но я уже не могу.

– Что с тобой? – спрашиваю я, надеясь, что он сменит тему. – Я сделала тебе больно?

Он отводит взгляд и смотрит туда, где мои руки касаются его кожи. В тот миг, когда его глаза останавливаются на месте, где соприкасаются наши тела, мне хочется опустить руку. Удивительно, как близко он всегда оказывается ко мне, когда я позволяю любопытству или глупости взять над собой верх.

– Чтобы причинить мне боль, нужно нечто большее, мышонок.

Его слова окутывают мое сердце мрачной завесой тайны. А затем она словно раскрывается внутри меня, являя миру кипящую смесь удовольствия и стыда, которую я скрывала. Это опьяняющее сочетание заставляет меня желать большего. Этот мужчина словно наваждение, от которого я не могу избавиться. Он как болезнь, медленно, но неотвратимо проникающая в мою кровь. Мой разум подсказывает мне, что нужно уйти, но мое сердце жаждет еще больше запретного внимания.

– Мышонок? – я смотрю на свои пальцы, опасаясь, что взгляд выдаст мои чувства.

Нанося антибактериальный обезболивающий крем на его кожу, я осознаю, что моя выдержка почти исчерпала себя. Да и как иначе, когда я чувствую, как напрягаются его мышцы под моими руками, как от него волнами исходит тепло, и мое тело откликается на эти ощущения. Прошло так много времени с тех пор, как я испытывала что-то кроме смирения и страха. Эти два чувства настолько тесно переплелись в моей душе, и я была уверена, что больше никогда не смогу ощутить ничего другого. Я думала, что никогда больше не почувствую, как тепло разливается внутри моего живота и распространяется по всему телу, или как ответная влага растекается между моих ног.

Волна желания, смешанная с тревогой, охватывает меня, и мне хочется бежать прочь. Но я знаю, что не должна позволять этому опасному человеку видеть мою реакцию на него. Я не могу позволить ему понять, как он на меня влияет, и не хочу, чтобы он имел надо мной такую власть.

– У тебя всегда такой вид, будто ты хочешь забиться в угол и спрятаться.

Его слова вызывают у меня желание поступить именно так. Мой взгляд скользит к двери, а затем возвращается к руке, которой я стираю очередное пятно крови с его кожи. Мне бы хотелось сбежать от него и его внимательного взгляда, но я не могу подавить то сильное чувство, которое испытываю, когда смотрю на него. Десять шагов вернули бы меня к моей унылой жизни, где я могла бы утонуть в повседневных страданиях и боли – такова моя несчастная реальность.

Однако я не делаю эти десять шагов и не позволяю Кингу вновь одержать надо мной верх. Вместо этого я возвращаюсь к его ранам, заменяю салфетки на чистые белые бинты. В отличие от Вика, когда этот мужчина давит на меня, проверяя мои границы, я ловлю себя на желании дать ему отпор. Мне хочется наброситься на него, оскалив зубы и сжав кулаки.

Он накрывает своей ладонью мою исцарапанную об осколки чашки руку и прижимает ее к своей горячей крепкой груди. Я смотрю на него сквозь ресницы и замечаю, как уголки его губ приподнимаются в легкой улыбке, которая у любого другого мужчины могла бы показаться приятной. Однако на губах Кинга эта улыбка выглядит как предупреждение или угроза.

Мое сердце бешено колотится в груди, словно я кролик, который пытается спастись от преследующего его хищника. Я делаю глубокий вдох, стараясь успокоить этот бешеный ритм, но в присутствии Кинга это бесполезно. Но стоит отдать мне должное: я заканчиваю перевязывать его грудь, не поддаваясь искушению. Хотя он и пробуждает во мне ощущение жизни, я не последую этим путем. Однажды я уже совершила подобную ошибку, и она стоила мне слишком дорого.

Все время, что я перевязываю его грудь и руки, собираю мусор в пакет и ставлю его у двери, я ожидаю, что он выкинет что-то еще.

– Можешь немного приподняться? – я трясу рулоном марли, который достала из сумки с медицинскими принадлежностями. – Мне нужно перевязать тебе ребра, пока тебя не доставят на рентген.

Он подчиняется, и звук, сорвавшийся с его губ, напоминает мне мурчание животного, которое наслаждается вниманием человека, но уже через мгновение может наброситься на него и перегрызть. Живот Кинга вздымается, словно от боли, и низкий гул желания, который я так упорно пыталась игнорировать, снова начинает нарастать, становясь еще более острым из-за ощущения надвигающейся опасности. Это как заниматься сексом на публике. Вроде бы такое поведение кажется неправильным и постыдным, и вы ненавидите себя за то, что вам это нравится. Но в то же время вы испытываете сильнейший оргазм в жизни. От этих мыслей мое дыхание становится прерывистым, и я боюсь, что он услышит его, но не могу найти в себе силы остановиться.

Мне приходится наклоняться еще ближе, чтобы обвести бинт вокруг его груди, и его запах тут же наполняет мой нос. Я провожу пальцами по его животу и понимаю, что отдала бы все, что у меня есть, за пять минут исследования линии мышц, которая исчезает за его поясом. То, что мне удается закончить перевязку, – настоящее чудо. За все это время он не пытается прикоснуться ко мне, хотя я мечтаю об этом каждую секунду. Когда я заканчиваю, то ощущаю на себе его терпеливый хищный взгляд.

– Прекрати это делать! – восклицаю я, не скрывая своего раздражения.

Он наблюдает за тем, как я собираю медикаменты, и снова одаривает меня легкой полуулыбкой.

– Делать что?

– Так на меня смотреть. Ты пытаешься меня разозлить? Хочешь, чтобы я перевела тебя в другое место?

– Ты этого не сделаешь, – говорит он и делает шаг вперед, словно бросая мне вызов.

– Нет? – повторяю я и слышу в своем голосе нотки сомнения.

– Нет, – его ухмылка становится шире.

Я качаю головой и чувствую, как мое тело словно само притягивается ближе к нему.

– Я не понимаю, чего ты от меня хочешь и что, по-твоему, мы здесь делаем. Но давай проясним ситуацию прямо сейчас. Я ценю твою заботу о моей безопасности, но ты ничем не можешь мне помочь. Твое внимание только ухудшит мое положение.

Внезапно он наклоняется, и я чувствую, как напрягаюсь, когда его губы касаются моей щеки, прямо в том месте, где все еще пульсирует воспоминание о недавнем синяке.

– Не нужно, – возражаю я, но мой протест звучит скорее как мольба, чем как решительный отказ.

– Я заключу с тобой сделку, – говорит он, чуть сокращая расстояние между нами. Я едва не плачу от разочарования, из-за того, что больше не чувствую его губ, страха и желания быть рядом с ним.

– Всего один поцелуй, и я больше не буду тебя беспокоить. Один поцелуй, о котором никто не узнает.

– Ты, должно быть, шутишь, – шепчу я, но по его решительному взгляду понимаю, что он говорит серьезно. – Зачем тебе это?

Вместо ответа он снова нежно прикасается губами к моей щеке, удивляя своей деликатностью. Мне становится почти стыдно за то, что первой моей реакцией было отпрянуть от него. Кажется, он понимает это и, вздохнув, на мгновение замирает, чтобы встретиться со мной взглядом. Какое-то время мы просто стоим друг напротив друга, и когда он не отвечает мне колкостью и не отпускает едкий комментарий, мое тело предательски расслабляется.

Что за идиотизм.

– Ну же, – уговаривает он, – позволь мне поцеловать тебя. Всего один поцелуй, и я обещаю, что тебе понравится. Позволь себе почувствовать что-то сладкое, чтобы отвлечься от горечи. Всего один поцелуй, и если ты захочешь, чтобы я ушел, я уйду.

Этот мужчина, стоящий передо мной, словно воплощение самого дьявола, искушающий змей. Я точно знаю, что нахожусь не в раю, и ненавижу себя за то, что даже допускаю такие мысли. Мне ненавистно, как мое тело говорит мне «да».

– И ты больше меня не беспокоишь? – торжествующий блеск в его глазах говорит о том, что я сделала шаг к пропасти, откуда нет возврата.

– Клянусь честью скаутов.

Я ухмыляюсь, и он отвечает мне улыбкой.

– Это означает «да»?

– Ты уже спрашивал меня, хочу ли я узнать твое имя, – он отвечает мне быстрым и резким кивком, но впервые мне кажется, что он слегка ошеломлен. – Мне кажется, я хотела бы его узнать.

Это будет похоже на прощание. По крайней мере, так я говорю себе. Прощание с желанием и ощущением жизни. Было весело, но этот уровень безумия не приведет нас ни к чему хорошему.

На мгновение мне кажется, что уши меня обманывают. Но нет, я слышу глубокий удовлетворенный стон Кинга. Я так увлеклась своими мыслями, что не заметила, как он медленно приблизился ко мне, пока его тело не прижалось к моему. Мои руки ложатся на его грудь, и я благодарна бинтам, которые хоть как-то нас разделяют. Кажется, будто от прикосновения к его коже в моей голове произойдет короткое замыкание.

– Грэйсин, – говорит он, наклоняясь ко мне так близко, что губы касаются моего уха. – Меня зовут Грэйсин.

А потом его губы накрывают мои.

Глава 7

Я погибла.

Этот поцелуй не похож ни на что, что я когда-либо испытывала прежде. Я даже не могла представить, что такой сильный и мужественный мужчина может быть настолько нежным.

Неожиданно я понимаю, что все ласки, которые я ощущала на протяжении многих лет, были неправильными. И прикосновения, и неловкие объятия на заднем сиденье машины Вика, и все, что он делал со мной в постели.

Вот таким должен быть настоящий поцелуй – нежным и мягким.

Боже, какие у него нежные губы!

Его нежность просто поразительна. С нашей первой встречи он казался мне жестоким и грозным, но осознание, что это впечатление было обманчиво, заставляет меня желать большего. Должно быть, он ощущает мое нарастающее возбуждение, его губы приоткрываются, и он скользит языком в мой рот. Я открываю его от первого же прикосновения и издаю стон от второго. Бинты и инструменты со звоном выпадают у меня из рук, но я не обращаю на это внимания. Остальные медсестры слишком далеко, чтобы услышать этот звук. Хотя в эту секунду мне было бы все равно, даже если бы они стояли рядом и наблюдали за нами. Все мои мысли сосредоточены на нежных прикосновениях его губ к моим. На влажном жаре его поцелуев, которые пробуждают во мне безумную жажду. Они словно затрагивают во мне нечто, что превращает меня в пылающее, почувствовавшее свободу существо.

Спустя мгновение, которое кажется мне вечностью, он отстраняется. Я открываю глаза и, ошеломленно моргая, прижимаюсь к Грэйсину. Мое тело одолевает дрожь, когда желание, смешанное с виной и стыдом, обрушивается на меня безжалостной волной.

У меня перехватывает дыхание, я впервые рассматриваю его лицо вблизи и замечаю золотистые круги вокруг его ярко-зеленой радужки. Это зрелище завораживает меня.

Я бы хотела, чтобы он наклонился и снова прикоснулся своими губами к моим. Но какая женщина может желать еще одного поцелуя от преступника?

Я.

Мне хочется большего.

Я жажду всего, что он может мне предложить.

И хочу его прямо сейчас.

Снова. И снова. И снова.

Я вспоминаю все ночи, которые провела под тяжелым телом Вика. Вспоминаю, как он использовал мое тело для своего удовольствия, когда мое наслаждение превращалось в боль, а затем – в безразличие. В моей памяти всплывают воспоминания о том, к чему Вик принуждал меня всего несколько часов назад, и о том, как он постоянно ограничивал свободу без моего согласия. Я думаю об этом, и мне хочется получить от Грэйсина еще одну порцию запретного удовольствия. Я жажду этого, потому что впервые за много лет ощущаю себя по-настоящему живой.

Впервые за долгое время я испытываю наслаждение. Мое тело снова принадлежит мне. Я обвиваю руками его шею и целую его. Грэйсин удивлен, из его горла вырывается низкий горловой звук, и ему требуется несколько секунд, чтобы обнять меня в ответ. Мне нравится, что я могу удивить, вызвать у него восхищение. Я рада, что у меня есть возможность шокировать его и заставить его желать меня.

Меня.

Его сильные руки больше не нежны, и Грэйсин больше не сомневается. Он обхватывает меня за пояс и притягивает к себе, пока между нашими телами не остается всего пару миллиметров свободного пространства. Пока я не перестаю отрицать, что он так же возбужден, как и я, пока в моих мыслях не остается ничего, кроме ощущения его горячей твердой плоти, прижимающейся к моему животу, и влажного тепла, разливающегося между моих ног и наполняющего воздух вокруг нас ароматом желания.

Мои пальцы нежно скользят по его взъерошенным волосам, и от этого мягкого, шелковистого прикосновения по моей коже пробегают мурашки. Из его груди вырывается глубокий, рокочущий звук, но я никогда в жизни не слышала ничего более сексуального. Я повторяю это движение руками еще несколько раз, а затем провожу ногтями по его голове. В этот момент в Грэйсине будто что-то щелкает, и я готова поклясться, что слышу, как он теряет самообладание. Мгновение – и он прижимает меня к стене. Эти два миллиметра пространства между нами исчезают сами собой, превращаясь в бездонную пропасть страсти и вожделения. Он так близко, что кажется, будто хочет стать частью меня. От этого чувства по моей спине пробегают мурашки, напоминающие паучьи лапки. Наша одежда – тюремный комбинезон и форма медсестры – не мешает мне ощущать все нюансы происходящего. Когда Грэйсин понимает, что я не собираюсь сопротивляться, он просовывает ногу между моих ног, а затем раздвигает их.

Лишь его тело прижимает меня к стене. Его руки свободны, и он подхватывает меня под колени, заставляя обнять его за талию ногами. Я ощущаю его твердость прямо напротив своего естества и стону ему в губы.

Грэйсин прикрывает мой рот ладонью, чтобы заглушить звуки, которые я не могу сдержать, а затем пристально смотрит на меня и поворачивает мою голову в сторону, он хочет добраться до моей шеи. Он покрывает ее поцелуями, прокладывая путь к уху, и его язык творит такие вещи, что рука, прикрывающая мой рот, кажется совершенно необходимой. Но даже несмотря на нее, мои стоны эхом разносятся по маленькой комнате.

Словно прочитав мои мысли, Грэйсин наклоняется ко мне и шепчет:

– В любой момент они могут войти в эту дверь и увидеть, какая ты распущенная грязная девчонка, – он подчеркивает свои слова медленным движением бедер. И, клянусь, я чувствую каждый бугорок и каждую жилку на его члене.

Я не отвечаю, это бесполезно, мой рот закрыт его рукой. Но моя реакция проявляется иначе: запах возбуждения усиливается, и я чувствую, как моя медицинская форма промокает между ног. Мне становится стыдно, и я заливаюсь румянцем, осознавая, что Грэйсин может заметить мое желание и, возможно, уже почувствовал его.

Как бы я ни старалась сдержаться, из моего горла вырываются хриплые, сдавленные крики. Мой разум мечется между мыслями о возможно проходящих мимо офицерах и твердым членом между моих ног. Это сочетание действует на меня как афродизиак.

Я должна была бы от него отстраниться. Порядочная женщина так бы и поступила, она бы не позволила себя целовать.

Но он нежно касается языком кожи за моим ухом, в том месте, которое всегда было очень чувствительным, и его горячий и резкий выдох рассеивает все мысли, которые я только что пыталась собрать воедино. По моей коже пробегает дрожь, а его прерывистое дыхание окутывает меня, словно кокон. Я цепляюсь за его плечи с такой силой, что, кажется, могу оставить на его коже синяки, но Грэйсин ничуть не возражает. На мгновение я задумываюсь о его травмах и беспокоюсь, не причинила ли ему боль, но не могу спросить его об этом. В эту секунду он слегка меняет положение, приподнимая мои бедра. Выпуклая головка его члена касается моего клитора под идеальным углом, и мой мир рассыпается на осколки. Я забываю о правилах и условностях, об ожиданиях и даже о законе, который гласит, что я не должна прикасаться к этому человеку и поощрять его внимание. Я не могу вспомнить, что он мой пациент и к тому же осужденный преступник. Во мне просыпается темная и порочная сторона, и вместо того чтобы оттолкнуть его, я притягиваю его к себе. Он издает резкий сексуальный рык мне в ухо, и, выгнув спину, я широко раздвигаю ноги, чтобы его бедра могли поместиться между ними. От такой растяжки внутренняя часть моих бедер горит, но это не имеет значения. Внутри меня нарастает тепло, и я словно превращаюсь в дикое и бездумное существо. Все, что я знаю – это то, что мне хочется большего.

Больше прикосновений.

Больше близости.

Больше раскрепощенности.

Чтобы сдержать стон удовольствия, Грэйсин впивается зубами в мое плечо, оставляя на коже след от укуса. Его пальцы сминают мои губы до боли, и я чувствую вкус крови там, где мои зубы прокусывают нижнюю губу. Затем он шепчет мне на ухо голосом, похожим на голос самого дьявола:

– Ты жаждешь этого. И твое желание настолько сильно, что я почти чувствую его вкус.

В ответ на это я издаю жалобные, почти животные звуки.

– Я хочу дать тебе это, Тесса, – его движения слегка замедляются, и я едва не плачу от досады. – Позволь мне дать тебе это.

Я бы непременно вскрикнула, если бы убрав руку от моего рта, он не заменил бы ее своими губами. Внезапно он начинает имитировать языком движения его члена, и двигает им в такт своим бедрам в быстром ритме. Я забываю, как дышать, говорить и думать о чем-либо, кроме движений бедер и губ.

Я и представить не могла, что на свете существует нечто настолько приятное.

Он заводит руку мне за спину, заставляя слегка выгнуться, и в этот момент я слышу, как за незапертой дверью раздается смех одной из медсестер. Меня снова поражает осознание того, что мы делаем что-то нехорошее и неправильное. Но в этот момент его рука оказывается на моем горле, и меня охватывает волна острого возбуждения.

Он сжимает мою шею, и перед глазами у меня мелькают искры. Я запрокидываю голову и ударяюсь о стену как раз в то мгновение, когда он успевает подавить стон, готовый сорваться с моих губ. Я полностью погружаюсь в ощущения, сосредоточившись на его твердом члене, который пульсирует напротив моего влажного лона. Не в силах сдержать беззвучный крик, я ощущаю, как по моему телу прокатываются волны удовольствия.

Не думаю, что когда-нибудь смогу забыть эти ощущения. Его член твердый и длинный, а пустота внутри меня требует, чтобы он заполнил ее. От этого желания у меня буквально текут слюнки, и даже когда я прихожу в себя, оно не остывает.

Грэйсин все еще обнимает меня за талию, настолько нежно, насколько это для него возможно. Затем я снова слышу разговор медсестер. Их голоса звучат тихо, но разборчиво. Они обсуждают какое-то телевизионное шоу. Это обычный разговор, но мне кажется, что мой мир только что перевернулся с ног на голову.

Грэйсин пристально смотрит на меня, и я не сомневаюсь, что он замечает, как изменилось выражение моего лица. Он обладает поразительной способностью видеть и понимать слишком многое. Мое тело, которое только что было раскалено докрасна, начинает остывать, и с этой прохладой приходит ужас.

Боже, что я только что натворила.

Глава 8

Лишь два раза в жизни у меня был секс на одну ночь. Однако сейчас я чувствую себя гораздо хуже, чем после него. Грэйсин словно олицетворяет собой запретный и опасный плод удовольствие, которое он мне дарит, схоже с эффектом от запрещенного напитка: восторг при употреблении и разочарование, когда действие заканчивается. Так же и этот человек: он одновременно вызывает ужас и привыкание.

Неправильность того, что мы совершили, кажется мне чем-то сродни сильному удару в солнечное сплетение, однако даже он был бы лучше. Насилие, которое проявляет по отношению ко мне Вик, ничтожно в сравнении с тем, что происходит сейчас.

Из-за влажности между ног мое нижнее белье прилипает к телу, и это вызывает неприятное осознание того, как сильно я ошиблась. Когда Грэйсин слегка отстраняется и мои ноги вновь касаются пола, мои щеки заливает румянец. Чувствуя себя совершенно опустошенной, я переминаюсь с ноги на ногу и пытаюсь понять, что мне следует делать дальше. И вздрагиваю от боли, вызванной тем, как широко он раздвинул мои бедра, чтобы я могла принять его.

Я не могу найти слов, потому что моя нерешительность меня словно парализует.

Что же, черт возьми, мне теперь делать после такого грандиозного провала?

Тупая пульсирующая боль внутри меня все еще требует удовлетворения, несмотря на стыд, который готов поставить меня на колени. Мне не было так плохо даже когда Вик избил меня в первый раз. Когда шок проходит, дрожь в моих пальцах усиливается, а за ней приходит ужас. Грэйсин приподнимает мое лицо, и место на шее, где всего несколько секунд назад была его рука, начинает пульсировать от прилива крови. Раньше Вик уже много раз проделывал со мной подобное, но я никому об этом не рассказывала, потому что сама ему это позволяла. Осознание того, что я так открыто проявляю свою слабость, причиняет мне глубокую боль. Мне хочется убежать, глаза наполняются слезами, которые я изо всех сил стараюсь сдержать.

«С тобой все будет хорошо, как только ты уйдешь отсюда», – повторяю я про себя снова и снова.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но что я могу сказать? Я сама на него набросилась, и какими бы ни были последствия произошедшего, винить в них я могу только себя. Не найдя нужных слов, я подхожу к Грэйсину и незаметно поправляю одежду. Неприятное чувство унижения охватывает меня словно теплое одеяло, хотя внутри все леденеет.

– Тесса, – начинает он, и я вздрагиваю.

– Не стоит, – отвечаю я, и мой голос звучит спокойно, ведь я уже погружаюсь в знакомое оцепенение.

Поскольку я использовала почти все бинты на него, я собираю те немногие, что остались, стоя к нему спиной. Почему-то я уверена, что сейчас он не будет давить на меня. Каким-то образом я понимаю, что он хочет от меня чего-то большего, чем моя боль. Хотя, пожалуй, это еще хуже. Я знаю, как справляться с болью, но это… Он не должен вызывать у меня таких чувств, это гораздо опаснее.

Когда я оборачиваюсь, он уже ждет меня в коридоре, ведущем в лазарет. Его поза обманчиво расслаблена, а руки, которые недавно обнимали меня, скрещены на груди. Я не могу дождаться, когда смогу рассмотреть каждую черточку на его руках, несмотря на сожаление, которое, словно яд, разливается по моим венам.

Я прекрасно осознаю, что Грэйсин – это иллюзия, окутанная тайной. Но мое тело все равно жаждет обладать им.

– Это больше не должно повторится, – говорю я, избегая его взгляда и цепляясь за его обещания, как утопающая за соломинку.

Его слова – мой единственный спасательный круг. Единственный способ разобраться в этой ошибке.

– Ты больше не будешь пытаться меня поцеловать и не будешь искать со мной встречи, – решительно говорю я. – Я сделала то, чего ты хотел, и теперь все кончено.

Он кивает, но я вижу, что он не дает однозначного ответа на вопрос, будет ли он искать встречи со мной.

– Поступай как знаешь, – говорит он, – но мы еще не закончили.

Я не хочу с ним спорить, опасаясь повторения ситуации, поэтому просто собираю свои вещи в сумку и, как маленький мышонок, которым он меня считает, стремглав бросаюсь к шкафу.

Весь оставшийся день я чувствую его пристальный взгляд на своей спине. Я трачу больше времени, чем нужно, на уборку и перестановку медикаментов, хотя они и так идеально разложены. Все лекарства и бинты аккуратно лежат ровными рядами, и я завидую их порядку, потому что сама нахожусь в полном хаосе. Периодически я ловлю себя на мысли, что не знаю, что происходит и где мое место. Мне нужно подумать о следующем шаге и подготовиться к тому, что будет дальше. Но мой разум слишком занят попытками осознать случившееся.

В любом случае, это не имеет смысла, поскольку невозможно упорядочить хаос.

Это очень точное определение, ведь Грэйсин и есть Хаос.

Спустя несколько часов у меня наконец-то появляется несколько свободных минут, которые я сразу же решаю использовать на то, чтобы найти имя Грэйсина в списке заключенных. Для обеспечения безопасности в файле, который я получила для заполнения его медицинской карты, указан только его номер, однако в его официальном досье гораздо больше информации. Его фотография, сделанная при поступлении в Блэкторн, должна была быть некрасивой. Но кому может пойти тот голубой комбинезон, в который одевают всех заключенных? Ну конечно же, ему. На фотографии его волосы длиннее, потому что позже их побрили. Он стоит лицом к камере, его подбородок гордо поднят, а взгляд, который я так хорошо изучила, суров. Яркое освещение делает тени под его скулами еще более выразительными, подчеркивая все углы и резкие черты лица.

Мне кажется, он такой же, как и я.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь убедить себя не делать то, что собираюсь. Но это не помогает. Вместо того чтобы закрыть папку, я отвожу взгляд от его фотографии и начинаю читать записи в личном деле.

Пока я читаю, сердце глухо стучит в груди. Я прикусываю ноготь на одной руке, в то время как пальцами другой постукиваю по бумагам.

Грэйсин Кингсли, Грэйсин Кингсли.

Даже от одного упоминания его имени я чувствую, как закипает моя кровь. Та часть меня, которая наслаждалась нашей порочной связью, реагирует с нехарактерной для меня злобой и жаждой узнать больше.

Бросив быстрый взгляд на дверь кабинета, я снова сосредоточиваюсь на тексте. Согласно дате рождения, указанной в анкете, Грэйсину тридцать пять лет. Он родился и вырос в Мейконе, штат Джорджия, как и утверждал во время нашей первой встречи. У Грэйсина было не самое счастливое детство, полное трудностей и лишений, а после того, как его родители умерли, он был передан под опеку государства. Когда я перелистываю страницы его медицинской карты, у меня сжимается сердце. Он не преувеличивал, когда говорил, что страдал от жестокого обращения со стороны своего отца. В его личном деле представлен обширный перечень отчетов, составленных различными официальными лицами и медицинскими работниками. В этих отчетах упоминаются десятки травм, среди которых сотрясения мозга, ожоги и переломы костей. И это лишь некоторые из них. Когда я представляю его маленьким мальчиком в руках такого человека, как Вик, мое сердце разрывается от боли.

Его обширная криминальная история одновременно вызывает у меня страх и восхищение. Хотя в его личном деле не указано, почему он оказался в тюрьме на этот раз, можно предположить, что он совершил нечто ужасное, раз его поместили в Блэкторн.

Я не уверена, хочу ли знать об этом, потому что за стенами тюрьмы наши отношения, как бы это сказать, станут словно маленький мыльный пузырь. Я знаю, что в какой-то степени нахожусь в безопасности, потому что он не может выбраться отсюда. Если не считать нашего краткого общения в течение рабочего дня, мне не обязательно видеться с ним, если я этого не хочу. Я также знаю, что в случае необходимости мне достаточно будет сделать один звонок, чтобы получить помощь.

Когда я углубляюсь в его прошлое, все происходящее становится более реальным и определенным. Я закрываю файл и выхожу из программы, попутно удаляя все свои шаги из истории браузера.

Я осознаю, что просмотр файлов с ограниченным доступом сопряжен с высоким риском. Однако я была обязана получить больше информации. Боюсь только, что я узнала слишком много, и в то же время – недостаточно.

Когда я прихожу домой с опозданием на час, в доме царит тишина, но я уже чувствую, как напряжение разливается в воздухе. Я не вижу Вика, но ощущаю его присутствие, словно жертва, знающая, что хищник рядом, наблюдает за ней и выжидает удобного момента, чтобы нанести удар. Но впервые с тех пор, как он начал меня избивать, я не чувствую страха, а лишь злость. Я знаю, что причина этому – Грэйсин. Он заставляет меня желать того, чего у меня не может быть в этой жизни. Пробуждает во мне желание дать отпор.

Эта надежда, которую он посеял во мне, слишком рискованна и немного безумна. Как может мужчина, подобный ему, заставить меня желать стать сильнее? Ирония ситуации просто смешна.

Я ловлю себя на том, что стою на пороге и смеюсь. Вик, должно быть, удивляется, что случилось с его глупой женушкой, что она так весело хохочет. Но в этот раз мне все равно. Меня не беспокоит, что скоро он может применить силу. И я не переживаю из-за того, что целовалась с другим мужчиной. Мне кажется, я достигла какой-то критической точки, когда поняла, что способна на ужасный поступок. Возможно, это стало результатом изменений в моем сознании или того, что годы страданий от Вика наконец-то меня сломили. Та девушка, которой я была раньше, никогда бы не позволила такому мужчине, как Грэйсин, проникнуть под ее защиту. Ей бы и в голову не пришло нарушать правила, не говоря уже о законах. Но, с другой стороны, она, вероятно, никогда бы не подумала, что позволит своему мужу использовать ее в качестве боксерской груши.

«Что еще ты можешь сделать? Как далеко ты готова зайти?» – в моей голове раздается шепот, очень похожий на голос Грэйсина. Как же так получается, что один человек, который должен следовать закону, способен меня сломить, а другой, который, как многие думают, является отбросом общества, может меня возвысить?

Я с волнением ступаю в дом, где провела последние несколько лет. За это время он стал источником ночных кошмаров, которые, как мне казалось, никогда не кончатся. Но сейчас я впервые не испытываю страха. На самом деле, именно отсутствие страха вызывает у меня наибольшее беспокойство. Это состояние придает мне уверенность в том, что я могу достичь всего, чего, без сомнения, и добивался Грэйсин. Направляясь на кухню, я осматриваю гостиную и замечаю портфель, лежащий у кресла, а также бокал бренди на приставном столике. Значит, Вик дома. Меня охватывает темное и сильное предвкушение, которое можно сравнить с тем желанием, что побудило меня притянуть Грэйсина к своему лицу и продлить поцелуй, ставший моим поражением.

Наверное, Вик сейчас в спальне, и при мысли о нем и постели в одном предложении мне становится нехорошо. Я могу с уверенностью сказать, что больше никогда не буду спать с ним, и никогда не позволю ему прикоснуться ко мне или причинить мне боль. Я лучше умру.

Я открываю холодильник скорее по привычке, чем по какой-то иной причине, и достаю свиные отбивные, которые собиралась приготовить на ужин. Эта рутина поможет мне успокоиться, усмирить бурю эмоций, которая зреет во мне, и избежать необдуманных поступков. Если только Вик не совершит какую-нибудь глупость.

Я разогреваю масло во фритюрнице на плите, а затем достаю морковь, картофель и другие необходимые ингредиенты для приготовления гарнира. Раскладывая продукты на кухонном столе, я слышу, как в спальне скрипит кровать. В животе зарождается тревожное чувство ожидания, а от звука его шагов в коридоре, когда под ними скрипит дерево, у меня перехватывает дыхание.

– Куда ты пропала? – спрашивает он с наигранной беззаботностью.

Именно так начинаются все наши «дискуссии». Он находит любой повод, чтобы придраться, а затем начинает возмущаться и, конечно, в конце концов, применяет физическую силу.

Я много читала о подобных циклах в литературе и наблюдала их в кино, поэтому мне было трудно поверить, что такая ситуация может произойти и со мной. Однако это произошло: он ударил меня, и после этого подобные инциденты стали повторяться снова и снова.

С меня хватит!

Опасаясь, что меня охватит гнев, я с особой тщательностью промываю овощи. Однако мое зрение начинает затуманиваться, словно я смотрю сквозь пелену. Выложив вымытые морковь и картофель на кухонный стол, я тру глаза, подозревая, что, возможно, переутомилась и слышу разочарованный стон Вика.

– Я с тобой разговариваю, – говорит он голосом, который раньше заставлял меня дрожать и съеживаться от страха, но теперь вызывает лишь раздражение.

Почему я так долго позволяла ему мучить меня?

Вместо ответа Вику я беру с разделочной доски нож и начинаю нарезать морковь тонкими ломтиками. Я представляю, как разрезаю оковы, которые он на меня наложил. Они так долго сковывали меня, что стали словно второй кожей.

Не проходит много времени, как эти цепи в моем сознании трансформируются в образ самого Вика. Я зажмуриваю глаза, пытаясь избавиться от этой картины, и начинаю нарезать морковь еще более яростно. Должно быть, Вик чувствует мое настроение и с его стороны очень мудро хранить молчание до тех пор, пока я не кладу нож на стол и не заменяю его овощечисткой.

Я чищу картофель, не поднимая глаз на мужа. Мне кажется, я опасаюсь что после этого все изменится, и какая-то важная часть меня уже никогда не станет прежней.

– Ты собираешься мне ответить? – спрашивает он, повышая голос, словно не может поверить, что я осмелилась его игнорировать.

Его послушная маленькая жена, с которой он прощался до вечера сегодня утром, исчезла. И он не знает, как с этим справиться. Должно быть, это его сильно расстраивает, однако силы, переполняющие меня, не поддаются измерению.

– Нет, – отвечаю я, ставя на плиту кастрюлю с водой, в которой буду варить картофель.

– Нет? – переспрашивает он неестественно высоким голосом.

Я ставлю на плиту еще одну кастрюлю с небольшим количеством воды для моркови и, прежде чем включить духовку, украдкой бросаю взгляд на Вика.

– Я не собираюсь отвечать на твой вопрос. Ты прекрасно знаешь, где я была.

– Что ты сказала? – он обходит стол и становится за моей спиной, угрожающе нависая. Я все еще держу в руках противень, который собираюсь поставить в духовку, и, подняв глаза, едва сдерживаю смех, увидев выражение лица Вика.

Его лицо покраснело, на висках выступили капельки пота, а нижняя губа слегка задрожала. Если бы я попыталась угадать его мысли, то предположила бы, что он испытывает удовольствие от зарождающегося конфликта. При одной мысли об этом у меня сжимается сердце.

Рука Вика судорожно сжимает кухонную столешницу, и я замечаю, как побелели костяшки его пальцев. Кожа на них уже неоднократно трескалась и заживала. Эти руки часто являются мне в ночных кошмарах, ведь раньше все, что ему нужно было сделать – это поднять их, пусть даже на чуть-чуть, и я бы немедленно подчинилась любому его приказу. Я бы в страхе отпрянула, словно робкий мышонок, которым меня часто называет Грэйсин. На протяжении последних лет страх был моим постоянным, хоть и нежеланным спутником. Но сегодня, даже когда его руки угрожающе сжимаются, я не чувствую страха. Мои эмоции словно обернули в вату и положили в стеклянную витрину. Если бы я была честна с собой, то должна была бы признать, что это было ожидаемо уже давно. Эмоциональное и физическое насилие со стороны Вика было слишком сильным, а ощущение изоляции и одиночества – слишком глубоким. Один человек может вынести не так много подобных эмоций, и сегодняшнее утро стало последней каплей.

Сейчас это происходит не из-за Грэйсина, а является симптомом более серьезной проблемы. Возможно, я сама спровоцировала это противостояние, чтобы положить конец ужасу, в который превратилась моя жизнь.

Грэйсин – моя погибель, но, чтобы найти выход, мне пришлось достичь самого дна.

Внезапно я замечаю, как в желтом свете кухонного светильника над моей головой блестит нож. Я поднимаю взгляд на Вика, который наблюдает за мной своими змеиными глазами-бусинками и понимаю, что мы оба знаем, что сейчас произойдет.

Глава 9

Мой следующий день начинается, как обычно: я просыпаюсь и принимаю душ, уделяя особое внимание своему внешнему виду. Даже использую сахарный скраб, который мне подарила одна из медсестер на прошлое Рождество. Завернувшись в одно из больших и роскошных полотенец Вика, я наношу на тело лосьон с ароматом лаванды и накладываю макияж более плотным слоем, чем обычно, чтобы скрыть тени под глазами и впалые щеки.

Я переодеваюсь в медицинскую форму, навожу порядок на кухне и выбросив остатки ужина, готовлю себе смузи на завтрак. Следуя своей утренней рутине, я по привычке беру с крыльца газету и кладу ее на кухонный стол, не задумываясь о том, зачем это делаю. А после хватаю ключи с сумочкой и сажусь в машину.

Вероятно, моя привычка не думать стала способом справляться со всеми проблемами. Однако сейчас ситуация настолько ухудшилась, что я понимаю: чтобы справиться с трудностями, мне нужно взглянуть в лицо тем ужасным решениям, которые я приняла в последнее время. Однако я пока к этому не готова. Поэтому еду на работу и буду стараться вести себя как обычно.

Я пытаюсь убедить себя, что мой брак не был просто формальностью. Что я не разрушила свою жизнь, когда вышла замуж за первого мужчину, с которым я смогла почувствовать себя особенной. И что я не осталась в этом браке исключительно из-за отсутствия альтернатив. На этом мои мысли обрываются, потому что я чуть было не вспоминаю имя человека, который, вероятно, подвел меня даже больше, чем мой неудачник-муж.

Эрни, кажется, не обращает внимания на мое настроение и, как обычно, смотрит на мою грудь, когда я протягиваю ему удостоверение. Он просто мелкая сошка, о которой не стоит беспокоиться. Я даже позволяю себе слегка безумную улыбку в его адрес, от чего он на мгновение замирает. Затем я просто забираю документ и проезжаю через ворота.

На парковке моя машина немного скользит по серой слякоти, и я задеваю бампером сугроб. Не придав этому значения, я продолжаю попытки выехать и, в конечном итоге, мне удается припарковаться. Правда немного заехав задней частью автомобиля на соседнее парковочное место.

Я без происшествий добираюсь до лазарета, где планирую провести следующие восемь часов, полностью посвятив себя бумажной работе и заботе о пациентах. Кроме одного, которому после драки дали выходной, чтобы он отдохнул и пришел в себя.

Один из множества безликих и безымянных пациентов сейчас сидит на больничной койке и старается не морщиться, пока я безуспешно пытаюсь найти вену на его руке, чтобы взять анализ крови. Обычно это дается мне легко, но сегодня мои пальцы словно отказываются мне повиноваться.

– Мне очень жаль, – повторяю я снова и снова. – Давайте попробуем другую руку.

Он что-то недовольно бормочет, когда я подхожу к кровати с другой стороны. Возможно, опасаясь, что мне придется повторить процедуру еще раз пять. Но я стараюсь сохранять приветливое выражение лица и делать вид, что полностью поглощена своей работой.

После двух неудачных попыток у меня наконец получается. Заключенный с облегчением выдыхает, когда я беру у него кровь, записываю данные и говорю, что он может идти. Он бросает на меня гневный взгляд и бормочет, что подаст на тюрьму в суд, и когда он уходит, я возвращаюсь к работе.

Спустя минуту мне кажется, что краем глаза я замечаю размытое очертание синего комбинезона другого заключенного. Хотя я весь день старалась не думать о Грэйсине и о том ужасном поступке, который совершила, мне не удается избавиться от этих мыслей. Чем больше я стараюсь не думать о нем, тем чаще он возникает в моем сознании. Это похоже на зуд в том месте, до которого я не могу дотянуться, но там ужасно нестерпимо чешется.

Я ерзаю на стуле, пытаясь сосредоточиться на бумажной работе, но это бесполезно. Два часа просто кружатся у меня перед глазами, не давая покоя. Я перечитываю одну и ту же строчку по десять раз, но так и не могу понять ее смысл.

Когда другая дежурная медсестра неодобрительно смотрит на меня из-за моих постоянных вздохов, я чувствую себя виноватой. Обычно я тот самый ответственный сотрудник, который не создает проблем коллегам. Я прихожу на работу, выполняю свои обязанности и ухожу домой, как девочка-отличница. Вик хорошо меня обучил.

Во мне бушуют гнев и разочарование, но расправив плечи, я иду к своему шкафчику, чтобы взять обед. При мысли о Вике мне хочется кого-нибудь разорвать на части. Чтобы охладить разгоряченный лоб, мне приходится прислониться к шкафчику.

– Сестра Эмерсон, – неожиданно раздается голос за моей спиной, и я ударяюсь головой о металлический шкаф.

Я прижимаю руку к ушибленному месту и, обернувшись, с недовольством смотрю на офицера, а тот виновато улыбается.

– Прошу прощения за беспокойство, – говорит он. – Мне показалось, что вы слышали, как я вас звал.

– Не переживайте, у меня крепкая голова, – отвечаю я, слегка встряхивая ею. – Чем я могу вам помочь?

Он неторопливо подходит, рассматривая меня с долей любопытства, и протягивает папку.

– У меня есть для вас документы, касающиеся заключенного, с которым вы работали вчера. Но, как вы понимаете, это конфиденциальная информация.

– Документы? – переспрашиваю я, ощущая, как ускоряется биение моего сердца.

Он кивком указывает на папку, которую я, не осознавая, взяла из его рук, и направляется к выходу.

– Вот эти. Берегите себя.

Я догадываюсь, что увижу в этой папке, еще до того, как открываю ее. Возможно, офицер сообщит Вику о том, что он передал мне, но, скорее всего, Грэйсин заплатил ему за молчание.

Сначала я хочу выбросить папку в мусорное ведро, но не могу заставить себя это сделать. А когда смотрю на рисунок, в моих ушах звенит. Он изобразил меня такой, какой я, должно быть, выглядела в тот момент, когда он довел меня до сильнейшего оргазма.

На рисунке мои веки слегка опущены, а губы кажутся мягкими и чуть припухшими. Впервые он изобразил на рисунке и себя – точнее, только руку, которая лежит на моей шее, и большой палец, касающийся подбородка. Для кого-то другого это могло бы показаться незначительным, но только не для меня. Он подписал рисунок своим полным именем, а под ним – три слова: «Иди ко мне».

Сейчас у меня перерыв, но мне совсем не хочется есть. Последнее, о чем я думаю, – это о еде. С каждым шагом нетерпение, раздражение и ярость, которые весь день кипели внутри меня, словно гейзер, вырываются наружу. Я сжимаю папку в руке, словно щит, и не понимаю, хочу ли запустить ею в него, как только увижу. Но темная часть меня, о которой я даже не подозревала, наслаждается его смелостью и вниманием. Я понимаю, что все это время тешила себя мыслью, что такой могущественный и опасный мужчина, как Грэйсин, хочет именно меня. Возможно я его единственный вариант, но это неважно, когда он дарит мне все свое внимание. Я понимаю, что это опасный путь, и он может привести к серьезным последствиям, но не могу заставить себя остановиться.

Когда полицейские, охраняющие вход в корпус, не проявляют ко мне никакого интереса, я понимаю, что Грэйсин смог подкупить и их. Единственный признак того, что они вообще замечают мое присутствие, – это громкий скрип открывающейся двери, сопровождаемый криками.

У входа в тюремный блок меня охватывает леденящий душу страх, словно я вот-вот ступлю на путь, который изменит мою жизнь. Меня переполняет неуверенность, но я все же захожу внутрь, ведомая необъяснимой силой, она заставляет меня принимать столько поспешных решений. Мои темные стороны находят утешение во тьме внутри этого человека. Кажется, мне нравится обнаруживать нечто, что вызывает у меня ассоциации с собой же, и уничтожать это.

Я направляюсь к камере Грэйсина, не обращая внимания на соседние и других заключенных. Я слышу, как они свистят и стучат по решеткам, но это не вызывает у меня тревоги.

На решетках его камеры старая потрескавшаяся краска. Когда я берусь за металл обеими руками, на ладонях остаются серые хлопья.

– Зачем ты меня сюда позвал? – спрашиваю я. – У нас же был уговор.

Мои слова должны означать «нет», но мой голос звучит иначе. С неуверенностью, свойственной юной девственнице, которая желает приятных ощущений, но боится идти до конца.

Когда Грэйсин садится, его пресс напрягается, и я не могу отвести от него взгляд. Я понимаю, что заслуживаю гореть в аду за эти долгие секунды, которые провожу, любуясь его обнаженным животом.

Не замечая или не реагируя на мой взгляд, он встает с койки и подходит к решетке. Его поза обманчиво непринужденна. Грэйсин опирается плечом на решетку и молчит, и мне кажется, что слова, которые он не произносит сейчас, он бережет для другой встречи.

Он протягивает руку через решетку и, с задумчивым выражением лица, перебирает прядь моих волос пальцами, словно играющий с добычей кот.

– Интереснее узнать, миссис Эмерсон, зачем вы сюда пришли?

Внезапно слова застревают у меня в горле, а лицо бледнеет от страха.

– Потому что мы уже перешли эту черту, и ты должен понимать, что мы не можем повторить это снова, – с трудом выговариваю я.

Он убирает волосы с моей щеки и нежно проводит кончиком пальца от подбородка до уха. Я начинаю отступать от решетки, но потом чувствую, что другой рукой он крепко держит мое запястье. Я не смогу уйти, даже если захочу.

Когда он успел схватить меня?

– Ты хочешь сказать, что пришла ко мне, потому что больше не желаешь меня видеть?

Его голос такой мягкий и искренний, что я не могу устоять и наклоняюсь ближе, словно желая ощутить вкус его слов на своих губах. Но вместо этого я чувствую на них прикосновения его пальцев. Землистый аромат его кожи окутывает меня, как афродизиак, и я встряхиваю головой, чтобы избавиться от этого наваждения.

– Перестань искажать мои слова, – я пытаюсь вырвать руку из его захвата, но безуспешно. Его хватка сильнее и надежнее наручников. – Отпусти меня.

Он склоняет голову, словно понимает, как сильно я хочу, чтобы он не прекращал прикасаться ко мне.

– Не думаю, что смогу это сделать. Мы еще не закончили.

– Не закончили с чем?

С тревогой и смущением я осознаю, что между моих ног становится мокро. Сначала эти словесные поединки казались мне забавными и игривыми, но теперь я понимаю, что мне нравится не только риск и опасность, которые они несут, но и ощущение, что все это неправильно. Вероятно, во мне действительно есть что-то порочное. Осколки, на которые Вик разбил меня, склеили, но их неровные края теперь не так идеально прилегают друг к другу.

Меня охватывает горячая паника. Он держит меня не слишком сильно, чтобы причинить боль, но это, каким-то странным образом, лишь усиливает мое притяжение к нему. Я не в силах вырваться из его объятий.

– Мы не закончили наш разговор, – тихо говорит он. – А теперь ответь мне на вопрос.

– Пожалуйста, Грэйсин.

Он глубоко вдыхает через зубы, и от этого звука волосы на моих руках и затылке встают дыбом. Грэйсин прижимается к прутьям решетки, разделяющей нас, и оказывается настолько близко, что я ощущаю его тепло даже сквозь металл. Если бы я только немного подвинулась, наши тела бы соприкоснулись. Меня охватывает искушение, от которого я дрожу. Его выдох заставляет прутья вибрировать, а мою кровь бурлить в ответ.

– Повтори это еще раз, – настаивает он, и я пытаюсь высвободить руку, но он лишь крепче сжимает ее. Я настолько теряю контроль над собой, что уже не могу понять, это было сделано намеренно или нет.

– Прекрати, – говорю я, но мой голос звучит неуверенно.

– Произнеси мое имя еще раз, мышонок, – просит он, прижав лоб к прутьям и закрыв глаза.

– Как только ты меня отпустишь, я сразу же уйду.

– Произнеси мое имя.

Мне хотелось бы перестать дрожать, ведь проявление уязвимости перед ним – приглашение воспользоваться моей слабостью.

– Пожалуйста.

В ответ Грэйсин лишь рычит.

– Я …

– Скажи это.

– Г-Грэйсин.

– Хорошо, мышонок, а теперь скажи, зачем ты пришла и почему выглядишь так, словно вот-вот потеряешь сознание?

Я осознаю, что молчание – мой единственный шанс сохранить безопасность, и качаю головой. Однако, когда его хватка на моем запястье становится слабее, я чувствую кожей его дыхание.

– Скажи мне, – просит он.

– Ты был прав, – наконец говорю я.

– Хорошая девочка, – он почти стонет от удовольствия, и откровенная сексуальность в его голосе становится почти невыносимой. – И насколько же я был прав?

Мне следовало бы беспокоиться о других офицерах, о работе или о душевном состоянии. Но в этой ситуации нет места ни для чего, кроме нашей с Грэйсином близости.

– Я оказала ему сопротивление, – отвечаю я.

– Твоему мужу? – переспрашивает он, хотя по самодовольному выражению лица становится очевидно, что он прекрасно понимает, о ком я говорю.

Я честно пытаюсь подавить дрожь, которая охватывает все мое тело из-за его присутствия. Но когда он рядом, сосредоточиться становится практически невозможно.

– Он пытался… Он снова пытался причинить мне боль, – говорю я, и усмешка Грэйсина становится такой же острой и смертоносной, как приставленное к горлу лезвие.

– Я уверен, что так и было, – говорит он, и после небольшой паузы спрашивает: – Ты сделала что-то, что причинило ему боль, мышонок?

Последнее слово звучит нежно, почти как мурлыканье.

– Я попыталась, – отвечаю я тихо, но эти слова вызывают у него неподдельный интерес. – Когда он напал на меня я готовила ужин. Я не хотела причинять ему вред, но в моих руках был нож, а он не прекращал…

– Не стоит этого стыдиться, – говорит он, когда я отвожу взгляд. – Это ему должно быть стыдно. Ни один мужчина не имеет права поднимать руку на женщину.

Хотя в его прошлом я не обнаружила подобных проступков, я все равно смотрю на него с недоверием.

– Мышонок, ты пришла ко мне, потому что я никогда не причинил бы тебе вреда.

– Я пришла к тебе, потому что идиотка, – я пытаюсь говорить уверенно, но у меня не выходит. – Чего ты от меня хочешь? В какую игру ты играешь?

– Мы играем в очень опасную игру, мышонок, и ты – мой главный приз. Наша сделка расторгнута, Тесса. Я хочу тебя и намерен получить любым доступным мне способом.

– Нет, – с трудом бормочу я, чувствуя, как мое дыхание замирает, а к горлу подступает ком. – Я не могу снова это сделать.

– Лгунья, – нежно произносит он, проводя пальцами по бледнеющему синяку на моей губе. – Ты расстроена не потому, что тебе не понравилось. Ты злишься, потому что получила удовольствие.

Я уже собираюсь возразить, но вдруг раздается сигнал тревоги. Видимо, кто-то все же сообщил о происходящем.

Мои слова заглушаются пронзительными звуками сирен. Время истекло.

Когда я смотрю на Грэйсина, его улыбка становится зловещей, как у хищника, который почуял запах крови и готовится к нападению.

– Пообещай мне, – он пытается перекричать вой сирены. – Пообещай, что вернешься и расскажешь мне, если он не изменит своего отношения к тебе. Если он снова попытается причинить тебе боль, или в его глазах не появится хоть капля уважения.

– Я этого не сделаю, – отвечаю я, и его ухмылка становится острой, словно бритва.

В его глазах вспыхивают красные огоньки, словно предупреждая меня об опасности. Наконец, в коридор врываются полицейские. Я не слышу их криков из-за охватившей меня паники и бешеного сердцебиения, но они пробегают мимо меня, чтобы отпереть дверь в камеру Грэйсина. Он отпускает меня, отступая назад с поднятыми руками, но это лишь притворство. Хотя он находится за решеткой, каким-то образом вся власть по-прежнему принадлежит только ему. Он пристально смотрит на меня, и я непроизвольно отступаю на шаг назад. Но несмотря на расстояние между нами, я все еще ощущаю его руки на своем теле.

– Мы поговорим с тобой завтра, мышонок. Меня допустили к работе в качестве твоего помощника.

Глава 10

– Ты в порядке? – заботливо спрашивает Энни, пришедшая мне на смену.

– Все хорошо, – отвечаю я, и меня передергивает от звука собственного голоса, который словно пропустили через мясорубку. – Просто сегодня был тяжелый день.

Она понимающе кивает, хотя на самом деле не имеет ни малейшего представления о том, что я чувствую. Однако я благодарна ей за то, что она проявляет участие.

Если бы она знала, что я натворила, то сразу же убежала бы. Сотрудникам Блэкторна запрещено сближаться с заключенными, потому что это может привести к потере объективности, а это, в свою очередь, может быть опасно, смертельно опасно. Один неверный шаг или ошибка могут привести к серьезным последствиям, включая потерю жизни – как чужой, так и нашей собственной.

Я не могу не корить себя за свою глупость и эгоистичность. Должно быть, это было какое-то безумие, иначе невозможно объяснить, почему я позволила Грэйсину прикоснуться ко мне. И даже больше, чем просто прикоснуться.

Нет, я не могу встретиться с ним снова.

– Береги себя, – говорит мне Энни, накидывая стетоскоп на шею.

Я отвечаю ей что-то подходящее к ситуации, или, по крайней мере, надеюсь, что это так. И Энни, кажется, принимает мой ответ и начинает просматривать таблицы.

Боже, мне нужно взять себя в руки.

Я тру глаза, пока перед ними не начинают мелькать пятна.

Жизнь Энни выглядит такой легкой по сравнению с моей. Я всего на два года старше ее, но мне кажется, что между нами огромная разница. Я несчастлива в браке, чувствую себя одиноко, и с каждым днем, проведенным с Виком, мне становится все труднее дышать. А Энни говорит, что эта работа – лишь временная, и она планирует использовать полученный опыт, чтобы устроиться на должность выездной медсестры. Она мечтает покинуть этот город и увидеть другие страны. Я же никогда не выезжала за пределы Мичигана и не думаю, что когда-нибудь покину Блэкторн. По крайней мере, пока у Вика есть право голоса в этом вопросе, ведь ему нравится контролировать мою жизнь.

Когда я подхожу к шкафчикам, чтобы забрать свои вещи, мои вздохи уже сменяются зевотой. Жалость к себе выматывает меня, но я сама создала эту ситуацию. Мой брак с Виком и все… как бы ни называлось то, что произошло между нами с Грэйсином – полностью моя вина.

Перед уходом я прощаюсь с сотрудниками на стойке регистрации. Однако они уделяют мне не больше внимания, чем сегодня утром. Иногда мне кажется, что я, как какой-то безумец, могла бы прийти в тюрьму с пистолетом, и никто бы этого не заметил. Они словно тренировались не замечать меня. Я осознаю, что подобные ситуации случаются в жизни постоянно, и не только у меня. Люди не хотят видеть того, что их пугает, и не стремятся помочь вам решить ваши проблемы. Они просто хотят, чтобы вы не вмешивались в их жизнь, потому что им неудобно видеть, как вы страдаете.

Когда я выхожу из здания, ледяной ветер развевает мои волосы. Я запахиваю куртку поплотнее и наклоняюсь вперед, но это лишь усиливает ощущение холода.

Я смеюсь над мыслью о том, что мне не суждено победить. Такова история моей жизни.

В салоне моей старой машины ничуть не теплее, чем на улице, а двигатель заводится только с третьей попытки. Пока салон прогревается, я кутаюсь в куртку и кладу голову на руль. Мои руки заледенели, и я пытаюсь согреть их, зажав между ног. В разгар зимы в Мичигане это, конечно, не очень помогает, но все же приносит некоторое утешение.

Мне бы не помешало немного утешения. Хотя бы совсем чуть-чуть.

На глаза наворачиваются слезы. Я пытаюсь их сморгнуть, но веки начинают гореть. В такие моменты я осознаю, что всю жизнь стремилась к тому, что, как мне кажется, другие люди обретают с такой легкостью – к привязанности. Мои родители, если их так можно назвать, не имели представления о том, что значит это слово. Если они не кричали и не били друг друга, то кричали на меня и били тоже меня. А если и этого не происходило, то просто игнорировали мое существование. Возможно, именно поэтому я стала идеальной мишенью для Вика.

Я потеряла свою невинность на заднем сиденье «Форда Тауруса» Томми Бланкеншипа. Я была очарована его обаянием и верила в его обещания, чему способствовала его безупречная репутация квотербека в старших классах. Конечно, между нами не было никакой привязанности, и то, что произошло на заднем сиденье автомобиля, длилось всего десять минут. Однако Томми, казалось, не заметил этого. Я не могла винить в этом парня, ведь его безразличие ко мне было продиктовано не злым умыслом, а неведением в этом вопросе. И все же после того случая я должна была проанализировать и понять произошедшее, но, конечно, этого не сделала. За милым и неуклюжим Томми последовала череда мальчиков, а затем и мужчин, связь с которыми, казалось, лишь усиливала ощущение внутренней пустоты. Получив степень бакалавра медицинских наук, я встретила Вика и как идиотка подумала, что он особенный.

Как же я ошибалась!

Поначалу он скрывал свое истинное лицо за маской мистера Совершенство и казался самым очаровательным мужчиной, которого я когда-либо встречала. Вик оказывал мне знаки внимания, будто я была самой красивой женщиной в его жизни. И устраивал для меня свидания, которые, как я позже узнала, не мог себе позволить. К тому времени, когда он попросил меня стать его женой, я уже была по-настоящему влюблена в него. Это сделало день, когда он впервые ударил меня, еще более шокирующим. Вскоре после этого я узнала, что именно такой будет моя новая жизнь.

Я смеюсь как сумасшедшая и все жду, когда мои руки наконец-то согреются настолько, чтобы я могла нормально управлять автомобилем и контролировать руль.

Контроль… это слово уже стало шуткой. Я никогда не была полноправной хозяйкой своей жизни и не испытывала чувства полного контроля над ней.

Когда я выезжаю с парковки, в моей голове возникает мысль, которая настойчиво пытается пробиться сквозь защитный барьер, словно холодный ветер, стремящийся коснуться моей кожи.

В объятиях Грэйсина ты несомненно чувствовала себя хозяйкой положения.

Теперь я не ощущаю холода. Когда Грэйсин рядом, желания, которые я так долго подавляла на протяжении трех лет брака словно сами собой вырываются наружу.

Ветер бьет по машине, пока я осторожно еду по скользким улицам обратно к нашему с Виком дому. Сегодняшний конфликт с Грэйсином лишь подчеркивает тот факт, который я раньше не осознавала. Больше я не могу оставаться с Виком, но не знаю, как от него сбежать. Даже мысль об этом вызывает у меня дрожь. Но тем не менее, я понимаю, что должна что-то сделать.

Но что я могу? Есть ли у меня выбор?

Возможно, мне стоит позволить ему убить меня. Я не буду обманывать себя, говоря, что не думала об этом. Когда я думаю о том, что он может позволить всему закончиться раз и навсегда, смерть кажется почти облегчением. Однако какая-то часть меня не может смириться с таким исходом. Я почти ненавижу себя за то, что, несмотря на его постоянные попытки сломить меня, ему пока не удалось этого добиться.

По дороге домой я начинаю обдумывать план. Конечно, Вик не простит мне моего неповиновения. Однако я буду делать то, что у меня лучше всего получается – терпеть. Но всего один день. Завтра, когда он, как обычно, задержится на работе, чтобы наверстать упущенное в выходной, я сделаю свой ход. Как только закончится моя смена, я убегу как можно дальше и буду скрываться столько, сколько потребуется, чтобы он забыл обо мне.

То, что произошло между мной и Грэйсином, было ошибкой. Целовать его, позволять ему прикасаться ко мне и дарить мне удовольствие – это значило вновь ощутить чувство контроля и свободы, которого я не испытывала уже очень давно. Для меня это стало сигналом к пробуждению, в котором я так нуждалась, чтобы вырваться из-под контроля Вика. Завтра, чтобы не случилось еще чего-нибудь, я постараюсь избежать встречи с Грэйсином. Моя интуиция подсказывает мне, что он так же опасен, как и кажется, а в моей жизни было уже достаточно мужчин, которые пытались мной манипулировать.

Я подъезжаю к дому, дрожа от волнения, и останавливаюсь, чтобы насладиться еще несколькими драгоценными секундами спокойствия. В окне гостиной загорается свет, и я понимаю, что Вик, вероятно, уже ждет меня, наблюдает за мной из окна, кипя от злости, и только ждет подходящего момента, чтобы нанести удар. Сегодняшнее наказание, вероятно, станет самым тяжелым из всех, что мне приходилось испытывать. Но я смогу его вынести, потому что завтра… Завтра я освобожусь из тюрьмы, которую сама же и создала.

Я медленно иду по скользкому тротуару, чувствуя смертельную усталость. Каждый шаг дается мне с трудом. Прошлой ночью моя демонстрация неповиновения застала Вика врасплох, но сегодня вечером он будет готов к любым моим действиям. У него был целый день, чтобы обдумать, как поступить со мной.

Я решительно открываю дверь и, заглянув в гостиную, вижу, что Вик, сидя на диване, смотрит футбольный матч. Это вызывает у меня улыбку. За все время, что мы были вместе, он никогда не проявлял интереса к спортивным передачам. Вик всегда предпочитал новости или документальные фильмы. Поэтому я понимаю, что он притворяется, стараясь создать для меня иллюзию безопасности.

– Я дома, – беззаботно объявляю я, ведь в эту игру могут играть двое.

Он что-то неразборчиво бормочет, но не смотрит на меня, когда я прохожу мимо, чтобы повесить свою сумочку и куртку в шкаф. Я вижу, как его пальцы на подлокотнике дивана сжимаются в кулаки, и мне кажется, он воображает, как обхватывает этими руками мою шею.

Я иду на кухню, чтобы приступить к приготовлению ужина. И спустя примерно час, когда все опасные и острые предметы убраны, в дверях появляется Вик.

– Ужин готов, – спокойно говорю я, накладывая на тарелку стейк, картофельное пюре и натуральную зеленую фасоль.

Лишь привычка помогла мне не допустить, чтобы мясо подгорело, а фасоль пережарилась. Хотя, честно говоря, я могла бы и не беспокоиться об этом, ведь Вик не обращает на еду никакого внимания.

– Ты снова опоздала, – говорит он с напускным спокойствием.

– В одном из тюремных блоков закрыли камеру, – говорю я, стараясь говорить спокойно и обыденно, чтобы он не услышал лжи в моем голосе.

– Неужели? – спрашивает он, но это не вопрос.

Напряжение нарастает, и чтобы отвлечься, я думаю о том, какие дела мне предстоит сделать после ужина, чтобы привести кухню в порядок.

В первую очередь я должна собрать грязную посуду и выбросить объедки.

– Кажется, сегодня произошел еще один бунт, и мы были очень заняты.

Я ополосну посуду в раковине, самую грязную часть оставлю отмокать, а остальную загружу в посудомоечную машину. После того как закончу с посудой, займусь духовкой, а также до блеска отполирую столешницу и раковину.

– Угу, – все, что он произносит.

Я ставлю перед ним тарелку и поворачиваюсь, чтобы налить два стакана чая. Однако, когда я отворачиваюсь, меня посещает осознание, что он вот-вот сделает свой ход. К сожалению, я не ошибаюсь в своих предположениях. Мне лишь жаль, что он не начал делать это в гостиной, где под приставным столиком я спрятала пистолет, когда набралась смелости сбежать от него.

Виктор протягивает руку, и его пальцы, словно щупальца, переплетаются с моими длинными волосами. Он оттягивает их назад, вырывая пряди с корнем. Я вскрикиваю от неожиданности и боли, когда он всем своим весом обрушивается на меня.

– Я не понимаю, что с тобой происходит, но сейчас все изменится, – рычит он, и я поднимаю голову, словно бросая ему вызов.

– Ты прав, Вик, – говорю я, – я хочу развестись.

Глава 11

Все мое тело охвачено огнем: руки, ноги, голова и даже волосы – все пульсирует в такт с каждым глухим ударом моего сердца. Кажется, что на мне нет места, которое бы не болело. Но я все равно встаю с кровати. Только мысль об отъезде заставляет меня двигаться, манит к себе словно магнитом.

– А теперь прими душ, – говорит она, – вымой волосы, приведи себя в порядок и оденься. Это убедит Вика, что ничего не изменилось.

Конечно, он все еще надеется, что основательной взбучки, которую он устроил мне прошлой ночью, будет достаточно, чтобы подавить мой бессмысленный бунт. Но боль только укрепила мою решимость, я точно сбегу от него. И если он думает, что убедил меня остаться, он ошибается.

Я захожу на кухню, когда Вика уже нет дома. Но меня не волнует мысль, что я больше никогда его не увижу. Это вызывает у меня меньше беспокойства, чем я ожидала. Я чувствую лишь усталость. Удивительно, что человек моего возраста может быть настолько измотанным.

Я смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида, ожидая, пока машина прогреется. В этот раз он не прикасался к моему лицу, чего я не могу сказать о других частях тела. Мои руки покрыты синяками, и мне пришлось надеть под форму рубашку Хенли с длинными рукавами, чтобы скрыть их. Я уже усвоила этот урок. Последнее, чего бы мне хотелось, это чтобы Грэйсин увидел, что сделал мой муж. Я не знаю, как бы он поступил, узнай это, и мне бы не хотелось это выяснять.

Сегодня моя цель – не привлекать к себе внимания, выполнить все необходимые обязанности и вернуться домой, чтобы собрать вещи и как можно скорее уехать.

Мне кажется, что дорога до лазарета занимает целую вечность. Холодный воздух только усиливает боль в уставших мышцах, и когда я наконец приезжаю, то чувствую себя как огромный пульсирующий синяк.

К счастью, патологически пунктуальный Грэйсин еще не пришел. Но как только я включаю рацию, офицеры сообщают мне, что я должна встретиться с ними в главном холле.

В это же время снаружи медицинского пункта раздаются крики.

– Пригнись, мать твою! – кричит офицер. – Эй, медсестра!

В моей крови бурлит адреналин, который придает мне сил и заставляет двигаться быстрее. Однако, когда я вижу, что ждет меня в коридоре, мне хочется убежать обратно в лазарет и спрятаться. Между тремя полицейскими стоит заключенный, он отчаянно пытается вырваться на свободу. Я узнаю в нем мужчину, которому несколько недель назад накладывала швы в присутствии Грэйсина. А спустя еще несколько секунд я вспоминаю его имя – Сальваторе. Медленно вздохнув, я осознаю, что уже чувствую смертельную усталость, а ведь день только начался.

Как же это печально, что в то время, когда мне так нужна передышка от происшествий, случается нечто неожиданное. С тревогой и некоторым недоумением я слежу за тем, как офицеры наконец справляются с Сальваторе. Однако тот смеется, будто это всего лишь игра, и ему невдомек, что он находится в тюрьме, на самом низу социальной иерархии.

Каково это – быть настолько уверенным в себе?

Мне кажется, что сейчас в моей жизни нет ничего, в чем я могла бы быть полностью уверена. Я чувствую себя как пушинка одуванчика, подхваченная ветром, и мое направление зависит только от его прихоти.

Я стараюсь дышать глубже, чтобы успокоиться и взять себя в руки, однако понимаю, что скоро увижусь с Грэйсином, и сохранять спокойствие мне будет уже нелегко.

Будто вызванный моими мыслями из глубины тюрьмы через несколько минут Грэйсин появляется передо мной. Его присутствие немного успокаивает меня, даже несмотря на ощущение, что моя жизнь рушится. Он и Сальваторе смотрят друг другу в глаза и между ними будто происходит какой-то безмолвный разговор. Грэйсин напряжен, будто натянутая пружина, а Сальваторе рычит и пытается вырваться из хватки офицеров. Интересно, знают ли они друг друга или их знакомство ограничивается лишь той встречей, когда я накладывала швы Сальваторе?

– Следуйте за нами в лазарет! – восклицает один из офицеров, но Сальваторе вновь бросается вперед, пытаясь освободиться из их рук. На его теле видны повязки, некоторые из которых окрашены ярко-красной кровью. Неужели Грэйсин с ним подрался?

– Черт возьми, какой здоровенный ублюдок. Успокойся, мать твою!

Благодарная за возможность отвлечься я следую за командой полицейских, которые проносят Сальваторе через медицинский центр и укладывают на каталку. Мои пальцы дрожат, когда я провожу ими по волосам.

Когда моя жизнь начала катиться по наклонной?

К тому времени, как мы добираемся до лазарета, Сальваторе уже успокаивается. Он позволяет полицейским переложить его на больничную койку, словно на королевский трон. Грэйсин молча следует за мной, и я жестом прошу его достать из шкафа необходимые медикаменты, а сама надеваю перчатки.

– Вы сможете держать ситуацию под контролем? – спрашивает один из полицейских, в то время как другие приковывают заключенного к кровати. Когда Сальваторе видит, что Грэйсин возвращается, то начинает кричать.

Врач, ответственный за медицинскую часть и лазарет, спешно входит в кабинет, как это часто бывает, когда он сосредоточен на своей работе. Он с силой хлопает дверью, а затем с холодной точностью протирает спиртовой салфеткой плечо Сальваторе и вводит иглу в кожу. Сальваторе пытается сопротивляться воздействию седативного препарата, но вскоре засыпает. Через несколько минут он уже не двигается. Врач дает мне указания осмотреть старые раны, перевязать новые и наблюдать за любыми изменениями в его состоянии до тех пор, пока он не придет в сознание.

– Конечно, – отвечаю я и замечаю, что офицер, стоящий в дверях, ждет, пока я обращу на него внимание. – Все будет хорошо.

– Вы уверены? – спрашивает офицер, переводя взгляд на грозного Грэйсина, стоящего у койки.

Я закатываю глаза, снимаю старую повязку с раны Сальваторе и заменяю ее на новую.

– Уверена. Позвольте мне выполнять свою работу.

Когда мы снова оказываемся наедине, я поворачиваюсь к Грэйсину. Он отрывает взгляд от лежащего без сознания заключенного и смотрит на меня.

– Чего ты хочешь от меня? – слова сами собой срываются с моих губ. – С тех пор как мы встретились, ты перевернул мою жизнь, и я хочу понять, почему. Чего ты надеешься достичь в итоге?

Внезапно Грэйсин застывает в неестественной позе, и его тело словно каменеет.

Как ему удается сохранять такой невероятный контроль, когда я, кажется, распадаюсь на части?

– Тесса, – произносит он низким, глубоким голосом, – я думаю, мы оба знаем, чего я хочу.

Чтобы избежать ответа на его вопрос, я стараюсь сосредоточиться на том, чтобы стереть кровь со лба Сальваторе.

– Помоги мне перевернуть его, нужно сменить повязку.

Я сдерживаю себя, чтобы не задать Грэйсину вопрос, почему он не может оставить меня в покое. Промывая и перевязывая раны Сальваторе, я снова и снова напоминаю себе, что это не моя забота. Я просто делаю свою работу и, как только закончу с Сальваторе, завершу свою смену, покину этот лазарет и буду свободна.

– Не мог бы ты это выбросить? – рассеянно прошу я, протягивая Грэйсину ком грязных бинтов.

Я настолько погружена в свои мысли, что не замечаю, как он стоит неподвижно, игнорируя мою просьбу. Когда я поднимаю глаза, чтобы отчитать его за невыполнение приказа, то замираю.

Сначала я не могу понять, что вижу. Кажется, что связь между моими глазами и мозгом нарушена. Грэйсин, которому пришлось перейти на другую сторону койки, чтобы помочь мне перевернуть пациента, держит в правой руке медицинские ножницы. Их острые концы вонзились в шею Сальваторе, и из раны хлынула кровь, забрызгав его шею.

Кажется, проходят часы, но наконец тяжесть, давившая на мои шею и плечи, исчезает, и я могу встретиться взглядом с Грэйсином. Раньше я часто замечала, как он закрывается от окружающих. Так в день нашей первой встречи в этом кабинете выражение его лица было сложно прочитать. Но в этот раз я поражена тем, что вижу на его лице.

Мне хочется убежать, оказаться как можно дальше от этой опасности, но я не могу оставить своего пациента. А та часть меня, которая откликалась на прикосновения Грэйсина, не может оставить и его. Пусть даже без объяснения происходящего.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, чувствуя, как перехватывает дыхание, а в голове шумит. – Убери от него свои руки!

Однако сейчас те же самые руки, что дарили мне такое удовольствие, стали твердыми, как у хирурга, и готовы к убийству.

Я не могу позволить ему это сделать!

Я ожидаю, что Грэйсин что-то скажет мне, выдвинет требования или будет о чем-то умолять. Но он хранит молчание и лишь смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Его тело выдает намерения еще до того, как он успевает что-то сделать. Однако я не успеваю остановить его, и он решительно вонзает ножницы в шею Сальваторе, нанося смертельный удар.

Глава 12

Я в ужасе кричу и бросаюсь к заключенному, чтобы попытаться остановить кровотечение. Однако крови слишком много, и она льется слишком быстро. Мой пациент словно спит и не пытается сопротивляться, а Грэйсин вытаскивает ножницы из его горла, и жизнь медленно покидает тело Сальваторе.

Проходит несколько секунд, прежде чем Сальваторе начинает дергаться, а затем снова замирает. Я смотрю на темно-красную кровь, которая покрывает мои руки, и отступаю назад. Все, что я понимаю, – это то, что мне нужно как можно скорее убраться отсюда. Я хочу оказаться в другом месте, подальше от Вика, от этого места и от Грэйсина.

Я разворачиваюсь, собираясь уйти, но Грэйсин неожиданно подходит ко мне сзади.

– Не так быстро, – шепчет он мне на ухо, и я вздрагиваю. Я прижимаюсь к нему всем телом, чувствуя одновременно жар и холод. – Мы еще не закончили.

– Пожалуйста, не убивай меня, – умоляю я. – Прошу, отпусти меня, я никому ничего не скажу.

– О, я знаю, что не скажешь, – говорит он, обхватывая меня руками, – пока я занимаюсь нашим другом, ты будешь вести себя очень тихо. А если кто-нибудь войдет, скажешь им, что уже перевязала его раны. Ты сможешь это сделать, мышонок?

Мне становится жутко холодно, будто на меня свалился весь мороз в Мичигане.

– Ты ублюдок! – восклицаю я.

– Эй, не расстраивайся так сильно. Просто делай, как я прошу, и больше никто не пострадает.

Если бы у меня было что-то в руках, я бы с радостью запустила это в его лицо, на котором он тщательно скрывает свои эмоции. Однако моя жажда мести отступает, когда я слышу скрип кроссовок по кафельному полу и понимаю, что кто-то приближается. Кровь отливает от моего лица, и, стараясь не поддаваться чувствам, я пытаюсь найти выход из сложившейся ситуации.

– Эй, Тесса, ты в порядке? – доносится до меня голос Энни из коридора.

Я чувствую, как напрягаются мои плечи, и быстро моргаю, пытаясь продумать план отступления, а Грэйсин, словно угадав мои мысли, крепче обнимает меня.

– Не совершай опрометчивых поступков, – говорит он. – Вытащи меня отсюда, и я больше никому не причиню вреда.

– Отсюда? – задыхаясь, спрашиваю я.

– Блэкторн. Вытащи меня из Блэкторна, и я не причиню ей вреда. Провези меня через охрану, не привлекая внимания, и я не расскажу твоему супругу, чем мы с тобой занимались и как сильно тебе этого хотелось.

– Да отпусти же ты, – я пытаюсь вырваться из его объятий, но он лишь крепче сжимает меня.

– Решайся, мышонок, – говорит он, когда шаги раздаются уже за дверью, – или все закончится прямо здесь.

– Если я выполню твои требования, ты не причинишь ей вреда? – я не доверяю ему, но не хочу, чтобы он причинил вред кому-то еще, особенно Энни, которая этого не заслуживает.

– Я не причиню ей вреда, но тебе нужно избавиться от нее так, чтобы она ничего не заподозрила. Иначе мне придется позаботиться о ней.

Я не хочу знать, что значит «позаботиться о ней», поэтому вырываюсь из его объятий, и на этот раз он отпускает меня. Прежде чем Энни успевает завернуть за угол и войти в кабинет, я накрываю неподвижное тело Сальваторе еще одним одеялом, надеясь, что оно скроет большую часть крови на его теле.

У меня нет времени на мытье полов, поэтому я надеюсь, что она не заметит беспорядок. Я не могу убрать кровь со своей рабочей формы, но мне удается стереть большую часть с рук полотенцем и бросить его за койку как раз в тот момент, когда я вижу ее обеспокоенное лицо.

– Эй, – произносит она торопливо, – я услышала твой крик и хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

Она замолкает, увидев мою одежду, испачканную кровью, и Грэйсина, стоящего в нескольких метрах от нее.

– Тесса…

– Наверное, я выгляжу ужасно, да? – я пытаюсь рассмеяться, но вместо этого чувствую лишь першение в горле. – Нам только что привезли этого парня с ужасной ножевой раной. Он истекал кровью, как сукин сын.

– Вот это да, – медленно говорит Энни, и я замечаю, как она напрягается. То ли из-за странной атмосферы, то ли из-за моего необычного поведения. – Ты уверена, что все в порядке?

– Все в полном порядке, просто нужно прибраться, – отвечаю я после небольшой паузы и, не в силах сдержать эмоции, добавляю ей вслед. – Спасибо, что заглянула, и прости, если напугала тебя. Я не знала, что ты сегодня работаешь.

– Мне пришлось поменяться сменами, – говорит она, и я замечаю темные круги под ее глазами. – Ты уверена, что у тебя здесь все в порядке?

– Все хорошо, – я оборачиваюсь через плечо и замечаю непроницаемое выражение лица Грэйсина. – Он как раз собирался помочь мне с уборкой.

Должно быть, Энни замечает в моих глазах какие-то эмоции, которые я не могу контролировать, потому что буквально через секунду она бросилась бежать и звать на помощь. Прежде чем я успеваю что-либо сказать или сделать, чтобы остановить ее или хотя бы повернуться в сторону Грэйсина, он уже пробегает мимо меня, догоняет девушку и обхватывает руками ее горло.

Я вижу, как его руки сжимаются в кулаки, а из ее глаз льются слезы, пока она пытается сделать глубокий вдох. Осознание того, что я позволила этому человеку прикоснуться ко мне, вызывает у меня отторжение. К горлу подкатывает желчь, и я с трудом поднимаю взгляд на Грэйсина, а затем, с удивлением замечаю, что у него такие же глаза, как и у меня. Когда-то они были столь привлекательны, но теперь кажутся безжизненными, словно лед, покрывающий гравий на улице.

– Вывези меня отсюда, – он едва заметно кивает головой, – и я позволю милой маленькой мисс Энни уйти.

– Хорошо! – почти кричу я.

Я бы сделала все что угодно, лишь бы он убрал от нее свои чертовы лапы.

Грэйсин отпускает Энни и что-то шепчет ей на ухо. Я не могу расслышать его слова, но по выражению ее лица понимаю, что он сказал ей что-то угрожающее. Она бледнеет, и я бросаю на нее умоляющий взгляд, надеясь, что Энни осознает: если она не выполнит приказ Грэйсина, он действительно убьет нас обоих.

Если я переживу этот день, то, возможно, просто убью его. И единственное, что удерживает меня от безумия, – это мысли о том, как я могла бы это сделать.

– Не делай глупостей, – предостерегает меня сам дьявол, когда к кабинету приближается еще одна пара шагов.

Удивительно, но именно в тот момент, когда шаги затихают, Энни удается взять себя в руки. Должно быть, слова Грэйсина подействовали, потому что единственным признаком ее страха и недавних слез служат лишь покраснения вокруг глаз и на щеках. Когда Грэйсин садится на одну из больничных коек, я могу только надеяться, что мой контроль над собой столь же абсолютен.

– Как у вас дела? – спрашивает офицер, заглядывая к нам.

Если он и замечает что-то необычное в нашей компании, то никак не показывает этого. Его взгляд блуждает по комнате, не останавливаясь ни на чем конкретном, а затем он кивает на койку, где лежит Сальваторе.

– Доктор разрешил ему вернуться в камеру?

Мне не нужно долго обдумывать свой ответ, потому что он кажется мне таким же естественным, как дыхание. Похоже, я научилась врать лучше, чем думала.

– Мне нужно понаблюдать за ним еще некоторое время. Этот парень серьезно пострадал, возможно, у него сотрясение мозга, – говорю я и с радостью замечаю, что страх не заставляет меня заикаться. Мой голос звучит так же монотонно и неторопливо, как и всегда.

Офицер переминается с ноги на ногу, и я замечаю, что ему явно не по себе. То ли от упоминания о том, как сильно они избили заключенного, то ли от мысли о том, что ему придется ответить за то, что он не вернул его обратно в камеру.

Мне приходится собрать в кулак всю свою решимость, о которой я раньше и не подозревала.

– Вы готовы взять на себя ответственность, если он пострадает из-за вашей спешки? Позвольте мне выполнять свою работу, а вы занимайтесь своей.

Затем я ожидаю, что он скажет в ответ. Обычно люди чувствуют себя некомфортно в напряженном молчании и готовы пойти на все, чтобы его прервать.

– Что ж, вы здесь главные, – произносит он, проведя рукой по волосам, и отходит к двери. – Он в вашем распоряжении.

Он замолкает, возможно, наконец заметив напряжение, которое исходит от нас с Энни.

– Вы уверены, что с вами все в порядке? Если хотите, я могу позвать дежурного офицера.

– В этом нет необходимости, у нас все хорошо, – отвечаю я коротко, но мой тон звучит резче, чем я хотела бы.

Он даже не осознает, насколько прав, и, явно раздраженный моим тоном, поднимает руки.

– Как пожелаете, – произносит он, отступая.

С замиранием сердца я поворачиваюсь к Энни, чтобы попытаться хоть что-то объяснить ей, но она пятится назад. Ее движения настолько быстры, что она чуть не падает, запутавшись в собственных ногах.

– Не надо, – кричит она, – просто не надо!

Грэйсин наблюдает за происходящим, сидя на своей койке. Его лицо остается непроницаемым. Влечение, которое я испытывала к нему с момента нашей первой встречи, превращается в открытую ярость, но я стараюсь контролировать свои эмоции. Ради Энни я должна сделать все возможное, чтобы все прошло гладко.

– Я советую тебе не попадаться на глаза офицерам, пока не наступит подходящий момент, – говорю я ему. – Нам нужно дождаться конца смены, а ты и так уже создал немало проблем сегодня.

– Да, мэм, – отвечает он с заметным весельем в голосе, и я стискиваю зубы, представляя, как вонзаю скальпель ему в живот.

Энни садится за компьютер, оставляя меня наедине с рутиной. Ко мне приходят пациенты, чтобы получить лекарства, а также несколько заключенных, которые проходят ежегодное обследование. Я полностью погружаюсь в работу, но не могу перестать думать о Грэйсине, что тихо сидит в углу.

Когда приходит старшая медсестра и интересуется, не устала ли Энни, я прошу разрешить девушке остаться, объясняя это тем, что мне нужна ее помощь.

Под ее осуждающим взглядом я убираю место преступления. Мои руки дрожат, а по лицу катятся слезы. Я не могу перестать плакать, когда отмываю затирку, которую залили кровью. Это напоминает мне о той ночи, когда я была вынуждена убирать кровь после того, как Вик меня избил.

Подавив отвращение, я бросаю окровавленное полотенце в мусорное ведро, а затем позволяю Грэйсину помочь мне сменить постельное белье на кровати Сальваторе. Когда я заканчиваю и смотрю на него, он кажется просто спящим, и это заставляет меня плакать еще сильнее.

К концу дня я чувствую, как напряжены мои нервы, и не могу унять дрожь в пальцах. Очередной пациент уже несколько минут терпеливо ждет, пока я пытаюсь найти нужную бутылочку среди множества других. Он бросает на меня раздраженный взгляд, а я лишь рассеянно бормочу слова извинения.

Как бы я ни старалась не замечать Грэйсина, все равно ловлю себя на том, что поглядываю на него поверх голов пациентов. Каждый раз, когда он встречается со мной взглядом, я скалюсь, но это вызывает у него лишь улыбку. Очевидно, он уже достиг своей цели, и не собирается продолжать этот маленький спектакль.

Мне очень хочется выцарапать ему глаза.

Когда Грэйсин принимает сидячее положение и смотрит на меня спокойным взглядом, я понимаю, что время пришло. Кивнув, я бросаю взгляд на дверь и замечаю, что офицер вечерней смены уже покинул свой пост. Осознание того, насколько тщательно Грэйсин спланировал всю эту ситуацию, вызывает у меня мурашки. Если он способен на такое, то кто знает, на что еще он может пойти? Убийство может показаться человеку самым ужасным из всех возможных поступков другого человека. Однако после многих лет жестокого обращения со стороны единственного мужчины, которому я, как предполагалось, должна была доверять, я знаю, что есть вещи гораздо страшнее, чем быстрая смерть.

Энни до сих пор не проронила ни слова и не сдвинулась со своего места за письменным столом. Однако когда Грэйсин встает на ноги и направляется в ее сторону, она вжимается в спинку стула, и тот громко скрипит.

– Грэйсин, не нужно…

Но, прежде чем я успеваю закончить свою мольбу, он с молниеносной грацией, которая всегда удивляла меня в его массивном теле, наносит удар по щеке Энни. Девушка закатывает глаза и оседает на стуле. Однако он не обращает внимания на мой протестующий возглас и усаживает ее обратно за компьютер. Когда он заканчивает, я понимаю, что он специально расположил ее тело таким образом, чтобы она сидела спиной к двери. Любой, кто заглянет в окно, подумает, что она работает.

Во время пересменки большинство заключенных обычно ходят в столовую на ужин и обратно. Предполагается, что Сальваторе должен проспать всю ночь, и никто, кроме меня, не знает, бодрствует ли он.

Мое сердце замирает от осознания того, что это происходит на самом деле. Я чувствую, как из-за этого человека рушится моя жизнь.

Все заключенные, которые видели нас вместе, а также охранники, которых он подкупил, поймут, что это я помогла ему сбежать из тюрьмы. Я могу только представить, какие репортажи появятся в новостях и какие судебные процессы последуют за этим. Боже мой, Вик будет в ярости.

– Пора поиграть, мышонок.

Глава 13

– Что именно ты хочешь, чтобы я сделала? – спрашиваю я, облизывая пересохшие губы. В горле першит, и на глаза наворачиваются слезы, но это лишь реакция на панику.

– Я хочу, чтобы ты вызвала скорую помощь.

Мои мысли начинают лихорадочно кружиться, связывая воедино моменты, когда я была слишком увлечена, чтобы разглядеть истинную сущность Грэйсина.

Теперь я понимаю, почему он обратил на меня внимание в тот день, когда мы встретились. И осознаю, почему он не оставлял меня в покое с тех пор. Он сумел проникнуть сквозь мою защиту, когда я была наиболее уязвима.

– Ты… – я сжимаю зубы, чтобы сдержать поток ругательств. – Это твоя последняя игра. Ты преследовал меня не потому, что был обеспокоен тем, что делал со мной мой муж. Тебе было все равно.

Он приближается, но я не отступаю и смело встречаю взгляд, он скользит по моему суровому лицу.

– Накажешь меня позже, – говорит он. – Звони!

Грэйсин возвращается к компьютерам, где Энни, словно в трансе, склонилась над клавиатурой. Он кладет руку ей на голову и рассеянно гладит по волосам. Угроза уже написана, скреплена печатью и доставлена.

Когда я беру трубку и набираю номер диспетчерской, мои руки не дрожат. В трубке раздаются гудки, они тянутся несколько долгих секунд, а затем я слышу знакомый голос:

– Диспетчерская, говорит сержант Беннет. Чем я могу вам помочь?

– Сержант Беннет, это медсестра Эмерсон из медицинского отсека. У меня здесь пациент, нуждающийся в скорой помощи для транспортировки в больницу.

– Номер заключенного и собранный анамнез.

– Заключенный под номером 8942589 жалуется на боль в животе, подозрение на аппендицит, его необходимо перевести для дальнейшего обследования, – быстро отчитываюсь я, чтобы казалось, что я просто выполняю свою работу.

– Подготовьте заключенного к транспортировке.

– Благодарю, – говорю я и кладу трубку.

Повернувшись к стоящему за моей спиной Грэйсину, я приказываю:

– Ложись на каталку. Тебе должно быть плохо.

– Мне нравится, когда ты такая смелая, – говорит он с улыбкой и, забираясь на каталку, удобно устраивается на ней.

– А мне нравится, когда ты молчишь, – отвечаю я.

– Ты только облегчаешь мне задачу, мышонок, – произносит он с ноткой удовольствия в голосе.

Я пристегиваю его к каталке, затем проверяю содержимое карманов, чтобы убедиться, что ключи от машины на месте. У меня не так много времени, пока они не погрузят его в машину скорой помощи. Это моя единственная возможность сбежать.

Следующий человек, который войдет в эти двери, найдет Энни. А я не могу рассказать полиции о произошедшем, ведь тогда стану свидетелем или, что еще хуже, соучастником, и меня могут подвергнуть преследованию. Поэтому я должна уйти до того, как это случится. Я не знаю, куда отправлюсь, но это место должно быть так далеко, чтобы ни Вик, ни полицейские, ни Грэйсин не смогли меня найти. Может, необитаемый остров посреди океана.

– О чем ты так сосредоточенно думаешь? – спрашивает Грэйсин, пока я качу его по коридору.

– О своем отпуске, – говорю я, – а теперь заткнись! Предполагается, что ты не в состоянии говорить от боли.

– Продолжай говорить со мной в таком тоне, и небольшая часть меня действительно заболит от напряжения.

– Например, твоя голова, потому что я могу случайно уронить тебя на бетон. Пожалуйста, помолчи, пока мы не доберемся до скорой.

Прежде чем он успевает ответить, появляется офицер, которого вызвал прилежный сержант. Они с Беннетом направляются к нам, чтобы проводить до машины. В этот момент я осознаю, что у меня есть возможность сбежать, но могу лишь следовать за офицером, который забрал у меня каталку.

Мне приходится делать два шага за один его, пока мы быстро направляемся по тюремному коридору к западным воротам, где нас ждет карета скорой помощи. Все начинает происходить словно в ускоренном темпе, и я смотрю вокруг будто через какой-то фильтр. Если бы не он, серьезность ситуации просто бы меня сломила. Когда приступ паники начинает усиливаться, я чувствую, как чья-то рука касается моей. Я поднимаю глаза и вижу Грэйсина, наблюдающего за мной с каталки.

– Ты можешь это сделать, Тесса, – говорю я себе, быстро отдергивая руку и делая глубокий вдох.

Мы выходим на улицу, и я с досадой осознаю, что забыла надеть верхнюю одежду. Холодный воздух обжигает мою кожу, и мне кажется, что выйти без пальто – это все равно что прыгнуть в Атлантический океан, как в фильме «Титаник». Только в моем случае рядом со мной нет героя, который мог бы отговорить меня от этого шага. Сейчас именно злодей вынуждает меня совершить этот отчаянный поступок.

Машина скорой помощи уже стоит рядом с диспетчерской вышкой, а в ее кабине сидит еще один полицейский. В глубине души я надеюсь, что что-то пойдет не так. Я жду, что кто-то обнаружит Энни или Сальваторе, обратится к Грэйсину, усомнившись в его боли, или задаст мне какой-то вопрос. Однако ничего не происходит.

Сопровождающий нас офицер направляет каталку к задней части машины, и я цепляюсь за нее, словно за спасательный круг в бушующем море моей неуверенности. Из скорой помощи выходит парамедик. Они с полицейским легко перекладывают Грэйсина на носилки и затаскивают в машину. К моему животу подступает неприятное, маслянистое ощущение, и только стиснутые зубы не дают мне закричать. Спустя несколько секунд полицейский запрыгивает вслед за Грэйсином, и парамедик захлопывает дверь. Я отступаю назад, поскальзываюсь на асфальте и, чтобы не упасть, вслепую хватаюсь за дверную ручку.

Машина скорой помощи подъезжает к воротам, и водитель ждет, пока они откроются. Мое сердце стучит как сумасшедшее, подпрыгивает к горлу, пока я ожидаю, что кто-нибудь поднимет тревогу. Однако скорая помощь спокойно покидает территорию Блэкторна, а за ней без лишнего шума следует полицейский фургон. Удивительно, но когда жизнь человека рушится прямо у него на глазах, это происходит почти незаметно.

На обратном пути в диспетчерскую через тюремный двор я ожидаю, что кто-нибудь остановит меня и спросит о Грэйсине. Я вздрагиваю от каждого звука и замираю, затаив дыхание, когда слышу приближающиеся шаги или голоса. Но люди проходят мимо, даже не глядя на меня. Это безразличие должно было бы меня успокоить, но оно вызывает противоположный эффект. Оно усиливает мою тревогу до такой степени, что мне кажется, будто моя душа вот-вот разорвется от напряжения.

Я возвращаюсь в раздевалку, чтобы забрать свои вещи, но закрывая дверцу шкафчика понимаю, что, возможно, пришла сюда в последний раз. Поэтому я снова открываю ее, убираю все лишнее и выбрасываю мелкий мусор, который остался внутри. Моя сумка теперь тяжелее обычного, а шаги неуверенные и медленные. В диспетчерской царит хаос. На дежурстве находятся два офицера, но они настолько заняты, что не сразу замечают меня, стоящую по ту сторону толстого стекла. Один из них удивленно приподнимает бровь, когда я возвращаю ключи и расписываюсь в журнале, ведь моя смена еще не закончилась. Энни остается единственной дежурной медсестрой, однако они не произносят ни слова, а я не решаюсь обратить на это внимание.

– До завтра, – говорит мне офицер, и я пытаюсь ответить, но не могу собраться с мыслями и вложить в свои слова хоть каплю энтузиазма.

Я не вернусь. Либо я сбегу отсюда, либо сама окажусь в тюрьме.

По дороге домой меня охватывает странное чувство, которое сначала вызывает шок, а затем словно накрывает пеленой оцепенения. Я благодарна судьбе за это состояние, ведь оно словно стирает все мои сомнения, страхи и надежды, позволяет воспринимать окружающий мир словно сквозь мягкий, теплый слой пушистого хлопка.

Мне удается без проблем доехать до дома, но это лишь благодаря тому, что я опытный водитель. Паркуюсь я на автомате и сразу же спешу в спальню, чтобы собрать вещи. Не вижу причин откладывать отъезд, я не хочу рисковать и оставаться, пока сюда не придут полицейские. В спальне я быстро собираю вещи: нижнее белье, футболки, джинсы. Мне не нужно ничего особенного, в том числе и кошмарное белье, которое покупал для меня Вик. Оно так и остается лежать в ящике. Сначала я подумываю о том, чтобы сжечь его, но потом решаю, что это не имеет смысла.

Забрав свои вещи из ванной, я осматриваю комнату, в которой жила последние три года. Здесь нет ничего, что могло бы напомнить мне о детстве: ни фотоальбомов, ни детских одеялец. После медового месяца я избавилась от всех вещей, которые привезла после нашей свадьбы, и даже перестала заниматься любимым скрапбукингом. Я не хочу брать с собой ничего, кроме одежды. Возможно, это к лучшему, и я смогу начать все сначала.

Я закидываю сумку на плечо и иду к входной двери, уже мысленно составляя план побега. Возможно, я отправлюсь в Мексику или в другое место, где яркое солнце поможет мне развеять тоску.

Я бы даже не заметила рисунок, если бы он не был приклеен скотчем к двери прямо на уровне моих глаз. И я знаю только одного человека, который мог бы это сделать.

Глядя на рисунок, я не замечаю, как начинаю судорожно шептать:

– Нет, нет, нет, нет…

Мои слова звучат все громче, пока я не срываюсь на крик, захлебываясь от слез. На этом рисунке я изображена в день, когда посетила его тюремный отсек. Я стою за решеткой: мои глаза блестят, а руки сжимают металл, словно в любовном порыве.

Я убеждена, что это всего лишь плод моего воображения, как ночной кошмар, который кажется явью. Я не могу поверить в то, что Грэйсин действительно стоит в дверях, пока он не произносит мое имя.

Глава 14

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, будто могу найти ответ в окружающем пространстве. Но это уже не имеет значения. Я понимаю, почему он здесь, и солгала бы, если бы сказала, что не ожидала его увидеть снова.

Когда он заходит внутрь и закрывает за собой дверь, я замечаю, что он сменил одежду. На нем больше нет привычной тюремной формы. Я щурюсь, пытаясь разглядеть, во что он одет, пока он не выходит на свет. И тут до меня доходит. Эти брюки кажутся мне очень знакомыми, потому что я каждый день вижу их на работе. Не нужно быть гением, чтобы понять: человек в этих брюках сбежал из машины скорой помощи, забрав их у офицера, который ехал с ним.

– Ты… – я проглатываю ком в горле и задаю вопрос, от которого все внутри переворачивается. – Ты убил их?

Грэйсин удивленно поднимает бровь и после небольшой паузы отвечает:

– Нет, я их не убивал.

Если бы я не знала его лучше, то сказала бы, что его голос звучит почти устало. Однако это не так. Его энергия словно волнами расходится по прихожей, заставляя мой пульс биться в такт с ней. Адреналин поднимается по моим венам и воспламеняет кровь.

Когда он приближается, я отступаю, не сводя с него глаз, и, охваченная яростью, ищу, чем можно защититься. Я измучена тем, что в этом доме меня постоянно преследуют и что такие люди, как он, запугивают и мучают меня. Поэтому вместо того, чтобы убежать, я бросаюсь на него. Грэйсин оказывается не готов к такому порыву и не успевает среагировать. От моего толчка он отступает и натыкается на стену, фотографии с которой падают на пол, осыпаясь дождем битого стекла. Грэйсин поднимает руки, чтобы защитить свое лицо, а я бросаюсь на него с кулаками, выплескивая всю свою ярость и разочарование. Я наношу удары и царапаю каждую часть его тела, до которой могу дотянуться. Из моей груди вырываются нечленораздельные звуки, и вскоре я начинаю задыхаться от напряжения. Я впиваюсь ногтями в его щеку и шею, но, что-то пробормотав, Грэйсин легко перехватывает мои запястья и прижимает меня бедрами к дивану.

– Зачем ты пришел? – кричу я. – Я вытащила тебя из тюрьмы, ты добился своего!

Внезапно он замирает и прижимается ко мне так близко, как только может. Мое сердце начинает биться чаще, а пульс ускоряется.

– А что, если я хочу тебя? – тихо спрашивает он.

Я открываю рот, но на этот раз не могу подобрать слова для ответа. Ведь это было последнее, что я ожидала от него услышать. А когда мне удается заговорить, мой голос звучит как хрип.

– Ты с ума сошел? – спрашиваю я, пытаясь отстраниться от него. – Ты приперся сюда после всего, что натворил, и ради чего? Ради секса? Да пошел ты!

– Пойдем со мной, – говорит он, не обращая внимания на мои вопросы, и в моем мозгу словно происходит короткое замыкание.

– Что?

Его хватка на моих запястьях ослабевает.

– Пойдем со мной. Давай уедем вместе.

– Ты же несерьезно! – восклицаю я. – Ты только что убил человека! Я ни за что и никуда с тобой не пойду.

– Я абсолютно серьезен, – говорит он. – Ты не можешь оставаться здесь, так что пойдем со мной. Я могу обеспечить твою безопасность.

– Обеспечить мою безопасность? Ты скрываешься от полиции, а я только что помогла тебе сбежать из тюрьмы.

У меня вырывается смешок, и, согнувшись пополам, я прячу лицо у него на груди, не в силах сдержать переполняющие меня эмоции.

– Полагаю, это означает, что мне тоже придется скрываться от копов.

– Тогда тем более, бежим со мной, – предлагает он, приподнимая мой подбородок.

Я не успеваю ответить на его вопрос, потому что в этот момент в парадную дверь входит Вик. Кажется, мое сердце перестает биться, а тело деревенеет, но Грэйсин без колебаний закрывает меня собой, защищая от мужа.

Только не это!

Когда Вик наконец замечает нас в гостиной, он тяжело вздыхает, и его глаза расширяются. Если бы обстоятельства не были столь серьезными, выражение его лица можно было бы назвать почти смешным. Его щеки краснеют от гнева, а в уголке виска начинает пульсировать вена. Он делает шаг вперед и натыкается прямо на кулак Грэйсина.

Я и раньше подозревала, что он способен на насилие, но даже в самых страшных своих кошмарах не могла представить, как он будет избивать Вика. Звук ударов кулаков о плоть вызывает у меня воспоминания о том, как со мной обращался Вик. Мой внутренний голос настойчиво призывает вмешаться и остановить Грэйсина. Я знаю, что мы можем просто уйти, но не могу заставить себя произнести эти слова. Вместо этого я испытываю болезненное, извращенное удовлетворение от звука каждого удара. Я даже не думала, насколько нуждаюсь в этом.

Буквально через несколько секунд лицо Вика заливает кровь, один глаз начинает заплывать, но Грэйсин продолжает наносить удары.

– Ты, чертов кусок дерьма! – кричит он, с трудом поднимая безвольное тело Вика. – Ну, как ты себя чувствуешь, ублюдок?

– Да пошел ты! – кричит Вик, сплевывая кровь и зарабатывая еще один удар.

Раздается хруст, и он вскрикивает. Его голова запрокидывается назад, а из носа хлещет кровь.

Грэйсин собирается нанести еще один удар, но внезапно Вик отскакивает в сторону и хватает с приставного столика лампу. Это довольно дорогая и тяжелая вещь, и я с ужасом смотрю, как она летит в голову Грэйсину, и он падает на пол возле кофейного столика.

Я бросаюсь к нему, проверяю пульс и чувствую огромное облегчение, когда ощущаю слабое биение под своими пальцами. Но у меня нет времени внимательно осмотреть Грэйсина, потому что Вик, пошатываясь, подходит ко мне и, вцепившись в мои волосы, поднимает меня на ноги. Я поворачиваюсь, инстинктивно схватив пистолет, который всегда держала под рукой на случай, если понадобится защищаться от Грэйсина.

– Ты действительно думаешь, что сможешь выстрелить в меня, девочка? – с раздражением в голосе смеется Вик. – У тебя, черт возьми, не хватит на это духа, жалкая тварь.

Грэйсин издает тихие звуки, похожие на стоны, и, выпрямившись, я направляю пистолет в сторону Вика.

– Заткнись и не шевелись, – говорю я Вику. – Одно движение, и я без колебаний всажу пулю тебе в голову.

Внезапно я замечаю рядом с собой какое-то движение и, опустив взгляд, вижу, что Грэйсин обхватывает мою лодыжку своей израненной рукой. Его прикосновение, как никогда прежде, успокаивает меня. Я черпаю в нем силы и смотрю в лицо Вика.

– И что ты собираешься делать, пристрелишь меня? – смеется он, а по его губам и подбородку стекает кровь. – Это будет то еще зрелище.

– Грэйсин, – обращаюсь я к его распростертому на полу телу, – ты можешь подняться?

Он обхватывает голову рукой и со стоном принимает сидячее положение.

– А идти можешь?

Я хочу помочь ему, но не могу оторвать взгляд от Вика.

Грэйсин поднимается на четвереньки, а затем медленно выпрямляется.

– Да, – отвечает он, но его голос звучит так, словно шины шуршат по гравию, – я в полном порядке.

Вик приближается к нам, и я вновь поднимаю пистолет.

– Не стоит, – с трудом произношу я.

– Если ты хочешь выстрелить в меня, то стреляй, – говорит Вик. – Не тяни.

Наблюдая за ним краем глаза, я помогаю Грэйсину подняться на ноги, используя свободную руку. Это оказывается непростой задачей, учитывая его внушительные габариты.

– Я тоже в порядке, – говорю я Грэйсину.

– Он в порядке, ты в порядке, мы все в полном порядке, – говорит Вик. – Ты собираешься объяснить мне, какого хрена он делает в моем доме?

– Я ухожу от тебя, Вик, – с облегчением произношу я слова, которые, как мне казалось, никогда не смогу произнести вслух. – Мы сейчас уйдем, и ты не пойдешь за нами.

– Ты никуда не уйдешь, – рычит Вик, делая угрожающий шаг вперед.

Я чувствую, как Грэйсин вздыхает за моей спиной, но ему не нужно ничего говорить. Впервые с тех пор, как Вик начал меня избивать, я ощущаю безопасность в его присутствии. Вместо того чтобы упасть на колени, я выпрямляю дрожащую руку и указываю пистолетом на дверь.

– Подними руки и отойди от двери!

Ноздри Вика раздуваются, но он не делает ни того, ни другого, хотя, честно говоря, я не ожидала, что он послушается.

– Знаешь, – говорит он, – я с самого начала был уверен, что ты шлюха. Белое отребье навсегда останется белым отребьем.

Я слегка отклоняю ствол в сторону и нажимаю на спусковой крючок. Пуля попадает в стену, гипсокартон рассыпается, и взметнувшаяся пыль покрывает руку и лицо Вика. Когда он отскакивает в сторону, я отшатываюсь назад, но натыкаюсь на твердую грудь Грэйсина.

– Боже мой, да ты с ума сошла, – говорит Вик, когда к нему возвращается голос, хоть и с легкой дрожью.

– Ты совершенно прав, – отвечаю я, – но сейчас пистолет в моих руках, и я могу причинить тебе боль просто ради забавы. Так что перестань болтать и отойди.

Вик смотрит на меня так, словно никогда раньше не видел. И это действительно так. По крайней мере, я чувствую себя обновленной, словно больше не являюсь для него просто «боксерской грушей».

По крайней мере, Вик выполняет мои указания. Выстрел настолько напугал его, что он отступает от двери. Воспользовавшись его замешательством, я медленно начинаю двигаться в том направлении. А когда он тоже начинает двигаться, не смею даже смотреть на него. Потому что знаю, что собираюсь сделать с ним, когда мы выберемся отсюда. Если это у нас получится.

Я направляю пистолет Вику в живот, и он поднимает руки. Грэйсин первым доходит до двери, и в тот момент, когда я думаю, что могу пережить эту ночь, Вик бросается на меня. Я ощущаю отдачу в руках еще до того, как мой разум осознает, что произошло. Это чувство потрясает меня до глубины души, пронизывает насквозь и почти вызывает онемение в руке. Я была готова к первому выстрелу, но второй удивил меня не меньше, чем Вика.

Я с ужасом наблюдаю, как мой муж начинает задыхаться, и замечаю, что из небольшого отверстия в его груди сочится кровь. Он хрипит, безуспешно пытаясь остановить кровотечение руками, и вскоре падает на пол.

Глава 15

Пистолет падает на пол, и охваченная отчаянием я опускаюсь на колени, пытаясь помочь Вику зажать рану в груди. Все мои усилия оказываются напрасными, а следующие мгновения самыми долгими в моей жизни. Внезапно он испускает последний вздох, а его пальцы, сжимающие мои, сначала расслабляются, а затем безжизненно опускаются.

– Вик! – я хватаю его за плечи. – Звони 911!

Я кричу в отчаянии, поднимая взгляд на подошедшего к нам Грэйсина.

– Вызови скорую! – повторяю я.

Когда Грэйсин не реагирует, я даю ему пощечину. Однако он лишь смотрит на меня с каменным выражением лица, и мне хочется причинить ему боль.

– Почему ты просто стоишь здесь? Он же умирает! – в ярости кричу я.

– Ты ничего не можешь сделать, – отвечает Грэйсин с холодом, который меня раздражает. – Он мертв.

Я встаю с пола, не в силах больше смотреть в безжизненные глаза Вика. В воздухе витает медный запах его крови, и когда я пытаюсь вдохнуть поглубже, чтобы успокоиться, кислород с трудом проникает в мои легкие, словно через толстое одеяло. Я беспорядочно перемещаюсь по комнате, не видя ничего перед собой, натыкаясь на мебель и ударяясь о стены. Но внезапно сильные руки останавливают меня и прижимают к себе.

– Эй, – произносит успокаивающий голос, – все хорошо, детка. Успокойся, пожалуйста, ради меня. С тобой все в порядке.

Эти слова звучат как утешительная молитва, возвращающая меня к реальности. Постепенно я начинаю осознавать, что происходит, и вскоре все становится на свои места. Как будто я просыпаюсь от ужасного ночного кошмара.

– А теперь, когда ты все поняла, вернись ко мне.

Я открываю глаза и вижу Грэйсина, он смотрит прямо на меня. В его зеленых глазах мелькает облегчение или что-то похожее. Но затем эта эмоция сменяется другой, которая знакома мне гораздо лучше.

Я пытаюсь высвободиться из его объятий, но он держит меня слишком крепко. Наверное, я должна была догадаться, что он меня не отпустит.

– Убери от меня свои руки! – рычу я, и мне приходится оглянуться, чтобы убедиться, что этот голос действительно принадлежит мне. Потому что я никогда не слышала, чтобы он звучал так дико и отчаянно.

– О, я так не думаю, – говорит он, приподнимая пальцами мой подбородок и заставляя посмотреть на него. – Тебе не надоело убегать?

– Убирайся! – кричу я ему в лицо, брызгая слюной. – Ты сломал мне жизнь!

Грэйсин притягивает меня к себе, мы оказываемся грудь к груди, и меня вдруг охватывает приятное оцепенение. Теперь он стоит так близко, что я могу сосредоточиться только на его глазах, устремленных на меня.

– Сломал твою жизнь? Насколько я могу судить, ты получила именно то, чего хотела.

– Это неправда, я этого не хотела, – я качаю головой, но он берет мое лицо в ладони и заставляет замереть.

– Я знаю, чего ты хочешь, – говорит он, а затем переходит в наступление.

Прежде чем я успеваю возразить, его губы накрывают мои. Эмоции, которые я испытываю, кажутся неуправляемыми и непостижимыми, но он доводит их до состояния лихорадочной страсти. Создается впечатление, будто я попадаю в черную дыру приятного небытия, которая отчаянно стремится поглотить меня.

И я так хочу, чтобы меня поглотили.

Я жажду раствориться в его вкусе, пока он не захлестывает меня целиком, накрывая волной желания. Грэйсин словно разрушитель, и мне кажется, что сейчас я начну умолять его о собственном уничтожении.

– Не здесь, – говорит он, возвращая меня к реальности, в которой мы все еще находимся в одной комнате с безжизненным телом Вика.

Меня охватывает леденящий ужас. Кровь моего мужа лужей растекается по блестящему дереву, которое я уже тысячи раз очищала от своей. Вдруг я замечаю, что мои руки тоже испачканы в крови, и на мне все еще рабочая форма, которую я не успела снять. Но Грэйсин не дает мне зациклиться на этом и взяв за руку, ведет в угол коридора. Я иду с ним, потому что хочу спрятаться от ужасной картины в этой комнате. Грэйсин кажется совершенно невозмутимым и сосредоточенным на мне, а я не знаю, чего мне хочется больше – смеяться, плакать или кричать.

– С тех пор как ты кончила в моих объятиях, я не мог перестать думать об этом. Твой запах был на моих руках еще несколько дней, и это сводило меня с ума, – шепчет он мне на ухо.

Я ощущаю его мощный, твердый член, прижатый к моему животу. Грэйсин, с трудом сдерживая нетерпение, срывает с меня рубашку, но потом его взгляд темнеет, потому что он замечает синяки. Он проводит по ним руками, и его прикосновения становятся более мягкими и ласковыми.

– Я счастлив, что этот ублюдок мертв. Он получил по заслугам за то, что сотворил с тобой, – заявляет Грэйсин, опуская меня на пол.

– Нет, – восклицаю я. – Мы не можем! Не здесь, не сейчас.

Я настолько не в себе, что не могу сопротивляться, и с шипением выдыхаю, когда моя спина касается прохладного дерева.

– Да, – говорит он, нежно касаясь моих губ. – Вот так. Я хочу, чтобы ты всегда помнила, каково это – когда меня нет рядом. Я хочу, чтобы ты помнила, какой сильной ты была, когда противостояла ему. Мне важно знать, что ты никому не позволишь больше обращаться с тобой как с пустым местом, даже мне.

– Тогда отпусти меня. Ты же хотел сбежать. Почему ты все еще здесь?

Грэйсин не отвечает. Я чувствую его губы и язык на своей шее, а затем он впивается зубами в мочку моего уха. Его дыхание касается моей кожи, и, несмотря на всю абсурдность ситуации, я прижимаюсь к нему бедрами. Осознание того, насколько ужасным, неправильным и аморальным является то, что мы делаем, лишь усиливает мое желание и жажду большего.

Была ли причина этой глубокой и болезненной тоски в многолетнем насилии, или она возникла из-за его присутствия рядом?

Грэйсин не дает мне ни секунды на то, чтобы прийти в себя. Здесь нет полиции, наручников или решетки и ничто не мешает ему получать то, что он хочет. А хочет он меня.

Он проводит пальцами по моим волосам, а затем сжимает их в кулак и откидывает мою голову назад.

– Я хочу исследовать каждый уголок твоего тела и ощутить твой вкус, – говорит он с легкой хрипотцой в голосе, и, боже, помоги мне, но я хочу, чтобы он это сделал.

– Мы не можем делать это здесь, – повторяю я, укладывая руки ему на плечи. Но мои бедра невольно вздрагивают, когда его вторая рука скользит по груди к поясу рабочей формы.

Внезапно вся моя одежда становится словно невесомой под его прикосновениями, и я, выгнувшись, прижимаюсь головой к дереву в поисках хоть какого-то понимания происходящего. Боль в голове возвращает меня к реальности, и я наклоняюсь, чтобы оттолкнуть его руку.

– Грэйсин, пожалуйста, – умоляю я, стараясь сохранять спокойствие.

– Пожалуйста «что»? – спрашивает он, скользнув рукой под пояс моих брюк и забираясь в трусики. Это прикосновение настолько легкое, что я едва замечаю его на фоне других, переполняющих меня чувств. Я не могу понять, чего он от меня хочет. – Пожалуйста, не останавливайся? Пожалуйста, продолжай? Тесса, говори конкретнее!

Внезапно его пальцы касаются моей влажной, готовой принять его киски, и мы оба издаем стон. Я хочу раствориться в его объятиях, хочу кричать и молить о том, чтобы он никогда не останавливался.

– Пожалуйста, – шепчу я, – нам не следует делать этого здесь.

Я пытаюсь схватить его за запястья, но он слишком силен, а его пальцы невероятно ловки. Всего лишь за несколько секунд они возносят меня на вершину блаженства, словно заключая в объятия звезд.

– Здесь, – шепчет он, – прямо сейчас.

Я снова запрокидываю голову назад, и мои волосы, запутавшись в деревянных панелях пола, вырываются, когда я пытаюсь приподняться. Но я почти не чувствую боли. Где-то в глубине моих нервных окончаний она трансформируется в удовольствие и становится его частью. Я хочу остановиться и прекратить это, но не могу. Мое тело не знает, как себя вести, а разум не может подобрать нужные слова.

– Да, – шепчет он, – позволь мне.

Без промедления он избавляет меня от удобных теннисных туфель, затем снимает медицинскую форму и простые белые трусики.

Грэйсин раздвигает мои ноги, и я оказываюсь лежащей перед ним, словно на пиру. Выражение его лица становится по-звериному прекрасным, и я вижу, как он обнажает белоснежные зубы, прежде чем прильнуть ко мне губами.

– Нет, – хнычу я, но уже отпускаю его запястье, позволяю спуститься ниже, и, схватив за волосы, прижимаю к себе. – Грэйсин, о боже, пожалуйста!

– Кажется, ты не можешь определиться, чего хочешь, мышонок, – говорит он, и его губы смыкаются на моем клиторе.

Мысли растворяются, когда его язык начинает новую атаку на мою плоть. Одной рукой я крепко держу его за волосы, а другой – царапаю спину. Но он не замечает этого и с еще большей настойчивостью преодолевает любое мое сопротивление. Мое тело воспринимает его ласки как нечто невероятное, и, хотя разум все еще пытается понять, что я чувствую. Даже дискомфорт от жесткого деревянного пола под моей спиной и липкий пот не могут остановить приближение оргазма.

Грэйсин раздвигает мои бедра и обхватывает ноги руками, чтобы я полностью открылась перед ним. Его широкие плечи оказываются между моих бедер, и я не могу понять, чего именно хочу – чтобы он остановился или чтоб продолжал. С каждым движением его языка грань между паникой и удовольствием стирается. Он нежно посасывает, покусывает, дразнит и пробует меня на вкус, пока я не начинаю тереться о его лицо и беззастенчиво стонать. Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько грязной – ни когда Вик избивал меня, ни когда я изменила ему с Грэйсином. Но в то же время я никогда не ощущала себя настолько живой. И не знаю, что пугает меня больше.

Ко мне неотвратимо приближается оргазм. Почти плача, я снова пытаюсь вырваться, Грэйсин лишь ослабляет хватку, чтобы приспустить свои штаны. И прежде чем я успеваю хотя бы пошевелиться, входит в меня.

Я кричу, когда меня охватывает наслаждение, сравнимое лишь с мощью мужчины, который его вызывает. Когда он тоже достигает первой кульминации, в этом нет ничего прекрасного. Это жестоко и беспощадно. Но, видя на его лице смесь удовольствия и боли, я прошу о большем, хотя и ненавижу себя за это.

Даже наполовину твердый внутри меня, Грэйсин продолжает двигаться, а я возвращаюсь к реальности и пытаюсь освободиться от его объятий.

В какой-то момент, пока он еще дрожит, мне удается выскользнуть. Однако ощущение, когда его член покидает мое тело, заставляет меня всхлипнуть. Я переворачиваюсь на живот и отталкиваюсь руками от пола, чувствуя, как его сперма вытекает из меня, увлажняя мои бедра и деревянную поверхность под ними. Я ползу, пока моя задница не оказывается на одной линии с его лицом. Тогда он хватает меня за бедра и снова прижимает к полу.

– Куда ты?

– Ты получил то, что хотел, – произношу я, задыхаясь от волнения.

Его присутствие создает в моем сознании настоящий хаос. Я словно борюсь с внутренними противоречиями: я хочу, чтобы он ушел, но умоляю его остаться. Даже мои гормоны не могут определиться с выбором.

– Пожалуйста, отпусти меня, – прошу я.

– Если ты думаешь, что это все, чего я от тебя хочу, то через несколько секунд будешь очень удивлена.

– Что? – внезапно его руки взмывают вверх и разводят мои ягодицы в стороны. Я настолько ошеломлена, что не могу произнести ни слова. Не могу мыслить, но могу ощущать.

Его пальцы нежно касаются моей кожи, а дыхание согревает те места на моем теле, к которым даже Вик никогда не осмеливался прикоснуться. Я пытаюсь отстраниться, но он крепко держит меня, а в следующую секунду прижимается губами к моей плоти. Я забываю, как дышать. Пока Грэйсин пробует на вкус запретное место, я осознаю, что все годы с Виком я думала, что его возможности имеют свои границы. Однако с Грэйсином все иначе – для него нет ничего невозможного, никаких преград, никаких секретов.

– Не нужно, – произношу я с мольбой.

– Нужно, – отстраняясь, отвечает он, целуя меня сначала в одну ягодицу, потом в другую, а затем прижимаясь губами к основанию моего позвоночника. – Я хочу тебя всю, Тесса, и я не отступлю.

Его имя слетает с моих губ, и в этот момент Грэйсин сильнее прижимает меня к полу и просунув руку под живот, дотягивается до клитора. С легким ворчанием он приподнимает мои бедра и осыпает поцелуями анус. Затем Грэйсин скользит языком по запретному месту, а его пальцы на клиторе словно перестраивают мой разум.

Я снова начинаю всхлипывать, ощущая, как он ласкает меня языком, переходя от одного места к другому и обратно. Это чувство невозможно описать иначе как «грязное». Я никогда не отличалась особой застенчивостью в вопросах секса, да и какой в этом был смысл? Но Грэйсин не только без стеснения проникает в мои самые сокровенные уголки, но и не испытывая отвращения, лаская каждую часть моего тела, все еще покрытого его семенем. Даже когда я отчаянно пытаюсь вырваться из его объятий, царапаю ногтями пол, стремясь избежать этого сладостного насилия, я осознаю, что хочу этого.

– Если я отпущу тебя, ты убежишь? – спрашивает он.

Его пальцы продолжают ласкать мой сверхчувствительный клитор, и мои бедра снова начинают двигаться навстречу его языку. Я утыкаюсь лбом в пол в надежде, что это поможет унять головную боль и вернуть ясность мысли, но, увы, ничего не меняется. В происходящем нет никакого смысла, и то, как я отвечаю ему, кажется мне нелогичным.

– Нет, – говорю я, хоть и испытываю отвращение к нам обоим.

– Хорошая девочка.

Грэйсин снова целует мою спину и чуть ослабляет хватку. У меня есть время сделать глубокий вдох, прежде чем я чувствую, как его бедра щекочут мои, и ощущаю тепло его тела, нависающего надо мной. Мой клитор пульсирует с каждым ударом сердца, и, хотя я подумываю о том, чтобы добраться до задней двери, которая находится всего в нескольких футах от меня, все равно выгибаю спину, ощущая его первый восхитительный толчок.

Одной рукой Грэйсин сжимает мои волосы, а другой бедра. В этот момент наши тела сливаются воедино, и это единение словно наполняет меня жизнью. Руки, которые я использовала для того, чтобы отстраниться, теперь упираются в пол. Я снова прижимаюсь к Грэйсину всем телом, а его проникновения становятся глубже, чем когда-либо прежде. Он сжимает мои волосы сильнее и тянет назад, пока я не встаю на четвереньки. После он касается губами моего уха.

– Ты думаешь, что не хочешь этого? – спрашивает он.

Я понимаю, что он имеет в виду нечто иное, чем то, что происходит между нами, и уже не могу отрицать свое желание. Особенно когда начинаю кричать, умоляя его двигаться быстрее и сильнее.

– Ты не должна этого хотеть, – говорит он, впиваясь зубами в мое плечо. – И не должна хотеть меня. Я нехороший человек и делаю плохие вещи для плохих людей.

Он облизывает мою шею, скользя губами по её изгибу.

– И я хочу делать плохие вещи с тобой.

Боже, помоги мне, но я хочу, чтобы он делал эти вещи. На самом деле я уже готова умолять его об этом.

Внезапно Грэйсин с силой хватает меня за волосы и запрокидывает мою голову назад так резко, что мне становится трудно дышать и говорить. Сосредоточившись на том, чтобы втянуть воздух, я не замечаю, как другая его рука медленно скользит по моему телу, пока не достигает места, которое он так старательно готовил. Я издаю приглушенный стон, когда его большой палец нажимает на вход в мое самое сокровенное место. Этого прикосновения достаточно, чтобы мое тело содрогнулось в новых спазмах наслаждения.

– Расслабься, – говорит он.

Кажется, я отвечаю, что не могу, но слова теряются в воздухе, когда его движения замедляются, отдаляя от меня оргазм. Я пытаюсь прикоснуться к его бедру и заставить двигаться быстрее, и по моим щекам текут слезы разочарования.

– Откройся мне, Тесса, и я дам тебе то, что ты ищешь, – говорит он, и его слова сопровождаются долгими и медленными толчками, которые я ощущаю каждой клеточкой своего тела.

Наконец, мои мышцы расслабляются, и я обмякаю в его объятиях. Грэйсин понимает, что теперь может полностью контролировать меня, но не просто принимает это, а просит меня об этом. И я безропотно подчиняюсь.

– Вот так, милая, – говорит он, и я вскрикиваю, когда его большой палец проникает в мой анус.

Отпустив волосы, Грэйсин обхватывает рукой мою шею. Я задыхаюсь, хватая ртом воздух, и чувствую его пальцы уже на своих губах. Не задумываясь, я кусаю их, желая ощутить его вкус и стать частью этого мужчины.

Я беру один палец в рот, и Грэйсин издает первобытный рык. Выгибаясь, чтобы принять его глубже, я понимаю, что на моем теле не осталось ни одного места, которое бы он не отметил. Ни одной части, которую он бы не завоевал. И все же я хочу отдать ему еще больше.

На этот раз меня доводят до предела ни его член, руки или прикосновения, а поцелуи. Он пытается убрать руку, и я с влажным звуком выпускаю его палец изо рта. Обхватив ладонями подбородок, Грэйсин поворачивает меня к себе, чтобы я могла прильнуть к его губам, и я с радостью уступаю. В том, что я позволяю ему делать со мной, нет ничего правильного – ни в прикосновениях его губ, ни в каждом его движении. Но на самом деле это кажется более правильным, чем все, что я когда-либо делала.

Как только эта мысль приходит мне в голову, я всхлипываю в его губы. Оргазм накрывает меня, сметая все сомнения, страхи и здравый смысл. В этот момент что-то меняется и в Грэйсине: когда я сжимаюсь вокруг него, напряжение его мышц ослабевает.

Он убирает большой палец, делает одно долгое и плавное движение, и мой оргазм становится в два раза сильнее. В ответ Грэйсин шипит, наполняя меня своим семенем, и следует за мной за край.

Позже я осознаю, что мы все еще лежим на полу. Когда я пытаюсь пошевелиться, ноги не слушаются. Но это нормально. Тяжесть Грэйсина, лежащего на мне, словно якорь, удерживает меня на земле. И только когда он отодвигается в сторону, я ощущаю холод реальности, но его руки и ноги все еще переплетены с моими.

– Нам нужно уходить, – наконец говорит он, но мой мозг все еще не может сосредоточиться. – Скоро сюда прибудет полиция, и нам не следует оставаться здесь в это время.

Все внутри меня словно оживает.

– Нам нужно уходить, – повторяет он и встает, застегивая штаны.

Я пытаюсь отыскать рабочую форму и нижнее белье, но в кромешной тьме коридора не могу их найти. Возможно, это и к лучшему.

Когда холод охватывает мои кости, а воспоминания о безжизненном теле Вика снова всплывают в моей памяти, я думаю о том, что только что произошло между мной и Грэйсином. Но я решаю отложить эти мысли на потом, надеясь, что смогу разобраться в них позднее, когда ощущение ноющей пустоты внутри моего тела перестанет быть таким сильным.

Грэйсин возвращается с моей формой в руках. Я быстро одеваюсь, и мои щеки то краснеют, то бледнеют, внутри борются смущение и ужас.

– Одевайся, я пойду за машиной, – говорит он и целует меня, оставляя на губах мой собственный вкус.

Глава 16

Как только Грэйсин уходит, я встаю и одеваюсь, потому что не хочу оставаться здесь, когда он вернется. Несмотря на мое глубокое желание вновь пережить те эмоции, которые он во мне вызвал, я не могу себе этого позволить. Раньше я думала, что мой брак с Виком – это яркий пример жестокого обращения. Однако Грэйсин открыл мне глаза на то, что существуют вещи, гораздо более страшные, чем физическое насилие. Иногда Вик оставлял меня лежать у своих ног, разбитую и окровавленную. В подобные моменты я была уверена, что не смогу опуститься еще ниже.

Я ошибалась.

Вот что я испытываю сейчас, осознавая, что Грэйсин разрушил все светлое в моей жизни. И это намного хуже, чем любые другие потрясения, которые мне приходилось переживать. Я встаю на ноги и начинаю одеваться, находясь всего в нескольких шагах от тела моего покойного мужа. С каждой секундой мне становится все холоднее, и я стараюсь не смотреть по сторонам. В доме стоит такая тишина, что каждый звук кажется оглушительным. Я напрягаю слух, стараясь уловить любые признаки приближения полиции или возвращения Грэйсина, но единственные звуки, которые слышу, – это мои шаги и хриплое, затрудненное дыхание.

Наклонившись за своей спортивной сумкой, я чувствую, как болят мои бедра, а не найдя в сумке пистолет, понимаю, что Грэйсин, должно быть, забрал его с собой. Волнение и адреналин, которые переполняли меня, когда я решила покинуть Вика и начать все сначала, почти исчезли. Однако я заставляю себя двигаться через силу, просто потому что знаю: быть пойманной здесь гораздо хуже, чем уйти в бега. По крайней мере, какая-то часть меня осознает это.

Конечно, я могла бы обвинить во всем Грэйсина. Я могла бы сказать, что он преследовал меня на работе, вынудил содействовать его побегу, а затем лишил жизни моего супруга и изнасиловал меня. Но даже если я смогла бы убедить в этом себя, то тело Сальваторе и показания Энни опровергли бы все мои доводы. Несомненно, девушка уже пришла в себя и рассказала о случившемся. Если мне предъявят обвинения, мне придется потратить много времени на то, чтобы объяснить, как я оказалась причастной к двум убийствам.

Я уже было закидываю сумку на плечо, но вдруг понимаю, что мне нужно переодеться. Моя форма запятнана кровью, помята и даже порвана на плече. Если я выйду на улицу в таком виде, это только привлечет ненужное внимание окружающих. Пусть время стремительно утекает, я все же направляюсь в спальню, чтобы выбрать самый неприметный наряд из своего гардероба и останавливаюсь на простых поношенных брюках, обычной футболке и паре старых кроссовок. Мое лицо покраснело от слез, поэтому я поспешно умываюсь холодной водой и собираю волосы в конский хвост.

Теперь, когда я больше не должна думать о Вике, я нахожу в себе силы сделать то, чего так боялась. Я изначально планировала сбежать от него и уехать как можно дальше. А теперь, когда его не стало, у меня просто нет другого выхода.

Он не подозревал, что я знаю о его сейфе и о том, что бумага с кодом от замка хранится в его бумажнике. Мне сложно разобраться, то ли я еще не пришла в себя после пережитого, то ли за прошедшие сутки стала настолько равнодушной к смертям и страданиям. Однако, принимая решение, я без колебаний переворачиваю тело Вика и достаю из его кармана бумажник. А потом, опустившись на корточки, отползаю от Вика как можно дальше. Возможно, это делает меня чудовищем, но сейчас я чувствую лишь облегчение от того, что его больше нет рядом. Наверное, я такой же плохой человек, как и Грэйсин.

Я открываю кодовый замок с помощью цифр, написанных на маленьком клочке бумаги, а затем достаю из сейфа наличные. Их не так уж и много – всего несколько тысяч, но для побега мне потребуются все деньги, которые я смогу найти.

Я кладу деньги в сумку вместе с украшениями, которые Вик подарил мне, когда мы только начали встречаться, и направляюсь к входной двери. Замирая в дверном проеме, я немного колеблюсь, но в итоге, несмотря на доводы рассудка, беру с собой и рисунок. Я не знаю, куда отправлюсь и чем буду заниматься, но мне необходимо уехать как можно дальше от этого дома и Блэкторна.

Я не беру с собой ни телефон, ни компьютер, чтобы не выдать свое местоположение и понимаю, что не могу воспользоваться машиной с номерами, зарегистрированными на имя жертвы убийства. Ее отсутствие сразу же привлечет внимание полицейских, когда они обнаружат тело Вика и поймут, что я причастна к побегу Грэйсина.

Мой единственный выход – угнать машину.

Стоя в тени крыльца, я внимательно осматриваю окрестности. Чтобы угон автомобиля не обнаружили слишком быстро, я выбираю три или четыре дома, которые находятся дальше по улице, и пытаюсь вспомнить любую информацию об их владельцах. Вик не разрешал мне заводить знакомства с соседями, но, насколько я помню, дальше живет пожилая пара, которая зимой проводит отпуск на юге. Учитывая мои ограниченные возможности, это хорошее начало.

Я схожу с крыльца на тротуар и сразу же проваливаюсь в снег. Покров снега под ногами издает характерный звук, и я стараюсь идти осторожно, чтобы не создавать лишнего шума. До выбранного дома мне предстоит пройти всего два квартала, но из-за того, что на улице холодно, кажется, что гораздо дальше. Я не боюсь оставлять следы на снегу, потому что ветер дует с такой силой, что они исчезнут в считанные минуты.

Посмотрев на часы, я мысленно чертыхаюсь. Хотя время еще не подошло к шести часам, мне кажется, что прошла уже целая вечность. Большинство моих соседей, укрывшись от холода, сидят дома. В их окнах темно и в целом в квартале царит пугающая тишина. Я полагаю, что пожилой паре, отдыхающей на юге, принадлежит угловой дом, который выглядит надежно запертым. Многие из этих домов раньше были частью заброшенной военной базы и сдавались в аренду по доступной цене. К счастью для меня, многие из них не оборудованы системой безопасности, что значительно упрощает задачу. Интересующий меня дом почти ничем не отличается от нашего, поэтому я быстро нахожу боковую дверь в гараж и решительно распахиваю ее. В нос бьет затхлый, характерный для заброшенных зданий запах. Я поднимаю руку, чтобы прикрыть рот, когда пыль и снежные хлопья смешиваются в воздухе. Впервые за день мне улыбается удача. В гараже стоит маленький и, надеюсь, исправный грузовичок. Ведь если он заведется, то станет моим спасением.

Я захожу в гараж, закрываю за собой дверь, и меня окутывает темнота. Мои глаза не сразу адаптируются к такой темноте. Даже когда я начинаю различать предметы, мне все равно приходится держать руки перед собой, чтобы не наткнуться на стены. Наконец я чувствую под пальцами металл и, ориентируясь на него, подхожу к водительской двери, которая оказывается заперта. Тихо выругавшись, я начинаю пробираться ко входу в дом. Если они оставили машину здесь, то где-то должен лежать комплект ключей.

К моему большому разочарованию, я обнаруживаю, что дверь закрыта и, осмотрев темный гараж в поисках подходящего предмета, понимаю, что здесь не так много вещей, которые могли бы мне пригодиться. Старики, которые живут здесь, не очень хорошо разбираются в технике, и единственным актуальным в этой ситуации предметом оказывается металлическая труба. Но вряд ли я смогу использовать ее для вскрытия замка.

– О, черт, – шепчу я, поднимая глаза к потолку, и ощущаю, как на меня наваливается тяжесть отчаяния.

Внезапно я замечаю движение, и мое сердце замирает от страха. Я прячусь за автомобилем, но вскоре осознаю, что причиной паники стало лишь колебание занавески от порыва ветра. Она закрывает окно в чулане, расположенном рядом с кухней. В нашем доме тоже имеется нечто подобное.

Быстро сообразив, что делать, я хватаю металлическую трубу, забираюсь на стол и, убедившись, что смогу удержаться, снимаю куртку и оборачиваю ее вокруг трубы, чтобы приглушить звук. Это решение, безусловно, не отличается эстетикой, но эффективно решает проблему. Стекло разбивается на множество мелких осколков, не создавая громкого шума.

Мысленно извинившись перед владельцами, я выбиваю остатки стекла из рамы, подтягиваюсь и пролезаю в окно. В этом районе большинство гаражей были пристроены к домам, чтобы увеличить количество потенциальных покупателей. Это решение мне по душе, поскольку оно позволяет мне незаметно проникнуть внутрь.

Сползать с выступа весьма затруднительно, так как после травм, полученных от Вика, я чувствую боль во всем теле. Я опускаюсь на колени на холодный кафельный пол и проверяю время. Мне кажется, что я провела в гараже несколько часов, хотя на самом деле прошло всего двадцать четыре минуты. Я не осмеливаюсь включить свет, поэтому вынуждена искать ключи в темноте и когда нахожу бренчащее кольцо, висящее на крючке у задней двери, чуть не вскрикиваю от радости. На мгновение мне приходит в голову мысль поискать в доме что-нибудь ценное, чтобы сдать в ломбард вместе со своими украшениями. Я не хочу рисковать и быть пойманной и забираю лишь стопку писем, лежащих под дверью. Если среди них попадется предложение по кредитным картам, оно может мне пригодиться.

Я тороплюсь покинуть это место и, с нетерпением открыв дверь, направляюсь за своей сумкой. Мне приходится несколько раз перебирать ключи в связке, прежде чем я нахожу нужный. Но вот наконец-то я открываю машину, бросаю вещи на пассажирское сиденье и завожу двигатель, чтобы он прогрелся, пока открывается дверь гаража. В течение примерно минуты я пристально смотрю на свой дом, ожидая, что Грэйсин вернется. Но никаких признаков его возвращения не наблюдается. В окрестностях царит тишина и покой. Но это не может продолжаться бесконечно, рано или поздно сюда прибудут копы.

Еще одна приятная новость: подъезд к дому моих соседей расчищен от снега. Не знаю, кто это сделал, но я очень благодарна этому человеку.

Я выезжаю из гаража и паркую автомобиль на стоянке. Процесс закрытия двери отнимает у меня время, которого и так в обрез, однако я не хочу, чтобы информация о моем исчезновении стала известна так быстро. Чем больше времени и расстояния мне удастся преодолеть между собой и полицейскими, тем лучше.

Когда я подъезжаю к окраине города, снегопад все еще идет, и грузовик издает шум, когда скорость превышает пятьдесят километров в час. Из-за этого мой отъезд кажется мне мучительно долгим и медленным. Чтобы как-то отвлечься, я включаю радио, но уже после первого объявления у меня сжимается сердце.

– Полиция разыскивает заключенного, который сбежал из исправительного учреждения Блэкторн. Просим вас обратить внимание на то, что беглец вооружен и крайне опасен. Его свежие фотографии доступны на нашем сайте и в социальных сетях. Пожалуйста, будьте бдительны и немедленно сообщите в полицию, если заметите что-либо подозрительное.

Я осознаю, что их поиски будут сосредоточены на основных магистралях, поэтому стараюсь придерживаться второстепенных дорог. Хотя на данный момент меня еще не разыскивают, я понимаю, что это лишь вопрос времени. Поэтому предпочитаю не рисковать и не попадаться на глаза полиции. Это, конечно, удлиняет мое путешествие, но позволяет миновать все контрольные пункты, за исключением одного. Тем не менее, и его я преодолеваю с удивительной легкостью, несмотря на то что нахожусь в угнанном автомобиле. Наконец-то я получила награду за все неудачи, которые преследовали меня последние три года.

Проведя в дороге всю ночь и останавливаясь лишь для того, чтобы заправиться и сходить в туалет, я добираюсь до окраины Детройта. Припарковавшись у первого же открытого магазина и проверив содержимое своего кошелька, я решаю, что денег хватит чтобы приобрести какой-нибудь телефон и что-нибудь перекусить. И хотя у меня нет аппетита, я все равно покупаю в торговом автомате сэндвич и газировку.

Не чувствуя вкуса еды, я ем прямо на парковке, параллельно пытаясь активировать телефон. Затем сразу же заказываю билет на ближайший автобус до Лос-Анджелеса – самого дальнего пункта моего назначения. Я приобретаю билет в один конец и запоминаю, что автобус отправляется через два часа.

Мысли о солнечном свете почти помогают мне забыть о постоянной боли, которую причиняет мне страх. Эта боль словно разъедает мой желудок, и почувствовав тошноту, я собираю остатки еды в пакет. Меня поглощают эмоции. Во время долгой поездки на юг мне удавалось не думать о том, что осталось позади. Но теперь, когда я больше не концентрируюсь на дороге, все это возвращается с новой силой и из моей груди вырываются всхлипы. Я позволяю себе выплакаться и рыдаю почти десять минут, а затем тщательно вытираю лицо и прижимаю к щекам бутылку холодной газировки. Сейчас я не могу раскисать. Это может подождать, пока я не достигну пункта назначения.

Поскольку выбирать мне не приходится, я направляюсь в первый попавшийся ломбард и закладываю свое обручальное кольцо и драгоценности. За прилавком стоит угрюмый мужчина, который выдает мне тысячу сто долларов смятыми купюрами. Он не задает вопросов, поэтому я не расстраиваюсь из-за суммы, ведь это на тысячу сто долларов больше, чем у меня было.

Из-за утренних пробок время в пути немного увеличивается, но все же мне удается добраться до автобусной станции за двадцать минут до отправления автобуса. Я оставляю грузовик на долговременной парковке и с трудом сдерживаюсь, чтобы не оставить владельцу записку с извинениями. Не стоит облегчать задачу полиции и сообщать им, куда я направляюсь.

Забросив сумку на плечо и опустив взгляд, я становлюсь в очередь для оплаты заранее забронированного билета. Людей не так много, и быстро рассчитавшись, я иду к погрузочной платформе, чтобы дождаться посадки на автобус. Мои глаза слипаются от усталости, но в то же время я все еще нахожусь под воздействием кофеина и адреналина. Каждый раз, когда мимо проходит охранник, я напряженно вздрагиваю, опасаясь, что он сможет меня узнать и задержать. И к моменту, когда объявляют о посадке на мой автобус, я уже чувствую себя полностью измотанной.

Служащий, проверяющий билеты, с любопытством смотрит на меня.

– Тяжелый день? – интересуется он, тихонько посмеиваясь.

Вы даже не представляете, – думаю я, вежливо улыбаясь ему и забирая корешок билета, который он протягивает.

В автобусе чувствуется запах кожи, обуви и дезинфицирующего средства. Однако сиденья мягкие, а обогреватель работает исправно. Я размещаю свою сумку в багажном отделении над сиденьем, но сумочку оставляю рядом с собой. Следующая остановка будет только через два часа, и я собираюсь использовать это время для сна, поэтому не хочу оставлять свою сумку где-либо еще. Ведь в ней все мои деньги, и если они пропадут, я могу просто сдаться властям.

Когда автобус отъезжает от стоянки, я постепенно засыпаю, и последнее, что всплывает в моих мыслях – это лицо Грэйсина. Каким же безумным он выглядел, вернувшись в пустой дом…

Глава 17

– Вам нужна помощь? – я перекидываю сумку через плечо и искоса смотрю на молодого человека, стоящего рядом со мной.

Я проспала всю дорогу от последней остановки и не узнаю его. Должно быть, он сел в автобус совсем недавно.

– Спасибо, я справлюсь сама.

– Прекрасный вид, не правда ли?

Он прав: даже сквозь затемненные окна автобуса Лос-Анджелес выглядит потрясающе. Вокруг автобусной станции ходят толпы людей, и я с нетерпением жду момента, когда смогу затеряться среди них. После длительного периода полной изоляции в Верхнем Мичигане большое скопление людей вокруг должно вызвать у меня беспокойство. Однако все совсем наоборот.

Подождав, пока остальные пассажиры покинут автобус, я тоже выхожу наружу и, оказавшись на тротуаре, поднимаю лицо к солнцу. Я наслаждаюсь его теплом, и представляю, как его лучи проникают внутрь меня, согревая и помогая ослабить удушающее чувство вины. Я не знаю, куда мне пойти и к кому обратиться за помощью, но это меня совсем не пугает. В моей душе борются два чувства: облегчение и вина. Эта внутренняя борьба уносит меня все дальше от автобусной станции, навстречу все более заметному запаху соли в воздухе. Я не представляю, сколько времени иду и куда направляюсь. Единственное, что меня тревожит, – это утрата своего «я» и стремление обрести его вновь.

Я слышу шум волн еще до того, как успеваю увидеть пляж. Этот звук наполняет мою голову, заглушая другие, более мрачные: крови, растекающейся по кафелю, и пули, разрывающей хрупкую кожу.

Мои ноги становятся ватными, когда я подхожу к пешеходному переходу и вижу, что загорелся красный свет светофора. Люди вокруг меня нетерпеливо толкаются, но я не обращаю на них внимания. Как только загорается зеленый свет, я позволяю толпе подхватить меня и перенести через дорогу.

Сумка на моем плече то тянет меня вниз, то бьется о спину и бедро в такт шагам, когда я, спотыкаясь, спускаюсь по выщербленным ступенькам, покрытым коричневым песком. Я снимаю ботинки, закатываю брюки и избавляюсь от легкого свитера, который согревал меня в холодном автобусе. Сложив вещи в сумку, я направляюсь к полосе прибоя и с радостным вздохом погружаю пальцы в мокрый песок. Возможно, все будет хорошо, а возможно и нет. В любом случае, я больше не собираюсь быть жертвой. Никто и никогда больше не сможет заставить меня чувствовать себя такой, какой сделал меня Вик. Даже Грэйсин.

Я остаюсь на пляже, пока пальцы на ногах не начинают синеть от холода. К этому времени вокруг почти не остается семей или подростков, а мой телефон почти разрядился. В нем еще достаточно энергии, чтобы я могла найти недорогой отель.

По дороге к месту ночлега я покупаю у уличного торговца картошку фри, гамбургеры и кока-колу. И они оказываются лучшей едой, которую я когда-либо пробовала.

Я бы хотела сказать, что удача снова повернулась ко мне лицом, но место, которое я нашла, выглядит как отель из «Американской истории ужасов»[1]. Мне приходится утешать себя тем, что я не задержусь здесь надолго, а трещины в штукатурке, пятна от воды и потертые полы – меньшее из моих проблем. Администратор, не обращая внимания на мою помятую и испачканную одежду, принимает предоплату за трехдневное проживание, и я прошу заселить меня на втором этаже, в номере с видом на оживленную улицу. На случай, если мне вдруг придется срочно покинуть отель. Приняв душ в небольшой, но, к счастью, чистой ванной, я переодеваюсь в чистую одежду и, укутавшись в одеяло, засыпаю, не выпуская из рук пистолета.

Три дня я трачу на поиски подходящей меблированной квартиры и даже успеваю договориться о смене поставщиков коммунальных услуг. Я называю вымышленное имя и показываю поддельный паспорт, который приобрела в интернете. Однако представители коммунальной службы не проявляют должного внимания к проверке моих документов.

На четвертый день после прибытия в Лос-Анджелес я наконец нахожу себе жилье и устраиваюсь на работу официанткой в ближайший ресторан. В предвкушении своего первого рабочего дня я занимаюсь уборкой в квартире и разрабатываю план на случай непредвиденных обстоятельств. Не хочу, чтобы кто-то застал меня врасплох или заманил в ловушку.

Я не уверена, что представляю для Грэйсина какую-то ценность, чтобы он продолжал меня преследовать. Скорее всего, ему на меня наплевать. Однако все равно трачу часть своих денег на покупку патронов для пистолета, который приобрела по пути в Лос-Анджелес, а также на средства самообороны – струйный перцовый баллончик «Мейс» и электрошокер. Я держу «Мейс» и электрошокер в своей сумочке, а пистолет – в ящике комода в гостиной. С разрешения моего домовладельца устанавливаю дополнительные засовы и цепочки на дверях и каждый день проверяю, чтобы окна были надежно закрыты. Несмотря на то, что я нахожусь далеко от Мичигана, меня все еще снедает тревога, и лишь благодаря принятым мерам предосторожности каждую ночь я засыпаю с уверенностью, что в этой квартире никто не причинит мне вреда.

В свой первый рабочий день я встаю очень рано, чтобы успеть собраться и изучить автобусный маршрут. Но повернувшись, чтобы запереть входную дверь на засов, я замечаю висящий на ней рисунок и замираю от удивления. В соседних квартирах слышится детский смех, и от этого звука мое сердце начинает биться быстрее. Я оглядываюсь по сторонам в поисках чего-то необычного, но большинство соседей продолжают крепко спать, и нигде не видно никаких признаков присутствия Грэйсина.

На этом рисунке я стою на пляже в свой первый день в Лос-Анджелесе. Мои ноги погружены в воду, и, полностью очарованная красотой пейзажа, я даже не оглядываюсь по сторонам. Да и зачем мне это делать? Я проехала через всю страну и не оставила за собой никаких следов, указывающих на то, куда держу путь.

На мгновение меня посещает мысль о том, чтобы сесть в автобус и уехать, но мои и без того ограниченные финансовые ресурсы уже на исходе, и я не могу убегать бесконечно.

Когда я снова начинаю мыслить здраво, то понимаю, что если бы Грэйсин хотел меня видеть, то легко бы мог проникнуть в квартиру, пока я спала. Однако он этого не сделал. Это указывает на то, что Грэйсин осведомлен о моем местоположении и намерен дать понять, что не будет настаивать на нашей встрече.

Я просто не понимаю, почему.

Мне кажется, кто-то следит за мной. За восемь недель, проведенных в Лос-Анджелесе, я стала крайне подозрительной, и это перешло почти в паранойю. Теперь я трижды в день проверяю замки, выбираю обходные пути, когда иду на работу и возвращаюсь домой и внимательно слежу за новостями, ожидая услышать что-то о Грэйсине, полицейском расследовании смертей в Блэкторне или о моем исчезновении. Пока что не было обнаружено никаких существенных улик, но это не означает, что я могу ослабить бдительность. Очевидно, у них есть веские причины хранить молчание.

На прошлой неделе в нашем ресторане появился новый посетитель, который каждый раз просит, чтобы его сажали именно за мой столик. В целом, постоянные клиенты в любом ресторане – это обычное дело, но что-то в этом парне заставляет меня нервничать. Пока этот парень не сделал ничего плохого, но однажды я уже столкнулась с жестоким преступником, загнавшим меня в угол, и не хочу, чтобы подобное повторилось. Любой человек может быть связан с Грэйсином.

– Полагаю, у кого-то появился поклонник, – замечает еще одна официантка, Мелинда, подходя к окну, чтобы забрать свой заказ. – Я могу узнать его номер для тебя.

Ее непосредственность и открытость заставляют меня улыбаться, даже если это не всегда уместно. Обычно я не испытываю симпатии к людям, вроде Мелинды, но густонаселенность этого города, включая жителей, ведущих себя безнравственно, дает мне чувство защищенности. После многих лет, проведенных в уединении Верхнего Мичигана, мне приятно находиться в теплом и скрытном Лос-Анджелесе. В Калифорнии люди открыто выражают свои желания, хотя иногда и ведут себя вызывающе. Меня не пугает ни высокая арендная плата за однокомнатную квартиру, ни то, что Ван-Найс[2] граничит с территорией, которую контролируют испанские банды.

После того, через что мне пришлось пройти, перспектива столкнуться с уличной бандой не вызывает у меня страха, а даже наоборот – успокаивает. Я бы предпочла налететь на пистолет, направленный мне в лицо, чем встретить привлекательного мужчину, который обманет меня ложными обещаниями.

К концу моей смены мужчина уходит, и я решаю не спускать с него глаз, хотя это будет непросто, ведь он так похож на любого другого калифорнийца. На нем неприметные джинсы, кожаные сандалии, рубашка с пуговицами и закатанными рукавами. Его волосы не светлые и не каштановые, а рост средний.

Однако за последние два месяца я обнаружила, как легко можно найти черту, которая выделяет человека из толпы. В случае с моим «поклонником» – это его глаза. Не их необычный цвет, как у Грэйсина, а форма и особенно брови. Они напоминают мне о мужчине из рекламы автострахования. Эти брови выделяют его глубоко посаженные глаза и придают его лицу мужественный вид, который слишком напоминает мне обо всем, что я хочу забыть. Скорее всего, он хороший человек, а я просто слишком остро реагирую на его внешность. Но, тем не менее, я не могу не хранить его образ в своей памяти, на всякий случай.

Вдруг я вижу, что обратно к кассе с недовольным видом идет Мелинда.

– Эти дети приносят больше проблем, чем пользы, – с досадой произносит она, захлопывая кассовый аппарат и убирая чаевые в карман.

Я заканчиваю оформление счета за столик, который только что обслужила, и обращаюсь к ней.

– Какой-то клиент тебя достает?

– Если бы это был клиент, я бы просто послала его к черту, но это мои дети.

Чтобы скрыть свои чувства, я с головой погружаюсь в процесс складывания салфеток.

– О! – я надеюсь, что мой голос не звучит для нее так же хрипло, как и для меня самой.

– Мне очень неловко просить тебя об этом, потому что ты еще не полностью выздоровела. Но не могла бы ты взять мою дневную смену? – она отводит взгляд к телефону, и увидев, что ее лицо искажено болью я пожимаю плечами, словно мне все равно больше нечем заняться.

– Конечно, – отвечаю я ей.

Работа даст мне возможность отвлечься и заработать немного денег, а это именно то, что мне сейчас нужно. К сожалению, той небольшой суммы, которую мне удалось собрать, оказалось недостаточно, и теперь я живу от зарплаты до зарплаты. Я понимаю, что не могу оставаться в Лос-Анджелесе бесконечно, и мне необходимо двигаться дальше. Поэтому планирую работать и копить деньги, чтобы поехать на юг, в Мексику. К тому же, кто знает, возможно, моя работа в этом ресторане, которую я получила благодаря поддельному паспорту, приобретенному по приезде в город, в любой момент может оказаться под угрозой. Конечно, он сработал во время встречи с менеджером по аренде жилья, и в ближайшее время я могу на него полагаться, но мне нужно будет собрать достаточно средств на покупку нового.

– Ты просто прелесть. Даже не знаю, как тебя отблагодарить. Ладно, я дарю этого горячего парня тебе, – она отворачивается, подмигивая и смеясь, а я забываю об этом «горячем парне» до конца своей смены.

Когда я прощаюсь с Жан-Полем, поваром дневной смены, и выхожу на улицу, мне кажется, что в городе стало необычно тихо.

Я очень удивилась, впервые встретив этого молодого человека, потому что узнала его по нескольким рекламным роликам и телевизионному шоу. Вскоре я осознала, что почти все жители этого города – актеры. Вероятно, именно поэтому я ощущаю себя частью этого социума, где каждый играет свою роль.

Приближаясь к автобусной остановке, я ощущаю дрожь, а волосы на моих руках встают дыбом. Я крепче сжимаю сумочку, стараясь не выдать своих эмоций, однако остро чувствую, что что-то не так. На остановке рядом со мной собрались две группы людей: женщина с детьми и компания молодых девушек. Несмотря на то, что на первый взгляд все кажется обыденным, я не могу успокоиться и продолжаю оставаться настороже, даже когда сажусь в автобус. Поездка через всю страну не смогла стереть из моей памяти воспоминания о Грэйсине. Хоть он больше и не присылает рисунков, и даже мельком не показывается мне на глаза, я уверена, что он где-то здесь, наблюдает за мной. Мне неизвестно, чего он ждет, и я не уверена, что меня это беспокоит, пока он держится на расстоянии. Но я точно знаю, что это ощущение, будто кто-то наблюдает за мной, связано не с ним.

Это чувство не покидает меня на протяжении всего пути обратно в Ван-Найс. Хотя никто в автобусе не обращает на меня внимания и не пытается завязать разговор. Спустя какое-то время я начинаю думать, что это всего лишь мое воображение, и, вероятно, я просто себя накручиваю, но из-за новой привычки продолжаю грызть ногти. Но это, конечно, лучше, чем напиваться до потери сознания.

Я настолько погружаюсь в свои мысли, что чуть не пропускаю сигнал об остановке и, с трудом протиснувшись через толпу людей, выпрыгиваю из автобуса. Несмотря на то, что уже смеркается, на улице по-прежнему жарко и кажется, что зной будет держаться всю ночь. Я поднимаю лицо к небу и, несмотря на густой смог, наслаждаюсь последними лучами заходящего солнца. Мне потребовались недели, чтобы почувствовать, как я оттаиваю после суровой зимы в Мичигане. Даже сейчас, просыпаясь по утрам, мне нужно несколько минут, чтобы осознать, что больше не нужно одеваться по погоде.

Я с трудом передвигаю ноги, преодолевая несколько кварталов от автобусной остановки до своей маленькой тесной квартиры. Возможно, она находится в более плачевном состоянии, чем дом, в котором я жила с Виком. Но она моя и к тому же недорогая, по крайней мере, по калифорнийским меркам. Мне никогда не понять, как жилье в этом городе площадью менее тысячи квадратных футов может стоить столько же, сколько дом с пятью спальнями в Мичигане.

Я открываю дверь и захожу внутрь, но тут же падаю на пол, придавленная чем-то тяжелым. Я инстинктивно сворачиваюсь в клубок и пытаюсь защитить голову руками. А когда на меня обрушивается невыносимая тяжесть, не могу сдержать крик.

Глава 18

Я не даю ему времени спланировать свои действия, потому что ожидала нападения. Поднырнув под него, я высвобождаю ноги и, напрягаясь, упираюсь ими в его широкую грудь.

Мне удается освободиться от захвата, но нападающий хватает меня за униформу, оставляет на руках следы от пальцев. Я бью его в лицо и с удовлетворением слышу, как он вскрикивает от боли. Это позволяет мне отскочить назад по скользкому линолеуму и порыться в сумке в поисках «Мейса», который я всегда ношу с собой. Я направляю перцовый баллончик на лежащего рядом мужчину и, как только он встает на ноги, нажимаю на клапан. Тут я понимаю, что это тот самый парень из закусочной. Когда на его лицо попадает перцовая смесь, он задыхается и кашляет, а из его глаз начинают течь слезы. Но этой доли секунды хватает для того, чтобы я смогла убежать.

Я хватаюсь за край раскладного дивана и толкаю его, чтобы преградить мужчине путь. Споткнувшись о него, нападающий со слезящимися глазами врезается головой в стену, оставляя вмятину на гипсокартоне. Не останавливаясь, чтобы проверить, в порядке ли он, я мчусь к задней двери, попутно пытаясь оставить как можно больше препятствий: сбрасываю на пол полную одежды корзину, маленькие стеллажи, которые использовала в качестве импровизированной гардеробной, и даже книжные полки.

Когда я выбегаю из квартиры через запасной выход, нападающий все еще мечется по гостиной. После побега у меня не было денег на покупку машины, поэтому, чтобы уехать, я заказываю такси до кофейни, что находится в паре кварталов отсюда. Сразу после переезда в эту квартиру, я воспользовалась услугами такси и специально засекла время. Теперь я точно знаю, что водитель доедет до места вызова менее чем за пять минут.

Я уже почти дохожу до середины переулка, как из задней двери дома выскакивает тот парень. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Он намного крупнее меня, и слыша его тяжелые шаги за спиной, я понимаю, что если сейчас не убегу от этого человека, то могу с тем же успехом перерезать себе горло.

Только чистый страх и адреналин заставляют меня продолжать бороться до изнеможения. Я заворачиваю за угол, и, увидев кофейню в следующем квартале, ускоряю шаг, хотя легкие уже болят. Шаги моего преследователя начинают утихать, и я тоже замедляюсь, чтобы проверить телефон. На экране я вижу уведомление о том, что такси уже ждет меня.

Тротуары заполнены людьми. Возможно, мой преследователь не осмелится напасть на меня в таком многолюдном месте, поэтому я стараюсь вести себя как обычно. Но мне приходится протискиваться сквозь толпу туристов и хипстеров, чтобы добраться до обочины, где меня ожидает машина. Не тратя времени на приветствия, я сразу же сажусь в нее и говорю:

– Пересечение Лейкленд и Пятой, пожалуйста, поторопитесь.

Таксист, поворчав, бросает на меня любопытный взгляд, но, к счастью, молча отъезжает от тротуара. Я оглядываюсь вокруг и, не увидев нигде мужчину из закусочной, с облегчением выдыхаю, несмотря на тревогу, что еще сжимает мое сердце. Дорожные пробки по-прежнему ужасны, но я чувствую себя в относительной безопасности, когда мы сливаемся с длинным извивающимся потоком автомобилей.

Первой остановкой в нашем маршруте стоит адрес камеры хранения, которую я заранее арендовала на случай необходимости. Там лежит моя дорожная сумка, несколько комплектов сменной одежды, большая часть наличных, а также оружие и драгоценности, которые я не успела заложить. Я не знала, понадобятся ли они мне, но не хотела снова остаться ни с чем. Когда я только приехала в Лос-Анджелес, то дала себе обещание, что сделаю все, чтобы больше не чувствовать себя беспомощной. Я понимаю, что опытный преступник может найти меня, если у него есть необходимые стимул, мотив и деньги. Не знаю, есть ли у Грэйсина деньги, но наличия первых двух составляющих более чем достаточно.

Пока мы неторопливо едем по автостраде, я с жадностью впитываю в себя пейзажи, проплывающие мимо. Я буду скучать по этому месту, теперь, возможно, я отправлюсь во Флориду, где гораздо больше солнца, но больше никогда не смогу вернуться на север.

Когда адреналин начинает спадать, меня охватывает дрожь, она пронизывает до самых костей. Та часть меня, которая хотела верить в ложь Грэйсина, готова сдаться и заплакать. Но теперь она стала лишь тенью той женщины, которой я была раньше. Женщина, которая восстала из пепла моей прошлой жизни, стала более жестокой, недоверчивой и решительной. Я не позволю им одолеть меня и не допущу, чтобы Грэйсин стал очередной ошибкой, способной разрушить мою жизнь.

После долгого рабочего дня мои глаза закрываются от усталости, а мысли путаются. Поэтому я не сразу замечаю, что мы движемся не в том направлении, пока не становится слишком поздно.

– Прошу прощения, – раздраженно обращаюсь я к водителю, – но вы едете не в том направлении. Нам нужно было повернуть на последнем съезде, не могли бы вы сделать это на следующем?

– Да, мэм, – отвечает он.

– Спасибо.

Я делаю глубокий вдох и чуть не смеюсь. Это именно то, что мне нужно – еще одна задержка перед выездом из города. Попытка сбежать в семь часов вечера – не самая удачная идея. В промежутке между четырьмя и восемью часами на дорогах царит полная неразбериха, и я ничего не могу с этим поделать. Мы ползем настолько медленно что добираемся до следующего съезда только через полчаса. Я внимательно смотрю в окно и, когда замечаю дорожный знак, мое напряжение спадает.

– Вот здесь, – говорю я водителю.

Но он либо не слышит меня, либо не собирается следовать моим указаниям.

– Сэр, это был съезд, вы меня слышите? – спрашиваю я, и от беспокойства по моей спине пробегает холодок. – Сэр?

Водитель снова меня игнорирует. Я пытаюсь открыть двери, но они оказываются запертыми, и сколько ни нажимай на кнопки, механизм не поддается.

Меня охватывает паника, и я с трудом сдерживаю слезы. Внезапно я перестаю ощущать себя в безопасности, кажется, словно окружающие машины загоняют меня в угол. Я достаю из сумочки пистолет и, пытаясь унять дрожь в руках, крепко прижимаю его к себе. Моя реакция вполне адекватна, но если это не так, то я стану еще одной «ненормальной» в городе, где и без того полно таких людей. Теперь я не стану подвергать свою жизнь опасности, даже если это может привести к гибели другого человека. Удивительно, но всего несколько месяцев назад я была уверена, что моя жизнь посвящена спасению людей, а теперь я вынуждена отнимать жизни других, чтобы сохранить ее.

Мы движемся в тишине, и поток машин постепенно редеет. Я не очень хорошо знакома с другими районами Лос-Анджелеса, потому что обычно гуляла только в окрестностях своего дома, и теперь не могу понять, куда он меня везет. Наконец, мы съезжаем с автострады и оказываемся в центре города. Но машина движется слишком быстро, я не смогу открыть двери и выйти без травм.

– Пожалуйста, – прошу я водителя, – отпустите меня, я отдам вам все свои наличные.

И тогда я узнаю, что есть вещи страшнее, чем удары мужских кулаков. Эта тишина и незнание, что тебя ждет дальше. Ожидание в тысячу раз хуже, чем само насилие. Оно как будто насмехается надо мной. Водитель молчит, и я не могу предложить ему ничего, что могло бы его остановить. Я не могу вспомнить никого, кто мог бы организовать мое похищение, кроме Грэйсина, и предполагаю, что водитель получил щедрое вознаграждение за свои действия. Мне неизвестно, с кем связан Грэйсин, и я не хочу этого знать. Однако в глубине души чувствую, что скоро мне придется узнать правду.

Пока мы едем, я не решаюсь стрелять в водителя, боюсь, что если мы попадем в аварию, я не смогу выбраться из машины. Поэтому мне приходится отложить побег до тех пор, пока мы не остановимся.

Пистолет – это мое преимущество, и я обязательно им воспользуюсь.

Когда мы останавливаемся у неприметного склада, все мое тело напрягается, а пистолет становится скользким во влажных ладонях. Снаружи темно, и я могу разглядеть только очертания массивного здания. Это лишает меня всякой надежды, и единственной мыслью, что бьется в моей голове, становится мечта о побеге.

Первая пуля попадает в руку водителя, и он издает нечеловеческий крик. Вторая в горло. Мне никогда не забыть бульканье, с которым он захлебывается кровью. Но сейчас не время для таких мыслей. Я перелезаю через центральную консоль и, открыв водительскую дверь, с большим трудом выталкиваю из нее тело водителя. Он слишком тяжелый, а угол наклона двери неудобный. Когда я уже собираюсь закрыть ее, из здания выбегают трое мужчин в дорогих костюмах и направляются к машине.

Мотор все еще работает, я включаю заднюю передачу, но не успеваю нажать на педаль газа. Дверь со стороны пассажира открывается, и четвертый мужчина направляет пистолет мне в лицо.

– Бросай оружие и выходи из машины, – командует он, – если, конечно, не хочешь, чтобы пуля попала прямо между твоих прекрасных глаз.

Я опускаю пистолет, он падает на сиденье, и кладу ладонь на живот. Не потому, что меня мутит, хотя и такое бывает. Я делаю это, чтобы сохранить то, что растет внутри меня, – жизнь, которую мы создали с Грэйсином и ради которой я готова пожертвовать всем.

Глава 19

Двое мужчин в костюмах вытаскивают меня из машины, не обращая внимание на лежащее на земле тело. Кровь пропитывает мои ботинки, и я понимаю, что никакие средства не помогут мне от нее избавиться. Эти двое мужчин тащат меня на склад, потому что я ни в коем случае не хочу идти туда. Мои мысли заняты только тем, как найти способ сбежать, и тем, какие ужасные вещи они для меня приготовили.

В помещении склада на проводе одиноко висит лампочка без плафона, у стола стоят два стула, с потолка свисает длинная веревка. Мужчина, который стоит рядом, подводит меня к ней и, подняв мои руки над головой, связывает их. А другой отступает назад и с насмешкой дергает за веревку, заставляя меня привстать на цыпочки.

– Кто вы? – спрашиваю я с тревогой в голосе. – Вас прислал Грэйсин?

Мужчина, который все это время находился на складе, внезапно прерывает свой тихий разговор с одним из тех, кто привел меня сюда и обращает свой взгляд в мою сторону. Я смотрю на его лицо, способное вызывать ночные кошмары, и осознаю, что оно навсегда останется в моей памяти. Он выглядит, как и все остальные, однако благодаря приталенному крою и высококачественной ткани становится очевидно, что его костюм сшит на заказ, возможно, специально для него. Его седые волосы, аккуратно уложенные и зачесанные назад, скрывают намечающуюся лысину. На пальцах сверкают массивные золотые перстни с бриллиантами и в целом он производит впечатление обычного, обеспеченного человека, если не учитывать пустоту, царящую во взгляде. Стоит ему только взглянуть на тебя, как внутри все сжимается от страха. Именно так и происходит, как только он обращает на меня свое внимание после того, как я произношу это волшебное слово «Грэйсин». Подав сигнал своему коллеге, он, слегка сутулясь, направляется ко мне. Его внешний вид свидетельствует о том, что он привык находиться в зале заседаний, а не в таком маленьком помещении. Он здесь главный.

– Итак, вы знакомы с Грэйсином? – спрашивает он через мгновение. – С Грэйсином Кингсли известным также как Кинг. Вы общались с ним после того, как помогли ему бежать?

Мне кажется, что ответ на этот вопрос не сможет мне помочь, поэтому предпочитаю хранить молчание, в ответ на которое он стискивает зубы, и я замечаю, как движутся его желваки.

– Прекрасно, позаботься о ней, Дэнни, – говорит он новому участнику нашего сборища, который тяжело дыша с трудом протискивается в дверь.

У меня перехватывает дыхание, когда я узнаю в нем человека, который следил за мной в закусочной и напал на меня в моей квартире.

– Конечно, Сэл, – отвечает Дэнни, бросая на меня сердитый взгляд.

Я хочу попросить его не злиться на меня. Ведь это не я просила его пытаться меня похитить. И не моя вина, что он получил травмы. Однако это не поможет мне изменить ситуацию. Сэл уходит вместе с двумя другими мужчинами, оставляя Дэнни и еще одного человека со мной. Хотя внутри меня все дрожит от страха, я стараюсь дышать глубоко и размеренно, держать себя в руках и не выдавать своего волнения. Меня тревожит не столько пустое выражение в глазах Сэла и не столько боль, которая ждет впереди, сколько то, что я не могу понять причин происходящего. Почему именно я? Кто стоит за этим? Кто такой Грэйсин и во что я, черт возьми, вляпалась?

Я осознаю, что ситуация складывается не лучшим образом. Однако эти люди не просто опасны. Они вызывают чувства, которые выходят за рамки простого страха. Интересно, откуда он знает этих людей? И как они узнали, что я знакома с Грэйсином? Чего они хотят от нас?

Когда Дэнни и другой мужчина, которого он называет Эндрю, окружают меня, я осознаю, что не знала о Грэйсине всего, что знают они. И в этот момент проклинаю его за то, что он втянул меня в эту ситуацию. Клянусь, если я когда-нибудь встречу его снова, никто из нас не останется в живых.

Я ожидаю, что они начнут задавать вопросы, но к моему удивлению, парни просто усаживаются за стол, чтобы покурить и выпить темного ликера прямо из бутылки. Они пытаются меня напугать, и это работает. Я боюсь того, что может произойти.

Все было бы не так плохо, если бы мои плечи уже не начали болеть от неудобного положения. Подняв взгляд, я замечаю, что мои руки побледнели, а запястья горят огнем. Я пытаюсь пошевелить пальцами, но они не слушаются, а ноги дрожат, ведь я изо всех сил стараюсь сохранить равновесие.

В первую ночь они не обращают на меня никакого внимания: не разговаривают и даже не смотрят в мою сторону. Я плачу, прошу, умоляю, но они будто не слышат меня. Мне казалось, что я уже справилась с психологическими последствиями жестокого обращения Вика. Однако, когда они связали меня, все опасения и страхи, которые я испытывала из-за него, вернулись. Каждый раз, когда я пытаюсь заснуть в таком положении, мои ноги немеют, а руки болят еще больше. И я резко просыпаюсь с криком, ожидая, что меня снова будут бить. К утру по моим щекам текут слезы, которые я не могу сдержать, потому что измучена, расстроена, и все мое тело онемело от боли. Я больше не чувствую своих рук и уже давно перестала пытаться держаться прямо. Теперь я просто болтаюсь на веревке, и мне все равно, что будет с моим кровообращением. Мне даже не больно, потому что я ничего не ощущаю.

Они впервые обращают на меня внимание, когда сквозь окна, расположенные на верхнем уровне стен, льется свет. Если Дэнни считает, что я не смотрю на них, он кидает на меня сердитые взгляды, и я осознаю, как затронула его гордость. Внезапно он поднимается со своего места. Его лицо остается бесстрастным, но под глазами видны темные круги. Будь у меня возможность двигаться и, если бы мои мышцы не были так напряжены, я бы попыталась от него отшатнуться.

Я ожидаю, что он ударит меня, будет пытать или причинит другую боль, но мужчины слишком жестоки, чтобы все было так просто. Вместо того чтобы ударить меня, Дэнни отстегивает веревку от блока и помогает мне встать на ноги. Мои руки безвольно опускаются вниз, и я бы подумала, что с ними что-то не так, если бы не острая боль, пронзающая их, при возвращении чувствительности. Он не произносит ни слова, лишь молча наблюдает за тем, как я переминаюсь с ноги на ногу, стараясь улучшить кровообращение в руках и ногах. В этот миг мне хочется закричать от боли, которая оказывается гораздо сильнее, чем я ожидала. Мне кажется, что в мое тело вонзаются тысячи иголок или по нему ходят тысячи муравьев. Чтобы сдержать стон, я сильно кусаю себя за щеку, прокусывая плоть до крови. Этот вкус вызывает такой спазм в моем животе, что меня начинает тошнить желчью и кровью. Впервые Дэнни проявляет эмоции. Он отступает назад с едва скрываемым отвращением, и мне хочется улыбнуться. Если бы не тошнота, я бы, наверное, так и сделала. С тех пор как я узнала о своей беременности, утренний токсикоз меня не беспокоил. Однако, похоже, сейчас для него самое время.

«Ты хочешь продемонстрировать маме, что у тебя есть чувство юмора?» – в мыслях обращаюсь я к своему малышу. Я понимаю, что это звучит странно, но последние несколько бессонных часов полностью истощили меня. Общение с ребенком, даже таким маленьким, приносит мне некоторое утешение.

Я узнала о своей беременности две недели назад. В то время я была так занята поисками квартиры и работы, а также старалась избежать встреч с полицией, что не сразу обратила внимание на задержку. Сначала я подумала, что всему виной стресс. У меня уже случались задержки, когда я была замужем за Виком, поэтому я не воспринимала эту ситуацию как что-то необычное. Однако затем я заметила, что в моем теле происходят странные изменения: грудь стала более чувствительной, эмоции – нестабильными, а энергия стала очень быстро исчезать. Хотя эти ощущения напугали меня до глубины души, я понимала, что происходит, и была уверена, что этот ребенок – от Грэйсина. С тех пор как он появился, у нас с Виком не было секса. Поэтому не было никакой вероятности, что я беременна от него. Если бы мне пришлось выбирать между Виком и осужденным преступником, я бы выбрала последнего.

Я не пожалела потратить небольшую сумму денег на то, чтобы сдать анализ крови в медицинском центре. Мои опасения подтвердились – я действительно была беременна. Врачи записали меня на прием к акушеру-гинекологу, выписали витамины для беременных и отпустили. Сначала я не знала, как реагировать на эту новость и даже Мелинда, заметив мое странное поведение, спросила, не страдаю ли я аллергией на солнце. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что эта ситуация не была чем-то ужасным. Возможно, так и должно было случиться. Известие о моей беременности стало для меня первыми хорошими новостями за долгое время, и я поклялась, что не допущу, чтобы то, что произошло со мной, коснулось моего ребенка. Я сделаю все возможное, чтобы мы оба выбрались из этой ужасной ситуации живыми.

Когда боль немного стихает, и я могу свободно двигать руками и ногами, Дэнни снова связывает меня. На этот раз они с Эндрю затягивают веревку чуть сильнее, и онемение наступает гораздо быстрее. Я нахожусь в полубессознательном состоянии из-за недостатка пищи и воды. Не говоря уже о том, что не могу спать. Каждое движение моего тела возвращает меня к реальности, но теперь к боли добавляются тошнота и голод. Это продолжается настолько долго, что я могу определить смену времени суток только по свету из окна, но уже не могу сосчитать, сколько раз меня отвязывали и снова привязывали.

Дэнни и еще один парень смеются, когда к нам приходят двое незнакомых мне мужчин. Они остаются со мной на некоторое время, но спустя несколько часов Дэнни и его друг возвращаются, выглядя отдохнувшими и сытыми. Мне трудно держать глаза открытыми, но я все же пытаюсь оскалить зубы, что вызывает у окружающих лишь смех. Если бы я не была связана, как животное на скотобойне, то без колебаний бы направила оружие на каждого из них, включая Грэйсина, который стал этому причиной.

На следующий вечер, или, по крайней мере, мне так кажется, они приносят кувшин с водой. Когда я вижу его, у меня начинает сосать под ложечкой, а внутри просыпается что-то древнее и первобытное. Словно понимая, о чем я думаю, Дэнни ставит воду на стол передо мной и наливает ее в стакан. Этот звук напоминает мне о сильном давлении в моем мочевом пузыре. Я отвожу взгляд и смотрю на свои обескровленные руки, надеясь, что это поможет отвлечься от мыслей о своем теле, но этого не происходит. Я стараюсь подавить желание помочиться, понимая, что именно этого от меня и ждут – проявления слабости и унижения. Но, в конце концов, природа берет верх над моим сознанием.

Я чувствую невероятное облегчение, и в то же время после долгого перерыва простой акт мочеиспускания причиняет острую боль. Воздух наполняет резкий запах мочи, впитывающейся в джинсы, которые начинают липнуть к коже. В этот момент мне разрешают выпить немного теплой воды из кувшина. Я настолько хочу пить, что мне безразлично, какая она на вкус. Мне разрешают пить маленькими глотками, но этого хватает лишь для того, чтобы смочить пересохшие губы.

Я раскачиваюсь на веревке, стараясь дотянуться до чашки, которую у меня пытаются отобрать. И в моменте обратного замаха, неожиданно встречаю кулак, который врезается мне прямо в живот. Удар вызывает сильнейшие судороги. Но они длятся всего лишь мгновение.

Глава 20

– Нет, – молю я, но мой голос больше похож на хрип.

Я не знаю, к кому обращаюсь – к людям вокруг или к призраку Вика. Однако, когда мир вокруг словно исчезает, и зрение застилает тьма, мне кажется, будто я переношусь в прошлое, где мне приходится бороться за свою жизнь, отбиваясь от ударов мужских кулаков.

Мои мольбы остаются без внимания, они не слышат меня. А следующий удар прилетает мне в лицо. Вероятно, чтобы заставить замолчать. Дэнни бьет меня прямо под глаз, и я дергаюсь. Мои стянутые веревкой руки ноют. В голове появляется ощущение, что вот-вот меня охватит самое ужасное похмелье. Боль и одышка, которые остались после удара в живот, настолько сильны, что я не могу сосредоточиться. Кто-то рядом громко отдает приказ, но из-за шума в ушах я не могу разобрать слов. Вокруг начинается суматоха, и уже другой парень хватает меня сзади за бедра. На мгновение мне кажется, что меня собираются изнасиловать. Несмотря на беспомощность, я пытаюсь прийти в себя и дать отпор, но затем кто-то, возможно Дэнни, бьет меня по щеке. И ко мне приходит осознание, что человек, держащий меня за бедра, делает это для того, чтобы я не дергалась так сильно. Мой левый глаз почти ничего не видит, а правый слезится от удара. Но несмотря на туман в глазах, я могу различить стол, на котором лежат пугающие предметы, словно материализовавшиеся из сюжетов фильмов ужасов. Их приготовили, пока я была без сознания: ножи, электроинструменты, еще одна веревка и пистолеты.

Я вздрагиваю и выплевываю воду, которую не смогла проглотить, а Дэнни хмурится и снова бьет меня тыльной стороной ладони. На этот раз я наталкиваюсь на мужчину, стоящего позади меня, и снова чувствую тошноту. Ощущение рук другого мужчины на теле вызывает у меня физическое отвращение.

Когда ко мне вновь возвращается зрение, я замечаю, что рядом стоит Дэнни с маленьким фонариком в руке. Но присмотревшись повнимательнее, понимаю, что это не фонарик, а небольшая горелка, подключенная к удлинителю, провод от которого тянется к стене. Когда горелка с шипением приходит в действие, мою чувствительную кожу обжигает тепло.

– Расскажи нам, что тебе известно о Грэйсине Кингсли, – просит Дэнни, небрежно помахивая горелкой у моего лица.

Я не испытываю к Грэйсину никаких теплых чувств, и готова рассказать им все, что они хотят услышать, лишь бы выбраться отсюда живой. Однако в этой ситуации есть две проблемы: во‐первых, я не знаю, где он может быть, а во‐вторых, если предоставлю этим людям необходимую информацию, то, вероятно, попрощаюсь с жизнью.

Поэтому я снова молчу.

Я не реагирую на происходящее, и горелка снова вспыхивает перед моим лицом, чьи-то руки до боли сжимают мои бедра. Меня начинает бить дрожь. Дэнни садится на корточки, берет меня за ногу и крепко ее стискивает. Даже если бы у меня были силы сопротивляться, я бы не смогла вырваться из его крепкой хватки. Горелка в его руках совсем небольшая, но пламя, вырывающееся из ее наконечника, выглядит вполне реальным, и я не сомневаюсь в его высокой температуре. Но мне плевать. Я думаю лишь о том, что пульсация и спазмы внизу живота в сочетании с влажностью между ног могут означать только одно. И если это то, о чем я думаю, то мне уже все равно, сколько они будут меня мучить. Я готова вынести любые страдания, лишь бы разорвать их проклятые глотки голыми руками.

Игнорируя тот факт, что мои джинсы насквозь промокли, Дэнни приказывает одному из своих людей разрезать их, и спустя пару минут от штанин остаются лишь клочья ткани. Он срывает их и отбрасывает в сторону, а затем подносит горелку к моей коже. Я слышу, как шипит моя плоть, и чувствую запах горелого мяса, прежде чем ощутить боль от ожога. Затем я запрокидываю голову и кричу изо всех сил. Но вскоре теряю силы и вместо крика могу издавать лишь сдавленные стоны. Когда он отводит пламя от моих ног, я поднимаю взгляд на лицо Дэнни. Оно превратилось в жестокую, безжизненную маску, а пламя в его руках начало угасать, словно предвещая, что то же самое произойдет и с моей жизнью.

– Где он? – спрашивает он, но я не отвечаю и через несколько секунд бессильно повисаю на веревках.

Мое уставшее тело прислоняется к парню, стоящему позади меня, но затем раздается еще один шипящий звук, и я снова содрогаюсь от боли. Я не могу пошевелиться из-за рук, они еще держат меня, но, когда Дэнни убирает горелку, мое тело невольно наклоняется вперед. Впервые за все время я благодарна ремням и веревкам, которые поддерживают мое тело.

На этот раз Дэнни делает небольшую паузу, но не повторяет свой вопрос. Я чувствую, как жар поднимается вверх по моей ноге, приближаясь к чувствительному месту между бедер. Вслед за горелкой он проводит руками по моей влажной коже. Либо он не замечает, что это не моча, а кровь, либо ему все равно. Он снова подносит огонь к моему телу, и на этот раз я действительно теряю сознание.

Когда я прихожу в себя, помещение заливает солнечный свет. Я ощущаю себя раскаленным льдом: меня бросает то в жар, то в холод. А запах моей обожженной плоти вызывает тошноту. По-прежнему болтаясь в воздухе, я извергаю из себя содержимое желудка, но все, что выходит наружу, – это желчь. Внезапно снова сводит живот, и новая волна крови разливается по внутренней стороне бедер. Я стону, ощущая, как слезы струятся по моим щекам и, кажется, я вновь теряю сознание. Потому что следующее, что я чувствую – это приводящий меня в чувства поток воды, заливающий нос и рот. Они продолжают лить воду на лицо, пока у меня не перехватывает дыхание, а затем останавливаются, и я кашляю, выплевывая воду к их ногам. Я слышу, как один из них ругается, а затем чувствую, как вода ударяет меня в грудь. Они поливают меня из шланга, как собаку. И вода, попадая на обожженную кожу, кажется жидким огнем. Мне хочется отстраниться, заплакать, закричать и умолять их прекратить, но я не могу. Я совершенно обессилена.

– Какого хрена у нее идет кровь? – бормочет один из них. – Вы так сильно ее избили?

Я ощущаю на себе их взгляды, но не могу открыть глаза, чтобы посмотреть на них. Я и так знаю, на что они смотрят и какие выводы делают. Если у них есть сердца – пусть они осознают последствия своих действий. Надеюсь, что они будут гореть в агонии, пока я не вырву их собственными руками.

Поток воды возвращается, на этот раз чтобы устроить мне импровизированный душ. Я хочу сказать им, что это бесполезно, потому что кровотечение не остановится. Но они все равно ворчат и пытаются смыть кровь. Внезапно раздаются резкие приказы, и я вновь ощущаю чьи-то руки на своих бедрах, но все, что могу видеть, – это темная фигура Дэнни и мерцающий свет горелки. Собрав последние силы, я пытаюсь вырвать ее из его рук. Веревки слегка ослабли, моя нога скользит по земле. Я ударяю ею по его голени и слышу болезненный стон, а затем по складу эхом разносится звук металлической горелки, ударяющейся о бетонный пол. Добравшись до нее, Дэнни подхватывает ее с земли, и почти тут же я ощущаю вспышку жара, а затем боль, на этот раз в другой ноге.

– Где он? – снова спрашивает он.

– Да пошел ты, – шепчу я, и на этот раз он удерживает пламя намного дольше. Настолько, что я уже не чувствую боли. Это звучит замечательно, но я знаю, что так не бывает. Травма без боли равносильна смерти.

Хотя, в конце концов, какая разница? Я все равно умру, не так ли?

Он убирает горелку от моей кожи, но лишь для того, чтобы поднести ее к другому месту, причиняя мне еще больше боли. Я пытаюсь укрыться в уголке своего сознания, где нет места ни боли, ни смерти. Где мой ребенок, которого я не планировала, не покинет меня прежде, чем я смогу полюбить его по-настоящему, как он того заслуживает. В этом месте, созданном мной благодаря мужу, который не знал значения слова «милосердие», я чувствую себя в безопасности.

Когда я прихожу в себя, они снова начинают поливать меня из шланга, чтобы смыть кровь. Мужчина, который стоял позади меня, исчез, а я больше не могу ни держать голову, ни стоять на ногах. Склонившись вперед, я смотрю на бетон под ногами, по которому текут кровавые струйки, исчезающие в ближайшем стоке. Даже слово «агония» не может передать моих чувств, когда ко мне приходит осознание, что они – оборвавшаяся маленькая жизнь, которую я уже считала своей.

Тут я разражаюсь глубокими, мучительными рыданиями. Они вырвали у меня половину сердца и, кажется, изменили до самых глубин ДНК. Я понимаю, что даже выбравшись из этой ситуации, уже никогда не буду прежней.

Вернувшись, они выключают воду, но я не могу перестать рыдать, даже когда снова загорается горелка. А затем мои слезы переходят в крики, которые эхом разносятся по складу. Внезапно пламя гаснет, и Дэнни снова ударяет меня кулаком в челюсть, в моих глазах вспыхивает калейдоскоп звезд.

– Если ты не собираешься отвечать на вопрос, держи свой рот на замке, – рычит он, запихивая мне в рот кусок ткани.

Кожа на внутренней стороне моих бедер уже настолько обожжена, что не может быть холстом для пыток. Поэтому он приподнимает мою ногу, и, когда горелка снова вспыхивает, пламя касается нежной кожи моей стопы. Я кричу, несмотря на кляп во рту.

– Где он, черт возьми? – спрашивает Дэнни. – Скажи мне, что знаешь, и все это закончится. Скажи мне, где он, и боль прекратится.

Он бросает горелку на пол и вынимает кляп, чтобы я могла говорить. Но вместо этого я набираю в рот слюны и плюю ему в лицо. Его взгляд, полный возмущения, вызывает у меня приступ смеха, граничащий с истерикой.

– Черт, она сошла с ума, – говорит Эндрю. – Совсем спятила.

Этот комментарий вызывает у меня еще больше смеха.

Внезапно дверь склада громко скрипит, и я замираю. Наверняка это вернулся Сэл, чтобы узнать о результатах моих пыток за последние дни, или, может, чтобы меня прикончить.

Часть меня жаждет, чтобы они просто прострелили мне голову. Однако другая часть, которая устала от того, что со мной обращаются как с дерьмом, мечтает о возможности отомстить им за все, что они со мной сделали. За все, что они у меня отняли.

– Последний шанс, – говорит Дэнни. – Где он?

А затем голос, который не принадлежит Сэлу, произносит:

– Что ж, ребята, если вы так сильно хотели меня увидеть, вам нужно было просто позвонить.

Глава 21

Мне бы очень хотелось повернуть голову или хотя бы немного приоткрыть глаза, чтобы увидеть его. Тогда я бы убедилась в том, что он рядом, а не является плодом моего воображения или следствием шока. Пока я выбираю верить, что он действительно здесь, эта вера придает мне силы.

Я пытаюсь освободиться от веревок, но мужчина, стоящий за моей спиной, лишь крепче сжимает мои бедра. Дэнни же выпрямляется и поворачивается к Грэйсину, чье лицо остается абсолютно бесстрастным.

– Кинг, – говорит Дэнни, но это слово звучит скорее как презрительное фырканье. – Мы искали тебя.

– Террелли, – отвечает Грэйсин, – что у вас здесь?

Не в силах выдержать боль и недоверие, я снова теряю сознание, а вновь придя в себя вижу, что он указывает на меня большим пальцем.

– Эта шлюха лишь тупая тварь, которую я заставил помочь мне выбраться из Блэкторна, – Грэйсин смеется, наклоняясь вперед и хлопая себя по колену, а Дэнни рычит в ответ на явное снисхождение в его голосе. – Чувак, должно быть у Сэла серьезные финансовые трудности, если он отправляет на мои поиски своих шавок. Скажи мне, Террелли, неужели ты настолько плох в своей работе, что не можешь взять след, не прибегая к насилию над женщинами?

– Скажи мне, Кинг, неужели ты настолько слаб, что был вынужден бежать, поджав хвост?

– Я ни от кого не убегал, – отвечает Грэйсин, прищелкнув языком. – И, в отличие от тебя, знаю, как нужно выполнять свою работу. Так что, мы собираемся стоять здесь весь день, или ты позвонишь Сэлу и признаешься в том, как обосрался?

С тех пор как Грэйсин вошел сюда, он ни разу не посмотрел в мою сторону. Я знаю это, потому что, как бы мне ни было стыдно, не могу отвести от него взгляд. Он так не похож на того мужчину, которого я так недолго знала, но в то же время настолько знаком мне, что моя душа разрывается надвое.

Дэнни проходит через комнату, направляясь к столу, а остальные следуют за ним, оставляя меня истекать кровью и сгорать в агонии. Я чувствую себя куском мяса и совсем не удивляюсь, что Грэйсин не обращает на меня внимания. Но не злюсь. Даже простое наблюдение за ним и тем, как он изучает моих похитителей, отвлекает меня от боли. Я впервые вижу на нем дорогой костюм, но в этой одежде он кажется еще более грозным, чем в тюремной робе. Насыщенный оттенок ткани выгодно подчеркивает его загорелую кожу. Грэйсин выглядит уверенным в себе, изысканным, элегантным и величественным. Он держит руки на поясе, и парням может показаться, что он расслаблен, но я уверена, что он готов к бою, как стрелок или гладиатор, который сражается не на жизнь, а на смерть.

Пока Дэнни говорит по телефону, я закрываю глаза. А когда открываю их снова, то вижу Сальваторе, который явился из моих ночных кошмаров и стоит рядом со мной.

На его лице нет ни тени эмоций, но он пристально смотрит на меня, подмечая синяки на лице, ожоги на ногах и кровь вокруг. Он молчит, но его внимательный взгляд словно проникает в самую душу, и я вспоминаю все причины, по которым хотела держаться подальше от Грэйсина.

Я отворачиваюсь, пытаясь собраться с мыслями, и гадаю, что эти ужасные люди предпримут в отношении меня в следующий раз. Но у Грэйсина на этот счет есть свои планы. Пока Дэнни разговаривает по телефону, а остальные уходят на перекур, он приближается ко мне, ослабляет веревки, принимает на себя мой вес и помогает мне сесть. Моя нога настолько сильно обожжена, что я не могу на нее опираться.

– Эй, какого черта? – спрашивает Дэнни, прикрывая трубку рукой.

– Вы уже получили то, что хотели, и я здесь. Вы хотите продолжить пытать ее? – его губы кривятся, и он поднимает глаза. – Не знал, что ты увлекаешься такими вещами. Должно быть, Сэл стал зависим от снафф-видео[3], извращенец.

Нахмурившись, Дэнни возвращается к своему телефонному разговору, а Грэйсин начинает массировать мне плечи, чтобы улучшить кровообращение. Отмахнувшись от его помощи, я пытаюсь встать, но ноги не хотят удерживать мой вес. Когда их пронзает новая волна боли, я чуть не падаю лицом на бетон.

– Черт, прекрати, – резко говорит он, помогая мне снова сесть. – Ты не можешь идти, так что даже не пытайся.

– Не трогай меня! – с трудом выдыхаю я, чувствуя, как першит в горле.

Он пристально смотрит на меня, а затем, подняв руки, отходит, жестом давая понять, что я могу продолжать делать то, что считаю нужным. Я бросаю на него гневный взгляд и, хромая, направляюсь к столу. Игнорируя предметы, разбросанные на его поверхности, я усаживаюсь на один из стульев. Однако, даже если бы я и попыталась, мне не удалось бы скрыть ту боль, которая отразилась на моем лице.

Поэтому я просто позволяю всем присутствующим увидеть свою уязвимость.

– Босс хочет, чтобы мы отвезли тебя к нему, – говорит Дэнни, закончив разговор.

Он подходит ко мне сзади, и я ощущаю, как от его близости напрягаются мои плечи. Я замираю, словно парализованная, и мне кажется, что даже если бы мои ноги были способны удерживать меня в вертикальном положении, я не смогла бы сдвинуться с места.

– Мне это не подходит, – отвечает Грэйсин.

– К сожалению, у тебя нет выбора.

Дэнни и его люди встают в шеренгу между нами и выходом, а Грэйсин вздыхает, словно находится в супермаркете, где продавец не хочет продавать ему его любимую газировку.

– В таком случае, полагаю, говорить нам больше не о чем.

Он выхватывает пистолет и стреляет четыре раза подряд с такой скоростью, что я не успеваю осознать, что происходит. От страха у меня перехватывает дыхание, и неожиданно я падаю со стула. Не обращая внимания на боль во всем теле, я крепко зажмуриваюсь, закрываю лицо руками и наклоняю голову. Когда стрельба прекращается, я открываю глаза и вижу, что на земле лежат четверо мужчин.

Не раздумывая, я встаю на дрожащие ноги и направляюсь к двери. Шаги Грэйсина раздаются совсем близко, но я не останавливаюсь. Спотыкаясь, я иду так быстро, как только могу, несмотря на усталость и боль в измученном теле. Меньше всего мне хочется, чтобы он меня поймал, но мои желания слишком нереалистичны. Грэйсин полон сил, отдохнувший и по-прежнему быстрый, как змея. Он успевает добраться до двери раньше меня и преграждает мне путь.

Схватив меня за руку, словно сжав ее железными тисками, он тащит меня за собой, а потом поднимает на руки, будто я ничего не вешу. Я не хочу ехать с ним, поэтому начинаю царапаться и бить кулаками куда могу дотянуться, однако скоро мы уже подходим к машине, и он бросает меня на заднее сиденье. Я выпрямляюсь и с криком даю ему пощечину, но Грэйсин бесцеремонно отводит мои руки от своего лица и бьет меня по голове. В одно мгновение я осознаю происходящее, а в следующее уже не могу разглядеть ничего, кроме темноты и теней. Словно сквозь туман, я ощущаю движение машины и остатки невыносимой боли. Рядом со мной кто-то есть, но я не могу разобрать, кто именно. Паника охватывает меня, и я снова погружаюсь во тьму.

Оцепенение и туман не рассеиваются так долго, что я начинаю думать, что умерла. Иначе как объяснить это удивительное ощущение умиротворения и покоя? Но затем что-то словно сотрясает мое тело, возвращая невыносимую боль на первый план. И я снова сожалею, что выжила. Всего лишь минута невыносимой боли, и крошечный укол в руку отвлекает меня от страданий. А за ним следует сон – безмятежный, глубокий и нескончаемый.

Из состояния, похожего на эйфорию меня выводит тихий разговор. Первое, о чем я думаю, – это то, что рядом со мной находится Дэнни и его банда головорезов, и что мне нужно подготовиться к тому, что они могут сделать со мной в следующий раз.

Оскалившись в рычании, я пытаюсь встать, не поднимая тяжелых век, но тут же чувствую, как чьи-то руки прижимают меня к кровати. Пытаясь справиться с ними, я брыкаюсь и кричу нечеловеческим голосом, пока не слышу незнакомый голос.

– Миссис Эмерсон, мне нужно, чтобы вы успокоились.

– Дайте ей еще успокоительного, – слышится уже знакомый голос.

Я что, сплю?

– Мы и так дали ей слишком много, – отвечает первый голос, но ни один из них не похож на голоса мужчин, которые избивали и пытали меня.

Любопытство берет верх, и я открываю глаза, чтобы хотя бы немного подготовиться к очередному витку этого кошмара. Зрелище, что предстает передо мной, настолько ужасно, что я подавляю крик и цепляюсь пальцами в одеяло. У моей кровати сидит врач, который выглядит одновременно встревоженным и испуганным. По крайней мере, я думаю, что это врач, потому что на шее мужчины висит стетоскоп. Выпрямившись на стуле, он бросает вопросительный взгляд на другого человека, сидящего в углу. Дьявола из моих кошмаров. Грэйсина.

– Доброе утро, Тесса, – произносит он, поднимаясь со своего стула и подходя к изножью кровати.

Я едва сдерживаю смех.

Доброе утро? Доброе утро?

Он говорит так, будто пришел навестить родственника, который заболел гриппом или чем-то подобным.

Я закрываю глаза и откидываюсь на мягкую подушку, пытаясь понять, что произошло и где я нахожусь. Воспоминаний о том, что они со мной сделали, слишком много, чтобы я могла их полностью переварить. Поэтому я пытаюсь не зацикливаться на этом и концентрируюсь на событиях, которые произошли в конце. Этот финал окутан пеленой воспоминаний, затянувшимся действием успокоительного и мрачной болью.

Сначала мой разум останавливается на Грэйсине. Я вспоминаю, как он появился на складе в своем костюме, назвал меня шлюхой, а затем вырубил. Открыв глаза, я смотрю на него, чтобы подтвердить образ, который возник у меня в голове. Он выпрямляется, скрещивая руки на груди, и я узнаю рубашку, в которой он был на складе. Однако на этот раз он снял пиджак, расстегнул верхнюю пуговицу и закатал рукава.

Доктор, сидящий рядом со мной, откашливается, и я поднимаю глаза на него.

– Миссис Эмерсон, я… – он смотрит на Грэйсина, как будто ожидая разрешения говорить, и тот кивает. – Меня зовут доктор Хавершем. Последние два дня я занимаюсь вашим лечением. У вас несколько ожогов второй и третьей степени, а также многочисленные ушибы, ссадины и сотрясение мозга.

Он делает паузу, словно ожидая моего одобрения для продолжения. Он хочет сообщить мне что-то важное, о чем я стараюсь не думать.

Я чувствую, как мое тело реагирует на слова, которые вот-вот будут произнесены. Мое сердцебиение ускоряется, мониторы начинают издавать тревожные сигналы, а доктор с обеспокоенным выражением лица переводит взгляд на Грэйсина, а затем снова на меня.

– Скажите мне, – прошу я хриплым голосом.

– У вас был выкидыш, – неохотно произносит он.

Сквозь слезы, застилающие мои глаза, я замечаю, как Грэйсин опускает руки.

– Мне очень жаль, – говорит доктор, но его слова не имеют значения. Я осознала, что в моем теле больше нет жизни, задолго до того, как появился Грэйсин.

– Выкидыш? – еле слышно переспрашивает Грэйсин.

Глава 22

Я не отвечаю ему, потому что не знаю, что сказать. Он не заслуживает моего уважения, и я слишком устала, чтобы выражать свои чувства и желания. Поэтому я закрываю глаза и притворяюсь спящей, пока он не уходит.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что я нахожусь не в настоящей больнице, а в просторной спальне, вероятно, в доме Грэйсина.

В течение следующих нескольких часов за мной присматривают врач и женщина, должно быть, медсестра. Однако большую часть времени я провожу в одиночестве, а ночью, когда никто не видит, даю волю слезам. Они текут по моим щекам, и я дрожу так сильно, что меня охватывает чувство оцепенения. Я не могу сдержать эмоций. Мне казалось, что я выплакала все свои слезы на складе, но, оказалось, это не так.

Мне кажется, что я плачу целую вечность. Но мои силы кончаются, и тогда я обнаруживаю, что просто пялюсь в стену, чувствуя безмерную усталость и опустошение. Это состояние даже хуже оцепенения, которое я ощущала, когда Вик заставлял меня подчиняться, а затем игнорировал, словно ничтожество. Беременность стала единственным светлым моментом в моей жизни за последние три года. И вот ребенка не стало.

– Детка, – доносится голос из темноты, но я настолько измотана, что не могу найти в себе силы пошевелиться.

Я знаю, что это слово всего лишь вопрос, а не ласковое обращение.

– Ты была беременна? – спрашивает он.

– Похоже на то, – отвечаю я с унынием. – Но теперь это не так важно, потому что я уже не беременна.

– Это был мой ребенок, – не спрашивает, а утверждает он, как будто факт моей беременности для него что-то жизненно важное и неоспоримое.

Это действительно был его ребенок, но я не хочу говорить об этом с Грэйсином.

– Возможно, – коротко отвечаю я.

– Это был мой ребенок! – повторяет он с большей настойчивостью, и я слышу скрип стула. Я напрягаюсь, ожидая его дальнейших шагов, но Грэйсин лишь пододвигает стул к моей кровати.

– Как?

Он хочет знать, как я потеряла ребенка? Мне тяжело понять, что именно им движет – любопытство или злость, но я не только не могу говорить об этом сейчас, но, вероятно, не смогу никогда.

– Я не хочу об этом говорить, – я крепко сжимаю тонкое постельное белье и делаю паузу, чтобы справиться с дрожью в голосе. – Разве это так важно?

Он вздыхает, и этот звук словно ласкает мою кожу. Я почти могу почувствовать его дыхание на своем теле.

– Думаю, нет.

Почему-то его слова вызывают у меня слезы, но я изо всех сил стараюсь не расплакаться и быстро моргаю.

Я почти задыхаюсь от переполняющих меня вопросов. Но причины, по которым Грэйсин так поступил, больше не имеют значения. В сравнении с тем, что произошло сегодня, все эти проблемы кажутся мне детскими и незначительными. Возможно, однажды я потребую от него объяснений, но сейчас я просто отворачиваюсь, не желая продолжать разговор. К счастью, он не настаивает на своем, и вскоре я засыпаю. Когда я открываю глаза, за окном уже темно, и в комнате кроме меня никого нет. Я долго смотрю на свет фонаря, льющийся из окна, а затем слышу стук в дверь. В комнату входит молодая женщина в форме. Наверняка она тоже медсестра, но я не задаю ей вопросов о том, откуда она знает Грэйсина или как оказалась в этой комнате. Я не хочу знать.

– Здравствуйте, – говорит она мягким успокаивающим голосом.

Я испытываю непреодолимое желание оказаться в ее объятиях и почувствовать тепло другого человека. В этот миг мне более всего хочется, чтобы кто-то меня обнял. Но вместо этого я опускаю ноги с кровати.

– Вы не могли бы помочь мне дойти до туалета? – спрашиваю я холодным тоном.

Она согласно кивает, ловко помогает разобраться с проводами и, взяв меня за руку, ведет к двери, расположенной слева. Ванная комната поражает своей роскошью. Я сразу же обращаю внимание на гранитную столешницу, дорогую плитку и душевую кабину, встроенную в стену, с дюжиной насадок для душа.

Закончив, я медленно встаю с унитаза и прошу медсестру помочь мне раздеться.

– Вам еще нужна помощь?

– Благодарю, дальше я сама, – отвечаю я, но затем смягчаю свой резкий ответ легкой улыбкой. – Но все равно спасибо.

Слегка поморщившись, я присаживаюсь на скамейку в душе, ощущая, как боль пронзает все мое тело. Доктор Хавершем перевязал мои бедра и икры марлей и чем-то вроде водонепроницаемой пленки. Медсестра сказала, что их недавно сменили, и я могу принять душ, если это не займет много времени. Я не хочу представлять, как сейчас выглядит моя кожа, но при беглом осмотре замечаю, что из ран из-под повязок все еще сочится кровь. Она смешивается с водой и стекает вниз, однако я не могу найти в себе сил даже на растерянность, потому что в моей душе осталось лишь постоянное чувство горя.

Я не знаю, сколько времени сижу под душем, но мне кажется, что за это время с меня стекает вся кровь и, возможно, мне придется сменить повязки на ногах. Толстые стеклянные стенки запотевают сверху донизу, а моя кожа покрывается морщинами. Однако сколько бы я ни сидела под водой, мне все равно кажется, что я никогда не смогу полностью очиститься.

Именно Грэйсин решает, что я слишком долго принимаю душ, и забирает меня оттуда. Он просто появляется по ту сторону стекла, протягивает руку, чтобы выключить воду, а затем дает мне полотенце. От его даже мимолетного прикосновения к моей руке по моей коже пробегают мурашки. Я ожидаю, что он отвернется, пока я буду оборачиваться в полотенце и выходить из душа, но он этого не делает.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он, и меня раздражает, что в его голосе нет никаких эмоций.

Куда же делся тот расчетливый, коварный и кокетливый мужчина, которого я знала? Его отсутствие только подтверждает мои мысли, что все произошедшее было лишь игрой, а я как наивная идиотка попалась на эту уловку.

Думаю, это замечательно, что я больше не веду себя как идиотка.

– Что ж, это справедливо, – говорит он, когда я смотрю на него немигающим взглядом и не отвечаю на заданный вопрос. – Могу ли я сделать что-то, чтобы тебе было здесь удобнее?

– Ты можешь сообщить мне, когда я смогу уйти.

Нет смысла ходить вокруг да около. Я не для того провела два месяца в бегах, чтобы он нашел меня. После того, что он сделал, единственное, чего я хочу, – это оказаться от него как можно дальше. Возможно, правительство рассматривает новые заявки на получение разрешения на проживание на Международной космической станции или на какой-нибудь более отдаленной планете.

– Сейчас тебе небезопасно уходить отсюда, – говорит он, и хотя выражение его лица остается неизменным, на мгновение Грэйсин сжимает губы.

– И что это значит? – осторожно спрашиваю я, опускаясь на кровать и позволяя ему укутать меня одеялом.

Он отводит взгляд, и я подавляю желание силой заставить его посмотреть на меня.

– Это значит, что ты будешь находиться здесь до тех пор, пока не станет безопасно.

– Где это «здесь»?

– У меня дома.

Я откидываюсь на подушку, не веря своим ушам. Конечно, я предполагала, что нахожусь в его доме, но не думала, что это окажется правдой. Я вспоминаю ванную комнату, которая стоит целое состояние, и эта ванная комната не вяжется у меня в голове с мужчиной, с которым я познакомилась в Блэкторне.

Его вопросы вызывают у меня головную боль, и он видит это на моем лице, потому сам закрывает шторы и приглушает освещение, не дожидаясь моей просьбы.

– Отдохни немного, мы можем поговорить об этом позже.

– Я не хочу ужинать, – кричу я женщине, пришедшей пригласить меня вниз. – Я хочу уйти! Прямо сейчас!

Мой властный тон не производит на нее особого впечатления. Несмотря на то, что ее рост не превышает пяти футов, она сдержанно реагирует на мою грубость, а выражение ее лица постепенно становится более мрачным.

– Мистер Кингсли хотел, чтобы вы присоединились к нему за ужином ровно в шесть часов.

Вероятно, она подразумевает, что опоздание станет смертным грехом.

Когда женщина уходит, я возвращаюсь в кровать, крича ругательства, которые не осмеливаюсь произнести в лицо тирану. Прошло уже три недели, а я так и не покинула этой комнаты. Поначалу я чувствовала себя слишком подавленной, эмоционально и физически истощенной, чтобы заниматься чем-то, кроме самого необходимого: спать, есть, принимать душ – и так по кругу. Спустя семь дней после моего прибытия в этот дом, заботливый доктор решил, что я достаточно оправилась от болезни. Тогда я решила, что настало время для беседы, которую мы с Грэйсином намеревались провести, или же для моего отъезда.

Как же я ошибалась!

Как только доктор ушел, я приняла душ, надела одежду, которую мне предоставили, и уже собиралась уходить, но дверь оказалась заперта. Кажется, дверь оставалась запертой все три недели, а открывалась только женщиной, приносившей еду. Я знала лишь ее имя – Мари. Все это время она ни разу не ответила на мои вопросы, а только отдавала приказы.

Кажется, Грэйсин осведомлен о моем физическом и психологическом состоянии, но не приходит навестить меня. Хотя я не хочу его видеть, пусть он катится ко всем чертям. Ему придется умереть от голода, прежде чем Мари получит ответ, что я с радостью присоединюсь к нему за ужином.

Часы бьют четыре, затем пять, потом шесть, и с каждым ударом секундной стрелки мое беспокойство только нарастает. Телевизор, который он поставил в моей комнате, ненадолго отвлекает меня от тревожных мыслей, но потом я снова смотрю на часы. Проходит еще десять минут, затем двадцать, и наконец, в половине первого, замок на моей двери щелкает. Однако, вопреки моим ожиданиям, за ней оказывается не Мари, а Грэйсин.

– Я думаю, что единственная причина, по которой ты отказалась от ужина, – это то, что ты все еще слишком расстроена, чтобы спускаться, – говорит он, прислонившись к двери. – Жаль, что ты ничего не сказала, я бы поднялся раньше, мышонок.

Напоминание о тюрьме и о том, что там произошло между нами, – это уже слишком.

– Не называй меня так! – восклицаю я, вскакивая на ноги. – Я чувствую себя хорошо, доктор сказал, что ожоги зажили. Тебе больше не нужно держать меня здесь взаперти!

Он смотрит на меня с таким выражением лица, будто не до конца понимает ход моих мыслей, но изо всех сил старается разобраться. Мне это не нравится, и я хочу, чтобы он перестал так пристально меня разглядывать.

– Если я поужинаю с тобой, ты разрешишь мне уйти?

– Если ты придешь, то я подумаю над этим вопросом, – отвечает он.

Я обвожу взглядом комнату, ощущая, как мне ненавистны эти четыре стены, и осознаю, что его ответ – это все, чего я могу добиться. Мы оба понимаем, что он заключает сделки лишь для того, чтобы добиться желаемого и сразу же отказаться от них. Однако у меня нет другого выбора, и я смогу хотя бы спуститься вниз на своих условиях.

Грэйсин жестом приглашает меня выйти в коридор, и в глубине души я испытываю страх перед тем, что мне предстоит увидеть. Я неуверенно переступаю порог, и от удивления у меня едва не открывается рот. По обеим сторонам идеально продуманного коридора располагаются десятки дверей – это не дом, а гребанный особняк.

Тогда возникает вопрос: как человек, который может позволить себе купить такой роскошный особняк, оказался в тюрьме? Вспоминая Сэла, я вздрагиваю и понимаю, что, возможно, не хочу знать ответ на этот вопрос. Мне просто необходимо как можно скорее покинуть это место.

Когда Грэйсин кладет руку мне на плечо, я непроизвольно отшатываюсь. После той ночи с Дэнни и его компанией прикосновения даются мне с трудом. Возможно, Грэйсин понимает это, потому что больше не пытается прикоснуться ко мне.

– Сюда, – просто говорит он, когда нам нужно повернуть за угол или пройти через очередной дверной проем.

Я растираю место на руке, где она соприкасалась с его ладонью, и стараюсь не думать о том, к каким еще местам на моем теле прикасались его руки. Он ведет меня в уютную столовую с видом на сад, тот поражает разнообразием красок. Это так не похоже на холодные и серые оттенки Мичигана. Удивительно, как можно не замечать, что сильно скучаешь по чему-то, пока не осознаешь, что больше этого не увидишь. Никогда бы не подумала, что буду скучать по снегу, но сейчас мне его очень не хватает.

Грэйсин без лишних слов предлагает мне сесть за стол, а Мари с легкой тенью недовольства на лице расставляет передо мной тарелки с едой.

– Что-нибудь еще, мистер Кингсли? – спрашивает она Грэйсина.

– Благодарю, это все. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы нас не беспокоили.

После нескольких недель больничной пищи я наслаждаюсь этим разнообразием блюд и не могу сдержать аппетит. Я стараюсь не разговаривать с Грэйсином, набивая рот стейком и салатом, однако его это не беспокоит. Он не ест, а просто наблюдает за мной с любопытством на лице.

– Почему ты им ничего не сказала? – интересуется он, когда я наконец доедаю свою порцию.

Я протягиваю руку за добавкой, но все мое внимание забирает мужчина, сидящий напротив меня. Возможно, стиль его одежды изменился, но атмосфера жестокости осталась прежней. Он – олицетворение насилия, скрытое под привлекательной оболочкой. Опасность, рожденная для того, чтобы сиять. Только вместо тюремной робы на нем надет костюм от Армани, а на руке – часы Ролекс. Деньги – это не только власть, но и опасное оружие в руках этого человека.

– Они бы только быстрее расправились со мной, – говорю я ему, откусывая кусочек еще одного стейка.

– Некоторые люди хотели бы умереть быстрее, – говорит он.

– Некоторые люди еще и очень трусливы!

– Думаю, мы оба понимаем, что ты не робкого десятка, – с усмешкой говорит он, чем немало меня удивляет.

– Ты собираешься рассказать мне, кто они такие? Я считаю, что ты должен мне хотя бы это.

Он откидывается на спинку стула, расставляет ноги и кладет руки на бедра. В этой позе он и правда похож на короля.

– Тебе рискованно знать больше, чем ты уже знаешь.

Но вот веревка, кровь и мой убитый ребенок могли бы сказать совсем иное.

– Я бы выбрала быть в курсе того, во что ввязалась, а не оставаться в неведении. Я думаю, самое время ради разнообразия попытаться поговорить откровенно.

Глава 23

– Рассказать тебе о Сэле? – начинает Грэйсин. – О человеке, на которого работают Террелли и остальные?

Я аккуратно кладу вилку на тарелку, потому что внезапно мне становится не до еды, и жестом предлагаю ему продолжать. Мои руки лежат на коленях, чтобы он не заметил, как они дрожат. Даже упоминание имени этого человека вызывает у меня бурю эмоций.

– Ты знакома с его сыном.

Я обращаю внимание на то, как Грэйсин стискивает пальцы на бедрах, и это первый признак его эмоций, который я замечаю с момента своего появления в его доме.

– Знакома?

– Саль… – он закашливается и делает глоток скотча из своего бокала, – Сальваторе из Блэкторна.

Не могу сказать, что эта новость меня шокирует, но Грэйсин, не обращая внимания на мое молчание, продолжает говорить.

– Полагаю, он не очень хорошо воспринял новости о своем сыне. Хотя Сэл никогда не испытывал к нему теплых чувств, пренебрежительное отношение к его семье… Такой человек, как Сэл, не забывает подобных вещей, – он встает и подходит к окну, так и не притронувшись к еде. – Я уже говорил тебе, Тесса, что я нехороший человек. Именно это я и имел в виду.

Пока он говорит, я беру стакан воды и делаю несколько больших глотков.

– Люди, что наняли меня для устранения сына Сэла, отправили меня в Блэкторн. Я выполнил свою работу и собирался бежать, как только появится такая возможность.

– Значит, ты часто сбегаешь из тюрем? – мой тон полон иронии, но мне действительно интересно. Я не понаслышке знаю, как сложно было вытащить его оттуда, и не могу представить, чтобы кто-то добровольно согласился на арест в надежде на удачный побег.

– Мне и раньше приходилось выходить из сложных ситуаций, пусть и не так часто. Если бы ты мне не помогла, я бы нашел другой выход. Ведь парамедики, которые меня увезли, – это мои люди.

Я не хочу знать, как он устроил свой побег, поэтому задаю следующий вопрос.

– Почему Сэл не убил тебя сам?

Он улыбается, и эта улыбка настолько знакома мне, что ее вид причиняет мне физическую боль.

– Они пытались это сделать, помнишь? Но меня очень сложно убить, и, кроме того, они не смогли меня найти.

Как можно ответить на такой вопрос? Не найдя слов, я накладываю себе в тарелку немного бисквитного торта, который Мари поставила на стол, а Грэйсин тем временем продолжает смотреть в окно.

– Как они вообще узнали, что я в Лос-Анджелесе? – спрашиваю я, и Грэйсин наконец поворачивается.

– Мне угадать? – спрашивает он, глядя на меня, и когда я киваю, выдает предположение. – Потому что меня заметили в Лос-Анджелесе, а тот факт, что ты еще жива, дал им понять, что ты важна для меня. Они почти такие же мастера своего дела, как и я, поэтому поняли: если они найдут тебя, то найдут и меня. А тебя было очень легко обнаружить.

Я с наслаждением закрываю глаза, когда бисквит тает у меня во рту, и вспоминаю, что в течение нескольких недель после побега Грэйсина и смерти Вика в новостях не было сказано ни слова правды. Они пичкали людей сказкой о том, как я, движимая безумной любовью, решила освободить Грэйсина из тюрьмы и убить собственного мужа, чтобы мы могли бежать вместе. Сэлу было легко сделать неверные выводы из этой истории.

– Но как ты узнал, что я нахожусь в Калифорнии? Это ведь так далеко от Мичигана.

– Если ты думала, что сможешь спрятаться от меня, то глубоко ошибалась, – говорит он, небрежно засовывая руки в карманы. – Я очень хорош в своем деле, Тесса.

– А чем ты занимаешься? – спрашиваю я, боясь услышать правду. Но мне надоело прятаться от своих страхов.

– Я убиваю людей ради денег, Тесса. Больших денег.

– Итак, Сальваторе. Он был твоей работой?

– Да.

– Но как ты меня нашел? – снова спрашиваю я, отложив на потом все уточнения по предыдущему вопросу, потому что чувствую, как начинает кружиться голова.

Он вздыхает и машет рукой.

– Когда я вернулся, то обнаружил, что ты исчезла. Из Мичигана ведет не так много дорог, но я подумал, что ты решила уехать в большой город, где легко можно затеряться. – я задерживаю дыхание, ожидая продолжения, а он опускает глаза на мою руку, вероятно, рассматривая палец, на котором обычно носят обручальное кольцо. – Я знал, что тебе понадобятся деньги, поэтому начал с проверки ломбардов в твоем районе, а не найдя ничего подозрительного, отправился в Детройт. Спустя пару дней мне наконец удалось отыскать ломбард, где ты продала свои кольца. Именно на этой сделке ты и попалась.

Вот сукин сын!

– И они вот так просто предоставили тебе сведения?

– Купить можно кого угодно, – Грэйсин приподнимает бровь, – нужно только найти подходящую цену. Затем я изучил расписание транспорта, отправляющегося из Детройта, и, конечно же, предположил, что ты выбрала автобус. Из сотни возможных вариантов я смог подобрать только три: Нью-Йорк, Даллас и Лос-Анджелес. Я подумал, что ты решила уехать как можно дальше, и оказался прав.

– Но полиция… Почему они не разыскивают нас? Ты и их подкупил?

На самом деле я бы этому не удивилась.

– Я занимаюсь предпринимательской деятельностью и веду бизнес, используя вымышленное имя. Мне принадлежат несколько зданий и компаний. Мое настоящее имя – Грэйсин Кингсли. У этой личности есть история, которую могут проверить все желающие. Однако это не позволит властям выйти на меня.

– А как же я? – спрашиваю я, чувствуя, как у меня кружится голова. – Почему ты так со мной поступил?

Впервые за время нашего разговора Грэйсин делает паузу.

– Мне нужна была помощь, чтобы выбраться из Блэкторна.

– То есть, ты хочешь сказать, что я просто попалась тебе под руку? – спрашиваю я, кивая. Я злюсь на себя за то, что подтверждение того, о чем я и так уже догадывалась, вызывает у меня слезы.

Вероятно, он осознает, что извинения в данной ситуации бесполезны.

– Ты останешься здесь, пока я не решу проблему с Сэлом, – говорит он. – Я обеспечу тебя всем необходимым.

– Я хочу уйти!

– Это единственное, чего я не могу тебе позволить, – вздыхает Грэйсин. – Они все еще ищут меня, и отпустить тебя сейчас было бы слишком опасно. Но ты можешь свободно передвигаться по моим владениям.

– Какая разница, если я все равно в опасности?

Его зеленые глаза горят от желания что-то сказать мне, но он молчит. Когда я понимаю, что он не собирается нарушать тишину, я произношу:

– Тогда я полагаю, что на этом мы закончим.

Он разворачивается, чтобы уйти, но я останавливаю его.

– Ты ничем не лучше Вика, – говорю я. – Ты держишь меня взаперти и считаешь, что знаешь, как для меня лучше. Помыкаешь мной и манипулируешь. Ты сказал мне, что я заслуживаю лучшего, но, похоже, имел в виду, что я должна сменить одну тюрьму на другую.

Вместо ответа он покидает столовую, и вскоре появляется Мари, чтобы отвезти меня обратно в мою комнату. По пути к ней я замечаю, что все двери заперты. Я думала, что в таком большом доме кто-нибудь мог бы оставить открытым если не дверь, то хотя бы окно, но, увы, этого не произошло.

Вероятно, Грэйсин тщательно подготовил своих слуг, поскольку на протяжении следующей недели я не смогла обнаружить ни лазейки в системе наблюдения за мной. Если меня и выпускают подышать свежим воздухом или погреться на солнышке, то только в сад за домом, который окружен высокой стеной, а единственные ворота запираются на висячий замок. Перелезть через них невозможно, если только я не хочу рисковать быть порезанной колючей проволокой. Это место начинает напоминать мне Блэкторн.

К концу недели я осматриваю всю территорию, заглядываю во все незапертые помещения, но так и не нахожу никаких признаков того, кто может скрываться под масками, которые носит Грэйсин. Зато я обнаруживаю библиотеку, зимний сад с застекленными окнами и крытый бассейн. Все это было бы похоже на отпуск, если бы не постоянное наблюдение за мной одного из людей Грэйсина. А в те редкие моменты, когда я остаюсь одна, каждое мое движение фиксирует камера. Зная, что он следит за мной через них, иногда я просто накрываю камеры какой-нибудь тканью.

Каждый мой день начинается с завтрака в южной оранжерее. Блюда могут быть разными, но всегда подаются ровно в семь утра: горячий кофе, свежие фрукты, острые сосиски или хрустящий бекон с яйцами. После еды я направляюсь в свою комнату, где переодеваюсь в купальник, который появился на кровати на следующий день после того, как я обнаружила бассейн. Я плаваю до тех пор, пока не чувствую, как немеют конечности, а мысли не становятся легкими и туманными. Если бы я не была так взволнована, то с удовольствием отправилась бы в библиотеку. Но, кажется, я больше не могу сидеть на месте. Поэтому после небольшого занятия на паре тренажеров в спортзале, начинаю бродить по особняку взад-вперед, пока не наступает время ужина. Иногда ко мне присоединяется Грэйсин, иногда нет. Наши разговоры всегда касаются лишь того, чем я занималась в течение дня, и длятся недолго, поэтому я стараюсь кратко отвечать на его вопросы. К счастью для Грэйсина, я не хватаю столовое серебро и не пытаюсь ударить его ножом в шею. Именно из-за этого опасения он ест на противоположном конце стола, так далеко от меня.

Я не хочу спрашивать его, почему он спас меня в тот день. Потому что опасаюсь, что если задам этот вопрос, то могу не только представить, как его убиваю, но и на самом деле причинить ему вред.

Не представляю, какие последствия меня ждут, если я совершу хладнокровное убийство.

Неправда. Это будет означать, что я ничуть не лучше его.

На следующих выходных, исследуя третий этаж, я натыкаюсь на еще одну запертую дверь. Оглядываясь по сторонам, я с удивлением обнаруживаю, что моя тень исчезла, а ни одна из камер не направлена в мою сторону. Поэтому я с любопытством подхожу к двери, которая выделяется среди остальных. Я не могу точно объяснить, в чем именно состоит ее особенность. Возможно, это связано с отсутствием видеонаблюдения, словно Грэйсин не хочет, чтобы кто-то фиксировал, кто входит и выходит из этой комнаты. А может быть, это просто мое внутреннее ощущение, но я знаю, что это особое место. Я уверена, что оно принадлежит ему, и также осознаю, что собираюсь открыть дверь, несмотря на возможные последствия.

По счастливой случайности у меня получается открыть дверь, воспользовавшись шпилькой для волос и приложив физическое усилие. Первым, что меня поражает, становится запах, и я едва не отшатываюсь назад. Аромат Грэйсина – это единственное, с чем я не могу справиться, когда нахожусь рядом с ним. Что только усиливает мою ненависть. После всего, что произошло, он все еще может вызывать у меня желание, не предпринимая для этого никаких действий, и это приводит меня в ярость.

Его комната впечатляет своими размерами, она вдвое больше моей. Напротив двери я сразу замечаю большую кровать, с каждой стороны которой стоят изящные тумбочки с современными настольными лампами. Слева от меня стоит длинный комод с высоким зеркалом на верхней панели, а на противоположной стене от него висит большой телевизор с плоским экраном.

Я начинаю поиски с ящиков комода, так как они представляются мне самым подходящим местом для хранения секретов. Возможно, именно поэтому здесь скопилось так много ненужных вещей: клочки бумаги, мелочь, безделушки, визитные карточки ландшафтных дизайнеров и тому подобное. С неким отвращением закрыв верхние ящики, я начинаю осмотр нижних. Я методично выдвигаю их один за другим, внимательно рассматривая содержимое, а однажды даже задерживаюсь, чтобы вдохнуть исходящий аромат его белой футболки. Злясь на себя за это желание, я бросаю ее обратно в ящик и захлопываю его.

Моей следующей целью становится гардероб. Однако, когда я вижу аккуратно сложенные полки с одеждой, я не могу сдержать своего восхищения. Мои воспоминания о нем настолько тесно связаны с нашим пребыванием в Блэкторне, что образ элегантности не сразу становится реальностью. Не обнаружив на полках и в ящиках ничего, кроме ремней, запонок и обуви, я решаю осмотреть ванную комнату.

Конечно, мне кажется, что в этом месте я не найду ничего интересного. Поэтому без особого энтузиазма я открываю один ящик за другим, пока мое внимание не привлекает один предмет. Когда я беру его в руки, то не могу поверить своим глазам: это мое удостоверение личности, которое я носила с собой в Блэкторне. То самое, на котором он прочитал мое имя в день нашей первой встречи. Вероятно, этот больной ублюдок хранил его как трофей после своего грандиозного побега.

Я оставляю удостоверение там, где его нашла, и возвращаю вещи на свои места, еще раз проверяя, все ли лежит так, как раньше. Возможно, Грэйсину забавно вспоминать о том, как я помогла ему бежать, но у меня от этих мыслей к горлу подступает желчь. Я была такой глупой и наивной девчонкой.

Обычно я чувствую себя неловко, когда вторгаюсь в чужую личную жизнь. Однако, если бы Грэйсин не хотел, чтобы я копалась в его вещах, ему не следовало запирать меня у себя дома.

– Нашла то, что искала? – неожиданно слышу я голос Грэйсина, стоящего в дверях своей спальни. Он не выглядит расстроенным, но, учитывая, что за последние несколько недель я убедилась в том, насколько мастерски он умеет скрывать свои эмоции, наверное, я бы даже не заметила их изменения. Хотя мне совершенно плевать на его чувства.

– Я не искала ничего определенного, – говорю я.

– Правда? – спрашивает он, прищурившись.

Закатив глаза, я пытаюсь пройти мимо него, но он загораживает дверной проем своим телом.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, чувствуя, как учащается мое сердцебиение.

– Я просто хочу поговорить, – отвечает он.

– А я не хочу. За последние дни мы уже достаточно поговорили, и ты выразил свою точку зрения предельно ясно!

Он обнимает меня за талию, встает прямо передо мной и крепко прижимает к себе.

– Я не уверен, что ты правильно меня поняла, – говорит он и, оттолкнув меня, закрывает за собой дверь.

Звук закрывающегося замка словно эхом отдается в моей голове.

– Выпусти меня!

– Нет!

И все? Просто нет?

– Грэйсин, – начинаю я, и он замирает. Мы оба вспоминаем, при каких обстоятельствах в последний раз я произносила его имя. Возможно, ему даже понравилось то, что случилось после, но больше этого не повторится. – Ты не можешь держать меня здесь вечно.

– Могу, – говорит он, – и буду.

– Зачем? – спрашиваю я, опуская руки. – Ты уже добился своего, сбежал из тюрьмы и можешь сам позаботиться о Сэле. Тебе не требуется моя помощь, и ты ничего не выиграешь, если будешь держать меня здесь.

Внезапно он крепко обхватывает меня за талию, и следующее, что я осознаю, – он лежит на мне, придавливая своим телом к кровати. Я замираю, погружаясь в водоворот эмоций и воспоминаний, но ни одно из них мне не нравится.

– Отпусти меня немедленно, если не хочешь, чтобы я врезала тебе коленом по яйцам, – говорю я с наигранным спокойствием.

Но в этот момент он кладет руки на мою голову и склоняется ниже. Я ощущаю биение его сердца рядом со своим и мягкое хриплое дыхание у своей шеи. Когда он прижимается ко мне и устраивается поудобнее, я осознаю, что это мой первый контакт с мужчиной после всего, что произошло.

Несмотря на ненависть, которую я испытываю к Грэйсину, ведь именно он стал причиной всех моих бед, неожиданно для себя я расслабляюсь и обнимаю его, проклиная себя за это.

Внезапно мне в голову приходит мысль, что мои чувства гораздо глубже, чем просто ненависть. Что же со мной не так, если я ищу любовь в самых неподходящих местах? Было ли это заложено во мне с рождения или же это результат пренебрежительного отношения моих родителей? Неужели я настолько испорчена, что готова принять любовь от любого, кто готов ее предложить, даже если этот человек настоящий монстр?

Внезапно Грэйсин переворачивается на бок и, обняв меня, заставляет перекатиться вместе с ним.

– Это не значит, что я не хочу тебя убить, – произношу я, прижавшись лицом к его шее.

– Знаю, – говорит он. – Позволь мне обнять тебя, а потом я позволю тебе убить меня.

Я чувствую раздражение от его слов, но мой гнев не достигает нужной остроты. Мое тело нуждается в утешении больше, чем я предполагала, а измученное сердце наполняется радостью, когда он гладит меня по волосам и спине. Когда его рука касается моего бедра, на глаза наворачиваются слезы, но я не обращаю на них внимания и прижимаюсь ближе к Грэйсину.

– Заставь меня забыть, – шепчу я, проводя языком по его шее, чтобы ощутить знакомый вкус его кожи. – Если ты собираешься держать меня здесь и хочешь обнимать, то помоги мне стереть из памяти все остальное.

Он молча исполняет мою просьбу, находит мои губы своими. Раздвинув мои ноги, Грэйсин кладет ладонь на мою киску, и я выгибаюсь навстречу его прикосновениям. А когда он начинает ласкать мой клитор, цепляюсь за его руки, борясь с охватывающим меня наслаждением.

– Не сопротивляйся, – шепчет он, касаясь моих губ. – Позволь мне.

Я пытаюсь оттолкнуть его, не в силах вынести наслаждение, граничащее с болью. Но Грэйсин лишь берет меня за руки и прижимает их к кровати. Затем он проникает рукой под пояс моих брюк, чтобы почувствовать прикосновение моей кожи. Я жажду близости с ним. Мгновение спустя я кончаю без предупреждения. Все мои мышцы синхронно сокращаются, и Грэйсин прижимает меня к себе.

– Вот и все, милая, – говорит он, зарывшись лицом в мои волосы.

Некоторое время спустя, лежа в его объятиях, я позволяю себе задуматься о жизни, которую потеряла. Я представляю, какой бы она была, если бы Грэйсин был нормальным человеком, а я – не такой слабой. Мы бы воспитывали маленького мальчика или девочку, а наши фантастические вечера и секс не были бы омрачены мыслями об убийствах и мести.

– О чем ты думаешь? – сонно спрашивает он.

– Почему с одними людьми постоянно происходит что-то хорошее, а с другими – нет?

Я чувствую его губы на своей щеке и вздыхаю. Это лишь временная передышка. Завтра все вернется на круги своя, и я снова смогу начать его презирать.

Глава 24

Я просыпаюсь и не понимаю, что происходит, но решаю не придавать этому значения, думая лишь о том, как поскорее покинуть это место, пока у меня не развился «стокгольмский синдром». В попытке отвлечься я занимаюсь повседневными делами, но все мои мысли заняты поиском выхода из этой ситуации. То, что я не причинила Грэйсину серьезного вреда, когда была так близко к нему, стало последней каплей. Меня влечет к нему, и если я не хочу снова оказаться в его власти, то должна сделать все возможное, чтобы сбежать.

Сегодня я надеваю удобную одежду для занятий йогой и чищу зубы. Мой план заключается в том, чтобы найти путь в наименее охраняемое крыло здания, что исключает кухню и гараж, которые находятся на южной стороне. Надеюсь, я смогу разбить окно или открыть какую-нибудь дверь, а затем найти способ преодолеть стену.

Мари встречает меня в столовой с подносом, на котором стоит завтрак. К счастью, она не дает мне никаких указаний, и я могу следовать своему обычному распорядку дня, не привлекая к себе внимания. После завтрака я отправляюсь на тренировку, а затем в бассейн. К тому времени, как я заканчиваю заниматься спортом, уже наступает час дня. Вместо того чтобы вернуться в свою комнату, я решаю пойти в библиотеку. Ведь это единственное место в доме, которое я еще не успела хорошо изучить, все время откладывая на потом, потому что длительное пребывание в тишине по-прежнему давит на меня.

Я выбираю самую большую библиотеку из трех и вхожу в помещение. Если бы я оказалась здесь в другой ситуации, то сказала бы, что эта комната великолепна. По обе стороны от входа стоят стеллажи с книгами самых разных форм и размеров. В центре, на большом ковре, расположены два удобных кресла и уютный диван, на которых гости могут с комфортом насладиться чтением. Вдоль задней стены установлены высокие панорамные окна, из которых открывается прекрасный вид на сад. Я не обращаю внимания на книги и иду к окнам. Они выглядят старше, чем все остальное в комнате и возможно, еще не оснащены системой безопасности. Хотя это маловероятно. Я рассматриваю петли и замечаю, что некоторые из них покрыты ржавчиной.

Может, мне удастся открыть хотя бы одну створку?

– Уже уходишь? – позади меня раздается голос Грэйсина.

– Какого черта ты здесь делаешь? – спрашиваю я, заикаясь, и он удивленно поднимает бровь.

– Я здесь живу.

– Я полагала, что ты не появишься до ужина.

– После вчерашнего у меня появилось предчувствие, что ты захочешь уйти.

– Но я должна иметь такую возможность, – говорю я, гордо вздернув подбородок.

– Только не в тот момент, когда Сэл все еще пытается найти нас.

– Разве он не знает, где ты живешь? Что мешает ему прийти сюда прямо сейчас и разделаться с нами?

– Никто не знает об этом месте!

– Так уж и никто.

– Адрес моего дома не является предметом рекламы, Тесса.

Чувствуя себя слишком уязвимой после того, как он смог так близко подойти ко мне на эмоциональном и физическом уровне, я задаю вопрос:

– Зачем ты привел меня сюда? Почему ты просто не позволил ему закончить начатое и убить меня? Это избавило бы тебя от лишних забот, а Сэла – от одной из его проблем.

– Почему ты думаешь, что я желаю тебе смерти? – спрашивает он, пристально глядя на меня.

– О, я не знаю, – мой смех звучит глухо и безрадостно. – Возможно, потому что я видела, как ты убил человека, вынудил меня помочь тебе сбежать из тюрьмы, а потом занимался со мной сексом, пока в соседней комнате лежало мертвое тело моего мужа.

Я говорю, а внутри меня нарастает ярость.

– Но теперь я заперта в твоем доме, и ты не хочешь меня отпускать, – говорю я, тяжело дыша. На мгновение я задумываюсь, стоит ли продолжать, но слова уже готовы сорваться с языка, словно бурный и неумолимый горный поток. – Когда я узнала о своей беременности, то подумала, что это лучшее, что когда-либо случалось со мной. Я осознала, что даже в этом хаосе, который кажется мне беспросветным, можно найти что-то хорошее. Мне было все равно, что это твой ребенок и что я буду воспитывать его одна, скрываясь от всего мира. Я почувствовала, что наконец-то обрела что-то совершенное и чистое. Но потом это у меня отобрали, и я виню в этом тебя. Я хочу, чтобы ты дал мне умереть, потому что не уверена, смогу ли простить тебя за то, что произошло.

Он пожимает плечами и отводит взгляд.

– Я не жду от тебя прощения.

– Тогда чего ты хочешь от меня?

– Я хочу удостовериться, что Сэл действительно мертв, и его месть тебя не коснется. Однажды, когда я буду уверен в твоей безопасности, ты станешь свободна.

Эта мысль должна была обрадовать меня, но вместо этого я ощущаю еще большее смятение, чем прежде.

– Значит, именно этим ты занимаешься каждый день – ищешь его?

Он подходит к окну и опирается на него предплечьем.

– Да, ищу. Вероятно, он затаился, потому что знает об этом и, возможно, уже планирует свой следующий шаг.

Грэйсин замолкает, и я получаю возможность просто рассмотреть его. Сегодня на нем джинсы и белая рубашка с пуговицами, рукава которой закатаны так высоко, что можно увидеть татуировки на его правом предплечье. Я пристально вглядываюсь в темный узор, который проступает сквозь тонкую ткань рубашки, и когда мой взгляд останавливается на очертаниях колец в его сосках, чувствую, как во рту пересыхает, а в груди нарастает волна сильного желания. Интересно, когда он успел сделать пирсинг?

Я отворачиваюсь, не желая, чтобы он заметил, как сильно мне хочется попросить его снять рубашку и позволить мне рассмотреть пирсинг поближе. Несмотря на все, что он заставил меня пережить, мое тело все еще реагирует на него на каком-то инстинктивном уровне. Эти первобытные чувства завладевают мной, и я не могу им противостоять. Я не могу контролировать свою потребность в нем, которая стала для меня важнее воздуха.

Возможно ли такое желание, если учесть, что он сделал?

Вдруг я замечаю его ноги и, подняв взгляд, вижу, что он уже стоит передо мной.

– Пойдем со мной! – говорит он приказным тоном и выходит из комнаты. Я хмурюсь, но следую за ним, не желая отставать.

– Куда мы идем?

– Сейчас все объясню, – говорит он, подводя меня к двери, которую я уже много раз пыталась открыть. Он придерживает ее для меня, и я наконец понимаю, почему она была закрыта все это время.

Вдоль обеих стен расположены ряды мониторов, а перед ними – широкие рабочие столы. За этими столами сидят двое сотрудников, которые поднимают глаза, когда мы входим.

– Если ты хочешь выбраться отсюда, тебе нужно быть внимательнее, – говорит он, – гораздо внимательнее. Ты спрашиваешь, чего я от тебя хочу? Да, я хочу получить от тебя кое-что.

– Что тебе от меня нужно? – раздраженно спрашиваю я. – Ты держишь меня здесь, как маленькую собачку, и я не понимаю, зачем тебе это. Чего ты добиваешься?

– Поцелуя, Тесса, – говорит он. – Всего один поцелуй, и ты сможешь отправиться со мной на поиски тех мужчин, которые причинили тебе боль.

– Ты смешон! Разве ты уже не получил от меня все, что хотел?

Он кивает кому-то за моей спиной, и телохранители, о которых я совсем забыла, подходят ко мне сзади. Один из этих огромных ублюдков хватает меня за руки, и когда я понимаю, что не смогу вырваться, мне хочется кричать от отчаяния.

– Хорошо, хорошо, я согласна! Только один поцелуй, Грэйсин, и больше ничего! Иначе, клянусь богом, я убью тебя, и они никогда не найдут твое тело.

– Не дразни меня, – произносит он, кивая в сторону удаляющихся телохранителей.

Когда эти парни закрывают за собой дверь, оставляя нас наедине в небольшом пространстве, он пересекает комнату, и я смотрю прямо в глаза Грэйсину.

– Ну что ж, давай покончим с этим, – предлагаю я.

– Тебе так не терпится?

– Больше дела, меньше слов.

Грэйсин касается моего подбородка большими пальцами, и не в силах сдержать любопытство, я поднимаю голову и встречаюсь с его взглядом.

– Неужели я так плохо целуюсь?

Честно говоря, нет, и это меня очень злит. Однако я не успеваю ничего ответить, потому что его губы накрывают мои, и все рациональные мысли в моей голове исчезают, словно пух одуванчика в вихре торнадо.

Глава 25

Я судорожно цепляюсь пальцами за стол позади себя, словно опасаясь, что если мои руки будут свободны, то я потянусь ими к Грэйсину. Прикоснусь к его телу, проведу руками по плечам, зароюсь в волосы…

Он же, напротив, не чувствует ни малейшего раскаяния, когда его руки касаются моих плеч, спускаются к вырезу рубашки, а затем движутся вниз по рукам, вызывая у меня трепет. Он обнимает меня за талию, и меня охватывает дрожь, когда его пальцы медленно движутся вдоль моих ребер, постепенно приближаясь к бюстгальтеру. Пока его руки исследуют меня, а губы разрушают барьеры, которые я так старательно выстраивала после того, как сбежала от покойного мужа, я понимаю, что больше не могу этого выносить. Отпустив стол, я отталкиваю Грэйсина.

– Хорошо, – говорю я, и мой голос предательски дрожит, – я выполнила свою часть соглашения, теперь твоя очередь.

Он делает шаг назад, и мне приходится отвести взгляд от его розовых и блестящих губ, чтобы не поддаться искушению и не прильнуть к ним снова.

– Так… – произносит он с некоторым замешательством, прежде чем снять кольцо с ключами с ряда крючков, висящих у двери. – Сюда!

– Куда мы направляемся?

– Согласно собранным мной сведениям, Дэнни все еще жив. Он и его друзья часто собираются в баре, расположенном в нескольких городах отсюда. Если нам повезет, мы сможем найти их там и проследить за ними до дома Сэла.

– Можно мне…

– Нет!

– Ты даже не дал мне закончить предложение.

– Потому что хаос неотступно следует за тобой как тень. Ты будешь вести себя тихо и держаться позади меня, в точности выполняя все мои указания.

Я ворчу, но не спорю. Возможность найти Дэнни заставляет меня замолчать.

– Знаешь, если бы я не знал тебя лучше, то подумал бы, что ты почти в восторге, – говорит он, и я игнорирую дразнящие нотки в его голосе.

– Я думала, что после того, как мы покинули то место, ты закончил с ними.

– К сожалению, нет, – отвечает он, бросая на меня короткий взгляд. – Я больше беспокоился о том, как вытащить тебя.

Я замираю в полном ошеломлении. Грэйсин только что сказал, что беспокоится обо мне. Я стараюсь скрыть свою реакцию и молча следую за ним по короткому коридору, который ведет из комнаты охраны в гараж на шесть машин. Но этот гараж совсем не похож на тот, что я обнаружила на прошлой неделе.

Я бы покривила душой, если бы сказала, что не поражена. Хотя то, что он живет в доме с прислугой, поварами, ассистентами и телохранителями, должно было дать мне представление о его богатстве. Однако больше всего меня впечатляют автомобили, которые занимают гараж. Первый из них – черный грузовик, практичный и очень вместительный. Рядом с ним стоит внедорожник такого же цвета. Он выглядит очень элегантно и напоминает правительственный автомобиль, который используют секретные службы. Я не решаюсь спросить, как он оказался у него и вместо этого рассматриваю три других места: все они заняты дорогими спортивными автомобилями разных цветов и марок.

– Боже мой, – шепчу я под нос.

Позади меня раздается звук бряцающих ключей, и, обернувшись, я вижу, что Грэйсин пристально смотрит на меня, а затем указывает на внедорожник.

– Мы поедем на нем.

Мне приходится сглотнуть, чтобы смочить пересохшее горло.

– Хорошо.

– Не припомню, чтобы ты когда-либо была такой молчаливой, – усмехается он. – Ты что, язык проглотила?

С большим трудом я забираюсь на пассажирское сиденье, а Грэйсин занимает водительское место рядом со мной.

– Не проглотила. Мне просто интересно, как тебе удается все это себе позволить? Или это не тема для разговора?

Автомобиль оживает с глухим урчанием, а я терпеливо жду, пока Грэйсин переключится на передачу «драйв» и выедет из гаража.

– Для тебя нет запретных тем, Тесса, нужно лишь задать вопрос.

– Тогда объясни, пожалуйста, как у тебя появился этот особняк и множество автомобилей? Ты работал на того, кто приказал тебе убить Сальваторе? Но почему?

Я с самого начала была заинтересована прошлым Грэйсина, и теперь, когда он стал более разговорчивым, мне не терпится узнать больше.

Пока он собирается с мыслями, я наслаждаюсь открывающимся видом и, опустив стекло, подставляю лицо свежему послеполуденному ветерку. Мне разрешали гулять по саду, но что-то в этой замкнутости лишает прогулку всех ее прелестей.

– Я заключаю контракты с несколькими компаниями, которые существуют только на бумаге, – говорит он, и, тяжело сглотнув, я снова обращаю на него свое внимание.

– Контракты? – переспрашиваю я едва слышно.

Грэйсин кивает головой, но я не могу понять его настроение, так как он надел солнцезащитные очки.

– Да, Тесса, я уже говорил об этом.

От его признания у меня перехватывает дыхание, но я жестом прошу его продолжать, не желая, чтобы он останавливался.

Грэйсин выруливает на шоссе, и вдруг я осознаю, что даже не представляю, в каком штате мы находимся. После происшествия на складе я была настолько ошеломлена, что даже не подумала спросить. Местность напоминает Калифорнийскую пустыню, но мы движемся в совершенно незнакомом направлении. С тем же успехом мы могли бы оказаться и в Неваде, и в Аризоне.

– В молодости я общался с множеством не самых приятных людей, и приобрел репутацию человека, способного решать проблемы.

– Стоит ли тебе рассказывать мне об этом?

– Я могу рассказывать тебе все, что захочу. Люди, на которых я работаю, платят мне, потому что я лучший в своем деле.

Прежде чем ответить, я облизываю губы.

– Это звучит не очень хорошо.

– Не так уж все и плохо, – он пожимает плечами, перестраиваясь в крайнюю левую полосу движения. – У меня было дерьмовое прошлое, и мне было больше нечем заняться, поэтому я тренировался, чтобы стать более опасным.

Я пытаюсь представить Грэйсина в образе бездушного механизма, созданного для убийств. Но, обнаружив, что этот образ не столь однозначен, как мне казалось, испытываю крайнее удивление. Он так умело влился в тюремную среду, что смог всех обмануть. Я и представить себе не могла, что этот человек скрывает свою истинную сущность. У меня были некоторые подозрения, но я бы никогда не догадалась, кто он на самом деле.

– Я сказал слишком много? – спрашивает он, заметив, как я меняюсь в лице.

– Дело не в этом. Я просто начинаю понимать, что знаю тебя не так хорошо, как мне казалось. – откашлявшись, отвечаю я.

– Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой, мышонок, – говорит он, приподнимая мой подбородок большим пальцем.

В этом заявлении он раскрывает мне гораздо больше, чем, вероятно, хотел и я ненавижу себя за то, что сочувствую ему. Я не очень хорошо знакома с Грэйсином, но если это означает, что я знаю его лучше, чем кто-либо другой, то можно сказать, что в его жизни почти никого нет. Однако он не только не нуждается в моей жалости, но и не заслуживает ее, поэтому я просто говорю:

– Я ничего об этом не знала.

– Это просто история, – пожимает он плечами.

– Да, но мне кажется, что ты знаешь обо мне все.

– Тогда ответь мне на один вопрос, – с улыбкой просит Грэйсин. – Ты помнишь нашу игру?

– Отлично, – я хмурюсь, и это вызывает у него улыбку. – Что ты хочешь узнать? Могу тебя уверить, что это будет не так увлекательно, как твое тайное прошлое.

– В тебе меня интересует все, Тесса, – говорит он, пристально глядя на меня. – Но давай начнем с самого простого: почему ты решила стать медсестрой?

Я делаю глубокий вдох и слегка улыбаюсь.

– Наверное, я не хотела повторять судьбу своих родителей. Они трудились за минимальную зарплату и не могли позволить себе выбирать. А работа медсестры всегда казалась мне стабильной и перспективной. Чем-то респектабельным и хорошо оплачиваемым, понимаешь?

– Почему в тюрьме?

– Если ты не заметил, то в той части Мичигана, где я жила, не так много возможностей для трудоустройства, – смеюсь я. – Сначала я думала, что это временная работа, пока не смогу позволить себе переехать в более теплое место. Но потом я встретила Вика. Остальное тебе известно.

– А кто твои родители?

– Ты действительно хочешь об этом узнать? – с грустью спрашиваю я. – Эту историю нельзя назвать счастливой.

– Настоящие истории редко бывают счастливыми, и я действительно хочу узнать больше.

– Хорошо, но сначала ты должен ответить на один вопрос, – он кивает, и я спрашиваю. – Ты упоминал, что в прошлом у тебя было немало проблем. Почему так вышло?

– Ты уже знаешь, почему. Мой отец был пьяницей и жестоким сукиным сыном, а мою маму больше заботила возможность получить следующую дозу, чем воспитание сына.

Я невольно протягиваю руку, чтобы прикоснуться к нему и успокоить. Поскольку я выросла в таком же доме, мне не нужно представлять, на что это похоже. Я и так это знаю. Возможно, я не совсем понимаю, что мы делаем и почему я не могу оставаться в стороне от его горя. Однако Грэйсин говорил правду, когда рассказывал о своих родителях. Даже если раньше я сомневалась в правдивости его слов, сейчас я полностью уверена в их искренности.

– Мне очень жаль.

– Что есть, то есть, – пожимает он плечами.

– Поскольку ты уже пропустил несколько вопросов, я думаю, что имею право задать еще один.

– Вполне справедливо.

– Что произошло с твоими родителями? Они живы? – спрашиваю я почти затаив дыхание.

Я не хочу упустить эту редкую возможность заставить Грэйсина довериться мне.

– Нет, они мертвы.

– Что произошло? – спрашиваю я, хотя мне и не следовало этого делать.

– Ты уверена, что хочешь это знать? – спрашивает он, снимая очки и проводя рукой по лицу. Я размышляю всего несколько секунд.

– Да. Честно говоря, после того, что произошло в Мичигане, я не могу думать о тебе хуже, чем сейчас. Поэтому вряд ли ты сможешь испортить мое первое впечатление о тебе.

Сначала я думаю, что обидела его, но потом замечаю, как он улыбается.

– Возможно, ты права. Но помни, ты сама задала этот вопрос.

Я смотрю на его руки: левая лежит на руле, а правый локоть опирается на центральную консоль между нами. Пока он говорит, я не могу отвести взгляд от его татуировок и крепко сжимаю ладони между ног, чтобы не прикоснуться к нему или не притянуть ближе.

– Как я уже упоминал, мой отец был любителем выпить, а еще увлекался азартными играми. Особенно картами. Он мог напиться и проиграть все свои деньги, а иногда даже больше. Когда он выигрывал, то выигрывал по-крупному, и какое-то время все было замечательно. Однако вскоре он вновь начинал тратить деньги на алкоголь и сомнительные азартные игры. Если же он этого не делал, то его деньги крала моя мать, чтобы удовлетворить свою зависимость. Когда заканчивались деньги у них обоих, она была вынуждена продавать свое тело, чтобы заработать на очередную дозу.

Я не замечаю, как задерживаю дыхание, пока перед глазами не начинают появляться белые пятна. Медленно, стараясь не привлекать внимания Грэйсина, я выдыхаю, а затем вдыхаю свежий воздух.

– Когда мне было десять, мой отец чуть не забил ее до смерти, но умерла она от передозировки.

Это признание шокирует меня, и я вспоминаю его взгляд, когда он впервые увидел синяки на моих руках. Возможно, он увидел во мне свою мать и поэтому выбрал именно меня, чтобы я помогла ему сбежать.

– А твой отец? – спрашиваю я, откашливаясь.

– Спустя некоторое время он уехал, и я остался жить с бабушкой, которая была ничуть не лучше их обоих, – Грэйсин снова смотрит на меня, и на этот раз его глаза сияют и полны озорства. – Теперь твоя очередь. Поделись со мной чем-то, чего никто не знает.

Чтобы ответить на этот вопрос, мне нужно время, но я начинаю говорить, не успев подумать.

– В прошлом году я забеременела от Вика, но не решилась ему об этом сказать. Мне показалось, что он не хочет детей, поэтому я ждала подходящего момента, чтобы поделиться с ним этой новостью, – по моей щеке скатывается слеза, и я вытираю ее ладонью. – Сначала у меня не было возможности поговорить с ним, а потом я сделала что-то, что его очень рассердило. Он избил меня, и это было настолько жестоко, что ребенок не выжил. Я скрыла от него эту трагедию, потому что он не заслуживал знать о ней. Он вообще не заслуживал быть отцом этого ребенка.

Когда я поднимаю глаза, то замечаю, что внедорожник больше не едет. Грэйсин съехал на обочину и остановился.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, а он отстегивает ремень безопасности и поднимает центральную консоль.

– То, что я должен был сделать уже давно, – говорит он, притягивая меня к себе на колени и заключая в объятия. – Это была не твоя вина, а моя, и я обещаю сделать все возможное, чтобы искупить ее перед тобой.

Он ласково прижимает меня к себе, пока я не перестаю плакать и не успокаиваюсь.

– Единственный способ искупить свою вину – это убедиться, чтобы они заплатят за содеянное.

– Они обязательно заплатят, – уверенно обещает он, кивая и встречаясь со мной взглядом.

Глава 26

Час спустя мы оказываемся в баре, который похож на тысячи других. На первый взгляд, это скорее лачуга, чем настоящее заведение, но около дюжины машин на парковке и музыка, доносящаяся из открытых окон, говорят о том, что в ближайшее время он не закроется. Алкоголь – одна из тех вещей, которые никогда не выйдут из моды. Всегда найдутся люди, которые страдают и ищут способ заглушить свою печаль с помощью спиртного.

Прежде чем я успеваю открыть дверцу, Грэйсин кладет руку мне на плечо и говорит:

– Пожалуйста, подожди секунду. Перед тем как мы войдем, нам нужно кое-что обсудить.

Я неуверенно улыбаюсь ему в ответ.

– Думаю, на сегодня мы достаточно поговорили.

– Я не об этом, – качает он головой. – Нам нужно обсудить, что мы будем делать, когда окажемся внутри.

В этом есть смысл, поэтому я киваю и жду, когда Грэйсин раскроет мне свой план.

– Если нам повезет, никто из друзей Дэнни нас не узнает.

– А если узнает?

Мне следовало бы ужаснуться такой перспективе, но я не могу отрицать, что под моей кожей бурлит предвкушение. Я не знаю, вызвано ли оно идеей мести, или волнением от того, что я наконец вышла на улицу и смогу отомстить за то, что они сделали со мной, или же это просто эйфория от того, что происходит между мной и Грэйсином, но мне не терпится оказаться внутри.

Грэйсин не отвечает на мой вопрос, но ему и не нужно этого делать: пистолет, который он прячет в кобуре под рубашкой, говорит сам за себя. Он дает мне другой пистолет, и я убираю его за пояс.

– Просто слушай меня, и все будет хорошо, – говорит он. – Никто здесь не знает, кто я такой, поэтому я решил присоединиться к карточной игре. А ты будешь сидеть там, где тебе скажут, и молчать, пока я не заговорю с тобой, хорошо?

– Как скажешь, – говорю я, изображая, что будто закрываю рот на замок.

– Почему ты не можешь быть такой всегда? – спрашивает он после секундного пристального взгляда.

– Разве это было бы весело? – усмехаюсь я, открывая дверцу и выскакивая наружу.

– Я начинаю сомневаться в правильности своего решения, – бурчит он, когда мы подходим к входной двери.

Над крыльцом бара висит вывеска «У Рэя», а интерьер внутри здания ничем не отличается от его внешнего вида. Поскольку единственным источником света в помещении является панель за стойкой и несколько старинных светильников над ней, которые, судя по всему, выключены, внутри царит полумрак. Запах в помещении тоже оставляет желать лучшего: в воздухе витает аромат грязи и пота, а на полу валяется арахисовая скорлупа. Мне с трудом удается скрыть отвращение, пока мы идем через зал к бару, где за стойкой сидят двое мужчин, потягивающие напитки. В дальнем углу помещения слышны тихие звуки музыки, которую воспроизводит старомодный музыкальный автомат.

К нам подходит женщина в обтягивающей майке. Ее кожа выглядит сухой и требует немедленного увлажнения.

– Что вам принести? – спрашивает она, не выпуская изо рта сигарету и бросая тряпку на стол.

– Мне, пожалуйста, любое разливное пиво, какое у вас есть, – говорит Грэйсин.

– Мне то же самое, – отвечаю я радуясь что мой голос звучит спокойно, несмотря на волнение.

Грэйсин кладет на стойку несколько смятых долларовых купюр, и барменша со стуком ставит перед нами два бокала охлажденного пива. Я делаю глоток, чтобы занять руки, а затем поворачиваюсь на своем вращающемся стуле и осматриваю остальную часть бара. Грэйсин, сидя спиной к углу, делает то же самое, но мы не видим никого, кто был бы похож на Дэнни. В это время дня здесь не так много посетителей, а те, кто пришел, кажется, заняты только тем, чтобы выпить как можно больше алкоголя.

Тут меня отвлекает Грэйсин. Он наклоняется и, взявшись за спинку стула, который скрипит по старому кафельному полу, притягивает его к себе. Я оказываюсь настолько близко к Грэйсину, что чувствую исходящий от него жар.

Я вопросительно приподнимаю бровь, но он наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Подыграй.

Он кладет руку на спинку стула, ставит ногу на перекладину под ним и касается губами моей шеи. Я вздрагиваю и, сделав несколько больших глотков пива, облокачиваюсь на Грэйсина и поднимаю взгляд. Мы сидим так близко, что я вижу, как в его глазах вспыхивают золотые искры, но не успеваю опомниться, как он наклоняется и нежно целует меня. На этот раз я не пытаюсь сопротивляться. Не знаю, возможно, это из-за пива, хотя я выпила всего пару глотков. А может быть, из-за нашего разговора по дороге, или из-за его близости. Но одно я знаю точно: все, что я чувствую, – настоящее. Каждое прикосновение и вкус, которые я ощущаю, на сто процентов реальны. Он проводит рукой по моим волосам, а затем углубляет поцелуй, слегка приподнимая мою голову, чтобы я могла в полной мере насладиться его близостью. Я тянусь к нему, хватаюсь за рубашку и всхлипываю прямо в его губы, но он слегка отстраняется.

– Они только что вошли, – шепчет он мне в губы, – не смотри и смейся, когда будешь говорить со мной.

Он не позволяет мне ответить, сжимая пальцами мои волосы, как в ту ночь в коридоре моего бывшего дома. Я настолько глубоко погружаюсь в воспоминания, что едва слышу, как он шепчет: «сейчас», прежде чем отстраниться.

Я смеюсь, чувствуя себя немного опьяненной его близостью, и, взяв в руки бокал с пивом, допиваю его остатки, чтобы остудить охватившее меня пламя. Затем, помахав бармену, я пользуюсь возможностью осмотреться по сторонам.

Их шумную компанию сложно не заметить. Они одеты слишком хорошо, чтобы быть завсегдатаями этого места. Однако, наблюдая за реакцией окружающих, которые будто не замечают появления парней, я прихожу к выводу, что они уже бывали здесь раньше и приносили с собой лишь неприятности.

Трое парней не спеша проходят через бар к бильярдным столам, а Грэйсин, лениво играя с моими волосами, исподтишка наблюдает за тем, как они расставляют шары и выбирают кии. Если бы я не была так сосредоточена на нем, то никогда бы не поняла, что его внимание направлено не на меня. Помню, когда я впервые увидела Грэйсина, он поразил меня своей сосредоточенностью на цели. Уже тогда я осознала, что он не просто пытается привлечь мое внимание, чтобы получить желаемое. Мне показалось, что в его голове словно работает какой-то внутренний механизм, который позволяет ему мыслить с невероятной скоростью.

Я делаю еще один глоток пива, потому что даже если Грэйсин и сосредоточен на мужчинах за бильярдным столом, то я – нет. С тех пор как я снова ощутила его вкус, мое тело жаждет повторения. Все, о чем я могу думать, – это о том, как получить еще один поцелуй.

Он специально усадил нас так, чтобы мой стул оказался между его ног. Теперь одна его рука небрежно лежит на барной стойке, а другая – на спинке моего стула. Его пальцы перебирают кончики моих волос.

– Они мне нравятся, – говорит он, проводя пальцами по всей длине.

– Правда? – с легкой иронией в голосе спрашиваю я. – Неужели?

– Когда я впервые увидел тебя с заколкой в волосах, мне сразу же захотелось их распустить. Эта мысль не покидала меня.

– Почему? – мой голос звучит хрипло.

– Не знаю, – отвечает он, почти рыча. – Возможно, потому что ты выглядела такой напряженной, и мне захотелось тебя немного расслабить.

– Ты нашел забавный способ это сделать.

– Но это ведь сработало?

Я размышляю о своем нынешнем положении. После второй кружки пива мое тело расслабилось, а волосы рассыпались по плечам.

– Я не хотела, чтобы он умирал, – внезапно говорю я, понимая, что это правда.

Несмотря на все, что произошло, я не желала Вику смерти. Мне хотелось лишь уехать из ненавистного мне Мичигана и освободиться от отношений, которые медленно меня разрушали.

– Не думаю, что мир стал хуже оттого, что он его покинул, – говорит Грэйсин, нежно касаясь моей шеи под волосами.

– Выходит, ты не сожалеешь о случившемся?

– Отчасти. В целом я не испытываю сожаления по поводу его кончины, поскольку рад, что он больше не сможет причинить тебе вреда. – говорит Грэйсин, наконец взглянув на меня. – Я никогда не предполагал, что стану отцом. И, хотя я не уверен, что смогу быть хорошим родителем, одно я знаю точно: если бы я не успел и ты не выжила, это свело бы меня с ума.

Я чувствую, как у меня в горле что-то сжимается, и делаю еще один глоток пива, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами. Возможно, люди, которые часто выпивают, в чем-то правы. После того как я выпила пива, мне стало лучше, впервые за долгое время. Либо это всего лишь последствия успокаивающего прикосновения руки Грэйсина к моей спине.

– Пора, – говорит он, поднимаясь со стула.

Грэйсин протягивает мне руку, и когда я без колебаний принимаю ее, мы вместе подходим к трем мужчинам, которые заканчивают играть в бильярд. Мне не нужно изображать опьянение, потому что после двух бокалов пива на почти пустой желудок я уже чувствую себя слегка навеселе, да и моя переносимость алкоголя не так уж высока.

– Че надо? – спрашивает один из мужчин, нахмурив брови и настороженно скрестив руки на груди, явно испытывая дискомфорт от присутствия Грэйсина.

– Какова стоимость участия в сегодняшней игре? – уточняет Грэйсин, поднимая голову и принимаясь искать что-то в своих карманах.

– Извините, но это частная игра, – говорит низкорослый парень, возглавляющий эту банду. Но его глаза широко раскрываются от удивления, когда Грэйсин извлекает из кармана внушительную сумму денег.

– Вы уверены? – с игривой улыбкой спрашивает Грэйсин. – Мы с моей спутницей рассчитывали сегодня хорошо провести время. Она никогда раньше не играла в покер.

Двое парней пристально смотрят на своего предводителя, который настолько похож на Дэнни по цвету кожи и телосложению, что я невольно задаюсь вопросом, не являются ли они родственниками. Этот парень весит примерно на тридцать фунтов больше, чем Дэнни, и у него более округлое лицо, но его глаза… Я никогда их не забуду.

Внезапно, словно уловив мое настроение, Грэйсин обнимает меня за плечи и, прижавшись губами к моим волосам, шепчет:

– Успокойся, мышонок, я позабочусь о них.

Я могла бы закончить все прямо сейчас: дотянуться до пистолета Грэйсина и выстрелить в них троих. Смерть родственника стала бы для Дэнни тревожным звоночком, да и мне нравится думать, что я становлюсь такой же безжалостной, как и человек рядом со мной. Но такое сообщение может привести к тому, что Дэнни и Сэл сделают еще более решительные шаги. Поэтому я расслабляюсь и посылаю ему яркую улыбку.

Освобождаясь из объятий Грэйсина, я кладу руки на бильярдный стол, чтобы продемонстрировать им свое декольте, и смотрю прямо на них.

– Итак, ребята, мы сегодня собираемся повеселиться или нет?

Глава 27

В комнате царит напряженная атмосфера. Трое молодых людей – Дезмонд, Коди и Джаспер – так сильно вспотели, что их кожа блестит в свете желтой лампы, висящей над головой.

Примерно час назад безымянная барменша провела нас в это темное помещение, где стоит небольшой карточный стол, покрытый старым изношенным войлоком, и несколько покосившихся стульев. Однако, кажется, что троица не обращает на это внимания. После того как Грэйсин продемонстрировал им свои деньги, их взгляды сосредоточены только на кармане, куда он их положил. В первых двух раздачах Грэйсин сидит, откинувшись на спинку стула, и спокойно слушает, как они втроем болтают без умолку. Он не прерывает их, позволяя чувствовать себя непринужденно. Однако с каждой секундой его внимание становится все более пристальным. Пока парни наслаждаются виски с колой, Грэйсин, потягивая теплое пиво, изучает их. Его тело безупречно, а взгляд темных глаз напоминает взгляд хищника, готового к нападению.

Сейчас идет десятая раздача, и Грэйсин уже сделал все возможное, чтобы опустошить их кошельки. Дезмонд, который чем-то похож на Дэнни, выглядит так, будто хочет что-то сказать Грэйсину, но благоразумно молчит. И это удивительно, учитывая, сколько они выпили.

– Колл[4], – внезапно произносит Грэйсин, делая ставку, – так вы, джентльмены, из этих мест?

Мне с трудом удается не подавиться третьей кружкой пива, которую я пью значительно медленнее, чем предыдущие две. Грэйсин сумел внушить этим молодым людям ложное ощущение безопасности и так ловко вытягивает из них сведения, что я бы никогда не поверила в это, если бы не стала свидетелем происходящего. Мы выяснили, что они часто бывают в Калифорнии и Мексике, и у каждого из них есть родственники в этих краях. Мне не хотелось, чтобы они поняли, как я обрадовалась, услышав эту незначительную деталь и поэтому постаралась изобразить на лице безразличие и показать, что предпочла бы находиться в другом месте. Это не составило труда, потому что я и правда предпочла бы находиться рядом с Дэнни и смотреть на то, как из его глаз уходит жизнь.

– Они местные, – подтверждает Дезмонд, бросая на меня косой взгляд. Он единственный в этой компании не купился на мое показное легкомыслие и не стал заискивать перед пачками наличных, которые Грэйсин продолжал собирать в центре стола. – А почему тебя это так интересует?

Похоже, Дезмонд не может успокоиться, и его подозрения только растут.

– Просто поддерживаю разговор, – отвечает Грэйсин.

Когда все остальные отворачиваются, Грэйсин украдкой смотрит на меня, и я чувствую, как мое тело замирает в ожидании того, что сейчас произойдет.

– В таком случае, я бы посоветовал тебе больше внимания уделить картам и меньше говорить, – говорит он и, положив свои карты на стол рубашкой вниз, ждет, когда остальные сделают то же самое.

Когда становится очевидно, что тузы Дезмонда превосходят королей Грэйсина, мой спутник выдыхает.

– Прости, милая, – говорит он мне, – я не хотел испортить нам вечер.

Внезапно Дезмонд, словно отдав безмолвный приказ, кивает своим товарищам и вскочив из-за стола, они достают из карманов ножи.

– Ты думаешь, мы не поняли, кто ты такой, когда увидели тебя? – говорит Дезмонд. – Должно быть, ты глупее, чем кажешься.

– Возможно, – спокойно отвечает Грэйсин, не утруждая себя тем, чтобы встать. Он делает глоток пива и небрежно ставит стакан обратно на стол. – И что ты собираешься делать с этими ножами для забоя свиней?

– Ты идешь с нами, – говорит Дезмонд, – дядя Сэл искал тебя.

– Вряд ли я пойду с вами добровольно, – говорит Грэйсин, начиная складывать свои вещи обратно в карманы. – Но ты можешь передать ему сообщение.

– Я не намерен ничего передавать, – с ухмылкой произносит Дезмонд. – Держи руки так, чтобы я мог их видеть. И твоя спутница тоже.

Он кивает в мою сторону, и двое мужчин обходят стол и окружают меня.

– Вам лучше ее не трогать, – говорит Грэйсин с напускным спокойствием. – Если вы тронете ее, мне придется тронуть вас, и я не буду так любезен. Все, чего я хочу, – это получить несколько ответов.

– У меня для тебя есть только один ответ, – заявляет Дезмонд. – Катись к черту!

Грэйсин тяжело вздыхает, словно ему приходится иметь дело с несмышлеными детьми, а не с двумя взрослыми парнями, вооруженными ножами. Затем он достает пистолет из кобуры и направляет его на парня, стоящего справа от меня и тот заметно бледнеет.

– Отойди от нее, – рычит Грэйсин.

– Даже не думай, – предупреждает Дезмонд, доставая телефон. – Только попробуй выстрелить в кого-нибудь из нас. Ты не сможешь убить всех. А если попытаешься, один из моих людей немедленно приставит нож к горлу твоей девки. Не дави на меня, черт возьми!

– Ты так считаешь? – интересуется Грэйсин, и я понимаю, что не должна быть удивлена его спокойствию.

– Я в этом абсолютно уверен, – заявляет Дезмонд.

В этот момент я выхватываю пистолет, который мне передал Грэйсин, и целюсь в человека, стоящего справа от меня. Одновременно с этим я прижимаю нож, который все это время лежал у меня в кармане, к горлу человека слева.

– Ты действительно так думаешь? – спрашиваю я, не скрывая своей улыбки.

Пока лидер этой группы, ошарашенно смотрит на меня, Грэйсин, с присущей ему кошачьей грацией, стремительно бросается вперед и бьет Дезмонда пистолетом по голове.

Двое парней по обе стороны от меня на мгновение замирают, не в силах пошевелиться. А Грэйсин, воспользовавшись этой секундной заминкой, бросается на Джаспера и наносит ему удар кулаком. Грэйсин добивается желаемого результата, и второй парень падает на пол рядом со своим приятелем. Однако третий парень оказывается быстрее, чем предполагал Грэйсин. Он обхватывает меня за плечи, прорезает ножом рубашку и вонзает лезвие в предплечье. Я вскрикиваю от неожиданности, а Грэйсин, не сдерживая возмущения, оглушает Коди ударом пистолета. Он рассчитывает все настолько точно, что я падаю на пол и успеваю увернуться от удара, не получив новых травм. К тому времени, как я встаю на ноги, Грэйсин уже крепко сжимает его горло. Коди отчаянно пытается вырваться, но его попытки выглядят скорее комично и через мгновение он присоединяется к своим друзьям в Ла-Ла Ленде.

– Черт возьми! – восклицает Грэйсин, увидев неглубокий порез на моей руке. Я пытаюсь возразить, когда он начинает снимать рубашку, чтобы приложить ее к моей ране, но меня прерывают. – Черт, детка, прости меня.

– Все хорошо, я в порядке.

– Я не должен был брать тебя с собой.

– Грэйсин! – восклицаю я, глядя ему в глаза. – Давай уже закончим то, ради чего мы сюда пришли, хорошо?

– Прижми ткань к ране, а я займусь этими ребятами и подгоню машину. Никуда не уходи, – он разворачивается и делает два шага к двери, но затем останавливается и возвращается ко мне. – И я, черт возьми, говорю серьезно! Не двигайся с этого места, иначе, клянусь Богом…

Когда он уходит, я откидываюсь на спинку стула и чувствую себя одурманенной и слегка пьяной. Мужчины, лежащие у моих ног, дергаются, но не приходят в сознание. На всякий случай я продолжаю держать пистолет в руке, но никто из них не приходит в себя. Спустя несколько минут Грэйсин возвращается и помогает мне пройти по короткому коридору к выходу. Он усаживает меня на переднее сиденье своего внедорожника и снова исчезает внутри. Я прекрасно могу передвигаться самостоятельно, но предпочитаю молчать.

Мне неизвестно, как он поступил с остальными, но, возвращаясь, Грэйсин тащит за собой только Дезмонда. Как только двойник Дэнни оказывается связан и усажен на заднее сиденье внедорожника, Грэйсин трогается с места и выезжает с парковки. Я же цепляюсь за ручку, чтобы не упасть ему на колени в случае резкого поворота.

– Все хорошо, – говорю я. – Мы добились того, чего хотели.

Но он, конечно, меня не слушает. Вместо этого Грэйсин прижимает к уху свой мобильный телефон.

– Вызовите доктора Хавершема. Мне все равно, где он сейчас, пусть хоть у самого Папы Римского. Я хочу, чтобы он был у меня дома через час. Если не сможете его найти, я свяжусь с ним лично, – он бросает телефон в подстаканник, и я пытаюсь сдержать улыбку.

– Ты же знаешь, что я медсестра, – напоминаю я ему. – Думаю, что я смогу сама обработать этот порез. Рана совсем небольшая, нужно наложить всего пару швов.

– Мы покажем ее врачу, и на этом разговор окончен, – говорит он непреклонным тоном.

– Хорошо, но как только у тебя появится какая-нибудь информация от этого парня, – я указываю через плечо на Дезмонда, который все еще не пришел в сознание, – я хочу узнать об этом сразу.

Грэйсин издает смешок.

– Я серьезно, Грэйсин, со мной все в порядке.

– Я поверю в это только тогда после подтверждения доктора Хавершема.

С глубоким сочувствием я наблюдаю за тем, как крепко он сжимает руль. Несмотря на мое разочарование из-за того, что он настоял на визите доктора, я крепко сжимаю его руку, как и хотела сделать по пути сюда.

– Спасибо, – произношу я с легкой неуверенностью.

– Не надо… Просто молчи, – отвечает он со вздохом, и я откидываюсь на спинку сиденья. Обратная дорога обещает быть долгой.

Как только мы оказываемся в гараже, двое телохранителей сразу же идут к внедорожнику, чтобы забрать Дезмонда, а Грэйсин провожает меня в мою комнату, где нас уже ждет доктор Хавершем.

– Я уже объясняла ему, что ничего серьезного не произошло, – говорю я доктору.

Но когда он переводит взгляд с меня на Грэйсина, осознаю, что в этом вопросе он меня не поддержит.

– Давайте приведем вас в надлежащий вид. Потребуется лишь наложить несколько швов.

Я бросаю на Грэйсина взгляд, который словно говорит «я же тебе говорила», и он хмурится.

Врач аккуратно промывает неглубокий порез на моем плече, который не превышает пары дюймов в длину. Чтобы уменьшить болезненные ощущения во время процедуры, он использует местный анестетик, а затем умело накладывает швы. Мне очень хочется спросить Грэйсина, что он сделал с Дезмондом, но я думаю, что лучше отложить этот вопрос до ухода доктора.

– Благодарю вас за то, что пришли так быстро, – говорит Грэйсин, пожимая руку доктору пятнадцать минут спустя, и Хавершем отвечает ему легкой улыбкой.

– В любое время, мистер Кингсли, но я надеюсь, что оно наступит не скоро, – с этими словами доктор закрывает за собой дверь, оставляя меня наедине с Грэйсином.

– Тебе следует немного отдохнуть.

– Отдохнуть? – переспрашиваю я, разочарованная тем, что он не хочет остаться. – А как же Дезмонд?

На лице Грэйсина появляется суровое выражение.

– Я с ним разберусь.

– А что же делать мне?

– Отдыхай, – повторяет он и ведет меня обратно к кровати. – Если я что-нибудь узнаю от него, то обязательно приду за тобой.

Я выполняю его указания, потому что рана на моей руке начинает пульсировать с такой силой, что мне трудно сосредоточиться на чем-то другом, кроме как оставаться неподвижной.

А проснувшись на следующее утро, я слышу голос Вика.

Глава 28

Я внезапно просыпаюсь и зарываюсь в подушки, пытаясь понять, где нахожусь и что происходит. Все, что я знаю, – рядом со мной человек, причинивший мне боль, и нужно сделать все возможное, чтобы сбежать.

Я поднимаюсь с кровати, спотыкаюсь и, не обращая внимания на боль в руке, опускаюсь на четвереньки. Мои мысли наполнены лишь страхом, а на лбу выступает холодный пот. Только спустя мучительные секунды я осознаю, что Вика в комнате нет. Я провожу рукой по лицу и напрягаю слух, пытаясь вновь услышать его голос. В комнате и за распахнутой дверью темно, за исключением едва заметного просвета в дальнем конце коридора.

Я снова начинаю вслушиваться и, уловив едва различимый голос, замираю от волнения.

«А, миссис Виктор Эмерсон! Скажите, леди и джентльмены, разве она не прекрасна? Разве она не самая очаровательная женщина в мире? Уверяю вас, я самый счастливый человек на свете!»

На фоне слышны другие звуки, но я узнаю этот голос из тысячи. Охваченная паникой и сбитая с толку, я выхожу в коридор, следую за голосом своего покойного мужа. Возможно, это всего лишь сон, навеянный всплеском адреналина после вчерашних событий, ведь я не чувствую боли, а мир вокруг меня словно колеблется.

В коридоре я вижу полоску света, она пробивается из-под двери напротив комнаты видеонаблюдения. Дверь оказывается незапертой, и я легко ее открываю. За ней скрывается лестница, которая, как я предполагаю, ведет в подвал. Я спускаюсь по ней, стараясь двигаться как можно тише, и замираю, когда снова слышу голос Вика.

«Подойди сюда, дорогая, пусть все на тебя посмотрят».

Я дышу слишком часто и чувствую, как пот стекает по моему лицу, смешиваясь с кровью, что капает из раны на руке. Но мне все равно. Я поворачиваю за угол, делаю несколько шагов и останавливаюсь. В подвале почти ничего нет, кроме небольшого столика и коробки, стоящей на нем. Она жужжит и щелкает, из нее льется свет, он освещает фигуру, привязанную к стулу. Но мое внимание привлекает не мужчина, которого посадили спиной к стене, а видео, которое отражается на гипсокартоне за ним.

Вик, одетый в элегантный смокинг, поднимает руку, приветствуя собравшуюся вокруг толпу. Я не могу оторвать глаз от его лица, но затем, пораженная, все-таки перевожу взгляд на женщину, стоящую рядом с ним. Это я. Это наше с Виком свадебное видео. Когда я наблюдаю за тем, как мы вливаемся в толпу на небольшом приеме, меня охватывает дрожь, а зубы начинают стучать. Тогда я была совсем другой. Это можно понять по моей беззаботной улыбке и обожающим взглядам, которые я бросаю на Вика, пока он ведет меня по ресторану.

Не знаю, сколько времени я, словно завороженная, наблюдаю за происходящим на стене, не в силах оторвать взгляд. Но вскоре видео заканчивается, и экран становится черным, это выводит меня из состояния оцепенения. Когда проектор начинает воспроизведение видео с самого начала, я встряхиваю головой, чтобы прийти в себя. В ушах снова звучит голос Вика, но я стараюсь не обращать на него внимания, сосредоточившись на том, что меня окружает, и делаю несколько неуверенных шагов к фигуре, скрытой в тени. Мужчина привязан ремнями к стулу, что стоит перед проектором. На его голове черный шелковый мешок. Подойдя к нему вплотную, я осторожно касаюсь ткани кончиками пальцев и начинаю стягивать мешок, опасаясь увидеть скрытое под ним лицо Вика.

Я не могу избавиться от ощущения, что это какой-то хреновый сюрприз. А когда вижу, что под черным мешком скрывается до боли знакомое лицо, в ужасе отшатываюсь назад и широко открываю рот. Это не Вик, а другой мужчина, который часто являлся мне в ночных кошмарах. Эндрю, правая рука Дэнни. Но он совсем не похож на человека, которого я помню.

Лучше бы он просто сунул лицо в блендер. Сейчас одна сторона его лица представляет собой жуткое зрелище: кровавое месиво из разорванных и спутанных лоскутов кожи. А нижняя часть настолько опухла, что губы покрылись глубокими трещинами. Если бы в последние несколько недель я не прокручивала в голове воспоминания о том, что произошло со мной на складе, то, возможно, я бы его не узнала.

Я отступаю, желая оказаться как можно дальше, но словно натыкаюсь на непреодолимую стену позади. Поворачиваясь, я поднимаю руки, мысленно готовлюсь защищаться, но замечаю, что за моей спиной стоит не настоящая стена, а Грэйсин. Несмотря на все испытания, которые мы пережили вместе, страх, терзавший меня с тех пор, как я проснулась и услышала голос Вика, рассеивается при виде Грэйсина, и я чувствую облегчение.

– Что происходит? – спрашиваю я его. Но он не отвечает, а лишь поднимает стакан и делает глоток виски. – Как он здесь оказался?

Я стараюсь унять охватившую меня дрожь, а Грэйсин снова подносит стакан к губам. На этот раз он выпивает его до дна, а затем уходит, чтобы налить себе еще.

Я убираю волосы с лица и пытаюсь понять, что происходит. Очевидно, Дезмонд заговорил. Мне совсем не хочется думать о том, как Грэйсин смог заставить его выдать местонахождение Эндрю, но, должно быть, он привел его сюда, пока я спала.

– Что за херня? – восклицает Эндрю.

Повернувшись, я вижу, как он открывает глаза. Он щурится от яркого света, но затем его лицо проясняется.

– Вот черт, – шепчет он, прежде чем попытаться вырваться. Его голос прерывается от боли, вызванной жестокими ударами, а отекшие губы не позволяют нормально говорить. – Отпустите меня!

Я оборачиваюсь, ожидая, что Грэйсин ответит на его вопрос, но он, не отрывая от меня взгляда, делает еще один большой глоток виски из стакана. Затем он отодвигается на расстояние, достаточное для того, чтобы стал виден соседний стол, а Эндрю видит то, что лежит на нем, и начинает сопротивляться еще более яростно.

Я словно вновь оказываюсь на складе. Мои руки пронзает острая боль, кожа покрывается мурашками, ноги горят, а в животе появляются спазмы. На столе лежат ножи, горелка, похожая на ту, которой пытали меня, резиновые молотки, кнуты, бейсбольные биты и даже пистолет. Все это аккуратно разложено и ждет, когда кто-нибудь выберет себе один из этих предметов.

– Что все это значит? – спрашиваю я Грэйсина, стараясь говорить спокойно. Однако он молча садится на стул в углу комнаты.

Я достаю нож, чтобы освободить парня хотя бы для того, чтобы он просто заткнулся, пока я не разберусь с тем, что за игру затеял Грэйсин.

– Пожалуйста, отпусти меня! Мы не хотели причинить тебе боль. Просто пытались немного надавить, чтобы ты заговорила. Отпусти меня, и я ничего не скажу Сэлу, обещаю. Ни единого гребанного слова. Пожалуйста, отпусти!

Я оборачиваюсь к Эндрю, и в этот момент свадебное видео внезапно прерывается, а затем начинается снова. На экране появляется лицо Вика, и я начинаю сомневаться, что появление сразу двух людей, так жестоко со мной обращавшихся, – это простое совпадение.

Нож с глухим стуком падает на пол, и я чувствую, как мое тело обмякает. На лбу вновь выступает холодный пот, а воспоминания о ночи, когда меня пленили и избивали, и призраки совместной жизни с Виком обрушиваются на меня с такой силой, что мне приходится крепко зажмуриться, чтобы сдержать крик от накрывшей меня бури эмоций.

– Черт, дамочка, вы в своем уме? Пожалуйста, поднимите нож и отпустите меня, пока он меня им не зарезал.

Среди криков Эндрю я различаю голос Вика, он звучит у меня в голове:

– Я не хочу, чтобы ты снова общалась с этим заключенным, ты меня поняла? Макнейр и Саммерс не могли сдержать ухмылок, когда рассказывали мне о том, что произошло. Ты меня унизила!

По моим щекам текут слезы, и я закрываю уши руками, чтобы заглушить голос Вика, но он становится только громче. И настолько, что мне хочется зажать уши еще сильнее. Я хочу понять, почему Грэйсин так со мной поступил, и не могу найти ему оправдания, каким бы абсурдным оно ни казалось. Я больше не пытаюсь его простить. Все, что мне нужно сделать, – это убить человека на стуле, и тогда я смогу уйти. Разве не это обещал мне Грэйсин? Как только все закончится, я буду свободна.

Вспомнив об этом, я беру нож. Стараясь не обращать внимания на голос Вика, доносящийся из проектора, я бросаю взгляд в угол комнаты. Грэйсин все еще наблюдает и ждет.

Какого черта?

Я не понимаю, чего он хочет, но, проигнорировав его, я подхожу к мужчине на стуле. Опустившись на колени, я освобождаю его ноги, затем внимательно разглядываю его лицо. И тут все летит к чертям. Я стою рядом с ним, сжимая в руке нож, а мысли возвращают меня к тому моменту, когда он смотрел на меня с презрением, пока Дэнни и остальные избивали меня.

Кажется, мне нужно много времени, чтобы справиться с переполняющими меня ненавистью и гневом. Потому что не в силах больше терпеть тишину, он кричит:

– Развяжи меня, ты, грязная шлюха, или я превращу тебя в кровавое месиво, а затем спущу в канализацию, как и твоего ребенка.

Внезапно, словно потеряв разум, я с нечеловеческим криком толкаю деревянный стул. Издав испуганный возглас, парень падает на бетон и пытается отползти или выпрямиться, прежде чем я до него доберусь. Положив нож на пол, чтобы он не мешал, я возвращаюсь к столу и беру бейсбольную биту. С губ Эндрю срывается сдавленный стон, который обрывается, когда я, используя биту как клюшку для гольфа, изо всех сил бью его в живот. Пока он пытается восстановить дыхание, хрипя от боли, я присаживаюсь на корточки.

– Ну как тебе это нравится, грязная шлюха? Тебе приятно, или мне лучше стоит подержать тебя здесь пару дней и заставить обоссаться, чтобы ты почувствовал, каково это? Или стоит просто избить тебя до потери сознания и посмотреть, как все, что от тебя останется, вылетит в трубу?

Не в силах мыслить трезво, с головой, наполненной криками, ужасом, кровью и смертью, я кладу биту рядом с ножом и встаю. Мой взгляд падает на резиновый молоток. Возвращаясь к мужчине, я отвожу руку назад и наношу удары по верхней части его тела. Я не обращаю внимания на его крики и мольбы и думаю лишь о том, как меня избивали на складе.

Эти воспоминания были заперты во мне в тот день, когда Грэйсин спас меня, но сейчас я вновь открываю эту дверь. А вместе с тем, возвращаюсь и к тому месту в своем сознании, где хранится память о жестоком обращении Вика.

– Почему ты причинил мне такую боль, Вик? – спрашиваю я, потому что больше не могу отделить одно воспоминание от другого. – Зачем ты забрал у меня нашего ребенка?

Когда Эндрю замолкает, у меня тоже перехватывает дыхание. Молоток падает на пол, а я опускаюсь на колени. Несколько секунд я сижу неподвижно, охваченная оцепенением и эмоциональным опустошением. Опустив лицо вниз, я пытаюсь увести свою растерянную душу от края бездны. А затем делаю глубокий вдох, готовясь подняться на ноги и оставить ублюдка, чье имя уже не имеет значения, наедине с Грэйсином на произвол судьбы, какой бы она ни была. Но этот урод лишь притворялся, что потерял сознание. Он наносит мне стремительный удар в бок, и я падаю на пол. Ударившись головой о бетонный пол, я теряю ориентацию, а ему удается схватить нож и освободиться от оставшихся пут. Я успеваю увернуться от взмаха ножа, тот пролетает в воздухе, и шипящее лезвие проносится в нескольких сантиметрах от моего лица. В этот миг я слышу, как падает стул, Грэйсин встает. Прежде чем я успеваю осознать его намерения, мои пальцы нащупывают молоток. Я беру его в руки и начинаю размахивать перед собой, не задумываясь о том, для чего он предназначен. Внезапно молоток сталкивается с плотью, с глухим треском кроша кости, и парень безвольно падает на пол.

Я застываю от ужаса, а через несколько секунд в отчаянии опускаюсь на пол. Мне хочется плакать, но внутри меня царит безмолвие. Я пытаюсь кричать, но мой голос больше мне не подчиняется. Мне хочется выместить свою ярость на том, кто организовал мое похищение, но я не чувствую даже злости. Меня охватывает умиротворение, словно из души изгнали всех демонов.

Внезапно проектор выключается, я погружаюсь в темноту и ощущаю на своем теле руки Грэйсина – мягкие, но в то же время твердые, теплые, но холодные. Каким-то образом этот человек становится для меня всем, что мне нужно.

– Ты хочешь этого? – спрашивает он.

Когда он сказал, что разберется с Дезмондом, я не ожидала, что он использует его для поиска людей, причинивших мне боль.

– Хочу чего? – с моих губ срывается рыдание.

Но ради всего святого, почему я должна этого хотеть?

– Ты этого хочешь? – повторяет Грэйсин, убирая волосы с моего лица и заправляя их за уши. – Вот на что похожа моя жизнь: она жестока и полна крови, как и я. Во мне живет монстр, мышонок, поэтому я хочу спросить еще раз: ты этого хочешь?

– Грэйсин, пожалуйста, я не могу.

Он страстно целует меня, проникая языком в рот. Я понимаю, как нуждаюсь в его поддержке и утешении, и прижимаюсь к телу Грэйсина. Я кладу руки ему на плечи и всхлипываю от его грубых прикосновений.

– Ты можешь! Скажи мне!

– Да, – кричу я. – Да, я хочу тебя! Я одновременно и люблю, и ненавижу тебя! Я не переставала думать о тебе с того дня, как мы встретились! Ты преследуешь меня во снах. Я вижу тебя повсюду, даже когда ты далеко. Несмотря на все, что ты со мной сделал, я все равно хочу тебя. Тебя обрадовало это признание? Зачем ты заставил меня это сделать? Зачем привел его сюда? Ты знал, что я причиню ему боль?

– Я привел тебя сюда, потому что ты не должна думать, что жизнь с таким мужчиной, как я, будет долгой и счастливой. Моя жизнь полна ужаса и жестокости, и они не уступают тому, что произошло сейчас в этой комнате. Но факт остается фактом: я никогда тебя ни к чему не принуждал. Правда состоит в том, что мы с тобой не такие уж и разные, как ты думаешь, – я пытаюсь возразить, но он прерывает меня поцелуем. – Не волнуйся, это не так уж плохо. Этот парень – просто кусок дерьма. Он был хуже, чем самый ужасный человек в твоей жизни, даже хуже Вика. Он полностью заслужил то, что с ним произошло.

– Я просто хочу обо всем забыть. Я хочу, чтобы этот ужас с Сэлом закончился, и мы вместе могли бы начать все с чистого листа. Как будто ничего этого не было.

Я обнимаю Грэйсина так крепко, что мои плечи начинают ныть от боли, но мне все равно.

– Но сначала я думаю, что мне нужно поспать. Я не хочу спешить с выводами, а сейчас очень устала. Мы можем пойти наверх? – неожиданно для себя спрашиваю я и на мгновение замираю, осознав, что только что произнесла. – Пойдем наверх вместе. Я просто не хочу спать одна. Только не сегодня.

Глава 29

После короткого разговора с одним из охранников, которому Грэйсин дает указание избавиться от трупа, он провожает меня в мою комнату. Тот факт, что я больше не беспокоюсь о мертвом теле, свидетельствует о многом.

Грэйсин ведет меня прямо в ванную, где я молча прислоняюсь к стойке и наблюдаю, как он включает душ и раздевается прямо передо мной. Я не уверена, что смогу подобрать слова, чтобы объяснить произошедшее, поэтому просто молчу. Наконец, повернувшись ко мне, Грэйсин помогает мне раздеться. Но в его действиях нет ничего сексуального. Он проявляет заботу, но в какой-то своей особенной, странной манере. Я не пытаюсь анализировать его поступки, потому что в этом нет необходимости, и просто хочу понять его самого.

Он помогает мне принять душ, крепко прижимает к своей груди, и я осознаю, что на сопротивление у меня не осталось сил. А даже если бы они у меня были, я не уверена, что смогла бы его оттолкнуть. Поэтому я наслаждаюсь объятиями, пока он бережно моет мне голову и намыливает тело. Затем он опускается на колени, чтобы осмотреть мои ноги. В тех местах, где кожа сморщилась и покрылась ожогами, я ничего не чувствую, но все равно вздрагиваю, когда он касается губами каждого шрама.

– Никто и никогда больше не причинит тебе такой боли, – говорит он, а затем поднимает голову, и я замечаю на его губах дьявольскую улыбку, – за исключением, возможно, меня.

Я дрожу, несмотря на то, что на меня льется горячая вода.

– Но ты не причинишь мне боли.

– Нет? – спрашивает он и поднимается на ноги, чтобы ополоснуть мои волосы.

– Нет.

– Почему ты так думаешь?

– Ты мог причинить мне боль, когда нашел меня в Лос-Анджелесе, – я зеваю, прижимаясь к нему еще ближе, и наслаждаюсь прикосновениями его теплых рук к моей спине. – Я была удивлена, почему ты не пришел за мной сразу же после того, как нашел.

– Перед этим мне нужно было кое-что сделать. Я должен был вернуться домой и отчитаться перед работодателем. Я не ожидал, что они так быстро найдут тебя, иначе сразу бы приехал.

– А то видео? – сонно спрашиваю я. – Как оно к тебе попало?

Грэйсин выключает воду и тщательно вытирает меня полотенцем, а когда я выхожу из душа, следует за мной, чтобы помочь мне одеться.

– Когда я вернулся к тебе домой и не обнаружил тебя, то подумал, что стоит забрать хотя бы что-то. Что-то, что будет напоминать мне о тебе. Так как твоих личных вещей там было немного, мне пришлось ограничиться этой пленкой. Я не был уверен, что последую за тобой, но и не мог допустить, чтобы это был последний раз, когда я тебя видел.

– А как же Эндрю?

– Мы немного поболтали с Дезмондом, и он подсказал мне, где можно найти Сэла, Дэнни и Эндрю, – он берет меня за подбородок и наклоняется, чтобы поцеловать. – Я ни за что на свете не позволю другому мужчине причинить тебе такую же боль, какую причинили они.

– Зачем ты включил то видео? Зачем ты вынудил меня это сделать?

– Чтобы ты знала: ты всегда можешь дать отпор обидчикам, – отвечает он.

– Думаю, ты уже это доказал, – сухо говорю я.

Он снова целует меня, мы без лишних слов падаем в постель и засыпаем до самого рассвета. Проснувшись, я вижу, что Грэйсин уже одет и смотрит на меня, заботливо убирая волосы с моего лица. Мне не нужны слова, чтобы понять, что он рядом и это неизбежно.

Извинившись, я вылезаю из-под одеяла и, быстро прошмыгнув в ванную, чищу зубы. К моему возвращению он расхаживает по комнате. Он не заходил сюда с тех пор, как я приехала, и теперь с любопытством разглядывает все, что я собрала в этой комнате: библиотечные книги, которые я так и не прочитала, цветы из сада и набор гантелей из спортзала.

– Мне всегда было интересно, чем ты занималась, когда меня не было рядом.

Он смотрит на меня, сжимая в руках засушенный цветок и осторожно поворачивая его за стебель.

– Почему?

– Ты покорила мое сердце. С момента нашей первой встречи я не могу перестать думать о тебе. Кажется, я никогда не смогу забыть тебя.

– А ты этого хочешь? – спрашиваю я.

– Нет, – уверенно отвечает Грэйсин, приближаясь ко мне.

Его зеленые глаза, словно грозовое летнее утро, сияют и излучают какую-то магическую энергию.

– Тесса, – тихо произносит он, а затем со стоном обхватывает мою голову руками.

Грэйсин страстно меня целует, и, обняв его, я ощущаю, как дрожит его тело. Он едва сдерживается, и в этом нет ничего романтического и нежного. Это настоящий захват, осада, и, не в силах сопротивляться, я позволяю ему снова уложить меня на кровать.

Мне все равно, что это неправильно, что он плохой человек, и я должна бежать от него. Меня не волнует ничего, кроме того, что рядом с ним я чувствую себя более живой, чем когда-либо прежде. Я ощущаю, что действительно живу, что могу вдыхать полной грудью. Не знаю, когда я успела простить его за то, что он сделал со мной. Но теперь желание обладать им вспыхнуло с новой силой. Страсть и гнев смешиваются во мне, и я полностью отдаюсь этим чувствам.

– Ты доверяешь мне? – спрашивает он, и я молча киваю, лежа под ним, с нетерпением ожидая его прикосновений.

Дождавшись моего согласия, Грэйсин закрывает глаза и осторожно, чтобы не задеть травмированную руку, помогает мне снять рубашку. Его взгляд скользит по обнаженной коже, а затем, посмотрев на мое лицо, он начинает осыпать его нежными и неторопливыми поцелуями.

Зарывшись пальцами в его волосы, я подаюсь навстречу его прикосновениям.

– Ты хочешь, чтобы я остановился? – спрашивает он, уткнувшись лицом в мою шею. – Ты хочешь уйти?

Я открываю рот, чтобы ответить, но он не дает мне такой возможности, и заполняет его своим языком. И забыв, что хотела сказать, я позволяю ему проникнуть еще глубже. Быстрыми движениями рук он расстегивает пуговицу и молнию на моих брюках, а затем скользит пальцами под пояс трусиков. Он дразнит меня, и, испустив стон, я откидываюсь на подушки. Отстранившись от моего рта, Грэйсин наклоняется к моему уху и нежно покусывает чувствительное местечко за ним. Мой сладостный вздох наполняет комнату. Я не могу контролировать реакцию на его прикосновения, так же как не могу остановить восход солнца. В моем лоне разливается жар, в груди ощущается тяжесть, а соски становятся твердыми, словно камешки. Грэйсин издает одобрительное рычание, ощущая влагу между моих ног. Он начинает ласкать клитор, и я тихо вздыхаю, пока он играет с той частью моего тела, которая больше всего жаждет его близости.

– Не останавливайся, – прошу я, вспоминая, как это делается, – пожалуйста, Грэйсин, пожалуйста.

Услышав свое имя, он убирает руку, и я протестующе вскрикиваю, принимая сидячее положение. Но осознав, что он встает только для того, чтобы раздеться, я замолкаю и снова ложусь на спину, наслаждаясь зрелищем.

Боже, какое потрясающее тело! И теперь оно принадлежит мне.

Пока он расстегивает пуговицы на рубашке, я любуюсь открывающимся передо мной видом, жадно рассматривая каждый обнаженный участок его кожи. Он останавливается, чтобы развязать шнурки и снять ботинки, те с глухим стуком падают на пол у кровати, а я встаю на колени и тянусь к нему. Я кладу руки ему на плечи, и он замирает под моим прикосновением, словно лев, который позволяет человеку себя погладить. Завороженная этим моментом, я снимаю с него рубашку.

– Не могу поверить, что ты сделал пирсинг, – с недоумением произношу я, не в силах отвести взгляд от сдвоенных металлических колец. Но внезапно, передумав, провожу ладонями по его прессу. – Они все еще болят?

– Они были у меня и раньше, – отвечает он немного резко. – Я снова поставил их после Блэкторна, и да, они все еще болят. Теперь потребуется еще пара месяцев, чтобы они полностью зажили.

– О! – восклицаю я.

– Но если это тебя пугает, то через несколько минут тебя ждет настоящий сюрприз!

Я не понимаю, о чем он говорит, потому что нигде больше не вижу пирсинга. Однако когда мой взгляд падает на его растущую эрекцию, я сглатываю, ощущая, как по телу разливается волнение.

– О – снова восклицаю я, чувствуя, как мое воображение начинает работать на пределе своих возможностей.

Грэйсин притягивает меня к себе и, не теряя времени, расстегивает брюки. Задыхаясь от нетерпения и волнения, я свешиваю ноги с кровати и, не сдерживая желание, начинаю стягивать его джинсы вниз. Грэйсин помогает мне окончательно снять их, и я фокусирую внимание на внушительной длине его члена, скрывающегося под черными боксерами. Его головка выделяется на более темном фоне ткани, и я с нетерпением тянусь к ней губами, желая ощутить его вкус, пусть даже через слой хлопка.

Мои губы следуют за пальцами, скользящими по его члену. Подняв глаза, я встречаю взгляд Грэйсина, полный голода и огня. Он не обманул насчет сюрприза: даже сквозь ткань я ощущаю твердую горошину – еще один пирсинг. Вдыхая его теплый мускусный аромат, я поднимаю руки к бедрам и снимаю трусы. Впервые в жизни Грэйсин предстает передо мной обнаженным. От этого зрелища я замираю и беру его член в руки. Мне кажется, я никогда не видела ничего прекраснее. У меня нет другого способа описать его: идеальный, толстый, длинный, налившийся кровью член. С головки стекает капелька предсеменной жидкости, а прямо над отверстием уретры возвышается штанга пирсинга, состоящая из двух бусин – той, что побольше, сверху и поменьше снизу. Представляя его член внутри себя, я сжимаю бедра и подношу головку к губам, чтобы ощутить ее вкус.

Кажется, это стало для Грэйсина полной неожиданностью. Через мгновение он, запустив пальцы в мои волосы, начинает тихо стонать.

– Боже мой, – успевает произнести он, прежде чем я касаюсь языком его возбужденной головки.

Я беру член в рот и не могу сдержать стон. Вкус, который наполняет мой язык, опьяняет. Но мне хочется большего. Я хочу испытать Грэйсина на прочность, как он испытывал меня в течение всех этих недель, поэтому беру его член в рот настолько глубоко, насколько это возможно.

Мне нужно было привыкнуть к ощущению штанги на кончике языка, но вскоре я нахожу свой ритм и сосредотачиваюсь только на его реакции на мои действия. Какое-то время его руки в моих волосах направляют меня, а через несколько мгновений он сжимает кулаки, заставляя остановиться. Выскользнув из моего рта, Грэйсин поднимает меня и жадно целует в губы. Его возбужденный член оказывается между нами, и я пытаюсь обхватить его ногами, но Грэйсин слишком высок для меня.

Когда он отпускает меня, я чувствую, что задыхаюсь.

– Ляг на спину, – говорит он, и я дрожу от его командного тона.

Я выполняю его указания, а Грэйсин помогает мне снять джинсы и нижнее белье. Расстегнув бюстгальтер, я бросаю его на пол и замечаю, как взгляд Грэйсина скользит по моему телу.

– Раздвинь ноги, – говорит он, прикусывая губу, и его голос звучит настолько властно, что я не могу не подчиниться.

Я раздвигаю ноги, а он кладет руки мне на колени и садится передо мной. Ощущая его дыхание на своем сокровенном месте, я откидываю голову назад в предвкушении наслаждения. Грэйсин обхватывает мои бедра своими сильными руками и осторожно тянет меня к краю кровати. Затем он наклоняется вперед, и в следующую секунду его губы уже нежно касаются моей возбужденной плоти. Конечно, я знала, что он хорош в поцелуях, но в вылизывании моей киски он просто бесподобен. Я то ли вскрикиваю, то ли издаю стон, не осознавая, что происходит, потому что все мои чувства растворяются в наслаждении.

Боже мой.

Не знаю, можно ли считать меня плохим человеком, если мне это нравится. Я точно не могу быть хорошей, ведь когда он ласкает меня быстрыми движениями языка, моральные принципы и представления о правильном и неправильном мне кажутся неважными. Комната наполняется влажными торопливыми звуками, которые сопровождают оральные ласки. Меня охватывает удовольствие, но я хочу большего. Жажду этого. Нуждаюсь в этом.

Грэйсин возвращается к моему клитору, и я начинаю двигать бедрами в такт движениям его языка, чувствуя себя свободной, безрассудной и раскованной. Я и не осознавала, насколько это необходимо мне, пока не ощутила, что оргазм близок.

Когда из моей груди вырываются громкие стоны, Грэйсин усиливает свои ласки. Мне начинает казаться, что я либо вот-вот потеряю сознание, либо не смогу больше выдержать это напряжение. Это полностью меняет мое представление об удовольствии. Одной рукой он обхватывает мои бедра, чтобы ему было удобнее, а пальцами другой раздвигает мои влажные складки. Его пальцы внутри меня, губы, обхватившие клитор, и обещание того, что вскоре его член окажется во мне, заставляют мои мышцы сжиматься вокруг его пальцев и доводят меня до предела. Я открываю рот и кричу, а затем его напор ослабевает, и Грэйсин дает мне возможность прийти в себя после оргазма.

Может показаться, что бурный оргазм дарит мне кратковременное умиротворение, но на самом деле он лишь усиливает мой аппетит. Когда Грэйсин поднимается с постели, я откидываюсь на подушки и тяну его за собой.

– Ты даже не представляешь, как долго я мечтал об этом, – говорит он, забираясь на кровать. Грэйсин страстно целует меня, и я ощущаю свой вкус на его губах, а в моей голове кружатся воспоминания о нашей первой близости.

– Внутри меня, – произношу я, едва дыша, – ты мне нужен здесь, внутри меня.

– Разве поцелуя было недостаточно? – спрашивает он.

– Ни в коем случае, – отвечаю я.

– Жадная девочка, – он опускается на колени между моих ног и смотрит сверху вниз. – Позволь мне полюбоваться тобой. В этот раз я не хочу торопиться.

– Позже, – говорю я, протягивая Грэйсину руки, но он лишь качает головой.

– Не волнуйся, я позабочусь о том, чтобы ты получила все, что нужно.

Он прижимается головкой ко входу в мое влагалище, и в этот момент ко мне приходит осознание, насколько сильно я его хочу. Грэйсин убирает руки с моих бедер и накрывает меня своим телом, а наши взгляды устремляются туда, где мы вот-вот должны соединиться. Мои бедра дрожат, я сжимаю руками простыню, а Грэйсин, словно понимая мои чувства, раздвигает мои ноги еще шире и приподнимается, чтобы найти идеальный угол для проникновения. Он входит в меня всего на несколько дюймов и стонет, когда я беспомощно сжимаюсь вокруг него.

– Что? – с тревогой спрашиваю я, заметив, как он оглядывается по сторонам.

– Презерватив, – отвечает он сквозь стиснутые зубы, – но я не уверен, смогу ли двигаться прямо сейчас.

Он подчеркивает свои слова, слегка покачивая бедрами: сначала отступая назад, а затем направляя их вперед, входя в меня чуть дальше точки пирсинга.

Я издаю шипящий звук сквозь плотно сжатые зубы, после чего из моей груди вырывается стон. Я чувствую, как моих чувствительных стенок касается металл, и это ощущение настолько захватывает меня, что я теряю дар речи.

Мне требуется много времени, чтобы восстановить дыхание и произнести:

– Я принимаю таблетки, которые дал мне врач после… после произошедшего.

– Слава богу, – говорит Грэйсин, положив голову мне на плечо. – Я чист, но ты и так это знаешь.

– Хорошо, потому что я не уверена, что смогу отпустить тебя прямо сейчас.

Сначала я ощущаю прохладу металла его штанги, а затем чувствую, как его длинный и тяжелый член проникает в мое влажное лоно. Мои глаза закрываются, но я не пытаюсь его остановить. Грэйсин хочет помучить меня, наказать удовольствием, которое больше похоже на боль. Но все, на чем я могу сосредоточиться, это прохладное скольжение бусин, собирающих влагу с моего клитора. Он продолжает двигаться внутри меня, не углубляясь, и это соблазняет нас обоих. Моя голова не в состоянии мыслить рационально, и я не могу изменить угол наклона или повернуть бедра, чтобы он вошел в меня глубже. Его хватка сильна, и наше соитие происходит по его правилам, в его ритме. Но это настолько приятно, что я не могу выразить свои чувства словами, кроме как молить о большем.

Наконец, он снова встает на колени и кладет мои ноги себе на плечи. Я открываю рот, чтобы попросить его снова лечь, но он, изогнувшись, скользит внутрь меня, и бусинка его пирсинга задевает какое-то особое место, от чего у меня перед глазами словно вспыхивают звезды. Я хватаюсь за его руки, что лежат на моих ногах, в попытке найти хоть какую-то опору, потому что боюсь сорваться с обрыва и оказаться в свободном падении.

Грэйсин двигается медленно и размеренно, и, судя по его лицу, он понимает, что если бы он ускорился, то ни для одного из нас это не продлилось бы долго. Честно говоря, мне все равно, сколько времени длится наш секс. Каждое его движение вызывает во мне настолько сильные ощущения, что я не могу понять, где заканчивается один оргазм и начинается другой.

Когда Грэйсин наклоняется, чтобы поцеловать меня, я крепко обнимаю его за плечи, позволяя чувствам, что копились во мне месяцами, вырваться наружу. За этим следует еще один прилив наслаждения, который сжимает меня, подобно тискам, вокруг его члена. Я прихожу в себя, когда он, словно тряпичную куклу, переворачивает меня и ставит на четвереньки, и я успеваю лишь вцепиться в простыни, как он снова входит в меня. Я испытываю еще один оргазм, а затем еще один, прежде чем он сам достигает кульминации.

В течение этой ночи он несколько раз будил меня одним лишь словом, и я открывала ему свои объятия, ноги и сердце, поскольку то, что мы имеем, опасно и непостоянно, но в то же время неизбежно.

Глава 30

Постель пуста, а на прикроватном столике я нахожу записку, в которой написано: «Вернусь позже». Также ниже наспех нацарапана еще одна фраза, словно он знал, о чем я подумаю, и хотел меня предупредить: «Не следуй за мной».

Я уже видела, на что он способен, но это не означает, что Грэйсин может решить все проблемы в одиночку. Этому человеку следовало бы знать меня лучше, особенно после того, что произошло минувшей ночью. Меня очень задело, что Грэйсин уехал без меня, ведь он знает, как я к этому отношусь. Он знает, что часть пролитой крови – моя. Они забрали у меня ребенка.

Я сбрасываю простыню и стараясь не шуметь, спешно натягиваю на себя одежду. Пистолет, который Грэйсин дал мне во время нашей вылазки в бар, все еще лежит в ящике прикроватной тумбочки, где я его оставила. И вынув его оттуда, я прячу оружие за пояс джинсов.

Мысли о ночи, которую мы провели вместе, не дают мне покоя, но я стараюсь не думать об этом и выглядываю в коридор из-за двери спальни. Теперь, когда я знаю, как попасть в комнату видеонаблюдения, я планирую проникнуть туда и взять один из автомобильных ключей, висящих на стене. Грэйсин не сможет обойтись без меня, и я найду его, даже если мне придется связать всех в этом доме.

К сожалению, Мари появляется раньше, чем я успеваю спуститься по лестнице.

– Куда это вы собрались? – спрашивает она.

В моей голове мелькает мысль солгать ей, но, клянусь, эта женщина словно умеет читать мысли.

– Собираюсь найти Грэйсина, – спокойно заявляю я. – Если ты попытаешься меня остановить, я надеру тебе задницу, и мне плевать, что тебе девяносто лет.

– Вы торопитесь на свои похороны, – с насмешкой говорит она, уложив руки на груди.

Почти уверенная, что Мари не последует за мной, я хмыкаю и, ускорив шаг, направляюсь к комнате видеонаблюдения, которую показал мне Грэйсин. Если мне удастся добраться до одной из его машин и уехать подальше от дома, то я смогу найти способ отследить его местонахождение. В машине же должен быть установлен GPS-навигатор, как и в его телефоне. Я не специалист в этой области, но постараюсь во всем разобраться.

Когда я приближаюсь к комнате видеонаблюдения, те же двое сотрудников, что были здесь вчера, одновременно смотрят в мою сторону.

– Где он держит Дезмонда? – прямо спрашиваю я, не желая тратить время на пустые разговоры. – И не морочьте мне голову.

– Мистер Кингсли дал нам указание… – переглянувшись, произносят они одновременно.

– Мне все равно, что вам сказал мистер Кингсли. Если вы не скажете мне, куда он направился, я найду его сама, – я достаю пистолет из-за пояса и направляю его на парня слева. – А теперь, либо один из вас заговорит, либо я буду стрелять.

Спустя десять минут я уже выезжаю из гаража на грузовике. Наверное, мне должно быть стыдно за угрозы в адрес охранников, но я не чувствую никакого раскаяния. Я ввожу в навигатор адрес, который они мне сообщили, и вспоминаю слова Грэйсина, сказанные накануне ночью: «Ты всегда можешь дать отпор обидчикам».

Вероятно, правительство США считает меня преступницей, скрывающейся от правосудия. Ведь я совершила убийство и причинила вред другим людям. Я понимаю, что стала такой же, каким был Грэйсин, когда мы впервые встретились. Это заставляет меня задуматься: была ли я когда-либо положительным персонажем в этой истории? Может быть, я и есть тот самый проклятый злодей?

Оказывается, все это время Сэл находился совсем рядом. У него есть дом на границе Калифорнии и Мексики, где он общается со своими мексиканскими знакомыми и партнерами. По словам Грэйсина, между ними никогда не было деловых отношений, поэтому поиски Сэла заняли некоторое время. Однако мне неважно, сколько мы его искали. Для меня главное – его расплата за содеянное.

Дом, до которого я добралась всего за полчаса, поражает своей величественностью. Это место могло бы говорить о роскоши и привилегиях, если бы не его внешний вид. Лужайка перед домом напоминает поле битвы: повсюду валяются тела, здание охраны, перекрывающее подъездную дорогу, дымится, а ворота покосились. Возможно, это звучит странно, но зрелище заставляет мое сердце биться быстрее, а внутри словно взрываются фейерверки, как на День Независимости. Всех, кто оказывается на пути смертоносного гнева Грэйсина и становится его целью, ждет страшное. Однако осознание того, что он жаждет отомстить за меня, придает мне некоторую уверенность.

Я осторожно сворачиваю на подъездную дорогу, стараясь не задеть ни одно из лежащих на ней тел, и останавливаюсь рядом с внедорожником Грэйсина. Крепко сжимая пистолет, я выхожу из машины, пригибаясь, и внимательно осматриваю фасад здания, стараясь уловить малейшее движение. Не заметив ничего подозрительного, я крадусь вдоль машин, припаркованных у входной двери.

Сначала я не слышу ни звука, и на мгновение мне кажется, что я опоздала. Но затем раздаются голоса, среди которых я различаю голос Сэла, и меня охватывает ярость, которая вытесняет любой страх.

Я прохожу в широко распахнутую дверь и даю глазам привыкнуть к полумраку. Но пистолет, вдруг приставленный к моему затылку, не позволяет мне сделать ни шагу вперед.

– Что, черт возьми, ты здесь делаешь? – раздается голос Грэйсина за моей спиной.

– Зачем ты пришел сюда один? – спрашиваю я, чувствуя, как пистолет уже упирается мне в бок. – Ты же знаешь, что можешь опустить оружие.

– Разве я не велел тебе оставаться дома?

– С каких это пор я должна тебя слушаться? – с возмущением говорю я. – Ты же знаешь, что я не хочу снова остаться одна!

Он опускает пистолет и вталкивает меня в нишу рядом с главным коридором.

– Мне казалось, что после прошлой ночи ты должна была понять, почему я не захотел брать тебя с собой.

– Мне все равно, чего ты хочешь, Грэйсин, – говорю я. – Неужели ты думал, что секс изменит ситуацию?

В коридоре слышится шум, и мы оба оборачиваемся.

– Мы обсудим это позже, – говорит он, зарываясь носом в мои волосы. – У тебя есть пистолет?

Я поднимаю пистолет и с яростью смотрю на Грэйсина, но это вызывает у него лишь усмешку.

– Хорошая девочка, – говорит он.

Несмотря на раздражение, я улыбаюсь ему в ответ.

– Следуй за мной, – говорит он, – и, пожалуйста, не делай глупостей. Я потратил много времени и усилий, чтобы защитить тебя, а не для того, чтобы ты подвергала себя опасности.

Повернув за угол, мы возвращаемся в пустой коридор, и вдруг слышим голос Сэла.

– Возможно, лучше решить этот вопрос прямо сейчас, Кинг. Затягивать с такими вещами не в твоем стиле.

На мгновение Грэйсин останавливается рядом со мной, а затем продолжает наш путь по коридору. Не дождавшись ответа, Сэл снова начинает говорить:

– Хорошо, пусть будет так. Я планировал обсудить вопрос, как это делают взрослые люди. Но если ты не проявишь благоразумие, нам придется найти другой способ решения проблемы.

Я сильно сомневаюсь, что планы Сэла имеют какое-либо отношение к переговорам. Если он осмелился подвергнуть женщину пыткам, чтобы найти Грэйсина и отомстить за своего сына, то ничего не помешает ему расправиться с нами сейчас. Наш единственный шанс – это добраться до него первыми. Тогда мы с Грэйсином сможем забыть о том, что он с нами сделал.

Я не знаю, как сложится моя жизнь и смогу ли я разделить ее с Грэйсином. Однако, думаю, именно это нам предстоит выяснить, когда опасность минует.

Мы поворачиваем за угол, и перед нами открывается просторная гостиная. Сэл ждет нас там вместе с двумя другими мужчинами, которые были с Дэнни в ту ночь. Их имена мне неизвестны. Даже сам дьявол здесь, и, судя по его злобному выражению лица, я удивляюсь, как он не зарычал сразу, как только нас увидел. Мой палец дергается на спусковом крючке, но я стараюсь сохранять спокойствие, когда встречаюсь с ним взглядом.

– Сэл, – говорит Грэйсин, спускаясь по лестнице, и его небрежная походка совсем не соответствует сосредоточенному выражению лица.

– Кинг, мне так жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах.

– Нет, не жаль, – отвечает Грэйсин.

Сэл пожимает плечами и, не чувствуя за собой никакой вины, улыбается. Затем он обращает внимание на меня.

– Здравствуйте, дорогая леди, рад видеть вас снова. Должен тебе сказать, Кинг, она уникальна. Мало кто после встречи с Дэнни остается в живых, чтобы рассказать об этом.

– Чего ты хочешь, Сэл? – спрашивает Грэйсин, и по его тону становится ясно, что он не любит, когда люди пытаются увильнуть от ответа.

– Я жажду твоей смерти, – говорит он прямо, а затем поворачивается и встречается со мной взглядом. – Я готов предложить твоей милой маленькой подружке свободу и возможность начать все сначала, если она исполнит мою волю.

Стараясь, чтобы мое лицо не выдавало истинных эмоций, я поднимаю глаза.

– Это прекрасное предложение, но оно не включает в себя то, что я хотела бы от вас получить.

– Чего именно? – с любопытством спрашивает Сэл, приподнимая брови и искривляя губы в улыбке.

Когда я поворачиваюсь к Дэнни с недоброй улыбкой на лице, он замирает.

– Его жизнь, – отвечаю я.

На мгновение Сэл задумывается, а Дэнни, воспользовавшись паузой, будто оживает. Он рычит и бросается ко мне, но Грэйсин заслоняет меня своим телом. В следующую секунду по комнате эхом разносится звук выстрела.

Глава 31

В оцепенении я смотрю на то, как Грэйсин вздрагивает, получив пулю, а затем безжизненно падает на пол, и все вокруг словно замирает.

Мое дыхание.

Мое сердцебиение.

Мой мир.

Все.

Умоляю, не сдавайся, продержись еще немного.

– Ах ты, сукин сын! – сквозь стиснутые зубы шиплю я, направляя пистолет на Дэнни. Единственная клетка его мозга, отвечающая за эмоции, подсказывает ему, что пора испугаться, и его лицо стремительно бледнеет.

– А ты дерзкая девчонка, не так ли, дорогая? – мурлычет Сэл, но я не обращаю на него внимания, сосредоточившись исключительно на Грэйсине.

Я не вижу, сколько крови он потерял, поэтому не могу быть уверена в том, что он умер.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я Сэла, но боясь, что стану следующей, перевожу взгляд на Дэнни.

Дэнни и его друзья по-прежнему держат меня на прицеле, в то время как Сэл безмятежно проходит через комнату.

– Чего я хочу? – задается он вопросом, доставая графин с виски и наливая себе щедрую порцию. – Я уже получил то, чего желал: Кинг мертв или скоро будет. Он уйдет из жизни, понимая, что судьба его возлюбленной в моих руках, и только от меня зависит, будет ли она жить. Он будет умирать, осознавая, что я чувствовал, когда он лишил жизни моего сына. Для меня и моей семьи дети – это все. Работодатели Кинга были в курсе этого, жизни моего сына не должно было ничего угрожать.

Внезапно Сэл начинает говорить с нескрываемой злобой, и я замечаю, что из его рта течет слюна.

– Кинг должен был быть умнее!

– Если раньше он не осознавал этого, то теперь понимает, как ошибался, придурок! – восклицаю я.

– Не стоит так драматизировать, – бросает Сэл, небрежно махнув рукой.

– Я позабочусь о ней, босс, – внезапно говорит Дэнни, делая шаг вперед.

– Не смей, черт возьми, приближаться ко мне! – кричу я, брызжа слюной. Но затем замечаю на лице Дэнни волнение. Он явно чем-то обеспокоен. – Постой, ты ведь ничего ему не сказал, не так ли?

– Не сказал мне о чем? – Сэл делает еще один глоток и ставит бокал на стойку.

– Она несет чушь, босс. Эта девка явно не в своем уме, – возражает Дэнни. – Только с такими женщинами и спит Кинг, хотя я не представляю, как можно спать с ней без лекарств.

– Не сказал мне о чем? – снова спрашивает Сэл, жестом останавливая Дени и поворачиваясь ко мне.

– Когда твои люди похитили меня, я была на восьмой неделе беременности, и этот ребенок был от Кинга, – говорю я, гордо подняв подбородок, а затем смотрю на Дэнни с такой ненавистью, какой никогда раньше не испытывала. – После того как они закончили со мной, мой ребенок умер.

Мои слова, словно камни, брошенные в воду, расходятся кругами, искажая все вокруг. Дэнни опускает голову и, подняв руки в защитном жесте, поворачивается к Сэлу.

– Я не знал, – произносит он с расстроенным видом.

– Ты, чертов идиот! – лицо Сэла краснеет от гнева. – Если бы ты не был членом моей семьи, я бы сам пустил тебе пулю в лоб. Мы не убиваем детей!

– Тогда позвольте мне избавить вас от лишних хлопот, – хрипит Грэйсин, поднимаясь с пола, и все взгляды в комнате устремляются на него.

В этот миг воздух пронзает второй выстрел. Над левым глазом Дэнни появляется кровоточащая дыра, его ноги подкашиваются, и он с глухим стуком падает на пол. Но, прежде чем я успеваю среагировать на этот выстрел, раздаются еще два, и парни, стоящие по обе стороны от Дэнни, падают замертво.

Сэл с ревом бросается на нас, а я, как и несколько месяцев назад, инстинктивно встаю на защиту Грэйсина – единственного мужчины, без которого, кажется, не смогу жить. Не теряя ни секунды, я нажимаю на курок, и Сэл отшатывается назад, с грохотом приземляясь на диван.

Пока мы молча пытаемся осознать, что же произошло, Грэйсин поднимает на меня взгляд.

– Меня снова ранили.

К удивлению для нас обоих, я резко набрасываясь на него и наношу удар в челюсть.

– О чем ты, черт возьми, думал? Ты, психованный, склонный к суициду мудак! Ты решил, что броситься под пули – это героический поступок? Думаешь, мне было бы приятно видеть, как ты умираешь?

Грэйсин снова опускается на пол и закрывает лицо здоровой рукой.

– Если собираешься кричать, то, пожалуйста, делай это потише. У меня, мать твою, ужасно болит голова, и, кажется, я ударился носом о плитку.

– Ты должен быть благодарен за то, что получил ранение, иначе я бы собственными руками оторвала тебе яйца.

– Думаю, я плохо на тебя влияю, – говорит он с улыбкой, но я замечаю, что его загорелое лицо стало бледным, как у призрака. – Сейчас ты гораздо более вспыльчива, чем когда мы впервые встретились.

– Интересно, почему?

Прежде чем мы определяемся с нашими дальнейшими действиями, я осматриваю рану на плече Грэйсина. К счастью, она не выглядит опасной для жизни, поэтому я просто отрываю полоску от своей рубашки и, наслаждаясь его болезненным стоном, наматываю ткань вокруг его предплечья.

– Тебе не следовало так поступать, – говорю я, заканчивая его бинтовать, когда страх и гнев отступают. – Я думала, ты умрешь.

– Было время, когда ты бы этому обрадовалась.

Я не обращаю внимания на это замечание, потому что адреналин, который подстегивал меня весь день, сменяется шоком. Я была на волосок от того, чтобы потерять его.

– Эй, – словно прочитав мои мысли, Грэйсин поднимает мой подбородок, – ты меня не потеряла. Я здесь и никуда не уйду.

Не обращая внимания на лежащие вокруг нас тела, я наклоняюсь, чтобы помочь ему встать. Грэйсин опирается на мое плечо, и я поддерживаю его, чтобы он мог дойти до двери, а вместо того, чтобы продолжать разговор, меняю тему:

– Как нам теперь быть с этим бардаком? Утром за нами будут охотиться остальные боссы мафии и их сторонники?

Грэйсин тяжело вздыхает, и мы медленно возвращаемся к машине. Возможно, мне не стоит поддерживать его, ведь он повредил руку, а не ногу. Но я не могу заставить себя отпустить его. Чтобы унять дрожь, мне нужны его объятия.

– Боюсь, что эти преследования будут продолжаться бесконечно. На моей работе я не завожу друзей.

– Отлично! На какой машине поедем? – спрашиваю я, когда мы подходим к ним.

Грэйсин смотрит на меня с выражением, в котором смешались раздражение и замешательство.

– Это все, что ты можешь мне сказать по этому поводу?

– Мы обсудим это завтра, – спокойно отвечаю я. – На какой машине мы поедем?

– Мне все равно, – качает головой Грэйсин. – Я должен позвонить своим ребятам, чтобы они приехали и все здесь убрали.

– У тебя есть знакомые, которые этим занимаются? – спрашиваю я, но сразу же отмахиваюсь. – Не отвечай, я не хочу ничего знать.

Глава 32

Подъезжая к дому, я замечаю, что он выглядит как-то по-другому. Однако это не вызывает у меня удивления, потому что я никогда не бывала здесь по своей воле. Когда Грэйсин привез меня сюда в первый раз, стояла глубокая ночь, и я была без сознания.

Я решила сесть за руль, потому что из-под импровизированной повязки Грэйсина продолжала сочиться кровь. Ему с трудом далась даже попытка самостоятельно выбраться из машины. Поэтому он не сопротивляется, когда я веду его в ванную на втором этаже, где хранятся все необходимые медикаменты.

– Садись, – говорю я, и он послушно опускается на закрытую крышку унитаза.

– Это становится привычкой, – отвечает он, поднимая на меня взгляд, в котором теперь читается боль и легкая ирония. Кажется, он уже говорил мне нечто подобное, когда я обрабатывала его раны в Блэкторне.

Внезапно во мне пробуждается нежность, напоминающая хрупкий цветок, который находит путь сквозь трещины старой бетонной дороги. Чтобы скрыть свои чувства, я опускаю голову и помогаю ему снять рубашку, заботливо накидывая ее ему на плечо. Рана не выглядит серьезной, и можно сказать, что Грэйсину повезло: ему не причинили серьезного вреда.

Собрав все лекарства обратно в аптечку, я нежно провожу рукой по его волосам. Мне было необходимо прикоснуться к нему, чтобы выразить поддержку и вселить надежду.

– Кто-то же должен за тобой присматривать, – говорю я, наконец, когда он прижимается лицом к моей ладони.

– Думаешь? – с улыбкой спрашивает он.

Я молчу, потому что не знаю, что сказать. А к тому моменту, когда я заканчиваю перевязывать рану, в ванной комнате воцаряется такая тишина, что я боюсь нарушить это безмолвие. Вероятно, он замечает это по моему выражению лица. Он открывает рот, словно хочет что-то сказать, но затем тоже решает промолчать. Он нерешительно стискивает зубы, но затем, собравшись с духом, заставляет себя собраться.

– Скажешь мне, когда будешь полностью уверена, – говорит он, нежно целуя меня в лоб.

Это самое нежное прикосновение в моей жизни, и я с трудом сдерживаю переполняющие меня эмоции.

Я тихо усмехаюсь, когда понимаю, как изменилась ситуация. Грэйсин не стал запирать меня в этой комнате, как в клетке, а остался со мной. На мгновение я замираю, удивляясь, насколько привлекательной мне кажется идея остаться с Грэйсином в одной клетке. Может быть, потому что здесь я чувствую себя свободной, хоть и нахожусь в плену у своего похитителя?

Я убираю аптечку и аккуратно раскладываю остальные вещи по своим местам, обдумывая возможные сценарии развития событий. Грэйсин сам признался мне в том, что он нехороший человек. Он жесток и кровожаден, не уважает закон и живет по своим собственным правилам, не испытывая при этом ни малейшего чувства вины. Я могу представить свою жизнь без него, и, честно говоря, она будет прекрасна. Я бы купила новое удостоверение личности на фамилию, которая не фигурирует ни в каком ордере на арест и встретила бы мужчину. У нас бы появились дом, собака и дети. Это была бы та жизнь, о которой я мечтала, когда встретила Вика. Жизнь, которую, как я думала, мы могли бы построить вместе.

Но…

Теперь я не могу представить свою жизнь без Грэйсина. Мне кажется, я уже не смогу существовать без этих ярких эмоций, взлетов и падений, без того восторга, который он дарит мне при каждой встрече. Эти чувства непередаваемы и не сравнимы ни с чем другим.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и мы чуть не сталкиваемся лбами.

– Я думала, ты обещал оставить меня в покое, – неожиданно произношу я.

– Я передумал.

Я закусываю щеку, наблюдая, как Грэйсин прижимает руки к бокам. Его грудь залита кровью, а на лице уже темнеют синяки.

– Неужели, – передразниваю его я.

– Да, – отвечает он, делая шаг вперед.

– И что же ты решил? – почти шепотом спрашиваю я.

Грэйсин приближается ко мне настолько близко, что его пальцы могут коснуться моего подбородка. Выражение его лица, как и взгляд единственного открытого глаза, очень серьезное.

– Я решил, что ты должна остаться здесь, чтобы я мог быть уверен, что с тобой все в порядке, – говорит он. – Я никогда не забуду, какой нашел тебя на складе. Когда Дэнни направил на тебя пистолет, я осознал, что больше не хочу проводить ни дня без тебя. Если ты уйдешь, это будет означать, что я потерял тебя. Поэтому, если потребуется, я даже привяжу тебя к кровати.

– А если бы я сказала, что все еще хочу уйти, ты бы отпустил меня?

– Нет, – говорит он с мрачной решимостью, – никогда.

С невероятной скоростью Грэйсин завладевает моими губами, и я ощущаю металлический привкус крови, сочащейся из его разбитой губы. Однако под этой кровью скрывается его опьяняющий вкус, и, вздохнув, я делаю шаг навстречу Грэйсину, чтобы прижаться к нему еще ближе.

– Я бы ни за что не позволил тебе уйти, – нежно шепчет он, касаясь моих губ, – и я бы потратил каждый день, чтобы убедить тебя остаться со мной.

– И как же ты собирался этого достичь? – спрашиваю я, ощущая, как с каждым вдохом мне становится все труднее дышать, а сердце, все еще взволнованное после нашей поездки, бьется в два раза быстрее.

– Как насчет того, чтобы я показал тебе? – предлагает он.

Я дрожу и прижимаюсь к нему, пока он ведет меня по коридору, но внезапно Грэйсин будто не выдерживает и придавливает меня к стене на лестничной клетке. Он осыпает поцелуями мой подбородок и чувствительные места за ушами, а я обнимаю его, притягиваю к себе, желая быть еще ближе.

– Ты пытаешься меня отвлечь? – спрашивает он, нежно касаясь языком впадинки на моей шее.

– Возможно. А у меня получается?

– Сама решай, – говорит он и прижимается ко мне пахом. Чувствуя его возбуждение, я резко втягиваю воздух и, не раздумывая, увлекаю его за собой по коридору.

– Возможно, мне стоит быть более убедительной, – говорю я с озорной улыбкой. – Если, конечно, это не причинит тебе слишком сильную боль.

Мы подходим к двери его комнаты и, когда я берусь за дверную ручку, Грэйсин прижимается ко мне сзади. Его твердый член упирается в углубление между моими ягодицами.

– Даже на пороге смерти я все равно бы желал тебя.

Он открывает дверь, и мы вваливаемся внутрь, закрывая ее за собой. Я пытаюсь повернуться, но он прижимает меня спиной к себе и поднимает мои руки над головой.

– Держи их в таком положении! – рычит он, а я настолько возбуждена, что у меня нет сил спорить.

Я слышу, как он раздевается за моей спиной. Впитываю в себя звуки звяканья пряжки, которую он расстегивает, стука ремня, падающего на пол, щелчков молнии, шороха снимаемых брюк. И к тому времени, когда я вновь ощущаю тепло его тела спиной, меня уже начинает бить дрожь.

Мои руки безвольно повисают, но в ответ Грэйсин кусает меня за плечо.

– Я просил не опускать их.

– Прошу тебя, – говорю я шепотом, – позволь мне дотронуться до тебя.

– Дотронешься, мышонок, не торопись, – он нежно целует укушенное место и обводит его языком.

Я подчиняюсь его просьбе, но лишь потому, что он не прекращает ласкать меня. Откидывая голову назад, я со стоном устремляю взгляд к потолку, в то время как Грэйсин нежно проводит рукой по моей груди, скрытой под тонкой тканью разорванной рубашки.

– Сними ее, – прошу я, и Грэйсин, не задумываясь, стягивает рубашку и отбрасывает ее в сторону, – сними все.

На этот раз вместо того, чтобы подчиниться, он решает подразнить меня. Я переминаюсь с ноги на ногу от нетерпения, а он обхватывает ладонями мою грудь поверх лифчика и начинает выводить круги пальцами по нежному хлопку.

Подкладка достаточно плотная, чтобы я не чувствовала всю силу его прикосновений, но я знаю, что они приятны. Хотя это всего лишь один слой ткани, он сводит меня с ума. Когда я теряю терпение и начинаю неистово извиваться, он наконец опускает чашечки, открывая мою грудь для своих прикосновений, и искусно ласкает мои соски, вызывая у меня более глубокие стоны. Он сжимает их пальцами, чтобы я испытала одновременно и боль, и наслаждение, а затем опускает руку к поясу моих джинсов. Я ощущаю, как мое дыхание перехватывает, когда он нежно касается кончиками пальцев их края.

– Пожалуйста, – шепчу я, и на этот раз Грэйсин исполняет мою просьбу. Он оттягивает пояс моих брюк и проникает внутрь рукой.

Одной рукой он поворачивает голову, чтобы поцеловать меня, а другой рукой скользит еще ниже, проникая в нежную влажность между моих бедер.

– Ты уже готова принять меня? – спрашивает он. – Я думаю, тебе нравится идея остаться здесь со мной. Неужели мой маленький мышонок превратился в кошку?

Я шепчу ему на ухо что-то бессвязное и чувствую, как он улыбается. Мое сердце переполняется от осознания того, что я тоже не могу представить свою жизнь без него. От того, что он делает со мной, нет спасения, и пути назад тоже нет. Уйти невозможно, и даже если бы обстоятельства были иными, я сомневаюсь, что смогла бы это сделать. Он страстно проникает языком в мой рот, словно завоеватель, стремящийся покорить меня, и я отвечаю ему с не меньшей страстью, роняя стоны наслаждения.

Его рука, обхватывающая мое горло, безошибочно напоминает мне о том, как он впервые прижал меня к стене. Это воспоминание словно оживает в моей голове, и я прижимаюсь к Грэйсину еще крепче. Инстинктивно я двигаю бедрами, будто пытаясь сдержать бурю, которая бушует внутри меня. И Грэйсин, кажется, понимает мои чувства. Он прижимается ближе, и я оказываюсь зажатой между его телом и дверью. Я трепещу от желания освободиться, прикоснуться к нему и выразить все то, что не в силах передать словами.

– Я держу тебя, – говорит он, и его пальцы начинают двигаться внутри меня. И все, что я могу сделать в этот момент, – отдаться его соблазняющим прикосновениям.

Грэйсин продолжает свои сладкие пытки, и я чувствую, как дверь вибрирует от моего растущего напряжения и дрожи, сотрясающей все тело. Но в тот самый миг, когда мне кажется, что я вот-вот достигну пика наслаждения, Грэйсин внезапно останавливается и позволяет мне безвольно опустить руки.

Я поворачиваюсь, чтобы выразить свое недовольство, но Грэйсин подхватывает меня на руки и несет к кровати. С жадностью обнимая его, я принимаю на себя его вес, обвиваю ногами талию и притягиваю ближе.

– Погоди, – с улыбкой произносит он, – не так быстро, моя маленькая жадина.

– Я не могу ждать, – говорю я, прижимаясь к нему, – сейчас.

Он снимает с меня джинсы, используя небольшое пространство, которое я ему оставляю, и слегка разведя руки в стороны, прижимается ко мне.

– Я не собираюсь спешить, – говорит он и приступает к делу.

Кажется, он наказывает себя за все ошибки. За то, что использовал меня в своих интересах, находясь в тюрьме, за то, что запирал меня в своем доме и причинял мне боль. Поэтому сейчас он буквально боготворит меня, осыпая нежными прикосновениями и самыми чувственными ласками. Это так восхитительно, что я не могу сдержать слез от переполняющего меня желания. Грэйсин никогда не просил прощения за то, что он сделал. Я понимаю, что ему это не нужно. Как и я не обязана благодарить его за свое спасение.

Из уголков моих глаз текут слезы, он бережно вытирает их и проникает в мое лоно. Я не могу сдержать вздоха, когда его пирсинг касается самых чувствительных точек внутри меня, словно пробуждая их к жизни.

Движения Грэйсина неторопливы и спокойны, и когда я открываю глаза, то замечаю, что он пристально наблюдает за мной.

– Останься со мной, – шепчет он, прежде чем его губы находят мои, – скажи, что ты не оставишь меня. Я не могу тебя потерять.

– Ты… – я запускаю пальцы в его волосы и заглядываю в глаза. – Ты не смог бы от меня избавиться, даже если бы захотел.

Кажется, мои слова находят отклик в его душе, потому что движения Грэйсина становятся более энергичными, а объятия – крепкими. Тогда я осознаю, что он нуждается во мне, чтобы залечить свои душевные раны. А мне важно знать, что кто-то так сильно нуждается во мне, как и я нуждаюсь в нем.

Прижимаясь к нему, и ощущая тепло рук и тяжесть тела, я понимаю, что не смогу прожить без него ни минуты. Если он – моя зависимость, то я с радостью готова поддаться ей. Я буду наслаждаться им, пока это не убьет меня или я не почувствую вкус рая. Я теряюсь в его поцелуях, прикосновениях и токсичной любви.

Эпилог

– Для дачи показаний по обвинению вызывают Тессу Эмерсон.

Если бы это происходило в другой жизни, я бы, вероятно, испытывала страх, который сопровождал меня на протяжении всей совместной жизни с моим бывшим мужем. Мне не впервой сталкиваться с его гнетом, но сейчас я предпочитаю не прятаться от своих страхов, а смотреть им в глаза.

Судебный пристав ведет меня, и я занимаю место в центре зала, где уже несколько часов подряд люди выражают свою поддержку или обвинения в мой адрес. Среди этих людей нашлось несколько человек, которые рассказывали о том, каким хорошим человеком и мужем был Вик. Однако их показания были опровергнуты словами Энни. Разумеется, я не делилась с ней никакими личными подробностями, но она упомянула о каждом синяке и сломанном ребре, с которыми я приходила на работу. И ее показания этим не ограничились. Энни представила суду фотографии, на которых я была запечатлена за своим столом, склоненной над пациентами и обнимающей себя за ребра. На каждой из этих фотографий присяжные могли увидеть фиолетовые и синие пятна на разных частях моего тела.

– Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего кроме правды? И да поможет вам Бог, – произносит судебный пристав с легкой скукой в голосе.

– Да, – отвечаю я.

Разумеется, Грэйсина здесь нет. Он скрывается от правосудия, поскольку разыскивается за убийство Тино Сальваторе и побег из тюрьмы. Но я знаю, что он все равно где-то рядом, наблюдает и ждет. Это знание придает мне сил, особенно когда обвинение начинает расспрашивать меня о браке с Виком. Я стараюсь быть максимально откровенной в своих ответах, ведь мне нечего боятся. Когда я стреляла в него, то действовала в целях самообороны. И у следствия нет доказательств обратного.

– Вы хотите сказать, что ваши отношения долгое время были полны унижений? Вы когда-нибудь пытались их прекратить?

– Да, я действительно пыталась это сделать, – отвечаю я.

– И что же происходило тогда?

– Он бил меня.

– Вам не приходило в голову обратиться в полицию и сообщить о его поведении? – с ухмылкой спрашивает адвокат, и я слышу, как зрители начинают перешептываться.

– Однажды я обратилась в полицию.

– Всего один раз? И что же произошло?

Я обращаю свой взгляд на достопочтенного судью Эдварда Милтона, который нервно ерзает на стуле. Подняв брови, я безмолвно спрашиваю его, действительно ли он желает, чтобы я ответила на этот вопрос в открытом судебном заседании. Конечно, он сразу же объявляет перерыв, но это не имеет значения. Как только мы с Грэйсином решили, что в моих интересах очистить свое имя, я поняла, что встреча лицом к лицу с человеком, который сказал мне, что женщины должны слушаться своих мужей, – лишь вопрос времени. И та серая бледность, которая появляется на его тройном подбородке, говорит о том, что он тоже не забыл меня.

Когда зал суда пустеет, судебный пристав разрешает покинуть помещение и мне. Прокурор ухмыляется, когда я прохожу мимо, и я подмигиваю ему в ответ. Ведь никто не виноват, что у него такая неблагодарная работа.

Однако сейчас меня ждут более важные дела. Дождавшись, когда большинство сотрудников уйдут на обед, я осторожно прохожу мимо бархатного каната, который разделяет общественное и частное пространство здания суда, стараясь не привлекать к себе внимания, а затем иду по малолюдному коридору к кабинету судьи. Суд напоминает мне маленький городок, где все знают друг друга, но при этом слишком вежливы, чтобы прямо сказать мне, что мое присутствие здесь неуместно.

Я подхожу к двери судьи Милтона и, не постучав, захожу в кабинет. Он, кажется, не слишком удивлен моему появлению, все его внимание приковано к пистолету, который Грэйсин приставил к его виску. Я закрываю за собой дверь и располагаюсь в уютном кожаном кресле перед его столом.

Судья Милтон открывает рот, чтобы что-то сказать мне, но не успевает произнести ни слова, когда Грэйсин толкает его локтем.

– Сейчас вам лучше не говорить, а слушать, – предупреждает он.

– Я вижу, вы меня помните, – говорю я. – Прекрасно, тогда вы, должно быть, знаете, почему я здесь. Я постараюсь сформулировать свою просьбу кратко, поскольку не вижу смысла тратить на вас свое время. С меня будут сняты все подозрения в смерти моего мужа, и вы сделаете все возможное, чтобы процесс прошел без осложнений.

– А если нет?

– Я думаю, нам не следует опускаться до угроз. Вы согласны со мной?

С его лба скатывается капля пота и падает на стол. Я наклоняюсь к нему, не получив ответа на свой вопрос.

– А теперь пора начинать говорить!

Спустя пару часов я выхожу из здания суда и направляюсь к неприметному внедорожнику, который ожидает меня у обочины. Грэйсин встречает меня с распростертыми объятиями и долгим страстным поцелуем, игнорируя вереницу машин позади нас, ожидающих нашего отъезда.

– Теперь ты свободная женщина, – говорит он, прерывая поцелуй, – чем ты собираешься заниматься всю оставшуюся жизнь?

– Отличный вопрос! Есть какие-нибудь идеи?

Он смотрит на меня с таким выражением, от которого у меня внутри все сжимается от волнения.

– О да, у меня есть несколько идей!

– Я уверена, что так и есть, но сначала нам нужно кое-что сделать.

Грэйсин нежно берет мою руку в свою и подносит ее к губам, пока мы пробираемся через плотный поток машин.

– Что же?

– Почему бы мне просто не показать тебе кое-что? – предлагаю я, когда мы подъезжаем к светофору.

Грэйсин заинтересовано смотрит на меня, а я, не раздумывая, достаю из сумочки фотографию и протягиваю ему.

– Что у нас здесь? – спрашивает он с любопытством.

– Сюрприз! – говорю я. – Но, возможно, тебе лучше будет съехать на обочину, чтобы не мешать движению.

– Я люблю сюрпризы, – повинуясь моему указанию, он сворачивает с дороги на пустую парковку.

Если у меня и есть воспоминания, которые мешают мне спать по ночам и заставляют задуматься о том, почему я оказалась именно здесь, то есть и те, которые напоминают мне, почему я должна двигаться вперед и бороться. Во многих из них так или иначе фигурирует Грэйсин, но ни одно никогда не сравнится с этим.

– Тесса, что это? – спрашивает он, хотя мы оба знаем ответ.

– Грэйсин, я не знаю, что ждет нас в будущем, и мне все равно. Единственное, что я точно знаю, – это то, что не могу представить его без тебя. Я так сильно люблю тебя, но даже не думала, что у нас когда-либо снова появится такой шанс. И теперь, когда он наконец-то появился, я очень рада, что это связано с тобой.

Он отрывает взгляд от УЗИ-снимка и спрашивает:

– Ты беременна?

Прежде чем я успеваю ответить, он заключает меня в объятия и прижимает к своей груди.

– У меня нет слов, чтобы выразить свои чувства к тебе, – говорит он. – Но даже если бы они у меня были, их все равно было бы недостаточно.

– Ты счастлив? – спрашиваю я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Я в восторге, милая, – он снова целует меня и говорит. – Поехали домой!

Благодарности

Мелиссе. Которая постоянно была рядом. Всегда. Которая терпеливо (или не очень) ждала историю Грэйсина. Которая поддерживала меня с самого первого дня, когда я впервые поделилась с ней этой безумной идеей. Которая внимательно изучала каждую главу, когда я ее завершала, а потом критиковала самым суровым образом. Мелиссе, которая внимательно выслушивала каждую мою идею для сюжета, расстраивалась из-за того, что процесс написания занимает так много времени, и, возможно, даже больше, чем я, любила это занятие.

Без тебя не было бы «Токсичного». Если бы не ты, Грэйсин сидел бы в стороне и, сжав кулаки, возможно, угрожал бы мне расправой.

Спасибо тебе.

Моей маме, которая без устали отвечала на множество вопросов о жизни в исправительном учреждении. Если бы не твои годы упорного труда и безграничной преданности своему делу, я бы не достигла того, что имею сейчас. Я многим обязана тебе и твоей непоколебимой поддержке и терпению. Твоей безусловной любви. (Твоим советам о том, как можно сбежать из тюрьмы.);)

Я люблю тебя, мам!

Моим дорогим читателям! Особенно я хочу поблагодарить свою читательскую группу «Нокауты». Не могу найти слов, чтобы выразить всю свою признательность и благодарность за вашу поддержку! Вы словно угадываете, когда она особенно нужна мне. Вы всегда рядом, чтобы подбодрить меня и поднять настроение, когда я в этом нуждаюсь. Спасибо, что отправились со мной в это путешествие. Без вас я бы не справилась!

Отдельная благодарность Мишелл Холл Каспар и Мэнди Сойер за вашу наблюдательность!

И, конечно же, авторы были бы в отчаянии, если бы не усердные блогеры, которые продвигают наши работы так же страстно, как собственные. Особая благодарность: The Wonderings of One Person, SJ's Book Blog, EscapeNBooks, Books Over Boys, Crystal's Crazy Book Ramblings, Kiki Reader Loves Books, A Cup and a Book, Black Feather Blogger, I HAVE A BOOK OBSESSION, Exposure Book Blog и многим другим.

Если я кого-то забыла, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне на электронную почту. Я всегда могу обновить этот список, и мне бы хотелось включить в него всех!

Примечания

1

Американская история ужасов (AHS) – американский телесериал-антология ужасов, созданный Райаном Мерфи и Брэдом Фэлчаком для кабельной сети FX.

2

Ван-Найс (англ. Van Nuys) – район в долине Сан-Фернандо, Лос-Анджелес, Калифорния, США.

3

Снафф-фильм, снафф-видео – тип кинематографа, часто откровенного, в котором показываются сцены реального убийства и изнасилования.

4

Колл (англ. Call) в покере – действие, при котором игрок уравнивает ставку оппонента. Иными словами, это ответ на ставку, его сумма в точности соответствует сумме бета покериста.

Content

Николь Бланшар
Токсичный

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог

Благодарности

Примечания