Александр Моисеев

Исчезающий Север: непридуманные сюжеты из жизни русской глубинки

Россия с душой. Авторский взгляд

© Моисеев А.Ф., текст, фото, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Введение

И каждый раз, входя в новую, неизвестную тебе деревню, глядишь во все глаза, слушаешь и нюхаешь, подмечаешь все мелочи, архитектуру, выражение народа, населяющего этот уголок, напитываешься сразу, все принимаешь к сердцу, чтобы потом вечером равнодушно лечь спать или, наоборот, выйти и ходить, ходить в надежде снова очароваться и с охотой говорить с хозяевами или с соседями, которые зайдут, с удовольствием слушать их, вникать в их жизнь и по возможности понятнее объяснять им свою и зачем ты здесь появился.

Ю. П. Казаков, писатель

Десять лет назад я отправился в небольшую поездку по северо-востоку Ленинградской области в поисках старинных деревень и уникальных деревянных храмов. Увидев Никольский храм в деревне Согиницы, а особенно год его создания – 1696-й, я был поражен. Ведь это за семь лет до появления Санкт-Петербурга. А дальше была встреча с самой старой деревянной церковью России, стоящей на своем месте в деревне Юксовичи, рубленная в 1496 году – больше пяти столетий назад. Эта дата вообще не укладывается в сознании обычного человека. Вот тогда и появилась мысль снять что-то вроде «год из жизни нескольких деревень», но, начав снимать, понял, что тема эта гораздо глубже и всесторонней, что судьбы деревянных шедевров настолько тесно переплетены с судьбами людскими, что порой сложно бывает отделить жизнь простого человека от жизни деревянного храма, которому уже три сотни лет. И обычными обывательскими мерками, а тем более такими короткими временными отрезками, как год, тему деревянного зодчества, русской деревни не раскрыть. Тут и жизни не хватит, пожалуй.

Русский Север огромен, и вместить его душой и сердцем гораздо проще, чем объехать, обойти либо попытаться собрать крупицы оставшихся в нашем наследии сокровищ в рамках одного, даже самого пухлого, тома.

Фотоальбом, который вы держите в руках, в первую очередь попытка собрать впечатления, встречи с людьми, настроение и многие пройденные версты бесконечной дороги Русского Севера в одно целое.

Невозможно глубоко снять жизнь деревни ни за день, ни за неделю. Нужно пожить в ней некоторое время и летом, наслаждаясь белыми ночами, и зимой, утопая по пояс в снегу, но и в этом случае история окажется недосказанной. Впрочем, я не ставил перед собой задачу исчерпывающе показать жизнь Северных деревень, а хотел лишь поделиться своими впечатлениями и историями простых людей, которые накопились за десять лет съемок. Где-то бывал всего единожды, где-то в каждое время года, но все вместе, словно лоскутное одеяло, создает некую мозаику жизни Русского Севера, складывается в ту самую гармонию, которая исчезает у нас на глазах. И лишь отдельные нотки продолжают настойчиво звучать громче, вопреки всему, и таких примеров немало. За рамками этой книги остались многие десятки храмов и часовень. Но невозможно объять необъятное, наоборот, хотелось показать, возможно, чуть менее известные, но от этого не менее уникальные места.

Стоит упомянуть, что факты о местах и событиях, истории и рассказы справедливы на свой момент времени и все меняется очень быстро, да так, что, приезжая через некоторое время, трудно бывает узнать это место, да и стариков, равно как и тех самых часовен, с каждым годом, к сожалению, становится все меньше, ведь, увы, люди не живут так долго, как созданные теплом их рук деревянные шедевры. Так, некоторых из моих героев уже нет на этой земле, и тем ценнее мгновения, проведенные рядом.

Хочется выразить слова благодарности издательству за предложение воплотить проект в жизнь. Вековечный поклон родителям, за то, что они есть, спасибо жене и сыну, всем, кто поддерживает словом и делом, и, конечно, спасибо тем, кто встретился мне на путях-дорогах Русского Севера, ведь без них сложно было бы рассказать эту историю.

Невозможно глубоко снять жизнь деревни ни за день, ни за неделю. Нужно пожить в ней некоторое время и летом, наслаждаясь белыми ночами, и зимой, утопая по пояс в снегу, но и в этом случае история окажется недосказанной.

Пусть эти истории оставят у читателя ощущение определенной недосказанности, но я искренне надеюсь, что для кого-то это станет поводом самому отправиться в эти замечательные края и впитать в себя частичку той благодати, которая (хочется верить) есть и на страницах этой книги. Душевного вам чтения!

Посвирье

Многих памятников древности, священных реликвий прошлого мы уже не можем досчитаться, о них можем только сказать словами поэта: одних уж нет (небрежением ли людским или изъявлением милости Божьей) – сгорели они, а те далече – расхищены, рассеяны по разным углам нашего обширного отечества, и не скоро их отыщешь, если только возможно еще отыскать.

А. А. Каретников, архитектор, инженер. 1912 год

Согиницы

Как все же сильно время меняет облик северных деревень, особенно тех, что ближе к городу и доступнее транспорту. Причем за последние годы скорость изменений поражает как в лучшую сторону, так и наоборот. Когда я вспоминаю свои первые приезды в Согиницы, в моей памяти непременно возникает баба Люся – Людмила Николаевна, которая тогда значилась хранительницей ключей от Никольского храма, рубленного за семь лет до основания Северной столицы в 1696 году. Храм этот долгое время закрывался на простой амбарный замок, ключи от которого хранились как раз в доме бабы Люси – тогда одного из двух круглогодично обитаемых в деревне. Но годы шли, и здоровье у Людмилы Николаевны, уже тогда восьмидесятилетней старушки, не улучшалось, ее забрали в город, да и многое поменялось в деревне. Вырастают как грибы новые дома (главное, чтобы без сайдинга), причем даже гостевые. В этом плане деревянное зодчество Посвирья и Обонежья находится в гораздо лучшем положении, прежде всего в силу своей близости к мегаполису. Однако, несмотря на три сотни километров до большого города, далеко не все знают, что совсем рядом уникальнейшие, стоящие на своих исконных местах шедевры мирового наследия.

Сентябрьский рассвет

Деревня Согиницы стоит на реке Важинке, которая раньше была вполне судоходной и служила, как и остальные реки той эпохи, такой же транспортной системой, как и та пыльная, но вполне ровная грунтовка, по которой едешь сегодня. Храм Николая Чудотворца стоит на самом берегу Важинки и прекрасно смотрится с воды, именно с реки открывается лучший вид на чудо русской архитектуры конца XVII века, вокруг которого выстраивается вся деревня.

Храм в свое время несколько раз перестраивался, но к нам дошел именно в таком виде: изящный шатровый восьмерик – типичная обонежская конструкция церквей того времени.

Церковь Николая Чудотворца до реставрации, XVII век

Интерьер церкви Николая Чудотворца до реставрации

Река Важинка весной

Храм в свое время несколько раз перестраивался, но к нам дошел именно в таком виде: изящный шатровый восьмерик – типичная обонежская конструкция церквей того времени. Именно шатровыми храмами славится весь Русский Север. Рядом с основным шатром стоит шестерик колокольни, которая ниже и меньше основного храма, да и рублена она была позже. Но благодаря четким пропорциям и меткому глазу наших предков вся композиция составляет единое целое: деревянный ансамбль, который стоит аккурат на излучине Важинки, а с колокольни открывается чудесный вид на небольшую речушку и море тайги за ней. Внутри поражают воображение два круглых столба, уходящие вверх, словно два великана с воздетыми к небу руками, несущими на себе всю тяжесть векового сруба. Суровый, осиротевший после дикого лихолетья начала двадцатого века внутренний облик храма зияет глазницами опустошенного иконостаса. Ну а спустя несколько лет началась реставрация, и на сегодняшний день Никольская церковь почти как новенькая, хотя бы снаружи.

Людмила Николаевна. Баба Люся русской деревни

Та самая баба Люся, с которой я познакомился в самые первые приезды в Согиницы, надолго стала для меня олицетворением русской деревни, образом той деревенской бабушки с кошкой, которая, казалось, была всегда. Она вне времени, вне пространства и существует где-то в грезах, в беззаботном детстве белым одуванчиковым пухом, пролетевшим по бескрайним полям-косогорам.

Юрий Викторович и его «Запорожец»

Иногда бывает так, что люди хотят, чтобы их сфотографировали. Надо сказать честно, это бывает редко, а точнее, почти никогда. Хотя вот это как раз такой случай.

Отшумела осень жизни

Однажды белой ночью

Однажды возле Никольского храма вижу, что ко мне направляется мужчина в кепке и в байковой рубахе. Здороваемся.

– У меня тут дом рядом, я же за этим храмом присматривал, когда в деревне жил, – говорит мужичок. – Всю жизнь почти здесь прожил. Мать у меня, могила тут… – Показывает он мне на голубоватый металлический памятник неподалеку. – А вы меня не сфотографируете? – Этим вопросом были разом сломаны все правила и шаблоны.

– Конечно, давайте, – говорю и немного смущаюсь. Услышать такое предложение было как минимум необычно. Делаю несколько снимков на фоне церкви.

– Вы снимки мне пришлете? Я в Подпорожье живу, сюда только на лето приезжаю картошку посадить. Юначев Юрий Викторович. – Он протягивает мне свою сухую жилистую ладонь.

Юрий Викторович

После этого всякий раз, когда оказываюсь в Согиницах в теплое время года, стараюсь зайти к Юрию Викторовичу. Тут у него и старый дом, и баня по-черному, и куры в старом «Запорожце».

Заозерье

Деревенька Заозерье очаровывает сразу. Избами зацепившаяся за край огромного блюдца Вачозера, да так и повисшая на нем вот уже несколько веков, находится она в Подпорожском районе Ленинградской области. С дороги открываются несколько небольших домиков, затем взору предстает Петропавловская часовенка в остатках священной рощи. Потом грунтовка уходит вниз и правее, затем опять холмик и вновь вниз к берегу огромного Вачозера, на котором и приютилось Заозерье. Озеро издревле слыло среди рыбаков местом уловистым, да и не зря – в честь Петра (покровителя рыбаков) и Павла. До революции и вплоть до 30-х годов в деревне жило больше 200 человек. Народ жил и на другом берегу Вачозера напротив Заозерья, там была несуществующая ныне деревня Кокино. Дороги туда не было, поэтому добирались на лодках – от Заозерья туда рукой подать. В 60-е годы Кокино постигла участь неперспективной деревни: обрезали провода, людей согнали с мест. Некоторые перевезли свои дома сюда, в Заозерье, – благо от Кокино всего километр по воде.

Ритмы зимы

Деревня была благополучной, но богачей не было. До революции многие мужики санным путем ездили в Финляндию на заработки, на стекольные мануфактуры, – уж больно ценились здешние мастера. Ну а летом хозяйство, рыбалка. Как мне рассказывали: в деревне был знатный печник, многим дворам из окрестных деревень печи клал. Была тут и школа, и большие двухэтажные дома. Сейчас тут остался один старинный дом с мезонином и деревянным взвозом. Редкий пример подобного дома, сохранившегося в Ленинградской области, – такие тут мало где можно найти, больше их в Архангельской области и заповедных Мезени да Пинеге. Стоит ли изба сегодня в том виде, который был несколько лет назад? Ведь ландшафт русской деревни меняется довольно быстрыми темпами.

Часовня Петра и Павла, вторая половина XVIII века

Во время войны, до 1944 года, деревня была оккупирована финнами. Они считали ее своей, поэтому ничего не ломали, местных не обижали, ушли по дороге, которую сами же и построили.

Интересно, что электричество в деревне появилось только в 50-х годах, и до середины XX века здесь сохранялся старинный уклад жизни, несмотря на то что Санкт-Петербург всего в трехстах километрах отсюда.

Бесспорно, Петропавловская часовня – украшение деревни, чудесный пример классических пропорций с изящной звонницей и барабаном с крохотной маковкой. Единого года постройки в источниках нет, называют и конец XVII века, и XVIII, и начало XIX века. Наиболее правдоподобной датой, как мне кажется, является вторая половина XVIII века. В советское время в ней был устроен… курятник. Во время финской оккупации исчезли иконы. Колокол еще продолжал висеть, но вскоре исчез и он. В 70-е часовню реставрировали (тогда реставрации подверглись все памятники деревянного зодчества Подпорожского кольца), а в начале нашего века перекрыли крышу, правда частично. Так и стояла она, надломленная, с покосившимся крылечком и, наверное, рухнула бы, но кажется, что призывы были услышаны, и не так давно часовня была капитально отреставрирована, фактически воссоздана вновь. Выглядит она сейчас эдакой деревянной игрушкой со светлыми еще бревнами. Но часовню удалось сохранить, и это, пожалуй, главное.

Алевтина Георгиевна или моя самая необычная рыбалка

Так получилось, что эту историю я снимал четыре года. Нет, конечно, длилось это не все четыре года напролет, просто, когда я впервые познакомился с одной замечательной бабушкой из деревни Заозерье, что в Ленобласти, на дворе стоял 2016 год, а когда мне наконец-то удалось снять ту историю, о которой я услышал от нее тогда, календарь показывал конец июня 2020 года.

Как все начиналось

Четыре года назад в Заозерье я познакомился с удивительной Алевтиной Георгиевной, коренной жительницей, которая в силу возраста приезжает в деревню только на лето, понянчиться с внуками (а в большом старинном доме порой собирается больше десятка родственников), испечь пирогов, да… сходить на рыбалку. Да-да, вы не ослышались. Когда мы беседовали с ней в 2016-м, она рассказала мне, что сама ходит на рыбалку, но не пешком, а на весельной лодке – в ее-то 80! Вот тогда я непременно решил, что должен это увидеть своими глазами.

В ожидании клева

С той нашей встречи минуло четыре года, Алевтине Георгиевне исполнилось уже 84, и я мог ее уже не застать, но чудеса случаются. Алевтина Георгиевна была на месте, более того, она все так же ходила на рыбалку в своей скромной лодчонке.

Как я на рыбалку готовился

– Можно с вами на рыбалку-то? – напрашивался я, когда мы сидели у ее столетней избы погожим июньским деньком.

– Червей нет, вот беда, лето-то ведь совсем сухое – попрятались все. Найдешь – поедем, – заявила по-деловому Алевтина Георгиевна.

Да-да, вы не ослышались. Когда мы беседовали с ней в 2016-м, она рассказала мне, что сама ходит на рыбалку, но не пешком, а на весельной лодке – в ее-то 80! Вот тогда я непременно решил, что должен это увидеть своими глазами.

Но где же их найти, если дождей не было уже вторую неделю подряд, кругом пыль да сушь.

Но желание пойти на рыбалку было сильнее, и после часа упорной пахоты под палящим солнцем и жалящими из травы комарами, которые непременно вознамерились коллективно отомстить мне за то, что посмел нарушить их полуденный сон в сочной травке, довольный и счастливый, я с черпачком свеженакопанных червяков топаю отдавать сокровище на хранение до завтрашней необычной рыбалки.

И она была. Самая что ни на есть рыбалка из лодочки на просторах Вачозера. В этот раз с нами пошел один из внуков Алевтины Георгиевны и грести ей не пришлось. «Так-то сама гребу, недалеко от берега встаю».

Мы отошли довольно далеко от берега, поскольку Алевтина Георгиевна хотела на «дальний кордон» к болотам. «Там окунь хорошо клюет». Она проворно закидывала маленькую «лодочную» удочку, вырубленную давным-давно из тальников ее покойным ныне мужем, и, когда надо было отходить дальше, резво гребла веслами и вновь закидывала свою нехитрую снасть.

Помню, тогда мы надергали десятка два небольших, с ладошку, окушков для кошки. «Она у меня их знаешь, как любит, за раз штук шесть-семь съедает, только успевай, ты что!» Наблюдать за ней было одно удовольствие, и такой рыбалки у меня уж точно не бывало никогда. А уж сколько историй поведала мне бабушка Аля. Не только про рыбу, но и про зверя лесного. Вот, к примеру, одна из них: «Один раз ездили мы с племянницей. Ей 12 лет было, она с Великой Губы приезжала. Рыбачим, вдруг бульк, бульк. Там за деревней, далеко, около болота, лось, а следом медведь за ним гонится. Лось подплыл к нашей лодке рядом совсем, я встала, веслом бью, бью, кричу, а мишка сразу на болото обратно. Лось развернулся и поплыл не к болоту, а в другую сторону от медведя. Медведь его загнал бедного. Да, это вот было, не сказка… Давно, лет 10 тому назад. Этой девочке 21 год сейчас, ей было 12 лет. Она испугалась: «Тетя Аля, поехали быстрее!» – «Я гребу, я гребу, да не бойся, не бойся», – говорю, а сама хуже ее испугалась. А если бы лось лодку перевернул? Мишка совсем рядом на болоте был. Но он сразу на болото прыгнул. Ой, всяких тут чудес есть».

Уезжал я тогда с чувством выполненного долга и полным пакетом душистой мяты с хрустящим лучком в качестве гостинца.

Юксовичи

Стоит на северо-востоке Ленинградской области в Подпорожском районе деревенька с непривычным русскому уху названием – Юксовичи. «Юкс» с вепсского – первое поселение, либо поселение, расположенное вокруг озера. И действительно, деревня поставлена на высоком правом берегу озера, старые деревянные избы, притаившиеся практически у самой воды, как бы нависают сверху. Озеро также называется Юксовским. Отсюда, собственно, и пошла деревня. До революции вокруг озера насчитывалось, по разным данным, до 26 деревень. Это был целый куст крепких крестьянских хозяйств. Соседняя деревня называлась Родионово, она была частью большой деревни Юксовичи. Сейчас кроме нее вокруг озера осталась всего пара деревень.

На самом въезде встречает стройная фигура Георгиевской церкви, своими ярусами уходя ввысь, с небольшой главкой в центре. Самая старая церковь России, стоящая на своем исконном месте. Это определение можно встретить во всех источниках и книгах по деревянному зодчеству, во всех справочниках, статьях в журналах и интернете. Это своеобразная «визитная карточка» храма и деревни в целом. В самом деле, есть у нас в стране еще более древние церкви и часовни, но все они ныне находятся в музеях деревянного зодчества. Из общей троицы самых старых деревянных церквей лишь одна Георгиевская церковь стоит там, где была срублена в 1493 (по другим источникам, 1496) году, и с небольшими изменениями и переделками сохранилась до наших дней. Две другие – церковь Ризоположения из села Бородава (1485 год), находится в Кирилло-Белозерском монастыре; и церковь Воскресения Лазаря из Муромского монастыря (около 1391 года), стоящая ныне в Кижах.

Осознание исторического масштаба, значимости этого величественного, словно парящего в воздухе блестящего творения мужицких рук приходит не сразу. Церковь-пламя, церковь-свеча. Уже полтысячи лет стоит она на берегах Юксовского озера. В голове не укладывается исторический размах такого порядка. Сколько видел этот сруб. В том числе и оккупацию финских войск в 1941–1944 годах. Здесь не было боев, возможно, именно поэтому Георгиевская церковь как назидание всем нам стоит застывшей молитвой в деревне Юксовичи. А еще мне нравится вот такая параллель: когда в Европе творил Микеланджело, в деревне Юксовичи мужики рубили Георгиевскую церковь…

Гармония симметрии

Интересно то, что с разных точек церковь и смотрится совсем по-другому. Если стоять со стороны алтарного прируба, то кажется, что она выполнена в виде высокого сооружения с одним объемом, наподобие сгоревшей в 2018 году церкви в Кондопоге… Но, если обойти ее со стороны озера, видно, что помимо основного объема и трапезной, есть еще другой уступ двускатной клинчатой кровли. Еще один ярус представляет великолепное двухвсходное резное крыльцо. Самая же величественная картина открывается взгляду с озера, прямо с воды. Каскады двускатных крыш постепенно спускаются к обрывистому берегу. Глаз скользит по ним сверху вниз, и вся конструкция начинает оживать. Четкий ритм рубленых форм, будто музыка, звучит на фоне леса, колышется на ветру, словно дерево или пламя свечи. Финальные нотки этой деревянной партитуры принадлежат величественной сосне, в вечном поклоне склонившей свою седую крону перед шедевром рук человеческих. Причем все ветви направлены в одну сторону, и чем дальше ты отходишь в озеро, тем целостнее и гармоничнее смотрится общая картина. Поистине необыкновенно. Такая красота и гармония складываются из четких пропорций, невероятной выверенности всех деталей и элементов кровли, сруба. Увеличь маковку или барабан, расширь скаты кровли или ширину трапезной, и все – пропадет симметрия, исчезнет потрясающая гармоничность дерева. Как могли мужики пять сотен лет назад рассчитать такую сложную многоярусную конструкцию, а потом взять да сотворить это чудо? Да, видно, духом они были другим, вольным дышали воздухом.

Петр Тимофеевич. Почти с веком наравне

Есть на земле люди, которые держат то место, в котором живут. Возьми их, вырви с корнем, и опустеет деревня, лишится того стержня, опоры, на котором замкнуто все вокруг. И неважно, кто это – хозяин с крепкой рукой, хозяйка ли с лаской и добротой, старик или молодец. Вот таким человеком-глыбой богата деревенька Юксовичи, или Родионово, как написано на дорожном указателе. Я помню свою первую встречу с Петром Тимофеевичем, помню его старенькую вишневую «пятерку», впрочем, вполне ухоженную. Сначала из «жигуленка» появилась аккуратная белоснежная борода, а затем и небольшая фигура в пиджачке. Маленький улыбающийся старичок просто светился каким-то невероятным чувством добра, и внутри начинала оживать и откликаться позабытая в суете человечность и что-то корневое, спрятанное совсем далеко.

Петр Тимофеевич

Помню, как мы приезжали к нему в родительскую избу и пили чай в его маленькой комнатке со множеством икон и простой металлической кроватью в углу. И всякий раз на душе благодать.

«Мы должны нести людям радость, со злом надо бороться. Я считаю, что я малограмотный, никуды не гожий, мечтаю просветиться еще. Читаю, а не запоминаю».

О себе и семье

«Отец мне так говорил: мы-то, говорил, с матерью пожили хорошо, ну до революции. Но вам-то так не живать, как мы жили. И лошадь своя была, коровушка там и земля. Они были свободные, мы-то все равно были подчиненные. Колхоз уже, бригадир постоянно гонит на работу, давай, вставай. А они на себя, они сами хозяева были, и все свое было. Этим они преимущество имели. Вот фотографии. Отец и мама. Екатерина Федосеевна. Отец Тимофей Васильевич. Это он дом построил. До войны мне было 11 лет уже. Я с 55-го года из-за руля не выходил до пенсии. На грузовых машинах работал в Юксовском леспромхозе.

До войны только стали жить хорошо. Война в 41-м году, Гитлер напал. Я в 4-й класс пошел. Машин не было, нам дали лошадь на пять семей. Нас угнали в лагерь, в Петрозаводск. Бараки нам дали. Давали по стакану муки на сутки, ржаной, и больше ничего. Одной мукой питались. До 44-го года были в Петрозаводске. Многие остались там, мы могли бы там остаться. Узнавали, что домов нету, и оставались. А мы узнали, что дом живой, и решили вернуться. А если бы не было дома, там бы остались, в Петрозаводске. Ну и отец-то старался вернуться на Родину. Родина, она милая для каждого – где родился, там и пригодился, как говорят. После войны я в колхозе работал, сначала боронили на лошадях, потом пахал. Плуга, инвентарь стали поставлять. Работали от зари до зари. Сначала посевная, потом сенокос, потом уборочная. Ни отпуска, ни выходных».

О деревне

«Здесь все глухо, дома-то все пустые, никто не живет, только летом приезжают дачники. Всякие приезжают тут с музыкой такой, бум-бум, мне как молотком по голове. Что за музыка? В советские времена песни хорошие были, жизненные. Я советскую власть не осуждаю. Только вот что религию. Богоборцами их назвали. В Важинах даже с горкома приходила женщина, всех вызывали, с работы снимали. Это что такое? Это разве нарушение – человек пошел Богу молиться? Это не мешает никакому труду. Даже наоборот, лучше работает человек, когда с Богом живет. Одна, помню, Варвара Федоровна (помяни ее, Господи), она была секретарем горкома партии, коммунист. Вот пришла к Богу, мы с ней общались. Храм-то в Важинах действующий. Мы с ней познакомились. Она говорит «я уверовала» и пошла к секретарю. Они там все удивились. Положила партбилет свой на стол».

О церкви

«Финны церковь не трогали. На берегу озера клуб был, я даже туда ходил, когда холостовал. Реставрация была произведена в 75-м году. Крыша была перекрыта. Но время идет, доски-то гниют. Денег не было, никакого результата не было. Потом я сам рубероид положил. Шесть лет под рубероидом церковь стояла. Если бы не сделал, сгнила бы. В позапрошлом году крышу новую сделали, лемех».

Я был рад услышать его голос вновь спустя 10 лет после нашей первой встречи. В свои 93 Петр Тимофеевич, конечно, уже не столь бодр и все реже покидает свою комнатку, но по-прежнему из телефонной трубки слышится голос человека, который, несмотря ни на что, рад каждому дню, и по-прежнему чувствуется необъяснимая благодать. Запомнились его слова: «Моя задача – чтобы спаслись люди, которые рядом, спаслись их души». Да будет так.

Тяжелый воздух, казалось, можно было разрубить топором – настолько он был тяжел и абсолютно недвижим.

Одну из красивейших гроз на моей памяти довелось лицезреть как-то в Юксовичах. Было пасмурно и душно. Тяжелый воздух, казалось, можно было разрубить топором – настолько он был тяжел и абсолютно недвижим. Стоял лишь гул от тысяч крошечных кровопийц. Мокрец мельче мошки, но кусает он очень неприятно. Все открытые части тела были немедленно атакованы этими маленькими мучителями. Тихая мощь завораживала. Свинцовые облака наступали все стремительнее. Несмотря на полный штиль, все происходило очень быстро. Из сплошной синевы облаков стали отделяться темные, почти черные вихри. Крошечный отблеск заката догорал на западном небе, стало еще темнее. Ветра по-прежнему не было. Смолкли птахи, грандиозный спектакль природы близился к своей кульминации. Наконец, драма стала разворачиваться на глазах. Первые крупные капли дождя упали на пыльную дорогу. И тут началось. Резкий порыв ветра, и вот уже упругие струи дождя хлестко ударили по ветвям деревьев. Разразился ливень такой силы, что впереди себя нельзя было разобрать и нескольких метров. Занавес.

Обонежье

В старину достигали простыми средствами поразительных результатов. Эти шатровые церкви, кубические и бочечные покрытия на них так часто здесь встречаются, что, казалось бы, глаз должен присмотреться к сим формам, и последние должны были потерять интерес, но нет – всегда нельзя не смотреть на них с чувством удовлетворения: они так своеобразно венчают холмистую и лесистую местность края, что без них недоставало бы чего-то в природе, а без холмов и лесов не было бы основания для существования таких церквей, иначе говоря, тогдашний человек нашел средство украсить, разумно оживить окружавшую его природу.

А. А. Каретников, архитектор, инженер. 1909 год

Памятники русского деревянного зодчества тем и значительны, что в них, при всей их красоте, гармоничности и сродстве с природой, везде закон логики конструкции не только главенствует, но и из него вытекает и вся сущность, и красота здания. В них решительно нет ничего искусственного, надуманного в угоду только декорации.

П. Д. Барановский, архитектор

Щелейки

Онежское озеро – Онего, как его издревле называют на Руси, – своеобразное сердце и, пожалуй, квинтэссенция всего деревянного зодчества нашей страны. Онежское озеро объединило на своих берегах подлинные шедевры деревянных храмов Русского Севера. Оно, словно изящное ожерелье в руках умелого мастера, собрало воедино на незримой цепочке такие богатства земли Русской, что не уместятся ни в какой, даже самой большой шкатулке в мире. Драгоценными камнями блестят на онежских берегах храмы и часовни, лемех куполов и ажурные узоры причелин. Венчают онежское ожерелье шедевров безымянных народных зодчих, бесспорно, Кижи.

Осенний день на Онежском озере

Деревня Щелейки (местные ударение ставят на первом слоге) и статный храм Димитрия Солунского, что стоит здесь с 1786 года. Широкий, многоглавый, с колокольней, где простор и озерный ветер. Недалеко от деревни есть высокий скальный уступ с разломом, отчего и пошло название Щелейки. Сейчас тут ведется активная добыча габбро-диабаза – вулканической горной породы, которая используется в основном для строительства дорог, и карьер дает рабочие места.

Сан Саныч и его Онего

Под стать могучему озеру и люди. Сан Саныч – один из тех мужиков, видя которых сразу понимаешь: вот настоящий хозяин на своей земле, в своем доме, в жизни в целом. Невысокий, но крепкий, в вечной морской фуражке и с огромными кулачищами. Кажется, будто он эту рыбу ловит голыми руками и не нужна ему никакая снасть и крючки.

Сан Саныч на промысле

В свое время Сан Саныч помогал мне с открытием первой выставки про Север, средства на которую тогда собирали с миру по нитке, а через несколько лет также всем миром помогали уже Сан Санычу, после того как одной зимней ночью у него сгорел дом почти со всем имуществом и они с женой тогда чудом остались в живых…

Онежское озеро объединило на своих берегах подлинные шедевры деревянных храмов Русского Севера. Оно, словно изящное ожерелье в руках умелого мастера, собрало воедино на незримой цепочке такие богатства земли Русской, что не уместятся ни в какой, даже самой большой шкатулке в мире.

В Щелейках испокон веку жили озером, рыбой, устраивали шумные ярмарки. Смотря на сегодняшнюю деревню в пару десятков домов, трудно поверить, что до революции здесь жило больше тысячи человек. Оттого и храм Димитрия Солунского большой, пятикупольный, с размахом. Такой на онежских берегах один.

Зимний улов

Помню, как-то пронзительным синим октябрьским днем мы собирались уезжать обратно в Питер, но на большом Онего поднялся шторм, ветер накатывал белые буруны волн, где-то на подстанции оборвало провода, и света в деревне потом не было несколько дней. А из-за большой волны закрыли паром через Свирь, и пришлось давать большой круг через Петрозаводск, благо грунтовка, минуя деревню, серою лентою вьется до столицы Карелии. Однажды пришлось добираться по этой дороге автостопом, потому что проходящий через Щелейки вологодский автобус (говорят, что вроде бы эти маршруты и вовсе отменили) был переполнен, и водитель лишь развел руками. Не отпускают просто так Щелейки, не отпускают.

Храм Димитрия Солунского до реставрации, XVIII век

Интерьер храма Димитрия Солунского до реставрации

В один из своих приездов получилось поговорить с Сан Санычем по душам. Говорили о разном, но больше о своем, наболевшем, и Сан Саныч поделился своими думами о будущем деревни:

«К великому сожалению, идет процесс вымирания населения Севера России, и это не только у нас, но и по всему Северу. Деревни вымирают из-за того, что нет перспектив у молодежи, доживают свой век люди преклонного возраста, которым некуда идти. Все зависит от хозяина, перспектива для нашего края только в том, чтобы были хозяева. Но откуда их взять, если молодежь уезжает. Если нет лидеров, то и толку не будет. Лидеры есть – их очень мало, к сожалению. В деревнях смотришь – может, по одному человеку кто остался и крепко стоит на ногах. И мы друг друга все знаем. Это по дороге на Петрозаводск. В этом проблема, нет работы. Какова перспектива, трудно сказать, что останется от наших деревень через десяток-другой лет. Скорее всего, это будут дачные поселки. Если работы не будет, то молодежь будет искать лучшей доли в городе. Возможно, будет развиваться туризм. Но это максимум пара семей. Погоды это не сделает. Перспектива печальна, но на все воля Бога. Надо со смирением принять это».

О себе и семье

«Сам родом из Питера, родился в Ленинграде в 1952 году. Закончил Лесотехническую академию в 1978 году с красным дипломом. Был я первый на потоке, поэтому у меня был выбор по распределению, куда поехать. Я прекрасно знал Карельский перешеек, провел там все свое детство, послевоенное детство, я живу этими воспоминаниями. Но когда встал вопрос выбора будущей жизни, я подумал, что нет смысла жить вот так рядом, поскольку лет через 20 будет очень много народу, а душа моя – душа отшельника. Она требует, просит, чтобы была тишь и благодать, чтобы я мог находиться наедине с природой, наедине с Богом. Так и получилось. Я выбрал для себя Вознесение случайно, хотя неслучайно – случайностей нет. Отработал здесь лесничим семь лет, а потом по разным причинам мы уехали.

Сквозь осень

Уехали в Эстонию. Валя, моя жена, родом из Тарту, и мы уехали, там был хороший большой дом у родителей. Мы там прожили 13 лет. Много, но дело в том, что, когда распался Советский Союз, мы поняли, что в свободной Эстонии нам делать нечего, потому что никаких перспектив у наших детей не было, люди второго сорта. У нас был свой дом в Тарту, на Чудском озере. Я занимался лесом. Говорил на двух языках – на немецком и на финском – сейчас, конечно, забыл. Был у меня товарищ – профессор Геттингенского университета, с ним мы общались. С финнами работал и по лесу. Сначала в Эстонии, потом в Псковской области. Когда мы поняли, что перспектив нет, то решили уехать сюда. Должен сказать, что на протяжении всех этих 13 лет мне было очень, очень тяжело. Как оказалось, душа моя требует не только больших лесов, тайги непролазной, но и больших водных просторов. Маленькие озера меня никак не устраивали, и надо, чтобы было народу поменьше. В общем, через моего хорошего товарища в Вознесенском рыбфлоте попали в Щелейки и в 2001 году начали строить дом. Вот такая судьба. У нас трое детей, пять внуков».

О церкви

«Очень много было дискуссий, когда хотели перенести нашу церковь в Мандроги. Мы все восстали, дошли до губернатора. Я писал письмо патриарху. Но он ответил, что это все вопросы, которые решают местные власти, епархия. Позиции разные, но сейчас, когда все повернулось, все это очень здорово, и это милость Божья. Я так считаю. Впервые за сорок лет этот храм реставрируют, и это замечательно. Надежда для России – чтобы такие храмы стояли на земле Русской. Наша церковь принадлежит не только людям, которые здесь живут. Она принадлежит и тем, кто даже не знает о ее существовании. Кто будет смотреть фотографии, будет сюда приезжать, восхищаться. Для них тоже это важно. Прикоснувшись к истории своей Родины, наверное, и народ будет чище немного…»

Онего штормит

«Как оказалось, душа моя требует не только больших лесов, тайги непролазной, но и больших водных просторов».

Сейчас церковь в Щелейках полностью отреставрирована и лемех куполов вновь серебрится на онежском просторе, как и век назад. Вспоминая тревожные думы Сан Саныча и наш разговор почти десятилетней давности, понимаешь, что та «надежда», о которой мечталось, – не пустой звук. Небыстро, а зачастую тяжело, с преодолением, но что-то меняется, только бы хватило сил подвижникам земли Русской.

Гимрека

Гимрека – то место, которое всякий раз, когда туда приезжаешь, выглядит по-разному, и каждый раз открывается с другой стороны, не говоря уже о разном времени года. Осенью там особенно чудно, хотя осень любое место красит. Багряный лес и зеленая еще трава в сентябре, мирно пасущиеся коровы, – благодать, одним словом. Из столицы Карелии, города Петрозаводска, ехать сюда всего чуть больше сотни километров, и плохая грунтовка изредка переходит на еще более скудный асфальт. Не раз приходилось мне видеть лежащий в кювете транспорт – здешние повороты коварны, особенно в межсезонье.

Герань

Деревня Гимрека крайняя на северо-востоке Ленобласти, дальше Карелия. В войну здесь стояли финские войска, кто-то оставался в оккупации, а многие были угнаны в лагеря. Финны считали территорию своей родной землей и относились ко всему достаточно бережно, оставляли все для себя на будущее… Интересно было узнавать об этом от местных бабушек – самых стареньких из них уже нет, и эта народная история, рассказы и воспоминания уходят вместе с ними. Ведь, как было на самом деле, помнят они – те, кто жил в деревне в те годы. И оживают имена, мешки с мукой и казавшиеся такими вкусными для голодных детей в оккупации финские галеты. Здесь можно долго рассуждать о том, что происходит с исторической памятью, но стариков, помнящих войну, с каждым днем все меньше, и зачастую уже их дети не знают ничего об этом героическом прошлом, забывать которое мы не в праве.

Кончилась зима

Вепсская изба

Январские кружева

Парадоксально, но многое из уникального наследия деревянного зодчества Обонежья и Заонежья было сохранено именно в жестокие годы войны. Сохранено на фотопленку. Если бы не молодой 24-летний финский солдат, будущий профессор Ларс Петтерссон, многие из утраченных ныне старинных церквей и часовен мы бы не увидели никогда. В 1950-м году в Хельсинки была издана монография Петтерсона «Культовая архитектура Заонежья», где впервые были научно классифицированы в таком объеме все существовавшие на тот момент церкви и часовни Заонежья. А вот яркие цифры, только вдумайтесь. Из 242 обмеренных и сфотографированных церквей и часовен Межозерья (территория между Ладожским и Онежским озерами) на сегодняшний день сохранилось около 30, а когда вы будете читать эти строки, возможно, их число станет еще меньше. Впечатляющие цифры, не правда ли?! В России это издание было представлено только в 2020 году, когда в издательстве «Три квадрата» вышла книга «Ларс Петтерссон: Архитектура деревянных церквей и часовен Заонежья».

Крыльцо

А вот яркие цифры, только вдумайтесь. Из 242 обмеренных и сфотографированных церквей и часовен Межозерья (территория между Ладожским и Онежским озерами) на сегодняшний день сохранилось около 30, а когда вы будете читать эти строки, возможно, их число станет еще меньше. Впечатляющие цифры, не правда ли?!

Ансамбль Гиморецкого погоста до реставрации, XVII век

Вернемся в деревню. «Хийм» по-вепсски означает родной, родня. Выходит, что «Гимрека» есть Родная река, так просто и душевно. Интересно то, что река через саму деревню не течет, а находится немного поодаль, но, возможно, ранее там тоже стояли дома. В соседних Щелейках, по данным 1905 года, проживал 421 человек, а Гимрека тогда же насчитывала 342 человека и 75 домов! И весь этот путь, от парома через Свирь в Вознесенье, от домов в Щелейках, будто взбежавших на пригорок онежского берега, и пятиглавой церкви Димитрия Солунского, всей мощью своих куполов устремленной в просторы Онего, именно в Гимреке достигает своей кульминации. Дремучие леса разворачиваются, расступаются перед деревней, дорога проходит сквозь глядящие друг в друга избы, и вот на холме, на самом высоком месте деревни, взору предстает Гиморецкий погост, и онежский простор, словно песня, разносится по округе в весело-розовых макушках кипрея да темно-зеленой хвое благородных елей.

Фронтонный пояс

Двухвсходное крыльцо Рождественской церкви

Как органически вписывается она в местный ландшафт, как гармонично выбрана высота ее шатра на восьмерике, необычайно высоком и стройном, как удачно играет свою партию и шатер колокольни, словно две скрипки в оркестре. Эта музыка дерева уже больше 300 лет радует нас своей гармоничной мелодией.

Интерьер Рождественской церкви до реставрации, XVII век

Как же правильно наши предки умели выбрать место под храм, врожденным чутьем и «чувством меры и красоты» поставили церковь на самом высоком, лучшем месте в деревне. Как органически вписывается она в местный ландшафт, как гармонично выбрана высота ее шатра на восьмерике, необычайно высоком и стройном, как удачно играет свою партию и шатер колокольни, словно две скрипки в оркестре. Эта музыка дерева уже больше 300 лет радует нас своей гармоничной мелодией. Точная дата постройки церкви Рождества Богородицы неизвестна до сих пор, и разные источники называют цифры в диапазоне от 1650 до 1695 года, но чаще всего встречается 1659 год, еще до церковного раскола в 1666-м. В любом случае, почти три с половиной столетия стоит на Онежском берегу замечательный шатер Рождественской церкви. Из особенностей – двойной фронтонный пояс основного здания, такой же как у Никольской церкви в Согиницах. К слову сказать, фронтонные пояса вокруг четвериков и восьмериков выполняют не просто декоративную функцию, они отводят воду от сруба, и по специальным желобам она скатывается вниз. Интересна и форма крыльца, имеющего по два всхода с каждой стороны. Церковь реставрировалась в 70-е, ее раскатывали по бревнышку и собирали вновь. Тогда же и допустили ошибку – врезали окно, которого не было. В результате северную стену повело, и слава Богу, что храм достоял до реставрации, начавшейся в марте 2020 года, что не может не радовать.

Казалось, что сруб ее стал еще прочнее, бревна срослись меж собой, стали одним нерушимым целым, и нет в природе силы, способной расцепить их.

За счет того, что храм поставлен на возвышенности, с колокольни прекрасно видно не только всю деревню, но и синеющее вдалеке Онего-озеро, хотя до берега еще пяток километров. На колокольне всегда свежий ветер, все продувается. В том числе и сама колокольня, что способствует долгой сохранности деревянных срубов. Хорошая вентиляция, умело созданная руками деревенских зодчих, просто жизненно необходима дереву. Все устраивалось так, чтобы тяга способствовала быстрому просыханию всей конструкции, иначе не простояли бы эти храмы по несколько столетий.

К слову, о ветре. Как-то осенью, лет семь назад, в середине октября подходя к церкви, увидел возле ограды старенький «ГАЗ-69». Такие сейчас уже практически музейная редкость. Калитка в ограде была открыта. Поднявшись на колокольню, встретил там двух рыбаков с Петрозаводска. Проезжали по деревне и заглянули сюда. Разыгравшийся на Онего шторм не пустил их в озеро. «Лодку почти вертикально ставит, какая тут рыбалка, сейчас обратно поедем», – с досадой голосили они.

Рождественская церковь в деревне Гимрека предстала тем морозным днем совсем заснеженной, скованной морозом, стоящей, словно елка в зимнем лесу, – безмолвно, с тихою грустью и в то же время нерушимым величием. Казалось, что сруб ее стал еще прочнее, бревна срослись меж собой, стали одним нерушимым целым, и нет в природе силы, способной расцепить их.

Осенью

Прячась за покрытыми инеем тополями да березами, глядели на нас шатры колокольни и Богородицкой церкви, струившиеся ровным серебристым светом. Серебро было разлито повсюду. Казалось, что все на земле и воздухе было прошито невидимыми серебряными нитями, державшими пространство, и стоит только дотронутся рукой, как зазвенит стройным колокольчиком березовая ветка, в такт ей ответит тополь, отзовется сугробом застывшая ширь, эхом качнется морозный воздух и закружит все в удивительном ансамбле веков, которые вот прямо здесь проступают сквозь метельную пыль времен.

Когда я несколько лет назад искал коренных жителей Гимреки, которые еще помнят военное и довоенное время, многие указывали на дом Валентины Николаевны. На тот момент она была, наверное, старейшей из тех, кто родился и вырос в деревне.

Низенький заборчик, ухоженный старый домик под стать своей хозяйке – милой старушке с добродушной улыбкой и теплым сердцем. До сих пор в памяти ее добрые морщинки и живые глаза. На тот момент Валентине Николаевне было 87. Держалась она тогда бодро, говорила своим быстрым северным говорком и радушно встречала меня на пороге своей родной избы. Тогда наша встреча вышла почти случайно, и всякий раз, когда я оказывался в Гимреке, был то не сезон, когда ее увозили в город, то просто не было возможности найти ту калитку. И вот спустя пять лет одним августовским днем я вновь оказался в деревне, зашел на удачу в тот самый домик, где меня встретила дочь Валентины Николаевны, уже сама в возрасте, потому как маме ее было 92. Радостно было вновь встретится с ней в столь почтенном возрасте. Вот только не было уже того блеска в глазах, все же годы берут свое. А может быть, просто шалило сердце… В какой раз жизнь напомнила простую истину о том, что все нужно делать вовремя. Дай Бог ей здоровья, а нам памяти. Привожу ее рассказ, записанный в 2015 году.

Валентина Николаевна. О годах окаянных

«Мы же всю войну здесь и прожили в деревне, в школу ходили. У финнов мост понтонный был через Свирь. Стали отступать, они и взорвали мост. А нашим-то как – бедные. А когда раньше Маннергейм был в Финляндии, он сюда приезжал. Мы жили вверху, а финны внизу. Днем все спят, а ночью ни одного финна дома нет. Все в дозоре. Спали все вповалку, низ-то ведь большой у нас. Полевая кухня была с другой стороны. Они питались не как бедные наши русские. Галеты-то какие вкусные, а наши, бедные, черные сухари ели. Одежда у них вся с иголочки. А кухня полевая была. Мама мне даст кастрюлю, они спят, а я через них перешагиваю. Повару подам кастрюлю. Ничего не говоря, он полную нальет, и обратно. Вот мы и жили так. Потом, когда все стали отступать, а утром мама вышла: винтовка в углу стоит на крылечке, а потом еще сковорода лежит круглая, и под сковородой русские деньги. Они отступали и деньги оставили. Русские деньги, красные десятки-то были. Скажут: куда нам деньги в Финляндию везти? А потом наши пришли».

Валентина Николаевна

Александр Андреевич

Еще одним коренным оказался Александр Андреевич, говорил он тихо, с тоской и какой-то обреченностью в голосе. Мы разговаривали в его доме, а из окна с одинокой красной геранью, на выкрашенном охрой подоконнике, и старой банкой из-под кильки с окурками бодро глядели ряды сложенных аккуратно полешек, которые гнали прочь тоску и говорили о том, что здесь собираются зимовать. Мне часто кажется, что былое составляет лучшую часть жизни этих стариков, прошлым живут, дышат, и даже лихая военная година предстает в памяти яркими лоскутами какого-то красочного покрывала, которое вдруг кто-то изорвал на эти самые лоскуты с неровными краями и выбросил в давно не мытое окно с крепкими стеклами. Знаете, есть такие стекла ударопрочные, как в автомобилях, и когда, приложив немалые усилия, их все-таки разбиваешь, стекла эти разлетаются на кучу мелких осколков, но, в отличие от обычного стекла, осколки не острые, они не ранят, наоборот, края у них мягкие, точно шлифованные. Также и память доживающих свой век стариков, равно как и память страны, разлетелась вдребезги, а ты проводишь по ним ладонями, прижимаешь к себе в надежде хоть что-то собрать, не потерять последнее, но осколки лишь только ранят душу, как не может не ранить свое прошлое, история своей страны, которая в этих стариках, в этих покосившихся домах и храмах, пусть далеко не всегда приглядная, но такая до боли родная.

Александр Андреевич и далекие предки

«Здесь были финны, но мы здесь не жили, в Карелии мы жили. Матушка местная, отец с Костромы. Матушка 1898 года, еще царя застала, а отец на год старше, 1897 года, погиб на войне. Отца перебрасывали из леспромхоза в леспромхоз. Перед войной мы жили там, за Шолтозером еще. А война началась, отец ушел на третий день сразу на войну с директором леспромхоза Михеевым. Подъехала военная машина. Мне шесть лет еще не было. «Быстренько собирайтесь, вам здесь оставаться нельзя, вас расстреляют, финны наступают. Поджидает вас баржа в Шолтозере». Вот нас в машину, бабушка собрала что могла, и сестренка была младше меня на два года. Погрузили на баржу и толкнули на тот берег, на Вытегру. А с баржи нас в поезд и повезли. В конце июня нас увезли, а на место прибыли только 1 декабря. Все составы шли на фронт, на фронт, на фронт. Июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь. Четыре месяца нас везли. Приехали в Молотовскую область, нынче Пермскую, вот там мы и жили до 44-го года. Потом письмо пришло отсюда, что ваша местность освобождена. Матушка говорит: «Останемся, может быть?» Я говорю: «Не, поехали домой». Вот так приехали мы обратно 30 сентября 1944 года. Здесь не было ничего разрушено, а вот Вознесенье все было разрушено, осталось только несколько домов. Все было сожжено и разрушено там…»

О прошлом

«Дед тоже здесь жил, лошадей держал, а прадед у меня поляк. У него мельница здесь построена была, только два жернова оставши большущих. Людям молол муку, он нахальным не был, никого не обижал. Поэтому со всех волостей к нему сюда молоть, молоть, он никому не отказывал. Там с километр от дороги мельница была. Как прадед здесь оказался, не знаю, видно, не из бедных был, раз мельницу построил. Раньше скрывали, кто откуда, это церковные книги надо, узнать можно чего-нибудь. Дом у него тут был, где сейчас магазин. Большой дом был. Вепсы, русские, евреи были, жили люди. Начинается весна, он лодку на плечи и пошел на речку, на мельницу, отмолол, – все сделал. Потом опять лодку на плечи и домой. Старики, которых уже нет, рассказывали, что он здоровенный был, на медведя ходил один с рогатиной, хоть и ружья были у него, и все было, пистоли были, а ходил для интереса, видимо, кто кого. Возьмет медведя – приходите все, мясо раздаст всем. Он был Иоан Казимирович. А потом ему сказали: Иваном будешь. Стреленский был, польская фамилия. А велели переписать на Стрелин и стал Стрелиным. Вот так.

Золотая осень. На горизонте Онежское озеро

Саминский погост

Погост, согласно словарю Даля, состоит из «нескольких деревень, под общим управлением и одного прихода». В Древней Руси – место, где останавливались и торговали купцы.

Волшебство летнего заката

В ожидании весны

Оно стало для меня неким символом быстротечности времени, хрупкости всего нашего деревянного зодчества. Но дело не в Ильинской церкви, стройной свечой рвущейся в небесную высь, этой вселенской вертикали, собирающей пространство реки и ближайшего леса в единое целое. Без нее мигом рухнет округа, сожмется ландшафт, станет плоским и скучным пейзаж.

Ильинская церковь, конец XVII века

Рядом с шатровой Ильинской красавицей до недавнего времени располагалась поставленная здесь в конце XIX века церковь Тихвинской иконы Божьей Матери, остатки которой еще были здесь с десяток лет назад. Каждый приезд оказывалось, что руин на месте бывшей церкви становится все больше, и сама она превратилась для меня в образ безвозвратно уходящего от нас храмового деревянного зодчества. Конечно, сложно сравнивать столь разные исторические периоды, ведь Ильинский храм возводился на рубеже XVII и XVIII веков, а к концу XIX века даже сами бревна, строительный материал значительно отличались от того, что было за два века до. Тем не менее спасти Тихвинскую не удалось. Так и стоят бок о бок эти два храма – порушенный и сохраненный, словно показательный образ северного зодчества и назидание нам: дескать, смотрите, как может статься с нашим наследием.

Река Саминка

Спокойное и удивительно тихое место, если учесть, что современная трасса проходит совсем рядом с деревней. Умиротворенная речка и старые избы рассыпались, как бусинки, по берегу. Саминский Погост умеет удивлять и почти всякий раз кажет свои красоты путнику. И ядреными закатами белых ночей, и белоснежными сугробами в солнечный зимний день, и стремительным разбегом осеннего листа, кружащим вальс торопливой северной осени.

Заонежье

Редко бывает совершенно спокойно бурное Онежское озеро. Но случилось так, что, когда мы ехали, не было ни малейшей зыби. Оно было необыкновенно красиво. Большие пышные облака гляделись в спокойную чистую воду или ложились фиолетовыми тенями на волнистые темно-зеленые берега. Острова словно поднимались над водой и висели в воздухе, как это кажется здесь в очень тихую теплую погоду.

М. М. Пришвин, писатель

Космозеро

Еще одна интересная история связана у меня с заонежскими деревнями. А интересна она тем, что вышла, можно сказать, случайно.

Несколько раз проезжал я мимо старинной деревни Космозеро, точнее, даже не мимо, а прямо через деревню – одна из грунтовок Заонежья проходит аккурат по деревенской улице. А однажды получилось так, что ночевать нам пришлось прямо на берегу одноименного озера Космозеро, посреди деревни. Возле воды лежала перевернутая вверх дном старая, отслужившая свой век деревянная лодка, причем шита она была явно вручную. «Вот было бы здорово вживую встретить мастера, который такие лодки делал», – подумалось мне тогда. Тут вдруг к нам подходит местный мужичок. Он узнал, откуда мы, разговорились. Спрашиваю его: «А остались у вас еще мастера, кто такие лодки делал?» И понимаю, что вопрос скорее риторический, история давняя, где уже сейчас таких людей застать… Но тут вдруг мужичок показывает рукой куда-то вдаль: «Во-он, видите там зелененький домик, вон там живет мастер, это ведь его лодка лежит на берегу, можете к нему сходить». Сказать, что я обрадовался, – это ничего не сказать. Пообщаться лично с человеком, который шил деревянные лодки более полувека назад! Да это же просто какое-то дикое везение. Таких людей сейчас осталось… ну просто по пальцам пересчитать можно, это живая история, которая уходит прямо у нас на глазах.

Деревенский берег

И вот мы уже в гостях у Николая Алексеевича в старой избе, в мастерской, среди никому уже не нужных уникальных деревянных инструментов, которые сейчас можно увидеть разве только в музее. И оживает история, которой не найти в учебниках.

Уже зимой отправляю старому мастеру его фотографии на память. Минул месяц, и моя бандероль вернулась мне же обратно, хотя отправлял в город, зиму Николай Алексеевич коротает там. Телефонного номера его у меня не было, и в голову полезли всякие мысли – почему же вернули посылку?

Пару лет спустя вновь оказался в Космозере и, разыскав избу Николая Алексеевича, поспешил к калитке. Спустя некоторое время дверь отворилась, и на пороге показалась невысокая фигура. Старичок пристально рассматривал непрошеного гостя и, подойдя ко мне, не сразу узнал, но видя, что зову его по имени-отчеству, немного оттаял и вспомнил нашу беседу двухгодичной давности.

В первую же нашу встречу мы стояли посреди пыльных рубанков, струбцин, деревянных дрелей, фуганков, запчастей старых лодок… При этом почти все лежало на своих местах, как будто лишь вчера закончилась эта удивительная песнь дерева и эхо последних нот еще гулко отдается озерными берегами, бежит по холмам, торопится вернуться обратно. Вот что он рассказал в ту встречу.

Николай Алексеевич. Лодочных дел мастер

О себе и семье

«Здесь и родители жили, и мы родились, здешние, со своей деревни все. Щас людей нет, старые умерли. Раньше в столярке делали окна, двери, шкафы, делали паркет для школ. Я в 51-м году начал работать, блоки оконные, дверные, шкаф, если потребуется в контору, тумбочки, стулья… С ФЗО были четыре человека присланы здесь работать, потом и научили меня. ФЗО – это училище в Петрозаводске, столярное. Теперь нету столярной мастерской нигде. Время вышло. Сам старый стал, и мастерская старая стала. Сейчас ничего не делаю, по хозяйству только маленько, огородик маленький разработанный, посажу картошечки немного, да и все. Тяжело, было бы здоровье, а щас у нас в деревне ни одного столяра не стало, никто не хочет столярным делом заниматься, все на готовленном, купленном».

Николай Алексеевич и его старинное ремесло

Он периодически брал в руки то разных мастей рубанки, то какие-то старые заклепки и кованные вручную гвозди, и тихо лились на свет Божий воспоминания.

«В свое время много финны домов сожгли. Школу уже наши потом сожгли. Во-он тот двухэтажный дом – наверху финны жили, а внизу тюрьма была. В окнах там сделаны для воздуха открывашки такие. А в пять часов или в шесть был комендантский час. Для взрослых была тоже тюрьма. В Космозеро приехали они, забрали всех коров. Потом каждый месяц масло нам давали и галеты. Мы таких, конечно, здесь и не видели в то время. Сколько человек, столько и галет давали. Не обижали сильно. Здесь только вот домишко был, небольшой лагерь был. А в большом доме поодиночке сидели.

Я помню, зимой мы жили в одной половине – в другой половине бросили тех, кто в тюрьме был, к нам жить. Ночью стучатся, отец наш инвалид был, на войне не был, он открыл двери. Нас с печки выгнали, они на печку легли. Отцу сказали, во сколько их разбудить, чтобы они ушли. А потом сказали: «А вы знаете, что он партизан пустил?» Мол, если бы кто донес, что пустили партизан, плохо было бы. Не знаю, сколько человек их было, но на печку они уместились».

О лодочном деле

«Так-то лодочные мастера все в Кижах. Кижанки лодки назывались, у нас тоже подобие кижанок. Обычно сосны использовали, а так, что попадется. Сосны рудовые только чтобы. Значит, здоровая, не мяндовая. Есть сосны, сердца мало, а остальное мянда. Не пойдет такая. Надо, рудовая чтоб была. Мастеровые люди пилили бревна полностью. Посмотришь, какая доска получше, такую и брали. Подбираешь бревна немного кривые, чтоб загибать легче было.

Николай Алексеевич

Сначала матицу делаешь – нижнюю доску. А потом уже к этой доске начинают пришиваться доски. И так движется помаленьку. Где-то сколются, выкинешь…»

Сидящая неподалеку хозяйка избы добавляет: «Дед наготовил досок на последнюю лодку, так и не сделаны лежат, сам уже занемог, да и некуда делать…»

Мне всегда интересно, какие деревья больше шли на лодки, благо лес-то вот, совсем рядом.

«Килевая часть больше из ели, а доски сосновые. Матица идет одна планка, а потом доски крепятся к носу и корму. Корни только выбираешь, а другой раз попадется саморослая такая, кривая елка.

Бани

Январский вечер в деревне

Вечерами после работы шили, когда время есть, делаешь. В Кижах шили за два дня мужики мастеровые, у них все причиндалы. А мы начинали делать, так и не знаешь чем прижать доску к доске. Надо, чтоб шинки были деревянные. И гвозди тоже были. Потом смолили смолой. Смолу продавали даже. Раньше смолу из корней сосновых жгли. В печках специальных. В Ламбасручье были смолокурки, все оттуда брали. Как весна начнется, так смолу привозили, мы брали ведрами».

О церкви

Слово вновь берет хозяйка, но тут ей видней: «В церкви служб нету, только если упокой делают, то с Великой Губы приезжают. До этого клуб был в церкви. Я 15 лет там работала, сначала уборщицей, потом киномехаником. Потом клуб рядом построили, где деревья-то растут. А совхоз как разорился, клуб продали, и все. Теперь в деревне и клуба нет, ничего. Рядом другая церковь была, так сожгли в войну. Церковь, когда реставрировали, была высокая, на целую юбку ниже опустили, шатер ниже стал. Может, так и надо, не знаю, но была высокая».

Церковь Александра Свирского, XVIII век

Николай Алексеевич говорил медленно, с хрипотцой в голосе и после каждой пары предложений брал паузу, будто тщательно обдумывал речь. Разговорить его было непросто. В конце я попросил его вспомнить еще что-нибудь о прошлом деревни.

О деревне

«У нас клуб с батареями был, тепло было, электрик был. Все праздники у нас справляли в клубе. День строителя, День сельского хозяйства, День животновода. А потом продали за 15 тысяч, разобрали, в Петрозаводск. Дык совхоз разорился, одни долги были. В последнее время вместо денег буханки хлеба давали. Это в 90-е годы было. Раньше жил тут иконописец Абрамов, а дом его перевезли в Великую. Так-то мы тут на лето, в ноябре уезжаем в Медвежьегорск. Я бы и зимой здесь жил, да бабка туда тянет. Здесь как-то веселее…»

Закат над старинной избой

Кижанки, водлозерки, карбаса, шитики, соймы, кочи, мезенки, зырянки… всего и не перечислить. Сколько было их на Русском Севере! Рожденные из таежных недр, сшитые умелыми мужицкими руками. А ведь пойди еще найди нужный корень на кокору, заготовь, вывези.

Сколько труда, сколько теплоты душевной через эти натруженные руки и топорище. Почему-то вспомнились енисейские охотники, поднимающиеся на длинных деревянных лодках по бурным таежным рекам на промысел, или поморские мужики, идущие по студеному морю в шторм к матерому берегу, в тепло рыбацкой тони. И шитый вручную карбас здесь не просто транспорт, но живая часть ходящих под ногами пенных волн и бурой утробы морских или озерных глубин. И нет ничего ближе и роднее этих срощенных плах, скрипящих уключин и просмоленного борта, который и кров, и постель, а порой и последний приют этой нелегкой рыбацкой долюшки.

Усть-Яндома

Полнолуние над Онежским озером

Одна из самых красивых часовен Заонежья, стройная, с высокой шатровой звонницей, часовня Георгия Победоносца, поставленная в деревне Усть-Яндома в первой половине XIX века. Смотрится в необъятные воды Онежского озера, на небольшом мыске поставлена она очень красиво. Особенно хорошо подняться на звонницу тихой белой ночью и глядеть с нее вдаль на застывшие воды Онего, на просторы с мохнатыми островками, когда воздух вокруг залит волшебным лунным светом, с синеющим огромным небом над головой и не потухшей до конца зарей. Когда притихла необъятная даль, и слышно, как плывет над водой туман, и прибрежный тростник шелестит тихо-тихо, боясь спугнуть это зыбкое равновесие. Лишь где-то далеко мелькнет за островом лодка запоздалого рыбака, и кажется, будто звонница – неведомый остров в океане мироздания, и хочется раствориться в этом сказочном сне и дышать едва слышно посреди этого великолепия, как невольный свидетель невероятного таинства природы…

Интерьер часовни Георгия Победоносца, XIX век

Величественный, красновато-розовый диск медленно выплывал из-за горизонта. Казалось, будто он рождался из огромного озера.

Всегда хочется снять красивую большую полную Луну. Чтобы она красиво всходила над горизонтом, чтобы отливала благородной медью, чтобы было видно лунные моря, чтобы при этом в кадре был не только лунный диск, но и достойный окружающий пейзаж! Мечты, мечты, ах, сколько всего нужно сложить вместе, чтобы все получилось… Ведь банально в самый ответственный момент набегут облачка или просто ракурс неудачный, и все.

Но вот как-то летом пазл наконец сошелся. Вуаля, и вот вам красивый лунный диск и чистый горизонт, и какое благородное окружение – Онежское озеро.

Конечно, я знал, что в тот вечер будет полнолуние, и даже примерно прикидывал, откуда ждать нашу красавицу. Оставалось найти чистый, ровный, незакрытый горизонт и надеяться, что облачка не испортят все в нужный час.

Прозрачная белая ночь

Величественный, красновато-розовый диск медленно выплывал из-за горизонта. Казалось, будто он рождался из огромного озера. Он был его частью, как большая розовая капля, он поднимался все выше, пока не выплыл полностью, а лунная дорожка протянулась до самого берега, как мостик из лунного мира на грешную землю. Отделившись от материнского чрева, наш вечный спутник предстал землянам во всей красе, постепенно наливаясь спелостью. Он плыл все быстрее, все выше, прочь от бренной земли, от отблеска вечерней зорьки. Теперь он хозяин ночи, властитель дум, пусть хоть на несколько часов.

Часовня Георгия Победоносца, XIX век

Декор иконостаса часовни Георгия Победоносца

А потом я забрался на ту самую звонницу и продолжил зачарованно наблюдать лунный спектакль. Сверху озеро было видно куда лучше, и разбросанные повсюду острова кижских шхер, словно музыканты дивного оркестра – каждый играет свою партию под чутким руководством небесного маэстро.

Мунозеро

На взвозе

Когда-то давно, изучая заонежские деревни и сохранившиеся в них часовни и храмы, я наткнулся на фотографию деревеньки, точнее, бывшей уже деревеньки с оставшимся в ней одним домом без электричества и маленькой часовней с крышей, покрытой металлическим листом зеленого цвета. Взглянув на все это, я махнул на деревню рукой и отложил в дальний угол. Тогда мне не понравилась эта зеленая крыша, портившая, как мне казалось, весь вид и вообще никак не вписывающаяся в мои представления об аутентичности русского деревянного зодчества. Ах, как я ошибался…

Последний дом в покинутой деревне

И вот как-то несколько лет спустя, оказавшись в Заонежье, мы все же решили заглянуть в Мунозеро – деревеньку с осиротевшим домом и скромной часовней под зеленой крышей. Хотя слово «заглянуть» не совсем верно передает суть места. «Заглянуть» здесь значит преодолеть несколько десятков километров совсем непростых грунтовок, а порой и вовсе лесных дорог. И вот лесная чаща расступается, и взору предстает широкое лесное поле с большой избой на берегу длинного озера и непременной часовней с зеленой крышей. Почти звенящая тишина и ни души вокруг. Мы заходим в часовню, поднимаемся на звонницу… Удивительное дело – колокол, настоящий! Совсем рядом тихо блестит лесное озеро. Неужели никого, и хозяева здесь появляются редко?.. Спустя некоторое время замечаю вдруг промелькнувшую в окне любопытную мальчишескую мордашку. Какое-то время мы молча смотрим друг на друга, пытаясь понять, что вообще происходит. Секунда – и задернувшаяся вмиг занавеска скрывает юного разведчика. Потом он появляется снова и вновь исчезает. А спустя некоторое время в окне появляется доброе лицо бабушки Гали: «Ну чай-то заходите пить!»

Часовня Георгия Победоносца, начало XX века

Так мы оказались в буквальном смысле в деревенской сказке – настолько настоящей и многоплановой предстала эта уединенная жизнь единственного дома и последнего коренного жителя уже несуществующей деревни Мунозеро. У Галины Владимировны нет электричества, как она сама говорит, показывая на избяные окна: «Вот мой зеленый телевизор панорамный». Удивительное чувство гармонии, старины, какого-то невероятного ушедшего прошлого нашей деревни испытываешь в этом месте – подлинная машина времени, прокрутив которую оказываешься в ином измерении, где все так же, как и сто, и двести лет назад… В большой избе сохранилась поветь – нежилое помещение для скотины и утвари, что чрезвычайная редкость в наши дни, если учесть, что до сих пор Галина Владимировна держит там несколько козочек.

Старинная дверца

Берестяные поплавки

Искренне завидую ее внукам – лето, проведенное в такой деревне, бесценно, как и заботливые бабушкины руки, вечно хлопочущие по хозяйству, с добротой испеченный пирог из русской печки и беспокойный любящий взгляд, – глаза, которые ловят каждое слово. И долго будет сниться детство ускользающих белых ночей, всплески щучьих хвостов в озере, звенящая тишина комариного вечера и тяга утиных стай, и вечно мокрые от вечерних и утренних рос ноги, и затаившийся лесной зверь, непременно выкрадывающий тебя из-за мшистого пня, и звездная даль сентябрьской ночи, когда кажется, будто космос можно потрогать руками, когда звезды падают в озерную бездну, а ты все летишь над землей и боишься упустить момент, боишься проснуться от этого волшебного сна, где все понятно и просто, где все рядом, где нет обид и разочарований, а близкие тебе люди сидят за столом и пьют ароматный чай из того самого бабушкиного самовара. И нет ничего ближе и родней скрипучей половицы и булки пахучего свежего хлеба да пирожка с капустой…

Галина Владимировна и невероятная сказка русской деревни

«Разживаюсь щас. Сначала жила с сестрой, потом неделю с дочкой, потом с внуками. Давненько была статья, что научно доказано: чай с самовара очень полезен. Да и так сидишь возле самовара – одно блаженство. Приеду в Медгору, там этот чайничек, чашку выпила – больше не хочется, а тут три чашечки самое мало. Вода с озера, очень мягкая.

В бане

Обидели меня в том году очень, много украли всего хорошего. Нужные вещи, старинные, мамина память. Утюжок тяжелый такой чугунный, нагревался вот, у печки. Ну с металлоискателем ходили, искали везде. Пестик чугунный, тоже скорлупу толку курицам. Прялку бабушкину, в общем, не перечислить. Это потолок со старого дома, по-черному когда топились избы. Этому дому больше 200 лет. Кирпичи делали сами, тут по берегу глину копали. Топка не перекладывалась. Приезжаю, затопляю, все – дым пошел. Строили без фундамента, дак дом был покосивши, бревна-то гниют первые. Там вот проемы – это балки были, и кругом были воронцы, дальше воронцов дым не поднимался. Трубы не было, потому что налоги брали за трубу, поэтому без труб делали. Дым уходил на чердак, и дальше воронцов дым не опускался, поэтому, конечно, потолки были черные. Потолки моются.

В войну финны были, коровы были забраны. Раз в неделю давали масло, марки давали, магазин был, а весной, чтобы авитаминоза не было, столовая была, отвар хвойный делали, каждому перед работой надо было выпить. Во время войны дедушка старостой был. В войну мама здесь жила. Она участница войны, папа под Ленинградом воевал, в плену был, до 60 лет в лесу работал, сначала в колхозе, был председателем колхоза, поля все пахались, это щас все заросло лесом диким. Мама работала на финнов в Черкасах, лес заготавливали. Финны постоянно здесь не были, а просто наезжали с проверкой. Тут за лесом болото, партизан с парашютами пустили.

Галина Владимировна

Сначала неделю жили они в доме Сергина. Дом в Кижи потом перевезенный, красивый такой. Вон там, где две березы стоят. Богатый дом был, с них деревня началась. Сначала к ним зашли эти партизаны. Самолет летал, дак финны часто наведывались. Один раз успела партизанка прятаться в светелку, на третий этаж, и они давай обыск делать, сходили в подвал, там шесть помещений было жилых, везде все проверили, зашли на чердак, в одну светелку дверь открыли. А в другой замок висит. Хозяин говорит: «Да здесь у меня рыболовные ловушки всякие, сетки, мережки. Надо за ключом сходить?» Ну не надо, а там в этой комнатке партизаны были».

О бывшей деревне

«12 домов раньше была деревня. Здесь напротив двухэтажный был дом на две половины, этот большой и остальные дома. Как колхозы ликвидировали в 56-м году, ну и все разъехались кто куда. Один дом перевезли в Кижи, вон тот в Унице, а остальные так на месте и сгнили. Крыши не станет, да быстро гниют. Бревна потом забрали. Сергины эти с советской властью жили хорошо. Все разъехались, куда кто. Но не трогали их. Дочери замуж повыходили. И работали они в колхозе. Была у них и школа, и магазин, сарай огромный, двор огромный. Косили траву как-то, и чувствуется, там звук пустой, говорю, покопайте, там клад. И что, копатели нашли клад тут. Много вещей находили, одну монету нашли серебряную, королева Виктория, с одной стороны портрет. Торговали. Сергины-то, когда от властей скрывались, с новгородчины да с псковщины, жили по хуторам, по лесам. У нас Георгий праздник. Два раза в год, мама два дня стряпает рыбники, пироги, калитки всякие. И по рюмочке выпьют, ведь не напивались, и песни поют, кто в балалайку, кто в гармошку, и танцы… Весело жили. Живет моя деревня, пока я живу, кто потом ездить будет? Приедут потом чайку попить, да и все».

О часовне

«Часовня, наверно, с XVI века, ремонтировалась в 70-е годы… Убранство было, с Питера привезенное, потому что Сергины богатые были. С Питера был полностью иконостас. В 70-е годы это все обчистили. Риза была золотом шитая, мы боялись дотронуться. Зимами тут уже не жили. Вот этот дом Сергина когда развалили и увезли, и, видимо, видели, чем поживиться можно. С кладбищ все сняли иконки. Часовню мы реставрировали, наша семья, зять, сын. На железо дал сосед-предприниматель, остальное делали все сами, выправили все, сгнивше было».

О близости к природе

«Рыбу ловлю, до пятого года держала корову. Творог делаю, остается, высушу, сыр перемолю, масло вот козье, сама крахмал делаю и поросяток держала, но щас уже сил нет, не стала. Щас только козы и куры, кошка и собака. Телевизор у меня зеленого цвета, он у меня широкопанорамный. Вот буквально на днях два медведя два дня подряд бегали по этому полю. Сидели в 4 часа, пили чай. Как гляну, бегут по полю. Любовались мы целый час, ушли в эти кусты, я бегом в колокольню забралась, давай звонить, думаю, напугаю. Ага, щас. В общем, целый час они прогуливались перед нами. На второй день пошла на сарай, глянула в окошечко, они бегут посередине поля, думаю, щас в калитку забегут, но они к рябинке, мимо елки, мимо ивины, идут и друг друга подталкивают, резвятся, огромные. Не знаю, то ли свадьба у них была, может, в часовню хотели венчаться, но дверь закрыта была. А утром проснулась где-то в пять, журавль ходит по огороду, прет что-то. Зимой зайцы, волки, волки собак едят, тропы по всему полю».

О семье

«В этом году 70 лет будет, мама 88 прожила, бабушка 95. Мы в Ламбасручье учились, потом я в Петрозаводске. Деревня была до 56-го года, потом снята с учета. В Пегрему мой крестный переехал, такие дома были двухэтажные…

Про деда нашего история. Во время войны финны хотели увезти икону с часовни. Неверующим был. Он староста, в часовню финны пошли, и он туда же. Перекрестился, финны говорят, что, мол, увезем в Финляндию. А он им: «На что же мы молиться будем?» И финны не увезли, уже после войны обчистили все. У мамы здесь была икона посажная Христа Спасителя. Одна рама осталась… Но Бог послал нам такую же точно икону. Крестный жил тут, и когда дом уже развалился, ребята пошли покопаться, не осталось ли чего в подвале, и нашли иконку, лик как только нарисовано, только по краям проржавело. Серебрянкой кругом покрасили, а лик помыли и вставили в раму.

У самовара

Папа был рассказчик, телевизора-то не было, ходили на беседы все. Папа рассказывал, как под водой шел. Провалился в родник, пришел домой под водой, в прорубь сунулся – голова влезла, плечи не влезли. Пошел в Сергинскую прорубь и вылез. Бабки слушают, да как, говорят, ты дорогу-то нашел? А он им и говорит: «А по звездам». От нечистого коней спасал. Были колхозные лошади. Не было конюшни, в максимовском доме в хлеву держали трех лошадей. И лошади утром придут: две нормальные, а третья вся в мыле стоит, и косы заплетены в гриве. Ну папа вилы в руки и в огород, нечистую силу выгонять. Как со смертью встречался, пошел в Черкасы, навстречу смерть с косой. Говорит: «Ты бы мне косу хоть поточил бы, а то что-то затупилась». – «А когда, – говорит, – ты за моими стариками придешь?» – «Да вот надо в такую-то деревню сходить, там бабка совсем плохая». В общем, такие разговоры. Бабки сидят открыты рты, очень умел рассказывать».

P.S. В процессе работы над книгой пришла печальная весть – ушла баба Галя… И сразу что-то внутри опустело, обрушился мостик в старину, захлопнулась еще одна дверь в сказку русской деревни.

Яндомозеро и Типиницы

На Яндомозеро я попал в 2015 году. В первый и единственный раз. Тогда и были сделаны эти кадры. Забегая вперед, скажу, что этой великолепной Варваринской церкви, построенной в 1650 году, в таком виде на Яндомозере больше нет. «Варварушка», как просто и по-домашнему именуют ее местные, была разобрана весной 2016 года и перенесена в виде бревен, вернее, того, что от них осталось, в деревню Типиницы, где велось ее воссоздание на месте сгоревшего в 1975 году Вознесенского храма. Таким образом, эти фотографии запечатлели последнее лето огромной и красивейшей шатровой церкви, простоявшей четыре сотни лет на полуострове, на берегу Яндомозера. Тогда, в 2015-м, я, конечно, и не догадывался, что уже на следующий год храма не будет. В очередной раз убеждаешься в том, насколько хрупко и уязвимо наше уникальное наследие…

Храм Варвары Великомученицы, середина XVII века

Спят избы до весны

…Резво шумит двухтактный «Ветерок». Без верхнего колпака он издает такой рев, будто ты несешься на ракете. Мы с товарищем, восседая на рюкзаках, на всех парах мчим через Яндомозеро в утлой «Казанке». Сойдя с лодки на берег, я оказался по пояс в густой траве. От бывшей деревни Яндомозеро осталась одна изба, банька возле озера, остатки еще одного дома да Варваринская церковь с погостом. Впервые деревня упоминается в 1563 году, а в 1830-м здесь стояли 122 двора, позднее была даже своя школа, магазин и около тысячи человек. Сложно себе это все представить, правда? Сейчас дороги сюда нет, есть лесовозное направление и 9 километров болот и гатей… Кроме мишек, периодически посещающих деревню, да гадюк, облюбовавших старую баньку, в единственном доме летом на тот момент, наверное, кто-то жил, но, кроме пары котов, за два дня мы так никого и не увидели. Не знаю, живет ли там кто-то сейчас, но электричества и прочих благ цивилизации там нет.

Рождественский вечер

Возрожденная Варвара в Типиницах

Честно говоря, к переносу и воссозданию храма на новом месте я был настроен довольно скептически. Да и подобных примеров практически нет, кроме переноса в Плес сельского храма из Ивановской области «взамен» сгоревшей еще до 1917 года деревянной церкви.

Интерьер старой Варваринской церкви в Яндомозере, середина XVII века

Обычно в таких случаях храм увозят в музей и там собирают, но здесь поступили иначе, и, оглядываясь назад, должен признать, что в целом получилось очень неплохо.

Спустя шесть лет «Варварушка», словно сказочная птица феникс, восстала из пепла небытия и вновь воспарила над заонежским простором, да не просто в центре деревни Типиницы, а на месте столь же огромного шатрового Вознесенского храма с колокольней, поставленного здесь в конце XVIII века. Кстати, они с церковью из Яндомозера храмы-близнецы: огромные шатры, колокольни и трапезные. Вознесенский храм был последним шатровым храмом Заонежья, да и то в то время шатровые навершия уже были давно запрещены, но уж сколько их было построено после этого на Руси. Интересно, что Вознесенский храм был выше своей колокольни (41 и 32 м соответственно), а вот Варваринская церковь, наоборот, чуть ниже (28 и 35 м). Вот так гармонично они дополняли друг друга, перекликаясь маковками колоколен, а благодаря небольшой возвышенности храм в Типиницах был далеко виден из озера как ориентир, потому и колокольня была исполинской.

Кроме мишек, периодически посещающих деревню, да гадюк, облюбовавших старую баньку, в единственном доме летом на тот момент, наверное, кто-то жил, но, кроме пары котов, за два дня мы так никого и не увидели.

Зимний вечер

Типиницы обрели давно утерянную гармонию, воплотившуюся здесь, на деревенском холме, с которого Онежское озеро в любое время года манит своим звенящим простором. Пусть трудно, порой мучительно, через боль потерь и переживаний, но мелодия дерева заиграла вновь, зазвучали поредевшие деревенские улочки, преобразился пейзаж, и стало чуть светлее вокруг.

Селецкое и Масельга

Меня всегда поражают такие северные просторы с крохотной часовней посреди пустоты, природной пустоты, конечно. Моря лесов, бескрайние, до горизонта… Как сказал поэт Федор Сологуб: «Люблю я грусть твоих просторов, Мой милый край, святая Русь».

Селецкое. Часовня Троицы Живоначальной, середина XVIII века

Теперь трудно даже вообразить, что когда-то тут жили люди, распахивали пашни, трудились, жили в гармонии с этим лесом. Нет остатков домов, ни единого сруба или гнилого бревна.

Еще одним одиночеством в бесконечности стала часовня из несуществующей уже деревни Масельга. Словно послание из глубины веков, как весточка от наших предков.

Осталась лишь часовенка, освященная в честь Троицы Живоначальной и Димитрия Солунского. Рублена она в 1753 году с последующей перестройкой в XIX веке, да кладбище подле нее.

Масельга. Часовня Михаила Архангела, конец XVIII века

Меня всегда мучил вопрос – куда все делось? Почему не осталось ни бревнышка? Помню, как-то спросил одну местную бабулечку из соседней деревни, которая еще застала здесь кипучую жизнь. Разгадка оказалась простой – когда деревню посчитали неперспективной в 60-е годы (была такая чудовищная по своей сути страница в истории нашей деревни), многие, уходя из родных мест, забрали свои избы с собой. Просто взяли и перенесли срубы на новое место. Забирали постепенно, что-то порушилось, наверняка что-то прибирали к рукам заезжие люди, на месте бывших деревенских улиц подрастают кустарник и деревца, и все вокруг превратилось в один большой зеленый ковер, нет которому края, и лишь скромная, поставленная на века часовенка светом одинокого маяка озаряет необъятную ширь. Дверь еще не захлопнулась бесповоротно. Пока…

Еще одним одиночеством в бесконечности стала часовня из несуществующей уже деревни Масельга. Словно послание из глубины веков, как весточка от наших предков.

Старый замок часовни

Щемящее чувство возникает, когда смотришь на все это с высоты птичьего полета. Только так взору открывается масштаб, огромные массы воздуха и зеленых лесов, где сколько хватает глаз – не видно ничего, выдающего присутствие человека.

Ведь раньше тут стояли избы, кипела жизнь…

Часовня Архангела Михаила была срублена в конце XVIII века. Не знаю, когда именно отсюда ушла жизнь, но рискну предположить, что это очередной плод проекта «неперспективных деревень»… Ложкой дегтя в этой красивой картине цветущего поля сныти стали разнообразные кровососущие создания, для которых здесь просто раздолье.

Часовню начали спасать от окончательного разрушения волонтеры из проекта «Общее дело», поскольку держалась она буквально на честном слове. Думаю, что первый шаг сделан, она будет жить.

Вороний Остров

Необычная по своей форме часовня Усекновения главы Иоанна Предтечи в деревеньке Вороний Остров в Карелии. Прежде всего потому, что массивная и высокая шатровая звонница опирается на небольшое здание и смотрится несколько непропорционально. Такие обычно венчали крупные, отдельно стоящие колокольни, а небольшие часовенки, как правило, рубились изящнее, с небольшими звонницами.

Тут же местные мужики решили строить свою часовню крупными мазками и размахнулись широко. А еще обратите внимание на окна – они спаренные, с полукруглым верхом, тоже весьма необычно. Как и во многих часовнях Севера, внутреннее подкупольное пространство было расписано иконами – так называемое небо, ранее широко распространенное по всему Северу.

Вороний Остров. Часовня над крестом

Ну и, конечно, стоящая позади изба – крепкая, на шесть окон в ряд. Чуть ли не единственная подобного размаха в деревне.

С деревней Вороний Остров не все так просто. Все дело в том, что напротив деревни в Онежском озере притаился скромный островок тоже с названием Вороний. Собственно, он и дал название деревне. А еще интересный факт – в этой крохотной ныне деревеньке аж три часовни. Одна на материке (Усекновения главы Иоанна Предтечи), вторая Рождества Иоанна Предтечи на близлежащем одноименном острове и еще одна рядом с ней также на острове.

Внутри крохотной часовни

Так чем же так примечателен этот островок? Тем, что в одной из простых клетских часовен размером всего 2,2 × 2,3 × 1,8 метра (!) сохранился каменный четырехконечный крест. Это, конечно, удивительное зрелище – на острове в Онежском озере в простом крохотном срубе вот такая красота. Встретить такое здесь очень необычно, поскольку подобные известняковые кресты легче найти где-нибудь на Псковщине или вообще в музее. Так, на Псковщине они датируются XV–XVII веками. По преданию, в начале XIX века этот крест приплыл сюда по воде и был установлен местными на острове. В Карелии найдено три подобных креста, и есть предположение, что вырублены они и привезены из самого Новгорода, но допускается, что материал, возможно, был и местный – известняковые выходы разрабатывались на острове Северный Олений. Остается только гадать, как такое чудо не исчезло в пучине всех перипетий прошлого века.

В Карелии найдено три подобных креста, и есть предположение, что вырублены они и привезены из самого Новгорода, но допускается, что материал, возможно, был и местный – известняковые выходы разрабатывались на острове Северный Олений.

На самом острове я также оказался весьма необычно и, можно сказать, случайно. Рядом с нашей стоянкой с вечера на берег приехали рыбаки «на недельку порыбачить». «Нравится мне это место, очень красивое. Знаете, что на острове часовня есть?» – спросил один из них. «Знаю, но вот не доводилось бывать», – ответил я. «Так давайте мы завтра лодку поедем обкатывать, можем вас закинуть туда». Отказаться от такого предложения было невозможно.

Еще на островке есть памятник утонувшим в 2009 году лыжникам. Тогда недалеко отсюда утонули, переходя по льду, пять человек, спасая друг друга… Коварным бывает лед Онего, даже несмотря на морозы.

Вегоруксы

Как говаривали в старину поморы, «от Холмогор до Колы – тридцать три Николы». С этой поговоркой у меня почему-то связана именно эта огромная Никольская церковь в деревне Вегоруксы. Храм-маяк. Колокольню видно далеко с озера, раньше это был надежный ориентир для уставшего рыбака, возвращавшегося в непогоду с промысла, паломника, идущего через Онего на Соловки, да и любого путника, идущего озерными дорогами-путями по необъятным просторам Севера. Издревле здесь пересекались торговые пути: из Новгорода к Белому морю, на Соловки. Из реки Свирь и других рек на кораблях шли по Онежскому озеру в Уницкую губу и напротив – с севера двигались к югу. А уже отсюда шли дальше по Заонежью. Строго говоря, Вегоруксы – это объединенное название целого куста деревень.

Вегоруксы. Вдали остатки деревни Южный Двор

К началу XX века здесь стояло около 40 дворов и было почти четыре сотни человек, школа и развитая инфраструктура. Трудно поверить в это сейчас, глядя на эти кадры. Пустая, замороженная, вымершая зимой деревня. Ну а летом простор и шум ветра, треплющего высокие травы и оставшиеся леса, зарастающие пашни. А озеро все то же, как и вечный рассвет, излившийся теплым светом на бренную землю после прозрачной белой ночи.

Онежский простор с колокольни Никольской церкви

Здесь раньше кипела жизнь

И где-то рядом самый любимый на Руси святой, заступник Николай Угодник, всегда готовый прийти на помощь усталому путнику. Святитель Николай был всегда особенно близок русскому человеку, даже праздников у него в году два – Никола Вешний и Никола Зимний. На эту тему есть замечательная народная легенда. Позвольте процитировать ее из прекрасной книги Елены Левкиевской «Русские праздники»:

«Шли как-то раз святой Николай и святой Касьян в гости к Богу. Приоделись в хорошие, чистые одежды, идут по дороге, спешат. Видят – у мужика в дорожной яме застряла телега. Бьется, бьется бедный мужичок, лошаденка крестьянская все силы напрягает, однако телега ни с места. Видит мужик, что по дороге двое прохожих идут (не знал он, что это святые), и взмолился о помощи. Святой Касьян сказал пренебрежительно: «Некогда нам, мы спешим, да к тому же мы с твоей телегой так перепачкаемся, что и в гости стыдно будет прийти». А святой Николай сказал: «Надо помочь мужику!» Подставил свое плечо и вытащил телегу из ямы.

Огромная колокольня Никольской церкви на берегу Онежского озера

Осенний букет

Пришли они к Богу. Бог видит, что Касьян в чистой одежде, а Николай весь в грязи. «Где это ты так выпачкался?» – спрашивает он у Николая. Тот рассказал, как было дело. Тогда Господь сказал: «Тебе, Николай, за то, что ты на помощь человеку пришел, будут праздновать два раза в году; а тебе, Касьян, – один раз в четыре года». Так и празднуют: святому Николаю – зимой и весной, а Касьяну – только в високосный год 29 февраля».

Церковь Николая Чудотворца, середина XVIII века

Остатки расписного иконостаса церкви Николая Чудотворца

Детали резного иконостаса

С колокольни

Рассвет над Онежским озером

Южный двор

С высокой колокольни Никольской церкви деревни Вегоруксы вдалеке можно заметить несколько домиков, и непонятно, то ли брошены они, то ли еще хоть как-то посещаются. Остатки деревни Южный Двор. Для меня она была совсем безымянной, еще одной почти заброшенной деревней Заонежья, коих здесь хватает, пока не познакомился с последним жителем этой деревни, а по совместительству писателем и, как он сам себя называет, Вегорукским молчуном – Александром Васильевичем Шкодой. И сразу ожила деревня, перестала быть безымянной.

Дом Александра Васильевича

Мне нравятся их названия, такие они экзотичные, что ли. Ну вот судите сами: Посад, Раш-Поле, Ябим-Поле и Великон-Поле, Вянишполе, Южный Двор.

Прочитав его рассказы, стихи и истории, героями которых являются обычные люди, простые местные жители деревни, коим является и сам автор, мне довелось познакомиться с Александром Васильевичем и посмотреть, что осталось от его родной деревни. А осталось совсем ничего – буквально пара домиков, куда весной приезжает посадить огород Александр Васильевич из соседней деревни да вспомнить детство и тех, кто был рядом. «Последний житель покинутой деревни, так и озаглавь», – сказал тогда он.

Мы ходили по деревне, обходя заболоченные уже места и почерневшие срубы бывших когда-то изб. «Вот тут был дом, здесь стоял тоже, тут вообще дом большой был», – Александр Васильевич то и дело указывал на кипевшую в прошлом жизнь, которая отсюда ушла.

Александр Васильевич. Последний житель деревни

Здесь был целый куст деревень с центром в Вегоруксах. Мне нравятся их названия, такие они экзотичные, что ли. Ну вот судите сами: Посад, Раш-Поле, Ябим-Поле и Великон-Поле, Вянишполе, Южный Двор. Окрестности были весьма многолюдны. Посидели в родном доме Алексанра Васильевича, который строил его дед в конце девятнадцатого века. «Дед привел в него шестнадцатилетнюю хозяйку (мою бабушку) в 1900 году, после венчания в церкви».

Александр Васильевич – последний житель деревни

Я расспрашивал у Александра Васильевича об истории этих мест.

«Моя деревня – Южный Двор. Я родился 16 июля в 4 часа утра на краю поля между лесом и деревней. Маме не пришлось идти в Великую Губу 15 километров. Меня принесли в избу и положили на прилавок русской печи.

Уже много лет там никто не живет даже летом. Во время войны все Заонежье было под финнами. Они мечтали устроить там «Эдэм» для своего народа. Местное население стало покидать этот край в послевоенное время.

Люди до революции просто жили, кто как умел. Сельское хозяйство, животноводство, смолокурение. Зимой мужики артелями уходили в Питер на заработки. По сравнению с другими регионами России расслоения общества на бедных и богатых не было».

Большую часть жизни Вегорукский молчун проработал на заводе в Петрозаводске. А на пенсии открыл в себе талант печника. Вначале себе печь сложил, а потом и по всему Заонежью стал мастерить. Но кроме печек Александр Васильевич еще со школы слагает стихи и сам наизусть знает (как он сам подсчитал) больше полутора тысяч стихов, от классики до собственного творчества. Причем не раз вокруг себя собирал послушать стихи тех, кто невольно оказывался рядом. Так, однажды возвращаясь с друзьями в поезде из Петрозаводска в Медвежьегорск, он декламировал классиков, и вскоре вокруг их компании собрался чуть ли не весь вагон, да и с соседних любителей поэзии собралось немало.

Ну а кроме стихов в его копилке уже несколько книжек, в которых собраны многие деревенские истории, от баек до былей. Свидетелем многих из них был он сам или соседи по Заонежью. Истории эти иногда немного наивные, иногда смешные настолько, что хочется смеяться в голос. Но во всех них любовь. К Родине, к природе, жене (по совместительству музе), внукам и даже самым горьким деревенским пьяницам. Ну и, конечно, житейская мудрость, воплощенная в слове. Нужно только внимательно вчитываться в строки.

Еглово

Заонежский остров Еглово, помимо свежей летней ночи, когда даже в зимней куртке было нежарко, в качестве компенсации за летний мороз преподнес утренний сюрприз – совершенно волшебный онежский рассвет. На смену нежно-розовым пришли лиловые тона, пробегающие облачка окрашивались в невероятные оттенки пурпурного. Хороший сомелье непременно бы охарактеризовал эту картину в духе спелой, насыщенной гаммы сливовых оттенков с терпким привкусом мягких танинов, долгим приятным послевкусием с финальными нотками поджаренного хлеба и благородным осадком…

Часовня иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость», XVIII—XIX век

Именно таким был этот рассвет. А потом восходящее солнце, словно золотым прожектором, высветило эту лаконичную, но в то же время нарядную, как и все заонежские, часовню Божьей Матери «Всех скорбящих Радость», рубленную на рубеже XVIII–XIX веков.

Дом мастера-лодочника Ивана Вересова

Местное предание говорит о том, что первоначально часовня стояла в соседней деревне Липовицы, жители которой проиграли часовню в карты. Согласно другой легенде, крестьяне деревни Еглово получили часовню как приданое за двух своих девушек, которые вышли замуж в деревню Липовицы. «За двух Дарий часовню дали», – говорили здесь. Причем непонятно, когда переехала часовня. Скорее всего либо в конце XIX века, либо уже в начале XX.

Дивная мелодия деревянного зодчества Заонежья. Необыкновенная, замысловатая, но в то же время удивительно простая.

Первое упоминание деревни зафиксировано аж в 1563 году! С тех пор она несколько раз меняла свое название, и удивительно, что все эти столетия здесь было не больше десятка домов и только в 1916 году насчитывалось 14 дворов. Тем не менее это не помешало крохотной островной деревне стать одним из центров судостроения Заонежья – здесь жил самый известный мастер-лодочник Иван Федорович Вересов. В деревне сохранился его дом, а мастерская, в которой он работал и создавал свои чудесные лодки, перенесена в музей «Кижи», до которого отсюда по прямой всего три с половиной километра.

Корба

На западном горизонте догорал закат, начиналось волшебное время июньских белых ночей, прозрачных, словно искусное кружево работы вологодских мастериц. Онежское озеро заштилело, и вода превратилась в жидкую ртуть, разлитую повсюду, куда только хватало взора. Синие небеса отражались в озере, наполняя его еще большей синевой, отчего весь вечер казался призрачным, нежным сном засыпающего младенца. Сама лодка казалась младенческой, зыбкой, подвешенной под потолок бытия чей-то заботливой рукой, медленно покачивалась на стихших водах древнего озера. В эту минуту чувствуешь себя малышом, с восторгом и любопытством взирающим на мир вокруг из своей утлой лодчонки. Мир, в котором столько непознанного, осталось лишь протянуть руку и сделать свой первый шаг.

Закат над Онего

А чуть поодаль на островке притаилась меж высоких елей Знаменская часовенка в деревне Корба, что находится на острове Большой Климецкий в Онежском озере.

Часовня иконы Божьей Матери «Знамение», конец XVIII века

Корба означает не что иное, как «сырой ельник, чаща, сырая низменность». И действительно, попадая сюда, с озера первым делом видишь высокие ели и небольшой березняк, стоящий на мысу. Часовня иконы Божьей Матери «Знамение» была срублена в конце XVIII века, а в XIX появилась звонница. В 60-х годах прошлого века часовню реставрировал легендарный Ополовников. Смотря на старые фотографии часовни с озера, сделанные в 70–80-х годах прошлого века, восхищаешься открывающимся взору пейзажем. Красивая высокая часовня великолепно открывалась с воды и встречала всех, кто проходил мимо на лодке. Нарядно и величественно смотрелась она в воды Онежского озера, красуясь осиновым лемехом крыши и высокой, с элегантным повалом звонницей. Даже на снимках, сделанных около десятка лет назад, часовню было хорошо видно. Нет, с ней все в порядке, она в отличном состоянии, но сейчас с воды видно лишь крест и верхушку маковки – стоящие впереди елочки и березки практически полностью закрывают ее. Издалека можно увидеть лишь маковку с крестом и шатровую звонницу. А ведь стоит она в очень красивом месте, на небольшом мыску, а вокруг просторы Онежского озера, и до Кижей рукой подать. Они по прямой строго на север. Так что посмотреть на часовню во всей красе сейчас можно лишь с воздуха.

Лычный остров

«С Тивдийской мраморной ломки возвратился я паки в Сандал озеро на остров Лычной, в пяти верстах от Тивдии лежащий, на котором стоит село Лычное. Остров сей длиною версты в четыре, а шириною инде на версту, инде на две. С северной стороны далеко внутрь оного простирается большая заводь, или губа, которая ширину острова в том месте нарочито уменьшает. Кроме села Лычного находится еще на сем острове деревня, Северною называемая, за которою по скату горы почти на самой земной поверхности много попадается амианта, незрелого асбеста и черного шифера большими глыбами. Вся поверхность острова усыпана каменьями; несмотря на сие, довольно на нем имеется пашни, и рожь каждый год очень хорошо родится. Старожилые на сем острове люди урожай хлеба приписывают тому, что мелкий плитник, которым там все пашни покрыты, защищает корень ржи и другого хлеба как от солнечного зноя, так и от холода, летом случающегося, притом всегда сохраняет в земле нужную для питания хлеба влагу».

Академик Николай Озерецковский «Путешествия по озерам Ладожскому и Онежскому», 1792 год.

Островные бани по-черному

Двадцать первый век, трасса «Кола», поворот на поселок Тивдия. Деревня небольшая, но вполне жилая, несколько кирпичных домов. Река-канал, соединяющая Хижозеро и озеро Сандал.

Дальше карта рисует прекрасную грунтовку с отмеченными пятнышками деревень, но после Тивдии дорога начинает ухудшаться.

Белая ночь над озером Сандал

Владимирская – ни одного дома, проезжаем насквозь пространство. Дальше Ояжа – несколько разрушенных домов, и все. С трудом бегут, вернее ползут, километры. Дорога не чищена, значит, живых деревень тут нет, не к кому чистить. Света тут тоже нет, отсутствуют даже столбы. Колея широкая, видно, кто-то давно проезжал на чем-то грузовом. Спасает только низкий снег, слежавшийся, подтаявший, а затем смерзшийся и ставший настом, и даже тяжелая машина проваливается неглубоко. Слышно лишь, как протекторы звучно режут ледовую корку. Чуть в сторону, и тут же уходишь в белый плен.

Деревня Ерши на озере Сандал

Доезжаем до следующего островка небытия. Ригосельга. Осталось несколько домов. Огромные избы в шесть окон, длиннющие, с крепким еще брусом и даже целыми окнами. Эти деревни оставляют гнетущее чувство и вместе с тем впечатляющее. Наверное, места эти оживают только летом. Дальше поворот на Гимойгору, или Тимойгору, как указано на табличке. Колея здесь теряется. Туда точно никто не ездил.

Замороженная деревня

Возвращаемся на несколько километров назад, там была отворотка на деревню Ерши, нам туда и надо. Вспоминается фильм Никиты Михалкова «Чужая земля» и дневник польского писателя Мариуша Вилька, прожившего несколько лет в заонежской деревне. Извечные вопросы – «кто виноват?» и философия пустоты. Возможно, и впрямь следует абстрагироваться от поисков ответа на бесконечные «почему» и погрузиться в слушание тишины и методичное созерцание живого вакуума вокруг? Природа возвращает свое – принадлежащую когда-то ей целину. Возможно, так и должно быть?

Церковь Петра и Павла на Лычном острове, первая половина XVII века

Ерши – деревенька небольшая и оживающая только летом. По дороге лишь старая колея и волчьи следы. Несколько старых изб и тишина. Тот самый зимний штиль, когда шумит собственное дыхание. Взгляд невольно цепляется за высокий шатер, парящий над озерной ширью. Колеблющийся вдали от мороза прозрачный воздух, что лед в озере, – хоть пешней коли. Термометр показывал тогда бодрящие –32, и, утеплившись, мы отправились в путь по льду озера, держа курс на приметный издалека шатер. Во многом, попасть на Лычный зимой тогда удалось именно из-за скудного снежного покрова.

Как говорится, все гениальное просто, а все простое гениально! Но и смекалки у русских мужиков с топорами было не занимать. Взяли да немного удлинили верх, можно сказать, из лени, а заложили новую традицию в северной деревянной архитектуре.

Спустя пять лет снова пытались пробраться сюда зимой, но из-за глубокого снега не прошли и половины пути до деревни Ерши, откуда до Лычного острова рукой подать – всего два с половиной километра по льду озера. В таком случае – только на лыжах.

Остатки расписного неба в Петропавловской церкви

В Ершах стоит часовня Архангела Михаила, перевезенная сюда в 1989 году из деревни Лукин Наволок, что в полусотне верст южнее уже на берегу губы Онежского озера. Часовня неплохо сохранилась, но наша цель – Петропавловская церковь на острове Лычный, поставленная в 1620 году, один из самых древних шатровых храмов Карелии, да и страны в целом.

Как-то мне в руки попала книга В. П. Орфинского «Логика красоты». Книга о деревянном зодчестве Русского Севера. Книга выпущена в 1982 году и уникальна тем, что в ней много личных переживаний автора, его опыта экспедиций в 50–60-х годах, когда можно было увидеть очень многое из того, что уже давно перестало существовать на Севере… И это, наверное, самое ценное в этой небольшой книге с черно-белыми фотографиями. А еще там есть интересное объяснение феномена появления и эволюции одного из самых выразительных и мощных элементов, я бы даже сказал символов русского деревянного зодчества – шатровых храмов Прионежья.

Вот эта церковь – Петра и Павла в деревне Лычный остров – является практически прародителем многих замечательных шатровых храмов России, и в частности трагически сгоревшего в 2018 году Успенского храма в Кондопоге. Одна из особенностей островной церкви – два расширяющихся восьмерика на четверике. Причем встречается такое решение только в Прионежье. Именно она стала прообразом, так сказать, тестовой лабораторией будущих творений русских зодчих.

Почему конструктивное решение было именно таким? Ключ к разгадке довольно прост. Во второй половине XVIII века Петропавловская церковь была реконструирована – поставлена просторная трапезная. Из-за этого шатровая башня оказалась слишком мала, и ее пришлось удлинять. Но чтобы не разбирать всю конструкцию, решили просто достроить верхние венцы, вернее, уложить на старые венцы новые. Это, кстати, сейчас отлично видно по верху шатра, поскольку верхний восьмерик рублен без остатка, «в лапу», а восьмерик под ним рублен «в обло», то есть концы бревен выступают наружу. В итоге такое решение стало традиционным и было далее усовершенствовано и широко использовано в Прионежье и на всем Русском Севере.

Как говорится, все гениальное просто, а все простое гениально! Но и смекалки у русских мужиков с топорами было не занимать. Взяли да немного удлинили верх, можно сказать, из лени, а заложили новую традицию в северной деревянной архитектуре.

Церковь Петра и Павла, первая половина XVII века

Низкое январское солнце освещало храм теплым светом, и будто не было вокруг проникающего из глубин Вселенной мороза, который мощным потоком изливался из пронзительного голубого и глубокого неба.

Благодаря местным рыбакам, на Лычном довелось побывать и летом, и он открылся широкими берегами и лесистыми островками на озере. На берегу ютилась стайка банек по-черному, и Петропавловский шатер все так же реял над безлюдной округой. Был полный штиль, в воздухе свирепствовала мошка, над озером ходили грозные тучи. А на утро начал накрапывать сначала мелкий, словно через сито, дождичек, а потом хлестко ударил косыми стежками по озерному полотну, застучал по лодке и дождевикам, накрыв собой ширь озера с романтическим и даже экзотическим названием Сандал, словно далекое тропическое индийское дерево, столь необычное, но такое родное сейчас. Мы уходили с острова Лычный на материк.

Пяльма

Петр Алексеевич. История родной деревни

Эта история начинается… в бане. Да-да, настоящей русской бане по-черному. Именно там мы познакомились с Петром Алексеевичем – человеком, без которого Пяльмы в том виде, как она есть сейчас, возможно, уже и не существовало бы. Впрочем, обо всем по порядку.

Белой ночью на реке Пяльма

Впервые я очутился в этой замечательной деревушке несколько лет назад одним теплым летним днем и помню, что тогда она на меня впечатления особого не произвела. Вроде бы и старина, и часовня симпатичная на реке, но не сложилось тогда должного образа. То ли погоды толком не было, и заурядная июньская зелень смазала картину, то ли не было в голове четкого понимания места и цели, а может быть, и человека, который смог бы развернуть историю родной деревни, да так, что заслушаешься.

В общем, уехал я тогда довольно быстро и в следующий раз появился в Пяльме только через много лет. И как-то совсем затерлось в памяти это место, и только относительно недавно судьба вновь занесла в те края. В итоге спонтанный визит перерос в знакомство с удивительным человеком, красивейшей старинной заонежской деревней Пяльма и нашей поразительной историей, ожившей на берегах одноименной жемчужной реки.

Зимний день

Интересно, но, наверное, если бы не моя давняя любовь к нашим банькам, возможно, и не познакомились бы мы тогда с Петром Алексеевичем, да и кто бы подумал, что можно вот так встретиться!

На дворе вновь горело лето, аккурат после Ильина дня, который по совместительству является и днем деревни, поскольку та скромная, но очень изящная, характерная для Заонежья карельская часовенка в Пяльме посвящена как раз Илье Пророку. Небольшие куртины отцветающего уже кипрея фиолетовыми светлячками вспыхивали повсюду, оживляя картину серого летнего дня. И даже хмурое августовское небо, готовое было уже пролить копившуюся с утра влагу, не смогло испортить настроения. Лишь только появилось нечто неуловимо грустное в этом августовском воздухе, в поспевших, слежавшихся травах, зрелой зелени и прелых бревнах.

Геометрия зимней деревни

Изба, срубленная в 1876 году

У реки приютились крепкие еще бани. Выкошенная вокруг трава, уютные зеленые тропинки. Ах, как хорошо пройтись по ним босиком, спуститься к речке. Подхожу к одной из них, дверь слегка приоткрыта, любопытство берет верх, и я аккуратно вхожу внутрь. Мне всегда интересно, как обустроены старые северные бани. Вроде бы все похожи, как близнецы, но в то же время все разные, каждый хозяин по-своему устраивает каменку, полки, кадушки…

Увлекшись съемками банного интерьера (а в этой бане как раз нашлись плетеные корзинки, как потом выяснилось, руками отца Петра Алексеевича), я не заметил, как в открытую дверь вошел человек. Даже не могу себе вообразить его чувства в тот момент. Ну только представьте, вы идете мимо своей бани, видите, что дверь не заперта, – непорядок. Проходите внутрь, а там практически на карачках ползает по полу какой-то странный незнакомый человек с фотоаппаратом и увлеченно снимает полуразвалившуюся корзинку… Что называется, картина маслом.

Зимой здесь нет дорог

Благо Петр Алексеевич оказался не лишенным чувства юмора человеком, и эта комичная с виду ситуация разрешилась для меня благополучно. А то ведь бывает по-разному.

«Ничего, что я тут фотографирую?» – примирительным тоном спросил я у остолбеневшего на миг Петра Алексеевича.

«Да какой вопрос, конечно, только что тут интересного?» – Мой собеседник уже смеялся, и я понял, что санкций не последует.

«Баня по-черному, – говорю, – да еще корзинки плетеные, это ж находка!»

Ну только представьте, вы идете мимо своей бани, видите, что дверь не заперта, – непорядок. Проходите внутрь, а там практически на карачках ползает по полу какой-то странный незнакомый человек с фотоаппаратом и увлеченно снимает полуразвалившуюся корзинку… Что называется, картина маслом.

Мы присели на низенькую лавочку и в итоге проговорили, наверное, часа два. На улице было ветрено, стежки мелкого паразитного дождика неспешно чертили нехитрые геометрические узоры на маленьком оконце, а в бане лилась душевная беседа, от которой становилось тепло и уютно. Мелькали мимо года, даже века, оживали страницы истории, люди, казалось, забытые и ушедшие навсегда промыслы и каждодневный труд. Все же как много значит человеческая память, способность удержать время и передать его другим. Тогда даже самые незначительные события и обычные люди становятся достоянием большой страны, как пазл, точно встают на свое место в мозаике жизни.

Как можно полнее постарался передать вам рассказ моего неожиданного, но такого приятного собеседника. Наверное, на таких людях и держится деревня, в частности Пяльма, сумевшая сохранить и старые избы, старейшая из которых была рублена еще в 1876 году, и конечно, Ильинскую часовню – изящное украшение этих заонежских берегов и самой реки Пяльма, на которой в старину добывали жемчуг и красное лососевое золото.

«Там, в Кижах, дом Постышева Александра Павловича – это смотритель у нас часовни был, как раз напротив часовни здесь стоял. В 70-х годах Александр Павлович умер, и деревню, когда угасала, посчитали неперспективной.

Деревня Пяльма – это 1375 год упоминание, за 200 лет до Ивана Грозного. Обжитое, намоленное место, корни, не простые слова. И вдруг их сорвали отсюда.

Деревня сохранилась благодаря нашим прадедам, что строили такие дома, которые стоят веками. Они думали не только о себе и детях, но и на много поколений вперед – об этом архитектура говорит. Так вот, благодаря нашим отцам, которые в конце 60-х были пенсионного и предпенсионного возраста, они не дали свои дома вывозить. Почему здесь и сохранилась историческая застройка. В 90-м году я сюда вернулся. Что такое возрождение деревни? Это разрушить легче, хотя и десятки лет потребовались. По Пудожскому району 420 деревень прекратили свое существование – все, их нету. Ни одного дома, ни одного жителя. Только по району 420. Осталось порядка 40 – это вместе с поселками, с леспромхозовскими, и то угасают, лес-то вырубили. Я в 53-м родился, войну, конечно, не застал. А вот папа мне рассказывал, мама и братья старшие. Сестра с 35-го года, брат старший с 37-го, второй с 39-го, третий 22 июня 41-го года… Нас 10 детей у папы с мамой, я самый младший. У нас семь братьев, три сестры.

Мне посчастливилось: я здесь родился, вырос, до 10-го класса здесь прожил, потом институт. Но приезжал все равно. Но когда я приехал в 90-м году, я общался с пожилыми в перерывах между уборкой картошки, или еще там чего, крылечко подладить или свет там сделать, мне от них много чего удалось услышать про жизнь прежнюю и про войну.

Когда победу объявили, здесь – мне папа рассказывал – женщины просто навзрыд завыли… потому что у многих кого мужей, отцов, сыновей… не вернулись. Были эвакуированы во время войны. Здесь-то боевых действий не было, слава Богу. В Повенце был враг остановлен на 9-м километре. Здесь с островов набеги были, просто вылазки. Эвакуированы были в Сенную Губу. Не та, что на Онежском озере, а та, что в Сегежском районе. Тут не так давно финны приехали, меня они нашли, говорят: «Не знаете, тут где-то ДЗОТы есть?» Я говорю: «Знаю, не один даже». – «А вот тот, на левом берегу?» Я говорю: «Да, на тропе предков. Пойдемте». Показал им этот ДЗОТ. Они мне карту показали, а там не только те, которые я знаю, а еще укрепления всякие. Они лучше знают, чем мы знали, местные… Зато теперь и мы знаем, где какие укрепления были еще. У финнов просто раньше информация появилась, у нас-то все засекречено было. Вот мы и узнали о своем через финнов (смеется).

Петр Алексеевич

Упоминание деревни в 1375 году. Здесь, кстати, нашли 10 стоянок древних, 6–8 тысяч лет до нашей эры, материалы в Москву отправляли и 8 стоянок подтвердили. Я сам тут черепки находил.

А так в старину здесь репники были, когда паловое земледелие, репу сажали в основном. С репы разные блюда делали. Лен выращивали отличного качества, даже в Норвегию отправляли. В основном для себя, конечно, одежду ткали, много применений. Наряду с рыбалкой, охотой, тем более река лососевая здесь. Когда-то здесь было второе стадо в Карелии по объемам после Шуйского стада. Нерестовая река. Жемчужин раньше много находили.

С высоты

Наряду с рыбалкой и охотой кузнечное дело было очень сильно развито. Даже медь тут лили недалеко от деревни, чайники изготавливали. Скорняжество, шубы шили, обувь шили, колодки, лапы (приспособления для шитья обуви).

Упоминание деревни в 1375 году. Здесь, кстати, нашли 10 стоянок древних, 6–8 тысяч лет до нашей эры, материалы в Москву отправляли и 8 стоянок подтвердили. Я сам тут черепки находил.

Стекла лили сами здесь. На окнах еще сохранились стекла старые, они такие с пузырьками. На доме прадеда моего сохранились. Кирпичи здесь жгли сами, печки клали из своих кирпичей. Ну, естественно, добывали глину сами. Жили натуральным хозяйством. Сани делали, грабли, косы. Сами косы покупали, а косевища и прочее изготавливали, лодки шили.

Большие дома – многие думают, раз большой дом, богатые жили. Это ошибка. Раньше особо богато не жили, просто семьи были большие и к архитектуре такое отношение было. Нельзя сказать, чтоб богато жили здесь, были и полуголодные времена, но в основном рыба спасала. Река, озеро. Раньше к рыбе, к лесу щадяще относились. Сами себе в колодец не плевали, рыбы меньше не становилось, сроки соблюдали. В мережу рыба попадет – отбирали: эта даст не одно потомство, плыви, а эту пора на сковородку. Если тебе попало две рыбины, не нужны – соседям отдавали. Соседу не нужны – в реке прикол делали, ну садок как холодильник. Там рыба в естественных условиях жила до поры до времени. Ну приехали там гости или просто надо – пошел взял как с холодильника.

Про лес – как раньше берегли и как потом чуть не загубили. Раньше лесу хватало, не рубили подряд. В определенные дни брали. Определяли, что если в определенный день рубить, то негниющее будет дерево или там несгораемое. Читал, что были случаи при пожаре, когда все внутри сгорало, мебель там, все, а дом оставался. Только обуглился немного. Вот несгораемое дерево, потому что было заготовлено в нужный день. Не все, конечно, так, но не было у нас такого, чтобы дома горели сильно. Все это наука, передача из поколения в поколение.

У нас международный лесной фестиваль проходил. Это интереснейшая тема. Совместно со СПОК – Северная природоохранная коалиция Карелии. 100 человек только постоянных участников было, а так 300 человек за лето приезжали, орнитологи приезжали, на практики ходили в девственные леса… Потому что лес сохраняется сейчас.

Сельское хозяйство – конечно, занимались. Рыбалка – до 2 тонн рыбы за похожку ловили. Государство, конечно, скупало по 7 копеек килограмм. Лещ, щука, окунь – это сорная рыба, не брали, а вот лосось, сиг, судак, ряпушка, налим – брали. По 7 копеек килограмм, и то рыбаки жили предпочтительнее, лучше, чем те, кто сельским хозяйством занимался.

Интерьер часовни Ильи Пророка, XVIII век

Старообрядцы здесь были, но их не хоронили на кладбище, а отдельно, здесь есть местечко, «крестик» называется, вот там их хоронили, староверов. Книга выпущена историком Костиным по Пяльме, там он описывает, что здесь князь Мышецкий был, Денисовы здесь живут, Дионисий был такой и Поташевы (наша фамилия) туда уходили, и Соколовы уходили в Выговскую пустынь. Я знаю потомков некоторых староверов. Тем более здесь был тракт, когда шли в Выговскую пустынь, мимо нас ходили, и были проповедники старообрядчества, ходили здесь. Мама у меня с Кузаранды сама. Преображенку строили когда, так отсюда Поташев был, строил там с Нестором. Кто именно он мне, не знаю, но родственник.

Отсюда ходили не только в Кижи на лодке, а и в Петрозаводск даже. Папа рассказывал, ходил на шестивесельной лодке, три пары весел, его брали в корму, остальные гребли. Брали его, чтобы он пел – он хорошо пел. Он поет там «Из-за острова на стрежень», допустим, они гребут – под песню легче грести. Он все поет до Петрозаводска, они гребут. На весельной лодке ходили 100 километров. На Шуньгскую ярмарку ходили, Толвуя, тут переплыть только через Губу.

Я тут музей организовал – собираю утварь, историю, про людей, их труд, рекорды спортивные, трудовые, как бабушка Олюшка носила почту в Повенец, это 90 километров, сейчас никто не верит, как это. Как проехаться на кобылке мог Андрей Светов – это бригадир сплавщиков. Это называлось «по большой воде весной на бревне», балансируя бревном на одном бревне! Некоторые сплавщики тоже могли, но у него лучше всех получалось».

Когда цветет сныть

Старейшая изба деревни

Мне очень хотелось побывать в Пяльме, что называется, «не в сезон». Потому как деревня летняя и деревня зимняя есть две абсолютно разные сущности. Морозным январским днем останавливаемся у фирменного пялемского мостика через речку, без перил и ограждений. Кстати, в свое время мост этот тоже восстанавливали сами жители деревни по своей инициативе и за свой счет. Дорогу чистят только до моста, дальше зимой там практически никто не живет. У моста человек в легкой черной куртке и демисезонной кепочке лихо орудует лопатой. Подхожу ближе: Петр Алексеевич – больше некому.

Как обычно, легкая беседа переросла в подробную экскурсию по замороженной деревне, рассказы о судьбах людских и избяных. По дороге до Онего Петр Алексеевич поведал множество историй, которые, наверное, уже выходят за рамки данной книги. Тут, пожалуй, нужна отдельная книга о Пяльме.

Мне очень хотелось побывать в Пяльме, что называется, «не в сезон». Потому как деревня летняя и деревня зимняя есть две абсолютно разные сущности.

По озеру тянул ветерок, снежная пелена застила противоположный берег, который в этом месте довольно недалеко. Разговорились о рыбалке, рыбаках, озере… Поразил один случай. Оказывается, много лет назад Петр Алексеевич чуть не погиб, проверяя сети в осенний шторм. Небольшую деревянную лодку перевернуло ветром, и он провел в ледяной октябрьской воде больше часа и лишь с нагонной волной смог выбраться на берег уже почти без сознания. Выжить помогли два обстоятельства. Активное закаливание. «Раньше я до ноября, считай, без рубашки ходил по деревне». К тому же Петр Алексеевич неплохо плавал и даже участвовал в районных соревнованиях по молодости. «Так-то я плаваю не прямо очень хорошо, но в соревнованиях по плаванию от деревни выступал». Ну а главное, пожалуй, в том, что в критический момент он понял, что ни в коем случае нельзя сдаваться, не засыпать, нужно выжить во что бы то ни стало. Этот лозунг впоследствии стал смыслом жизни, спасением родной деревни.

Поморье

В летние месяцы, как время придет на полночь, солнце сядет на море, точно утка, а не закатится, только снимет с себя венец, и небо загорится жемчужными облаками. И вся красота отобразится в водах. Тогда ветры перестанут и вода задумается. Настанет в море великая тишина. А солнце, смежив на минуту глаза, снова пойдет своим путем, которым ходит беспрестанно, без перемены. Светлого летнего времени любим и хотим, как праздника ждем. С конца апреля и лампы не надо. В солнечные ночи и спим мало. С августа белые ночи меркнут. Вечерами сидим с огнем. От месяца сентября возьмутся с моря озябные ветры. Ходит дождь утром и вечером. В эти дни летят над городом, над островами гуси и лебеди, гагары и утки, всякая птица. Летят в полуденные края, где нет зимы, но всегда лето.

С. Г. Писахов, писатель, этнограф, сказитель

Вирма

Старинная деревня Вирма – одна из тех, что, будучи поморской, стоит не на берегу Белого моря, а в устье одноименной реки, по обеим сторонам которой расположились рядком избы. Совсем небольшие по меркам Пинеги или Мезени. Трудно найти в поморских деревнях раскидистые шестистенки по шесть-семь окон в ряд. Главным было сберечь тепло да укрыться от всепроникающего Севера. Морской берег в этих местах низменный, болотистый, и просто так до моря не дойти, только по реке выходить. Но если задует с моря Сиверко, то уж проберет до костей.

Болотистые берега Белого моря

Летним деньком

Как и во многом в Поморье, в Вирме никогда не сажали огороды, а занимались солеварением и рыбой. Здесь проходил древний поморский тракт, здесь были лагеря гулага, чего здесь только не было…

Церковь Петра и Павла, конец XVII века

Помню, как впервые добрались в Вирму уже под вечер. Серые окна домов уныло глядели в реку, открывались глинистые берега, начинался отлив. Июнь – незабываемое комариное время. Комар в Вирме жирный, взращенный на местных болотах. Как будто специально поджидал именно нас. Что ж, аппетитный ужин в виде двух путешественников был подан вовремя. Плотные стада комариного братства обступили со всех сторон, а чуть позже к пиршеству присоединилась мошка. И естественно, полный штиль. Перекусить забрались прямо в машину, чтобы хотя бы немного передохнуть от нескончаемой атаки. Места вокруг болотистые, вот и комару здесь вольготно, особенно в такой тихий вечер.

Завершение зимнего дня

… и начало нового

На следующий день возле храма увидели пожилую, при этом элегантную и весьма бодрую женщину в шляпке, которая что-то рассказывала своим гостям. Мы невольно встали рядом открыв рты. Тамара Федоровна, как позже выяснилось, зовут нашего нежданного гида, с упоением рассказывала об истории и архитектуре храма, а потом повела нас внутрь, где уже запели резные колонны Петропавловской церкви и оживали полная драмы история этих мест и людские судьбы.

Пока Тамара Федоровна водила нас по храму, на деревню набежала тучка, и вскоре послышался шум быстрого летнего дождика – не зря с вечера так свирепствовали комары.

Мы стояли на крылечке, пережидая, когда стихнет ливень, под аккомпанемент которого лились рассказы и воспоминания, некоторые из которых будоражат душу.

Тамара Федоровна. Поморские сказы

О храме Петра и Павла

«Пристройка тут в 1632 году построена, и там второй алтарь Зосима и Савватия – основателей Соловецкого монастыря. А в той части, где шестикубовая церковь, – алтарь Петра и Павла.

Вокруг церкви лежали кресты тех людей, которые служили тут, пономарь – их хоронили в ограде церкви. Мне было 8–9 лет, кресты подгнили и лежали на земле, и мы по ним как по лестнице заглядывали в эти окна. Здесь были золотые хоругви, висели позолоченные, шелковые платки, покрывала. Я папу спрашивала, он в Соловецком монастыре был год мальчиком отдан, послушником, он все молитвы знал, он даже сына моего крестил одного, отца отпевал. Он говорил, что раньше, когда хоронили человека, покрывало, которым он был покрыт в гробу, снимали и приносили в церковь на 40 дней, на полгода, на год или на совсем, и тут они оставались. И они висели тут красивые, я помню, когда маленькие мы заглядывали.

Поморская изба

Когда установилась Советская власть, церковь была закрыта совсем. В 25-м году разрешили бабушкам вести службу – папа говорил. Потом появился и священник, и в 38-м году он был арестован, увезен, и как с ним расправились, я не знаю. Рядом стояла колокольня, ее разрушили. Мои старшие сестры – одна 26-го года, другая 28-го – помнят ее. Старшей-то нету живой, а 28-го года в Петрозаводске живет, ей 90 лет скоро будет, она помнит эту колокольню. А я помню только, что рядом с колокольней стоял сарай, у которого крыша выступала над зданием, и под ней висел вот такого размера колокол. Он считался как пожарный, потому что в этом сарае стояла ручная помпа, а потом исчез этот колокол, и вместо колокола висел кусок рельса. Колокольню разрушили в 38-м.

Когда рушить церковь хотели первый раз, говорят, залезли даже наверх люди, и началась гроза, ударила молния, и они все спустились и ушли, не стали рушить. А к мужику одному пришли – НКВД – тройка. Его спросили, почему не пошел церковь рушить? Он говорит, я ее не строил, рушить не пойду. Сделали обыск, нашли дробовик, арестовали и расстреляли. В 91-м году только реабилитировали.

Вот тут – оклад. Написано: этот оклад сооружен на средства прихожанки, крестьянской вдовы Екатерины Антипьевны Дементьевой. Она была вдова, и ей угрожало несчастье – они сено косили на островах, у нас же сенокосы все на островах. Во время отлива с острова на остров можно было пешком пройти. А вода, прилив пошел, и они боялись, что не успеют, молилась, чтоб сохранить жизнь, и вот сделали вот этот оклад.

Кстати, Соловки на той же долготе, что и Иерусалим, и Вирма на той же долготе – Вифлеемский меридиан».

О судьбе деревни

«Северная война закончилась в 1720 году. В 1702 тут шведы вовсю хозяйничали. Вот они Сумскую церковь разгромили, а Кемский не смогли собор. А в Вирме, говорят, ограбили церковь шведы и пошли на край села делить золото, и на них упала скала, и всех придавило. До сих пор так и называют скалу – Немецкая щелья.

Староверы не подчинялись установкам, себя жгли. В Канаде, Сибири полно староверов. Староверы молились двумя пальцами, Петр Первый сказал: для меня молитесь хоть всей пятерней, только платите налог.

Мой прапрадед старовер был, ушел в Выговскую пустынь. Как папа говорил: «Они с женой собрали две подводы скарба и уехали».

Рядом село Сумский Посад. Река течет Сума, и там в конце, где впадает в море, – остров Сумостров. Река Выг впадает в море – Выгнаволок. Река Кузрека – Кузостров. По Вирме просто остров зовут. Наши предки считали, что Сумостров ближе к Вирме, чем к Сумпомсаду».

Об этнографии

«Здесь вода морская – два раза в сутки отлив и прилив. Куйпога – самый малый отлив, а прилив – это полная вода. А морянка, когда ветер северный, северо-восточный или северо-западный, три ветра. Дует, холодрыга такая, я раз в хлев зашла: овцы утонули, первый ряд домов, дак. А на островах у нас какая красота…

Знаете, здесь чем занимались люди? Тут варничные были – одна с Сухонской стороны, есть с Сумской стороны. Здесь же богато люди жили. Соль варили. Находили црены, это шведское название, – такие огромные котлы, на костры ставили, наливали водой, кипятили воду и потом со стен соскабливали соль. На островах соль варили.

На отливе

Здесь ничего не ростили, даже картошку. Здесь после морянки, когда стихает ветер, если не было дождя, вечером мороз – вся картошка, ботва черная. Ездили в соседние деревни, там покупали картошку, здесь только рыба, коровы, овцы…

Вода тут из речки. Сначала Мельничный порог, потом Столбовой, там электростанцию строили, мы в школе на экскурсию ходили, потом идет Кривец, он 700 метров, такая извилина, потом дальше Вертячая, Падун Меньшой, Падун Большой. Дальше Гремиха еще есть. Ходили там кумжу ловили. У всех лодки, каждый садился и на веслах ехал туда, набирал воды, потому что соленая вода. Когда моряна, вода приходит большая, она даже во время отлива не уходит, и соленая вода мутная, зато теплая. Берег во время отлива весь солнцем нагрет, и вода, когда придет, она от этого берега теплая».

О рыбаках

«Рыба – кумжа, семга, камбала, навага, корюшка. Папа говорил, что навагу возили в Москву, корюшку – в Питер.

На Мурмане, когда ходили рыбачили, наш колхоз в советское время жил в Гаврилово. Папа в 22-м году закончил мореходку, в Сумпосаде было мореходное, основано Ворониным – такой знаменитый капитан был, помните. Челюскин спасал, Воронин – он же из Сумпосада. Их шесть братьев было, все капитаны были. Открыта там была мореходная школа, и папа мой в 21 год закончил эту мореходку, капитаном мелких судов был. Потом в Архангельске он сдавал экзамены, у меня диплом сохранился, он там три месяца учился, стал капитаном маломерных судов, и он до 38-го года ходил капитаном, потом потерял зрение и просто рыбаком рыбачил на Мурмане. Там и Поньгомские, и Гридино. Виримский колхоз назывался «Труженик», они в Гаврилово стояли. Папа умер в 75-м году, до 47-го года он в море ходил. Война началась, но у него бронь была – рыбаков не брали, чтобы они на Мурмане рыбачили, – и на войну он не попал.

Война началась, мне два года было. У нас в доме жили два офицера – дядя Леша и дядя Федя. У них был патефон, они ставили всякие пластинки. Я заглядывала, где мембрана убиралась, думала, маленькие человечки поют (смеется)».

О местной топонимике

«Ветер – север есть север. Побережник – мокродырый, обедник. Потому что юго-восточный – всегда дождь идет. Юг – это горный, юго-западный – шелоник, запад и северо-западный – полуночник. В Нюхче немножко по-другому говорят. Про чай. В Вирме, я помню, говорят: «Не поешь три щечки – дак попьешь чаечку, а не попьешь чаечку – дак не поработаешь». Женщины мужей на Мурман отправляли рыбачить на весь сезон, а сами косили горбушами. Представьте, весь день косили. Да на веслах ходили в море, четыре женщины: одна на корме правит, а одна с парусом, и шнек то туго натянут, то ослабнут.

«Ветер – север есть север. Побережник – мокродырый, обедник. Потому что юго-восточный – всегда дождь идет. Юг – это горный, юго-западный – шелоник, запад и северо-западный – полуночник».

Один в поле

Еще в Вирме так говорили: «Чай пьют кума у кумы – в гости пришла. Налей ты мне еще! – Пей, кума, пятнадцатую, я ведь не считаю». А в Нюхче, мне рассказала Нюхоцкая, у них так говорили: «Сидит кума. Ну, кума, налей ты мне третью. – Седьму, кума, седьму, мне воды не жалко, а правда краше солнца, седьму, кума, седьму».

Муезеро

Карельское озеро Муезеро, как и многие сотни его собратьев, запрятано в глуши северной тайги, где-то между Костомукшей и Беломорском. Озеро с удивительным островом под названием Троица, где стоит Никольская церковь, рубленная задолго до раскола в 1602 году – остатки Троицкого Муезерского монастыря. Места глухие, на острове староверческое кладбище с покосившимися домовинами…. Долго думали, как до него добираться. Вернее, как добраться, становится ясно, если взглянуть на карту. Грунтовок много, они вполне проходимые почти для любого автомобиля, но вот последний участок в несколько километров внушал опасения и, как выяснилось позднее, не беспочвенные. Дорога долго петляла меж десятков озер, больших и малых, ныряя то в грязь и полуразрушенные мосты, то поднималась на пригорки, где взору открывались массивы зеленой тайги. Она становилась все уже, пока навигатор и бумажные карты (куда же без них в наш век прогресса и высоких технологий) не привели к небольшой отворотке буквально в лес. Несколько метров по лесному направлению, и огромные, торчащие из земли валуны окончательно затормозили наш путь.

Болотистые места

На острове Троица

Ну а утром продолжили уже пешком, встретив по пути следы сохатого, ну и, конечно, Михайла Потапыча. Забегая вперед, скажу, что, когда мы возвращались, по нашим следам прошел другой косолапый, видимо, шел он прямо за нами, высматривая пришельцев так, что позавидует любой сыщик. Продирались сквозь чащу леса, пока не показалось поле, заросшее чуть ли не по грудь снытью. Проплыв еще несколько метров гуськом друг за другом, мы увидели показавшиеся вдали домики – то была бывшая деревня Ушково, единственное оставшееся на берегах Муезера поселение.

Небо над Муезером

Окрестности Муезера, рассвет

Дядя Миша. Рыбак и философ

Сквозь зеленые, налитые соком заросли сныти нашему взору предстали несколько домиков, и сперва показалось, что деревня мертва, и возможность попасть на остров Троицы с Никольским храмом начала XVII века мысленно отдалилась еще дальше. Подошли к ближайшему дому: все заперто, через стекло просматривался нехитрый интерьер с русской печкой. Есть ли вообще кто живой в этой деревне? Прошли дальше, следующий дом и – о чудо – раскрытая дверь! Покричали, заглянули внутрь, но никого не оказалось. Однако затеплилась надежда. Вдруг из соседней избы выходят два мужичка, подошли, поздоровались. Мужчина в усах назвался Михаилом. Пары слов про Муезерский монастырь оказалось достаточно. «Отвезешь?» – спросил второй. Так мы оказались на острове Троицы, но об этом отдельное слово.

Дядя Миша

В рыбацкой избушке

Михаил любезно позвал в дом, пока мы оглядывались по сторонам и рассматривали незамысловатый рыбацкий быт. Хлопнув рюмашку для бодрости духа, дядя Миша дал нам по теплой куртке. «Возьмите, на озере дуть будет», – сказал он и стал одеваться. Надо сказать, мы были ему очень благодарны за это, ибо на озере действительно был далеко не штиль. Сев в шаткую «Пеллу», мы выдвинулись на вожделенный остров Троица к остаткам Муезерского монастыря и, наверное, к самой старой шатровой деревянной церкви Карелии – Никольскому храму постройки начала XVII века! Об этом немного позже. А сейчас продолжу рассказ о дяде Мише, о его непростой жизни, о рыбалке, природе вокруг и многом другом. Впрочем, он сам все расскажет. А вы устраивайтесь поудобнее и чайку горячего покрепче, с баранками…

Муезерская сага. Троицкий Муезерский монастырь

Официальная дата постройки Троицкой церкви 1602 год, но тут все не так просто. Первое упоминание встречается в «Описной книге Кемской волости», составленной в 1591 году сотником Семеном Юреневым при передаче части порубежных земель Поморья в собственность Соловецкому монастырю. К знаменитой беломорской обители был отписан и Троицкий монастырь, в котором тогда жили всего пять иноков. Представьте, какая это глушь была в те времена, если даже в XXI веке попасть на остров не так-то просто. Основал его преподобный Кассиан, который, согласно преданию, приплыл из Соловков на гранитной плите. Но предание преданием, а тем не менее осколки этой плиты до сих пор можно увидеть под огромной старинной елью. А раскололась плита в 70-х, когда на острове жили реставраторы и жгли на ней костер, что-то рубили… Называют и другие даты строительства Никольской церкви, но она точно была построена не позднее 1643 года, когда сведения о ней появились в документах. Остальные строения монастыря не сохранились, кроме двух крохотных часовен.

Интерьер Никольской церкви Троицкого монастыря, начало XVII века

Уникальной сохранившейся святыней монастыря являются два огромных, высотой под 4 метра, рубленых креста, над которыми построена часовня Образа Спаса Нерукотворного в 1672 году. Кресты производят неизгладимое впечатление, они цветные, с вырезанными словами молитвы, и были созданы в том же 1672 году старцем Алексеем.

В 1764 году Екатерининская реформа монастырей – секуляризация – смогла дотянуться и до глухих карельских лесов. Троицкий монастырь как малочисленный был упразднен и стал приходским. Имущество было вывезено в неизвестном направлении, был там и подаренный Соловецким монастырем иконостас. Службы стали проводиться всего дважды в год, а присматривал за Никольским храмом сторож, назначавшийся из местных крестьян. Храм ветшал, ремонт проводился на рубеже XIX–XX веков, а масштабная реставрация прошла в 70-х.

Никольская церковь Троицкого монастыря до реставрации, начало XVII века

Под сенью старых елей

На тот момент, когда мы были в Муезере, Троицкий храм был в аварийном состоянии: прогнил пол, многие венцы превратились в труху, а на крыше уже выросли полутораметровые березки. Еще немного, и можно было бы лишиться уникального древнего храма в таком месте, но, к нашему удивлению, внутри мы обнаружили свежие доски, завезенные совсем недавно. А позже выяснилось, что буквально на следующий год на острове начались масштабные реставрационные работы. Удалось застать храм в старом срубе с замшелыми бревнами, оставляющими неизгладимое впечатление той самой ожившей старины и машины времени. Справедливости ради стоит сказать, что в 2021 году реставрация была завершена, и мы имеем еще один спасенный уникальный шедевр наших предков. Будем надеяться, что простоит он еще не одну сотню лет.

Уникальной сохранившейся святыней монастыря являются два огромных, высотой под 4 метра, рубленых креста, над которыми построена часовня Образа Спаса Нерукотворного в 1672 году. Кресты производят неизгладимое впечатление, они цветные, с вырезанными словами молитвы, и были созданы в том же 1672 году старцем Алексеем. Рядом стоит совсем небольшая часовенка, в которой находились мощи преподобного Кассиана. Возможно, мощи сохранились под спудом – пока это остается неизвестным. Необычное название острова соответствует и его физической уникальности. Там сохранилось старообрядческое кладбище, поскольку большинство местных исторически были именно старообрядцами. Впрочем, как и сама Никольская церковь, поставленная задолго до раскола. Могилы старообрядцев с характерными голубцами – по образу домика с кровелькой – сохранились в нескольких местах на острове. Раньше под такой «крышей» помещали икону того святого, который был покровителем умершего. Старина и тишина – наверное, такие синонимы можно подобрать к острову Троица. Ну и, конечно, упитанные муезерские комары, куда же без них.

Обетный крест

Несмотря на хорошую солнечную погоду, на озере разгулялся ветерок, и покидали монастырь мы уже в приличную волну. Вот когда теплые куртки, заботливо выданные нам дядей Мишей, были как нельзя кстати. После заброски нас на остров Троица дядя Миша пригласил в дом. За горячим чаем и непременными баранками завязался разговор о житье-бытье, о зверях да рыбах, погоде да международной обстановке. В общем, всем том, что волнует душу простого русского мужика. И стало так тепло вдруг на душе, будто знали мы друг друга уже кучу лет и приехали погостить на чудесное лесное озеро да послушать ветер бескрайней карельской тайги.

О животном мире

«Собака разлаялась на нее, побежала, медведица как шуганулась, а медвежонок боком следом идет. Это первый раз возле моего дома шуганула, а тут – бам, и ведерко пропало с кормом, я вон оставлял для собаки корм, желтое пятилитровое ведерко, вокруг дома-то обкосил, а тут – бам, пропало, и две полосы такие, прошла… небольшая, но с медвежонком лучше с ней не сталкиваться.

Лоси тоже заходят, в прошлом году сосед заходит в баню, а он стоит, говорит, прямо в огороде. А сестра у меня была, Татьяна, в окно фотографировала. Видать, зверя загнал, так бы просто не пришел. Вначале думал – медведь, а потом смотрю, ноги-то длинные для медведя, ходит, петляет по весне. А там лед – сверху каша, а потом еще нормальный лед идет. Петлял-петлял, потом как даванул туда, на ту сторону… кто его отсюда шуганул, не знаю.

Тут как-то на острове берлогу нашел, ну там небольшая, видать, муравейники собирает. Тут на мысу нашел берлогу в позапрошлом году, свежевыкопанную, еще не были в лежке, ну медведь по две, по три берлоги готовит.

«Гляжу в озера синие»

Мужики рассказывали: идем на лодке, два лося плывут, без рогов уже. Ну подъехали, погладили и дальше поехали, пофотографировали. Лось на воде беззащитный, он ниче не может сделать, но, если только землю почует копытом, все – кранты. Мужики рассказывали, тоже лось переплывал – взяли петлю накинули ему на рога и за собой под мотором подтащили, а тот дно нащупал где-то, как начал долбить, лодка вдребезги, хорошо хоть живые еще остались. Вот додуматься, мяса захотелось…»

О рыбалке

«Для себя на удочку ловлю. Я почти ведро на удочку окуней наловил, одна плотвичка только была. По осени сиг, лещ, плотва, окунь, щука, ну ерши, соответственно язь. Хариус есть. Мне вон плотвы поймал, поджарил, на котлеты накрутил. Щуку щас не ловлю, не попадает мне щука. Седня ночью был, одну тут поймал на кило с небольшим, Мишке отдал, он домой поехал, там соседи просили рыбы, а он бензина привез мне немножко».

О природе и случаях из жизни

«Щас на осень надо петарды купить будет, шумовые эти, в лес пойти. От медведя, довольно-таки громко. Сосед раньше-то охотился, а щас, смотрю, перестал, возраст, говорит, не тот, тяжело стало. Тут медведи, лоси, рыси, волки есть, лисы есть. Зайцев полно, гон у них, что ли. Да вроде нет… Я-то знаю, в тундре в апреле собираются в стаи, бегают. На Варандее, где работал раньше, по 10, по 15 штук носятся друг за другом. Мне как-то жалко. Я попробовал на охоту сходить один раз, в рябчиков стрельнул, рябчики все улетели. Они на березине сидели под елкой. Вся дробь по березе, а они все в разные стороны разлетелись, три штуки или четыре их было. Пошел на зайца, смотрю: заяц, ага, хлоп от меня бежать, я раз свистнул – встал, стоит смотрит. Несколько раз вокруг себя с визгом перевернулся и бежать от меня. Я за ним, плюнул потом, думаю, да ну ее на хрен, эту охоту, вон лучше с удочкой пошел, посидел. Не понравилось, сел вон домой, в избу приехал, да и все».

О гастрономии

«Грибы здесь белые, грузди, подберезовики, красноголовики, лисички, волнушки красные. Еще опята есть, свинушки есть – каких только нету. Один год не было грибов, а тут свинушки, взял, нажарил, но они трухой отдают, так же как опята. Давно не сушил, даже солить перестал, просто мариную. С картошкой-то хорошо, канеш, грибочков достал, с маслицем, с лучком сделал, вот тебе, пожалуйста. Или сига соленого… Мясо хорошее, нежное. Ряпушку тоже, посолил, потом сполоснул, в банку с луком и с уксусом, постояла пару часов, и все, ешь».

Немой диалог

На прощание дядя Миша вручил большой пакет сушеных окуньков нам в дорогу. Как здорово было уплетать их потом на берегу Онежского озера и вспоминать Муезеро с его многовековой историей, культурой и, конечно, людьми…

Колежма

Из всех поморских деревень Колежма особая. И вроде бы все как везде, и то же Белое море вокруг, да вот только есть в ней какая-то совершенно особенная стать. Я как-то задумался, почему так? Ведь много на беломорском побережье замечательных деревень. И кажется мне, что разгадка в том, что здесь до сих пор живут-теплятся два исконных промысла: шитье деревянных поморских карбасов и колхоз с поэтическим названием «Заря Севера», который занят традиционным промыслом наваги зимой и добычей фукуса – морских водорослей – летом.

Деревенский вечер

Рассвет на одноименной реке

Помню, как первый раз приехал в Колежму погожим летним днем, и сразу она захватила своим морским нутром, этими просмоленными карбасами, сетями на ветру, скалистыми берегами чуть поодаль от деревни. Здесь живут морем и только им, как издревле было заведено у поморов, причем круглый год.

У самого Белого моря

Конечно, шитье карбасов сейчас уже почти сошло на нет, хотя еще с десяток лет назад все было гораздо оживленнее, и в Колежме шили пяти-шести-, а то и десятиметровые карбасы. Несмотря на то что лучше деревянного карбаса еще ничего не придумали (при скромных размерах на нем можно увезти до 8 тонн груза), в наше время их мало кто заказывает, а молодому поколению мастеров они тоже не нужны. И выходит, что за последнее десятилетие один из коренных поморских промыслов практически сошел на нет.

Колхоз «Заря Севера»

Раньше их шили на весь поморский берег, даже на Онежском озере колежемские карбасы пользовались спросом среди рыбаков. Шьют их из елки или сосны. Елка более податливая и не сильно рвется, в отличие от сосны, но сосну нужно специально запаривать в воде, чтобы гнуть.

Зимой

Сейчас на всем Белом море этот старинный промысел остался, пожалуй, лишь в Колежме да на Терском берегу в Чаваньге. Берут их в основном только колхозы. Вон они стоят грациозными лебедями на реке. Может, оттого и дышит еще деревня живым поморским духом, свежим морским ветром.

Жив еще и колхоз. Удивительное для нас название в нынешнее время, как будто из прошлого.

Поморские избы

На вечном приколе

Зимой колежемские рыбаки идут на подледный промысел наваги. Выставляют мережи – длинные снасти с круглыми обручами с сеткой, куда и залетает рыба. В основном навага, но попадает и камбала, и корюх.

Вообще, получилось так, что с ребятами мы познакомились случайно. Разговорились на улице с местными, расспрашивали про рыбалку. Дело было в конце февраля, и выяснилось, что сейчас как раз колхозные рыбаки снимают мережи, поскольку заканчивался основной ход наваги и главные объемы были выбраны.

Отлив на Белом море, закат

«Да вон их домик колхозный, там и найдете их, сейчас как раз все с моря возвращаются», – заверил нас проезжавший мимо мужичок на снегоходе, и мы отправились попытать удачи, ведь поморы – народ суровый, но гостеприимный.

Подъехали к домику, как раз заканчивался рабочий день. Ребята отправлялись по домам. «А можно с вами в море выйти, посмотреть, как сейчас промышляют рыбу?» – с ходу спросил я. «Да можно, чего нельзя-то. Подъезжайте завтра к 8 утра, мы как раз начинаем», – по-простому ответил молодой парень и, сев на «Буран», укатил на обед.

А между тем начиналась метель, и на следующее утро уже неплохо задувало. Но рыбаки выходят в море почти в любую погоду, ведь время уходит, и нужно успеть снять снасти. Сегодня решили идти на одни из ближайших лунок в нескольких километрах от берега. Расталкивая снежные заряды, порой мы шли почти на ощупь, ведь в море дует еще сильнее. С ужасом думаю, что же будет дальше. Справедливости ради скажу, что было совсем не холодно, если стоять по ветру, конечно, ну и одеваться по погоде. Ребята же, наоборот, одеты легко, им работать, а стоять мокрым на ветру то еще удовольствие.

В деталях

Снасти проверяли давно, и нужно выпилить лед, вытащить тяжелую мережу, обработать ее. Ребята не унывают, то и дело пробрасываются шуточками, подкалывают друг друга. И с виду кажется, что вот так играючи можно управляться со всем этим рыбацким хозяйством. Но на самом деле это тяжелая мужская работа, в любую погоду и настроение. Попробуй вот так на морозе да еще с ветром потаскать тяжелые снасти. В этот раз повезло, что снежный циклон принес потепление и мороза практически не чувствовалось, а к обеду и вовсе посветлело и почти закончился снег, но, когда через пару часов вновь запуржило, мы были уже на большой земле.

Сгружаем все в одни сани. «Сейчас еще, можно сказать, и нет ничего, – говорит молодой парень в ушанке. – Вот когда основной ход идет, бывало, с одной мережи санки набиваются». Проверяем несколько мереж, небольшая сортировка прямо на ходу. Камбалушку в сторону, чтобы не путала основные показатели по наваге. Рыбу затем сортируют и отправляют в большой холодильник, где после окончательной заморозки разложат по коробкам, а при достижении нужных объемов вывезут фурой в Питер да Мурманск, даже Подмосковье. В этот раз улов составил почти 500 килограммов, что для массового хода рыбы совсем копейки, но, учитывая то, что основной ход ее прошел, цифра выглядела значительно.

Отлив

Мы сидели с ребятами в их небольшой рабочей избушке и пили чай. Вокруг громоздились цепи от бензопил, какие-то инструменты, всевозможные приспособы – словом, настоящее мужицкое царство.

Непростой труд

Ну а летом бригады заняты сбором фукуса на островах. Раньше эта ценная морская водоросль добывалась по всему Поморью, а сейчас стала вдруг ненужной, а добыча – экзотической и в чем-то даже романтичной работой. А за этой экзотикой – тяжелый труд.

На прощание ребята угостили нас свежепойманной рыбой. Мы же после Колежмы направлялись как раз домой, и такой ценный улов был очень кстати. Беломорская навага отличается от своего дальневосточного собрата, она гораздо нежнее и чем-то даже вкуснее. В итоге целая сковородка свежайшей рыбы с лучком напоминала тот день на Белом море, и мы с благодарностью вспоминали простых ребят, благодаря которым жив этот исконный зимний промысел Поморского берега.

Абрамовская (Малошуйка)

Поморский берег Белого моря – от Кеми и до самой Онеги – чуть ли не самый коренной в Поморье, если говорить о поморском этносе. И если до одних деревень можно добраться довольно легко, то некоторые спрятаны среди болот и беломорской тайги, к ним нужен особенный подход.

Лодка – северный вариант

Сюда же мы, как ни странно, добрались на поезде. По сути, это единственная гарантия круглогодичного сообщения с двумя алмазами поморской земли – деревнями Малошуйкой и Нименьгой. Дорога сюда есть, но вот, к примеру, незадолго до нашего визита в эти края по одному из мостов через многочисленные речки в глухих карельских лесах, через которые приходится пробиваться, чтобы попасть сюда из Карелии, ехал груженный металлоломом «КамАЗ». И гружен он был настолько, что мост, по которому он переезжал, просто рухнул вместе с ним в речные воды. И Малошуйка с Нименьгой оказались отрезаны от большого мира. По крайней мере, для автотранспорта. Вот тут как раз и выручает паровоз, точнее электричка, которая регулярно ходит сюда из города Онега, что уже в Архангельской области. Из нее добраться до деревень Поморского берега можно только морем, ну или по зимнику, который местами также идет по морю, да и то его открывают далеко не каждый год из-за непрочного льда. Материковая же часть – почти сплошные болота и дремучие леса. Так что, оставив машину в Онеге, мы пересели на поезд и, как оказалось, приняли единственно верное в данной ситуации решение.

Всего пара вагонов, а больше и некому, едут только те, кому жизненно важно оказаться в деревне, к родственникам, да и просто возвращаются домой с Большой земли. Везут вещи, продукты, запасаются всем необходимым, ведь дороги нет, да и помощи ждать особо неоткуда. Колоритные женщины, беспрерывно лузгающие килограммы «семочек», потертые мужички средних лет, немногочисленная молодежь в «адидасе» и наушниках.... Пара часов полусна-полубодрствования пролетела незаметно, и вот уже мы на конечной станции. Поезд переночует здесь, чтобы рано утром отправиться вновь в Онегу. На нем через два дня должны ехать обратно и мы.

Дорога

От станции народ бодро уезжал в деревню на всевозможной технике, преимущественно внедорожного свойства, и мы быстро начали соображать, кто же может нас довезти. Нет, можно было пойти и пешком – деревня от станции недалеко, – но погода и тяжелые рюкзаки настаивали на том, чтобы поиски транспортного средства велись более активно. Один из местных таксистов заявил, что сможет нас добросить, и, недолго думая, загнул такой ценник, что мы немного опешили. К тому же от него за версту несло перегаром, а вечерние приключения отнюдь не входили в наши планы. Видимо, он был настолько уверен в своих силах, что, помимо водительского мастерства, водка открыла в нем и несомненный талант коммерсанта.

Рассвет у Малошуйского погоста

Мы не без труда отпрянули от навязчивого извозчика, но машин вокруг оставалось все меньше. Становилось прохладнее, летний северный ветерок обнимал уютом и рисовал отнюдь не радужные перспективы, как вдруг появился он… Его видавшая виды желтая «Волга» повышенной проходимости (как выяснилось потом) стремительно припарковалась рядом. Из нее появился парень в темном спортивном костюме и начал быстро разгружать свой чудо-мобиль. По всему было видно, что настроен он решительно и по-деловому. «До Малошуйки возьмете?» – спросили мы, понимая, что это чуть ли не единственная надежда попасть в деревню до темноты. «Я сейчас еще людей везу, если еще не уедете, звоните, номер запишите. Алан». Он продиктовал номер и скрылся столь же стремительно, как появился.

Ансамбль Малошуйского погоста, вдали синеет Белое море

Через некоторое время он примчался вновь, но, как выяснилось, мы были не единственные желающие, и в нерезиновую «Волгу» кроме нас на задний диван влезли еще две отнюдь не хрупкие дамы, отчего ехать пришлось как в утреннем метро – без лишних галантностей.

Разбросанные, казалось, абсолютно хаотично дома все же тянулись к реке. Она – сама жизнь, она – дорога и пропитание. Старые лодки, сочные некошеные и никому ненужные травы, разнеженный черный конь, сначала неподвижно стоявший на привязи, а потом вдруг просто рухнувший на землю и растянувшийся от удовольствия на травке. Никогда не видел просто мирно лежащего коня. И никого вокруг…

Наконец дамы вышли на въезде в деревню, а мы проехали чуть дальше, к малошуйкинскому церковному ансамблю, и высадились там. Попрощавшись с деловым таксистом, мы еще не знали, что уже завтра вновь встретимся с Аланом и его стремительной желтой «Волгой». Мало того, он станет нашим проводником к еще одной поморской деревне, ради которой мы преодолели весь этот путь.

Николай Прохорович. Беломорские истории

Малошуйка встретила нас прохладным, свежим, пробирающим до костей ветерком и сырой по пояс травой в полях, где мы и разместились нашим скромным палаточным лагерем из одной палатки.

Ночью барабанил дождь, все вокруг набухло от нескончаемой сырости, каждая травинка рождала тысячи мелких капель, в которых, как в зеркале, отражалось стремительное северное лето и старинные купола Сретенской церкви. Что же будет дальше…

За чаем

А дальше чуткий сон и раннее пробуждение. Но небеса приготовили нам сюрприз, и поутру в палатку ворвалось свежее, промытое ночным дождем лазурное утро, и обещался вполне погожий теплый день, как в итоге и получилось.

Умиротворение

Мы бродили по деревне. Разбросанные, казалось, абсолютно хаотично дома все же тянулись к реке. Она – сама жизнь, она – дорога и пропитание. Старые лодки, сочные некошеные и никому ненужные травы, разнеженный черный конь, сначала неподвижно стоявший на привязи, а потом вдруг просто рухнувший на землю и растянувшийся от удовольствия на травке. Никогда не видел просто мирно лежащего коня. И никого вокруг… Нет, все же удалось пообщаться с местным мужичком. Он бродил по реке с лукошком в руках – ходил на тот берег по грибы. Лес совсем дикий – жилья поблизости нет никакого, разве только болота да мари.

Северный тройник

Мы прошли до конца улицы и повернули обратно. По пути попалась женщина с ведром. Отнюдь не пустым. Она поднималась от речки наверх к дому. Обменялись приветствиями. Спросил, не осталось ли в деревне стариков – уж больно интересно узнать хоть что-то от коренных, настоящих поморов. «Есть, мой папа, – сказала женщина. – Он здесь живет круглый год, да вы заходите, чайку попьете, он будет рад пообщаться, пойдемте проведу».

Северные тройники – как мало их осталось у нас в стране. Официально шесть. Один из этих шести перед вами: ансамбль Малошуйского погоста. Тройник – это, как правило, зимняя, летняя церковь и колокольня.

Через пару минут мы оказались внутри крепкой небольшой поморской избы. «Папа, к тебе тут гости, встречай», – бойко крикнула Людмила. «Гости?» – последовал недоуменный возглас, а вскоре вышел и сам его хозяин – высокий, кряжистый седовласый мужчина. Шел он тяжело: больные ноги и годы дают о себе знать. «Николай Прохорович, – он протянул свою крепкую сухую ладонь. – Вы садитесь, Люда щас чай поставит». Он говорил медленным надтреснутым голосом, слова давались ему тяжело и выходили немного грузными и такими же коренастыми и основательными, как и он сам.

Николай Прохорович узнал, кто мы такие. «Туристы…» – усмехнулся он, но абсолютно безобидно. Видно было, что ему даже приятно поговорить о своем наболевшем да и просто пообщаться с заезжим людом. Не часто, думается мне, к нему в дом заходят люди с Большой земли, да еще спрашивают о его нелегкой судьбе.

«Здесь и родился, здесь и помирать собираюсь», – начал с разбега он. Но потом выдохнул и настроился наконец на неспешный лад, благо тут и чай подоспел.

«Раньше коров было 200 своих да колхозных, а щас колхозных всех убрали, 240 голов было еще годов пять назад, лошади были, коровы были, и все было, и все под нож. Скоко лугов, скоко сена было, 200 голов, всех держали, сеном кормили. Я работал на ферме всю жизнь слесарем, молокопровод был, транспортеры работали, все механизировано.

Раньше в своем хозяйстве с лучиной ходили, света не было, пожары-то были, конечно, угли падают…

Дома тут остались годов с 20-х постройки, но они разные, всякие есть.

В Нименьге-то не были? Раз ехали в Онегу за бензином по морозу, берегом. С нами ехали москвичи, остановились на бугор. «Куда едете?» – говорю. «В Нименьгу». Там колокольня на боку была, они че-то подровняли там, прямее стала.

Домов старых тут много было, дак распилили на дрова, колхоз был, пилили. Все старухи уехали, удобства стали в городах, по Онеге-то там все дома побросаны. Сначала-то хорошо отопляли, а щас-то в польтах спят все, думали все время так будет!»

Семья

«Родители у меня отсюда, мой отец погиб на фронте в 44-м году. Старые-то все умерли люди, один я старый остался. Дочь у меня в Москве живет, она разыскала, она оттуда землю привезла, 500 километров от Москвы, могила 999 человек. Она была там, все сфотографировала, там ухаживают, все. Она как-то через музей сумела добиться, она в Москве все разузнала и нашла. Там находят еще, выкапывают…

А батя в танке сгорел. В 44-м году, 15 мая, четыре года промаялся, хоть бы руку оторвало или еще чего, живой бы остался…

Ансамбль Малошуйского погоста, XVII и XIX век

У нас есть похоронка, Докухин Прохор Степанович. Вот она, а вот почтовая карточка от него была. Не было бумаги, на извещении написано. Мать ревела, как получила, я помню… В 44-м шесть лет мне было. Всю жизнь ждала до самой смерти.

До войны скот держали, у каждого корова была, дед мой пас коров. У него такая была труба, он в 5 часов встанет, протрубит, чтобы всех коров доили и выпускали, и ходит вечером по дворам обратно. Он нас и воспитывал. Мы-то остались вон, шесть годов, одна еще дочь жила, умерла – моя сестра. В армию отец в 40-м ушел, а сестра в 41-м родилась.

Коров дед пас, и давали в год или в месяц шаньги, так он сам не съест, нам разделит шаньги эти. Мох этот белый, ягель, насушит его, натрет в муку и горсточку туда, в лепешки. Весной снег сойдет, и на поля на колхозные, мерзлую гнилую картошку ели, после войны-то ничего не было, так и жили.

А мужиков-то не было, и рыбачить некому было. До войны у нас и на Мурман ходили. Вот у нас Кушерека деревня, там делали йолы – такие здоровые лодки, их покупали в Норвегию. Таможня стояла. Делали в Кушереке, а продавали за границу. Кушерека хорошо жила, богато.

Война все нарушила, выжить бы… Cемга, сиг заходил… Карбаса хорошие в Нюхче шили раньше морские.

Из реки вышел – море, губа и на полной воде идешь. Раньше унежоны еще на парусах ходили. Сюда приедут, груз возьмут, муку, продукты, нагрузят карбаса и на парусе. Ой, ветер встречный, ну куда ты пойдешь, это же беда чистая. А вот ходили люди. Старуха рассказывала, один раз така моряна погода пала, на острове неделю жили. Не дает уйти, на парусе куда. Раньше так и жили. Но рыба рядом, мясо, коров держали, яйца, курицы, молоко. Рыбу ловили, селедку, в Онегу возили, пароход придет в Унежму, погрузят и в Онегу везут. Отправлял мужик, который тут рыбачил в Унежме. Он вызывал судно «Палтус» с краном, там забирали все и в Онегу. Он там солил, здоровые чаны были. Потом в мешки, грузить в карбас, а судно далеко встанет, близко не подойдет, трудились, в общем.

Деревня горела, в Верховье 21 дом сгорел в один день, не помню, в каком году, давненько. Там, за церковью, новое все, раньше старые дома были, а у нас пожар был, три дома сгорели.

Этот дом перевезенный, раньше за церковью стоял. А я привык, что лодка и все под руками. Там не под руками. На уху съездишь, на махавку комбалюшек… Махавка – железяка такая, червей накопаешь, туда привязываешь.

Море зимой замерзает, ледокол ходит до Колы. Зимой навага, удочками ловили. Отлив на 2 километра. В моряну вода морская до нас доходит. Стараемся не брать воду, когда вода приходит. А так хорошо в Малошуйке-то.

Зимник только сюда, в этом году дороги не было. Сейчас со стороны Карелии можно проехать, но вот в Онегу так сутки проедешь, а там всего 25 километров. Щас вот нельзя проехать, мост рухнул. «КамАЗ» проезжал, нагрузили много, металлолом вез и все обрушил, сейчас отрезаны мы полностью. Может быть, и сделают дорогу-то, тут ведь частники ездят все. Снабжение все через железную дорогу. Так-то дороги чистят, но бывает, что заметет и все встали…

У нас-то хоть железная дорога есть, а вот в Пертоминск раньше большие катера ходили, а щас только на самолетах, нас-то хоть вагончик привезет. У нас хорошо, дома возле речки, а вот за церковью, там не так.

У нас красиво церковь стоит на горке. Там раньше и склад был, дискотек не было, да и то хорошо. Там большой-большой крест, он так и остался в церкви, хоть и склад был, но оно никуда не делось.

Одна старуха была у нас, Ивановна, высчитывала Пасху, Троицу. Говорили: вот Ивановна помрет, мы и не узнаем, когда и Пасха, и Троица. Она одна знала, как высчитывать, чуть не сотню годов жила тут недалеко. А щас по телевизору все скажут.

У нас тут как-то на море провалились, москвичи поехали из Онеги в Унежму в апреле месяце, так далеко в море взяли и все, но их спасли. А потом машины вытащили. Они там неделю в воде были. По мобильнику позвонили, в кармане был у кого-то, хорошо там связь была. Редкий год хороший, а то все талое. Дорога в одну колею, а если встречная… За бензином ездим в Онегу».

К концу разговора Николай Прохорович заметно оживился, воспоминания и артефакты прошлого ободрили его. А чем еще жить старику?

Я вышел на улицу. По деревне плыл погожий августовский день, а перед глазами все стояли две желтые, потрепанные временем карточки, в которых вся жизнь: та, прежняя, такая короткая, оставшегося навечно молодым отца, и нынешняя – жизнь сына, уже глубокого старика. Но на душе не было тяжести, наоборот, была какая-то тихая и светлая грусть, в чем-то даже радость от этой встречи. А впереди виднелись купола Малошуйского погоста, и одноименная речка все также катила свои воды навстречу белому простору.

Церковь

Северные тройники – как мало их осталось у нас в стране. Официально шесть. Один из этих шести перед вами: ансамбль Малошуйского погоста. Тройник – это, как правило, зимняя, летняя церковь и колокольня. Раньше их было, конечно, гораздо больше. Такой ансамбль ценен тем, что это целостное произведение народного деревянного зодчества, ведь необходимо не просто поставить рядом несколько построек, но и сделать так, чтобы все гармонировало друг с другом – церкви меж собой, да и колокольня чтобы не выбивалась из общего темпа.

Как хороший оркестр – все инструменты звучат отдельно, и каждый прекрасен по-своему, но вместе создают ту самую музыку, нотки которой бегут по душе, как по струнам, словно кто-то великий перебирает эти струны нежно-нежно, и рождается волшебная мелодия, которая долго не затихает внутри, и отзвуки ее наполняют все вокруг бесконечным смыслом, рожденным из ниоткуда посреди болот и лесов Поморского берега Белого моря. Ведь это чудо – какое шикарное творение в столь же шикарной глуши без особых дорог.

Интерьер храма Сретения Господня, XIX век

А дорога была одна – море, а потом и река, или наоборот. До Белого моря здесь пяток километров, но так уж ставили деревни на этом берегу – подальше от суровых ветров да неприятеля, в глубь материка.

Когда-то деревня Малошуйка была крепкой деревней, не сказать, что богатой, но благодаря тому же морю народ приезжал разный отовсюду, торговля шла бойко. Был здесь развит и промысел, и судостроение, да и сама деревня стоит здесь как минимум с XVI века. Стоит еще и прекрасный ансамбль – незабвенный северный тройник: холодная шатровая Никольская церковь (освящена в 1638 году), теплая пятиглавая Сретенская церковь (освящена в 1873 году) и ярусная колокольня (1807 год).

Нименьга

Эта августовская ночь и рассвет выдались особенными. Наверное, само место способствовало этому.

Труднодоступная поморская деревня Нименьга, дорога с приключениями, северное сияние, заморозки. Холодный, даже морозный в буквальном смысле рассвет застал нас за сборами в ранний путь, чтобы успеть выбраться к железной дороге и единственному средству передвижения на Большую землю в тот момент – тепловозу, который должен был доставить нас в цивилизацию.

Река парила, выстуженное синевой небо обещало ясный день, и хотелось уже побыстрее дождаться спасительных теплых лучей.

Небесный фонарик

Старая деревня досыпала свои утренние сны. Вообще, когда мы собирались в Нименьгу, складывалось впечатление, что здесь практически никого нет и все давно заброшено. На деле же оказалось, что деревня вполне обитаема, по полям блуждает стадо буренок и даже несколько лошадей, которые вообще стали для нас полной неожиданностью.

Далекая планета словно аккомпанировала чуду, создавая вместе с ансамблем звездный тройник, подобно деревянным тройникам Русского Севера.́

Непроходимые болота вокруг, Семужья река, Белое море в паре километров, суровая, но такая щедрая на свои северные дары тайга, даже не тайга, скорее лесотундра. Если взглянуть на деревню с высоты птичьего полета, намного понятнее станет столь непростой характер этих мест. Что заставляло людей селиться в этих с виду неприглядных местах? Многие столетия тяжелого морского промысла, вольная и непростая жизнь. Очень хочется побыть здесь подольше, больше проникнутся духом Нименьги, уж очень скорым был наш стремительный визит в эти загадочные края. Но до рассвета случилась ночь, и она была воистину волшебной.

Преображенский храм на рассвете

Тумана было много, стылый воздух и теплая речная вода непрерывно творили его из ничего. Он поднимался клубами, стекал по пойменным лугам, стелился по полю, постоянно меняя форму и степень своей густоты и насыщенности.

Туманные тучи то и дело закрывали Преображенский храм, который то проявлялся на фоне так до конца и не потухшего северного неба, то вновь растворялся в призрачной ночи, словно далекое эхо ушедшей эпохи, прекрасный мираж с голосами живших тогда в деревне людей, поморских изб и карбасов, уходящих по речке вниз, к морю.

Лихо закручена речка Нименьга

Это была тихая летняя ночь, не слышно было птиц, лишь заблудшие вконец коровы шастали туда-сюда на том берегу, за церковью. Луга там хорошие, сочная трава не давала им покоя, и ошалелые на вольных хлебах буренки без устали работали челюстями. Падшие в ночь росы и притихший гнус были им явно в радость. А потом пришел хозяин, но разве так сразу выгонишь одуревших от свободы коровушек с сочных лугов. Заметались рогатые головы, и видно только было, как огромные туши скакали то назад, то вперед, уж больно не хотелось им вертаться домой. Но угнали наконец последних буйных бычков, и стало совсем тихо.

А туман все плыл, табунился над поморской землей, вспыхнули звезды, и вдруг вынырнула из-за клочков тумана ярчайшая красавица Венера. Появившись аккурат над шпилем колокольни Преображенской церкви, небесная богиня стала стремительно восходить все выше. Свет ее отражался в водах Нименьги, и вкупе с туманом картина была превосходной. Далекая планета словно аккомпанировала чуду, создавая вместе с ансамблем звездный тройник, подобно деревянным тройникам Русского Севера.

Храм Спаса Преображения с колокольней, XIX век

Огромная Преображенская церковь на противоположном берегу реки время от времени погружалась в непроглядный туман и, выплывая из него, была похожа на космическое создание, напоминая то ли звездный корабль, то ли мираж…

Северное сияние посреди лета

Тем временем эта ночь преподнесла еще один сюрприз, ставший полной неожиданностью, и кроме далеких звезд и планет вдали слева от храма над рекой будто вспыхнул рассвет, но до него было далеко, к тому же таинственный свет колебался и плыл, плыл над северным горизонтом. Зеленоватые лучи не оставляли сомнений – так пляшет в своем космическом танце Аврора. Далекая деревенька Нименьга посреди болот у Белого моря сделала Вселенную чуточку ближе, хотя бы на несколько часов.

Тихим комариным вечером

Вся уникальность, отдаленность и совершенно необыкновенная атмосфера этого места по-настоящему раскрываются с высоты. Только взгляните на этот потрясающий ландшафт, причудливые изгибы реки Нименьга, простор и в то же время удивительную суровость этих мест. Если присмотреться внимательнее, за рекой начинаются почти сплошные болота, мари, и для жилья они не очень годятся. Жизнь существует только вдоль реки, рядом пригодные для выпаса поля и реденький лесок, почти все оставшиеся избы стоят на этом берегу. Да и то поля эти вытянулись небольшой полоской возле реки, а дальше снова болота. Нименьга, а это, по сути, целый куст деревень в прошлом, просто окружена непроходимыми болотами. Но есть река, в нее заходит семга, Белое море в нескольких километрах, а это значит, что враг не сможет просто так обнаружить деревню, по реке можно быстро выйти на большую воду, а там уже и Онега недалеко. Остальное вторично. Думается, примерно так и рассуждали наши предки в XVI веке, когда принимали решение поставить деревню именно здесь.

Преображенский храм был поставлен в 1878 году, аккурат на излучине реки между двумя ее поворотами. Невероятное зрелище, когда огромная двухэтажная махина кубоватого храма просто теряется на фоне мощного, удивительного северного пейзажа. К слову, о храме и деревне в целом.

Вот отрывок из «Краткого исторического описания приходов и церквей Архангельской епархии» «Нименьгский приход (1896 г.). Состоит из шести деревень, лежащих по берегам р. Нименьга и составляющих Нименьгское селение с приходским храмом; из д. Юдмозерской с приписной в ней церковью в 20 в. от приходского; Пневского выселка в 50 верстах. Название пр-д получил от одноименной реки, протекающей в его пределах и впадающей в Онежский залив Белого моря (Губа Нименьга). До г. Архангельска – 269 верст, до г. Онеги – 37 верст, до ближайших приходов: Ворзогорскаго – 14 в., Малошуйскаго – 12 в. Жителей на 1.01.1895 г.: 574 м. п. и 678 ж. п., дворов 199».

Скорее всего, число дворов и жителей указано на приход в целом, но даже в таком случае цифры впечатляют. Да и сам факт того, что огромное двухэтажное здание церкви поставлено именно тут, говорит о многом. Даже соседний Малошуйский погост немного скромнее размерами, хотя храма там два.

Красивый августовский вечер плавно перетекал в золотистый закат. Не столь бесконечный, как в светлые июньские ночи, но все же достаточный, чтобы можно было в полной мере насладиться этим местом. Таким непростым, но таким сильным местом, где поет душа.

Пурнема

Мне кажется, что любой человек, идентифицирующий себя причастным к культуре, истории и территории того пространства, где он находится, живут его родные и близкие, с какой-то поры начинает задумываться о судьбах Отечества – той страны, которую считает своей, не важно, где родился или где живет в данный момент. Историческое прошлое – интересная штука. Его нельзя изменить или повторить, про сослагательное наклонение молчу. Прожитый день ушел от нас безвозвратно, навсегда. Это удивительно просто, но на этой простоте зиждется все наше мироустройство. И как известно, вчерашний день сколь не ищи, а толку не будет.

Беломорское зеркало

«… летом 1863 года»

Многогранны судьбы России, бесконечен ее горизонт, глубина исторических пластов и людских характеров. Я часто думаю, а что, если бы не революция? Как жила бы страна? Даже представить сложно – настолько мы привыкли к тому, что после 1917-го жизнь потекла совсем в ином русле.

Самое плохое в этом пространном моделировании пути великой страны не в том, куда вывела нас в итоге кривая дорожка истории, и даже не пресловутые «что делать» и «кто виноват», а банальное отсутствие собеседников. Спросить уже не у кого. Все родившиеся до революции и бывшие во время оной босыми мальчуганами и озорными девчушками оставили этот мир еще в 80–90-х годах, архивы и воспоминания не в счет, важен именно личный живой опыт. А нынешние девяностолетние старцы родились уже в 30-е и стали новыми гражданами новой страны.

Церкви Никольская (начало XVII века) и Рождества Христова (XIX век) на закате

Так и поморская деревня Пурнема. Много веков стоит она на берегу Белого моря. Издревле здесь промышляли рыбу, ходили на Мурман за морзверем. Революция и войны делали свое коварное дело, методично вытравливая из народа все то, что, собственно, и делает его народом, – историческую память, общий культурный код, веру, обычаи. Но изничтожить на корню то, что копилось веками, обтесывалось поколениями живших на одной земле людей, не так уж и просто.

Историческое прошлое – интересная штука. Его нельзя изменить или повторить, про сослагательное наклонение молчу. Прожитый день ушел от нас безвозвратно, навсегда. Это удивительно просто, но на этой простоте зиждется все наше мироустройство. И как известно, вчерашний день сколь ни ищи, а толку не будет.

Да что говорить о коренных переменах, если нормальная грунтовка до деревни появилась с десяток лет назад. Всю свою долгую жизнь (а отсчет ведется с первых упоминаний в 1544 году) Пурнема была глухой поморской деревней на Онежском берегу Белого моря. И даже в годы Советской власти с богатейшими на Онежском полуострове колхозами сносную дорогу сюда так и не провели.

Теперь до деревни можно спокойно доехать на любой технике, не опасаясь, что оставишь подвеску где-нибудь на полпути, хотя местные дорожные сюрпризы никуда не делись.

Пурнема открывалась постепенно. Только проведя здесь несколько дней, начинаешь понимать, чем дышит сегодня деревня и как она устроена. Белое море с его приливами, река Пурнема, изрезанный холмами рельеф деревни создают единое целое, взаимосвязанный организм, который живет по своим законам, а уж люди приспосабливаются, приноравливаются к нему, да порой так, что сплетаются корнями на многие поколения и не разорвешь их ничем, да и надо ли?

Поморские избы

Старожилов в деревне осталось совсем мало, буквально несколько человек, и осколки прошлого Пурнемы лихих довоенных и послевоенных лет еще живут, теплятся в сердцах, навсегда связавших свою жизнь с судьбой деревни, корнями глубоко уходя в беломорский песок.

«Да вы сходите к Галине Павловне, она у нас самая старшая в деревне, поспрашивайте ее. Только говорите погромче, слышит уже плохо, все-таки возраст», – уверял нас Александр Викентьевич Родионов, коренной житель Пурнемы, а по совместительству доктор биологических наук и профессор Санкт-Петербургского университета, заядлый грибник и радушный хозяин, исследователь людских судеб да и просто приятный собеседник, много рассказавший нам об истории родной деревни.

Галина Павловна. Вся жизнь на Белом море

Дом Галины Павловны Кузнецовой – крепкая довольно изба, таких еще, к счастью, хватает в деревне. Стараемся погромче кликать хозяйку. Через несколько минут наши усилия оправдались – в дверях показалась маленькая старушка в очках и теплом свитере. Без лишних объяснений зовет в дом.

Старые доры

Спустя некоторое время Галина Павловна с увлечением погрузилась в воспоминания, которых за ее почти девяносто накопилось немало. Нам же оставалось лишь внимательно слушать оживающую на глазах историю.

«Я в Пурнеме родилась в 31-м году, когда была коллективизация, загоняли в колхозы людей, увозили, как считалось, кулаки. А какие они кулаки были, у них на заднице штанов не было, вот соткут, дак оденут. Тогда неплохо жили, скот имели, от своего труда жили. Я с мужем 44 года прожила, у меня стаж большой.

Галина Павловна

До войны у нас были артели, кучками люди работали, потом стали соединять в колхозы. У меня отец был рыбак, в 35-м году они поехали с товарищем рыбу ловить на тот берег, в Унежму, туда, по тому берегу Белого моря. Там селедку ловили. Отец бригаду завез туда и с товарищем поехали за снастью. А такой шторм поднялся, у них один парус-то только ставили, палки привяжут, дедушка рассказывал, мне было три года, дак он мне потом всю историю рассказал, как отец был рыбаком, как утонул. Повернуло лодку, и они погибли с другом. Одного вынесло на острова, а отца вынесло в Онеге на биржу. Там женщины подобрали его, там где-то и похоронили. До Архангельска на лошадях ездили, вот рыбы наловят, возили рыбу до колхозов-то. И ездили торговали там рыбой. А оттуда привозили кому что надо. Вот муку привозили, одежду привозили, а женщины, которые молодые были в 30-х годах, – начало 40-х, они ездили в Онегу, работали там и зарабатывали на приданое, платки покупали, там с Двины приезжали, люди торговали, поедут со своим хлебом, сухарей насушат, даже воду и ту везли с дому. У кого на лошадке, а кто через море на лодке. Потом уже стали к нам с Онеги плыть пароходы.

В нашей деревне погибли 90 человек в Отечественную войну мужчин, 33 парня из них. От многих вестей не было, письма даже не приходили, не успели по письму написать, тогда на Карельский фронт везли их, строили там канал-то, и они, наверно, там все погибли. Потом начали забирать ребят. У нас школа семилетка была, да еще четыре класса некоторые учились, наши матери-то учились, чтобы умели расписаться только. Потом семилетку. Дом перевезли из Кондострова, там были дома хорошие, поповские, да всякие. Кто трудился, везде хорошо было. Несладко ели, негорько пили, а все зарабатывали. Война-то началась когда Великая Отечественная, стали забирать. Семилетку кончат, их в армию сразу, а война еще идет, они не успели доехать посмотреть, что такое война – обоз идет, а прилетит фашист, самолет разбомбит. Раньше фашист, а теперь друзья все стали опять снова. Во время войны не разбирали, отправляли, трудповинность отрабатывали. Человек трудоспособный – того забирают. Рыли между Архангельском, Неноксой и Красной горой какой-то канал, бомбоубежище, ров рыли, чтобы дальше немцы-то не прошли. Мы-то не видели немцев, к нам не летали самолеты. До Архангельска долетали, там, за Архангельском, аэродром у них был».

О трудах и заботах

«Хозяйства имели, скота, коров имели, масло делали, продавали, ездили с торгами. В Архангельск поедут на лошадках, дороги-то ведь тогда были не разъезжены еще, теперь-то уж все тропы расширены. У нас-то весь лес теперь вырублен, а был лес тут такой, и вот все вывозили куда-то. В Архангельск ездили с рыбой, – наловят рюжами, и бабушки ловили на удочку, так и жили люди. Продадут, мешок муки привезут, или там еще чего-то, или одежду каку-нибудь. Но потом, когда образовались колхозы-то в 39–40-м, я-то родилась, дак колхозы только начали организовываться. И так с натяжкой заходили в колхоз, не хотели, они свободно работали, зарабатывали. Но богачей не было у нас в деревне. Вот деревня Лямца, там лоцмана были, те уж побогаче были, и дома у них побольше были. Но не каждого тоже брали в лоцмана-то. Суда они проводили, иностранные пароходы в Онегу сходили, в Кемь, в Карелию туда ездили. На карбасах тоже наши туда ездили с картошкой. Картошку возили, туда продавали, здесь ро2стили, но не было сбыта. Килограмм сто наберут, а что-нибудь надо купить было, детишек ро2стили, школа семилетка. Вот эта школа сгорела. Потом новую школу построили, кирпичную, стало восемь классов, а теперь уже девять, а учить некого, детей нету. Война-то много увела, самые лучшие мужчины ушли на фронт, женщины остались. У кого один ребенок, у кого два. А потом кто остался в живых, потом расплодились, и по 10 детей стало, и по 8. Детский садик у нас был раньше.

Ростили капусту, морковку, яровые, ячмень, рожь и даже пшеницу старались. Народу-то много было до войны, все люди работали в колхозах.

Сама ходила, колоски убирала. Раньше косой косили, потом машины стали давать, жнейку дают и комбайн, только он не работал, комбайн, пригонен был, ходили, смотрели».

О прошлом

«Отец у меня погиб рано, на рыбалке, а мама работала в сельском хозяйстве, косила, с 1900 года она. А бабушка любила удочкой половить рыбу, а дедушка тоже ходил на море, но он сердечник был, да и старенький, дедушке было 80 лет, помер. Интересно рассказывает, как в церкву на праздник молебен был, к Троице, там церкви есть, разорены одна, втора-то така стоит еще. Ходили вот, дождей долго не было, с иконами ходили кругом. Бабушка, скажет, нарядятся, сарафан наденут, платки. Почитали, но в 30-х годах уже разорили все церкви у нас. Коммунисты-то пришли такие новые, свои местные, и погнали людей из деревни, само лучших-то людей, работящих, их всех выселили, дома остались, вот дома еще стоят, потом заняли дома, а они уехали, кто на Мурман, все больше в Мурманск уезжали и в Беломорск. А я уже родилась при советской власти, отца не стало, и мама с бабушкой, дедушкой».

О рыбе

«У меня семья рыбацкая, брат у меня в Архангельске выучился, потом в Риге доучивался и плавал на пароходах, механиком был брат, младше меня. И многие так у нас уезжали и погибали…

У нас рюжки ставили и продольниками ловили, одна палка, другая и с крючками. Семга далеко в реке, она знала свое время, когда идти. А у нас больше у берега ловили камбалу, раньше сиг попадал, теперь не выловишь, а раньше дак ловили навагу, камбалу, корюшку, на селедку ездили, ловили селедку, морзверя били, ездили на зверобойку. На таких судах ходили – Дежнев был, ледокол-то их увозил в море. Они даже до Ньюфаундленда доходили. У меня муж девять весен ходил на зверобойку. Ой, сказывал, придешь убивать этого зверя-то, а он на тебя глядит, черные глаза и слезы… а что – надо, бельки… Жалко вот. Ледокол большой был. На зверобойку сходят, заработают и что-нибудь приобретают, дома перестраивали все. Теперь-то хорошо, были б деньги, лесу, досок да всего дают.

На берегу стоит склад, рыбу там принимали. Так рыба-то хорошо ловилась, навага идет на нерест – это запрет, а потом опять ловят. Обозы, все на лошадках возили до этого склада. У нас отряд, 19 лошадей придет с рыбой, на складе рыбу укладывали в корзины еще, крытые корзины были, укладывали и увозили, самолеты летали за рыбой-то. Я вот сама грузила самолеты-то. Сани затянем в склад да наложим мешков с рыбой, или корзины там плетены были, к берегу самолет сядет, спихнем сани, сгрузим, опять. По 19 прилетало самолетов за сутки. Один садится, второй взлетат с рыбой, вот мы успевали грузить, «аннушки» маленькие летали. Первый самолет прилетел, я рейс открывала, я работала кассиром в конторе колхоза.

Карбасы здесь не шили, покупали, доры назывались. Корову имела я, госзаказ выполнить, 360 литров молока надо государству было отдать. Носили на маслозавод, вырабатывали козеин. Маслозавод был в том конце, вертели бочку, масло сбивали. Наше масло ценилось, мастера у нас ценились, хороши были, свои местны. Коров держали, на маслозавод сдавали, там вырабатывали и творог, и масло. Наш колхоз был «Беломор».

О храме

«В церкви склады были, зерно хранили, а больша церковь была – клуб был, плясали, концерты ставили, а потом в том конце выстроен клуб был каменный. Я в том конце не бывала восемь лет – ноги больные, мне таблетки принесут дети-то. Колокол большой был, его спилили и повезли на пушку, говорят, пушку с него сделают, как война началась, спилили. Во время войны колхоз зерно хранил, ростили капусту, репы наростят. Трудодни зарабатывали, но не ленивый народ был, трудолюбивый. Потом стали косилки давать, жнейки. Стали убирать поля уже не вручную, а то раньше серпом бабки жали. Ферма большая была, вон сгорела». От себя добавлю, что храм Николая чудотворца (зимний 1618 г.) старейший на всем Беломорье. Он был закрыт в 1930 году и использовался как склад зерна. А в церкви Рождества Христова (летний 1860 г.) располагался клуб. С 2015 года этот храм взял под свою опеку Благотворительный фонд «Вереница». Благодаря труду волонтеров мы можем видеть его на своем месте.

О дорогах

«Дороги не было раньше, зимник был, на лошадях ездили, от деревни до деревни ездили. Лямцины приедут к нам, потом поедут в Нижмозеро, а там легче было – в Кянду, а там машины уже ходили. Летом пешком ходили, обмен почтой только был. Хорошо хоть така дорога сейчас стала. Света до войны не было. Лямца, Пушлахта, Нижмозеро, Луда, Лопшеньга, Яреньга почту носили. Женщины наберут письма, газеты, от деревни до деревни идут. У нас вот Пурнема до Нижмозера, так встречались на половине, 15 километров идет Пурнема, а навстречу идет с Нижмозера человек, и обмен идет почтой».

P.S. Уходят старожилы, светлая память Галине Павловне.

Лямца

Автомобильная дорога до старинной и труднодоступной поморской деревни Лямца, что на Онежском берегу Белого моря, появилась всего несколько лет назад. Вернее, до самой деревни обычной дороги нет. Как всегда, все непросто и запутанно, но тем интереснее, согласитесь! Впрочем, обо всем по порядку.

Белое море в сердце

Будучи в Пурнеме – крупной деревне в 25 километрах от Лямцы, до которой есть неплохая грунтовка (тоже появившаяся не так давно), мы начали узнавать, как добраться до искомой деревни. Дело в том, что совсем недавно дорог тут не было совсем, был только зимник до Пурнемы из города Онега, который ближайший крупный населенный пункт отсюда. До самой Лямцы можно доехать в отлив прямо по берегу Белого моря, но сделать это даже на проходимом транспорте не так просто, как кажется. Кроме того, в полную воду не проехать, и вообще есть шансы надолго увязнуть в береговой няше. Поэтому этот вариант был отвергнут. Запомнился тогда диалог с пурнемскими примерно такого содержания. Вопрос: «Как до Лямцы можно доехать?» Ответ: «Так-то дорога есть. Люди-то ездят». Вопрос: «А мы проедем?» Ответ: «Не, вы не проедете». Да, оптимизма после таких разговоров прибавляется, ничего не скажешь.

Улочка

После некоторых усилий выяснилось, что от Пурнемы есть грунтовка, владеет которой местное лесозаготовительное предприятие, фактически это частная лесовозная дорога, но несколько улучшенная. А уже от этой дороги уходит в сторону Лямцы простая, в ширину конных саней дорожка через тайгу, топкие низинки и холмы. Петляя мимо дремучих елей и реки Лямца, после 6 километров пути выходит она прямо в деревню. Кстати, о длине маршрута тоже у всех разные представления. Нам называли и 3, 4, и порядка 7 километров, но по факту там около 6 километров лесной тропы. У всех разные ощущения расстояний, и верить на слово сложно, особенно тем, кто живет здесь уже давно, – привыкает организм к трудностям, и километры таежных троп сокращаются в голове до привычных ориентиров: вот поворот реки, вот болото, а вот старый ельник. И идется проще, когда знаешь каждый поворот лесной дорожки.

Итак, день уже уверенно перешагнул за вторую половину, а мы мчались по накатанной, но весьма холмистой грунтовке в направлении Лямцы. Через какое-то время взору открылась самая настоящая стоянка прямо вдоль леса, на которой теснились буханки и видавший жизнь четырехколесный транспорт разных мастей. Видимо, нам сюда. Машины здесь бросают и идут прямиком по лесу. Так надежнее.

Сказ о том, как деревня мужика потеряла

По импровизированной лесной стоянке расхаживал среднего роста мужик в энцефалитном костюме и болотниках. Он периодически нервно курил и, казалось, чего-то ждал. Мы узнали у него дорогу на Лямцу, облачились в сапоги, ибо без оных преодолеть предстоящий путь было просто невозможно, и были готовы ко встрече с неизвестностью, которую таила тропа. Первое, что спросил мужик: «У вас выпить нету?» Солнце печет, штиль, комарики то и дело покусывают, вокруг ведь тайга да болота. Рожа у мужика красная, легкое амбре, в общем, видно, что организм уже подготовлен к чему-то большему. Пить, несомненно, хотелось, но лишь воду! Тогда он спросил, не встречали ли мы почтовой буханки по дороге, но ничего подобного не попадалось, кроме пары лесовозов, промчавшихся со скоростью космического челнока по грунтовому хайвею. Мужчина в энцефалитном костюме посетовал, что уже который час ждет на дороге почту из Пурнемы, и продолжил задумчиво курить в поисках истины.

Река Лямца и Мызок

Уточнив путь, мы перешли грунтовку, небольшой мостик и вторглись в пределы беломорской тайги. Сразу стало понятно, что перед нами девственный лес и старинная дорога, которой пользуются уже давно, чтобы попадать в Лямцу. По ширине тут может пройти квадроцикл, но есть весьма заболоченные участки. Порой сапоги уходили в черную жижу чуть ли не под самый край голенища, под ногами постоянно чавкало и булькало, и это август, далеко не самая мокрая пора. Остается только догадываться, каково здесь весной или поздней осенью. Тем не менее по-другому на обычном автомобиле сюда не добраться. По пути нам встретилось несколько человек, все они возвращались в цивилизацию. В какой-то момент дорожка выходит к высокому берегу реки Лямца, значит, деревня уже близко. Через некоторое время навстречу мужик. Поравнялись, спрашивает: «Вы тут мужичка не встречали? Почту ждет». – «Видели мы у дороги мужчину, ждет, точно», – подтвердили мы. «Так почту он пошел встречать, давно нет чего-то, уже вернуться должен был, с утра ушел». Тут стало понятно, что в деревне ждут не только почту, но и того самого мужика в энцефалитке, которого, видимо, совсем обыскались.

Пройдя еще немного, замечаешь мирно пасущихся на песчано-травяной косе пару черно-белых коней – все, что осталось от некогда большого табуна.

Идем дальше, до деревни уж рукой подать, отпыхиваемся, жаркий день выдался, комариный. Начались пожни, попался старый, полевой «уазик». Вдруг навстречу еще один мужичок, взволнованный весь, какой-то растрепанный, идет, как в городском парке, пустой. «Вы тут мужчину не видели? Он за почтой пошел, да нету до сих пор, иду вот искать». – «Да вы не волнуйтесь, – уже привычно ответили мы, – стоит ваш мужчина на дороге, ждет, все нормально». – «Стоит, значит, ага, ну тогда не пойду за ним, – обрадованно сказал незнакомец. – Меня Лехой зовут». Он протягивает широкую ладонь, улыбается, от него исходит тонкий запах спиртного, на уровне парфюма «Шипр» практически. Знаете, как раз тот случай, когда вроде как запах есть, но человек при этом только здоровее, веселее, и все еще впереди.

Леха бодро зашагал обратно в деревню, ну а мы гадали, кто же следующий направится на поиски пропащего. Вот уж и правда, потеряла деревня мужика, днем с огнем ищут. Тот случай, когда простая жизненная история превратилась во вполне сильный образ – потерянной деревни. Где же хозяин? Сгинул он в хмельном тумане сизых дней и все ждет, все ждет чего-то на обочине судьбы. Только вот дождется ли? Хочется в это, по крайней мере, верить.

Лямца. В деревне

Лямца открывается путнику не сразу, вначале дорога проходит сквозь ряд приземистых домиков с непременной светелкой – окошком на «втором этаже» под козырьком крыши, потом она поворачивает на основную улицу, и постепенно взору открывается оно – Белое море, благодаря которому жизнь здесь появилась много столетий назад, а русские пришли сюда чуть ли не в XII веке. По крайней мере, уже в 1556 году в селе Лямца было четыре деревни: Верх (Верховье), Остров, Колония, Низ. Селение состояло из 20 дворов и 41 тяглового крестьянина. А в 1616 году Лямца была куплена Соловецким монастырем. Издревле занимались тут морским, звериным промыслами. Славилась Лямца своими лоцманами, которые составляли вольную артель для проводки судов, в основном иностранных, от Летне-Орловского маяка в Онегу, Беломорск и другие порты Онежского залива.

Пройдя по деревенской улице, замечаешь, что все избы стоят «глазами» на море, а там… красота. На фоне закатного неба выделяется гребень прибрежного холма. Местные зовут его Мызок. Внизу течет река Лямца, отчего старинное название деревни Усть-Лямицкое. Связка река-море придает деревенской жизни невероятный импульс. Это родная река для семги, которая поднимается по ней на нерест. Ну а «море – наше поле», как говаривали поморы, тут уж не поспоришь.

Пик отлива уже был пройден, и начинался прилив – вода стремительно заходила в реку, отчего Лямца набухала и разливалась. Пройдя еще немного, замечаешь мирно пасущихся на песчано-травяной косе пару черно-белых коней – все, что осталось от некогда большого табуна. Раньше вообще на Онежском берегу хозяйничали лошади. Они же основной транспорт на Онежском полуострове еще несколько лет назад, когда в Пурнему и Лямцу вел только зимник. Мы присели на обрывистый берег и затаились. Хотелось хоть ненадолго остановить время, прислушаться к шепоту волн, холодеющему с вечером ветерку… Лошади неспеша двинулись друг за другом по прибрежной гальке, а мы все смотрели на дальние беломорские мысы, на прибывающее на глазах море и столь же быстро уходящее за угор солнце. Пора торопиться, ведь впереди обратный путь в ночь через тайгу…

Лямца и англичане

А еще в Лямце нельзя пройти мимо внушительного двухметрового чугунного креста на пьедестале из пушечных ядер. Крест сей был отлит на Александровском чугунолитейном заводе в Петрозаводске в 1858 году, доставлен в Лямцу в 1860 году, но только через семь лет был установлен в деревне, но не там, где он стоит сейчас. Раньше он находился на Ильинской горке и был виден издалека. Мне не удалось найти сведений о том, когда крест был перенесен, но, видимо, молодой власти он явно мозолил глаза, и его убрали ниже, да так, что теперь сразу и не заметишь. Кстати, на горке стояла и Ильинская церковь, которую поставили еще в 1691 году вместо сгоревшей теплой церкви. Ильинская же стала холодной, но с отапливаемой трапезной. Представляю, как гармонично вписывалась церковь в окружающий пейзаж и как легко, словно в полете, смотрелась она на горке. В 30-х годах ХХ века церковь была разрушена активистами-комсомольцами, а в 1855 году пострадала незначительно. И вот тут мы как раз возвращаемся к кресту. Надпись на нем гласит: «Памяти отражения неприятельского английского парохода фрегата государственными крестьянами селения Лямца в день 27.06.1855 г.». А еще вот такая надпись-послание всем нам: «Ручаемся за свое потомство, что и оно будет в память нашу поддерживать его в отдаленное время».

С крестом

Не буду пересказывать историю, скажу лишь в двух словах, что, когда шла Крымская война, англичане пытались прервать внешнюю торговлю России через ее северные порты. Дважды они пытались взять беломорское побережье. Еще в 1854 году англо-французская эскадра совершала разбойничьи походы на наши деревни. Были они и в Лямце. Тогда местные скрылись в лесу, и неприятель высадил десант. Но обнаружить кого-либо на берегу не удалось, и англичане взяли лишь пару бычков, барашков да кур.

В 1855 году состоялась вторая попытка, но уже в этот раз на деревню полетели сотни ядер и бомб, обстрел шел несколько часов. Из-за мелководья корабль не мог подойти близко, и было две попытки высадить десант, но местные мужики, вооруженные старыми промысловыми ружьями и одной пушкой, дали такой внушительный отпор, что англичане убрались совсем. В итоге отличившихся наградили медалями и вручили по 5 рублей серебром, а из найденных в деревне бомб и ядер и соорудили пьедестал для памятного креста. Ну а подвиг простых крестьян из деревни Лямца стал известен не только на всем Беломорье, но и далеко за его пределами. Жива эта память и сегодня.

Виктор Борисович. Гармония с природой

Побродив по деревне и насладившись замечательным, начавшимся совсем недавно приливом, вольными лошадьми и бронзовеющим закатным побережьем, мы настраивались на обратный путь, ведь предстояло вновь идти по лесу, а белые ночи уже, увы, позади. Не покидало ощущение нехватки чего-то важного, помимо собственных ощущений хотелось о многом расспросить местных, тем более у глухой деревни такое героическое прошлое. Но по улицам носились мальчишки, собаки, иногда проходили женщины с колясками (на лето сюда приезжает много народа), да какой-то мужик стучал в закрывшийся недавно магазин. Может, это тот самый, который за почтой ходил? Но энцефалитки на нем нет, да и вообще не похож он на нашего героя.

Виктор Борисович

Уже на обратном пути вновь тот самый памятный крест. У оградки небольшая деревянная чурочка и безмятежный человек в камуфляжном костюме. Он то и дело делал магические пассы руками – отмахивался от назойливых комаров, тем более что стоял полный штиль. Подхожу, здороваемся. Передо мной далеко не старый сухощавого вида мужчина. Видно было, что вечерняя прогулка доставляет ему если не удовольствие, то хотя бы пользу, умиротворенный его вид настраивал на неспешный разговор. Виктор Борисович поведал о прошлом и настоящем Пурнемы, о горестях и радостях труднодоступной поморской деревеньки. Приглашаю к этому разговору и вас.

О рыбалке и рыбе

«Рыбу добывали, навагу зимой вертолетами возили, тракторами, на лошадях, много наваги ловили. Мы не знаем, куда она уходила, наше дело до Нижмозера, до Пурнемы привезти было. Там машины приходили, три раза вертолет прилетит, в Архангельск уже увозили. Было дело, что на море был аэродром сделан. Это я, наверное, первый год еще только родился, что на море садились маленькие самолеты, с моря корзинами подцепляли и увозили. Раньше рыбой жили, овец, коров держали, так рыболовецкий колхоз. И щас даже считается колхоз. У нас ферма есть даже, но щас пять колхозов, все на полуострове объединили, в одно сделали, но это хуже для таких, как мы. Раньше овец держали в каждом доме, и семги было очень много в реке. И сейчас заходит, не так много, но идет. Все лето идет, пока река Лямца не станет. Также Онега-река, Золотица тоже на полуострове. Кумжа, в море камбала, навага, корюшка, бычки морские, горбуша. В прошлом году очень много ее было здесь. Горбуша уничтожает нерестилища, форель уничтожает, семгу выбивает из того места, где семга нерестится, а горбуша приходит и ее сгоняет. И она наносит ущерб. Я насмотрелся, сам видал, как она ее гоняет. А река местами мелкая, тут ручей, можно сказать.

Отлив на Белом море

Она щас заходит ночью, в основном летом, воды мало, а ей все равно, до 25-го километра заходит, дальше не идет, нерестится, обратно спускается уже, цвет меняется у нее, икру выносит, обратно спускается, уже мясо у нее белое, у семги, также у кумжи. Кумжа, она уже заходит в августе. И семга тоже. Но в этом году горбуши нету, а там вверху щука водится, окунь. Раньше большая была щука, но рыба-то никогда не выловится, никогда. Человек погибнет, а рыба не погибнет, если только не взрывать, не травить. Она снова вырастет. А лес на полуострове стали рубить, и ее меньше стало. И озера меньше стали. Пусть люди ловят, просто на нерест я бы сократил бы, та же щука. А так ей ничо не будет. Раньше, я помню, семги меньше еще было, а щас даже больше стало, щас уже третий год не рыбачу, ноги больные, но щас больше пошло, пусть не шумят люди».

О медведях

«В прошлом году на Нижмозере, мужик говорит, медведь все избы подчистил. Если медведица, так может помять, только медвежат к себе не подпускать, главное – не бежать от нее, стоять не шевелиться, покричал или еще чего, а если тебя не видел, пусть лучше мимо пройдет, да и все.

Вон Толик-охотник встречал, так его на дерево загнала. По осени дело было. Увидел, медвежата ходят, ее саму-то не видел, а она потом смотрит – бежит, и на дерево, не успел ничо, парень живой, не даст соврать. А так не бойтесь, если медвежонок к ногам, ему играть надо.

Был раз один у меня с медведем – увернулся, другой раз собака не дала, а третий раз, помню, в избушку успел заскочить. Изба рядом была, медвежонок на дерево, там лиственница стояла, я понял и в избушку, темно было, в конце сентября, а она малину ела. Тогда уже не страшно было, медвежонок большой, просто он у нее рядом со мной был на дереве.

По зиме как-то медведь приходил, по машине ходил прямо по крыше, так помял.

Сейчас-то многолюдно, люди ходят по тропе. Помню, как-то днем я тут ловил, стоял у реки. Смотрю, он ползет на горе по глине этой, на деревню смотрит, тут трактора ходят, туда к морю спустился. А че, воды в реке много было, никто не перейдет, он уже знает свое. Не бойтесь – самое главное».

Гридино

Дорожка в Гридино долго петляет сквозь карельскую тайгу мимо болот и сотен озер, блюдца которых то и дело поблескивают сквозь сосняк, а порой выбегают прямо к грунтовке. Добрых сотню верст пробираешься сквозь дебри к берегу Белого моря, где среди многочисленных островов в Гридиной губе распустился каменный цветок – старинная деревня Гридино.

Беломорские болота

Болота зимой

Грунтовая дорога до деревни появилась только в 80-х годах прошлого века, что позволило сохранить экосистему Гридино, ее застройку, хотя сильно старых изб здесь нет. Но есть здесь своя непередаваемая атмосфера старых деревянных лодок, рыбы и вечных приливов-отливов, которыми так богато Белое море.

Гридино поражает даже бывалого путника, деревня просто «растет» на камнях. Никогда прежде не видел я подобного. Скальный берег, нагромождение гранитов: то ровные широкие плиты, то валуны и жмущиеся к ним избы… Зачастую такие гранитные основания составляют неплохой фундамент, и ситуацию, когда дом просто врастает в землю, а нижние венцы уходят вглубь, здесь представить себе невозможно.

На заслуженном отдыхе

Когда находишься тут, не покидает ощущение некого хаоса: избы разбросаны на пригорках и гранитных плитах, а сверху на одной из красиво доминирующих скал нараспашку беломорским ветрам гордо реет крест.

Однако, как и в современной синергетике, из хаоса вырастает порядок, и все здесь устроено так, чтобы амбары да бани защищали от ветров, а окружающие скалы скрадывали от неприятеля.

Снежной зимой

В начале XVII века пришедшие в Гридину губу монахи Соловецкого монастыря основали на глухом берегу Белого моря соляной промысел. Первоначально усолье составляло совсем небольшое хозяйство в пару дворов. Но потом поселение стало разрастаться, и помимо карел появлялось все больше русских поселенцев.

Зимняя деревня – это особый мир, пространство линий и перекрестий, изгибов крыш, искрящихся шапок белого снега погожим днем и укрытое ватным одеялом в день ненастный, коих на суровом беломорском берегу хватает.

Я ходил по деревне, карабкался по скальным уступам, обходил лужи и небольшие, напитанные влагой моховые болотинки между камней, ступал по шатким мосткам-тротуарчикам, проложенным по основной улочке у самого берега между лепящихся у воды на береговых гранитах изб, и мысли мои постоянно крутились вокруг одного вопроса: почему здесь поселились люди? Почему выбрали эти, не совсем приспособленные для жизни скалы, где ходить-то непросто, не то что жить. А как же сурово здесь зимой или еще пуще в межсезонье. Ведь и электричество тут не так давно появилось. Посмотреть на гридинскую зиму довелось на следующий год. Камни были скрыты под слоем снега, его тут выпадает много – зимующие в деревне «Жигули» были занесены почти под самую крышу. Зимняя деревня – это особый мир, пространство линий и перекрестий, изгибов крыш, искрящихся шапок белого снега погожим днем и укрытое ватным одеялом в день ненастный, коих на суровом беломорском берегу хватает.

Интерьер Никольской церкви, середина XIX века

Самым «вкусным» было бродить по отливной кромке морского дна и смотреть на обнажившиеся сходни, веревки, перевернутые старые карбаса, сети… Все это морское хозяйство говорило лучше любых исторических справок и энциклопедий.

Есть тут и своя церковь, конечно же, Никольская. А какой еще быть в старинной поморской деревне, где море, как говорят поморы, «наше поле». Где море и кормит, и одевает, оно же и забирает… На деревенском кладбище много староверских могил, 49 надгробных сооружений являются объектами культурного наследия – только представьте!

Церковь тут тоже необычная. Рублена она в середине XIX века. Видимо, раньше это была простая клетская часовня, потом к ней прирубили алтарь да надстроили звонницу, которая была утрачена еще в 50-е годы прошлого века. Стоит она, как и другие избы, просто на гранитной плите, зато какой фундамент – не сгниет! Сейчас реставрацией церкви активно занимается общественная организация «Общее Дело», и благодаря им мы еще можем видеть Никольскую церковь в своем практически полном историческом обличье, а ведь были все шансы не застать ее даже в таком виде – еще бы немного, и она рухнула.

Идет гроза

Есть тут даже свой частный музей, попасть в который, к сожалению, не удалось по причине болезни смотрительницы, а посмотреть тут есть на что, поскольку есть в Гридино вещи из местного быта и промысла, увидеть которые можно только здесь, своеобразные культурно-исторические эндемики.

Ирина Александровна. Хранитель времени

Несмотря на недомогание, Ирина Александровна – хозяйка музея, замечательная рассказчица, рукодельница да и просто обаятельная женщина – приняла нас у себя в избе и многое поведала из прошлого Гридино, благо сама занимается восстановлением исторического прошлого по крупицам, собирает фольклор, сказания, сидит в архивах и метрических книгах. Ее рассказ стал самой настоящей находкой, ведь где еще так подробно можно узнать об уникальном Гридино. В который раз убеждаюсь, что сохранность исторического наследия места зачастую лежит на плечах преданного своему делу человека.

Консервационные работы на Никольской церкви

«В 1629 году сюда приехали двое из Соловецкого монастыря, чтобы здесь устроить соляную варницу. Видать, место им понравилось, потому что в 1635 году было первое упоминание о Гридино как о населенном пункте. Вот с этого времени мы и ведем свое летоисчисление. В этом году 386 лет. Здесь жили поморы. Поморы – это русские, такие же как крестьяне, только они не занимались сельским хозяйством, а занимались рыбной ловлей и добычей морского зверя. Рыбу ловили здесь, прибрежным ловом занимались и на мурманском берегу. Весь мурманский берег был усыпан становищами – не только наша деревня, все беломорские берега. Каждое в определенном месте. Наше становище, например, называлось Восточная Лица. Это восточный берег Кольского полуострова. Потом колонизация в XIX веке началась, образовали колхозы, населенные пункты небольшие, а потом – перестройка, а щас там все закрыто, только иностранцев возили рыбу ловить.

Белая куропатка

Кроме рыбной ловли занимались добычей морского зверя. Те, кто не мог уйти на дальние промыслы, занимались здесь, по берегам ловили нерпу. А вообще освоили Шпицберген, который называли Грумант, и Новую Землю, ну и тут близлежащие острова, на Колгуев, на Рыбачий тоже ездили. Вот туда. А так как туда дальний путь, когда они прибывали на дальние острова, начиналось обледенение берегов, где ловить-то зверей. Они там зимовали и только следующей весной начинали вот эту добычу. Потом уже за ними приезжал хозяин судна в конце августа – начале сентября, и они уже ехали домой сбывать добычу. Ну, естественно, не в Гридино (тут-то где?), они ходили в Архангельск, на ярмарку ехали или в Норвегию, очень была тесная связь с Тремсе и Варде, и, чтоб можно было как-то общаться и торговаться, наши и норвежские рыбаки придумали язык жаргонный. Язык они сами называли «моя-по-твоя». Официально его называли кто «руссонорд», кто «руссонорт», а еще я прочитала «руссонордск». По-разному. Там мало слов, 300–400 слов всего, слова просто взяты с норвежского, финского, русского, карельского, саамского языков, – в общем, такой вот сброд, кому какое слово понравилось, какое слово закрепилось. У меня очень мало слов с этого словаря. А вот поморского языка именно с Гридино у меня 2000 слов собрано. Может, даже больше, не знаю точно. Пока еще бабульки были живы, я успела урвать, надо было раньше, но ума раньше не было.

В Норвегии поморский музей есть, у нас ни одного. Они еще сохраняют эти слова, у них есть ансамбль, который песни поет с использованием этих слов. Видимо, государство как-то поддерживает. У нас такого нет, многие не слышали про такой словарь.

Рассветные ритмы

И вот там, представляете, сидишь полтора года, света нет, выйти невозможно, зимой метели постоянные, морозы, полярная ночь, куда пойдешь. И вот сидишь, думаешь, как там дома, может, вообще дома нет, война какая-нить, приехали, все разграбили, может, кто-то появился, кто-то пропал, все время мысли, и, чтобы как-то мысли эти в другую сторону направить, что мне понравилось, мало того, что они сочиняли сказки, песни пели, как-то себя пытались развлечь, они вили веревки. Брали какое-то количество конопли и вили веревки. Когда конопля кончалась, потому что много они взять с собой не могли по разным причинам, они расплетали веревку, а потом по новой сплетали. Вот так, чтобы руки были заняты, потому что мозги работают в сторону рук. У них начинались массовые галлюцинации. Я в двух статьях читала, например, вдруг в дверях избушки все видят: появляется красивая девушка. Откуда взялась? Она молча стоит, на кого посмотрит, тот утром не проснется. Скорбут, цинга. Но редко бывало, что пророчество ее не сбывалось, ну и приходила она не каждый день. В другой избушке всем казалось, что пришел черный кот. Не знаю, почему они возникали, может, потому что закрытое пространство…

Саврасовские мотивы

Поморы пытались лечить, не знаю, является ли скорбут отдельным заболеванием, или это разновидность цинги. Там же питание однообразное, лекарства нету никакого, и когда они видели, что апатия у человека возникала, вялость, они рюкзачок человеку, туда что-нибудь тяжелое, и в какую-нить расщелину или яму запустить, и он должен оттуда выкарабкаться. Если выйдет, то жить будет, то есть пропотеет как следует, жизненный тонус появится, – если нет, то ничего поделать не могли.

Был случай, когда с Архангельска шесть человек, судно у них разбило, а суда были маленькие, до 16 человек парусники. Так вот, они вынуждены были шесть лет на необитаемом острове жить, спаслось пятеро. Один не выжил, потому что отказался есть мох, вот от цинги он и умер.

Перед грозой

Здесь у них такая жизнь была всегда до революции. Если не было войны. Гридино принимало участие в Крымской войне. Она не только на Черном море, но и на Белом море, и на Дальнем Востоке. Нас в школе не учили этому, учили, что только на Черном море. Здесь в 1852 или 1853 году летом ходили суда англичан и французов. Они обычно сжигали деревни и убивали жителей.

Чтобы спасти жителей, правительство каждому населенному пункту поставило по одному офицеру. Нам попался умный офицер. На Калгалакшу и на нас. Калгалакша 20 километров от моря, никакое судно туда не поедет, естественно, он остался в Гридино и поставил пост на самой верхней точке, очень далеко видно эти неприятельские суда. Когда только появлялось судно, собирали весь скот и с людьми в лес уходили. В результате небольшой ущерб наносили. А для чего они в села ездили? Во-первых, у нас в селах было очень много старинных старообрядческих книг, которые и в те времена считались ценными, очень много было икон и с Выговского монастыря, и с Соловецкого монастыря, икон было очень много в домах, у женщин были наряды, расшитые жемчугами, – это тоже богатство, ну и самое главное: им нужна была пища, и скот им нужен был. Соседняя деревня – не помню, как ее называли, – так там все истребили, ружья у них были, думали, сумеют отбиться, но не сумели. Гридино осталось без потерь. Этот документ есть, отчет этого офицера.

Карбас

Когда началась революция, я не знаю, когда она до нас дошла, потому что первые документы сельсовета сохранились 1928 года. То ли с 1928 года здесь сельсовет организовали, то ли раньше – не знаю, но первоначально пытались забрать суда у судодержателей. У нас купцов как таковых не было, это же надо было патент купить, то есть официально они не считались купцами, хоть были богатыми людьми. Мой прадедушка имел свою шняку – лодку большую. Это я так случайно узнала, хотя никаким купцом он, естественно, не был. Но тем не менее пытались изъять у них эти суда, но никак не могли. Я долго не могла понять: ну как это – пришли, корову забрали и ушли, не спрашивая ни о чем. Почему здесь-то их спрашивали? Ходили за ними. А они, оказывается, взяли свои суда и где-то потопили, и все. Ни мне, ни людям. Поэтому стали создавать артели родственные. У кого-то лодочка, у кого-то сети, стали потихоньку ловить рыбу. И уже в 1930 году только был образован колхоз, который назвали «Победа». И вот его закрыли в 2008 году только лишь.

Мой дедушка был избран председателем четыре раза на разные сроки, они там переизбирались. И во время его правления колхоз принимал участие в ВДНХ в городе Москве. В 55–56-м годах заняли второе место. Они представлялись именно как колхоз семужный. Я не видела, но, говорят, на ВДНХ очень долго была фотография дедушки с большой семгой. Не знаю, есть там сейчас, может, и фотография где висит.

На отливе

Когда началась война, население было 400 или край 600 человек. С Гридино на фронте воевало 84 человека, мною установлено. Получается: каждый пятый, считая детей. Так вот из тех, которые на фронт ушли, только 20 человек вернулись живыми, остальные не вернулись. Из них 20 человек известно где похоронены, остальные пропали без вести. Четыре были в лагерях, один был в концлагере, один вернулся, вся спина была в шрамах, били металлическими плетками, шишки такие остались, но ничего не рассказывал.

Очень много на фронте было, кроме того, девушек забирали в госпитали прачками, забирали на лесозавод, чтобы лыжи изготавливать, периодами забирали. Очень много было награждено медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Конечно, на фронт нужна была еда, поэтому ловили рыбу. Сутками буквально. И все это было на женщинах. Здесь фронта как такого не было, здесь была прифронтовая полоса. Немцев и в Кеми не было, но они хотели разбомбить мост, чтобы по ленд-лизу товары с Мурманска не прошли в глубь России. Мост они не разбомбили, но здесь была слышна бомбежка, было видно, как эти самолеты зенитки ловят, и один раз бомба была брошена, здесь, говорят, на отливе видно воронку.

Передавали по телефону, что возможен десант. Но десанта не было, то ли он не дошел, но войну тихо пережили, голодно было очень, потому что рыбу нельзя было брать себе никак, дети голодали, все сдавали. Были овцы, тоже сдавали, как везде. Тяжело было. 400 граммов муки в день на человека, да не всегда эта мука была.

О Гридино знают геологи всех стран мира, потому что Гридино – это единственная точка в мире, где камень, который называется эклогит, которому 2,72 миллиарда лет, расположен на поверхности. Больше такой точки на сегодняшний день нигде они не нашли. И вот они сюда приезжают, берут образцы и пытаются выяснить, по какой причине он не ушел вглубь, а по науке он должен находиться на глубине 40 километров. То ли он в какой-то период вышел на поверхность, в общем, до сих пор к единому мнению они не пришли. Это не то, что он прямо глыбами лежит, а он прожилками. Черный такой, блестящий камень…

В деревне одна часть – Варница, потому что там варница и была, другая часть Волость, в середине называли Кривой посад. Все же от берега начиналось. Амбары, бани, воду возили лодками. Я до сих пор не знаю, почему здесь установили деревню, ведь воды питьевой нету.

Ну вот это озеро, здесь собирается дождевая вода, потому что на тонях эту воду пьют. Но вот это мне странно, обычно около питьевой воды ставят, у речки, озера, родника, тут ничего нету, мне это очень удивительно. И дорог-то не было. Дорога была до Кеми и с Кандалакши. А от Кандалакши до Кеми дороги не было, и вот первое упоминание о Гридино было, когда между Калгалакшой и Гридино делили, какую дорожную повинность кто исполняет. Было много всяких повинностей, в том числе дорожная, когда надо было не только людей перевезти, но и вещи. Дорога появилась в 1986 году. До этого и света не было, была своя электростанция, и свет дозированно давали. Это ж недавно было совсем. У меня дети с 80-го года. И тогда нас подключили к центральной линии электропередач. Здесь были мысли большие, дорогу построили, хотели ГЭС построить на Медвежьем ручье, тут отворотка от Гридинки. И вообще, когда начали железную дорогу строить, она должна была проходить через Гридино.

Здесь жили старообрядцы, и я вот помню, что, когда к бабушке приходили бабульки, и они никогда не пили из чужой чашки. Если единожды кто-то из этой чашки попил, они никогда не будут, и вот они сидят в фартуках чинненько, и бабушка: «Ой как же мне вас напоить, чашек-то нету». Они: «А у нас с собой». И вот у них чашка, блюдечко, маленький узелок, где кусочек сахара и какая-нить печенюшка, сухарик, и вот они сидят – чай хозяйский, остальное свое. Бабушка рано умерла, и я мало что помню, мама вообще ничего не рассказывала. Она школу так и не закончила, потому что была война и их эвакуировали в Кереть, дедушка там работал на рыбзаводе, она ходила пешком в Чупу в школу, и попали как-то под сильную бомбежку, их перестали пускать в школу. А когда уже сюда вернулась, ей уже 16 лет было и ее отправили на метеостанцию работать в Мурманскую область.

Мой прапрадед, Горшков Артемий Федорович, был известный кормщик. Есть такой Горин, у него два рассказа есть, где Гридино упоминается. Один чисто про Горшкова Афанасия Федоровича, он с ним ходил, когда ему было 16 лет, его воспоминания, и второй рассказ.

Щас вот Академия наук была с Петрозаводска, и они сделали опись предметов, и эта опись будет включена в Карельский список. Есть вещи, которые только в Гридино делали, из-за ландшафта. Вот в Калгалакше все по-другому, здесь 20 километров, а они воду в озере берут, у них погреба, у них все по-другому.

Церковь конец XIX века. Ее в прошлом году реставрировало «Общее Дело». Они ползали две недели, все вычистили и крышу покрыли. Порядок внутри навели, там балка была упавшая, службу провели, детей покрестили, в этом году купол хотят поставить. Она и сохранилась только благодаря тому, что на скале стоит, на высоком месте, вода не попадала. И у нас там не было организовано ни клубов, ничего. Хотя я сколько себя помню, дверь была всегда открыта, я любила сидеть на крылечке, ветер не дует, и солнышко светит. А там ходили овцы, никто ничего не брал…

У нас кладбище старообрядческое с голубцами… И на каждом голубце была икона. Так черные туристы их всех сняли, ни одной иконы. Они даже какие смогли деревянные отковыряли, но несколько все же осталось, которые они не смогли снять. Есть документ 1928 года, они делали опись церкви, может быть, к тому времени их уже не было. Мы же старообрядцы-беспоповцы, у нас попа здесь действующего не было никогда. Службу вели бабки. А поп приезжал сюда только крестить детей, когда детей набиралось какое-то количество, или раз в месяц. Надо было венчаться, пожалуйста, сами туда езжайте, если человек умер, отпевали заочно. Здесь присутствовал урядник, чтобы хоронили не по-старообрядчески. Чем отличается, я не знаю, разницы не нашла никакой. Знаю только, что старообрядческие четки (где-то пишут лестовка, где-то листовка) с хозяином хоронили. Вот это только знаю. А крестили все равно бабки. А потом шли в церковь, и некоторые признавались, что крестили по-старообрядчески, потому что боялись, что ребенок умрет, детская смертность была высокая.

Засыпает деревня

Среди помор все равно выживали самые здоровые, смелые, сообразительные. У них же лоций не было, все было в голове. У них не было навигационных приборов, только секстанты. Ладно еще на Новую Землю, там вдоль материка, а на Шпицберген-то, там в открытый океан. 16 человек в лодке и с собой везут бочки, такелаж, еды в ограниченном количестве. Первоначально они везли с собой сруб и там его собирали, а потом уже дальше. Вечная мерзлота, белые медведи, они туда ехали за моржом. Мало того, что клык очень ценился, еще жир, тогда города топили им. И если шкура белого медведя, это очень дорого стоило. Потом на Новой Земле голец – красная рыба. Я не знаю, есть ли реки на Шпицбергене. Песец, оленье мясо, гагачий пух, яйца гагачьи – в общем, все, что могли, заготавливали. Хранили в бочках от белого медведя.

Тони стоят по берегам, не все могли поехать на дальние промыслы, у кого-то родители старые, дети малые, здоровье не то. Тони были раньше, чем Гридино. На обе стороны около 20 было. После войны на дальние промыслы уже не ездили. На Мурманский берег до 1948 года ходили. Во время войны тоже был промысел под бомбежками.

Красиво. Я сколько лет смотрю в одну точку, все насмотреться не могу. Постоянно меняется все.

Росписью по дереву занимаюсь, там вон городецкая роспись, тут мезенская, стул тоже мезенская. У меня двери были все расписаны и печка, потом надоело, я взяла закрасила, думаю, дай пермогорскую сделаю роспись. Меня поморкой назвать трудно, я рыбу не ловлю. Люди по-разному относятся, хотя в переписи населения я пишу себя поморкой. Дядьки поморы были».

Кузомень

Когда я впервые побывал в Кузомени (ударение на «у»), деревня произвела неизгладимое впечатление, даже местами шок. Помню, тогда я особо дивился картошке, которую здесь сажают просто в песок, так как земли нет вообще, или лучку, который тоже растет в песочке. Кузомень правда удивляет. Эти деревянные настилы, песчаные барханы, уникальное кузоменьское кладбище, лошади… Но давайте по порядку.

Как деревня Кузомень известна с XVII века, а саамо-карельские корни названия можно расшифровать как «еловый мыс». Действительно, раньше тут все было покрыто лесом, но постепенно с расширением хозяйственной деятельности и массовой вырубкой на остатки леса стал наступать песок. К середине XIX века постоянные ветра с Белого моря вытеснили лес и полноправным хозяином деревни стал ПЕСОК. Его тут и вправду много, и в какой-то момент замечаешь, что на зубах что-то скрипит…

Любопытные лошадки

Дикие лошади

Сейчас на въезде в деревню стоит табличка, которая гласит, что Кузоменьские пески являются природным достоянием, так что из фактически техногенной катастрофы обезлесенный участок побережья стал природной достопримечательностью. Мне неизвестен статус данной территории, но некоторые места и вправду напоминают известные песчаные дюны Куршской косы. В России подобные пустыни встречаются также в Забайкалье (Чарские пески), в Якутии (Тулуканы) и в Тыве, но каждое из этих мест уникально, и происхождение песков везде разное. А Кузоменьские пески неофициально именуются «самой северной пустыней России», ну и наверняка одной из самых северных в мире. Отсюда до полярного круга чуть менее 30 километров по прямой. Справедливости ради стоит упомянуть поморскую деревню Шойна, что в Ненецком автономном округе, а это еще севернее Кузомени. Там тоже все засыпано песком, и, наверное, в рейтинге «самых северных пустынь» она будет держать первое место.

В свое время деревня Кузомень была волостным центром, здесь проходили крупные ярмарки, сюда с Белого моря заходили корабли, в том числе и норвежские, и место было весьма оживленное. И это объяснимо, потому как в соседнюю, не менее известную и древнюю Варзугу корабли зайти уже не могли. Перед деревней со стороны моря находятся пороги, поэтому Кузомень стала своеобразным портом, торжищем и вообще центром деловой жизни Терского берега.

Здесь была школа, в деревне жило больше 700 человек, две церкви, регулярное пароходное сообщение с губернским центром, в деревню был даже проведен телеграф! И конечно, сюда съезжался весь Терский.

Рассвет над рекой Варзуга

А потом революция, местные мужики скинули прежнюю власть, образовали коммуну, и появилась рыболовецкая артель, а потом и колхоз.

Корабль в пустыне

Ну а что сейчас? Одни скажут декаданс, но это поверхностное суждение. Конечно, в трудные для Кузомени дни в зияющих глазницах окон гулял ветер, но постепенно люди отстроились, многие приезжают на лето, есть те, кто живет и круглый год, и, как они признаются сами, лучшего места для них не найти.

Медузы

В Кузомени все уникальное. Вот и кладбище уникально тем, что песок и ветер выворачивают захоронения, вынося на поверхность все, что скрыто. Сам я, кстати, не видел, но спрашивал у местных, которые подтвердили мне, что такое имеет место иногда. Удивительное впечатление производит все это. Специально пошел побродить по деревне под вечер и забрел на один из кладбищенских барханов. Вдали горел алый закат и темная полоска моря на горизонте. Ветер, песок и деревянные кресты… Сильное впечатление.

Здесь словно оказываешься меж двух миров: с одной стороны – река Варзуга, с другой – Белое море, а посередине – небольшая полоска песчаной суши. Еще через пару километров они сольются в единое целое, соленые воды встретят бегущую навстречу из глубин Кольского полуострова речку, в нее хлынет морская жизнь, поторопится на нерест горбуша, да проворная камбалка торопливо прошмыгнет по мягкому песчаному дну, пока отсчитывает свое время прилив. А дальше дикий Терский берег и еще более отдаленные деревни. Ну а если идти назад, через 4 километра начнется сосновый лес, где потише ветер, но позлее комары, причем настолько, что хочется быстрее убежать обратно, в продуваемую «пустыню».

Море и река

Пески

Кстати, в самой деревне комаров и мошек сейчас почти нет, хотя местные сетуют, что появились. Раньше их не было вовсе.

На отливе

Здесь есть колодцы, которые вырыты в песке и обнесены своеобразным домиком, чтобы их не засыпал песок. Здесь знаменитые дикие лошади. В конце 80-х из Якутии, из Оймякона самолетом доставили несколько якутских лошадок для разведения на Терском берегу. Но из этой затеи ничего не вышло, а лошадки в итоге сбились в дикие табуны и носятся с тех пор на местных просторах. Количество их, конечно, поубавилось – не все выносят голодные зимы. Лошади хоть и дикие, но прикормленные, и порой настолько наглеют, что могут залезть чуть ли не в тарелку. Помню, как отбивались от них в один из дней.

Пустыня

Церковь Сретения Господня, XXI век

Здесь своя атмосфера, особое состояние природы и человека в ней. Кому-то это покажется диким и неустроенным, но эта воля, этот простор и встреча разных стихий, словно бегущие по песку дикие лошади, уносят на спинах вдаль солнечный ветер, и соленые брызги волн не могут их догнать.

Устье

Чаваньга

Попасть в труднодоступные деревни Терского берега Белого моря я мечтал давно. Наверное, с того самого времени, как впервые оказался в устье реки Варзуга, где, стоя у встречи двух северных стихий – морской и речной, прищурив глаза с поднятой ко лбу рукой, пытаешься рассмотреть: а что же там, на том берегу. И воображение тут же начинает рисовать разбросанные по берегу деревушки, бескрайний простор лесотундры Кольского полуострова и синеющий простор Белого моря. Одной из тех деревень, впрочем, самой ближней из труднодоступных, в которых довелось побывать, стала Чаваньга. Дорог там, за рекой Варзуга на Кольском, никогда не было. Вернее, направление, конечно, есть, и местные мужики проходят на «Уралах». Знаю, что здесь бывали и на внедорожниках, но это экстрим, к тому же многое зависит от конкретного сезона. Самое быстрое средство доставки людей в далекие деревни Терского берега – вертолет. Раз в неделю летает он из Умбы по деревням, и добраться до цивилизации можно, но нечасто. Относительно легко, но с приключениями добираются сюда на квадроциклах – у кого есть такая возможность. И конечно, когда мне предложили побывать на заповедной земле Терского вместе с командой «Рокан-тур», которые организуют сюда рыболовные и приключенческие туры, я не раздумывая согласился. Искренние слова благодарности влюбленным в Север людям.

Церковь Михаила Архангела, XXI век

…Выброшенные штормами бревна, огромные валуны, скалистые подъемы, броды, десятки километров по изрезанной тундряными ручьями береговой кромке Кольского. Считаешь даже не километрами, а тонями – рыбацкими избушками на берегу моря. От тони до тони только ветер вокруг, да чайки провожают белоснежным платком крыла.

В Чаваньге живут морем и прилетающим раз в неделю вертолетом. Там не запирают дома, бродят дикие белоснежные лошади, на сотни километров вокруг нет дорог, а есть только пути и бесконечное Белое море.

Деревня просыпается постепенно, и встретить кого-то ранним утром шансы невелики, разве что местных лошадок якутской породы, завезенных на Терский в советское время. Их пытались разводить, держали в колхозе, но в лихие 90-е, когда все пошло прахом, лошади разбежались по вольному берегу и со временем стали прекрасными дикими обитателями этой части Белого моря. Сейчас это своеобразный символ Терского, его образ вольной тундры.

Вдалеке мелькнули чьи-то фигуры. Точно не лошади и не медведи – что уже неплохо, отметил я про себя. Через некоторое время взгляд различил три белых платочка, бодро вышагивающих по наезженной квадриками колее. В такт платочкам мелькали палки для ходьбы. Впереди бежала маленькая рыжая собачонка, уже встречающая меня приветственным лаем.

«Это ж заряд на весь день, мы так каждое утро ходим, если дождя нет сильного. Хотите, идемте с нами». Такое предложение нельзя было упускать, и мы пошли в новый день с рассказами об истории деревни, ее прошлом и настоящем, о пирогах да медведях.

Ольга Павловна о любимой деревне

«Оленей разводили, в 74-м году у нас дома были еще свои олени, оленеводы были, загоны, и приезжали со всех деревень, клеймили. У нас и в работе они были, не всех на мясо.

Горбуша на нересте

Раньше грибы, ягоды косили, так не боялись медведей. Щас-то они везде тут ходят, я тоже встречалась с медведем. Теть Женя в этом году уже бежала от медведей».

Старые карбасы

Тут уже пояснила «теть Женя», Евгения Григорьевна, самый опытный участник утреннего забега: «Пошла за морошкой туда, за холм, перебрели тут ру́чей, ру́чей-то сухой такой. Я с внучкой пошла, по тропке пошли, только хотели на мох-то выйти. Я взгля́нула, а медведь-то бежит от реки и туда. Я говорю: «Света, дак медведь, пойдем, ради бога с этого», – и не пошли за морошкой. Три раза встречалась. За брусникой в прошлом году у моря, потом в самой деревне, осенью, была сетка поставлена, рыбачили, дед был еще живой. Он-то пошел по сетке, я у сарая осталась и говорю: буду стоять. Вдруг, господи, это что идет по скале-то, и говорю, ругаюсь на лошадей (лошади тут дикие, якутские): «Ну нету вам уж места, вы даже по скале заходили». А он на берег по скале спустился-то на песок, на берег, я кричу, а у меня хозяин говорит: «Ты чего там?» – «Медведь!» Он как закричал, и он обратно повернул, и по скале пошел. Я в этом году привезла штуку, нажмешь, и по всему лесу разносится звук, отпугивает медведей».

Дикие лошади Чаваньги

Допытываю Ольгу Павловну о том, что было раньше, как и чем жили те самые поморы.

«Была церковь тут, потом клуб. Столько молодежи было, танцевали, весь пол вытерли. Церковь после войны убрали, а новая на том же месте стоит.

Моя бабушка жила, так она в работниках была. Были купцы, вот эти большие дома – в них и жили зажиточные люди, у них работники были. У нас, наверное, четыре семьи таких было. Они рыбу на пароходы продавали, дома остались еще, они отличаются от всех домов.

Туманное утро

Раньше-то море встанет, зверей били, тюленей, рыбозавод был. А в этом году вообще никто не ловит. Тони-то стоят, в прошлом году рыбачили, в этом году что-то упустили и все. Колхоз есть, люди работают, Тетрино с нами, но там два человека работника.

Раньше на мысочке была воинская часть, на весну привозили, на зиму увозили. И ГМС была, семьями жили, а сейчас там работают всего два человека. 75 лет было как станция работала.

Наша деревня очень красивая, она такая у нас строгая деревня, и люди такие все, наша деревня отличается от всех. Даже Варзуга влюблена в наше село, мы гордимся им.

Вертолет летает каждый четверг, расписания нет, может в 8 часов вечера, может и днем прилететь. Он в Пялицу летит, возвращается, к нам не садится, прилетает второй рейс по ближним селам и к нам.

С промысла

Каждый кулик хвалит свое место, а мы – кулики, у нас прозвище «кулики». В этом году много куликов по реке бегает.

Интересуюсь, как кличут соседей по Терскому.

«А как, кузомляне – песчаны, варзужане – фараоны, Тетрино – собаки, Чапома – воронье, Пялица – хореи».

Здесь стоит пояснить, что на Русском Севере частенько жители разных деревень присваивали друг другу насмешливые прозвища, вроде как дразнили друг друга по каким-то особо выдающимся приметам, свойственным той или иной местности. «Песчаны» в данном случае очень точно обрисовывает жителей Кузомени, которая буквально утопает в песках. Иногда такие прозвища звучали весьма резко, причем такие клички давались как деревне в целом, так и отдельным ее обитателям.

Не могу не спросить моих утренних собеседниц о поморских разносолах да ягодах, щедро рассыпанных по лесотундре.

«А в этом году все рано, морошку собираем к 1 августа раньше на пирог, а теперь 1 августа морошка отошла, все уже. Готовим ла2тки – такая миска, на миску бросили рыбу, в печку запихали, вот тебе латка, водички полили, соли и все. Раньше кулебяки пекли, например, рыбина на четверти или на две четверти, большие такие, щас-то маленькие такие аккуратные. Пирожки щас пекут из любой рыбы, в основном семга. Раньше на праздник готовили рис с сигом, на латку также. А еще в советское время готовили макароны с консервами на праздник, это было очень шикарно». Немногословная Татьяна Александровна – третий платочек команды – по-хозяйски добавляет: «Пироги у нас с любой ягодой пекут, кто как хочет».

«Морошку и так едим, и с сахаром, раньше часто с молоком ели, а то просто с кипяточком. Кто желе делает, и варенье варят, черную смородину ро2стят, раньше-то не было».

В конце утреннего променада дошли до старых поморских изб.

Евгения Григорьевна живет рядом, она же рассказала про парочку: «Вот эти дома-то большие, у этих работники были, я когда замуж вышла, свекровь говорила, вот они у них работали, и они хорошо кормили, а некоторые были жадные и кормили плоховато, всякие были люди. А вот про этих она говорила, всегда накормят, если работаешь».

«Здорово, – говорю, – вы придумали так по утрам разминаться. Это ж лучше любого фитнеса!»

«А они мне звонят и к дому подходят, давай, пошли, нечего сидеть. Вот и волочат старуху (теть Женя смеется). Когда отлив, по морю ходим».

«Там вон закопанная дора лежит, дори2. На карбас елку в основном берут, у нас нету другого.

Вот это корень, вот ствол пошел, это тоже корень, ее называют «корк». Вот срост идет. У нас в деревне шьют карбаса. В этом году сшили в Чапому. Там же в реке стоят, вот они здесь сшитые в Чаваньге. Новые на тоневых участках стоят. Домики через каждый километр идут – тоня.

Последний раз оленей, наверное, загоняли в 84-м году, потом осталась одна рыбалка. Олени сейчас в Сосновке остались. Мы туда после Нового года ездим оленей бить».

Елена Витальевна. Погодных дел мастер

В романтике северных зачастую труднодоступных и отдаленных деревень достойное место занимают метеостанции, после маяков, пожалуй. Не знаю почему, но эти довольно утилитарные постройки всегда зовут к себе какой-то необъяснимой тайной, от них веет чем-то настоящим, уединенным и таким северным, что ли.

Метеостанция

Вот и в Чаваньге есть своя настоящая метеостанция, которой стукнуло уже 75. И примечательно то, что стоит она несколько поодаль от деревни на вдающемся в море мыске, и, находясь там, ощущаешь себя словно где-то на острове. Кроме того, стоит она на противоположном берегу одноименной реки, и, чтобы попасть сюда, нужно сделать большой круг, а когда находишься возле домика наблюдателя, деревня мелькает где-то вдали, и кажется, будто избы на другом берегу уже совсем другие, чужие, и это свой изолированный мир, такой родной, но в то же время иной.

Елена Витальевна

Завидев поутру отчаливающую от берега утлую лодчонку с женщиной на веслах, я невольно крикнул: «Вы на рыбалку, что ли?» Сложно было придумать иной повод в таких обстоятельствах. Короткая реплика с лодки вызвала удивление, восторг и недоумение одновременно: «На работу!» Вот так вплавь добираются до работы жители Чаваньги. Впрочем, их всего двое. И кстати, никаких пробок. Только лодку в отлив придется бурлачить до воды. Так мы познакомились с Еленой Витальевной. С мужем вдвоем они уже много лет профессионально смотрят погоду.

С моря пришел туман

Как и на маяках, все больше процессов проходят автоматически, и нужда в живых людях с каждым годом уменьшается. Теплая, «ламповая» романтика уступает место автоматике и вроде бы как на службе человека облегчает труд, но делает ли это его счастливее…

Связь с Большой землей

Я сидел в бревенчатом домике послевоенной постройки с нехитрой печкой и оборудованием. Станцию основали в 1946 году, и стоящий на столе монитор кажется чем-то инородным. Сидящая напротив Елена Витальевна держится строго и даже немного скованно, все же начальник метеостанции. Но погода да рыба – темы бесконечные, а для Чаваньги и вовсе жизненно важные. Тем более в тот день чуть ли не в полдень деревню окутало густым, пришедшим с моря, туманом, и это после безоблачного рассвета!

О погоде

«Вчера туман стоял с утра, позавчера рано с утра, седня попозже пришел. Над морем стоит и все. У нас, когда юго-восток, всегда, зараза, идет оттуда. Сегодня больше востоком отдавал, сейчас он юго-западный».

Интересуюсь прогнозами на завтра. «А у нас здесь прогнозов нет, мы только, какая погода есть, отмечаем, прогнозы делают в Мурманске, а мы уже погоду им передаем, а они уже сверяются, насколько правильно они свои прогнозы сделали».

О метеоданных

«Сейчас же интернет, спутники везде запущены. Мы здесь погоду по интернету смотрим. Раньше, когда этого не было, муж у меня, сейчас мы вдвоем с ним работаем, а раньше он в колхозе рыбаком, так они все время архангельскую погоду смотрели, она больше подходила, по ней ориентировались, по радио слушали.

Река Чаваньга

У нас погода идет на Мурманск, а с Мурманска на Москву. Линия у нас от деревни идет, а тут сделано еще на случай отключения. Раньше у нас ночью свет не горел в деревне, и, когда сделали аккумуляторы у нас, они держали 8–9 часов, а сейчас один не работает уже, сел, да и надо их подзаряжать».

Об истории

«Раньше здесь жили на метеостанции, штат большой был, шесть человек, начальник и наблюдатели были. А потом сократили, сейчас нас тут два человека осталось, мы ночью не дежурим, днем у нас перерыв большой, станции поставили автоматические, сейчас просто наблюдатели нужны, аппаратура, сами знаете, нужна обезьяна с гранатой к аппаратуре…(смеется).

Молодежь не едет больше сюда, раньше-то работала в основном молодежь: девки отучатся все, кто техникум, кто училище кончали, и практику проходили все. Здесь у нас дом стоит, тут моряки с Архангельска были, у них часть, они с весны до зимы были.

Я когда на работу устроилась сюда, пешком ходили, потом уже лодки, до моста идешь одно, мост переходишь – все, отключается дом, включается работа, так и наоборот потом.

Седня вот ползала, надо начинать ремонт, пытаюсь обдирать, пока пишу, устану писать, так обдираю. Щас вот отчет по продуктам делаю, скоро в отпуск, так надо документы подготовить. Так-то надо и информацию кодировать сидеть, отчетов полно.

Там сверху пристройка – наблюдать за ледовой обстановкой зимой: какой лед, куда. Замерзает припай, а остальное дрейфующий лед. От силы 1–2 балла припай, его ломает. Речка когда замерзает, когда как, обычно в январе здесь в устье замерзает, для этого надо, чтоб море встало. Когда шуга, сало, тогда здесь начинает вставать, и если припай быстро разбило, то и здесь быстро разобьет».

О медведях

«Рыбы много в этом году, горбуша гнить начнет, столько медведей будет. Щас медведи ходят, прямо на станцию приходят, у них тут в августе-сентябре миграция такая своеобразная начинается, они вдоль моря, потом до реки и потом уходят в верха к берлогам, но вот этот период, когда они волоча2тся, это что-то. В 19-м году поехали с мужем в отпуск и попросили бывшую работницу поработать. И вот она вечером к лодке пришла, темно уже, фонариком выцепила, сразу не поняла, а он стоит рядом тут, говорит, от испугу веслом стукала, так за минуту эту лодку спихнула. Так лодку еще спихнуть надо, я, например, на полной воде приехала, а на малой уезжать, так ее сколько тащить надо, прежде чем до воды дойти, полреки бредешь, ее тащишь. Потом с братом ездила, с фонарями, со свистками и прочее, так испугалась.

Я днем работаю, а муж вечером на квадроцикле, так они не боятся, зараза. Они и машин не боятся. Был как-то период, с Варзуги летали вертолеты и пассажиров возили автобусом до Умбы. И вот мы с сыном ехали, у Кашкаранцев один медведь, другой вдоль дороги, и машины едут, они вообще на них внимания не обращают. А я до этого в лес ходила поздно всегда после работы, одна за ягодами везде и никогда не боялась я медведей. А тут мы едем, и я думаю: он машин не боится, а тут меня испугается. После этого я не стала ходить в лес, как раньше ходила. А я еще детей раньше с собой брала за ягодами. А потом как-то с мужем пошли, а он говорит: «А ты обратила внимание, что здесь все истоптано – медведи живут». Я говорю: «Вот ты бы мне не сказал, я и не думала». Сын ездит в тайгу, так говорит, на машине едешь, они даже с дороги не сходят, до того обнаглели. У нас в прошлом году около Тетрино мои остановились на ночлег, а у них собака была, так загрыз ее медведь».

Кроме медведей по деревне бродят красивые дикие лошади, о которых я уже упоминал. Лошади, бесспорно, украшение Терского, в то же время его боль, поскольку не все из них выносят суровые зимы, да и местным они порой докучают, и, если не поставить хоть какой-то заборчик, залезут чуть ли не в окна. В Чаваньге и окрестностях свое небольшое стадо светлых лошадок, но у них там тоже свои порядки, и лошадиный коллектив не так давно постановил одного ретивого коняжку прогнать – уж больно своенравный он стал. Будучи изгнанным из стада, огромный конь-блондин с красивой челкой и вовсе двинул крышей и ходит теперь неприкаянно вокруг да около деревни. И все бы ничего, да больно агрессивным стал, может и кинуться, а крики и даже палки игнорирует. Так вот как раз, когда я гостил у Елены Витальевны на метеостанции, конь этот приплелся туда и мирно пасся вокруг метеодомика. Она рассказала мне о его повадках, так что к диким медведям в окрестностях метеостанции добавился еще и не менее дикий конь. Обратно я шел, озираясь по сторонам и периодически оглядываясь, ускоряя шаг и прислушиваясь к кустам, благо большого белого коня видно издалека.

Мария Алексеевна и история Терского берега

Накануне отъезда из Чаваньги выяснилось, что в деревне живет одна из старейших жителей Терского берега, 90-летняя Мария Алексеевна, и по приглашению Ольги Павловны я с радостью пришел в гости к этой замечательной женщине, в ее дом, где уже 60 лет живет она в Чаваньге, ставшей ей родной, хоть и родилась она в Варзуге – крупнейшей деревне Терского берега, где сохранилась и замечательная Успенская церковь, подлинный шедевр деревянного зодчества Русского Севера.

Мария Алексеевна

Всегда ценно и особенно трепетно говорить с такими людьми, сидеть с ними рядом и просто слушать, не перебивая воспоминания, ведь как мало их осталось в столь почтенном возрасте, живых свидетелей ушедшей эпохи. Посему умолкаю, послушайте и вы ее рассказ.

О себе и истории семьи

«В Варзуге родилась, четыре класса кончила как раз во время войны. Надо было кусок хлеба заработать. Нас человек 15 осталось в деревне тогда. Здесь, в Чаваньге, вышла замуж, муж отсюда у меня. Вышла-то я как раз по-дурацки. Было у него шесть детей, да мой седьмой. Мне тогда уже 30 лет было, отчаянно. Я сюда пришла в 60-м году в декабре месяце, тут и живу. Муж умер в 87-м году.

У меня отец с Варзуги, а мать с Кашкаранцев. Мать ходила по работникам, умерла рано, отец то же самое. Ее отдали к дяде, до 10 годов дожила, а потом говорят: девушка, иди куда-нибудь. Потом уже с Поноя дядя написал: езжай обратно в Кашкаранцы. И вот она дошла до Кузомени и не захотела в Кашкаранцы пойти, осталась в Кузомени. А потом с отцом моим где-то познакомились, и она вышла в Варзуге за него. Не знаю, в каких годах, у меня сестра старшая с 1915 года.

Метеостанция – отдельный мир

Отца не взяли на войну, то ли он не подошел, то ли что, но мы его редко видели. До 20 октября ловит на тоне, потом идет оленями заниматься в Варзуге. Умер на 62-м году, в Варзуге.

Переправа

Племянник у меня учился в Кузомени, и вот с ребятами сговорились, что больше не поедем учиться в 7-й класс, шесть классов кончил, и все. И на лошадях ездят, в Варзуге до четырех лет учились только. В Кузомени учились. Ездят да посвистывают, песни поют да всяко. Остались в колхозе работать. А родителям штраф выписывали, что они не поехали учиться. А они не захотели».

О нелегком труде

«В Варзуге я работала везде, рыбачкой и на сельском хозяйстве, куда пошлют. На лесоза2готовке была два года. Один год была в Туломском леспромхозе, а второй год, в 50-м, опять отправили нас. Первый-то год нас много с Варзуги молодежи-то отправили, 30 человек, а на Шовне нас было 18 девок да два мальчика, вот лес рубили. На лесоучастках рубили, на Туломе, там падун есть, 10 кило2метров, не доходя до падуна. А второй год была станция Куна и 30 кило2метров по озеру пешком. Вещички везут, мне тогда 21-й год был. В 52-м году была на ледоколе, в Архангельск туда ходили. Был у нас ледокол «Федор Литке». Я еще ребятам своим говорю, вот я на этом ледоколе ходила. Нас там оставили помощником повара, да в каютах убирались. Морского зверя промышляли. Моржа били каждый год. Щас-то их полно, никому не надо.

Ну а потом здесь разные работы были, куда пошлют, туда и идешь. На тонях сидели, пешком ходили везде. Не помню, когда самолеты начали летать, но почту раньше на лодках, на оленях возили.

Вот придем с лесоучастка в Кандалакшу, там день-два проживем, потом едем до Питкуля на поезде, там недолго, и с Питкуля идем до Умбы пешком и потом с Умбы опять идем пешком по деревням. Кто в Кашкаранцы, кто куда. Вот чапомлане, с которыми были на лесоучастке, говорят: «Мы раз сходили до Чапомы пешком с Питкуля, и больше мы не пошли», – и остались кто куда, кто замуж вышел. Вот так и ходили. Идем с Умбы до Кузреки, тут переночевка, с Кузреки идем до Кашкаранцев, потом с Кашкаранцев до Варзуги. А кто в Варзуге переночует и дальше идет. И не боялись, раньше столько не было медведей, как нынче, олени были, всяка живность.

Я сидела на Гремяхе, корова была. На тоневые участки уезжали в конце мая, со всей живностью, со всем скарбом садились в карбаса и на веслах, 8–10 километров, и жили по две семьи на тонях до декабря. В деревне-то оставались, на полях работали, овес сеяли, капусту, животноводство было, коровы были.

Зимой олени были в колхозе, сено из лесу возили, ягель, дрова заготавливали. В Золотицу ездили, тюленей били.

Ловили артелями, у кого-то в работниках были. Карбасы шили, смолили. Раньше в реке столько карбасов, качаются, а теперь резиновые лодки. Потом появились моторки.

До революции, если кто умудрился на сетки заработать, то был на коне. Обменивали на продукты.

Так-то неводами в море ловят, рюжи ставили, конечно, но ими не прокормишься. Щас-то один человек в деревне может ловить рюжей и все.

В колхозе дров рубили, шесть человек – 600 кубометров надо было, в 53-м году. Сталин умер как раз. А зима-то была холодна, ужас… А жили-то – колья наставят, да парусиной затянем, вот так и жили. Березовые рогальки поставим, березу, на березу крючки, на земле лист такой железный. Костер разводили, жердину, крючки на их положим, чайник и варили. На низу-то, на железяке, горит костерок. А зима така была холодна, утром встанем – волоса все замерзли, надышим-то дак, а холодно же: парусиной затянуто. На лесоучастках по полгода были. И тогда и машин-то не было, вот одни лошади. Вот скока нарубим леса, там кадровые еще, и все вывозим к морю или к реке. А на сплаве я не была, мы вот рубили и в конце апреля, 27-го заканчивали. План свой выполнили, все. Мы директору говорим: мы поехали домой. Он нас еще не отпускает: еще работайте. А мы план-то сделали уже. И хоть бы кто-нибудь поболел. Еще замуж выходили там, еще свадьбы были.

В 53-м году Сталин-то умер, как мы плакали. Зима-то холодная была, тогда еще поехали, Савватеич сказал нам, что Сталин умер, и мы давай плакать. Он говорит: девки (он нас так звал), не ревите, незаменимых у нас нет. Но жалели Сталина. Откуда мы что знали.

А во время войны на оленях почту возили по всему Терскому берегу, даже газеты возили.

В 49-м году здесь гидроэлектростанцию сделали, но хватало на деревню, киловатт стоил 1 копейку.

Жили, не тужили. На зиму уезжаю, квартиру мне дали по бумаге в Умбе. В ноябре уезжаю, а весной в мае сюда. Вертолет тут летает».

О колхозе

«Колхоз в 31-м организовали. У нас первым вступил Попов Ефим Архипович. Это дядя мой. В Варзуге, и пошел по деревне агитировать. Здесь-то побогаче были, потому что приходило судно с Архангельска. Кто рыбу наловит, продавали, обменивались. До Кузомени доходило судно, а там в Варзугу-то никто не зайдет – пороги. Но в Варзуге жемчуг доставали, их не зря звали фараоны. Ну кто-то богаче, кто как».

О Варзуге

«В Варзуге всю жизнь через реку ездили и в клуб, и в церковь, все через реку. На Успенской стороне вся работа была, ездили туда. На той стороне наши матеря еще картошку садили, потом перестали, на Успенскую сторону перешли.

Надо было через реку как-то ехать на работу, а тут перевоза нет, никакой лодки нет. Я до пояса разделась и босиком, надо было за карбасом. Поплыла, достала этот карбас и приехала.

В Варзуге я не помню, когда свет появился, после войны, наверное. Во время войны керосину еще не всегда было – с лучиной. У нас приезжали еще эвакуированные. Начнем писать, а лучина и сгорела. Придешь в школу – двойку ставят».

Об утраченной старине и наследии предков

«На месте церкви клуб был здесь, церковь сразу после революции разрушили.

А в Варзуге осталось Успенска да Петропавловска, а еще Афанасьевска, а еще была церковь Ильинска, но она разворочена. На Никольской стороне-то. Я давно в Варзуге не была, а тут приехала: одни трубы стоят. Церковь-то была там трехглава. Ильинска, Никольска, еще кака-то. В одной – склад, в серединной – магазин, в третьей – подсобка. А когда начался магазин, из церкви иконы уносили да все, а мы, дети, ходим за хлебом по карточке (тогда карточки-то были), старуха одна заходит в туалет (там туалет у магазина был), а в туалете большущая икона вместо пола. И я еще помню, что эта икона была, она толстая была, старуха-то открыла дверь, сразу не разглядела, а потом, как увидела, упала.

И вот я когда сюда приехала, у бабки был угол, там столько у ней было икон, сначала ни к чему, а потом стала избу мыть – Господи, где иконы-то, куда делись? Бабки не стало уже, и до сих пор не знаю, куда иконы делись, нигде не нашла. Куда они ушли – с ногами, наверное».

Малиновый закат

Я вышел на улицу. Только что прошел дождь, над деревней висела низкая до горизонта туча со стороны моря, очертания его терялись где-то вдали, отчего летний вечер глядел темно, неуютно, мокрые сапоги вязли в песке. Я прошел мимо здания бывшей церкви, теперь заколоченной и похожей на простую длинную избу. Мокрые камни отливали малиновым заревом небес. Горизонт наливался зрелостью измученного ненастьем солнца, будто кто-то держал за облачной ширмой яркий фонарь и освещал им путь в волшебную долину, где ярко блестела отмытая тундра и резвились белогривые кони. В какой-то момент облачная преграда рухнула, не в силах больше противостоять этому хлынувшему из-за туч свету, и вся округа озарилась огнем, вспыхнули под ногами гранитные плиты, огненный закат отразился от каждой трещинки и ушел в небо.

Малиновый закат вылепил силуэт Михайловской церкви, которая будто плыла над округой. Все зрелище длилось не больше десяти минут, но это заходящее солнце блеснуло надеждой, и ликовала беспокойная душа, вздохнуло облегченно морюшко, а солнце покатилось дальше по Терскому берегу, и разливалась вокруг брусничным соком тихая благодать.

Пинежье

Ах, какой это был дом! Одних только жилых помещений в нем было четыре: изба-зимовка, изба-лестница, вышка с резным балкончиком, горница боковая. А кроме них были еще сени светлые с лестницей на крыльцо, да клеть, да поветь саженей семь в длину – на нее, бывало, заезжали на паре, – да внизу, под поветью, двор с разными станками и хлевами.

Ф. А. Абрамов, писатель

Явзора

Одна из полюбившихся мне деревень на Пинеге – сказочная Явзора. Справедливости ради надо сказать, что стоит она не на самой Пинеге, а на ее притоке – небольшой речке Явзоре, которая, петляя по бесконечным лесам и болотам слева от Пинеги, наконец втыкается в свою «старшую сестрицу», наполняя ее свежим речным соком да чистой торфяной водицей.

Петляет речка Явзора

Это место завораживает сразу, но, как и многие, открывается пытливому путнику постепенно. Вначале проходишь мимо могучих изб-шестистенок, настоящих богатырей, окруживших речку на одном из угоров, которые, словно дозорные, глядят на всю округу свысока своих лет и толстых бревенчатых стен. Таких домин здесь сразу несколько в ряд. Два рублены в 1884 и 1887 годах, а тот, что на самом краю (дом Южаковой), – в 1901-м. Выходит, он самый «молодой» из этой могучей троицы, ему всего чуть больше 120 годочков. На крышах этих исполинов красуются резные охлупни-кони. Ставлены избы по одному проекту, но все же имеют небольшие отличия, которые открываются не сразу, а после внимательного, даже дотошного, осмотра. Все же каждый хозяин стремился отличиться, добавить свою изюминку в отточенные веками и поколениями формы и каноны народного деревянного зодчества.

Любовь и лошади

Но чтобы открылся сказочный ларец, нужно спуститься по угору вниз, немного пройтись вдоль Явзоры и обернуться назад. Приведу слова М. И. Мильчика, как нельзя лучше описавшего этот волшебный вид: «Над рекой – крутой угор, на нем, на самом «веселом месте» села, красуется огромный двухэтажный домина, «всей деревне хозяин», как говорят местные жители. В подгорье – банька, повыше – амбары, правее – колодец с воротом под навесом. Все вместе они как бы полукольцом окружают склон, и это несколько беспорядочное движение вверх завершается красавцем домом, белыми окнами глядящим на речку, на Волость, на дорогу. Пожалуй, не видать нам на Пинеге более живописного ансамбля крестьянской усадьбы» (Мильчик М. И. По берегам Пинеги и Мезени. – М., 1971. – С. 31−36).

Ну а самые красивые виды на Севере зачастую открываются с воды, поэтому, чтобы в полной мере насладиться этой «исполинской горкой», выходишь прямиком на реку, и вот уже раскрывается величественная панорама. Разумеется, проще всего сделать это зимой.

Поддужный колокольчик

Лучший транспорт зимней деревни

Деревня Явзора интересна еще и тем, что здесь была одна из самых сильных старообрядческих общин на Пинеге. Общину беспоповцев приморского толка официально зарегистрировали в 1911 году. Долгое время почти все жители деревни относились к тем или иным старообрядческим течениям.

Медовый сруб

Бывал в Явзоре и Пришвин во время своего сплава по Пинеге. Одна из глав его книги «Берендеева чаща» носит одноименное название. Тогда Явзора встретила Михаила Михайловича холодной «светлой северной ночью». Любопытно, что Явзора у Пришвина и «бесконечно холодная», как река, но в то же время и «светозарная великая», как нечто большее. Словно это отдельный речной мир, в горнице которого оказывается путник. В ту пору, когда не было толком дорог, река и вправду была таким миром со своим распорядком и оживленным движением.

Осень

А еще название «Явзора» у меня почему-то ассоциируется со словом «взор». Наверное, потому, что, взглянув на Пинегу и деревню с высоты птичьего полета, сложно не заметить достаточно крупный остров посреди реки в виде своеобразного эллипса, удивительно напоминающий красивое око правильной формы. И позолоченные березы на левом берегу, словно ресницы, и глядит на меня река своими лучезарными очесами так пристально, так серьезно, будто хочет сказать нечто невероятно важное, что не выразить иначе, не передать даже самыми броскими эпитетами.

Саночки

Снежные шапки

В Явзоре сохранилась историческая застройка и много старинных изб с табличками, и, пока я крутился возле одной из них, из дома вышла женщина. Узнав, что интересуюсь стариной, она улыбнулась и сказала: «Давайте позову отца, он вам много расскажет, сейчас». С этими словами она исчезла в темноте проема, и спустя какое-то время на улицу вышел высокий, в годах, но еще крепкий седовласый хозяин дома в рубашке, старой ветровке и в шлепанцах на босу ногу, несмотря на довольно свежий, хоть и солнечный, осенний вечер. Он бодро поздоровался и, узнав откуда мы, начал свой рассказ, словно бы ждал гостей и готовился провести небольшой экскурс вглубь истории деревни и крестьянской жизни на Пинеге. Григорий Петрович многое рассказал о старинных промыслах. Уникальные истории, какие остались лишь в памяти стариков, уходящей памяти.

Григорий Петрович. Ожившая старина

«Деревня-то была чуть не под самой горой, намного уже Явзора была, раньше она в другом месте текла, старое речище-то кругом, здесь же намытое место, тоже остров. Поэтому раньше дом стоял на той стороне деревни, но его подмывало, и перевезли потом сюда в 1886 году. У деда было три брата, и под руководством своего отца и деда – моего прадеда – он со своими сыновьями молодыми построил вот этот дом. У меня зрение падает, я только силуэт вижу, сейчас из мужиков самый старый в деревне. Еще женщина есть, та с 1932 года, порядком старше меня.

Колодец-журавль

Половину куриц я сам делал в 13 лет, желоба я тоже сам делал почти на весь дом, резьбу на окнах навел, полотенца сам вырезал. Раньше не было на окнах резьбы, все ставни были. Мы жили в той половине, в этой у деда брат раскулачен был, и тут была колхозная станция, люди останавливались зимой, ездили кто за сеном, кто куда. И на окнах в той половине были ставни, и моя обязанность была вечером эти ставушки закрыть, а утром опять открыть. Перед окнами были высунуты бревна, там доска лежала, и вот по этой доске я ходил, закрывал ставушки.

Дом-богатырь

Деда брат родной сделал полочки в погребе и решил торговлю открывать – корзинки, туески, – и попал под ту власть, был раскулачен, его угнали, и больше не бывал здесь. Это до войны было, до 35-го года. У них еще было два брата, в той части деревни. Там на пустыре сейчас колодец, а раньше возле колодца стоял двухэтажный дом, у отца было четыре сына. Здесь-то двухэтажный дом был, подклеты были под дом, это сейчас он осел и стало низко, а раньше подклеты были да с погребами, у нас шесть русских печей было, пять глинобитных, и на вышке была кирпичная русская печь.

У нас с той стороны была боковая зимняя избушка, считай, еще одна печь была. В этой горенке тоже была русская глинобитная печь, сейчас ни одной не осталось. В той половине пять лет назад была, да я все выбросил, потому что никто топить ее не может, это чистая проблема – топить русскую печь. Сделали обычную плиту, меньше ухода и тому подобное.

Пинежские амбарные городки

Дом оседает – раньше поднимал, да угол опять оседает. Когда копал под угол дом поднимать (еще мать живая была, сестры живые), стал копать, не знаю, зачем так глубоко выкопал яму, и на глубине где-то метр пятьдесят нашел кость, челюсть с зубами, одна половинка челюсти, не вся, я ходил эту кость показывал, никто не знал, но я ошибку сделал, надо было сразу в целлофановый пакет, она была бы как новая. Поехал я в Архангельск, там работал, отвез ее в музей. Так вот там у жены работал знакомый старичок, я ему показал, он мне сразу сказал, это ж молодой лось. Ему говорит, где-то отроду лет тысяч десять примерно. Выносит из музея целиком челюсть, показал. Все координаты у меня взял, все записал и рассказал, что у нас тут место намывное, тут остров был, старое речище тут идет, там протоки везде. Это намывной остров от Пинеги, от Явзоры. Сказал, что деревня Явзора стоит на третьем месте. Сначала была она в верховьях Явзоры, там поселение было. И точно, я когда-то с внуком рыбачил в свое время, сетки проходим, с одной стороны – луг здоровый, с другой стороны – щелейка такая, подмывает, светлый песочек, и на уровне межени (это уровень минимальной воды) с берега торчит бревно, да не просто бревно, а угол как дома рубили, да и с пазом. Это кто его в щелейку-то закопал? Да никто не закопал! Видимо, там и было поселение. Потом ниже была деревня, а сейчас Явзора стоит – это уже третье место выбрано было. Селились в низких местах, потому что рыбалка и прочее. Вот старичок мне это все рассказал, поверил я ему или нет, но вот такая история про Явзору».

О себе

«Фамилия у меня Поршнев. Тут стоял дом, там впереди два дома стояли, все Поршневы, тут амбар стоял, тут большой дом тоже Поршнев, рядом с этим домом еще точно такой же дом стоял. Я помню, мы бегали, играли с пацанами, тот тоже был Поршнев, который дом стоит у дороги тоже Поршнев, вся часть деревни Поршневы. Других фамилий было мало. Легенда гласит, что вроде фамилия техническая, я в армии был, там командир как-то забыл мою фамилию, говорит, что-то такое автомобильное. С другой стороны, вид обуви был раньше – поршни, кожаная обувь, цельнонатянутое голенище, только сама подошва шитая была – поршни, скорее всего, оттуда и фамилия. Разные есть, Кожемякин, там с южной стороны были в деревне – Южаковы.

Меня по отцу звали Гришка Петрынькин, когда рос. А многих ребят да мужиков звали по матери, Марьин, тот Натальин, тот Аньин и далее. Потому что воспитывали матери в основном, мужиков не было, то в армии, то раскулачен, то еще что. Так-то меня бы звали Аньин. Отцов уже не было, все по матери. Я учился когда в семилетке, у нас полкласса звали по матери. Мать у меня с 1908 года, в 1993-м умерла, тоже 85 лет было ей. Муж ее – Петр Дмитриевич Поршнев, отец мой, так вот его отец Дмитрий как раз этот дом и строил. Это мой дед, а у деда были еще братья, так вот у дедов отец руководил стройкой всей. Меня мать звала за характер Трофимовский. А кто такой Трофим? Это прапрапрадед. Петр Дмитриевич, Дмитрий Иванович был, а Иван Трофимович. Так вот Иван Трофимович со своими сыновьями: с Дмитрием, с Петром, с Григорием, с Иваном – вот он строил дома. Ну и у них тоже родственники Поршневы, их много было. У меня дочь занималась, собрала данные чуть ли не с 1600 года на Поршневых, на мать, она была по-девичьи Южакова, вон с той стороны дом двухэтажный на берегу стоит, она с того дома. Как говорится, вышла замуж за реку.

Мне в мае было 85 лет, старше меня нет в деревне, женщина есть на той стороне постарше меня. Работал в городе, в деревне трудно было, с колхоза не выпускали, в армии был в ракетной части, на учения в Средней Азии ездили, ракеты были земного базирования, работал в Архангельске, после демобилизации работал в деревне, потом женился на молодой учительнице, она с Архангельска была, а куда, у меня всего семь классов образования, подумали ехать в Архангельск, в Сегостров, я поступил работать в «Аэрофлот» заправщиком самолетов, потом мотористом, потом дизелистом, потом электриком, в это время пошел в вечернюю школу. Потом поступил в институт, кончил институт и потом перешел работать электриком в аэропорт и до выхода на пенсию работал специалистом по электроснабжению, занимался сигнальным оборудованием аэродромов по всей области. В Ленинграде все облазил, в Минске, так как меня брали в работу в министерских комиссиях, часто брали по Союзу, в Сибири был, в Якутии, в Иркутске, Красноярске, на Байкале работал. В Архангельске был главным специалистом управления гражданской авиации, подчинялись мы вначале Ленинграду, а потом, когда Архангельская область стала развиваться, сделали отдельное направление.

Сразу, как на пенсию вышел, отпуск подписал, приехал сюда, год пожил, у меня мать как раз через год скончалась, в 93-м году. У меня две дочери, внуки, правнуки. Дом всегда гудит, сейчас младшая дочь здесь.

Сейчас многих домов нету, раньше лишней земли не было, только пахотная земля, около дома только лук садили, да и все. Просто так не давали землю».

О старинных промыслах

«Раньше, до революции, частные хозяйства, у нас на 4-м километре в сторону Верколы, Летопалы смолокуренный завод был, многие там работали. Вверх по Явзоре я на рыбалку ездил на сотом километре, так вот там несколько поселков были лесозаготовителей, речка была сплавной, этим делом занимались. В давние времена сенокосы там были, я с кем ездил давно, так он старше меня был, рассказывал – это вот поршневские пожни, там южаковские пожни, там сенокосы были, представляете, 50–70 километров от дома сенокосы были, потому что дома места не было, на лодках все туда ходили. Частники заготовляли лес и тоже сплавляли чуть ли не до Архангельска, плот сделали в несколько рядов, там и можно было костер разжечь, организовано было все.

Амбарная улица

На смолокуренном заводе гнали деготь из бересты, живицу. В сосновых борах обычно ставили смолокурки. Химзаводы были в районе Летопалы, за Верколой был завод, перед Кушкопалой был завод. Почему в сосновых, потому что из сосны ведь в основном гнали. Была подсочка русская – кору обдирали с двух сторон, оставляли полоски с боков. А потом пошла немецкая подсочка. Там тоже сосну обдирали с двух сторон, но только не полностью кору сдирали, а елочкой такой, а внизу в стоке стояли коробочки, собирали смолу. И у нас на 4-м километре химзавод стоял, по Пинеге от устья был завод пониже, у берега были тысячи бочек со смолой, весной пароходы приходили, грузили эти бочки и увозили. На этом химзаводе и бочки делали, бондари были, когда после сбора живицы сосна отработала свое, ее рубили и еще вот эту смоляную часть, которая оставалась, там делали длинные чурки, поленья кололи, делали п-образные опоры, и качающееся бревно подвешивали с клином, клин оббит железом, раскачивали и кололи эту чурку. Потом эти чурки длинные складывались в котлы, чаны такие, они герметично закрывались, потом под ними разжигались костры, и выгоняли еще остатки смолы, и, когда уже выгонят всю смолу, она течет там по канальчикам, по кранчикам, потом открывали и уголь этот развозили по деревням, по кузницам местным, кому угли нужны были. Еще пни не выкорчевывали, а закладывали аммонал, привозили этот желтый песочек. Я помню, нас, школьников, нанял мужчина, который подрывником работал, мы брали бутылку, заворачивали в бумагу, засыпали этот песочек, складывали в ящики, затем этот взрывник вставлял заряды. Разрисована была схема пней, там бурили этот пень сверлом, закладывали в пень, нас потом отводили в сторону и наблюдали, как взрываются пни, потом считали, какие взорвались, какие нет, по-всякому было. Потом эти пни рабочие собирали, потом также кололи, в казан и тоже выгоняли остатки смолы. Химзаводы были частные вначале, потом уже государству перешли.

Шестистенок, 1883 год

Рыба – раньше холодильников не было, так-то в погребах снег засыпали. А раньше, и до меня, и после меня, ловили так. Собирались, лучили. Лодка, два человека, один в корме, другой в носу, и в носу лодки стоял на деревянной горбатинке (это такой сук), и на нем стояла такая штука – в кузнице скованный на четырех ножках как бы стул перевернутый, называлось «коза». Сюда складывалось смолье, дрова или береста, и осенью в темное время ездили лучили рыбу. Плывешь по реке, огонь горит, двое в лодке стоят и с острогой, как говорится. Острога у меня до сих пор на повети висит смазанная. Много лет, 25, наверное, она у меня уже не рыбачит. И вот таким образом ловили рыбу, семгу в основном. Ну и белую рыбу, щуку, налима. Семга была и в Явзоре, она же стадами идет, бывало, мимо нас проплывало до 13 лодок с острогами. На мосту люди стоят, а мост был деревянный, сразу после войны построенный, и рыбаки проезжают, так ругались на них: вы что, спалите мост, сгорит, под мостом проплывают с огнем с таким. Были рыбнадзоры, студентов привлекали, кто-то попадался, кто-то нет. В Явзоре, допустим, семга заходила в районе 7 июля, это Иванов день. Затем Спасов день – 19 августа, в это время второй заход, потом в сентябре раньше шла. Люди соблюдали в какой-то степени, заловишь две-три штуки, да и хватит, куда ее солить, соленая уже не та, да и нет холодильников, где хранить. А так у нас налим, щука и самая ценная рыба – хариус, его было очень много. Сейчас мало, но еще есть. Семга еще заходит, но много-то ее не пропустят. А я помню, жил когда в Архангельске, напротив Кегострова, напротив обкомовских домов на набережной, так вот там круглый год стояли рыбаки, ловили рыбку – обкомовским. Поэтому сюда редкие экземпляры попадают. Да и мужики, с одной стороны, таят, а с другой – и похвастать надо, что кто-то поймал».

Владимир Николаевич. Любовь и лошади

Русская деревня и лошади – понятие неразрывное. По крайней мере, так было раньше. Трудно было представить себе деревню без лошади. Но все изменилось, да так, что лошадей сейчас днем с огнем не сыскать. Редко кто в наше время держит лошадок, на которых и сено из леса привезти, и дрова. На Русском Севере почти не осталось тех деревень, где можно увидеть настоящих рабочих лошадей, чтобы с деревянными санями да с красивой дугой. Это действительно уходящая старина. Лишь точечно доводилось мне видеть такие примеры. По всему Северу их остались единицы. Самые многочисленные примеры, пожалуй, встретились на Ижме и Печоре, ну и, конечно, на Пинеге. С каждым годом их все меньше, да и на всей Пинеге запряженные санями лошади были замечены лишь в паре мест. И держат их сейчас только люди, искренне влюбленные в своих питомцев, которые заменяют им и трактор, и вездеход. Без любви и самозабвенной преданности своим савраскам тут не обойтись. Одним из таких хозяев как раз на Пинеге и стал Владимир Дунаев, для которого лошади больше чем просто рабочий инструмент. Помню, тогда он мне сказал: «Они честнее людей, люди не смогут, а они выживут». На лошадях он и пашет, и сено ставит, и в лес, и по деревне ездит.

«Не люблю я технику, она какая-то без души, что ли. Лошади что, сено дал и поехал, никакого бензина не надо. Конь у нас Алагез, а вторая – Виза. Восемь лошадей осталось на Явзоре, самое большое поголовье по району. В прошлом году 16 было.

Григорий Петрович

Мать у меня работала на смолокурке, смолу качала. Порох-то посылали за границу, смолу натуральную, из нее делали пропитки, лаки, порох.

Сельским хозяйством занимались, рыбой, пушниной. Здесь садили хлеб, он погибал, утренник ударит, и все. А мне бабка говорила, они в лесу рожь держали, она в лесу не погибает, там теплее, и у них хлеб был, а у других не был. Сена много надо было, а это руками, семьи большие, у них было семь братьев, они косы возьмут, пройдут, как два комбайна. Мать говорит, они сено летом ставили, так они даже не варили, вот это толокно дробленое, ячмень, как коровам я завариваю, они или молоком холодным, или водой размешивали, ели и опять работали. Так ведь это тоже не жизнь. Вот они так жили. Я один вожу щас эти бревна. Так я замучился, а им-то надо силу, все руками, топориком.

Волки ходят, медведи, но животных не трогают. У меня вот тут кобель – восточная лайка, родители-то у него с дипломами, мне подарили, он уже старенький, десятый год. Он не злой, добрый к людям. Редкая собака – он задавил медведя как-то по молодости своей. Раз еду на коне – медведица и у нее медвежата, один большой, а один вообще маленький. И вот он ее поставил к пню, облаял и не дает ей хода, и все. Она на него кидается, грязи поднимает, как даст ему. А я еду на коне, у меня ничего нету, я за грибами ездил. Смотрю, да что такое, все в грязи. Потом слышу: он лает, я говорю: «Давай, поехали», а он долго ее еще держал у дерева, так и уехал.

Когда снега нет, сейчас еще бегает, но задыхается он уже, да и попадало ему. В воде один раз был – лосиху крутит, она ему копытами как даст, он утонул, я думал убила. Потом смотрю он вынырнул опять. Это ему лет пять было. Вот такой он боевой у меня».

И ведь и пес у него какой работящий. В умелых да заботливых руках не только любое дело спорится, но и всякая животина только в помощь и в радость. Главное – любовь.

Кулогора

Давно стоят на крутых берегах Пинеги прочные северные избы. Примерно с 1471 года. Издревле занимались здесь рыбными промыслами. Не забывали и сельское хозяйство: сеяли ячмень и овес. Еще в начале XX века в деревне было восемь мельниц. Конечно, Кулогоры знамениты своими пещерами, система пещер здесь одна из самых крупных на европейском Севере России. Их общая протяженность составляет около 16 километров.

Попадая в деревню, как-то сразу очаровываешься ее самобытной красотой, этим взлетом изб на холмистом берегу, высокими известняковыми горками, одну из которых местные почему-то зовут «Чипуш». На нем растет богородский цветок, или чабрец. Избы вторят вздыбленному пинежскому берегу, бегут за рекой в неведомую даль. Раньше за деревней было «катище». Скатывали лес для сплава, по Пинеге был распространен так называемый «молевой сплав».

Летним днем

Чикинская

В деревню Чикинскую на Пинеге удалось попасть не с первого раза. Автомобильной дороги туда нет, сама деревня на противоположном берегу реки, но привычный паром здесь тоже отсутствует. Все дело в том, что в деревне всего несколько человек, да и то летом. Так что самое надежное – зимой по льду. Вот зимой и получилось оказаться рядом с двумя деревянными храмами конца XIX – начала XX века (почти единственное, что осталось от деревни). Они же главная и уникальная достопримечательность этих мест. Особенно экзотично они смотрятся сейчас, когда посреди практически несуществующей деревни рядом стоят два довольно крупных храма, добраться до которых задача нетривиальная. Богоявленская церковь поставлена чуть позже своего более старшего соседа – примечательного Покровского храма, выполненного в стиле эклектики.

При советской власти храмы использовались как зернохранилища, а несколько лет назад, когда над Пинежьем пронесся ураган, зацепил он и эти храмы, причем довольно серьезно: в Покровской на землю упал купол, и обвалилась крыша, а в Богоявленской подкосились поддерживающие изнутри балки. Стоит сказать, что это уже третьи по счету церкви на этом месте. Их предшественницы были впервые поставлены тут в XVII веке, и по мере износа конструкции или пожара их заменяли новыми. Третье поколение оказалось последним.

Евгений Павлович. Пинежский «Робинзон»

Зимой, увидев на берегу рыбака, подошли познакомиться. Евгений Павлович, как позже выяснилось, зовут нашего нежданного собеседника, оказался гостеприимным хозяином, напоил нас горячим чаем, что оказалось весьма не лишним в морозный день. Так что назад мы уходили, обогревшись не только чайком, но и теплыми душевными беседами. Зимой Евгений Павлович в деревне совсем один, но не дает скучать рыбалка, да и, несмотря на относительную абстрагированность от Большой земли, в деревне есть проводной телефон, что при наличии сотовой связи сегодня выглядит диковинкой, а здесь это единственная ниточка во внешний мир.

Нехитрый рыбацкий быт

Самый надежный транспорт

Раньше это была крупная деревня с приходскими храмами, на службы сюда стекались со всей округи, поскольку в соседних деревнях были только свои небольшие часовни. Сейчас на правом берегу Пинеги от Чикинской до Кулогоры деревень не осталось, а это чуть больше 50 километров, а еще в советские годы жизнь здесь кипела, по Пинеге массово сплавляли лес, и деревнь было гораздо больше. Ну а сейчас среди «местного» населения преобладают медведи, о них и поведал несколько житейских историй Евгений Павлович.

Уходит солнце за Пинегу

«Медведи бродят возле деревни, народу-то нет, раньше техника ходила, а сейчас травища. На вездеходе едешь, он встанет – одна голова у него торчит. По полям бродят, там за лесом луга, по лугам бродят, два года назад, когда у них гон был, один чуть меня не задрал. У меня оба сына в отпуске были весной, а у них гон, у медведей, в конце мая – начале июня. Они на рыбалку поехали, а я дома, весной-то трава маленькая, думаю, дай посмотрю, что они там делают, поехал на мотоцикле через релку, километра три проехал, наверное. А там с озера вытекает ручей, а с Пинеги протока, с речки. Метров 200 осталось, один цилиндрик забарахлил, я остановился, хотел свечу менять. До озера метров 50, смотрю, Леха, сын старший, вылазит на берег. «Че приехал?» – «За рыбой!» – «Нету рыбы!» Поболтали, щас, говорит, лодку оставим и поедем домой. И я тоже собираться стал. К мотоциклу уже пошел, вправо глянул: коряга черная, вроде смотрел, не было. Коряга и коряга, иду дальше. Метров 10 до мотоцикла осталось, смотрю, а уже в 100 метрах коряга – медведь. Я решил его испугать, закричал, а он на меня пошел скачками, я до мотоцикла, заведется, нет на одном цилиндре, зажигание включил, гляжу. Уже приближается, я давай топать и кричать. Заведется, нет, зараза, осталось уже немного до медведя, мотоцикл схватил на одном цилиндре, дыму… Такая скорость у медведя, он не разворачиваясь, мимо в кусты как дернул, испугался дыму. Так бы смял, наверное, гон у них, а он черный, медведь, черные злые у нас, а с собой ничего, ракетницы никакой.

Храмовый комплекс. Церкви Покрова Пресвятой Богородицы и Богоявления Господня, XIX-начало XX века

Через неделю поехали на вездеходе за ГСМ, собака в кузове залаяла, Вовка грит: «Медведь, поехали». Медведь в кусты. Едем дальше, где мотоцикл ставили, снова собака залаяла, Вовка орет: «Медведица с медвежонком». И я, не глядя на разворот, смотрю, бурый уже стоит, и пестун годовалый, пестун-то за ручей побежал, она стояла-стояла, собака лает, смотрю: помчалась… Вот пока ехали, троих встретили.

Дорога к дому

Я на катере ходил, зимой на машине работал. Ходил здесь и в совхозе, тогда сплав был на Пинеге, леспромхоз в аренду брал буксир, все лето река сплавная была, в совхозе 30 километров сенокосы, только успевай перевозить с одного берега на острова, комбикорма возил, дороги-то не было, все по реке.

Весной я плавник собираю, валежник. У меня на озере бригада работает еще – бобры. Там завален весь берег. И рыбы не стало из-за них в озере, пугают, завалили все осиной. Раньше красная вода была, а щас серая стала. Их завезли сюда в 60-х, вот они и расплодились везде. Бобер-то вкусный, никто не ест, а я один ем, он как кролик, только отмочить надо. В каждом ручье их сейчас».

Мезень

И каждый впервые приехавший на Мезень, словно зачарованный, не может оторвать взгляд от тихой блестящей черно‑серой поверхности воды, от синеющего вдали леса, от красных, высоких, отвесных берегов, которые иногда вдруг неожиданно понижаются, только, казалось бы, для того, чтобы приютить деревушку, защитив ее от жестоких северных ветров. От Мезени веет эпосом, легендой. Она неповторимо прекрасна в холодную ветреную погоду, когда дует сиверко с мелкой пылью дождя, а по небу низко ползут, почти касаясь гребней волн, серые рваные тучи.

И. А. Бартенев, художник, искусствовед

Большая Нисогора

Спелый закат

Мы бегали под проливным дождем, вода хлюпала в кроссовках, бодрящими струйками стекала за шиворот, заливала глаза… Но было все равно. Ведь стоит ли думать о таких мелочах, когда вокруг разворачивается настоящая драма.

Покровская церковь, начало XX века

Природный спектакль входил в кульминацию, когда грозовой фронт, пронесшийся над Мезенью, уходил прочь, запалив на прощание оранжевый костер в редеющих небесах. Река горела тихим огнем, вторя небесам. Кажется, сама Богородица прогнала прочь темные силы, и это краешек ее покрова пылает там, над далями мезенской Лешуконии, над заповедной северной тайгой и таинственной ширью русской души. И кажется, что тут ее дом, тут ее природный родничок, бьет из-под земли ледяным ключиком, бежит-торопится по камням да бурелому, разливаясь в теплую живую силу, без конца и без края.

Река горела тихим огнем, вторя небесам. Кажется, сама Богородица прогнала прочь темные силы, и это краешек ее покрова пылает там, над далями мезенской Лешуконии, над заповедной северной тайгой и таинственной ширью русской души.

И неудивительно, что церковь, рубленная здесь в начале XX века, именно Покровская. Стоит она на высоком речном берегу – мезенской щельи из красной глины, словно часовой, всматриваясь в речные просторы, встречая весны и провожая закаты, на ветрах и дождях всем невзгодам вопреки.

На высокой мезенской щельи

Утром в воздухе разлилось молоко, да так, что можно было резать его, как торт, или выпиливать, словно лед на реке зимой. Мокрое насквозь утро умылось росистыми травами, пропиталось раздольной влагой высокого берега Мезени.

Тягучесть пространства, его размерность обретают в тумане абсолютно тактильные свойства. Его можно потрогать, попробовать на вкус, наконец, раствориться, пройдя сквозь пелену.

Рассвет

Но вот туман начал кучковаться, клубиться, сбиваться в стайки, и мир начал потихоньку вырисовываться вновь, рождаться из небытия. Вот понеслись туманные капли, вот уже брызнули первые лучи, прожектором просветив остатки туманной перины, и мир, этот волшебный дивный мир, словно в проявителе, стал обретать знакомые очертания.

Вот они, те самые «молочные реки, кисельные берега». Вот она – сказка наяву. И придуманные когда-то в детстве образы вкусных речек, которые, казалось, можно выпить без остатка, оживают перед глазами. Выходит, что все это не выдумка воспаленного воображения, не игра слов, а настоящее чудо, которое можно потрогать руками.

И выплывший из тумана храм на обрывистом мезенском берегу не сон… Правда, не сон, это игрушечно-золотистое чудо, кажется, упало с небес. А может быть, все приснилось сладкой августовской ночью? Среди душистого сена, под светом далеких звезд, которые становятся в этот момент такими родными, словно светлячки в траве. Пройдет минута, и скроется в тумане «прекрасное далеко», уплывет этот дивный мир, оставив в ладонях мокрый след да прилипший к сапогу осиновый листок…

Деревня Большая Нисогора – подлинная изюминка Мезени. Это место поражает своей мощью и красотой. Это образ Русского Севера, подпитанный силой реки и земли, куда много веков назад пришли наши предки.

Плотная завеса утреннего тумана развеялась, было хмуро, с неба время от времени сыпался не то дождь, не то просто какие-то капли, будто сидящий на небе малыш баловался своей игрушечной леечкой…

Дорога долгое время скачет рядом с рекой, и крутые мергельные склоны Мезени нарастают постепенно, скромно обнажая величие древней реки.

Наверху храм Покрова Пресвятой Богородицы, поставленный здесь в 1873 году, он словно парит над округой. Смотрю на небо. Тучи несутся быстро, рвутся на клочки, и тогда мезенский берег вспыхивает яркими всполохами, глиняные щелья загораются охристым светом, меняя оттенки на глазах. Солнце быстро бежит по склону, высвечивая все, что попадается на пути. Вот и Нисогорский храм засветился рукотворной свечой, маяком направляя свет заблудших душ в безопасную бухту. Величественный образ отпечатался в памяти вот так, как на этом снимке. И ни отнять от него ничего, ни добавить. Хочется лишь смотреть и запоминать.

В это зябкое утро, после обильных дождей накануне, все вокруг дышало влагой, воздух был сырой, и за некоторое время до того, как солнечный диск смог наконец прорваться сквозь плотное туманное одеяло и дать хоть небольшую надежду на свет, повсюду стоял безнадежно густой туман, который, хоть ножом режь, ну никак не хотел уходить.

И вот стало светлеть, клочки туманных облаков носились над полем, и, наконец, этот момент настал – ярко-желтое солнце показало свой ослепительный блеск, но длилось все действо буквально считаные минуты. Спохватившись, туман вновь завладел ситуацией, и окружающая действительность погрузилась в сырую пелену зарождающегося дня.

Заозерье (Кельчемгора)

На Мезени, куда ни глянь, сплошь чудеса да сказка.

Вот и деревня Кельчемгора не исключение. Помню, как мы завернули в один из ее околков – деревню Заозерье, что совсем недалеко от грунтовки, и ахнули. Перед нами раскинулась самая настоящая книжная старина. Небольшие улочки, ряды свободно раскинувшихся изб, старинные обетные кресты, амбары и, конечно, великолепная Никольская церковь. Раньше в центре деревни стоял красавец дом Клокотова 1879 года, но его увезли в музей «Малые Корелы» под Архангельском. И обетных крестов было больше.

Осень в деревне

Удивительно, как много вобрало в себя это место. Скромная ныне деревня из нескольких улиц, но запавшая в душу навсегда. Место, где родниковой водой пролился с неба северный дождь, явивший на свет Божий непревзойденное откровение и красоту измучившимся и заблудшим душам. И негасимый маяк Русского Севера – старый храм как символ и оплот той деревянной Руси, которую ищешь тысячеверстными путями-дорогами бескрайней земли, и порой находишь внезапно, и поверить не можешь, явь ли перед глазами или сон.

Омытые грозами, выстраданные русские деревни. Уцепились корнями на крутом угоре, взобрались на хребет и ползут, карабкаются что есть сил.

Вот и Никольский храм в далекой сказочной стране Лешуконии взобрался на пригорок да глядит на округу глазницами окон, но уже не пустых, да и кресты на месте, а маковки, как прежде, серебрятся осиновым лемехом.

Срубленный в конце XIX века, в 30-е годы храм был закрыт, в нем отплясывали вечерами колхозники. До недавнего времени он мог вполне разделить участь многих мезенских храмов, ведь осталось их в тех краях совсем немного, но вовремя спохватились, и с 2013 года ведутся посильные реставрационные работы, что называется, всем миром. К примеру, кресты изготовил мастер из села Лешуконского Александр Карпов. Инициатором восстановления стал проект «Общее Дело», спасибо им за это. И отдельный поклон местному жителю Алексею Николаевичу Морозову, для которого это место родное, он и занимается сейчас посильными работами по поддержанию церкви в надлежащем состоянии при поддержке и стараниями многих неравнодушных местных жителей.

Алексей Николаевич. Спасая старину

О храме

«Тут в 2011 году люди собрались. Крыша потекла, потолок стал обрушаться, крыльцо, и они решили деньги собирать. Договорились с реставратором, а он запросил че-то много, они отказались. Меня попросили, ну я крышу начал делать, потом потолок, крыльцо. С южной стороны быстрее крыша разрушается. Так некому делать, у меня есть сосед, так пить любит больше жизни, а внуки все разъехались. Ремонтирую, что могу, делаю. Колокола в прошлом году ставили, освятил епископ Нарьянмарский и Мезенский, приезжал, крест поставили, это реставратор Карпов делал лешуконский, он много где крестов-то сделал.

Однажды в марте

Церковь в 30-х закрыли, был сельсовет, крышу-то они закрывали. Иконы большие долго стояли на колокольне, я маленький был, дак они были. Один киномеханик из иконы сделал фундамент для движка, повесился потом. А куда остальные делись, не знаю. Раньше срубали кресты, а над колокольней не могли срубить и рубили шатры полностью.

Никольская церковь, конец XIX века

В перестройку даже рамы утащили от икон. Еще был один крест с распятием, его тоже увезли в Малые Корелы.

Мне через неделю будет 72 года, надо успеть крышу перекрыть, с той стороны стала обрушаться уже».

О себе и деревне

«Я родился тут, отец с Кольшина, воевал он в войну на Черноморском флоте. А мать с Архангельска, до 89 лет дожила, четыре месяца до 90 не хватило. Работала учительницей в школе. У матери отец, тот с Вологодской области. Морозовы там в Кольшине, в каждой деревне свои фамилии. Здесь красивый дом был, его перевезли в Малые Корелы. Дом Клокотова Василия Яковлевича.

Центральная деревня эта была. Была школа, почта, правление колхоза, два магазина. Вообще было больше 1000 человек на всю округу. Где-то в 70-е закрыли школу и все понеслось.

Перед грозой

Река Мезень тут, за кустами. Раньше пляж был – километра два один песок, потом он зарос. Лодки под горой в Заручье держали. А так в старину вода гораздо ближе была.

Здесь лесопункт был, на лошадях вывозили, два завода были, лес пилили. Хозяин из этого дома расписывал красивый дом, который в Малых Корелах, фронтон у него красивый. И он резал кресты. Вот у елки крест, там столько букв, и, наверное, сотня лет уже ему, и не одна буква даже не отошла. В позапрошлом году он начал клониться, я его закреплял, а так он раньше падал, его отец ставил. Но он не охраняется государством. А вот соседний крест охраняется. Рядом с этим красивым домом стоял, вот так и получилось, что охраняется. Он первый раз три года назад падал, его просто поставят, он ниже становится. Он резал четыре креста: один здесь, два в Мокшеве и один крест в лесу.

Раньше-то здесь дороги не было, все завозили морем, а потом рекой. Пристань была, был флот леспромхоза, я там работал, плоты водили, был техучасток, земснаряды были, судоходную глубину держали. Сейчас-то катеров нет.

Дорога только в конце 90-х появилась, но по дорогам мало возили. Через Нисогору была тайбола, через Усть-Чулосу, но мало возили, зимой на самолетах. Урожай-то не всегда был, год нет, второй нет, и уходили. Промыслы были, коновалы были у нас. На зиму они уходили, скот лечили. На лесозаводе люди работали в Каменке. Лес в Лешуконском очень ценился, когда валюты-то не было. Весь материал уходил за границу за валюту. А там в Каменке был порт, там перегружали все, летом из Мезени баржой таскали. С моря выходили в Кулой и по Кулою поднимались вверх.

Я капитаном работал буксировщиков до 300 л. с. Зубово-Лешуконское – 200 километров, потом до Каменки еще 160. И по Вашке 90 километров. Летом, когда мелко, у меня «кска» была водомет. У нас пять катеров-буксировщиков было. Готовили плоты сопровождать, или на контрольных участках, где надо от берега к берегу резко перейти, чтоб хвост не зацепило. Работы было с начала мая и до конца октября, иногда в ноябре даже, работал по 12 часов, а зимой отпуск.

Тут раньше домов много было, только ямы остались. Нижний ряд был еще, когда я родился, от нижнего ряда только один дом остался. В середине были дома. Ученики с Нисогоры приезжали, 5, 6, 7, 8-й класс учились, интернат был. Правление колхоза было, а электростанции в каждой деревне свои были.

Конек

Вот старый амбар остался, отец перевез с Кольшина. Он передавался из рук в руки, последнее время он в Кольшине был. Больше ста лет ему. Как сарайку использую. Когда колодец рыли, я думал, он 5 метров, рыли, а он все не кончается. Нашли деревянные ведра, в то время не было железных-то. Одно было рассыпано, а другое было целиком деревянное. Значит, он давнишний колодец. Журавель мы вдвоем с соседом поставили, и сруб стал проваливаться, а на въезде действующий колодец. Рядом с крестом тоже колодец, надо восстанавливать».

…Шедший, казалось, прямо на нас грозовой фронт в полнеба приглушил навострившую уши округу, затих шумевший кипрейный тростник, в двухметровых стеблях которого слышался только комариный писк да вилась в воздухе мошка, взбодрившаяся в предвкушении теплого августовского ливня.

Удивительно, но эта грозовая армада обошла стороной, лишь немного прибив пыль да окропив окрестности свежей влагой. А потом над мезенскими просторами взошла радуга, и тихой земной радостью наполнилась душа.

Дальше началось самое интересное. Небеса преподнесли нам еще один подарок – свинцовая туча заходила с севера прямиком на нас. Она росла, ширилась недюжинной мощью, ветерок, и без того тихий, совсем заштилел, взъелась мошка. Взбежав в горку за храмом, мы оказались в гуще отцветшего уже кипрея, в котором приходилось буквально прорубать себе дорогу среди пуха и атакующих со всех сторон кровососущих. Но что они в сравнении с тем, что открылось перед взором!

Торжество духа, великолепие творения рук человеческих, отрада сердцу.

Встречая осень

Осенью хрустела под ногами небрежно трава, полуночный воздух зябкою массой растекался в теплоте нутра, которое само такая же тайна, как и звездное небо над головой. И когда соприкасаются две эти тайны, наиболее остро ощущаешь себя той самой замерзшей росинкой на сухом стебле подножной травы.

Как быстро и изменчиво все в темноте осенней ночи. Еще недавно мягкое податливое поле под ногами враз превратилось в твердое шуршащее полотно, сотканное совсем молодым еще пока морозцем, который лишь робко пробует себя в роли хозяина всего вокруг.

Бесконечный Макрокосм нерукотворного пространства и бесконечный Микрокосм рубленого деревянного храма. Между Сциллой одного и Харибдой другого маленький человек, смотрящий в эту звездную даль.

Нет более подходящей «декорации» для старинного храма, чем вечные звезды. И уносится поток мыслей, метафор и аллегорий в черноту распахнутого окна. Познал ли мужик с топором, срубивший этот храм в конце XIX века, эти страшно красивые и столь же страшно далекие холодные звезды? Думается, не только познал, но и оставил нечто важное нам. А уж додумаемся ли мы об этом важном своим умишком, дойдем ли до высоких смыслов?

Все также хрустела под ногами трава, да блестели замерзшие росинки, и в каждой отражалась целая Вселенная, как и тогда.

Кимжа

Перефразируя классика, хочется воскликнуть, что в Кимже столько всего слилось для русского сердца, столько отозвалось в беспокойной душе, что и не выразить сразу в словах, лишь только врезались в память образы посконной старины, такие же монолитные и коренные, как и сама Кимжа.

Вот, например, деревенский пейзаж с церковью иконы Божией Матери «Одигитрия», рубленной в начале XVIII века. Вроде обычная деревянная церковь, но это, по сути, выдающееся творение северного зодчества редкого типа – «шатер на крещатой бочке».

Одигитриевская церковь, начало XVIII века

Не так давно церковь была отреставрирована методом полной переборки, это отдельная история, лучше о которой расскажут причастные к этому делу друзья-реставраторы.

Кимжа – избяное царство-государство. Огромные двухэтажные избы не просто старые, им минимум уже больше века, амбары с бревенчатой крышей. Такие остались лишь в нескольких уголках Русского Севера.

Уникальные мельницы в деревне Кимжа за последнее время стали уже довольно известны, впрочем, как и сама Кимжа – одна из самых красивых деревень России. А мельницы самые северные из сохранившихся деревянных мельниц в нашей стране, а возможно, и в мире.

Тихий сумрачный августовский вечер, серое небо, которое начинает потихоньку превращаться в предгрозовое, начинают кучерявиться облака, и все вокруг замирает в ожидании стихии.

Мельница, XIX век

Мне хотелось передать эту атмосферу и запечатлеть мельницы как раз на фоне грозового неба. Да и сами деревянные чудо-машины неплохо смотрятся в таком драматичном антураже. Ярко-оранжевая дорога из местной глины только усиливает контраст и творение рук человеческих, смотрится еще эффектнее.

Эти гиганты – одни из нескольких оставшихся деревянных мельниц на Севере. Когда-то в Кимже их было с десяток.

Такой тип мельниц называется перевернутая столбовка. Посередине всей конструкции – столб-мертвяк. Он прочно вбит в землю, и на него как бы насажен амбар. Верхняя часть конструкции вращается, чтобы ее можно было подстроить под направление ветра.

В такой мельнице жернова расположены высоко над землей в отличие от традиционного устройства, чтобы посильнее задувало. Механизм вращения расположен внизу, сам амбар можно повернуть при помощи хвоста-воротила.

Мельницы были фамильные по имени владельцев. Старшая из двух мельниц Кимжы – Дерягинская, построена в 1897 году и реставрирована по инициативе историка и краеведа Александра Никоновича Давыдова с помощью специалистов из Голландии. Весь механизм был воссоздан до мельчайших деталей. Вторая мельница (дальняя) была построена в 1934 году.

Ночное августовское небо открывает пытливому и восторженному взору окно в удивительный мир – бесконечную Вселенную…

Сюжет старинной деревянной церкви, стоящей на своем месте уже несколько веков на фоне вечного космоса, всегда вызывает во мне особый трепет. Одигитриевская церковь в деревне Кимжа была срублена в самом начале XVIII века, то есть ей уже больше трех веков. А что такое три столетия в масштабе человеческой жизни? Да практически вечность. Про космос вообще молчу.

Выходит, что перед нами две вечности: бескрайняя Вселенная и рукотворная деревянная церковь, которая, благодаря реставрации, надеюсь, простоит еще не один век.

Местные мужики в свое время рубили ее из лиственницы – материала долговечного. Вот так и восходят над церковью и деревней звезды, день за днем повторяя свой извечный цикл. Тихий и глубокий свет далекого космоса в ту ночь стал в очередной раз ближе, понятнее, что ли. И извечная тайна мироздания обрела знакомые черты. Саму Вселенную можно потрогать руками, прикоснуться к ней и ощутить ее тепло, тепло деревянного сруба и хотя бы на одну ночь ощутить то, что мы части единого целого.

Заключение

Русская деревня – это целый мир, очень своеобычный, полный особой жизни, полускрытый от постороннего глаза. Что ни край – Северная Двина или Поволжье, Урал или Сибирь, – то свой тип деревни. Чтобы рассказать о всех, понадобилась бы не одна книга, а чтобы познать их, нужны не дни, а годы…

А. В. Ополовников, архитектор, реставратор

Завершая это большое путешествие по Русскому Северу, хотелось бы обратить внимание читателя на эпиграф начальной главы. Эти слова принадлежат Андрею Андреевичу Каретникову – архитектору и инженеру, внесшему огромный вклад в сохранение культурного наследия Русского Севера в целом и деревянного зодчества в частности. Но Каретников был еще и фотографом. Да-да, он один из первых в России отснял уникальную коллекцию снимков старинных храмов империи, чуть раньше своего гораздо более известного соотечественника С. М. Прокудина-Горского, правда, снимки Каретникова были исключительно черно-белыми, но все выполнены до 1909 года. Большинство из уникальных шедевров русского деревянного зодчества из снятых тогда Андреем Андреевичем, к сожалению, утрачены навсегда. А процитированные в начале книги слова были сказаны им в 1912 году. Уже тогда остро ощущалась нехватка, «пробел в священных реликвиях прошлого». Что же сказать о дне сегодняшнем? Остается лишь догадываться о масштабах потерь за минувший век. Благодаря тем подвижникам русской архитектуры, реставраторам, людям, подлинно преданным своему делу и Отечеству, которые наравне с объектами своих исследований стали достоянием нашей страны, мы можем видеть, каких шедевров лишилась Россия и мир за последний век с небольшим. Многие ушедшие в прошлое сюжеты деревенской жизни были запечатлены ими на фотографиях, взглянув на которые можно мысленно перенестись в пространстве и времени и на миг очутиться где-нибудь на берегах северных речек среди избяного царства деревянной цивилизации прошлого.

Но есть и хорошая новость. Многое из того, что осталось на Севере, сейчас возрождается. Ремонтируются храмы и часовни, казалось, уже почти утраченные, сохраняются старинные дома – зачастую делается это усилиями простых неравнодушных людей, – оживают северные деревни. И кроме того, если вы читаете эту книгу, мы вместе сделали первый шаг – пронеслись над необъятными просторами Русского Севера, вдохнули вольного воздуха Белого моря, встретили столько закатов и рассветов. Это ли не чудо? Надеюсь, что Север стал для вас чуточку ближе, а душа наполнилась светом бесконечных ночей.

Content

Александр Моисеев
Исчезающий Север: непридуманные сюжеты из жизни русской глубинки

Введение

Посвирье

Согиницы

Людмила Николаевна. Баба Люся русской деревни

Юрий Викторович и его «Запорожец»

Заозерье

Алевтина Георгиевна или моя самая необычная рыбалка

Юксовичи

Петр Тимофеевич. Почти с веком наравне

Обонежье

Щелейки

Сан Саныч и его Онего

Гимрека

Валентина Николаевна. О годах окаянных

Александр Андреевич и далекие предки

Саминский погост

Заонежье

Космозеро

Николай Алексеевич. Лодочных дел мастер

Усть-Яндома

Мунозеро

Галина Владимировна и невероятная сказка русской деревни

Яндомозеро и Типиницы

Селецкое и Масельга

Вороний Остров

Вегоруксы

Южный двор

Александр Васильевич. Последний житель деревни

Еглово

Корба

Лычный остров

Пяльма

Петр Алексеевич. История родной деревни

Поморье

Вирма

Тамара Федоровна. Поморские сказы

Муезеро

Дядя Миша. Рыбак и философ

Колежма

Абрамовская (Малошуйка)

Николай Прохорович. Беломорские истории

Нименьга

Пурнема

Галина Павловна. Вся жизнь на Белом море

Лямца

Виктор Борисович. Гармония с природой

Гридино

Ирина Александровна. Хранитель времени

Кузомень

Чаваньга

Ольга Павловна о любимой деревне

Елена Витальевна. Погодных дел мастер

Мария Алексеевна и история Терского берега

Пинежье

Явзора

Григорий Петрович. Ожившая старина

Владимир Николаевич. Любовь и лошади

Кулогора

Чикинская

Евгений Павлович. Пинежский «Робинзон»

Мезень

Большая Нисогора

Заозерье (Кельчемгора)

Алексей Николаевич. Спасая старину

Кимжа

Заключение