Сергей Насибян, Яна Поляруш

Провокатор

Загляни своим страхам в лицо

© Насибян С. Б., текст, 2024

© Поляруш Я., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог

Лежа в кромешной тьме, вдыхая запах лакированного дерева и новенького, среднего качества шелка, в этой звенящей тишине Сергей Вольский был оглушен одной простой мыслью: какого лешего он тут делает?!

Похоронили его скромно. Прощальная речь была сдержанной и краткой и вызвала в нем самом скорее усмешку, чем жалость к себе. Зазвонил мобильный. Он дернулся, чтобы встать, но только ударился лбом о потолок гроба. Сергей любил разговаривать по мобильному, меряя пространство ногами, где бы он ни находился. В такие моменты Ольга его называла «бешеный койот в загоне».

– Ты чего мечешься, сядь, поговори нормально! – удивлялась она. Милая, в силу своей милоты ты не понимала, не видела всю мою скотскую ленивую натуру. Мне, чтобы ответить кому-то, особенно с незнакомого номера, а таковых, особенно среди новых клиентов, было множество, нужно было себя разогнать, чтоб «быть на энергии», «на драйве», «включенным» – так все они пишут в своих отзывах… Но ни черта подобного! Это профессиональная маска, поддерживать которую с каждым годом становится все сложнее.

Я боюсь людей! Да, сука, я боюсь людей, но работаю с ними каждый день в очень тесном контакте. В таком же тесном, как этот гроб. Хотя если подумать, то здесь не так уж и плохо. Я же давно мечтал о покое, отдохнуть… Из глубин его существа поднялся какой-то судорожный, незнакомый ему прежде смех, он смеялся и смеялся, не в силах остановить это, словно икоту.

Однажды, много лет назад, он встретил отшельника высоко в горах. Разговорились. Тот спросил его:

– Что тебя так тревожит?

– Я устал от людей. Их очень много в моей жизни, и всем что-то от меня нужно, – ответил Сергей.

Старик спокойно сказал:

– Оставайся со мной. – И указал на пещеру, в которой, уйдя от людей, прожил последние 25 лет в полном одиночестве. Вольский почувствовал, как где-то внизу живота, почти в паху, родился страх и ледяной волной стал подниматься по позвоночнику. Ему стало трудно дышать.

– Но тогда мы возненавидим друг друга: я нарушу ваше одиночество, а для меня всех окружающих людей замените вы! – выкрутился Сергей. Отшельник улыбнулся.

Именно это внутреннее противоречие – боязнь людей и боязнь забвения – вырывалось из его груди неистовым и неуместным смехом. Он хохотал во весь голос, всем своим существом, словно стараясь восполнить, догнать весь упущенный смех прожитой жизни. «А что, если сейчас по кладбищу идет какая-нибудь старушка? Как же она должна припустить от страха, услышав смех, доносящийся из-под земли», – внезапно подумал он и захохотал с еще большим запалом. Однако тут же в его испуганный мозг ввинтилась новая стихийная мысль: если он продолжит смеяться, кислород закончится слишком быстро. По спине пробежали неприятные мурашки. В критические моменты сознание Вольского как будто расщеплялось надвое: одна половина его существа проживала реальный трэш, другая – наблюдала за всем этим со стороны. Такое умение Сергей выработал у себя отчасти сам. Это не позволяло ему скатиться по максимуму в негативные эмоции, но в то же время мешало яркому проживанию позитива. Вольский словно избегал крайностей, предпочитая нейтральную середину. Кто-то мог бы назвать это здравым смыслом, он же именовал осознанностью.

Сергей поднес мобильный к лицу. Гроб наполнился уютным светом. На мгновение ему показалось, что он в палатке в лесу, застегнутый в спальный мешок, выбраться из которого – пара пустяков. Но Вольский тут же отогнал эту вредную иллюзию – нет уж, хватит! Больше никакого самообмана. Он в гробу. В самом настоящем. И этот факт он должен принять во всей его полноте и понять главное – какого лешего он тут делает?!

На экране высветилось имя звонившего: «Профессор Дрозд». Ответить или… Сергей дал отбой и решил написать сообщение, но, как назло, мобильный выскользнул из рук.

– Черт!

Неделей ранее…

Глава 1

Провокация для провокатора

Клиентка М. говорила без устали уже минут сорок кряду. При этом оплатила она только час работы. Накануне М. прислала длиннющее письмо по электронке: «наслышана…», «накопила на сеанс…», «последняя надежда» и вот теперь молотит и молотит… Как же нам важно быть выслушанными, до одури, до самого дна…

Ни на один мой вопрос М. прямо не ответила, все ходит кругами. Зачем? Пытается сохранить лицо! Да, даже в кабинете психотерапевта. Виной тому воспитание, социум. Вот только проблему это решить не поможет. У кого она только не была! Все от нее отказались. Не могут найти причину. По всем показателям М. была здорова, как бык. Но троичный нерв – этот перекресток между руками, связывающими нас с другими, головой, способной раскритиковать и обесценить, и, наконец, телом, храмом возможностей и лишений, – скрутил ее так, что «никаких денег не жаль», «лишь бы помогло». Из подобных фраз легко можно было бы составить целый словарик самооправданий, позволяющих вывалить кучу денег какому-то «волшебнику» вместо того, чтобы жить с собой в искренних, честных отношениях.

Так, ладно! Надо с этим кончать. В принципе, стратегия ясна, ничего сложного.

Сергей Вольский многозначительно посмотрел на часы. И только тут клиентка очнулась! Заерзала, засуетилась, словно объявили отправление ее поезда. Максимально сосредоточилась, сконцентрировалась, чтобы не пропустить ни слова, сказанного доктором.

Вольский напустил на себя нарочито серьезный вид:

– Простой вопрос. Как вам эта боль мешает жить?

М. отпрянула назад, растерянно заморгала, недоуменно развела руками.

– Сергей, это же очевидно. Мне больно глотать! – тихо ответила она.

– Отлично, – кивнул Вольский. – А что именно вы никак не можете проглотить? Необязательно буквально. Где это было? Когда? Это может быть как ощущение… Как будто…

Его голос звучал так вкрадчиво, так значительно, словно от ответа на этот вопрос зависела ее жизнь. М. вдруг густо покраснела, смущенно опустила глаза. И тут же снова подняла их на Вольского. Ах, это сияние озарения, инсайта! Сергей знал его и любил. Для него это было чем-то сродни сообщению об одержанной победе или крупном выигрыше.

М. была потрясена. Зажав двумя руками рот, она качала головой из стороны в сторону. Будто говоря себе: «Так я и знала! Это мне даром не пройдет! Сама виновата». Она принимала приговор. Немой приговор, от которого до сего момента М. пряталась и уворачивалась. Пока не утопила его в бездне подсознания. А с ним и причину, по которой оказалась на скамье подсудимых собственной совести, привитой обществом морали или каких-то иных значимых ценностей, господствующих в ее голове.

М. долго не могла решиться, чтобы начать свой рассказ. Сергей молча налил в стакан воды. Поставил перед нею и напомнил:

– Время!

М. понимала, что если она не сделает это сейчас, то второго шанса у нее уже не будет, а куда идти за помощью после Вольского, идей уже не было. Она залпом осушила стакан воды и сдалась.

Воспоминание оказалось занятным и даже (если ты не психотерапевт) смешным.

М. живет в небольшом городке, где все друг друга знают. Как-то летним вечером по пути домой она встретила батюшку. Ничто не предвещало беды. Поболтали о праздном. Он вызвался ее проводить, помог с тяжелой сумкой. Неожиданно для самой себя в подъезде собственного дома она сделала ему минет.

Неисповедимы пути Господни! Батюшка был потрясен снизошедшим на него оргазмом, а вместе с ним внезапною трезвостью осознания, что как-то слишком далеко он проводил свою прихожанку. И вот, в этот самый момент, он брезгливо оттолкнул ее. При этом сперма все же оказалась во рту М., и она не зная, что с ней делать, на мгновение замерла. Выплюнуть – как бы батюшку не обидеть, да и неприлично плеваться в подъезде, тем более сама ж там живет. И глотать мочи нет. В конце концов, она незаметно утерлась подолом юбки, но этого оказалось достаточно, чтобы травмировать хрупкую психику, не способную ни в буквальном, ни в переносном смысле проглотить, читай – принять произошедшее.

И потянулись долгие часы и месяцы истощающей рефлексии: «Что теперь будет?», «Как людям в глаза-то смотреть?!», «А на исповедь как? Боже, боже!», «Он же порядочный человек, семейный, а я?..», «Как я могла?» Стыд и чувство вины лавиной обрушились на бедную М.; прорастая из чужой морали, они заполнили собой пустоты всего, что осталось без ответа. Тут-то и начинается формирование нового слоя психики.

Тотемные цивилизации до сих пор живут законами племени и рода. Согласно этим правилам, нарушивший табу получает наказание или проходит инициацию очищения за пределами племени. Будучи изгнанным и оставшись один на один с этим миром, он, по сути, обречен на смерть. Однако если ему все же удается выжить и он даже научится делать это самостоятельно, то он словно обретает новый социальный статус. Племя сочтет, что испытания очистили изгнанника, и согласится вновь принять его.

В цивилизованном мире схожие порядки. Преступивших закон наказывают штрафами, исправительными работами или изгоняют из общества – отправляют в тюрьму. Хотя, по факту, их просто помещают в другое общество, со своими законами. В общих чертах они схожи с прежними, но гораздо ближе к первобытным. Переживших изгнание из цивилизованного общества также считают очистившимися, и они имеют право на возвращение.

Но что делать, если о твоем преступлении общество не знает? Тебя не наказывают, не изгоняют, но при этом твоя психика самым парадоксальным образом остается архаичной. Она все еще живет в мире тотемов и табу. Это открытие сделал еще дедушка Фрейд, и современные психологи его не опровергли. Напротив, постоянно убеждаются в его истинности. И клиентка Вольского была очередным тому подтверждением.

Как любой среднестатистический «преступивший», М. подсознательно ждала и в каком-то смысле даже жаждала этого наказания. Ведь это был бы верный способ очиститься от разрушающего ее психику чувства вины! Но наказания и не брезжило на горизонте. Более осознанные индивиды (увы, М. была не из их числа) в такой ситуации выбирают самоинициацию, самоочищение. Атеисты идут к психологу, верующие – на исповедь, кому-то достаточно просто выговориться другу или подруге. Любой из этих способов – это публичное признание своей вины в надежде на раскаяние и прощение. Если ничего такого не происходит, человек продолжает носить это в себе. И тогда подсознание запускает механизм самонаказания. Самый простой, быстрый и действенный способ – болезнь или травма. Через боль и страдания тела происходит процесс очищения от чувства вины «преступившего». Это основа психосоматики.

Потеряв самоуважение, М. наказала себя болью в теле, и не где-нибудь, а в горле, так сказать, в «эпицентре события». Неудивительно, что врачи, работающие с ее телом, не нашли для этой боли физических причин. Их нет. Подсознание создает эту боль. По сути, иллюзию боли. А раз подсознание «включило» эту боль, только оно и может ее выключить.

– И что же мне делать? – недоуменно проговорила М.

– Ну, вы же знаете мои методы? Подобное мы лечим подобным, но уже с положительным зарядом, – ответил Вольский.

– Не понимаю, – призналась М.

– Вы же ко мне приехали, как к провокативному психологу, верно?

– Верно, – осторожно ответила клиентка, уже соображая, к чему он клонит. Вольский заметил, что грудь М. стала вздыматься от учащенного дыхания, глаза вспыхнули праведным гневом: «Ни за что!», «Как вы смеете мне такое предлагать?» Сила протеста набирала обороты. Вольский мило улыбнулся. М. немного обмякла, но продолжала держать оборону.

– Давайте начистоту, без морали и оценок. В сухом остатке: зачем вы сделали ему минет?

М. на секунду задумалась:

– Чтобы доставить ему удовольствие. Знаете, какой он хороший…

Вольский поднял руку, останавливая ее.

– А как же вы? – спросил он.

– А что я? – М. смотрела на него с искренним недоумением.

– Вы, именно вы, получаете удовольствие, когда делаете минет мужчине? – уточнил он свой вопрос.

– Нет. А при чем здесь это? Я что, проститутка какая-то, что ли? – возмутилась М.

– Вы считаете, что только проститутки способны получать удовольствие? – удивился Вольский.

– От минета? Да, – категорично ответила М.

У нее даже голос изменился. Стал густым, низким. Будто весь женский род М. пробудился и зычным многоголосьем говорил сейчас через нее.

– А от секса? Вы получаете удовольствие от секса? – быстро спросил Сергей.

– А разве это важно? – спросила М., уходя от прямого ответа.

– Хороший вопрос. Ответите?

Она пожала плечами. И обиженно скривила губы. Ей хотелось быть хорошей и правильной, как того требовали каноны женского воспитания. Но они же и сбивали с толку, мешали жить и чувствовать.

– Секс нужен мужчинам. Женщине нужно просто… потерпеть, – безжизненная, заученная и явно чужая фраза сорвалась с ее губ.

– Чье бы это ни было мнение, вы с ним не согласны, верно? – с напором проговорил Вольский.

М. закивала головой, смахнула слезы. Классический случай женского воспитания: доставить удовольствие мужчине, не ставя во внимание свое собственное удовольствие. Исходя из представления М., минет был нужен только партнеру. С его помощью она выражала ему свое почитание и восхищение. По сути, тот минет был даром с ее стороны. Однако в самый кульминационный момент одаряемый вдруг устыдился, что позволил себе принять такой дар, и М. испытала острое чувство вины. Другими словами, ей стало стыдно за свой «дар», а заодно и за саму себя.

– Вы когда-нибудь испытывали удовольствие от секса? – повторил свой вопрос Вольский.

М. невольно оглянулась, словно хотела удостовериться, что никто, кроме нее, его не слышал. Хотя вот уже почти час они находились в кабинете один на один. И она это прекрасно знала.

– Да, – почти беззвучно ответила М.

– А от минета? – еще раз попытался он проникнуть в ее наглухо закрытый внутренний мир.

Она выглядела виноватой, словно он поймал ее с поличным. Вольский вопросительно вздернул брови, усиливая свой вопрос. Внезапно М. вздохнула с глубоким облегчением. Будто в душной комнате, наконец, открыли окно и повеяло свежим воздухом. Сергей кивнул. М. кивнула в ответ.

– А в той ситуации вы получали удовольствие? В процессе?

Рыбка уже была на крючке, теперь оставалось только осторожно, чтобы не сорвалась и не поранилась, вытянуть ее из глубин подсознания, на поверхность. На уровень осознания.

– Да, – мягким, мелодичным голосом ответила М.

Даже удивительно, насколько голос женщины, его модуляции, способны отразить ее соединенность или, наоборот, категорическую разобщенность со своей сексуальностью.

– И именно в этом заключается ваша вина? Вы не смогли скрыть своего удовольствия, во всяком случае от себя. Ведь именно это вы постоянно делаете. Запрещаете себе испытывать удовольствие, оправдываясь тем, что доставляете его мужчине. Ибо у него есть на это право, а у вас – нет. Но в той ситуации было несколько неизвестных. Табу на удовольствие совпало с табу сексуального взаимодействия с чужим мужчиной. И, смею предположить, на табу орального секса у самого батюшки. Именно его вы увидели в его гримасе стыда в момент эякуляции. И поскольку лично в вашем мире право на удовольствие от секса есть только у мужчины, то вину за все три нарушенных табу вы взяли на себя. Уверен, что, кроме меня, вы больше никому не рассказывали об этом, верно?

М. испуганно закивала и тут же замотала головой.

– Никому!

– Стало быть, единственный способ очиститься от чувства вины – это наказание через боль. Три табу – троичный нерв. Все четко, как в аптеке.

Оба засмеялись.

– В идеале надо сделать минет тому же батюшке, но получить при этом от процесса и результата искреннее и нескрываемое удовольствие, – заявил Вольский. М. со страхом на него посмотрела. – Но не будем гневить бога! Батюшку можно заменить кем-то другим. Ибо главное здесь – получить удовольствие! Вы имеете право на удовольствие. Разрешите себе его. Докажите себе. Обладайте этим правом. Оно ваше по праву рождения!

М. восторженно глядела на Вольского, ловя каждое его слово. Он же, посмотрев на часы, добавил:

– И лучше не затягивать, сделайте это в ближайшие день-два.

Глаза у М. загорелись, она словно помолодела лет на десять. Рассыпался по кабинету ее мелодичный смех. Он любил этот смех. В нем Вольскому слышалось освобождение, будто человек отпускал удавку, которой сам себя сдерживал. Клиенты испытывали в такие моменты невероятный прилив энергии, от которого заряжался и он сам.

– Но кому? Я давно одна… – деловито стала соображать М., словно он выписал ей пилюли, которые не так-то просто купить. – О, бывший муж подойдет? Он все переночевать у меня набивается…

Она сидела на краешке стула, готовая к действию, все решившая, спланировавшая и даже мысленно пришедшая к триумфальному финалу. Теперь М. спрашивала скорее, чтобы успокоить рептильный мозг, страшащийся любых перемен, и получить одобрение, дабы разделить ответственность за результат. Э, нет! Знает он эту уловку клиентов, его не проведешь. Это должно быть стопроцентным решением и ответственностью клиента. Только тогда можно рассчитывать на результат!

– Ну, тут уж вам решать, жизнь-то ваша. Он или кто-то другой, главное – получить удовольствие, понятно? – улыбаясь, профессионально устранился Сергей.

– Абсолютно! – подскочила как на пружине М.

Ух, сколько нерастраченной, подавленной энергии! Фонтан!

Когда дверь за М. закрылась, он посмотрел в планер. На сегодня это был последний клиент, точнее клиентка. Сергей был воспитан в патриархальных традициях. Главным действующим лицом в этом мире для него всегда оставался мужчина. Женщины казались ему тенями на его фоне. Ему пришлось проделать долгую работу по выбиванию из себя старых сексистских заноз, полученных в детстве, когда он, как губка воду, вбирал в себя чужие убеждения. Тогда казалось, в них собрана сама суть, мудрость веков и поколений. И нельзя, ничего нельзя упустить из того, что говорят старшие. Понадобились годы саморефлексии и работы с психологами, пока он не приучил себя видеть и в женщине Человека.

Бизнес-центр в сердце столицы, который он снимал за приличные деньги, был почти пуст. Свет лился из-под двери его соседа по офису – топ-менеджера агентства элитной недвижимости. Они частенько после работы заходили в ближайший паб. Заказывали какой-нибудь новенький сорт крафтового пива. Как правило, ругали его на чем свет стоит, отпуская таким образом стресс дня, а потом, чтобы сгладить неприятное впечатление – брали темную классику и удовлетворенно мычали: «М-м-м!», «Да-а-а», «Совсем другое дело!» Морщины на их лицах разглаживались, мир переставал быть угрожающе раздражительным, и они переходили к пошловатым анекдотам, чтобы поржать от души. Затем расходились по домам, довольные собой и друг другом.

Сергей не прочь был бы и сегодня поддержать сложившуюся традицию, но, открыв дверь в офис соседа, понял, что перспективой подегустировать очередное крафтовое и не пахнет.

– Не, Серега, даже не дразни! У давнего «жирного» клиента сменилось руководство. Поставили молодого, дерзкого. Он уже всех старых сотрудников уволил. Меняет, ясное дело, штат под себя. А также ищет, где еще можно сократить расходы. Опа! А тут я – внештатный юрист по контракту. В понедельник утром с ним встречаюсь. Боюсь, как бы и мне резко не стать… твоим «пациентом»! Поэтому вот сижу, готовлюсь…

Изменив голос на жалостно-писклявый, сосед по офису изобразил свою возможную перспективу:

– Доктор Вольский, я потерял клиента – крупную компанию. Я вел их дела целых десять лет! Это катастрофа, доктор, спасите, у меня депрессия… Что мне делать, доктор?

Сергей сел на стул напротив, усмехнулся в ответ на импровизированное представление, понимая, что, как бы ни старался приятель сохранить лицо, ему сейчас реально страшно. За те несколько шагов, что Вольский сделал от двери своего офиса, он уже успел расслабиться, наполниться предвкушением вечера пятницы и предстоящих выходных, и работать снова ему совсем не хотелось. И все же здесь было нечто особенное – он почуял запах стресса! Реального, когда близок «момент истины», разделяющий жизнь на до и после. На это у Сергея был своего рода нюх. Он ловил адреналиновую волну и сам испытывал мощный прилив энергии. Да и робкая надежда все-таки вытащить друга в паб пока еще теплилась в нем.

– Так, объясни, чего ты хочешь? И чего хочет он? И что из того, что хочешь ты, он точно не захочет?

Приятель встрепенулся и кратко обрисовал «масштаб бедствия».

– Понятно. Тут все просто и в то же время тонко. Смотри! Если ты будешь отстаивать свои интересы, он воспримет это как козыри в пользу расторжения контракта с тобой. Но ты можешь не только рассказать о своих интересах, но и сразу же проговорить его – ну, вот это его желание обновить штат сотрудников, вывести компанию на новый уровень, пересмотреть статьи расходов: так ли они эффективны и актуальны ли еще? И так далее. Тогда он увидит, что для тебя интересы компании, которую теперь возглавляет, важны не меньше твоих собственных, уловил? Ему же тоже важно не облажаться. А партнеры, искренне заинтересованные в успешном ходе дел его компании, гибкие и лояльные, на дороге не валяются. Если не дурак, он это понимает. Покажи, что ты привержен компании, а не прежнему руководителю! Сечешь?

Глаза приятеля загорелись. Сергей отметил в них особый блеск, словно отражение сияния пойманной за хвост птицы счастья. Это правильное намерение перед «боем», однако всегда лучше быть начеку, пока не убедишься в своей победе.

* * *

Их излюбленный паб был типично мужским заведением. Все здесь было знакомо и не менялось годами, и именно это позволяло расслабиться. Все всегда было на своих местах. Разве что под Новый год появлялась на барной стойке захудалая елочка, на которую, чем ты старше, тем все больше наплевать! Без улучшений, сезонных обновлений и прочего рекламно-маркетингового апгрейда, суть коего – зло чистейшее. И авторы его, Вольский был в этом уверен, женщины!

Нет, Сергей не был женоненавистником. Если раньше он не воспринимал их всерьез или как ровню мужчине, то со временем понял ценность существования женщин в мире. Он признавал, что совсем без женщин мир был бы пресным. Но главным откровением трансформации его отношения к женщине было признание того, что она может быть не только матерью или любовницей. Она – человек с отличными от мужчины природными настройками и задачами. Вольский потратил немало времени, чтобы понять и принять цикличную женскую природу. Не будешь же ты ненавидеть Луну за то, что она то полная, то растущая, то торчит средь бела дня на небе? Ну, торчит и торчит. Это может нравиться, может раздражать, но ненавидеть – уже чересчур, зачем?

– Зачем? – уже в третий раз переспрашивал Сергея, отлетевшего в свои мысли, сосед-дружбан.

– Что «зачем»? – допивая темное, потинтересовался Сергей. Ему хотелось еще. Из трезвого завтра он уже проклинал себя за это слабовольное желание. Однако, чертыхаясь и ликуя, мысленно показывая себе завтрашнему «фак», он жестом велел официанту повторить.

– Зачем она каждый год меняет мебель в квартире? Я только привыкну, запомню, где у меня что лежит, бац – полное обнуление.

– Ну, дружище, радуйся, что она только мебель меняет, а если бы она просила каждый год новую квартиру? Прикинь, выходишь из офиса и не помнишь, куда ехать? – И оба покатились со смеху.

Сосед обнял Сергея за плечи.

– Серега! Вот умеешь ты, а? Вот ты сказал сейчас… вроде ничего научно-психотерапевтического, а я вдруг счастливым себя почувствовал. Вот как это ты, а? – Он снова захохотал и нетвердым шагом побрел к сортиру. Обилие риторических вопросов со стороны друга было верным признаком того, что пятничная туса подходила к концу.

Сергей жестом позвал официанта и попросил счет. Он еще улыбался, довольный собой-красавчиком, а внутри уже поднималась серо-буро-малиновая мерзость. Она заполняла изнутри живот и медленно подбиралась к горлу, чтобы давить, душить, злить.

Последнее время такое происходило с ним практически каждый день. Что-то триггернуло давнюю боль. Предстоящая свадьба? Укоризненные взгляды будущей свекрови? Ощущение «дыры» на Олин вопрос: «Кого ты позовешь в свидетели?» Нет, все не то. Но для того чтобы сесть и разобраться, наконец, во всем, у него не было времени. Поэтому он старался не замечать, обходить, сознательно прячась за комфортными утверждениями, сложносочиненными аргументами, философскими изречениями: мол, все у него хорошо. Но нет! Вранье. Он завидовал. Завидовал этому вальяжно идущему отлить соседу. Он, Сергей Вольский, врачеватель душ человеческих, порой во время консультаций достигающий статуса «Бог», при всей своей гениальности никогда не допрыгнет до того уровня благосостояния, которым лихо рулит этот парень.

Зависть. ЗАВИСТЬ!

Она появилась, когда они с Олей впервые приехали к соседу домой, где тот, как выяснилось, обречен (а теперь благодаря ему, Сергею, еще и с радостью!) менять мебель каждый год. Зависть нокаутировала его изнутри. Вольский аж растерялся. Как-то схлопнулся весь до размеров жабы – той, что водились в ненавистной дыре, где он вырос. Весь тот вечер Сергей был молчалив, сослался на мигрень. Жена соседа – любительница мебельного апгрейда – все предлагала ему таблетки разных мастей на все случаи головной боли. Но он отказывался, понимая, что это психосоматика, и потому заставлял себя прожить эту мерзость сразу, не вытесняя ее и не подавляя. Существовать в ней честно. Но не смог. Все давил из себя вежливое восхищение вместо желания придушить радушного хозяина или разнести здесь все к чертям собачьим.

Это как если играешь с незнакомым мальчиком в песочнице, и оба вы на равных. Бегаете, смеетесь. И даже в чем-то ты чуть больше лидер. Все твои идеи заходят на ура! И ты чувствуешь себя крутым. И тут – хоп! подъезжает за ним папа на огромном джипе. И вся твоя крутизна – пшик, как мыльный пузырь. А мальчик все такой же – милый, хочет дружить. Да только ты уже ни хера не милый! Ведь у тебя не то что тачки, у тебя даже… бати нет.

Квартира, которую Вольский снимал, располагалась в нескольких кварталах от офиса, до нее он мог дойти пешком. Но ему нужно было время. Время подумать. Побыть, наконец, с собой. Попрощавшись с соседом-дружбаном, Сергей заказал люксовое такси, в котором водитель отделен перегородкой. Велел врубить плачущий джаз и неспешно двинуть три круга по Садовому.

Сидя на заднем сиденье, ощущая запах натуральной кожи и обволакивающую негу комфортного кресла, Сергей смотрел на пестрящий жизнерадостными огнями праздник столичной жизни и откровенно хандрил. Он решил больше не прятаться от своей боли, дать ей слово, «врубить на полную громкость».

Преуспевающий психотерапевт, в самом расцвете сил, с красным дипломом психфака МГУ и стажировками в Европе, Америке, сам прошедший бесконечное число ретритов, вебинаров, тренингов, понимал, что никогда, НИКОГДА не сможет зарабатывать столько, сколько его сосед. С другой стороны, ему вполне хватает того, что у него есть, и даже более! Каких-то лет десять назад он об этом только мечтал… Но дело тут не в «хватает», все дело в игре – вечные перегонки. И досада, что тебя обогнали, что ты проиграл.

Но какого черта я делаю в этой игре? Зачем я начал с ним себя сравнивать? Это случилось автоматически. На работе мы, как в песочнице, вроде бы равны. Оба снимаем в одном и том же здании примерно одинаковые офисы. Его – чуть больше, но у него и народа больше, зато у меня первый этаж. Вроде сравнялись…

Да что ж такое?! Зачем я снова сравниваю? Хорошо. Допустим, тогда бы к тому веснушчатому кенту в песочнице подъехал папа не на джипе, а на… жигулях… Ого, как я низко пал… Зато вмиг отпустило! Да что уж мелочиться, пусть бы он вообще пешком пришел такой толстый, грубый, небритый. И вот тогда ты думаешь: да может, и лучше, что у меня нет бати, а то бы тоже пришел сейчас за мной такой же… стыдобень! А так я придумал себе капитана дальнего плавания и хожу грудь колесом…

Сергею заметно полегчало. Он понимал, что у детского бессознательного свои законы, и главное сейчас – помочь своему внутреннему ребенку не победить в этой гонке, а выйти из нее. Освободиться. Вольский заметил, что на экране мобильного обозначился звонок с неизвестного номера. Телефон был все это время на беззвучке. Сергей почувствовал, что вылез из очередной своей ямы и снова готов к диалогу с миром. Дозвон прекратился, он снял блокировку экрана. Оля звонила ему четыре раза, а неизвестный абонент – целых пятнадцать.

Любопытство взяло верх. Он набрал незнакомый номер, тот самый, который проигнорировал, когда только выходил из офиса. Ему ответили сразу, после первого же гудка, и он даже чуть отстранился от трубки, настолько быстро и как-то слишком близко раздался на том конце напряженный женский голос:

– Алло! Извините за настойчивость. Это Сергей Вольский?

– Он самый, здравствуйте, – ответил Сергей сипловатым голосом, которому сам удивился.

– Мое имя Ульяна Власова. Мне вас рекомендовали как большого профессионала. То есть, что ваша работа… психолога, – перед этим словом она сделала паузу. Он знал почему. Люди, особенно прагматичные, в чьих головах только цифры и факты, избегали слова «психолог» и всего, что с ним связано, как чего-то неприличного, обличающего, делающего их уязвимыми. Но именно оно давало ему невидимую силу и власть.

– …гарантирует устойчивый результат, верно?

– Верно, – сухо ответил он. Сергей давно понял, что недосказанность стоит гораздо дороже излишних прикрас.

– Отлично. Тогда я бы воспользовалась вашими услугами. И, как вы уже поняли по количеству пропущенных звонков, дело срочное, – так же сухо резюмировала она. Все выдавало в ней человека дела, обладающего сильной мотивацией. Любопытно.

– Ульяна, благодарю за доверие. Свой график я смогу посмотреть завтра утром и сразу вам сообщу. Когда бы вы хотели подъехать? – глядя в окно, спросил Сергей, заметив, что они уже недалеко от его дома.

– Сергей, я буду очень признательна, если вы прилетите самым первым рейсом, чтобы провести столько консультаций, сессий или как правильно это у вас называется… с моим… пасынком, чтобы ситуация нормализовалась, в противном случае может случиться… непоправимое, – почти зловещим тоном произнесла Ульяна Власова.

Сергей часто выезжал к клиентам по месту их работы или проживания. Ездил не только по стране, но и за границу, на «сапсанах», «ласточках» и частных бизнес-джетах, – но не это его удивило, или скорее насторожило, в словах Ульяны. А какая-то недоговоренность, от которой веяло нафталиновым страхом. Вот только чьим – его или ее? Сергей встряхнул себя. Что за бред? Он просто устал…

– Куда? Вы не сказали куда? – спросил он.

Глава 2

Песочница

Тонконогая красотка. Большие зеленые, с золотистым оттенком глаза. Легкая, летящая, смешливая. Рядом с ней Сергей чувствовал, как наполняется энергией и отвагой, распирающей готовностью непременно, сию секунду положить мир к ее ногам. Рядом с ней в нем открывалось ощущение собственной силы, безграничной и свободной. Он встретил ее случайно. В очереди в супермаркете их разделяло два человека. Она, чтобы положить деньги на мобильный, назвала свой номер кассиру. Боже! Сейчас и не верится, что какое-то время назад так оно и было. Как только она рассчиталась и пошла к выходу, Вольский набрал подслушанный номер, моля только об одном: чтобы он принадлежал именно ей, а не маме, бабушке, подружке.

Пошли гудки, он наблюдал за ней через стекло супермаркета. Она не слышала звонка, беззаботно шагая по парковке. Вольский оставил пакет с покупками на кассе и бросился ей вслед. Она уже садилась в такси, когда он догнал ее.

– Девушка, у вас мобильный звонит!

Она удивленно на него посмотрела.

– Разве? – огляделась, открыла сумочку – и правда, трубка беззвучно вибрировала. Она посмотрела на него с удивлением.

– Вот это да. Спасибо!

И торопливо ответила:

– Да, алло!

Сергей поднес свой телефон к уху и произнес:

– Здравствуйте, меня зовут Сергей Вольский. Мне 30 лет. Я преуспевающий психолог, практикующий метод провокативной психологии. Вы меня категорически очаровали на кассе этого супермаркета. – Он махнул рукой туда, откуда они оба только что вышли, и девушка невольно проследила за его жестом. – Могу я пригласить вас на ужин?

Она смотрела на него, продолжая держать свой мобильный около уха. Потом засмеялась – искренне, от души. Не кокетничая, ничего не изображая, чем понравилась ему еще больше.

– Здравствуйте, Сергей. Вы застали меня врасплох… Я не…

– Завтра в семь, в «Пушкине». Я закажу столик, идет? – не оставляя ей маневра для отказа, подхватил он. Она мысленно прикинула возможность такой перспективы и просто ответила:

– Давайте попробуем.

Сергей протянул руку, чтобы живым рукопожатием скрепить договоренность и вывести ее в плоскость реального осязания. Он не стал пошлить с поцелуем руки, хотя такая мысль проскочила. Быстро убрав мобильный в карман, он накрыл их рукопожатие другой своей рукой. Такой ее ладошка оказалась нежной и доверчивой, что захотелось защитить со всех сторон. Честно говоря, он был от себя в шоке! И потом всегда преподносил этот эпизод как магию, которую с ним сотворило Олино обаяние.

Она же до последнего думала, что это какой-то розыгрыш и вот-вот выскочит из-за куста кто-то из ее многочисленных друзей со скрытой камерой, и все прояснится. Тогда эти розыгрыши были на пике популярности. Но никто не выскочил. А на следующий день Сергей еще пару раз позвонил сообщить, что столик он заказал, что все в силе. И только тогда до нее, наконец, дошло, что она попадает на самое что ни на есть свидание и впору начать волноваться, что надеть, и тому подобное. Но вместо этого она все время улыбалась и даже не обратила внимания, во что была одета и как накрашена, что на нее совсем не было похоже.

Вольский был в ударе. Оля весь вечер смеялась и расхохоталась еще громче, когда под конец свидания до Сергея таки дошло спросить девушку, как ее зовут.

С ним она чувствовала себя живой, естественной, настоящей, без прикрас и условностей, коими был полон мир ее семьи, друзей и коллег. Войдя в него, Вольский понял, что перешагнул через ступеньку карьерного и социального развития, да так, что чуть штаны не порвал…

Зато теперь его клиенты – серьезные деловые люди, готовые щедро платить за результат. Они знают, что их бизнес – прямая проекция их самих. И если случается форс-мажор или стагнация, значит, проблема в них, и они готовы с этим работать. Потому что хотят расти и преодолевать собственные ограничивающие убеждения о себе, мире и людях. Вести таких клиентов было одно удовольствие. Конечно, рано или поздно они выходили на этап сопротивления, но это и прекрасно. Значит, они достигали момента ключевой перезагрузки, а перед нею всегда немножко или очень даже кардинально колбасит!

Этот момент он называл «флаттер». Что в переводе с английского означает «дрожание». Раньше его регулярно испытывали самолеты при достижении критической скорости. Над этой проблемой долгое время бились во всем мире. Решение нашли наши советские ученые-авиаконструкторы. Но тут же возник новый вызов – звуковой барьер. Спустя годы победили и его! Так появились сверхзвуковые самолеты. С человеческой психикой ровно так же. При достижении предела своих возможностей человека начинает бить дрожь, сигнализирующая о приближении к грани познанного. В такие моменты очень хочется дернуть стоп-кран или как минимум сбавить скорость. Но задача как раз в обратном – не сдаваться, а двигаться вперед. За флаттером наступает расслабление и полное осознание того, что ты вышел на новый уровень.

Через три недели у них с Ольгой была назначена свадьба. Подготовка к ней уже шла полным ходом. И Вольский чувствовал, что его «самолет» набирает предельную скорость и вот-вот начнется флаттер. Но он старался об этом не думать. Держал фоном мысль о том, что с этим нужно разобраться. Однако более важные дела все время отодвигали этот обещанный себе момент.

– Как ты думаешь, мне свадебный букетик сделать из белых лилий или белых незабудок? – Серьезные желто-зеленые глаза внимательно смотрели на него, словно от этого решения зависела чья-то жизнь.

– Белые незабудки? А разве такие бывают? Они же голубые! – искренне удивлялся Сергей. И ее глаза тут же озарялись блеском.

– Точно. Милый, ты у меня гений! – Она быстро чмокала его в лоб и убегала. Он усмехался и качал головой.

Вольский давно понял: все эти вопросики от женщин не для того, чтобы ты им дал прямой ответ – то или это. Им важно разобраться с собой, со своим истинным решением. Оно всегда лежит наготове где-то глубоко на дне женской души. Но доставка его до уровня сознания частенько дает сбои. Твои ответы или подсказки ровным счетом ничего не значат, лучше даже не начинать. А вот уточняющие или риторические вопросы эти сбои помогают устранить, так что смысл их только в одном – дать женщине время подумать. И вот решение долетает до ее мозга. Все, она знает ответ! А ты – красавчик или гений.

Если его обычную, часто размеренную жизнь – клиенты, постоянные и новые, Оля, пятницы, тренажерный зал, пару раз в год учеба, путешествия и так далее – сравнить со школьными буднями, то встречи с Олиными родителями напоминали экзамены. Эти люди, безусловно, для него особенные, из них «состоит» его любимая. Общаясь с ними, он словно листал ее «историю болезни».

Но не всегда ему удавалось сохранять объективность и отстраненность. Мол, они – это только про Олю, а его хата с краю. Не тут-то было! Они, особенно мама, всегда четко давали ему почувствовать, кто он и откуда. Конечно, Вольский отдавал себе отчет, что, скорее всего, это была лишь его интерпретация, отголосок детских травм, которые, тем не менее, он считал давно решенными.

При родителях Оля была особенно прилежна – ну просто идеальная куколка. Все регламентировано, точно и красиво. Он своей расслабленностью вносил хаос в их мир. Взять хотя бы его вечно взъерошенные волосы, которые она каждый раз бриолинила перед встречей с родителями, а потом страдала, видя, как он подносит к ним растопыренную пятерню. И делал он так всякий раз, когда был увлечен беседой. Иногда ей удавалось остановить его взглядом. Но разве удержишь стихию? В общем, он явно не вписывался в этот хрустальный мир роскоши и вышколенного прагматизма. Как ни стремился. А он стремился! Втайне даже от себя.

Он стремился соответствовать. Ему казалось необходимым добиться, чтобы клиенты из Олиного мира принимали его за человека «своего круга» и шли к нему. Честолюбивую часть личности Вольского это обстоятельство унижало, обесценивало как профессионала. Но законы маркетинга – встречают по упаковке – никто не отменял, возражал он себе, пытаясь заткнуть внутренний голос «академика», этого идеалистического поборника высоких принципов и идеалов. Психосоматические улучшения, результаты внутренних трансформаций, гармонизация партнерских отношений, финансовые прорывы клиентов – это и только это должно определять и характеризовать его как успешного психотерапевта! А не бирюльки в виде часов по цене машины или машины по цене квартиры… И тем не менее они у него появились. Ими он очертил себе круг безопасности, как перепуганный бурсак Хома в гоголевском «Вие», защищаясь от упырей и вурдалаков, вылезающих из щелей церкви.

Этот внутренний конфликт Вольского рос и матерел в его подсознании с момента первого знакомства с Олиными родителями. Он помнил, как перешагнул порог их огромного роскошного дома на Рублевке. И никогда не забудет сканирующий взгляд ее мамы и неестественную улыбку на лице папы. «Уж лучше б ты, милая, была сиротой!» – проскочило в голове Вольского, и в тот же момент на него разом обрушились крики и голоса Энска, его малой родины, дыры, из которой он бежал 18 лет назад и память о которой перечеркнул навсегда! Как перечеркивают название населенного пункта на дорожном знаке в том месте, где границы его земель, а с ними – сила и власть, заканчиваются. Тотально. Основательно. Без сортировки. Приехав в Москву, он стал писать себя с чистого листа. Писал и написал! И вдруг они – Олины родители.

* * *

– В Энск, – ответила Ульяна.

Это прозвучало словно удар под дых. На мгновение Вольскому показалось, что он стоит на краю пропасти… Нет, ни за какие деньги он не вернется туда! Только не туда – паника резким сердцебиением заметалась в грудной клетке. Из оцепенения его вывел водитель, приоткрыв разделявшую их шторку. Оказывается, они стояли на месте уже минут двадцать.

– Приехали. Или еще кружок желаете?

Помотав головой, Вольский вышел из такси.

– Мне очень жаль… – начал Вольский, приготовившись к волынке про свадьбу, но возможный отказ явно не входил в планы Ульяны.

– Просто назовите сумму. Любую сумму. Деньги не имеют значения. Только результат! – перебила она.

Смрадная вонь подворотен Энска обдавала Вольского всякий раз, когда Олина мама пренебрежительно смотрела на его взлетевший хаер, брезгливо морщилась, услышав его излишне громкий смех или крепкое словцо. Он, как птица, почуявшая приток свежего воздуха, наконец вырывался сквозь едва различимый лаз поймавшего его пыльного мешка социальных приличий, вдруг обнаруживал, что оказывался в другом таком же, но большего размера. Это сильно выбивало Сергея из колеи, бесило и раздражало. Он злился на себя, и в порядке защитной реакции становился еще более развязным, неуместным и шокирующим. После таких встреч, чтобы достичь душевного баланса, он шел на «дикий шопинг» – так он это мысленно называл. В самые дорогие магазины, где покупал всякую хрень себе или Оле за неоправданно большие деньги, чтобы заткнуть разбушевавшегося внутреннего «академика», занудствующего о тщетности существования и пустом прожигании жизни; и снова вернуть силу и власть внутреннему нуворишу, дельцу и умельцу, который стоит дорого! Дорого. Очень дорого!

«Любую сумму. Деньги не имеют значения. Только результат» – слова Ульяны эхом гремели в сознании Вольского. И тут две его вечно конфликтующие субличности – академика и нувориша – неожиданно вошли в резонанс. Ульяна попала сразу в обоих, обозначив возможность перемирия с намеком на сотрудничество, что мгновенно сделало его внутренне значительнее и сильнее. И тут же возник набивший оскомину образ с песочницей.

Глазами шестилетнего мальчишки Вольский смотрел на удаляющегося веснушчатого кента. Он шел пешком, с толстым папой рядом (в точности, как он себе перепридумал). И вдруг ему стало жаль парнишку. Получается, он запросто обездолил его только лишь потому, что СЕБЕ не позволял поднять планку. Слияние же «академика» и «нувориша» дало новое ощущение себя – «дорогой психотерапевт из Москвы». Из этого приятного состояния он мысленно отменил парнишке папу-неудачника и вернул триумфальный подъезд классного бати на джипе. И… О чудо! Сережа ПОРАДОВАЛСЯ, как за себя самого, за этого парнишку, с которым только что играл в песочнице. И даже в чем-то был для него лидером, потому что почти все его идеи заходили на ура! Он почувствовал себя крутым. По-настоящему крутым. Не на словах или понтах, а на деле.

Сергей запросто назвал сумму своего гонорара… в 10 раз больше обычного. На том конце повисла пауза. Сергей чуть улыбнулся. Флаттер был пройден! Он поймал ощущение полета, его скорость, драйв, высоту… Словно он стоял на самом верхнем этаже небоскреба и смотрел сквозь огромные стеклянные стены на огни Москвы, как на карту целого мира. Но люди не казались ему мелкими букашками. Он ощущал биение их сердец. И вдруг подумалось: интересно, они бьются в унисон или вразнобой? Хм… Надо погуглить.

– Я согласна. Билет на самолет будет у вас на почте в течение получаса. В аэропорту вас встретят. Хорошего полета. И да, доброе утро!

– Взаимно, Ульяна…? – подкинул он легкий тест на конгруэнтность.

– Юрьевна, – подхватила она.

Что ж, контакт есть, работа пошла, – подумал он и финализировал:

– Ульяна Юрьевна.

Глава 3

Неместный местный

– На пару дней, не дольше, – пообещал Сергей, хрустя горячим тостом, намазанным домашнего приготовления сливочным маслом и обожаемым им вареньем из грецких орехов. Он с наслаждением глотнул горячий кофе, и счастье наполнило его изнутри, разлилось по всему телу. Мир казался милым пушистым котенком, готовым ластиться у его ног в ожидании внимания.

– Любимый, обещай, не дольше. Иначе придется перестраивать всю логистику, а это ужас ужасный! Так, значит, примерку я твою переношу, – проговорила Оля, глядя в планшет с графиком предсвадебной подготовки. И вдруг встрепенулась, что-то вспомнив.

– Хочешь посмотреть список гостей, который мама, наконец, составила? – с горящими глазами спросила эта грациозная лань, делающая каждое его утро прекрасным и свежим. Сергей заранее сморщился, Оля засмеялась.

– 313 человек! Цитирую: «Все нужные, важные, полезные. Никого нельзя пропустить!» – она с любопытством ждала его реакции.

– Да, и это против моих пяти друзей! Мы вроде говорили о камерной обстановке… – осторожно возразил Сергей.

– «Во время пути собачка могла подрасти!» – папины слова… Да ладно, пусть приглашает. Я ж у них одна! Когда еще так оторвутся?! Моих девчонок всего 15. Итого… – она стала считать в уме.

– 333, – опередил ее Сергей.

– Отличная цифра, милый! – воскликнула она с восторгом. Раздался звук входящего СМС-сообщения. Сергей открыл его и сам удивился своей реакции. Вместо радости от того, что состоятельный клиент перешел от слов к делу, он неожиданно почувствовал напряжение и… страх.

– Что там? Ты вдруг побледнел… – встревожилась Оля.

– Да ну, брось! – Сергей отмахнулся от неизвестно откуда взявшейся тревоги. Она часто появлялась у него с приходом новых серьезных клиентов. «А вдруг не поможет? – думал он. – Вдруг не сработает? А вдруг…» Обычный синдром неизвестности.

Но как только клиент начинал говорить, он мгновенно попадал в неписаную картотеку психотерапевтического опыта Вольского. В редких случаях образовывалась новая уникальная ячейка, к которой потом добавлялись аналогичные. Чем больше практики, тем больше ячеек и проще работать.

– Данные полета, клиентка уже билет купила. Вылетаю сегодня в 22:00.

– А куда? – с интересом, заерзав на стуле, спросила Оля.

– Не поверишь, в Энск, – усмехнулся Вольский.

Глаза Оли округлились.

– В Энск?! Тот самый, твой, в который ты клялся, что ни ногой, ни за какие коврижки?! – искренне удивилась она.

Сергей покачал головой.

– Оказывается, все зависит от количества этих самых коврижек, – засмеялся он. – Надо же нам 333 гостя чем-то кормить?!

Оля посмотрела на него с восхищением.

– Ты – мой герой!

«Ты – мой герой» – приятной пластинкой крутилось в голове Вольского, когда он уже занял свое место в салоне бизнес-класса. Самолет набирал скорость. Когда-то в детстве он обожал летать, но развившееся со временем желание все контролировать омрачало радость авиаперелетов. Обычно он выпивал снотворное, надевал маску для сна и открывал глаза уже от толчка самолета при столкновении шасси с посадочной полосой – как ему казалось, спустя мгновение. Вот только это правило дало категорический сбой по дороге в Энск.

Вольский ворочался, не мог найти удобное положение. Воткнул в уши звуки степи, потом – шум моря, следом – расслабляющую музыку. Бесполезно! Прежние способы расслабиться и заснуть не работали. Гребаный Энск! «Ладно, релакс, Серега, всего два дня, и ты в дамках», – сказал он себе, снял маску и огляделся.

Приглушенный свет, мерный гул и ровное посапывание спящих пассажиров. И на фига они летят бизнес-классом в Энск? Что они там забыли? Коли сна нет, он решил погуглить хоть что-то о клиентке, к которой летел. Знал он немного: имя-отчество, явно бизнесвумен, и, раз уж может себе позволить психолога за 250 кусков в час, – фигура редкая и значимая для такого маленького городка. Он забил в строку поиска: «Ульяна Юрьевна, бизнес-леди город Энск». Открылось приличное количество статей о некоей Ульяне Юрьевне Власовой. 34-летняя вдова местного магната унаследовала бизнес и приличное состояние мужа, а также его сына Прохора от первого брака, который, если верить СМИ, вел с ней открытую войну не на жизнь, а на смерть. Что-то подсказывало Сергею, что это именно она.

Спустя несколько часов он уже сидел в кабинете Ульяны Юрьевны, которая сразу предложила Вольскому обращаться к ней просто – Ульяна. Минут за десять общения высоким стилем она набросала Сергею канву их семейной истории, точнее – предыстории, медленно приведшей ее в тот ад, в котором она сейчас жила.

Ее пасынку Прохору было 8, когда его родная мама умерла от рака. Отец потратил кучу денег, возил ее в лучшие клиники мира. Не помогло.

– Через три года он встретил меня, – чуть улыбнувшись приятному воспоминанию, сказала Ульяна и закурила. Жестом она предложила Вольскому сигарету, но он отказался: с этим оральным рефлексом он покончил сразу по приезде в Москву.

Как и большинство детей в подобных ситуациях, Прохор воспринял появление молодой жены отца как предательство. И как предательство вдвойне, когда, спустя два года совместной жизни, они елейными голосами сообщили ему, 13-летнему подростку, что скоро у него появится сестренка или братик.

– Я была на шестом месяце беременности, когда споткнулась о невесть откуда взявшийся скейт Прохора. – Ульяна невесело усмехнулась, посмотрела на Вольского, словно ожидая, что он прочтет скрытый подтекст происшедшего. Но он слушал ровно, без сочувствия и поддакивания. Это было для него нормальным рабочим состоянием. Чтобы сохранять объективность и наблюдательность, он предпочитал оставаться снаружи истории, не разделяя ни событ, ни эмоции. Да, собственно, сами истории ему не очень-то были нужны для работы. Выговориться всегда нужнее самому клиенту. Существенным для него было то, как эти истории оценивает сам клиент, где он залип и вырыл себе эмоциональные ловушки, в которые будет попадать снова и снова, доказывая свою правоту. Вот их-то, эти ловушки, Вольский никогда не пропустит. На них у него словно просыпался охотничий нюх.

Споткнувшись о скейт Прохора, Ульяна упала с лестницы второго этажа их роскошного загородного дома.

– Ребенка мы потеряли… Сейчас ему шел бы четвертый год. – Ульяна замолчала, глядя в одну точку… Глубоко вздохнула. Сергей сделал пометку в блокноте «травма потери».

Сколько раз в своей работе он наблюдал за тем, как пациенты живут в бессознательно созданной ими иллюзорной реальности, начиная с того момента, когда произошло травмирующее событие. «Сейчас ему было бы четыре» – это не просто фраза, не просто сослагательное наклонение истории. Это точка отсчета, с которой началась параллельная жизнь. Где он или она могли быть матерью, отцом, мужем, женой или бизнесменом. Словно не было разорения, смерти, потери. Именно эта «сослагательная» жизнь и заставляла человека страдать. Как опытный рыбак, услышав это «если бы…», Вольский начинал медленно крутить катушку спиннинга, умело вычленяя из разговора и подвергая детальному анализу настоящую реальность клиента. Чтобы вместе с ним выудить из глубин его подсознания это разногласие, эту дуальность. Результатом должно было стать осознание того, где факт, а где – иллюзия. При правильной работе в сознании клиента происходило признание и принятие. И как следствие, избавление от не всегда заметного, но часто присутствующего посттравматического стрессового расстройства.

Прохор уверял, что был в своей комнате, а скейт – в коридоре. Ульяна всю вину взяла на себя:

– Конечно, это была целиком моя вина, – отстраненным тоном вынесла себе приговор Ульяна. – Не надо было на ходу говорить по телефону, иначе заметила бы скейт и все было бы ок!

Вольский быстро чиркнул в блокноте: «Врет!»

Слушая Ульяну, Сергей рассматривал ее. С виду хрупкая, тонкокостная, белокожая, натурально рыжая, с веснушками. Большие синие глаза. Лет десять назад наверняка была легкой и смешливой девчонкой – глаз не отвести! Сейчас от нее исходила какая-то вымученная правильность. Женщины часто надевают на себя этот «скафандр» из желания кому-то что-то доказать, иногда отцу, но чаще – матери. Слишком взрослый супруг – разница с покойным мужем у них была восемнадцать лет – говорит о дефиците отцовского внимания и любви. Наличие покойной жены и непризнание пасынком создали идеальную почву для спуска курка стартового пистолета в забеге на приз «я лучшая», «я достойная». Эта гонка опасна и вредна для женщины, ибо приз, за которым она гонится, находится в ней самой. Она как та лиса, что несется за своим хвостом. Намотав несколько сотен кругов, некоторым удается осознать тщетность и бессмысленность этой гонки. Остановиться и расставить приоритеты. Другие умудряются сделать это раньше, третье же, самые усердные, вроде Ульяны, только наращивают скорость, думая: «Ну вот-вот! Еще чуть, и…» И ни фига: кончик хвоста всегда находится на пару сантиметром впереди.

– Три последующие попытки зачать ребенка закончились выкидышами, – потушив сигарету, продолжила свой рассказ Ульяна. – Они словно «убивали» моего мужа. Каждый раз он входил в лютый запой, в чувство его возвращали только капельницы.

Ненависть Прохора росла, он верил, что Ульяна все это делает нарочно, чтобы скорее свести отца в могилу. Так вскоре и вышло. После очередного запоя его сердце не выдержало.

– И жизнь моя превратилась в настоящий кошмар! – Ульяна мельком поглядела на часы и перешла к своему безысходному настоящему, навести порядок в котором предстояло известному психотерапевту из Москвы – за пару дней и немалые деньги.

За Прохором следили охранник, педагог, гувернантка. Ульяна же проводила на работе сутки напролет. К слову сказать, ей и правда было чем заняться.

– За последние годы из-за частых запоев муж много потерял и упустил! – сокрушалась молодая вдова, которой из избалованной домохозяйки в одночасье пришлось «превратиться» в главу крупной производственной компании. Причем случилось это настолько быстро, что она даже не успела погоревать об ушедшем муже, которого искренне любила. Она отчаянно мечтала об отпуске, чтобы, наконец, порыдать от души…

Ульяне пришлось все взять под свой контроль, во все вникнуть, учиться на лету, да еще держать удар сопротивления, недоверия и козням подчиненных, подрядчиков, партнеров и клиентов. И все же, неожиданно для всех, и в первую очередь для нее самой, «обуза» оказалась увлекательной, даже азартной игрой. Ей удалось заключить два серьезных контракта и за два года выйти на объемы, о которых ее муж даже не мечтал. Свой авторитет она заработала упорством, а в некоторых случаях – простым упрямством. Но всегда находился некто, знавший наверняка как именно она добилась успеха – «насосала», ясно дело, как же еще?! В такие моменты Ульяна шла в тир и выбивала «десятку» обойму за обоймой.

– Признаться, домой мне совсем не хочется, – Ульяна развела руками, как бы охватывая все пространство вокруг, – там царит ненависть. Прохор ведет со мной настоящую войну. Чем я только не пробовала его усмирить или задобрить! Угрозы, подарки, обещания… Я даже как-то предложила ему вместе выпить и поговорить по душам…

– А он что? – заинтересовался Вольский.

– Сказал, что он не отец, чтобы вестись на такой дешевый «поролон», – засмеялась Ульяна и призналась, что, пожалуй, в этом пасынок оказался прав. Но это уже был жест отчаяния.

– Сказать честно, руководить компанией с тысячей сотрудников, разбросанных по нескольким филиалам по всей стране, гораздо проще, чем справиться с одним малолеткой! Понимаете?

Вольский кивнул в ответ. Он прекрасно понимал ее, и видел даже то, чего она сама не замечала. Вернее, не хотела замечать, усиленно прятала от себя. Ненависть. Она ненавидела Прохора и старательно скрывала это. Однако, как и любой ребенок, Прохор чувствовал фальшь быстрее и точнее, чем успевал анализировать свои чувства и обращать их в слова. И потому он ей не верил. Как затравленный зверек, он оборонялся, готовый в любой момент перейти в нападение. Отсюда – война и взаимные претензии. Но в чем причина ее ненависти? Вольскому еще только предстояло в этом разобраться.

Между тем Ульяна, что-то вспомнив, вдруг стала собранной и жесткой.

– Но больше ни терпеть, ни откладывать это нельзя. Через три месяца ему стукнет 18, и он вступит в права наследования. Как он распорядится своей долей? Как далеко пойдет против меня? Все это, честно говоря, меня мучает и пугает. Я потратила слишком много времени и сил, чтобы восстановить компанию практически из руин. Я не могу позволить, чтобы пришел этот щенок и все разрушил. Понимаете?

– Более чем, – серьезно ответил Сергей.

– Я долго искала, кто бы мог мне помочь… – Ульяна посмотрела на Вольского прямо, с напором. Наверняка этот взгляд не раз помогал ей в сложных переговорах. Было ясно, прежде чем остановить свой выбор на Сергее, она тщательно изучила все отзывы о нем уважаемых ею людей. Однако решающим аргументом в пользу Вольского было даже не это.

– Но главное, – подвела черту Ульяна, – вы неместный. Никому из здешних психологов, психотерапевтов, равно как и батюшек, я в жизни бы не доверила свои личные проблемы. Вам же, человеку со стороны, который сделал свое дело и уехал, я готова открыться.

В душе Сергея шла изнуряющая внутренняя борьба: сказать ей, что Энск – его малая родина, в которой он знает каждый закуток (а вот она-то, похоже, приезжая. Уж больно говор мягкий, так залипают на «а» ближе к югу) или нет? Сказать или нет?

Не сказал.

И вновь поднялось из глубины отвратительное ощущение напряжения и страха. Почему? Потом, потом разберусь, отмахнулся Сергей. Они подписали договор, в котором была обозначена впечатляющая сумма его гонорара за каждый час работы, и скрепили его рукопожатием. Ульяна позвала водителя, чтобы он отвез Вольского в забронированную для него гостиницу.

Встреча с Прохором была назначена на тот же день, после обеда.

Глава 4

Призраки прошлого

Весна одуряюще кружила ароматами, перемешенными с дорожной пылью и солнечными лучами. Энск сиял праздностью существования. Он никуда не торопился, никого не обгонял – лишь сонно дремал, словно приняв всю тщетность самой жизни, ее стремительную скоротечность, и потому просто был. Такой как есть. Местами латанный, местами вдруг прорывно-современный, словно крученым вихрем. Было понятно, что однажды здесь прошлись деньги и оставили свой десятинный след в виде торгового центра, с пластиковых окон которого все еще не сняли защитную пленку, а плитка на фасаде уже начала осыпаться. В Энске не было ни стройности, ни своего архитектурного лица. Но тополя и акации, будто свидетели и охранники, грозными исполинами стояли на страже памяти о былой удали инициаторов возведения нового града на этой девственной равнине, в излучине Волги.

Как Вольский ни крепился, ни отмахивался, а родной городок обрушил на него целый сонм воспоминаний. Вот тут он гонял на велике, у которого вечно слетала цепь. Там они с мальчишками собирали бычки, а потом смолокурили их в подъезде, пока дядя Егор не застукал их однажды и не отдубасил костылем, хрипло ругаясь: «Ироды, пожар устроить решили?! Без дома нас оставить удумали?! Ироды…»

Интернат, куда мать отдавала его…

Сергей знал, что он сейчас появится за поворотом, не хотел смотреть, но не смог отвести взгляд. Сердце Вольского забилось быстрее, как это бывало в детстве. Словно таксист сейчас остановится у входа и сдаст его туда на неделю. Эта мысль противными мурашками отозвалась на спине, окончательно выбив у него почву из-под ног.

А ведь в Москве ему казалось, что он давно излечил свои детские травмы… Он уже начал жалеть, что повелся на деньги, приняв предложение приехать сюда. И одновременно злился, уверяя себя, что справится. Что это всего лишь защитная реакция рептильного мозга, и париться причин нет! Он просто сделает свое дело и сразу уедет. Так что все: фокус на работе, со всей этой личной «побочкой» он разберется потом, дома, в Москве. А лучше после свадьбы…

Однако, вглядевшись повнимательнее в здание интерната, благо водитель притормозил на светофоре, он рассмотрел, что тот капитально заброшен: окна разбиты, ставни покосились. Это печальное состояние ненавистного с детства места доставило ему удовольствие. «Так тебе и надо! Сжечь его к чертям собачьим!» Вольский представил, что интернат горит яростным пламенем, а он в коротких штанишках, смотрит на огонь и подпрыгивает от радости. Такая, казалось бы, простая визуализация вернула ему душевное равновесие и внутреннее спокойствие.

Все эти ощущения он проживал в такси, по дороге в гостиницу после встречи с Ульяной. И вдруг – сильнейшая галлюцинация.

– Стой, тормози! – заорал он водителю. Тот утопил педаль в пол, заскрипели колодки. По улице, как настоящаяя, шла его первая любовь. Ровно в том же возрасте, лет 17–18. Один в один – глаза, ямочки, жесты. Он даже не удосужился сообразить, как такое возможно. Его буквально обожгло, когда, переходя дорогу, она скользнула взглядом по его такси.

Во рту пересохло, руки и ноги задрожали.

«Осторожно! Еще секунда, и поллюции не миновать», – иронизировал внутренний Критик, которому на эмоции всегда было плевать. За ними быстро скопилась небольшая пробка. Послышались нервные гудки. Таксист вопросительно посмотрел на Сергея через зеркало заднего вида.

– Где тут у вас можно выпить? – глухим голосом спросил Вольский. – Только чтоб народу немного и никакой самодеятельности.

Сто грамм коньяка сняли внутреннее напряжение. Вольский смог, наконец выдохнуть. Он не опьянел ни на йоту; все, что смог алкоголь – это расслабить его изнутри. Чтобы хоть как-то себя собрать, он стал думать о деле. Надо навести подробные справки об этой Ульяне. Слишком уж складно поет. Место в городе она занимает видное. Думаю, проблем не составит. Все, что он нашел в интернете, пока парил в небе, как архангел Гавриил, она плюс-минус подтвердила. Скандальные статьи о смерти мужа, большом наследстве, выходках пасынка – то в роли экстремального скейтера, то стритрейсера, то роупджампера, то вингсьютера.

– Да, он по нарастающей идет! – ухмыльнулся Вольский вслух, листая статьи, сохраненные на мобильном в папке «Избранное».

– Кто? – поинтересовался выпивающий рядом с ним солидной комплекции мужчина. Вольский нехотя оглянулся. Оба замерли в секундной сверке узнавания и неверия.

– Волька?! – первым опомнился мужчина.

– Соболенко? Соболь, ты?! – удивился Вольский.

Уж кому-кому, а Соболю он был по-настоящему рад. Одноклассники обнялись в искреннем порыве радости от неожиданной встречи. Бармен, почуяв щедрую добычу, тут же предложил обоим по пятьдесят граммов коньяка в подарок за счет заведения. И понеслось!

Вольский кайфанул, неожиданно уловив легкость юности, включившуюся в нем при виде закадычного друга детства и юности. Зачем он его потерял? Ах да, он же все перечеркнул, уезжая… все, что было с ним здесь когда-то, словно и сам факт своего рождения. А потом воссоздал себя, нового, как птица Феникс из пепла. И вот теперь неожиданно обнаружил, что в этом «всем» было сокровище, и, возможно, даже не одно? В памяти промелькнул знакомый образ за окном такси, и он снова почувствовал мгновенный ожог. Уже не такой сильный, но достаточный, чтобы признать его категорическую реальность. Черт знает почему, Вольского вдруг накрыла пьянящая радость. Словно у него появилась какая-то тайна, придающая ему веса и значимости. И это не имело никакого отношения к тому весу и значимости, которые демонстрировали часы на его руке – в эту самую минуту их, восхищенно причмокивая, разглядывал Соболь.

Вольскому хватило пяти минут, чтобы упаковать в словесную форму все 18 лет жизни вне Энска, а заодно объяснить, почему он снова здесь. Соболь ловил на лету, поскольку был совсем не таким простаком, как могло показаться с первого взгляда. Оказалось, что по долгу службы, да и просто как местный житель, он прекрасно знал, кто такие Власовы. Игорь Соболенко служил следователем в местных органах и не раз лично задерживал пасынка Ульяны.

– Он на всю голову отмороженный. Я капитально тебе сочувствую и сам лично встану перед тобой на колени, если ты, как мозгоправ, реально промоешь ему извилины. Ибо если так и дальше пойдет, то в лучшем случае он сам погибнет, в худшем – кого-то собьет или переедет. Вот зря она его то и дело отмазывает, посидел бы годик-другой – глядишь, одумался бы! Но, видать, совесть мучает перед мужем-покойничком… Наверное, обещала присматривать. Мачеха ж, как-никак!

У Вольского зазвонил мобильный.

– Легка на помине! – посмотрев на экран, отозвался Сергей. – Алло! Да, Ульяна.

Соболенко, подняв руки, отстранился, мол, «меня нет», «не мешаю!»

– Сергей, тут такое дело… Впрочем, ничего нового. Я еще утром с ним говорила… насчет вас. Вы, конечно, понимаете, он не в восторге, точнее сказать, в диком скепсисе… А сейчас… Словом, мы не можем его найти. Но, думаю, к ночи он объявится. Можно вас попросить быть у нас завтра… в шесть утра? Думаю, он еще будет спать, но тогда я наверняка смогу вас свести… – взволнованно тараторила Ульяна. Судя по тону, которым она разговаривала с нанятым сотрудником, она была скорее предпринимателем современной формации. Когда работодатель – не рабовладелец, и, несмотря на то что он платит тебе деньги, он уважает тебя, и от него исходят не приказы, а словно бы уважительные просьбы. Это было приятно и вызывало желание выкладываться по полной. А поскольку Сергей собирался вернуться в Москву завтра же ночным рейсом, то он готов буквально поселиться в комнате этого неуемного пасынка.

– Конечно, Ульяна, нет проблем. Ведь я здесь только ради этого, – пресекая необходимость дальнейших объяснений и уговоров, ответил Вольский. На том и порешили: завтра без пятнадцати шесть за ним заедет ее водитель.

Они попрощались, Вольский дал отбой и повернулся к Соболенко. Глаза того светились счастьем. Он поднял руку, растопырив пятерню.

– Значит, до пяти тридцати ты полностью в моем распоряжении!

Друзья ударили по рукам и засмеялись. Вольский не стал возражать, но глянул на циферблат с намерением свалить отсюда через часик, максимум – через два…

Таксист, сволочь, обманул. Через час в ресторане завыла под фанеру местная певичка. Пергидролем выбелены волосы, пара клочков короткой стрижки опалены голубым. Вероятно, под цвет глаз. Ее бьющая ослепительным блеском зеленая туника напомнила Вольскому зеркальный шар на школьных дискотеках. Дополняли сценический образ кожаные лосины и каблуки на платформе сантиметров пятнадцать, не меньше. Пела она средне, но от души, чем цепляла.

Соболь почему-то переводил взгляд с певички на Сергея и хитро посмеивался. Вольский недоумевал.

– Ты чего?

Соболенко не успел ответить. Закончив песню, певичка пошла на них прямой наводкой. Хотя Вольскому очень хотелось, чтобы она прошла мимо, он даже оглянулся назад, чтобы перепроверить, куда она могла бы прилуниться. Но за спиной никого не было. Они сидели на углу барной стойки.

Мадам подошла, по-хозяйски закинулась коньяком из рюмки Соболя. И, покосившись на Вольского, гораздо более низким голосом, чем только что пела, спросила:

– Ну и кто это с тобой?

– А угадай! – потирая руки, устроил викторину уже изрядно пьяненький Соболь.

Игорь Соболенко был запутавшимся «двоеженцем», но при этом отличным следаком, распутывавшим самые безнадежные дела. Он давно мог бы служить в Москве, если бы не жены, перетягивающие его как спортивный канат. Когда «канату» жизненно необходима была передышка, он приходил сюда. К ней – бывшей однокласснице – первой красавице школы, о которой тогда и мечтать не смел. Как не смеет и теперь, обвешанный женами и детьми. При этом Соболенко прекрасно понимал, что сейчас для нее он как раз и есть тот самый «рак», что на безрыбье – рыба. Обоих это устраивало: «без обязательств», «по старой дружбе», «для взаимного здоровья и отдохновения».

Заинтригованная, певичка внимательно посмотрела на Вольского. Он тоже уставился на нее с дурацкой улыбкой.

– Не может быть! – воскликнула она и просияла знакомой улыбкой, от которой слегка полоснуло в груди, как уже дважды сегодня.

* * *

Вольский с трудом проснулся. События минувшей ночи навязчиво крутились во сне, как заевшая пластинка:

– А угадай?

– Не может быть!

– А угадай?

– Не может быть!..

Глава 5

Тайна Ульяны

Вольский долго стоял под душем. Пусть формально, но все-таки сделал утренние асаны. Пытался медитировать… Но ничто не могло остановить поток воспоминаний вчерашнего дня, закончившегося лишь два часа назад в компании Соболя и певички: фраз, объятий, пьяных поцелуев, признаний… Все его техники по самовосстановлению, саморазбору и, как итог, изменению состояния не работали в этом чертовом городе. Здесь словно все стремилось снять с него кожу, вывернуть наизнанку и поднять всю муть со дна его души, куда он много лет не заглядывал, объявив это зоной «вне действия сети», и жил прекрасно.

Решив наплевать на все, он спустился в ресторан выпить кофе: надо было срочно собрать мозги в кучу. Двухчасовой сон после бурно проведенного «ночера» сил не прибавил, скорее наоборот. Вольский посмотрел на часы: через тридцать минут приедет водитель Ульяны. Надо быть в рабочей форме.

Итак, сегодня ему предстоит встреча с Прохором. Уже ясно как божий день, что легко не будет. Но и усложнять ситуацию раньше времени, завышая ее значимость, пожалуй, тоже не стоит.

В углу гостиничного ресторана беззвучно работал телик. Судя по дизайну телестудии, шпарили новости местного масштаба. Очередное ДТП… Бегущая строка заставила Вольского судорожно схватиться за мобильный.

Черт! Он за каким-то лешим вчера отключил звук.

Три пропущенных от Ольги и десять (!) от Ульяны. И еще с нескольких незнакомых номеров. Вольский набрал Ульяну, извинился за беззвучный режим, но она сразу его остановила.

– Просто приезжайте! Машина ждет у входа. Водитель вам уже знаком.

По дороге он написал сообщение Оле, для звонка было еще очень рано. Что ситуация неожиданно усложнилась. Насколько – он поймет в ближайшие пару часов и сразу позвонит ей. Попросил раньше времени не расстраиваться. Все-таки свадьба – раз в жизни, и лучше ничего не усложнять, а ловить кайф, ведь как «зачнешь», так и родится.

– Приехали!

«Недурно», – рассеянно подумал Сергей, идя за медсестрой по коридору частной ухоженной больницы. Не ожидал он от Энска такой прыти. У входа в палату сидел Ульянин охранник. Узнав Вольского, он открыл ему дверь. В центре просторной, наверняка по прейскуранту значащейся как ВИП, палаты, напичканной современными медицинскими приборами, стояла такая же «заряженная» кушетка. Ульяна выглядела неплохо, если не считать синяка в пол-лица и пары отсутствующих зубов – кажется, пятого и шестого. Заметив его взгляд, Ульяна махнула рукой.

– Коронки, ничего страшного.

Оба улыбнулись и подозвала его ближе. Он передвинул стул и подался вперед, предупредительно прикрыв рот рукой, боясь обжечь ее, и без того пострадавшую, запахом перегара. Хотя с утра он трижды чистил зубы, а по дороге жевал самую термоядерную жвачку, что была у него с собой для подобных случаев.

– Я не все вам вчера рассказала…

Вот оно, понял Вольский, – начинается самое интересное. Он знал, что пациенты зачастую вставали на путь исцеления самостоятельно, еще до встречи с психологом. Для этого достаточно было принять решение. Вольский называл это: «запустить процесс намерением». С человеком тут же начинали происходить всевозможные события, ведущие к встряске, перестройке или озарению, в котором тот жизненно нуждался. Заниматься профилактикой русский человек не любит. Будет терпеть до последнего, пока петух жареный не клюнет. Все мы любители крайностей и экстрима, что бы там о нас ни говорили. Есть, конечно, исключения, но их слишком мало, чтобы влиять на статистику разгильдяйского отношения к гигиене своего подсознания. Да что там говорить – он сам из числа таких! Словом, «сапожник без сапог».

– Я никогда никому этого не рассказывала. Даже мужу, царство ему небесное. Вы знаете, я даже рада, что это все случилось вчера. Я вдруг как в отпуске оказалась и… рыдала всю ночь. Сегодня аж дышать легче стало. Понимаете?

Вольский прекрасно все понимал, как и то, что эту аварию Ульяна «создала» себе сама – неосознанно, разумеется. Просто ни ее тело, ни психика больше не могли выносить того напряжения, в которое она себя вогнала. А вчера, когда она впервые кому-то (то есть ему, «неместному») выговорилась, ее броня словно дала трещину. И ей захотелось большего. Того самого отпуска, чтобы наконец расслабиться. Для человека, одержимого работой и связанного огромной ответственностью, болезнь – это, пожалуй, единственное «законное» основание, чтобы получить отдых. Точнее, разрешить его себе.

Бессознательное всегда за нас. Оно идет на поводу, но только до тех пор, пока мы не начинаем угрожать своей же системе. Как невидимая нянька, оно умеет усыпить, успокоить или, наоборот, подкинуть воспоминание, растревожить, чтобы обострить осознанность, заставить мобилизоваться. Вольский не понаслышке знал, насколько важно водить крепкую дружбу с подсознанием. Примеры его клиентов, как и его собственный, не раз доказывали, как важно вести работу над тем, чтобы сохранять контакт между сознанием и этой «всемогущей и всезнающей тьмой». Когда его клиент говорил, что не знает, чего хочет, не слышит себя, не понимает, кто он и куда ему дальше двигаться, Вольский понимал: речь шла именно о разрыве этого контакта. И, как «слесарь Потапов», он закатывал рукава и на ощупь, задавая вопросы, искал момент разрыва. Пока не находил.

– Тогда, на лестнице… это был Прохор. Я действительно держала в руке мобильный. Но не говорила, а листала фотографии. Уже подходила к лестнице, когда вдруг раздался этот шепот: «Сдохни!» В нем было столько затаенной злости. Я до сих пор слышу его во сне… Прохор толкнул скейт с такой силой, что он сбил меня, я потеряла равновесие и… по-ка-ти-лась…

Ульяна замерла на мгновение, возможно, задумавшись о потерянном малыше, и слезы полились из ее глаз. Впервые за долгое время она не сопротивлялась им, не таила, не прятала. Она даже не торопилась их вытирать – они просто текли-текли…

– Я его прикрыла. Думала, он будет благодарен, что избежал наказания и гнева отца. Даже не представляю, что бы тогда было… и представлять не хочу… Думала, эта тайна сделает нас как бы заговорщиками, сблизит, что ли. Ему ж было тогда тринадцать. Все эти фильмы про шпионов, ну, вы понимаете?

Ульяна глубоко вздохнула. Еще бы! носить в себе тайну почти пять лет. Для женщин это непросто, они – экстраверты, им важно выговариваться. Особенно о том, что причиняет боль.

Вольский прекрасно это понимал. Последствия загульно-бессонной ночи как рукой сняло. Он был сейчас в отличной рабочей форме. Помечал в блокноте ключевые моменты рассказа и свои наблюдения за ней самой. То, как она рассказывает, куда и на что смотрит. Во всем этом было не меньше информации о ней и той ситуации, чем в ее словах.

– Расскажите о матери Прохора. Ее отношениях с сыном. Все, что знаете…

Ульяна задумалась.

– Знаю я немного. Андрей, муж, к моему переезду убрал все их совместные фото и альбомы на чердак. Я узнала об этом случайно. Как-то Прохор обмолвился в очередном своем выпаде в мой адрес, что, мол, отец из-за меня вычеркнул мать даже из памяти. Потом я как-то решила прибраться на чердаке. Выкинуть старье или что-то еще… и нашла их. Что я могу сказать? Милая женщина… ничего особенного. На фото мы все милые и счастливые. Обычные фото, как у всех. Свадьба, путешествия, дни рождения. Ребенок родился, первые шаги…

– Чем она занималась?

– Не знаю. Думаю, как и я до смерти Андрея, была просто его женой, домохозяйкой, мамой… – просто ответила она.

– Перед встречей с Прохором я хотел бы взглянуть на этот фотоархив на вашем чердаке, не возражаете? – осторожно спросил Вольский.

– Если это поможет, конечно. Я позвоню Гульнаре, домработнице, она вам покажет. – Она взяла мобильный с тумбочки.

– А что случилось вчера, что за ДТП? – Сергей наконец задал вопрос, с которого собирался начать. – По местным новостям даже показали.

– Им только повод дай! – неожиданно в голосе Ульяны появились металлические ноты. Она замолчала, с ненавистью глядя в одну в точку.

За дверью послышался шум, мужские голоса, один из них показался Сергею знакомым. Дверь открылась: на пороге стоял Соболь – взъерошенный, суетливый и при погонах. Хотел было по форме представиться Ульяне, хотя они прекрасно были знакомы. Но замер при виде Вольского.

– Ты как тут? – удивился он, увидев Сергея в дверях.

– Работаю, а ты?

– И я! – еще сильнее удивился Соболь. – Звоню, трубку не берешь.

– Да, на беззвучку вчера случайно поставил. – Сергей оглянулся на Ульяну, словно и ей еще раз дал понять: мол, видите, не вру! Но тут же спохватился, поймав ее удивленный взгляд.

– Да вот знакомого вчера случайно встретил, – показывая на Соболенко, стал торопливо объяснять Вольский, – представляете?! Познакомились как-то… в Москве.

– Ты на стажировку, кажется, тогда приезжал? – обратился, выразительно глядя на Соболя, Вольский. Тот, не дурак, подхватил тему, хоть и не понимал, что к чему.

– Да, точно. На стажировку, – подтвердил Соболенко.

– И вот сейчас опять встретились. Хотя что тут удивляться – город маленький! – засмеялся Вольский.

– Что правда, то правда, – оценив состояние Ульяны, проговорил Соболенко и бегло осмотрел палату.

Ульяну, кажется, убедила эта мизансцена. Она улыбнулась, попросила пятиминутный перерыв и вызвала санитарку. В дверях Вольский жестом показал ей: позвоню. Она кивнула в ответ.

Вся эта современная палата, Ульяна, его, такое привычное, рабочее состояние создавали ощущение, что вот он сейчас выйдет, а там бурлит Москва – город людей без прошлого. Часто создающих себя с нуля или даже из минуса. Выстраивающих личный бренд, планирующих свое будущее на год, на пять, десять лет, а некоторые – и на «жизнь после смерти» того дела, которое они развивают сейчас, готовых работать со своими детскими травмами, чтобы расти, становиться успешнее. Но с появлением Соболенко эта приятная иллюзия вмиг улетучилась.

В коридоре Вольский с облегчением выдохнул. Благодарно пожал Соболенко руку. Тот неодобрительно покачал головой. Вольский развел руками.

– Так вышло. Я не специально!

– Пойдем-ка покурим, – безапелляционным тоном приказал Соболенко. И это был уже совсем другой Соболенко, совсем не тот, с которым он вчера пил и клялся в вечной дружбе «до гроба». Что погоны с людьми делают!

Пока шли на выход, позвонила Оля: судя по сонному голосу, проснулась только тревожная часть ее мозга, а глаза открыться еще не успели. Нашарив рукой мобильный, она просто нажала вызов его номера, который в списке звонков стоял многократно последним.

– У тебя все хорошо? Я звонила весь вечер… – спросила она капризным тоном любимой женщины.

– Милая, клиент оказался сложнее, чем я думал. Представляешь, я с ним еще даже не виделся. Но, думаю, сегодня все получится…

– Как еще не виделся? – Сонливость как рукой сняло, Оля подскочила на кровати.

– Ты, главное, не нагнетай. Я все решу. Мы все успеем. Ты же мне веришь? – ласково ответил он, прикрыв рот рукой, чтобы Соболенко не грел уши, но тот все равно их яростно грел. Ему было дико интересно, как его успешный друг-психотерапевт разруливает вопрос со своей дамой сердца, ибо сам он в этом оставался категорическим профаном.

– Но милый… У тебя примерка завтра вечером. Им же потом еще нужно время, чтобы дошить! – Оле удалось сдержать волну негодования, но позиций она не сдавала.

– Да что там мерить? Они все мои габариты знают, они ж обмерили меня уже со всех сторон. Мне кажется, твои портные даже размеры моего члена во всех его жизненных стадиях знают! – воскликнул Вольский, и Соболенко заржал, чем обнаружил свою откровенную неделикатность, свойственную, впрочем, многим местным жителям.

Вольский показал ему кулак, чтоб тот заткнулся. Соболенко прикрыл рот рукой, отчего ему стало еще смешнее, прямо как в школе на последней парте, когда учитель делает тебе угрожающее замечание, ты обещаешь исправиться, но организм хочет еще больше свободы и бунта.

В трубке послышался Олин смех, враз окутавший сознание Сергея московской реальностью; захотелось к ней под бочок, такой родной и теплый.

– Короче, давай им отмашку, чтоб шили как есть, по первым примеркам. А я обещаю не растолстеть и не похудеть за эти пару дней… – повел он разговор к завершению, ибо они уже вышли на крыльцо больницы.

– Еще два дня?! – с ужасом переспросила Оля.

– Да, любовь любимая, оторвись там без меня, только помни, у тебя есть жених! – с ободряющей строгостью и одновременно нежно заключил Вольский.

– Ладно! Люблю тебя, – улыбаясь, ответила Оля и дала отбой.

Соболенко громко выдохнул, словно это не Вольский, а он сам только что провел сложнейшие переговоры. Сергей усмехнулся.

– «Любовь любимая» – круто! Я тоже так хочу! – с восхищением воскликнул Соболь. – Слушай, брат, а есть такие курсы, где учат вот так с бабами разруливать – чтоб все по-твоему, а тебе бы за это ничего не было?

Похоже, ведущий следователь Энска заинтересовался вопросом всерьез.

– Игорян, запомни, мы сейчас живем во времена учителей – сегодня каждая собака кого-то чему-то учит! Интернетом пользоваться умеешь? – спросил Вольский.

– Ну, – со всей серьезностью ответил Соболенко.

– Вот и поищи там. Если в Энске таких курсов не найдешь, то наверняка онлайн что-то отыщется. Хорош уже в дореволюционном сознании топтаться. Вон у нас… у вас то есть уже какие больнички строят, все по последнему слову медицинского оснащения! – Вольский кивнул на крыльцо.

В этот момент из дверей больницы выскочила молоденькая медсестричка. Они мельком улыбнулись друг другу.

– Че, серьезно?! Не чешешь мне по ушам? – доставая сигаретку и хитро прищурив глаз, поинтересовался Соболенко. Сейчас он был таким же, как в детстве и вчера в баре, – потешным, любопытным, наивным и смекалистым одновременно, чем всегда нравился Сергею.

– Соболь, ты бы уже сгонял в Москву и сам все увидел! Когда в последний раз выезжал из Энска? – спросил Вольский.

– Вообще-то следователь здесь я, чтобы такие вопросы задавать, – заметил Соболенко, и друзья засмеялись. Игорь повертел сигарету в руках, задумался.

– В лагерь, на Черное море… матери тогда путевка от завода на халяву досталась… – наконец вытащил он факт из дремавшей памяти и сам ему удивился. – Зато своих я и в Турцию отправлял, и в Египет, по очереди… Понимаешь, тут между нами и бабами ключевая разница – они все время чего-то хотят! Ну, че мне это море? У нас Волга какая прекрасная со всех сторон течет, купайся не хочу. Да и когда купаться-то? Дел по горло.

Было видно, что он расстроился. Сам себя накрутил.

– Вот я обязан сейчас тебя расспросить, что ты делал в такую рань в палате пострадавшей во вчерашнем ДТП Власовой Ульяны Юрьевны? Понимаешь? А ты мне курсы, море… Рассказывай давай все по существу! Разбередил мне душу, сволочь. Ведь не хотел, а придется опять сегодня изменить сразу обеим женам, чтобы успокоиться.

Вольский от души рассмеялся и приобнял друга за плечо. Соболенко закурил и протянул Вольскому открытую пачку. Но тот покачал головой.

– Спасибо, Игорян, не курю.

– Ну и кто ты после этого? Бесишь, Серега, понимаешь? – Соболенко с досадой выплюнул тлеющий окурок и раздавил его ногой.

Глава 6

«Переливающаяся картинка»

Она шла за окном, самая милая и родная, и не было на всем белом свете ни роднее, ни милее. Недавно снятые с бигудей белокурые локоны, как в замедленной киносъемке, пружинились при каждом шаге. «Ну повернись! Ты же знаешь, я здесь, ровно в 6:43 каждое утро твоей рабочей недели», – ныло и кричало в его голове. Я здесь! – помимо воли прошептали его губы. И вдруг она стала медленно поворачиваться в сторону окна, за которым, сразу над подоконником, виднелись его торчащие во все стороны спросонья волосы. Он почувствовал, как сердце бешено заколотилось, затаенная радость мягкой волной стала подниматься в груди. Еще мгновение, и она увидит его, и счастье озарит юную душу. Но в этот самый момент кто-то резко дернул его за руку – кто-то из этого мира, который он не выбирал, а терпеливо сносил из любви к ней. Он на мгновение отвернулся от окна. Чей-то мерзко пахнущий рот гнусаво орал на него сверху вниз:

– Опять ты здесь! Сколько раз повторять. Живо в постель и терпи до побудки!

Когда он вновь посмотрел на улицу, ее уже не было. Он бросился к окну, в истерике стал колотить по стеклу руками. За что? Ведь он просил такую малость!

– Не-е-ет, мама, нет, забери меня, мама-а-а…

* * *

– А-а-а?! – Вольский резко проснулся. Глаза водителя с сочувствием смотрели на него через зеркало. Он был в автомобиле Ульяны. В Энске. Медленно, слоями, реальность возвращалась к нему. Настолько глубоко, ярко и осязательно правдоподобно он провалился в себя маленького. Вырваться из наваждения и снова оказаться взрослым и свободным было чертовски приятно. Он не заметил, как уснул, и этот краткий сон – они ехали минут пятнадцать, не более – взбодрил и освежил его. Хотя и оставил легкий осадочек боли и разочарования.

– Кошмар приснился? – спросил водитель. Вольский кивнул в ответ. То был стабильный ужас детства, который, однако, давненько его не посещал. Но в свете происходящих с ним за последние пару суток событий это возвращение было вполне закономерно. «Что ж, ты живой. И этим все сказано», – успокоил себя Вольский.

Домработница Гульнара ждала его у входа в дом Ульяны. Пока Вольский шел за ней на третий этаж, а потом лез вверх по крутой, опускаемой и раскладывающейся, явно не для частых посещений, лесенке на чердак, он вспоминал разговор с Соболем у крыльца больницы.

– Что ты знаешь о вчерашнем ДТП? – спросил Соболенко. Вольский мысленно усмехнулся. Игорь напоминал ему переливающуюся картинку: поверни ее под одним углом – друг детства, под другим – неизвестный ему товарищ следователь.

– В том то и дело, что ничего, – ответил Вольский. – Ты вошел ровно в тот момент, когда я спросил ее об этом. Да в утренних новостях видел на беззвучке с бегущей строкой для глухонемых, что была авария, Ульяна в больнице. Ну, я и рванул сюда. Ее хотели… убить? – осторожно предположил Сергей. Соболенко, задумчиво глядя куда-то вдаль, покачал головой, давая понять, что он не исключает такой версии:

– Или напугать. Возможно, конкуренты, – добавил он. – А СМИ молодцы, мы запретили говорить, что была перестрелка… – Сергей удивленно вскинул брови. – Да, в нее стреляли!

Соболенко цепко зыркнул на Вольского, который про себя расхохотался. «Ну Соболь, ну Шерлок Холмс!» Эта профессиональная привычка давно встроилась в его обыденное состояние – быть одной ногой в событии, а другой – снаружи, чтобы не терять объективности, наблюдая за состоянием клиента. Но в личной жизни она скорее мешала, блокируя полное проживание момента.

– Водитель отделался легким испугом, охранник ранен. В соседней палате лежит. Их охраняют. Сейчас усилим охрану. Все это слишком громко для нашего города, понимаешь?.. – многозначительно посмотрев на Вольского, произнес Соболенко и замолчал, словно сомневаясь, говорить ли то, что вертелось у него на языке, или нет? Вольский видел, что Игорь колеблется.

– Договаривай, – подтолкнул он приятеля.

– Как-то все вдруг… – Поиск точного слова обнажил внутреннюю борьбу между другом и следователем в душе Соболенко. – Совпало с твоим столь неожиданным приездом! – наконец договорил он, и ему явно полегчало от того, что, как и раньше, он мог быть с Сергеем откровенен.

– Ну что я вам, Игорь Петрович, на это могу сказать? Оригинальная версия! Приезжает вдруг из Москвы психотерапевт по приглашению одной богатенькой вдовы, посулившей ему золотые горы за усмирение ее пасынка накануне его совершеннолетия. И первое, что столичному мозгоправу приходит в голову, – сразу по приезде пристрелить сию вдовушку, дабы?.. Дай подумать… О, точно! Дабы не работать и уехать ни с чем. Все сходится! Повышение и медаль товарищу Соболенко в студию!

Игорь засмеялся и ударил Сергея по плечу.

– Ладно тебе! Мозгоправ всея Руси. Тебя, что ль, в твоем деле не заносит?

У Игоря зазвонил мобильный. Увидев на экране портрет жены и короткую надпись: «Нинка», он вдруг заерзал.

– Да, – излишне громко, словно перед ним рота солдат, ответил он.

– Я пять раз тебе утром сказала, что у Васьки сегодня плавание. Мешок ярко-салатового цвета у входа повесила, и? Мне сейчас звонили из садика, что наш Василий… опять без купальных трусов в бассейн явился! – Голос Нины гремел не только в ухо враз расстроившегося Соболенко, но и покрывал пространство в радиусе пяти метров. Вольский, по примеру друга, тоже не стал деликатничать, делая вид, что ничего не слышал, и подкинул товарищу по песочнице спасительную мысль.

– Новости. Про новости скажи! – шепнул он, выразительно кивнув на телефон. Соболь молниеносно принял «подачу».

– Ты новости видела? – утробным голосом спросил Игорь и подмигнул Сергею. На том конце повисла пауза, и тут обоим «игрокам» стало ясно, что счет сравнялся.

– ДТП федерального значения. В городе стреляли. Есть жертвы. Какой салатовый мешок, Точилина?! – начав с интонации диктора новостной передачи в режиме «срочное сообщение!», он перешел в тактическое наступление. Плечи его распрямились, он глубоко вздохнул, словно поднял с асфальта затоптанную каблуками шляпу мужского самолюбия, отряхнул ее, расправил и гордо водрузил на место.

– Прости, Соболенок, я… – На этом прозвище Соболенко кашлянул, быстро глянув на Вольского, который не сумел сдержать смешок, отчего Игорь нахмурился, – я не знала. И что теперь? Кто-то погиб? – ласково затараторила вторая жена известного следователя города Энска.

Работа мужа была единственной темой, ее обезоруживавшей. Нина Соболенко, в девичестве Точилина, очень уважала своего мужа и гордилась им за мозговые штурмы, риск, погони и вот это вот все. От чего всегда замирала, глядя бесконечные сериалы, где во всех главных ролях ей виделся ее славный сыщик Соболенок.

– Пока нет, но мы на плотной связи с реанимацией. Ибо центр в курсе и ждет от нас рабочих версий, а ты меня, Нина, отвлекаешь! – взвился несокрушимый титан следственного отдела.

– Все-все, милый, не мешаю. Вечером пирожки напеку, твои любимые, с капустой, хочешь? – истекая нежностью, проворковала Нина. Из Игоревой трубки буквально сочилась ее любовь. Он чуть улыбнулся.

– Хочу, – буркнул в ответ и дал отбой. Вольский зааплодировал.

– Шах и мат, сокрушительная победа! Повышение и медаль товарищу Соболенко в студию, – снова провозгласил Сергей.

– Фух, – выдохнул Игорь, как будто только что пробежал стометровку. – Спасибо, вечно я забываю, что работа – мой главный козырь. Вот, учиться надо с бабами тереть, не тушеваться и мямлить, а сразу – на! – аварии, пытки, погони! – разошелся Соболенко, и друзья от души посмеялись.

Соболенко достал-таки сигаретку и с наслаждением закурил. Вольский всегда был свободен от этой заразы: хотел – курил, не хотел – не курил. Друзья ему удивлялись: «Что, и уши не пухнут?» или «И в горле не сохнет?» Нет. То вдруг возникало непреодолимое желание, и задымление своих внутренностей было просто в кайф. То оно так же резко пропадало, сменяясь категорическим отвращением и даже недоумением, зачем вообще это надо делать? Даже тут он был не «как все нормальные люди», о чем ему частенько приходилось слышать в течение жизни. Сергею нравилось «раздражать» людей – возможно, именно это и послужило ориентиром в выборе профессии. Хотя, скорее, это она выбрала его, – эдакий выбор без выбора.

– А ну, дай. Что-то вдруг захотелось… – неожиданно попросил Вольский, учуяв запах только что зажженной сигаретки и сглотнув слюну. Соболенко радостно встрепенулся, словно давно искал и наконец нашел собутыльника.

Вольский затянулся. С непривычки закружилась голова, и что-то внутри расслабилось. Соболенко разулыбался.

– Давно не… – Кивнул он на его потрескивающую при затяжке сигарету.

– Десять лет, – ответил Вольский. Соболенко восхищенно присвистнул. Пару минут курили молча, каждый о своем.

– Центр в курсе. Требуют виновных, – тихим доверительным голосом произнес Игорь. – При этом в городе все знают об их рамсах с пасынком. Ты же будешь работать с ним… или так случайно что-то странное или подозрительное узнаешь, заметишь – дай знать. Пока адекватных версий две: конкуренты или Прохор, а может, конкуренты подбили Прохора, а? Вольский неопределенно покачал головой. Соболенко грустно вздохнул.

– Помощь нужна будет – звони. Да звук включи на мобиле! – воскликнул, вспомнив, Соболенко и резко перешел на шепот: – И это, про вчера, про Милу… – между нами! Лады?

Сергей усмехнулся.

– Ты Ульяне тоже, что я… отсюда… не надо. Я из Москвы, и точка.

Мужчины скрепили договор рукопожатием и разошлись, договорившись держать друг друга в курсе событий.

Глава 7

Пасынок

Несколько велосипедов, ролики, скейт – возможно, тот самый…

Гульнара не стала подниматься с ним на чердак. Сказала только, что все фотоальбомы в сундуке, и он там один такой. Сундук и правда был знатный, ручной работы, дубовый. Сергей любил рукотворные изделия, только такими он мечтал наполнить свой дом, если когда-нибудь он у него будет. Пока его устраивали съемные квартиры – самим фактом условной привязки к ним. Надоела квартира или район, или просто захотелось новизны, или возможности увеличились – он снимал себе новую. Любил креатив: в стиле лофт, мансарды и обязательно видовые – с большой террасой или выходом на крышу.

Вольский листал семейные фотоальбомы Власовых – надо заметить, очень запылившиеся. Давно ими никто не интересовался. Ульяна слукавила. Ох уж эта женская ревность… На фото Сергей увидел яркую, красивую, породистую женщину, никак не домохозяйку или, цитируя Ульяну, «милую… ничего особенного…» Таким красоткам место на большом экране, плакатах или открытках, чтобы возбуждать воображение прыщавых юнцов. Она и одевалась так, словно собралась на театральные подмостки.

Покойница явно любила фотографироваться: поза, жест, взгляд в вечность. Много профессиональных фотосессий – местечкового пошиба, и все же: студия, свет, грим. Всегда есть сюжетик. Еще, судя по фото, дамочка очень любила петь. На каждом третьем снимке она была с микрофоном или с тем, что попалось под руку вместо него – расческа, морковь, даже мужской ботинок. Похоже, с ней Андрею Власову было интересно и весело. Но делился ли он с миром своим сокровищем, так очевидно стремящимся купаться во внимании публики?

Промелькнула мысль об Оле, подготовке к свадьбе. Весь предстоящий им театрализованный церемониал… Зачем все это? Чтобы потом кто-то, так же как он сейчас, рылся в фотоархивах, сдувая пыль и пытаясь угадать, что между этими людьми происходило на самом деле? Любовь? Созависимость? Гармония тирана и жертвы? Были ли они сами собой, находясь вместе, или один подавлял другого? Какими травмами притянулись и смогли ли с ними справиться? Чувствовали себя счастливыми, наконец?

– Вы кто? – услышал Сергей, однако от неожиданности не вздрогнул. Он был уверен, что Прохор клюнет на висящую внизу чердачную лестницу, как любопытный карась на наживку.

Возмущенно и одновременно испуганно на него смотрел субтильный юноша. С длинными волосами и такими же красивыми и выразительными глазами, как у матери.

– Судя по всему, ты в мать, – кивнув на фотографии, сказал Вольский. – Давай знакомиться, я Сергей – твой новый учитель из Москвы.

Прохор несказанно удивился.

– Учитель? Эта, что ли, вас арендовала? – кивнув в сторону входа на чердак, спросил Прохор. Как и предполагал Вольский, он явно демонизировал свою мачеху.

– Ага, эта. Ульяна Юрьевна ее, кажется, зовут. А ты – Прохор, верно? – Вольский совершенно не реагировал на попытки Прохора сбить его с толку и на правах хозяина поставить в неловкое положение.

– Допустим. И чему учит учитель из Москвы? – пренебрежительно, с плохо закамуфлированным любопытством, спросил будущий наследник этого чердака и всего дома целиком.

– Жизни, – просто ответил Сергей.

– Тогда вы уволены! Со своей жизнью я разберусь сам, – резко ответил Прохор Власов.

– Сядь! – негромко, но с силой приказал Вольский. Прохор слегка вздрогнул от неожиданности, но тут же усмехнулся, словно перед ним был клоун из дешевого варьете, который хотел напугать, быть грозным, но на самом деле выглядел жалко и смешно.

– Дядя, ты глухой? Ты уволен. Катись в свою Москву прямо сейчас, и… положите эту кружку на место. Это частная собственность, по какому праву вы… ты лапаешь ее?

Вольский, вызывающе глядя на Прохора, отвел руку с кружкой в сторону. Парень задвигал желваками, в его душе явно шла борьба. Наконец, убедившись, что «учитель жизни» не шутит, он ринулся на Сергея. Тот разжал пальцы. С криком «не-е-ет!» Прохор бросился на пол, чтобы поймать кружку, но не успел: она упала на железный ящик с инструментами и всякой всячиной, какие часто остаются после ремонта, и… разбилась.

Судя по мелодичному звону, раздавшемуся при ударе, это был настоящий фарфор. Кружка хранила фотоотпечаток момента, где он, мама и белая пушистая собачонка сидели в обнимку на берегу моря. Все светились бесконечным счастьем, включая кукольного шпица. Кружка была, очевидно, ценной реликвией, Сергей сразу это оценил, разбирая сундук с архивом, ибо хранилась она в отдельной коробочке, укутанная нежным шелком. И не была покрыта пылью, как альбомы, к которым, судя по всему, давно никто не прикасался.

Прохор поднял два осколка. На одном он с собачонкой, на другом – мама. Он автоматически соединил их по линии раскола, но это не сделало картинку целостной, а лишь усугубило масштаб необратимости. Внезапно парень разрыдался. От образа злобного босса, роль которого он только что старательно играл, ничего не осталось. Однако это еще не было ни победой, ни сломом, и Вольский прекрасно это понимал. Момент слабости, граничащий с бессилием, вот-вот должен был смениться яростью, а виновником и целью отмщения станет, разумеется, он – мозгоправ из Москвы. Сергей был к этому готов, пока сценарий терапии шел в «штатном режиме».

– Ты сейчас злишься на меня, но на самом деле – на того, кто реально разделил тебя с матерью. Дело ведь вовсе не в разбитой кружке. И не в Ульяне, что появилась после… А в той боли, что ты носишь в своем сердце.

Прохор не стеснялся своих слез, он смотрел куда-то вдаль и одновременно вглубь себя. Удивительно, но ему вдруг сильно полегчало, плечи опустились. Однако темная мысль, тенью пробежавшая по лицу мальчика, заставила его снова напрячься. Сергей заметил это.

– А вот это совсем лишнее. Винить себя в чьей-то смерти – не только непосильное, но и пустое и бесполезное занятие, гордыня. Может прозвучать странно, но смерть, как и жизнь, человек выбирает сам, осознает он это или нет, – негромко проговорил Вольский, искоса наблюдая за парнем.

Прохор продолжал быть «вещью в себе», но Сергей видел, что тот внимательно его слушает и, что самое приятное – слышит. А не так уж страшен черт, как его малюют, поскольку не черта люди малюют, а свои собственные страхи, и потому страшно в первую очередь самим «малярам». Люди вообще редко видят других людей. Это под силу лишь тем упорным и отважным личностям, кто большую часть своих детских травм пережил, осознал и отпустил, точнее – трансформировал в ресурс. Остальные же бегают, окруженные зеркальным панцирем и отражением самих себя со всех сторон. И потому так закономерна популярность селфи, которая этот процесс, наконец, сделала материальным, осязаемым и очевидным.

«Но есть в этом, надо заметить, и терапевтический эффект: люди перестают искать внимания, читай – любви со стороны и, наконец, уделяют его себе сами. Таким образом, восполняя детские дефициты и ослабляя чрезмерную важность мнения других людей. Ибо в конечном итоге понимают, что чужое мнение для них значит ровно столько, сколько они сами позволяют!» – Вольскому вдруг вспомнилась последняя дискуссия с его коллегой и однокурсником Савелием Корчным.

«Ты осознаешь этот апофеоз нарциссического самоупоения, когда, глаголя такую остроумную очевидность, восхищаешься рожденной тобой мыслью? А все потому, что эта мысль твоя, ТВОЯ! Понимаешь? Если бы можно было делать селфи мыслей – ты бы делал его ежечасно, ежесекундно!» – обнажая от природы белоснежные зубы, зло парировал тогда Савелий, испытывая, однако, нечеловеческое удовольствие от этого хмельного диспута.

«Цуко ты, мозговзрывательная! А что ты хочешь? У меня травма брошенного ребенка: мать для меня умерла еще при жизни, – но чтобы я не забывал сей грандиозный факт моей психографии, ежедневно мелькала за окном моего временного пристанища, этакого загона по выращиванию человеческих особей!» – с наигранным возмущением парировал Вольский, опрокидывая рюмку текилы.

Савелий был единственным человеком, с которым Сергей поддерживал отношения после психфака МГУ, который оба окончили с красными дипломами. Как профессионально тренированному спортсмену нужны постоянные нагрузки на профильные группы мышц, так и Вольский ощущал порой неодолимый голод общения «высоким штилем». Разогнанный учебой мозг требовал напряжения решений сложносочиненных задач и логических цепочек в путанице собственного подсознания и подсознания клиентов. Правда, была между ними профильная разница, которая и мирила, и держала в конкурентном тонусе: Сава ушел в детскую и подростковую психологию, Вольский же нашел себя в провокативной. Негласным соглашением они всегда были открыты к диалогу друг с другом – в любое время суток, без лишних прелюдий и светских условностей, вроде приветствий «как дела?» или прощаний…

Вольский приятно удивился этой неожиданной ассоциации. В молчании Прохора Вольский живо вспомнил Савелия, как будто это не Прохор сейчас молчал, а его словесный дуэлянт и друг Корчной. Работая с людьми, причем довольно близко, как ментально, так и эмоционально, Вольский давно заметил, что психотипов не так уж много. Он все собирался создать свою личную классификацию, но руки пока не доходили…

– Давай я тебе расскажу, как оно есть на самом деле? Ты почувствовал сейчас облегчение, потому что увидел то, что надо было заметить давно: вы с мамой – отдельные существа, которые к тому же теперь пребывают в разных мирах. Но это облегчение тут же подняло в тебе чувство вины: свое «отделение» от мамы, пардон, через чашку ты почувствовал как предательство. Ведь перестать оплакивать ее – значит предать, ты же именно так интерпретировал женитьбу отца на Ульяне? Верно?

Вольскому не хотелось изъясняться доходчиво и просто – наоборот, он чувствовал идущий от Прохора невысказанный запрос на сложное, взрослое отношение. А каково отношение, таков и язык. Даже если он чего-то не поймет, то почувствует или просто поверит.

– Вы понятия не имеете, каким чудовищем он был с мамой! Из-за него она заболела и… Он во всем виноват. А потом еще эта! – воскликнул Прохор.

– В твоем положении обесценивать отца – правильная тактика, иначе ты от него никогда не уйдешь. Сложно уходить от хороших родителей. А они видишь, как позаботились о тебе – сами предупредительно ушли…

Вольский слегка завис от этой фразы, идущей из потока, словно она была и о нем самом тоже. «Мысленное селфи» – проскочила в его голове Севкина фраза.

– Только я их об этом не просил, – огрызнулся Прохор.

– В точку! Они сами так решили, потому что взрослые люди. Решили и сделали, – подхватил Сергей.

– Взрослый человек не станет пить не просыхая, пока не сдохнет.

Прохор вскочил и зашвырнул черепки кружки вглубь чердака.

– Как ни странно – станет, если выберет такой путь. А твой выбор – носиться с детской обидой на него за это всю свою оставшуюся жизнь или принять его решение.

Сергей проговорил это с напором, как делал всегда, когда нужно было впечатать какую-то мысль в голову клиента.

– Папа бесит, с ним ты споришь и бунтуешь, но и из его мира уйти не можешь, ведь он такой удобный, безопасный, а что там снаружи? Выживание, ответственность… наказание. Ведь именно его ты ищешь, гоняя по городу, не так ли?

Вольский многозначительно посмотрел на Прохора, будто знал его тайну. Парень ответил ему прямым, честным взглядом, не прячась. Сейчас он был настоящим и искренне нравился Сергею. Такой сильный взгляд встретишь не часто. «Интересный пацан». Блефовал он в тот момент или действительно раскусил парня, Вольский и сам не смог бы однозначно ответить, но он чувствовал, что нашел ключевую жилу, от которой душа молодого Власова выворачивалась наизнанку, затронул нечто, не дающее ему покоя и неминуемо толкающее к смерти.

– Наказание за что? За то, что мой отец держал маму, как птицу в золотой клетке, что она заболела от тоски, которую старательно скрывала? За то, что отец спился? За что? – срывающимся голосом кричал Прохор, мужественно справляясь с душевной болью, пришедшей вместе с поднятыми со дна души задавленными чувствами.

– Ты не можешь быть в ответе ни за жизнь, ни за смерть своих родителей. Это только их путь, выбор и решение. Но есть одна маленькая, почти случившаяся жизнь, точнее смерть, к которой ты имеешь прямое отношение, а значит, должен держать ответ. Но с тебя его никто не спросил, правда? Никто! А должен был бы…

В глазах Прохора мелькнуло озарение, он понял, на что намекал Вольский. Парень потрясенно посмотрел на свои руки. Они тряслись, как и все его тело, охваченное судорожными рыданиями.

Вольский держал паузу. Сейчас важно было не мешать и дать Прохору допрожить осознание содеянного им, масштаб случившегося несколько лет назад, когда в порыве эгоистичной детской обиды, злости и вселенского одиночества он толкнул скейт в сторону беременной Ульяны.

– Я не хотел, чтобы все так… Не хотел! – наконец сдавленным голосом проговорил Прохор. – Все, что мне нужно было, это немного их внимания. Не денег! А просто поговорить по душам, что ли… Просто дебильного вопроса от отца: «Как сам? Как в школе?» Он зациклился на ней и их будущем ребенке. А я сам был еще ребенок! Но я стал для него как тень. Отрыжка неудачного прошлого! Я устал быть один. Мне нужна была любовь, но все, что у меня было… долбанное одиночество и пустота.

Прохор говорил и говорил. Он сидел на полу чердака, обхватив руками колени, и беззвучно рыдал. Сергей подсел рядом и приобнял рукой его за плечи. В ответ Прохор инстинктивно придвинулся к нему, как ребенок, который больше не может сам, ему нужна рука помощи, живое объятие, которое хоть на мгновение даст передышку.

Сергей не знал, как долго они так просидели. Неожиданно он сам улетел мыслями в свое детство, проведенное в интернате, куда мать отдавала его каждое утро понедельника, чтобы забрать в пятницу вечером. Но пятницы эти постепенно сокращались и сокращались, а он ждал ее и ждал. Ему казалось, что он обнимает сейчас не Прохора, а себя, проводящего часы у окна в ожидании, когда мама пройдет мимо, ведь работала она в соседнем здании. И все что ему оставалось – ее силуэт за окном и надежда, что она оглянется и увидит его. А значит, помнит и любит! Ведь это его мама единственная на всем белом свете…

Вольский открыл глаза. Солнце садилось и лупило прямо ему в лицо сквозь чердачное окно. Он не заметил, как заснул, да и неудивительно – после бессонной ночи и всех этих энергозатратных разговоров. Но такое с ним случилось впервые! «Психотерапевт уснул на сеансе с клиентом», – Вольский улыбнулся при мысли о том, каким сарказмом одарил бы его Савка, расскажи он ему об этом. «Так, а клиент где?» Прохора на чердаке не было; вставая, Сергей почувствовал, что держит в руке записку. Он развернул ее. Красным карандашом на листке было нацарапано: «Спасибо». Вольский улыбнулся: что ж, кажется, все не так уж плохо?

В чердачном проеме появилась голова Гульнары, она хотела спросить, долго ли еще Сергей тут намерен быть и не нужна ли помощь?

– Нужна, – твердо ответил Сергей. – Вы давно здесь работаете?

– Давно, – удивившись вопросу, ответила Гульнара. – Я поступила, когда Прохору было шесть лет.

– Прекрасно! – обрадовался Вольский, – вы-то мне и нужны.

Глава 8

Первая любовь

Чувствуя удовлетворение от того, что в работе наконец случился сдвиг и завтра, скорее всего, он действительно сможет все закончить и вернуться домой, Вольский лег на диван в гостиной люксового номера, любезно снятого для него Ульяной, с намерением отдохнуть и осознать все случившееся и пережитое им за последние два дня, как в дверь постучали. Сказать, что в данный момент он не хотел никого видеть, слышать и тем более разговаривать, – ничего не сказать. Поэтому он решил не подавать признаков жизни: авось пронесет? Но в дверь стали уже долбить. Послышался голос Соболенко:

– Волька, открывай, я знаю, ты здесь!

Обреченно вздохнув, он встал, понимая, что в Энске отдохнуть ему не светит, равно как и побыть одному. Увидев Соболя, Сергей удивленно вскинул бровь и даже слегка присвистнул:

– Ого, а вечер перестает быть томным.

Соболь выглядел как после хорошей драки: рубашка разорвана, лицо исцарапано, сам весь взъерошенный, расстроенный и злой одновременно. Шутку Сергея Соболенко не поддержал, а наоборот, как-то отчужденно и с нескрываемой ненавистью посмотрел на него. Сергей нахмурился. Он понял, произошло что-то серьезное, и сразу мобилизовался.

– Что-то случилось? Все живы?

Соболь был на редкость неразговорчив. Оглядев номер, он нашел что хотел – мини-бар. Открыл его, долго смотрел, соображая. Наконец достал миниатюрную бутылку водки. Залпом осушил ее. В собутыльниках сегодня он не нуждался. Заинтригованный Сергей вновь уселся на диван и стал ждать, когда друг детства наконец заговорит. Соболенко же, оседлав стул напротив Сергея, вдруг упавшим голосом произнес:

– Не дала!

Вольский ждал чего угодно: погони, перестрелок, схваток с бандитами, – но…

– Впервые, – весомо добавил Соболенко. Поднял глаза на Сергея и добил, словно выстрелом в упор. – Из-за тебя!

С нескрываемой злостью Соболь ткнул в него пальцем. Вольский понял, что друг не за помощью явился, а за возмездием. Интересно, за что?

– И зачем ты только приехал?!

С этими словами следователь резко вскочил и бросился на Сергея. Они схватились и стали мутузиться на диване, потом на полу.

– Да что случилось, Игорь?! – зажав Соболенко между полом и диваном, заорал Вольский. – Кто не дала? Чего не дала?

Он пытался достучаться до здравого рассудка друга. И тут Игорь сдался, весь обмяк и зарыдал. «Так, опять работаем!» – пролетело в голове Сергея.

Он встал, налил стакан воды и вернулся к вытирающему сопли Соболенко. Тот жадно осушил его и судорожно вздохнул. «Кажется, стадию агрессии миновали», – отметил про себя Вольский.

– А теперь валяй, спокойно и по порядку, – сказал он, в который раз опускаясь на диван. Соболь послушно кивнул.

– Милка… – начал он.

– Это я уже понял, что Милка. Почему нет? И при чем здесь я? Хренова туча лет прошла! – неожиданно для себя Сергей перебил его, и это подействовало на его раскисшего друга детства отрезвляюще. Он весь возмущенно вскинулся, уловив нотку раздражения в голосе Сергея.

– Я сказал ей то же самое, слово в слово. Но, понимаешь ли, когда она тебя увидела, точнее, узнала, что-то в ней вспыхнуло… И теперь что-то там ей нужно понять! И все, катись, Соболь, на все четыре стороны…

Он был явно растерян. Вольский с шумом выдохнул, откинулся на спинку дивана и закинул руки за голову, соображая.

– Она все правильно сделала, – наконец произнес Сергей и в подтверждение своих слов уверенным кивком ответил на недоуменный взгляд приятеля. – Как еще тебя сдвинуть с мертвой точки? Ты сам-то чего хочешь? Двух баб попортил, заякорился детьми, а пользуешься ею? Мстишь? Признайся. Не мне, себе признайся!

Соболенко смотрел на него во все глаза с видом пойманного врасплох нашкодившего школьника.

– Мщу? Я?! Я мщу Милке?! За что? – Сознание сопротивлялось надвигающемуся озарению и потому облекало очевидные факты в риторические вопросы, прежде чем признать их правоту. Вольский молчал: теперь лучше не мешать, важно, чтобы он сам до всего доехал.

– Я мщу ей за то, что она в школе бегала за тобой мимо меня, когда я, как клоун, вокруг нее увивался! Что только ради нее не делал. Даже уламывал ТЕБЯ пойти с нами на дискотеку или в поход. Самый адский день в моей жизни – когда ты попросил быть свидетелем на вашей свадьбе. Я любил тебя как друга и ненавидел, и завидовал, как сопернику…

Вольский слушал этот поток, который Соболенко годами крутил в своей голове, и понимал, что сам ничем от него не отличается.

– Всегда найдется тот, кому ты сможешь позавидовать, – тихо заметил Вольский, вспомнив своего соседа по офису.

– Это я уже потом понял. Мы ж были детьми, нас заносило, но больше всех, друг мой, тебя! Какого лешего делать девчонке предложение, а потом сваливать без предупреждения или объяснения?! – воскликнул Соболенко. – Мне иногда кажется, что я в следаки тогда пошел, чтобы тебя найти и сделать ей приятное…

– А я – в психологи, чтобы ответить себе на этот самый вопрос: «Какого лешего?» – усмехнулся Вольский. – Но видишь, как говорится, не было бы счастья, да несч…

– Ответил? – перебил его Игорь, которому тоже дико хотелось закрыть этот многолетний гештальт. Кажется, начал складываться пазл: зачем он вообще здесь?

– Длинная история… – уклончиво ответил Сергей. Соболь резко засмеялся.

– Значит, не ответил, – вдруг посерьезнев, заключил он. Оба какое-то время сидели молча.

– И, несмотря на ужас твоего таинственного исчезновения, самый счастливый день в моей жизни был, когда ты вдруг пропал. Все в панике, Милка в горе, а у меня – рай на земле. В день вашей свадьбы она, прикинь, мне дала!

– Ты сейчас звучишь, как маньяк, – искоса поглядев в горящие глаза друга, заметил Вольский. Соболенко кивнул головой.

– А я им и был ТОГДА! Но зачем мне мстить ей ТЕПЕРЬ? Когда она одна, никому не нужна, кроме меня, разумеется… а значит, она – моя…

Вольский с интересом наблюдал за этим расследованием собственной судьбы, своих собственных причинно-следственных связей, но Соболь пока упускал первопричину.

– Она же моя? – с сомнением вдруг спросил он и себя, и Вольского. Сергей снова усмехнулся, но смолчал. Игорь понял, что ответить на этот вопрос он должен себе сам.

– Твою ж мать! А вдруг у нее таких, как я, еще штук… Как я раньше не подумал, караул… как мне теперь с этим жить? – Соболь был близок к панике.

– Может, хватит уже спектакль тут разыгрывать. Еще расплачься от жалости к себе! – жестко осадил Вольский.

Соболь удивленно и даже несколько испуганно посмотрел на него.

– Двум бабам муж: Фигаро здесь – Фигаро там. А Фигаро ни тут, ни там! И третья в запасе – да чтоб безотказная по любой твой прихоти, и только твоя. Может, хватит ей мстить, кому хуже делаешь? – впечатывая каждое слово, Вольский подводил Игоря к ключевому озарению.

– Кому ей? – растерянно переспросил Соболенко.

– Той, чьей любви нет дороже. Той, кто на стыке жизни и смерти! – воскликнул Вольский в ответ.

– Ты на… мать мою намекаешь? – весь сморщившись, словно проглотил горсть кислого кизила, с недоверием спросил Игорь. Но ни один мускул не дрогнул на лице Сергея, чтобы хоть как-то ему помочь. И всплыл в памяти Соболенко один, давно им забытый сюжет.

Отца, военного, отправляют в Чехословакию, мама едет с ним. Игоря оставляют с бабушкой. Мысль о том, что мама уедет от него – как ему казалось, навсегда, – была страшнее смерти. Что он только не делал, чтобы она с ним осталась. Рано утром обрывал газоны и дарил ей цветы. Приносил пятерки даже по тем предметам, где выше тройки ему никогда не светило. Для него до сих пор осталось загадкой, как ему это удавалось, но факт остается фактом. Он мыл полы, посуду. Мама смеялась, хвалила, трепала по щеке, обнимала, целовала и… уехала.

Их не было полгода! Уже через две недели он понял, что стал сиротой, просто от него это держат в секрете. Когда же родители все же вернулись, он, конечно, был рад. Но что-то в нем переключилось. Он больше никогда так для нее не старался – скорее, наоборот: все вызовы к директору, его переломы, укусы пчелами, змеями, инфекция от диких голубей, пищевые расстройства, которые мгновенно привязывали ее к нему, доставляли ему неосознаваемое удовольствие. Делая хуже себе – он делал плохо ей. Он мстил. Мстил за отъезд, который расценил тогда как предательство.

– То есть ты хочешь сказать, что всю эту хрень с двумя разрывающими меня женами, бывшей и действующей, а также Милкой в придачу – я сам себе создал, чтобы мстить моей давно почившей матери за тот отъезд с отцом, хотя я умолял ее остаться? – спокойным голосом, но все еще в риторике неверия, спросил Соболенко.

– Неплохо, – отозвался Вольский. – А теперь представь, что твои старания тогда бы сработали и мама осталась.

Соболенко усмехнулся.

– А так можно? – по-детски простодушно спросил он.

– Что тебе мешает? С фантазией у тебя все ок, – засмеялся Сергей. Соболенко задумался.

– Ну, допустим, – отозвался он.

– Расскажи, что бы тогда было? – спросил Сергей.

– Ну че, кайфово… Батя бы просто сгонял в очередную свою, пусть и длинную, командировку. Мой мир бы не рухнул. Мама рядом. Все хорошо…

Соболенко с приятным удивлением смотрел на только что созданную им в воображении альтернативную версию своего прошлого.

– Отлично, что ты при этом чувствуешь? – внимательно следя за меняющимся состоянием друга, спросил Сергей. Соболь прислушался к себе.

– Да спокойно мне… Уверен в себе. Ха! – столкнувшись с незнакомым прежде ощущением, засмеялся Игорь. – Как ты это делаешь? – он потрясенно посмотрел на Сергея.

– Все делаешь ты… Ну так что там? – нетерпеливо спросил Вольский.

– Клевое чувство, что я могу влиять на женщин. Все будет так, как я захочу. Это в моих силах! – с горящими глазами, словно обнаружил сундук с золотом, заговорщицким шепотом делился своим открытием Соболенко.

– Уважаю, брат. Достойная позиция! – они пожали друг другу руки и засмеялись.

Раздался стук в дверь.

Вольский с ужасом оглянулся: нет, только не это.

– Ты кого-то ждешь? – тихо спросил Игорь.

– Веришь, я даже тебя не ждал! – так же тихо ответил Сергей. Игорь заржал своим фирменным смехом Франкенштейна.

– Сергей, это Мила. Открой! – послышался из коридора неуверенный голос.

– Звездец, – промолвил Вольский и рухнул на диван, закрыв глаза руками. Соболенко, практически в роли без-пяти-минут-мужа-рогоносца, резко распахнул дверь перед носом Милы. Увидев его, она отшатнулась.

– О, Милка, а мы как раз про тебя говорили, заходи.

Вольский ушам своим не поверил и тут же выпрямился. Теперь он с интересом наблюдал за Соболенко, которому Вселенная так быстро подкинула проверочку на алгоритм реагирования: как все-таки – в старой системе координат, когда «чем хуже, тем лучше», или в новой: «все будет так, как я захочу»? Подсознанию обязательно надо перепровериться, возможно, и не один раз. Как любая система, оно самосохранно и не любит перемен. А если они все-таки случаются, ему нужны эмпирические подтверждения, что отныне сценарий другой.

Было видно, что неожиданный выпад Игоря удивил и Милу. Она, конечно, не рассчитывала его тут увидеть, так как шла к Сергею. Но раз уж совпало, то привычной реакцией Соболенко было бы возмущение или наезд… или он при Вольском держится?

– Привет, Мил, проходи! А может, раз мы так «здорово сегодня собрались», пойдем в ресторан при гостишке? Там удобнее будет, – предложил Сергей.

– Отличная идея! – подхватил Игорь. – Ты иди, займи столик, а мы тут на пару минут задержимся, норм? – умоляюще, незаметно от Милы, Соболь глянул на Сергея.

– Не вопрос! Мне как раз невесте позвонить надо, – подхватил Сергей и вышел из номера. Мила хотела было возразить, но осеклась, услышав про невесту. Из-за закрытой двери Сергей услышал голос Милы: «Он что, опять меня кидает?» Вольский нахмурился: ему не понравилось это «опять», как будто оно подсказывало ему что-то важное и актуальное про него самого, про сейчас, но он пока еще не мог понять, что именно.

Вольский не пошел в ресторан, ему хотелось на воздух. Вышел из гостиницы и оглянулся, ища, у кого бы можно было стрельнуть сигаретку, как вдруг почувствовал, как кто-то стучит ему по спине. Сергей быстро оглянулся и замер. Перед ним стояла она – один в один его первая любовь – Милка, но юная, свежая и прекрасная, те же ямочки, челка, как в юности, ничего общего с ней сегодняшней – пергидрольно-синей.

– Мужчина, у вас сигаретки не найдется? – нежно спросила она.

Вольский рассмеялся от души, настолько дико и невообразимо выглядело все здесь с ним происходящее. Словно он оказался в фильме «Шоу Трумана», когда у сценариста закончилось воображение и он начал лепить такие несусветные совпадения!

– Не поверите, но я тоже хотел у кого-нибудь стрельнуть… Боюсь покупать, давно не курил, а тут, знаете, что-то потянуло… Пойдемте, я куплю вам пачку, а вы меня угостите, идет?

Она улыбнулась.

Супермаркет располагался буквально за углом. Задуманное они провернули слишком быстро, чтобы вот так сразу снова ее потерять. «Снова…» – опять это слово.

– А не угостить ли мне вас кофе с пирожными? Я когда-то жил в Энске, но потом уехал в Москву, и вот я здесь. Второй день. Восемнадцать лет спустя! – разливался Вольский.

В юные годы он бы скорее позавидовал такому уверенному подкату, да и денег сегодня было категорически больше. Он поймал себя на мысли, что тогда, робкий и неопытный, ревновал Милку к таким мужикам, как он нынешний, – взрослым и самодостаточным. И какой кайф было сейчас, словно бы с той же самой Милкой, оказаться в роли одного из подобных ухажеров!

– Меня Сергей зовут.

– Меня – Ева, – ответила она.

Когда они уже заходили в ресторан под лихим названием «Гусарский», у Вольского запел мобильный. Звонила Оля. Недолго думая, он перевел телефон на беззвучку и зачем-то объяснился Еве:

– Не срочное. Потом перезвоню…

Глава 9

Наваждение

– Не может быть! – воскликнула певичка. – Сережка!

И вдруг вся покраснела, смутилась.

– Милка? – неуверенно спросил Вольский.

– Она самая, Людка Шерстнева – первая красотка Энской школы номер один! – довольный результатом, резюмировал Соболь. – Итак, очная ставка состоялась. Подозреваемые раскололись, признали, что память у них в норме, порох – в пороховницах, а ягоды – в ягодицах.

И сам заржал, как дикий мерин, требуя срочно отметить встречу.

С каждым глотком алкоголя Вольский все глубже тонул в своих воспоминаниях. Милка – его первая любовь. Жгучая, трясучая, чуть его не погубившая. Лишь позже, постигая тайны человеческой психологии, он узнает, что первая любовь – всего лишь пробуждение чувств. Такими яркими они кажутся лишь потому, что все происходит впервые. Что это лишь признак того, что человек развивается нормально. Пришло время расти усам – растут. Пришло время пробудиться чувствам – пробудились.

Но тут есть засада. Человеку кажется, что таких чувств в его жизни больше не будет (ведь не было раньше?). Что такое случается раз в сто лет, что он везунчик и «надо за свое счастье бороться», а если нет, то и не нужен ему тогда весь белый свет. Однако если такого юнца или девицу вовремя поймать за руку и сказать: «Дай себе шанс. Это только начало! Ты будешь любить, и не раз. И твоя способность любить будет только расти и раскрываться» – разве он или она услышит? Психанет, не поверит, уйдет. И лишь спустя годы разведет руками: мол, всему свое время…

Словом, ничего подобного он тогда не знал. И порезал себе вены в ванной, решив, что Милка его разлюбила, пойдя танцевать медляк не с ним, а с Вайнером – высоким кудрявым евреем из полной, благополучной семьи. Он как-то видел его родителей. В детстве и юности он всегда залипал и терялся, сталкиваясь с картинами семейной идиллии, которых и близко не было в его жизни. Это оставалось его ахиллесовой пятой, его самым уязвимым местом. И Милка бессознательно всадила туда нож.

Впрочем, сейчас, с высоты возраста, он вдруг сообразил, что, похоже, вскрылся он тогда именно из-за этой непреодолимой ущербности, зияющей дыры, в которой не на что было опереться, которая вдруг стала решающей в его самоощущении, в предъявлении себя любимой девушке. Вольский мог достичь любых высот, но как только возникал отсыл к семье, к этому отсутствующему тылу, он тут же оказывался нищ, гол и неполноценен.

И если бы не Соболь, который в тот момент решил облегчиться и чуть сильнее дернул дверь, сорвав щеколду, не было бы уже на свете Сережки Вольского. Бедная Милка винила во всем себя, клялась в любви и верности, уверяла, что это был лишь танец… Он знал, что так оно и было. Они помирились, и покатилось все к свадьбе. Но в последний момент накрыла одуряющая трезвость происходящего…

Вольский смотрел на Милку и поражался – ничего, ничего ж не осталось от той, летящей, легкой, неземной! Все огрубело, схлопнулось, выветрилось… Он пил и не сдавался: «Ну не может же быть совсем все?! Ну хоть что-нибудь…» Сейчас он найдет, увидит, он же – великий и могучий Вольский! Но на близком расстоянии (возможно, из-за чрезмерной косметики) она вообще показалась ему старше своих лет, хотя на полгода была его младше… «Наверное, это алкоголь… надо на трезвую перепроверить», – решил он и отдался дурацким, смешным и бессмысленным воспоминаниям:

– А помните, в 5-м классе?..

– Ха-ха-ха!

– А помнишь, ты на выпускном?..

– Ха-ха-ха!

– А как мы тогда на днюхе?..

– Афигеть, я и забыл…

И пошли перебирать: кто на ком женился, кто уехал и кем-то стал или не стал. А кто-то уже и на тот свет переехал… Пока ты в одной упряжке с этими людьми, они – твоя жизнь. Все, что после, – хроника.

Вольский понял, что Соболь здесь неслучайно, он пришел за своей ненавязчиво-регулярной порцией секса, но из-за него – столичного франта – ему сегодня не обломилось. Ибо Милка – натура артистичная и впечатлительная. «А потому поскорее бы ты, Вольский, убирался в свою Москву и не ломал людям жизнь, которая и без тебя к чертям собачьим вся переломана», – думал он, глядя на своих бывших одноклассников, один из которых хотел целовать и лапать, а другой, точнее, другая – сопротивлялась, кидая на него, на Вольского, недвусмысленные взгляды, словно напоминая о былой верности. Вот только теперь она зачем? Вольский от явных намеков уходил, оставаясь в русле «дружбанов-однокашников». И тут Соболь, будто что-то уловив, но вероятнее всего – просто вспомнив, предложил тост:

– За Серегину невесту!

Вольский почувствовал, как быстрый Милкин взгляд лупанул в него, будто из крупнокалиберной двустволки, разрывными патронами, набитыми страшной смесью ревности, зависти, ярости. Он хотел, но не смог ответить ей прямым взглядом, как подобает мужчине, способному держать удар. Сейчас он был пьян, расслаблен и совсем не готов не только к войне, но даже к ее репетиции. И потому с радостью закинулся рюмкой водки за Оленьку, чьи волнующие волны, настойчиво отправляемые через телефонную связь, он сейчас все равно не улавливал, ибо зачем-то перевел мобильный на беззвучный режим.

Хотя что значит зачем? А вот за этим самым. Принцип «не мешай» хорош не только при алкогольном возлиянии, но и в отношениях. Он не хотел, чтобы в одном пространственно-временном континууме сошлись два его мира: прошлого, яркими представителями которого сейчас светились фигуры Соболя и Милки, и настоящего в форме телефонного звонка от Оли. Ни за что! Он завтра отсюда уедет и забудет все, как бредовый сон.

– Я могу тебе помочь, Соболь, я ж теперь крутой психолог, – пьяным голосом, но от души говорил Вольский. – Когда-то ты спас меня. Теперь моя очередь!

Милка слушала его с широко открытыми глазами и не понимала, как она так лихо слила в канаву свою жизнь. Он сбежал, не объяснился, не извинился, а она с тех самых пор как ботало коровье. «По-хорошему, расцарапать бы ему сейчас морду!» Она глянула на Сергея, представила эту сцену и усмехнулась. «Вот невеста обрадуется!» Но смеялась она, скорее, от злости, чем от радости.

Мила осушила свою рюмку, но не за невесту гада Вольского, а чтобы заглушить обиду. Обиду на него и себя. Потому что смотрела она на него сейчас и чувствовала, что нет в ее сердце к нему ненависти, вся она из головы. Только обида все не проходила. Тогда она вдруг разревелась, размазав под глазами тушь.

Соболенко искренне удивился.

– Милочка, что случилось? Что ты, родная? – он ее приобнял, Мила не сопротивлялась.

– Так… Волька, слезы – это по твоей части? Че делать?

– Умыть. Ее надо отмыть от этих черных рек… – решительно воскликнул Вольский.

Милка усмехнулась. И они пошли втроем: Вольский – как знаток душевных травм, Соболенко – «ага, так я вас одних и отпустил!» и, собственно, Милка. Вольскому хотелось отмыть Милку до натуральной расцветки, чтобы найти-таки в ней черты прежней любви. Умытая, она понравилась Сергею гораздо больше, но «той самой» Милки он так и не увидел. Чем разозлил бывшую первую любовь окончательно, получив от нее звонкую затрещину. Как Вольский оказался в своей гостинице и, прости Господи, даже в своем номере – до сих пор оставалось для него загадкой на грани чуда.

* * *

Ни об одном из вчерашних воспоминаний Сергей, конечно, не рассказал Еве. Он любовался ее свежестью и чистотой. Интересно, она уже или?.. Он поморщился от своих похотливых мыслишек и тут же отогнал их. Все равно что любоваться Моной Лизой и прикидывать свои шансы. Ну хоть что-то человеческое, возвышенно прекрасное должно быть в нем – пусть недолго, сейчас, пока она тянет из соломинки свой латте и заметно стесняется. Отчего милеет еще больше. Обезоруживающая энергетика ее юности окатывала Вольского негой. Сопротивляться было выше его сил. Он чувствовал, что если Ева вдруг решит прямо сейчас прогуляться, то он не сможет встать чисто физически, потому что одна неуемная часть его тела уже это сделала, игнорируя команду центра «Отбой!»

Так не хотелось начинать разговор с банальных анкетных данных – от слова совсем! Она ворвалась в его жизнь кометой Галлея, солнечным лучом, порывом свежего ветра. Ну зачем эту стихию, эту живую жизнь как-то типологизировать, заземлять, придавать форму? Он не хотел о ней знать ничего и одновременно хотел знать все: чем она дышит, что ее волнует, о чем мечтает и печалится. Было в ней что-то родное, близкое. Что-то неуловимое, что делало их похожими. Возможно, именно это и сподвигло ее принять его предложение прокатиться по Волге.

До чего прекрасен был момент! Ее белокурые волосы скользили по бархату щеки, от нее пахло сладкой молодостью. На заднем плане проплывали упругие берега, сурово сдерживающие крутой нрав матушки Волги. Вот такой он готов запомнить свою малую родину. Евины глаза блестели даже из-под полуприкрытых век.

– Я и не знала, что так можно, – произнесла она. Он сразу понял, о чем речь, но решил поддержать беседу.

– Что можно просто быть, не разговаривая?

Она радостно кивнула.

– Как-то необычно. И почему-то так и распирает вам… то есть тебе, что-то рассказать – что-то такое необыкновенное и стоящее, но… все, что приходит на ум, – не то…

Девочка взмахивала руками, так щедро делилась собой. Вольский был ей за это бесконечно благодарен. Он кивнул:

– Это энергия. Она пригодится тебе самой. Не торопись отдавать ее первым встречным, вроде меня, – оба засмеялись. – Попробуй на ней что-то создать. Ну, например, нарисовать картину, написать стих, или…

– Да, я поняла, – тихо отозвалась Ева.

Он поймал в ее взгляде момент озарения. Могло показаться, она поняла что-то про этот мир, но на самом деле – про саму себя. С женщинами всегда так: ты готов расписать в деталях схему процесса или алгоритм действия, а ей достаточно одного вздоха, чтобы подключиться к какой-то вселенской базе данных и оттуда напрямую, в считаные секунды, получить информацию обо всем том, что мужчина годами изучал, открывал, систематизировал. Когда он решает, наконец, сообщить о своих умозаключениях, ей остается только набраться терпения, чтобы выслушать то, что она уже узнала напрямую. Она бы и рада не знать, но уже знает. Поэтому просто слушает – ведь мужчине это важно.

Вольский сразу для себя решил, еще когда они подходили к кафе, что ничего, кроме платонического энергообмена, у него с этой девочкой быть не может. Как бы ни отзывалось тело – нет. От этого Ева чувствовала себя в безопасности и какой-то безусловной любви, исходящей от мужчины. Наверное, так любит папа. Он просто дает, ничего не требуя взамен, и оберегает. Ева не знала своего папу и потому собирала пазл опыта взаимодействия с ним, его образ, по таким вот крупицам.

Они стояли, опершись на перила, и смотрели на воду, которая переливалась оттенками сине-зеленого, местами – черного, и белой пеной в шлейфе волны от прогулочного катера.

– А ты понимаешь, что вода в реке прозрачная? Она не имеет цвета. И все эти цвета суть отражение неба, дна и всего живого, что там плавает?.. – задумчиво глядя на Волгу, спросил Вольский.

Ева улыбнулась.

– А небо – оно тоже прозрачно и, выходит, небо – это то, каким мы видим космос! – подхватила она.

Они посмотрели друг на друга. Прямо. Открыто.

– Значит, мы находимся между двух прозрачных субстанций, за которыми видим просто их глубины? – уточнил Сергей.

И оба на мгновение ощутили весь масштаб мироздания, внутри которого они были лишь двумя мелкими песчинками, неожиданно его рассекретившими. Какое-то время молчали, проживая вдруг осознанное.

– Ты веришь в Бога? – вдруг спросила она. И Вольский с улыбкой вспомнил, что в ее возрасте также любил задавать людям этот вопрос, потому что сам тогда искал на него ответ, изучая разные варианты и мнения.

– Знаешь, в чем сила этого вопроса? – спросил он.

– В чем? – заинтригованная, Ева глядела на него почти влюбленными глазами.

– В том, что в нем заключен ответ, – улыбнулся Вольский.

Ева засмеялась.

– Ты веришь в Бога? – Ты веришь в Бога. Круто! Вопрос с ответом – два по цене одного и немножечко манипуляции. Так? – воскликнула она с восторгом.

Вольский покачал головой.

– В точку! Даже я бы лучше не сказал, дай пять! – они ударили по рукам, и как-то совершенно естественно он ее приобнял, она так же естественно откликнулась на это всем своим юным телом. Они ушли с палубы. В небольшом баре прогулочного катера выбор был чудовищно скуден: пиво, водка, шампанское.

– Наши грандиозные открытия надо отметить! Тебе же есть восемнадцать? – беззаботно спросил Сергей и пропустил первый «звоночек» промелькнувшего в ее глазах разочарования. Она коротко кивнула.

– Я равнодушна к алкоголю, но ты можешь выпить, я составлю тебе компанию, – ответила Ева.

– Вот так, встречаются два человека, – разливая шампанское в одноразовые пластиковые бокалы, говорил Вольский, – из разных эпох и планет, ничего не зная друг о друге и не спрашивая, не обещая и не надеясь, а просто проживают выпавшие на их долю мгновения жизни – вместе. И я не видел ничего более прекрасного, так выпьем же за это!

Они чокнулись, Вольский залпом осушил бокал, Ева – лишь пригубила.

– А если серьезно, на твой вопрос есть хороший анекдот: «Верите вы в Бога, не верите вы в Бога – в обоих случаях вы одинаково правы». И сдается мне, назрел второй тост, – Вольский снова налил себе до краев.

Ева улыбнулась, но уже не так беззаботно, как час назад, поднимаясь на палубу этого прогулочного катера, рейс которого приближался к концу.

Она молча достала сигаретку и закурила:

– Сдается мне, ты сильно запутался.

Огни речного причала приближались. Вольский сидел согнувшись, локтями упираясь в колени, безвольно свесив кисти рук. Не поднимая головы, он молча кивнул. Психотерапевт Вольский больше не изображал из себя столичного франта, страстного Гумберта или уставшего от собственной иронии Печорина. Он сидел перед ней, нагой и пустой. Он больше не мог и не хотел ничему соответствовать или обманывать чьи-то ожидания, нести за что-то или кого-то ответственность, быть умным, успешным, обаятельным или смешным. Прямо на глазах этой чистой и светлой девочки он с гулким стуком упал на дно.

Но оно оказалось двойным…

Глава 10

Мужчина и Женщина

– Аздесь ничего, а? – одобрительно оглядывая люксовый номер Вольского, отметил Соболенко. Милка выпускала сизый дым сигаретки и думала ровно о том же.

– Врут, что с милым – рай в шалаше. С милым рай в люксе!

Оба засмеялись. Они словно и думать забыли о хозяине номера – оба в белоснежных халатах, найденных в ванной, беззаботно валялись на двуспальной кровати после бурного примирительного секса.

«Может, хватит ей мстить, кому хуже делаешь?» – крутились в голове Соболенко слова Сергея. Краем глаза он посмотрел на Милу. Да, внешне она изменилась: скажи ему кто, что она станет такой, полез бы он тогда в драку? Но главное – главное, чего в ней Серега не разглядел сейчас, а может, не видел и тогда, – осталось. Рядом с ней Соболю было спокойно. Как бывает только, когда ты дома. Мама и папа рядом, пахнет вкусной едой, где-то шепчет телевизор, и так хорошо и спокойно на душе. Вот рядом с ней он всегда чувствовал это. Она была ЕГО ЖЕНЩИНОЙ. Соболь знал это с самого начала, как и то, что Соболь всегда ПОЗВОЛЯЛ кому-то ее у него забирать. Да, внешне он хорохорился, боролся, но внутренне точно знал: уйдет.

Похоже, прав Серега: все дело в мамином отъезде. С другой стороны, если мама тогда все сделала правильно, то кто я вообще такой? Вырос и ушел, а батя – ее половинка, и она поехала его оберегать. Потому что он был ЕЕ МУЖЧИНА. Выходит, мамин урок я неправильно понял. Ради своей половинки можно оставить даже ребенка, чтобы сохранить свою целостность… да для того же ребенка! Что она могла бы мне дать, случись что тогда с батей, – пустоту и горе? А так я нормально жил тогда с бабулей, на пирогах да чебуреках.

– Твою ж мать! – вынырнул из своих рассуждений Соболенко и растер руками лицо, сев на край кровати. Он распрямился, оглянулся. Милка спала, сигаретка тлела в ее руке. Игорь спохватился и аккуратно вынул ее, сделал последний затяг, потушил в пепельнице. Он смотрел на ее расслабленное во сне лицо, и нежность наполнила его сердце. «Девочка моя, я должен тебя оберегать, быть рядом. Да, это будет урок сыновьям! Быть с той, которую любишь, даже если это доставит кому-то неудобство или разочарование, включая их самих. Вырастут – поймут. Да… вырастут – поймут!»

И тут Соболенко накрыла лавина жалости к сыновьям, к себе, к Милке, к маме, к ни в чем не повинным женам, как в паутину попавшим в эпицентр его внутренней борьбы с самим собой. Но теперь-то он прозрел! Теперь-то он мужик и знает, чего хочет. И хрен кто его остановит… Да, вот только по службе… Соболенко замер, быстро вытер неожиданные слезы и стал ходить по комнате туда-сюда. «Так, горячка здесь ни к чему. Цель ясна. Я развожусь и женюсь на Милке. Утром ей все сообщу. Не поверит. Тогда сначала объяснюсь с Точилиной… Черт! А вдруг Милка даст заднюю? Нет, тогда сначала с Милкой. Да, это должно быть их, бабье, решение… Фух!»

Соболенко заметно полегчало, и он вернулся к реальности, с которой тоже творилось что-то странное.

– Твою мать! – воскликнул следователь, и чутко спавшая Мила приоткрыла глаза. – 5:36, а Вольского все нет.

– Ну что тут странного. Взрослый мужик. В командировке, последние минуты свободы…

Внезапно Мила начала смеяться. Соболенко удивился.

– Ты чего? Что? Я чего-то не знаю? – он прыгнул к ней в кровать и зарылся под мышку, ей стало щекотно, и она закатилась новой волной смеха – так смеются счастливые женщины, чувствующие, что их любят и хотят.

– А вдруг он и от этой невесты сбежал? – еле выговорила Милка. И Соболенко захохотал вместе с ней.

– Слушай, не дай бог. Если это так, то нашему мозгоправу нужен будет другой мозгоправ!

Оба снова заржали, и эта близость их душ и тел, ее молодой и счастливый смех подняли в Соболе дикое желание поделиться собою, слиться и разделиться, и пошло оно все к черту!

* * *

Ульяна еле дождалась пересменки докторов, чтобы отпроситься домой. Чувствовала она себя сносно, снимки КТ и МРТ подтверждали, что все на месте и работает. Уколы и капельницы, положенные для завершения полного курса лечения, было решено доделать амбулаторно. Единственное требование доктора, с которым она согласилась, – не садиться за руль до конца лечения. Поэтому она откинулась на спинку заднего сиденья своего автомобиля и отдыхала. Ибо, случись с ней сейчас какое-нибудь ДТП, обвинят ее, так как по предписанию врача ей положен полный покой: она еще не оправилась после сотрясения мозга и не исключены головокружения.

Они проезжали центральную площадь Энска, до дома было уже рукой подать, и тут Ульяна заметила автомобиль Прохора.

– О боги! Ты это видел?! – воскликнула она, обратившись к своему водителю.

Только что они стали свидетелями того, как Прохор ОСТАНОВИЛСЯ на красный свет «их» светофора, расположенного близ дома, пропустив машинопоток с второстепенной полосы, чего никогда прежде не делал! Она знала это наверняка, поскольку оплатила кучу штрафов. Ее охватил настоящий восторг: «Выходит, первый сеанс все же состоялся» – Ульяна посмотрела на часы – 10:15. «Вполне!» – решила она и набрала Вольского. Гудки-гудки-гудки… Похоже, еще спит. Ладно! Она написала ему сообщение: «У меня есть любопытная новость. Наберите как можно быстрее». И, немного подумав, добавила: «Не терпится поделиться!»

Несмотря на периодически возникавшую боль в районе ребер, Ульяна чувствовала себя в прекраснейшем расположении духа, когда заходила в дом – свой дом. Она долго и усердно работала, чтобы сделать своим это чужое жилище, наполненное энергией другой женщины, рука которой чувствовалась в каждой детали, шторе, вазе, обоях и даже брусчатке во дворе. Однако сейчас, едва переступив порог, она вдруг замерла. Дыхание участилось, сердце бешено заколотилось. Ульяна завизжала:

– Гульнара!!! Что это?!

* * *

Ровно в 7:00 барабанная дробь забила на Милкином мобильном. Будильник оповещал о начале очередного дня трудовой недели и требовал подъема без скидок на бурную бессонную ночь. Она послушно встала. Голова была ватная, тело приятно гудело, все еще помня страстные, жадные руки Соболенко. Он категорически дрых, и никакие барабаны не смогли бы сейчас до него достучаться. Милка решила дать ему еще полчасика и пошла в душ.

Просторная ванная, аккуратный ремонт, теплый пол, приятный аромат – все это создавало обволакивающее, расслабляющее состояние неги. Хотелось быть женщиной – нежной и порой капризной, да все равно какой, главное – женщиной. В таком пространстве становилось легко, здесь возникало ощущение уверенности и надежности твоего мира. И лишь одно маленькое «но» портило всю картину. Это не ее мир. Даже на время он не предназначался для нее. Она была здесь «зайцем» – случайным безбилетным пассажиром.

«Интересно, какая она, его невеста?» – задумалась Людмила Шерстнева, намыливая руки, плечи, живот. Наверняка моложе ее, тут и к бабке не ходи… Изнеженная, из богатеньких, при папеньке и маменьке или, как она – все сама? Неторопливая, холеная москвичка или приезжая, доказывающая свое право на место под солнцем? Куда тебя занесло, Вольский? Милый мой Вольский…

Слезы потекли сами, она не придала им никакого значения. Все давно отболело, умерло. Все, что осталось по его душу, можно было назвать простым бабьим любопытством, не более. Сейчас она целиком сосредоточилась на намыливании себя, тщательном и ответственном. Словно важно было именно здесь, в его пространстве, смыть все, что, быть может, она до сих пор не учла, не заметила. Чтобы выйти отсюда совсем-совсем чистой и свободной от него.

Мила высушила волосы феном, уложив их кокетливой волной, синяя прядь приятно оттеняла цвет глаз. Она сделала шаг назад и посмотрела на себя, обнаженную, в интерьере этой просторной и дорогой ванной комнаты. Глянула с одного боку, с другого, повернулась спиной.

Для своих лет она была в прекрасной форме: девичья грудь, животик, упругая попа – словно и не рожала никогда. Пожалуй, на лице могло быть поменьше морщин, но главное не в них. Главное – чтоб не скребли на душе кошки, а горели глаза, как сейчас. «Эх, Соболь-Соболь, увез бы ты меня куда-нибудь, далеко-далеко, где море и пляж, глядишь, еще б что-то и успели!» – без особой надежды подумала она, понимая, что никогда и ни за что этого не случится.

Она еле его разбудила. И теперь из ванной доносились крики, которые означали лишь одно – Соболенко принимал ледяной душ, чтобы отделить сон от яви. Протрезветь или проснуться, но скорее – то и другое сразу. Мила позвонила дочери: сегодня у нее какой-то промежуточный зачет, успела ли она, интересно? Гудки. Несколько секунд раздумий и… Мила открыла приложение, которое втайне от дочери установила на ее мобильном, чтобы отслеживать местонахождение.

Отношения их и так были не самыми теплыми и близкими, а за последний год и вовсе испортились. Дочь замкнулась, стала колючей, ничего не хочет, со всем не согласна. Дверь в ее комнату скоро слетит с петель, потому что при любом неосторожном слове она мчится туда и с силой захлопывает ее за собой: бум! бум!! бум!!! Именно об этом она хотела поговорить вчера с Вольским, когда, собравшись с духом, пришла сюда к нему в отель, но все пошло совсем не так. Что ж, зато ей самой полегчало…

По сути, дочку вырастила Милкина мама. После несостоявшейся свадьбы с Вольским Мила не могла оставаться в городе, ловя на себе сочувствующие, а чаще – насмешливые взгляды, и рванула в Питер. Поступила на актерский факультет, и все сложилось бы просто отлично, если бы… не беременность. Она узнала, что беременна, уже на пятом месяце. Такое редко, но бывает. Цикл в норме, и ты живешь, думая, что все в порядке, а ни фига! Один упертый головастик прорвался и спрятался в засаде, прекрасно понимая: дай он о себе знать, вылетел бы из этих врат рая как миленький, дабы не мешать своей юной, ни разу не готовой к материнству мамке строить карьеру.

И наступил Милке Шерстневой шах и мат! Ни аборт сделать, ни Джульетту сыграть, а могла – готовилась, в нее верили, на нее ставили! И снова эти сочувствующие и насмешливые взгляды.

Она вернулась домой с чемоданом и круглым пузом наперевес. Мать всплеснула руками, но приняла. Не оттолкнула, не выгнала. Чем сильно Милку, готовую к самому худшему, удивила – до слез. Проревели обе весь вечер, сидя в обнимку, а потом пошла жизнь, тихая, неприхотливая.

Как только Милка вернулась, на пороге тут же нарисовался Соболь. Мать его гнала что есть мочи:

– Мало девчонке несчастий?! Ведь женился недавно. Вот и иди к жене своей, нечего здесь ошиваться!

Соболь выл от горя. Неважно, что с брюхом вернулась, он любил Милку любую. Он ведь и женился-то из мести, когда она вдруг в Питер уехала, ничего не сказав. Тогда-то он Милку в любовницы и укатал. Эх, разведись он тогда, может, все бы и сложилось?

Но бессознательно он упивался тем, что теперь был для нее всем, а она для него – так, в перерывах между домом, службой и дачей. Родился у Соболя первый сын, а Милка вдруг возьми и влюбись в залетного инженера, который приехал в Энск строить мост. Соболенко затосковал, следил за каждым их шагом, протыкал инженеру шины и уже готов был пойти на сделку с совестью: подкинуть травки да усадить за решетку. Но, на счастье инженера, тот достроил мост и убрался восвояси.

Милка снова осталась у разбитого корыта, а Соболенко – тут как тут, дарит ей машину! За что получает пинок от первой жены, а следом и свидетельство о разводе. Знал бы он, что будет дальше, – никогда бы так вдохновенно не влезал в автокредит. Милка укатила на юг, где кто-то надоумил ее петь по кабакам. Это закрыло сразу как минимум две ее потребности: во-первых, давало доход, иногда весьма внушительный, а во-вторых, сцена по-прежнему была ее призванием. И пусть дочь, как незваный гость, так резко подрезала крылья ее Джульетте – талант не закопать, он пробьет себе дорогу! К зиме уверенная, крепко стоящая на ногах Милка вернулась в город в новом образе. Сразу устроилась в местном, самом дорогом ресторане и в покровительстве Соболенко больше не нуждалась.

Он же выл от тоски и одиночества. И в этот момент на горизонте появилась Нина Точилина. В ее глазах он был супергероем, стражем города. Ее восхищенный взгляд и нечеловечески вкусно пахнувшие ланч-боксы с домашним обедом, которые она вручала ему по утрам, перед уходом на работу, возродили Соболенка из пепла. Он сосредоточился на службе, раскрыл несколько безнадежных дел. Его повысили, прибавили зарплату, и он наконец выплатил кредит за Милкину машину. Вскоре у них с Ниной родился сын. Второй сын Соболенко.

Первая жена Соболя после неудачного сожительства с кем-то там и где-то там вернулась в город. Обнаружив, что у бывшего все хорошо, она вдруг почувствовала себя незаслуженно обездоленной, имеющей те же права. И принялась тянуть из него все, что можно и нельзя. Тогда-то все резко и изменилось.

Милая, восторженная Нина вдруг стала ревнивой, подозрительной и нервной. На фоне этой междоусобной войны Соболенко снова простил Милку, разом «за все». И уже без каких-либо укатов-подкатов, прямым текстом предложил: так, мол, и так, по старой дружбе, без обязательств, здоровья ради и… увяз, провалился, влюбился снова как никогда прежде!

А тут еще этот Вольский со своим психоанализом…

– Что за черт?! Время 8:25, через пять минут у нее зачет, а она смотри где! – Мила протянула Игорю мобильный. Он, свежий после душа, растирал голову полотенцем и вдруг замер, внимательно вгляделся в мерцающую точку на карте города.

– Хм, я знаю это место… – Соболенко как-то странно посмотрел на Милу. Ей не понравился этот взгляд.

– Где это? За «железкой», что ли? Там же бараки или типа того? – старалась вспомнить Мила, едва сдерживая панику. Она оглянулась и обалдела: Соболенко стоял уже полностью одетый – офицерская выправка и предчувствие необходимости оперативных действий пробуждали в нем четкую самоорганизацию и ясность сознания.

– Мил, только не накручивай, ладно? Я мигом сгоняю и выясню, что к чему, ок?

Таким она его еще не видела и обомлела. «Мужчина!» – возникла первая мысль, и тут же, совсем не в тему, из ее напичканной обрывками песен памяти выплыл припев: «…настоящий полковник! Ах, какой был…»

– Я с тобой! Дай мне минуту.

Глава 11

Носовой платок

– Ты любишь петь? – спросил Сергей, когда Прохор, нарыдавшись ему в жилетку, отстранился и высморкался в платок, который достал из кармана. «Отличная привычка!» – отметил про себя Вольский, и в памяти всплыл один их разговор с Мастером.

Мастер, у которого он когда-то взял основы для своей методики провокаций, сделавшей ему карьеру, отличный «сарафан», а за ним и деньги, как-то задал ему вопрос:

– Как ты думаешь, зачем мужчина должен носить с собой носовой платок?

– Чтобы высморкаться, – предположил тогда Вольский. Мастер только улыбнулся своей хитрой улыбкой Чеширского кота, и Сергей понял, что у него есть еще одна попытка.

– Остановить кровь, перевязать вскрытые вены? – лихо фонтанировало молодое дарование, стараясь уже не столько найти правильный ответ, сколько удивить, эпатировать. Мастер засмеялся и посмотрел на часы, словно давая понять, что теряет время.

– Ладно-ладно! – спохватился Вольский и сосредоточился: «Зачем мужчина должен… Так, если уточняется, что мужчина, наверняка отсылка к женщине, а!»

– Чтобы предложить женщине? – воскликнул старательный ученик.

– Верно. Мужчина, который носит в кармане носовой платок, никогда не будет спать один. Ведь ему есть что предложить женщине! – Мастер и ученик от души расхохотались. Всерьез тогда говорил Мастер или шутил, Сергей так и не понял, но про платок запомнил хорошо.

– Петь?! – удивился Прохор.

Он хотел было уйти в защитную риторику, коей часто пользуются подростки, переспрашивая, дразнясь и высмеивая, но на секунду завис.

– Не знаю. Но мама любила. Всегда пела… – он усмехнулся. Видно, что он ее сильно любил и до сих пор скучает.

– Весело с ней было? – тихо, почти мечтательно, откуда-то изнутри себя спросил Вольский. Не он, сегодняшний, а тот – из прошлого.

– Вас не касается, – дерзко ответил Прохор и отвернулся. Сергей понял, что он пытается спрятать опять навернувшиеся слезы. А этот резкий переход на «вы» оказался уместен как никогда. Вольский и правда чувствовал, будто раздвоился: он – взрослый и он же – мальчишка лет семи.

– Ты знаешь, я тоже рано остался без мамы. Мне было тринадцать, когда ее не стало. Но потерял я ее значительно раньше.

Вольский поднял глаза и увидел включенный, заинтересованный взгляд подростка.

– Как так раньше? – спросил Прохор, и в его голосе слышалось уважение к чужим чувствам – возможно, потому что они отзывались в нем самом.

– Отец пропал, когда мне было три. Тогда жизнь резко изменилась. Мама все время плакала. Теперь я понимаю, что у нее была депрессия. И что ей можно было помочь. Но ни она этого не знала, ни те, кто были рядом. Точнее, это они подсказали маме, что если я не буду видеть ее слез, мне будет лучше. Мол, как успокоишься, заберешь сына обратно.

Прохор слушал так внимательно, что, казалось, забыл дышать.

– Сначала мама забирала меня каждые выходные. Как я их ждал! Потом через выходные… А однажды не пришла. И на следующие выходные не пришла. И через… Она не справилась.

– Покончила с собой? – спросил впечатленный искренностью незнакомого взрослого Прохор. Вольский кивнул.

– Как вы с этим живете?

Сергей задумался.

– Чтоб найти ответ на этот вопрос, я стал психологом. А как ты?

– А я и не живу! – ответил Прохор, и Сергей понял, что разговор окончен.

Они снова замолчали. С улицы доносились детские крики и собачий лай, а потом вдруг все это накрыл звук скрипки. Играл ребенок. Рука его была еще слабой и неуверенной, но за ней чувствовалось движение души – детской души, светлой и ясной…

* * *

На Оле было надето свадебное платье, оно ей божественно шло, он чувствовал это, но не видел. Оля стояла к нему спиной. Сергей обошел ее, но она прикрылась руками и закричала:

– Не подсматривай! Плохая примета – увидеть невесту в платье до свадьбы!

Она оперлась рукой о большой камень.

– Ах, какой теплый, – ласково сказала Оля.

Вольский пригляделся внимательнее – это было надгробие – старое, потрескавшееся, обросшее мягким мхом. На табличке золотыми буквами было написано его имя: ВОЛЬСКИЙ СЕРГЕЙ БОРИСОВИЧ, дата рождения, тире и пусто. Дата смерти отсутствовала. Зато изящным кеглем была выщерблена эпитафия: «А я и не живу!»

Он в ужасе посмотрел на Олю. Та по-прежнему закрывалась от него рукой, одним глазом подглядывая в щелочку локтевого сгиба, и, хихикая, повторяла:

– А я и не живу. А я не живу!

Вольского охватила мелкая дрожь. Настоящий животный страх вдруг овладел им, и, не в силах вынести его, Сергей заорал:

– Да пошла-а-а-а…

Он резко вскочил, открыл глаза.

– Ты… – договорил он фразу из сна.

– Кошмар приснился? – разбуженная его воплем, щурясь, спросила Ева. Он смотрел на нее во все глаза, соображая, точно ли проснулся или это «новая серия» сна? Солнце буднично, по-хозяйски ворвалось в комнату, где они ночевали, и расставило все точки над ё. Они спали на каком-то вонючем топчане, в полуразрушенном, заброшенном здании. Кругом почему-то валялось множество детских железных, покрытых желтой эмалью, горшков. Что и говорить, интерьер был откровенно паршивый, однако не это повергло Вольского во вселенский ужас. Эта юная девочка спала на его плече. Он быстро оглядел себя и ее – оба в одежде. «Господи, нет!»

Сергей криво улыбнулся, но, похоже, думал при этом так «громко», что она, глянув на него, расхохоталась и… Ему чертовски везет на учителей: один в один, как Мастер, Ева промолчала, давая ему шанс самому ответить на страшный вопрос: было или нет? Было или нет?!

Она посмотрела на мобильный.

– Блин, я опоздала на зачет!

– Какой курс? – Вольский, с начисто отшибленной памятью, пытался сориентироваться, на какой все это тянет срок.

– Второй, – просто ответила она и принялась зашнуровывать развязавшуюся кроссовку.

Вольский закашлялся.

– Скажи, что мы пили на этом катере? Мне кажется, это была паленка… Я вообще ничего не помню. Как мы тут оказались? – отряхиваясь от пыли и еле справляясь с головной болью, спросил Сергей.

– Конечно, паленка. Ты разве не знал? Им иначе нерентабельно, – дернув плечиком, сказала она.

Вольский замер.

– Ты знала и не сказала? – обалдел он.

– Я думала, ты в курсе, – улыбнулась она и вдруг переменилась в лице. – Ого!

Вольский оглянулся и встретился взглядом с Соболенко и Милой. Вид у них был такой, будто вышедший из человеческой плоти герой ужастиков Веном только что разинул перед ними свою пасть.

Вольский раскинул руки навстречу друзьям своей юности.

– Ребята, я начинаю к вам привыкать!

– Вы что здесь делаете? – одновременно спросили следователь Соболенко и певица Шерстнева.

Они мчались сюда как угорелые, а потом крались, как тать в ночи.

– А вы? – неожиданно дерзко, даже агрессивно спросила Ева.

Вольский посмотрел сначала на них, потом – на нее и уточнил:

– Вы знакомы?

Мила сделала шаг вперед. Артистичным движением вскинула голубую челку. Она находилась на той грани отчаяния, куража и счастья, когда дальнейшую судьбу определяет один лишь шаг.

– Пожалуй, лучше и не придумаешь: ни момента, ни декораций, ни состава участников! – начала свой монолог Мила. Казалось, за все эти восемнадцать лет она репетировала и редактировала его не единожды.

– Мил, ты че… – непонимающе протянул Соболенко, мечтавший только об одном: свалить из этого гадюшника как можно скорее, а потом уже и разбираться.

Но Мила перебила его.

– Нет, Игорь! Подожди. Я хочу прояснить ситуацию. Итак, Сергей, эта девочка… – срывающимся голосом, но все еще сохраняя торжественность интонации, продолжила она.

– Я не девочка, – огрызнулась Ева.

Вольский опасливо покосился на нее.

Мила упреждающе выставила вперед руку.

– Хорошо. Не девочка. Итак, Сергей, если ты не знал, Ева – моя дочь, – договорила наконец она. – Я искала ее почти всю ночь…

От такого откровенного лукавства Соболенко закашлялся.

– И вот ведь где нашла, здесь, с тобой… на бомжацком топчане, – не обращая на него внимания, продолжила Мила. – Слава богу, живую и здоровую.

Слезы уже рвали плотину Милкиной выдержки, но пока лишь увлажнили ее глаза. Вольский схватился за голову. Боже правый, так вот в чем дело. Ева – как две капли воды его первая любовь Милка в молодости! Это же очевидно, но как он должен был догадаться? Вольский глянул на Соболя, тот сочувствующе качнул головой: мол, ну ты, мужик, попал!

– Но и это еще не все! – воскликнула Мила.

Все уставились на нее с удивлением.

– Помнишь, Ева, я как-то говорила тебе, что ты можешь гордиться своим отцом?

Ева исподлобья посмотрела на мать.

– Ну?

Вольский и Соболенко уже понимали, к чему она клонит.

– Познакомься, Игорь Петрович Соболенко, следователь по особо важным делам города Энска и – твой отец!

Вольский с шумом выдохнул.

– Ну, Мила! Ты круче Кашпировского – голову как рукой сняло…

Его и правда вдруг отпустило, и он попытался разрядить обстановку.

– Мама, ты совсем рехнулась? Ты же говорила, что он режиссер… из Петербурга… я же к нему ехать хотела… – срываясь в обиду, проговорила Ева.

– Прости. Как видишь, он приехал сам, – тихо ответила Мила.

Соболенко все это время стоял в ступоре. В его голове щелкал калькулятор: врет Милка или…

– Сколько ей лет? – наконец тихо спросил следователь.

– Девятнадцать! – громко, с вызовом ответила она.

«Сошлось!» – подумал Игорь.

Ева и Соболь смотрели друг на друга, словно им выпал жребий играть в «дочку и папу», но они оба были не уверены, что хотят этого. Глаза Евы наполнились слезами. Вольский поднялся, достал из кармана носовой платок и протянул ей. Но Ева оттолкнула его руку.

– Да пошли вы все! – вскричала она и выбежала вон.

– Ева, стой, дочка!

Мила рванула за ней.

Вольский опустился на топчан. Потрясенный Соболенко, забыв про одолевавшую его брезгливость, разместился рядом. Они молча достали из Игоревой пачки по сигаретке и закурили в полнейшей тишине.

– Всегда о дочке мечтал, но чтобы вот так… бац, и уже невеста, – тихо проговорил Соболенко.

– Ну, это лучше, чем ничего. Я вот даже женат ни разу не был, – отозвался Вольский. – А у тебя уже, считай, три жены и три ребенка!

Друзья засмеялись. Во взгляде Соболенко вдруг проскочил счастливый луч победителя: хоть в чем-то он Серегу обскакал. И тут он словно очнулся.

– Слушай, а че вы тут вообще делали? Ты убил местных бомжей и занял их топчан? И почему тут? Ты вообще в курсе, где ты находишься?

Следователь Соболенко вошел в рабочий режим. Вольский грустно вздохнул и потушил сигаретку.

– А ты в курсе, что на прогулочном катере шампанское паленое продают? Весь город знает, кроме меня, залетного, – сказал Сергей и с немым укором посмотрел на друга. Тот присвистнул.

– Кажется, картина начала вырисовываться. То есть ты не помнишь ни как здесь оказался, ни что произошло ночью на этом топчане?

– В точку! – воскликнул Вольский и, как будто в знак восхищения дедуктивными способностями друга, закинул руку для торжественного рукопожатия. Соболенко усмехнулся, но руку подал. В этот момент взгляд Сергея упал на часы: 9:30.

– Игорян, на работу не подбросишь? – спросил Вольский. Соболенко удивленно вскинул брови.

– А! К Власовым, что ли? – сообразил он.

– Угу, – кивнул Сергей. – Силки расставлены, жду птичку, нехорошо, если влетит в них… без присмотра!

– Страшный ты человек, Вольский, – подытожил Соболь, хлопнув друга по плечу, отчего с пиджака Сергея поднялась строительная пыль. – Фу… – замахал перед своим носом Соболенко. – Знаешь, пока ты тут с моей, между прочим, дочкой… ночевал! Назовем это так. – И он многозначительно посмотрел на Вольского, который поднял руки вверх, сдаваясь перед лицом неизвестности. – Мы в твоем номере с Милкой так зажгли! Ждали тебя, ждали, а потом как понеслась.

Соболь уже хохотал. Хитро подмигнув ему, Вольский ответил:

– Дружище, я был бы дико разочарован, если бы ты упустил этот шанс. Горжусь, растешь на глазах!

– Серьезно?! Серега, я так тебе благодарен…

Глава 12

Булыжник Джу

Домработница Власовых Гульнара не просто добросовестно, но с трепетом и наслаждением выполнила задание этого странного доктора из Москвы, который должен был помочь наладить отношения хозяйки и юного хозяина – милого сердцу, выросшего на ее глазах Прохора. Перед уходом доктор Вольский велел ей развесить все фотографии с чердака так, как было при маме Прохора.

Тогда в доме постоянно звучала музыка, слышался поющий голос Юли. Она то и дело затевала всевозможные вечеринки – то в костюмах, то с какими-то заданиями, квестами. Весело было всем, даже прислуге. Это была женщина-праздник. Но она-то, Гульнара, видела, что не так-то все было и радужно, как могло показаться стороннему человеку.

Сложный ей достался муж. Дурная у него была кровь. Он бы и рад не гневаться по пустякам, не раздражаться, но не мог. Он очень боялся потерять жену. Юлия была открытой, манящей, наполненной. Где бы она ни появлялась, мужчины оборачивались ей вслед, а те, кто посмелее, отваживались на восхищенный свист или комплимент. И тут же наталкивались на его бульдожий взгляд. Он и правда был готов в любой момент разорвать любого ради нее и за нее. В глубине души ему льстило обладание столь драгоценным, желанным для многих сокровищем, но постоянное пребывание начеку все же утомляло.

– Зачем юбка такая короткая?

– А это что, платье? Оно ж все просвечивает! Вон, да я же могу пересчитать все волосинки у тебя…

– Хватит! – обижалась она и уходила в свою комнату, хлопнув дверью. На ужин не спускалась, и он, как верный пес, скулил под ее дверью, клянясь и обещая: больше никогда! Она открывала дверь, и все повторялось сначала.

Юлия Власова среди друзей была известна как Джулия, или просто Джу. Этот сценический псевдоним она придумала себе сама. В нем она словно вырывалась на свободу, оставив ни с чем своего любящего цепного пса, накинувшего удавку даже на ее имя.

Когда они подавали документы на регистрацию брака, в своем заявлении она указала, что после замужества хочет оставить свою девичью фамилию – Рождественская. Юлия Рождественская! Как же ей нравилось это словосочетание! Он усмехнулся, разорвал заполненный ею экземпляр и молча все переписал. Так она стала Власовой. Деваться было некуда: шел третий месяц беременности, отношения надо было срочно регистрировать. И она смирилась, как и с тем, что ее мечты о сцене так и останутся мечтами. Единственная публика, на которую она теперь имела право, – это узкий круг знакомых и друзей, иногда – коллег мужа.

Рожденная с бьющей через край творческой энергией, Джулия увлеклась дизайном. Муж построил ей приличную коробку коттеджного типа и отдал на откуп – дескать, дальше ты, делай что хочешь. И она загорелась.

Тогда они жили в квартире в центре города. Он проводил целые дни в офисе, но иногда брал работу домой, чтобы убедиться, что в его отсутствие соблюдаются правила приличия и все идет по семейному уставу. Целыми днями на пороге то появлялись, то исчезали дизайнеры лестниц, штор, мебели, продавцы кафельной плитки и чего-то там еще. Все они были ему до лампочки. Он видел главное – его звездочка увлечена, горит и счастлива. Потом он часто будет вспоминать этот период как самый счастливый в их жизни. Порой ему отчаянно хотелось спалить их коттедж и построить новый, чтобы все это повторить, но духу не хватало. Она же, казалось, начисто забыла о своей сцене, даже микрофон в руки не брала. Так, что-то напевала от души в хорошем настроении. Но как же он балдел и умилялся, когда слышал что-то вроде:

– Представляешь, обои, оказывается, надо клеить при закрытых окнах, не дай бог сквозняк – к утру все отклеится!

Другой раз он войдет на кухню или в комнату, а его Юленька сидит, обложившись журналами по ландшафтному дизайну, рядом включен ноутбук, где какой-то умник вещает про способы укладки тротуарной плитки. Она же листает в телефоне картинки и уже чуть не плачет от отчаяния:

– Милый, «елочкой» или «волной», а? – и поднимает на него растерянные глаза.

Задохнувшись от наполнившей его вдруг нежности и страсти, Власов любил ее прямо там, на всех этих журналах, и даже трещащий без умолку чувак из ютьюба не мог ему помешать. Настроение ее заметно улучшалось, она принималась смеяться и все никак не могла остановиться.

– Спасибо, милый, ты меня спас. А то была бы я, как тот ослик, что не смог выбрать, какой же ему стог сена съесть: тот, что слева, или тот, что справа, и умер! Да какая к черту разница, скажи?!

Он был с ней абсолютно согласен.

Дом вышел потрясающий! Она ввела его во двор, закрывая ладошками глаза.

– Не подглядывай. Так. Готов?

– Давай уже! – торопил он, заинтригованный.

Джулия убрала руки, Власов открыл глаза и увидел, что все пространство перед домом вымощено брусчаткой в виде звезд, какие бывают в Голливуде с именами актеров. Только здесь гравировка была прямо на бруске трех центровых звезд. В одной написано его имя, в другой – их сына, а в третьей – просто «Джу». Последнее поразило его сильнее всего. Он смирился бы со звездами и даже, черт с ними, с надписями, нацарапай она: Юлия Власова. Но там были эти три буквы, и в них ему чудилась потеря собственной власти. Она как будто переставала быть его. В этом имени она кричала: я свободна от тебя, тебе меня не поймать!

Колоссальных усилий ему стоило выдавить хоть какое-то подобие улыбки. Она, конечно, опасалась его реакции, даже знала, что именно ему не понравится, но все равно решила сделать так, как хочется.

– Это же просто камень! – кричала она позже, ночью, вся в слезах. – Это не короткая юбка, не просвечивающее платье, не «все на тебя пялятся и хотят!»

Передразнивая его интонацию, с потекшим макияжем, в полупрозрачной ночной сорочке она стояла на кровати на коленях, до безумия соблазнительная, и доказывала ему свое право на самовыражение. А он ходил по комнате с бутылкой в руке, пил прямо из горла и лютовал.

– Это тупой булыжник в твоем дворе за трехметровым забором! – воскликнула она, а потом вдруг спокойно добавила:

– По сути, надгробный камень на моей карьере. Ты радоваться должен, а не взрывать мне мозг.

Мысль о надгробии вдруг все перевернула, словно одарив ее тихой силой взамен отчаяния и жалости к себе. Юля вмиг успокоилась. Села к туалетному столику, нанесла на спонжик молочко и принялась смывать черные разводы под глазами. В этот момент она как будто сидела в гримерке после спектакля, в котором только что блестяще отыграла драматическую роль.

Ее слова тогда потрясли Власова до глубины души. Потом, в хмельном бреду, он часто их вспоминал, словно всаживал кинжал себе в сердце. Доставал и снова всаживал, повторяя:

– Это я тебя сгубил, это я тебя сгубил… нет мне прощения… и не будет…

Сложнее всего было Ульяне с этим самым булыжником. Власов легко пошел навстречу ее предложению сделать в доме косметический ремонт, чтобы освежить интерьер – так сказать, открыть новую страницу их жизни. Она поменяла обои, что на самом деле было только поводом снять развешанные по всему дому фотографии Джулии. Именно этим именем она называла покойную жену своего мужа, когда хотела что-то изменить в доме. Назови она ее, не дай бог, Юлией – и мгновенно получила бы отказ. Она проверяла. Но все, что было связано с именем Джулия или, прости господи, Джу, поднимало из глубин власовской души что-то темное, необъяснимое. Он не помнил, как и когда родилась у него эта мысль, это ощущение двойственности в памяти о покойной супруге. Его отвратительные запои сменялись рыданиями в исповедальне у батюшки и клятвами взять себя в руки, простить ее, себя и всех-всех-всех.

Как-то его занесло к местному психотерапевту с птичьей фамилией – не то Грач, не то Дрозд. Он частенько о нем слышал от друзей, но никогда – от Юленьки. И вдруг случайно выяснилось, что она бывала у него на приеме! Она, его Юленька! Точнее, не Юленька, а…

– Да, знаю-знаю, ее еще все называли Джулия, Джу? Верно? – спросил этот не то Чайка, не то Дятел.

Власов был так потрясен еще и потому, что НЕ ЗНАЛ ОБ ЭТОМ.

Обманывала!

«А в чем же ты еще меня обманывала, Джу?» – проскочило в голове Власова, постоянно ведущего мысленный диалог с покойной женой. Воображение властного, ревнивого, и, со своей стороны, совсем не верного мужа тут же рождало кучу версий: где? когда? и с кем? Поднявшаяся волна ярости разрядилась в подбородок психотерапевта, вырубив того на полуслове. Власов почувствовал себя трезвым и «просветленным».

Услышав шум, в кабинет вбежала ожидавшая своей очереди клиентка. При виде уважаемого профессора, лежащего на полу в неестественной позе и без сознания, она всплеснула руками. И сделала это так женственно, так беззащитно, что у Власова вдруг упало забрало, как часто случалось с его Юленькой. Он трахнул ее прямо здесь, на рабочем столе Дрозда. То ли шок, то ли инстинкт самосохранения, то ли давнее отсутствие мужчины в ее жизни позволили этому случиться. И, стыдно признаться, в жизни клиентки это было сильнейшим сексуальным переживанием. Честно говоря, именно в тот момент она впервые поняла, что такое оргазм.

Он ушел, большой и мощный.

Потом он долго ей снился. А запах его дорогих духов весь тот день всюду преследовал ее. Она не мылась три дня, стараясь как можно дольше не расставаться с этими новыми ощущениями. Откровенно говоря, так она и не поняла, было ли все произошедшее одним из тех диких, шокирующих методов терапии профессора Дрозда, о которых ходили слухи; или же все это стечение обстоятельств, странная ситуация, из которой ей удалось выскочить незамеченной. Ибо она узнавала: профессор жив-здоров. А в ее собственной жизни стали происходить ощутимые перемены.

Сначала она стала получать комплименты, а спустя полтора месяца встретила парня, которому подарила парфюм с «запахом Власова». Ей потребовалось три недели, чтобы его найти. Она перенюхала буквально все, что продавалось в Энске. И уже было отчаялась, как вдруг один продавец-консультант спросил, на какой бюджет она рассчитывает. И услышав решительное «на любой!», хитро улыбнулся и открыл ключиком шкаф. Там хранилась не представленная на витрине лимитированная коллекция для постоянных ВИП-клиентов. Поднеся к носу пробник, она чуть не потеряла сознание от пробежавшей по ее телу дрожи. При виде такой реакции продавец-консультант смутился, тоже понюхал и констатировал про себя: «Неплохо. Но на любителя». Вслух же изрек:

– Восхитительно, не правда ли?

Она молча кивнула в ответ.

– Беру.

На кассе выяснилось, что пятьдесят миллилитров стоят как три ее зарплаты, но она не дрогнула. Денег не хватило. Она позвонила боссу и объяснила, что для нее это вопрос жизни и смерти, она все отработает! Победное шествие домой с прижатым к сердцу ароматом обернулось минус пятью килограммами – на сушках и дошираке. Однако все это не имело никакого значения. В ее жизни появилась тайна, делавшая ее особенной, сексуально раскрепощенной, когда во время очередного свидания она брызгала своего парня «волшебными духами». Глаза ее тут же загорались, на губах появлялась пленительная улыбка. И парень ее все больше терял от нее голову.

С того визита к психотерапевту в сознании Власова память о жене расщепилась. Теперь это были две разные личности: Юлия Власова – его жена, увлеченная дизайном, верная и любящая. И Джу – похотливая сучка, которой только и надо, что вертеть задницей перед мужиками, представляющих свой член в ее руках вместо микрофона. И как знать, насколько далеко она могла зайти, когда он был на работе? Возникавшая порой мысль развесить в доме скрытые камеры его пугала. Пойти на такое – все равно что расписаться в шизофрении или, того хуже, что ты – полупедик, как все эти, что в телике, которых хлебом не корми, только наставь на них камеру. Но ведь он-то – нормальный мужик. Нет, никаких камер! Его дом – его крепость. Примерно такие он вел сам с собой беседы, и поэтому камер в его доме никогда не было. Впрочем, может, еще и потому, что порой сам он заскакивал домой с какой-нибудь залетной птичкой, пока жена была на родительском собрании в школе у Прохора или на маникюре.

* * *

– Я понимаю если бы там было написано «Юлия Власова», но там написана «Джу». Зачем это посреди нашего двора? – ласково, но настойчиво и непременно сразу после секса заводила разговор о ненавистном булыжнике Ульяна.

Она уже переделала весь дом. И, наконец, перестала себя чувствовать здесь чужой. Дом стал ее. Но только не этот булыжник в самом центре двора. Он был виден отовсюду: из окон кухни, гостиной и даже из спальни… Ульяна «спотыкалась» о него всякий раз, когда встречала и провожала гостей, доставшихся ей по наследству, сначала к ней настороженных, но постепенно теплеющих после застолий, на которые она не скупилась, желая во всем переплюнуть предшественницу.

– С Джу было веселее, но с Ульяной – вкуснее, – сравнивали они.

У Гульнары был отличный слух, она все слышала и передавала Ульяне за солидные, надо заметить, чаевые. Гульнара любила и жалела ушедшую хозяйку, но понимала, что без женщины в этом доме случится катастрофа. Хозяин пил, Прохор замкнулся. Гульнара боялась оставаться наедине с пьяным хозяином, но и оставлять Прохора с ним тоже опасалась. Совсем измучилась с такой работой и все чаще думала об увольнении. И вот Аллах, наконец, услышал ее молитвы: в доме появилась Ульяна. Гульнара сразу пошла к ней в сообщницы, к тому же она оказалась более щедрой хозяйкой. Словом, жизнь стала налаживаться. Сначала…

– Не могу, – отвечал Власов. Он помнил, как в одинокие ночи, мучаясь от накатывающей тихой тоски, сидел с этим камнем, просил у него прощения, с ним чокался, болтал и засыпал «голова к голове». Джу стала его сексуальной фантазией. Теперь она была только его, во всех своих проявлениях. Он представлял ее в коротком обтягивающем платье поющей на сцене, а себя – за столиком в первом ряду. Он чувствовал желание сидевших за его спиной мужичков и ликовал, зная, что после песни он пойдет к ней в гримерку, и она будет его, только его. Эта дикая смесь из страха ее потерять и желания обладать вызывала в его теле сильнейшее возбуждение. Именно Джу он только что оттрахал в гримерке, а не Ульяну, которая теперь просит его разрешения убрать во дворе булыжник с ее именем. Без этого камня дом перестанет быть его домом.

Однако что-то перемкнуло в голове Власова, когда Ульяна сообщила ему, что беременна. Увидев малыша на УЗИ, он прослезился, чем удивил сам себя. И устроил Ульяне сюрприз – как когда-то ему Юля. Он вывел жену во двор, закрыв ей руками глаза.

– Готова?

– Да! – ответила заинтригованная Ульяна.

Власов убрал руки, и она обомлела: наряду с гравировками имен его, Прохора и Джу появились еще две. На одной ее имя, а на другой – малыш, точнее, тельце малыша, каким Власов увидел его на УЗИ. Это тронуло ее, она расплакалась от счастья и почувствовала, как отлегло от сердца. Счет стал 2:1 в ее пользу. Сияние звезды под ненавистным именем «Джу» вдруг померкла, а Ульяны и малыша – засветилось яркими лучами. Так казалось еще и потому, что гравировка была совсем свежей. Вечеринка, которую она закатила по поводу новых звезд во дворе, была посвящена только им двоим. О Джу словно все и забыли. Ульяна одержала блестящую победу.

Глава 13

Экспромт

Как подкошенная, Ульяна упала на пол и принялась хватать воздух ртом. Звуки ушли на задний план, перед глазами кружились фотографии, на которых Джулия смеялась, кричала и пела голосом Эдит Пиаф:

– Non! Rien de rien… Non! Je ne regrette rien… Ni le bien qu’on m’a fait. Ni le mal tout ça m’est bien égal!

Она знала перевод этой песни, этой проклятой песни, которая звучала в ее голове всякий раз, когда с ней случались эти приступы удушья. «Нет! Ни о чем… Нет! Я ни о чем не сожалею… Ни о хорошем, что у меня было. Ни о плохом. Мне все безразлично!»

Откуда ни возьмись, над ней склонился Вольский. От него несло перегаром, но глаза были трезвыми и встревоженными.

– Не можешь вдохнуть? – громко спросил он. Вся красная, она неистово закивала, открывая рот, как выброшенная на берег рыба, в глазах ее медленно угасал огонек.

– Тогда… выдыхай! – решительно скомандовал он. Отвел руку в сторону и что есть силы ударил ее по спине между лопаток. Ульяна с шумом выдохнула, словно изрыгнув душивший ее ком. Стала дышать жадно и часто. Потом подняла на него глаза, чуть кивнула в знак благодарности. Вольский махнул рукой в ответ: не стоит. Оба сели на пол и, опершись о стену, попытались прийти в себя.

– Это что за методика такая? – спросит его потом потрясенный Савелий.

– Методика называется «экспромт», – усмехнувшись, ответит ему Вольский.

– Ого! – присвистнет бывший однокашник по психфаку.

– Честно говоря, я тогда серьезно труханул… Я ожидал яркой эмоциональной реакции на эти фотки, но чтобы психосоматической, да такой сильной… Не-а…

– Дела, – Савелий будет впечатлен. – Такого у меня еще не было.

– Я действовал по наитию. Она так убедительно задыхалась, что казалось, еще пара секунд, и все. Как понимаешь, в такие моменты не до методик и теоретических умозаключений, подсознание само выдает решение. И если ты с ним на «ты», то просто делаешь, что чувствуешь.

– Согласен, – ответит Савелий.

А пока Ульяна и Вольский смотрели на развешанные Гульнарой фотографии на стенах гостиной. Наконец Ульяна спросила:

– Твоих рук дело?

Вольский усмехнулся. Похоже, его щедрая клиентка наконец вышагнула из панциря строгой заказчицы, отбросила роль в игре под названием «Работодатель – Исполнитель» и перешла на «ты». Он мысленно этому порадовался.

«Оживает», – подумал он и кивнул в ответ.

– Мне помогли, – улыбнулся Вольский.

– Это я уже поняла. Зачем? – Ульяна смотрела на него с искренним недоумением. Он отметил про себя закономерность вопроса и, описав рукой место только что свершившегося действия, ответил:

– Вот за этим!

Ульяна Власова удивленно подняла брови. Потом начала смеяться.

Она смеялась все громче и громче. Сползла на пол и, схватившись руками за живот, принялась брыкать ногами, изнемогая от хохота. В дверь заглянула перепуганная Гульнара – она уже винила себя за то, что послушалась этого дурацкого доктора. Последние полчаса подглядывала в щель и не знала, что делать. Куда бежать? Кому звонить? В полицию, скорую, психушку? При виде ее Вольский приложил указательный палец к губам и зашипел:

– Чш-ш-ш!

Жестом показал, что все хорошо. Как загипнотизированная, Гульнара закивала в ответ и попятилась назад в свое укрытие, откуда продолжила вести наблюдение. Вольский усмехнулся и подмигнул ей, заметив блеснувший в щелочке глаз.

Между тем смех сменился рыданиями: Ульяна отпустила себя по полной программе. Катарсис есть высвобождение зажима. Он может выражаться по-разному: слезы – самый часто встречающийся; смех – проявляется чуть реже и, наконец, – оргазм. Нередко эти способы чередуются, сменяя один другой. Тут главное не мешать. Позволить эмоциям быть прожитыми сполна, как бы долго это ни продолжалось. Потому Вольский просто тихо сидел рядом, наблюдал. Работа шла хороша, глубокая. Любо-дорого посмотреть.

Наконец, она затихла, вздохнула глубоко-глубоко.

– Что ты чувствуешь сейчас? Опиши пространство вокруг тебя? – тихо попросил Вольский.

Регрессия – частый спутник катарсиса. Он не мог не попробовать усилить результаты блестящей работы, не направив клиентку в самую глубь, в архаичное детство.

– Я не знаю, сколько мне лет, – Ульяна заговорила глухим, осипшим от рыданий голосом, – но судя по тому, что я лежу на спине в кроватке и не могу сама повернуться на бок, – несколько месяцев, а может, недель.

Точно в такой позе, лежа на полу на спине с закрытыми глазами, Ульяна делилась своим самым ранним воспоминанием. Вольский обратил внимание – говорила она в настоящем времени, словно все происходило с ней прямо сейчас.

– Я чувствую, что плачу, как это делают младенцы, и не могу остановиться: плачу, плачу… Слышу мамин голос – любящий, но очень усталый. Она шепчет что-то типа: «Не понимаю, что не так? Накормила, сухая… а плачет и плачет».

– Родила бы пацана, такого бы не было. Теперь терпи ее всю жизнь, – отвечает другой голос. Он не любит меня. Я его разочаровала. Со мной что-то не так. Поэтому я и плачу. Я чувствую, что люблю его, именно его, этот голос, а он меня – нет!

Тихая легкая слеза выскользнула из уголка ее правого глаза и покатилась вниз по щеке. Вольский слушал, затаив дыхание. Как же прекрасен человек, плывущий в глубинах своего подсознания! Его охватил какой-то вселенский восторг и любовь ко всем людям сразу. Ульяна своей силой и смелостью удивила его в очередной раз.

– И эта песня… Да, я слышу эту песню! Это Эдит Пиаф… «Же не ре дорьян». Первый приступ удушья у меня случился в пять лет, тогда эта песня как раз звучала по радио. Теперь я поняла, именно она звучала, когда я лежала в кроватке. Но я этого не помнила. Думала – совпадение… Став старше, я заставляла себя ее слушать и слушать, чтобы освободиться, но в итоге загремела в «Скорую». Мне поставили диагноз: «астма». И долгое время я жила с баллончиком в сумочке. Но что-то странное случилось, когда я встретила Власова. Астма… я просто забыла про нее… даже когда потеряла ребенка… ничего! Но баллончик на всякий до сих пор ношу… И тут бац! – эти фотки… Честно говоря, так сильно было впервые, я думала, все – моя песенка спета. А тут ты, как черт из табакерки. Поджидал?

– Поджидал, – откликнулся Вольский. – Но если бы знал, что реакция будет такой, – выбрал бы способ помягче.

Ульяна засмеялась в ответ.

– Ну и каков будет ваш диагноз, доктор Вольский? – Ульяна открыла глаза и посмотрела на Сергея.

– А вот какой, – без тени иронии или юмора серьезно и сосредоточенно начал Вольский. Он видел уже всю картину целиком и понимал дальнейший путь клиентки. – Отец хотел сына, родилась дочь. Отец не принял свершившийся факт и ментально отрекся от дочери. Дочь, для здоровой самооценки которой нужна любовь отца, старается ее заслужить. Без нее она везде чувствует себя чужой, не имеющей права БЫТЬ. Удушье – как способ уйти из жизни, на которую не имеешь права.

Почему именно удушье? Возможно, тогда, в кроватке, от долгих рыданий у тебя перехватывало дыхание, сопли, идущие в паре со слезами, блокировали дыхание носом. И тело сформировало это как способ лишения себя жизни в минуты острого самоотрицания, связанного с неприятием отцом. Музыка – прекрасный аудиальный якорь, который в моменты сильнейшего стресса, в том числе положительного, именно так и работает – подключает психосоматическую реакцию. Вычистив из дома все следы бывшей жены Власова, ты словно отодвинула мать и заняла ее место, рядом с отцом. То есть ты вышагнула из цепочки «дочь – отец», обрекавшей тебя на исчезновение, и встала в цепочку «мать – отец». Как бы стала женой своему «отцу», роль которого выполнял Власов.

Неслучайно он был в два раза старше тебя. Так же идеально было и то, что он вдовец! Заняв место покойной жены, читай – своей матери подле отца, и сделав его своим, ты обрела право БЫТЬ, ЖИТЬ так, как тебе хочется. Поэтому не было никакой нужды в твоей «астме», вот она и не проявлялась. Увидев фото Джулии, ты словно вывалилась из созданного тобою безопасного мира в свой прежний. И никуда не девшееся бессознательное предписание «не живи» – сработало как триггер.

Вольский остановился и вопросительно глянул на Ульяну. Та слушала его очень внимательно.

– Продолжай! – потребовала она.

– Когда твой муж умер, возник новый вызов – в виде партнеров и коллег по его бизнесу, которые вдруг снова актуализировали старую рану, что ты «не имеешь права здесь быть», «ты не мужчина», «тебе здесь не место».

Ульяна слушала и кивала головой, все это попадало точно, картинка складывалась, становилось легче дышать, наступала ясность.

– И ты стала, как сама говорила, пахать! Доказывая всем и вся, что ты не просто имеешь право на это место – ты словно для него родилась. Все спорилось в твоих руках. Твои монстры отступили, знаешь почему?

Ульяна кивнула в ответ.

– Я заняла его место! Я стала им! – тихо, впечатленная своим инсайтом, ответила она.

– Да, ты заняла место отца, Бога, Зевса! Теперь тебе ничто не угрожало, кроме одного – пасынка, который по праву рождения наследует его трон, это место. И ты вызвала меня.

– Все верно! Теперь я вижу, что ты реально стоишь этих денег. Браво! Но что дальше?

– У меня есть гипотеза, но я не хочу торопить события. Все идет хорошо. Давай поживем день-другой… И продолжим этот разговор – точнее, сеанс?

Ульяна улыбнулась.

– А интересная у тебя работа.

Вольский кивнул:

– Не то слово!

– И как ты это круто… – и Ульяна вдруг стала хохотать, будто только что покурила дурман-травы, и еле закончила свою мысль, уже подвизгивая. – Вы… выдыхай… «Бобер, выдыхай!» – процитировала она, наконец, финал бородатого анекдота. И Вольский захохотал с ней на пару.

– Гульнара, выходи, цела твоя хозяйка и даже вполне себе счастлива! – крикнул Сергей и подмигнул Ульяне, вытиравшей выступившие от смеха слезы. Из-за двери буквально на полусогнутых вышла совершенно растерянная домработница, не понимающая, плакать ей или смеяться.

– Ульяна Юрьевна, как же я перепугалась. Очень рада, что все хорошо. Вы простите меня. Но я не могла себе места найти, видя, как вы рыдаете, а потом так страшно… смеетесь, простите меня, пожалуйста.

Ульяна засмеялась опять.

– Это нормальная реакция, Гульнара. У вашей хозяйки только что высвободилось приличное количество давно подавленной энергии, что часто имеет такой побочный эффект – безудержный продолжительный смех. Не обращайте внимание. Все хорошо!

– Гуленька, дорогая, я рада, что ты оказалась свидетелем всего, что здесь произошло. Значит, мне все это не привиделось. Я даже не буду брать с тебя клятву о молчании: почему-то мне совершенно все равно, узнает кто-то или нет. Доктор, это нормально? – все еще посмеиваясь, спросила она, обернувшись на Вольского.

– Более чем! Это называется свобода, Ульяна! Кроме как поздравить тебя с этим, мне сказать нечего, – ответил Вольский и поднялся.

– Вот и славно. – Приняв протянутую Вольским руку, что отнюдь ей, всегда доказывавшей, что «она все может», «все сама», не было свойственно, она тоже встала. Вернее, даже вскочила от переполнявшей ее энергии. Вольский молча поставил плюсик этому, казалось, незначительному нюансу, которому сама Ульяна не придала никакого значения. И только потом чуть поморщилась от боли в межреберье, напомнившей о недавней аварии.

– Дико хочу кушать, Гуля, мечи все, что есть! – воскликнула Ульяна, потирая руки. – Позавтракаешь с нами? – спросила она Сергея.

Тот посмотрел на часы – 11:43, во рту с утра ни крошки. Предложение было заманчивым, но своим присутствием он боялся нарушить запущенную им только что конфигурацию провокативного метода. Поэтому, сглотнув слюну при мысли о кулинарных способностях Гульнары, не зря проработавшей в этом доме столько лет, он отказался. И ретировался, взяв обещание с Ульяны держать его в курсе любых необычных деталей или мелочей в поведении Прохора.

Вольский вышел во двор, усыпанный звездами и именами главных действующих лиц этой истории, и всей грудью вдохнул воздух. «Фу-у-ух!» – удовлетворенно выдохнул он. Водитель Ульяны помахал рукой, напоминая, что он по-прежнему находится в его полном распоряжении.

– В самый дорогой ресторан в этом городе! – попросил Вольский.

Ему хотелось, чтобы вокруг было как можно меньше людей. Он давно подметил закономерность: где больше денег, там меньше людей, и наоборот. Водитель посмотрел с интересом, но ничего не сказал. Не было у него таких полномочий, но желание было. И сильное. Он видел, что с приездом этого московского товарища в доме творится что-то невообразимое. Вольский чувствовал это, но сейчас ему важен был только он сам. Может быть, потом, при случае… хотя ладно, черт с тобой.

– Как дела? – приветливо спросил он.

Водитель встрепенулся, поняв, что пассажир не прочь поболтать.

– Да вот, жив, и то слава богу. Не боитесь в Ульянеюрьевной тачке ездить? – приятным баритоном залпом выпалил он.

«Смело!» – подумал Вольский, а вслух сказал:

– Намекаешь на перестрелку?

– Да весь город гудит, – охотно подхватил водитель.

– И о чем же, если не секрет? – за всеми этими психоделическо-психотерапевтическими событиями он, кажется, обо всем забыл.

– Да какой тут секрет, дело ясное! Прошке вот-вот 18 стукнет, и по завещанию отца ему отойдет весь его бизнес. Ульянюрьевне только и останется, что их коттедж, а обе квартиры и даже эта машина – все ему, «камикадзе», как его народ называет, – простодушно отрапортовал водитель. Вольский почувствовал, что заводится.

– И ты считаешь нормальным вот так сливать инфу про свою работодательницу? Не боишься, смотрю, работу потерять? Да?

Он прямо и с вызовом смотрел в глаза испуганному водиле.

– Ну, вы же это… психиатр… вам можно, врачебная тайна, все такое… Нет? Я помочь хотел. Так сказать… – засуетился тот.

Вольский был почти сбит с толку: реально дебил или придуривается? Или прокусить меня хочет, что знаю, а чего нет? «Водитель отделался легким испугом», – вспомнил он слова Соболенко… и усмехнулся: его внутренний «провокатор» разглядел ниточку от спрятанного клубочка.

Вольский сидел сзади, как принято в такси. На его взгляд и ощущение – это самое комфортное распределение энергополей, когда ты едешь в качестве пассажира. Он подался вперед и придвинулся очень близко к уху водилы.

– Я вот все думаю: охранник ранен, а ты цел. Вероятно, кто-то был в курсе покушения, не так ли? – тихо, с напором, спросил он. Совсем другим взглядом через зеркало заднего вида одарил его водитель. «Нет, не дурак! – понял Сергей. – Это умный, сильный товарищ, о котором по одному такому взгляду точно можно сказать: ”он в игре”».

– Кто-то, возможно, и был, но точно не я. А жив потому, что целились не в меня. Охранник… на то он и бодигард, работа у него такая – от пуль защищать, – спокойно ответил водитель. От простодушного простака не осталось и следа. Вольский откинулся назад.

– Ну и зачем был этот маскарад? – спросил он. Водитель усмехнулся.

– Хотел понять, на чьей ты стороне, – уже совсем без масок и условностей ответил он.

– И на чьей же? – Вольскому самому стало любопытно. Водитель молча преодолел сложный перекресток и ответил:

– На ее.

Вольского это развеселило. Он снова придвинулся к нему ближе.

– Не угадал.

Водитель быстро скользнул по нему взглядом. Он был явно взволнован.

– Тогда на чьей?

Он нажал на газ, машина быстро стала набирать скорость, и только тут Вольский заметил, что они зачем-то едут по объездной дороге. Все это выглядело как откровенная угроза или просто желание напугать. Сергей неожиданно расхохотался. Он почему-то чувствовал себя совершенно неуязвимым, все происходящее казалось ему каким-то ребячеством.

– Скажу, если объяснишь: кто ты? И что за игру ведешь? – спокойно ответил Сергей. Водитель какое-то время соображал, потом стал сбавлять скорость и остановился у обочины на самом выезде из Энска. Включил аварийку.

– Я за Власова, старшего. Если б не Ульяна, он был бы жив. И Прохор не сходил бы с ума, – тихо начал он.

– Да тебе-то что за дело? Кто он тебе? – удивился Вольский.

– До того как познакомиться с Ульяной, он… встречался с моей младшей сестрой, – признался водитель. В его голосе явственно слышалась боль. Вольский перестал ерничать: речь зашла о глубоких личных мотивах, а это всегда серьезно.

– Встретив Ульяну, он бросил ее, и она… короче, плохо ей было. А когда Власов умер, совсем с катушек съехала. Короче, третий год как она монашка. В монастыре.

Оба понимающе посмотрели друг на друга.

– Насчет перестрелки. Меня предупредили. Не знаю кто. Сказали, никто не погибнет, только напугают. Потребовали, чтоб я ехал конкретным маршрутом, иначе…

– Обидят сестру? – догадался Вольский.

– Вроде того, – кивнул водитель и продолжил. – В полицию не сообщал и не буду. В городе много желающих ей смерти. Но много и тех, кто ее полюбил. Она реально вытащила бизнес шефа, земля ему пухом.

– Почему ты от нее не уйдешь? Почему работаешь на нее? – спросил Сергей.

Водила молчал.

– Ждешь подходящего случая для мести? То есть, если бы Власов не бросил твою сестру, а, предположим, женился на ней. А потом все равно умер. И твоя сестра, будучи вдовой, ушла бы в монастырь. Так было бы лучше?

Тот продолжал молчать, насупившись. Грудь поднималась от частого дыхания, водила сильно нервничал.

– Я об этом так не думал. Но думаю, с сестренкой он был бы еще жив! Из-за Ульяны он так бухал!

– А с твоей сестрой стал бы агнцем божьим? Пел бы псалмы и не ругался матом?

Водила резко встрепенулся. Хотел схватить Вольского за грудки, но тот вовремя отшатнулся.

– Что изменит твоя месть? Даже если, предположим, Ульяна погибнет. Что с того? Прохор совсем осиротеет, хотя и поймет это не сразу. Потянет ли кто-то бизнес, как сумела она, большой вопрос. Но главное – на твоей сестре это вообще никак не отразится! Что касается меня, то я на стороне моего клиента – семьи Власовых. Для меня Ульяна и Прохор не по разные стороны баррикад, а по одну. Просто они, как нормальные живые люди, запутались в ситуации и друг в друге. Моя задача эти путы ослабить или снять, но тут многое будет зависеть от них самих.

Водитель жадно ловил каждое его слово.

– А «стырил» ты меня, – Сергей окинул взглядом загородный пейзаж за окном, – потому что тебя разрывает внутренний конфликт. Ты любишь Ульяну, точнее, тебе кажется, что любишь. Ты борешься с этим чувством, потому и уйти не можешь. Охваченный желаньем мести, ты изучил Ульяну вдоль и поперек. И сам не заметил, как пропитался ею. Она наполнила смыслом твою пустую жизнь. Убить ее все равно что себя самого. Ведь без нее будет снова пусто… Покушение обострило это чувство. Тебя гложет, что, по сути, подставил ее под пули, так как сестренку ты тоже любишь и к тому же с детства приучен ее защищать. Но от одной только мысли, что Ульяна могла тогда погибнуть, ты готов разбить свою башку об стену, и можешь высадить меня прямо здесь, если я не прав!

Водитель резко открыл дверь. Обошел машину сзади. Закурил. Мужчин наше общество с детства воспитывает в запрете на проявление своих эмоций и чувств. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя.

Вольский вздохнул и устало откинулся назад. «Если так и дальше пойдет, я ”отрепетирую” весь город. И, похоже, только так и тогда смогу от него откупиться и свалить, наконец, домой!» – подумал он.

Тоже вышел из машины, потянулся. Вдохнул свежий запах детства. И, отойдя на пару метров, решил без лишних церемоний, по-простому отлить, чего не позволял себе уже давно, всегда стараясь дотянуть до заправки. Потому что искренне считал, что «отливалы» у дороги – это тормоза цивилизации, которые до сих пор существуют где-то в хмуром средневековье, когда человечество еще не видело границ между «хочу» и «могу». Да, я хочу помочиться, но могу ли я позволить себе сделать это прямо здесь и сейчас? Но оглянитесь: кругом мосты и дороги, сделанные вашими же руками. Зачем же гадить там, где расчищаешь?

От этих ни на что не претендующих размышлений его отвлек какой-то шум. Вольский оглянулся. «И да покарают меня боги Олимпа!» – подумал он, так как водила последовал его примеру.

Затем они молча сели в машину.

– Как тебя зовут? – спросил Вольский.

– Саня, – ответил водитель и тут же поправился: «Александр».

– Сначала я ее ненавидел, потому что видел, как страдает сестра, – продолжил он начатый разговор. – Потом стал заодно ненавидеть и Власова, и Прохора. Первый ей изменял направо и налево, а второй гадил по любому поводу. Она же терпела и старалась все это превратить в семью. Но окончательно она сразила меня после его смерти. Настолько она раскрылась, расцвела в этой своей каждодневной битве. Я слышал, что говорят за ее спиной, и радовался, и ликовал, когда она их всех делала, как стоячих! Такая умница, как она… одна на белом свете. Я и в подметки ей не гожусь. Счастлив просто видеть ее. Я не знаю, как ей помочь. Боюсь, а что, если они решат повторить, и уже не так… мягко? И я решил, что больше никогда не подставлю ее. Как бы меня ни шантажировали. Веришь мне? – спросил Саня, глянув на Сергея через зеркало.

Тот кивнул в ответ.

Оставшуюся часть пути ехали молча. Припарковавшись около ресторана, водитель оглянулся.

– Спасибо, что выслушал и понял. Боюсь, во всем Энске ни у кого это не получилось бы лучше, – он усмехнулся. – А мне прям полегчало. Теперь я твой должник!

Вольский улыбнулся. Саня протянул ему визитку, на ней были написаны только имя и номер телефона.

– Я в твоем распоряжении, в любое время дня и ночи.

Вольский оценил предложение и убрал визитку в карман.

Только войдя в зал, Сергей понял, что оказался в том самом ресторане, где они бухали с Соболем и где по вечерам поет Мила. Сплюнув и чертыхнувшись, он сдался проклятой судьбе, которая настигла его в Энске, и махнул рукой официанту, ибо желудок уже матерился не по-детски.

Глава 14

Оля

Оля сидела на своей кровати и смотрела прямо перед собой застывшим взглядом. Всю ночь она не могла сомкнуть глаз. Сергей на звонки не отвечал, сам не перезванивал, а потом и вовсе оказался «вне зоны действия сети». До свадьбы оставалась неделя. Еще день-два, и настанет критический момент – потом оповещать гостей об отмене будет слишком поздно.

Олина мама, примчавшаяся с утра пораньше и уже минут двадцать ходившая по комнате, размахивала руками, что-то эмоционально говорила, округляла глаза, качала головой. Оля ее не слышала, полностью сосредоточившись на себе, своих внутренних ощущениях. Впервые в жизни ей не хотелось никого слышать, кроме себя. В отношениях с любимым Вольским, которого ее родители приняли скрепя сердце и только ради нее, единственной и любимой дочери, явно творилось что-то мутное и необъяснимое. Разумеется, родители тут же воспользовались этим поводом и принялись отговаривать дочь от свадьбы. Даже несмотря на все связанные с этим финансовые и репутационные потери, ведь потом предстояло объясняться… целых 333 раза.

Они, точнее – мама (папа дальновидно молчал или придерживался нейтральной позиции, хотя в обоих случаях чувствовалось, что он поддерживает свою жену) выставляла Сергея не в самом лучшем свете. Она припомнила все когда-то им допущенные промахи, которые, как теперь стало ясно, все это время маниакально собирала в отдельную папочку в своей памяти, чтобы однажды, в подходящий момент выпустить их все, как из ящика Пандоры, и стереть Сергея из жизни дочери.

– Мамочка, можно тебя попросить? – ласково спросила милая и воспитанная дочь.

– Да, солнышко, все что хочешь! – тут же отозвалась Любовь Михайловна, любящая мама, взмахнув накладными ресницами и приподняв брови таким образом, чтобы не морщить лоб.

– Уйди, пожалуйста, мне нужно побыть одной и самой все решить. Это должно быть мое решение. Это моя свадьба и моя жизнь!

Оля говорила все так же ласково, но глядела при этом исподлобья.

Любовь Михайловна всплеснула руками. Предстоящая свадьба дочери была сейчас ее главным развлечением и заботой. Она думала о ней 24 часа в сутки. И Олины слова прозвучали сейчас для нее как предложение «выйти из игры» – той, которой она упивалась и жила.

– Что ж, я уйду! Безусловно, это твоя жизнь и твоя свадьба, но не забывай, что мы с папой – твои опора и фундамент. И, надеюсь, ты оповестишь нас первыми о своем решении… Хотя я не понимаю, зачем реветь тут одной и закрываться от тех, кто любит тебя больше жизни…

Голос ее сорвался, она отвернулась, чтобы скрыть слезы обиды. На пороге тут же появился отец. Все это время он терпеливо сидел на кухне и ждал, когда женщины наговорятся.

– Любань, будет тебе! Оля верно говорит. Мы тут только под ногами мешаемся, а у нас дел по горло. Все, дочь, мы уходим, – он стал подталкивать жену к выходу.

Потом подмигнул Оле и жестом показал, что все в порядке и чтобы она ему непременно позвонила. Оля кивнула и чуть улыбнулась в ответ.

Дверь за родителями захлопнулась. Оля звездой раскинулась на кровати, разбросав в стороны руки и ноги.

«Итак, мне 25 лет. Хочу ли я замуж? Нет. Хочу ли я замуж за Вольского? Да! Люблю я его? Обожаю! Справимся мы с ним, сами, без моих родителей?..»

Внутренний диалог прервала поднявшаяся откуда-то из глубин живота темная туча необъяснимой тревоги. Остаться без родителей – самый большой страх, внушаемый ей с детства. Равно как и остаться одной. Но вот она одна, в квартире. Ее возлюбленный черт знает где и с кем. И ничего же!

«Нет, это не по-настоящему. Они живут рядом и примчатся при любом удобном случае или по моей просьбе. Кажется, пришло время прекратить “гуглить” советы родителей и подруг, я и так их знаю. А что я знаю про себя? Блин, ведь я никогда и никуда не ездила одна. Всегда с кем-то, под присмотром… А ведь я уже давно большая…»

Оля вела этот неторопливый разговор с самой собой где-то на поверхности сознания. Но при этом внутри себя уже знала, что надо делать. Сказать, что ей было страшновато, – ничего не сказать, поэтому пока она как-то приноравливалась к своему решению. Выстраивала аргументацию и доказательную базу, убеждая себя, что принятое решение – единственно верное.

«За любовь надо бороться, Оля… Вольский думает, – да все думают! – что я домашняя пай-девочка, «куколка-пукалка», родителей даже к директору школы ни разу не вызывали, разве что объявить благодарность за прилежную дочурку. Как же достало быть хорошей. Всем нравиться и угождать. Зачем мне это?» – заводила она себя, собирая чемодан. Из пяти брендовых, выполненных из натуральной кожи, она выбрала самый маленький и простой, чтобы не привлекать внимания. Правда, был он ярко-лимонного цвета. Заказывать в интернет-магазине или ехать покупать новый ей не хотелось – боялась спугнуть внезапную свою решимость.

Наконец чемодан был собран, но раздражал своей яркостью. Взять побольше – тот, кремовый. Маркий, конечно, но не так «орет».

– Придумала! – воскликнула она вслух и достала из тумбочки крем для обуви. Благо в ее распоряжении было цветов двадцать – на все случаи жизни, ведь обуви у нее был вагон. Ботинки, туфли, ботильоны, сапоги и сапожки были ее слабостью. Натирая их кремом, она успокаивала нервы. Сам процесс превращения старого в новое доставлял ей удовольствие. Она стирала следы жизни, возвращая вещи первозданный, словно бы неиспользованный вид. То, что она придумала сейчас, было странной инверсией привычного. Открыв баночку с коричневым кремом, она стала методично втирать его в кожаную обивку чемодана, пряча крикливый канареечный блеск. В результате получился спокойный, коричнево-оливковый оттенок. Оля с облегчением вздохнула, сказала себе и чемодану:

– Ну все, назад дороги нет!

Ей хотелось слиться с толпой, стать частью серой массы – так, ей казалось, она будет в большей безопасности.

Оля надела темно-синие джинсы, белую футболку, сверху натянула серую кофту (отметив, что она сочетается с новым цветом чемодана), черно-белые кроссовки. На голову водрузила джинсовую бейсболку. Никакой косметики и дорогих духов. Только антиперсперант и, ну хорошо, немного блеска для губ и пудры.

Уже стоя с чемоданом в руке, она оглядела свое отражение в большом зеркале в коридоре. Результатом осталась довольна.

«Мать родная не узнает!»

В дверь позвонили. Сердце Оли бешено забилось. Она решила не открывать. «А вдруг это он? Нет. У него есть ключи…» Прислушалась. По ту сторону двери незнакомый мужской голос с легким акцентом произнес:

– Никого нет! Хараше. Хараше. Сдэлаю.

Раздалось шуршание и постукивание. Потом – звук открывшихся дверей лифта. Мужчина уехал. Оля тихонько приоткрыла дверь. И тут же на пол упал конверт, втиснутый между дверью и косяком. Оля подняла его и быстро вернулась в квартиру. Она знала этот конверт: именно в таких они с мамой рассылали приглашения гостям на свадьбу. Это явно была записка от мамы, отправленная курьером. Оле не хотелось ее читать и при этом распирало любопытство. В итоге страх, что прочитанное может ее остановить, заставил положить конверт в чемодан.

«Потом прочту», – подумала Оля. Решительно открыла входную дверь и шагнула навстречу неизвестности.

* * *

Вольский вышел из ресторана. Оглядел окрестности Энска, расположенные у подножия холма, на котором возвышался, по версии водилы Сани, «самый дорогой ресторан». На сытый желудок пейзаж ему очень даже понравился. Эта простота и пастельные краски русской глубинки. Такие картинки в исполнении художников-передвижников он любил рассматривать в детстве, на последних страницах в учебнике литературы. Город небольшой, провинциальный, местами – рыжая черепица крыш. Чуть правее разлилась кокетливым изгибом Волга. Июль был на излете, лето – в разгаре, а жизнь Сергея – в самом что ни на есть зените.

Он глянул на часы: Ульяна и Прохор должны были уже встретиться. В крайнем случае, это произойдет сегодня вечером. Интересно, как на Прохора подействует восстановленная фотогалерея Джу? Ладно, как бы то ни было, рабочий процесс идет, и это главное. Вот только его личная жизнь неожиданно запуталась и словно бы замерла.

«Замерла – считай умерла», – подумал он. Тут же вспомнилась песня из старого кинофильма: «А помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела». Он промычал мотив, сбежал вниз по лестнице и зашагал вдоль набережной. Заложив руки за спину, на мгновение вообразил себя туристом, который впервые совершенно случайно попал в этот городок и теперь всему умиляется. Однако благостное состояние беззаботной легкости вдруг исчезло: он должен позвонить Оле. Должен! Грубое слово, убивающее все живое.

Стоило ему подумать об Оле, как тут же из-за ее плеча будто высунулась вездесущая Любовь Михайловна, а следом показался невозмутимый фейс отца, который с самого начала их знакомства держался по отношению к нему насмешливо-приветливо. Удобная позиция, позволяющая в любой момент оттолкнуть или приблизить. Вольский хорошо его понимал. Все-таки насколько зыбки эти родительско-детские отношения! Кажется, знаешь о человеке все, ведь растишь его с пеленок. Но разве можно знать реку? Как она поведет себя в каждый момент времени, куда свернет, где забурлит, а где приостановится? Так думал Вольский, в свою очередь, тоже наблюдая за спокойным течением Волги.

– О, на ловца и зверь бежит! – внезапно услышал он. Даже оглядываться не стал, с ходу воскликнул:

– И тут настигла его кара небесная, и предстал он пред Великим судом! – он повернулся лицом к подошедшей Миле и опустился перед ней на колени, повинно склонив голову. От неожиданности она на мгновение замерла, а потом расхохоталась, глаза ее заблестели. Мила смотрела на него как зачарованная, потом тихо произнесла:

– Серега, а что-то в этом есть.

Он поднял голову и ответил без тени иронии:

– Согласен.

Встал, отряхнул колени.

– На работу? – кивнул он в ту сторону, откуда шел.

– Да, но не к спеху… Поговорим? – вкрадчиво спросила Мила. Он кивнул и галантно отвел локоть в сторону, предложив взять его под руку. Но она испуганно сделала шаг назад.

– Нет, давай просто… – смутилась она.

– Не вопрос! Итак, с чего начнем?

Она улыбнулась.

– Да столько всего… давай с главного. Сегодня ночью… – начала она.

– Мы случайно встретились на улице, – перебил он. – Скажу честно, меня здорово переклинило от ее сходства с тобой в юности, но, к стыду своему, я даже не предположил, что это может быть твоя дочь. Я не знал, что у тебя есть дочь, понимаешь? – развел руками Сергей. – И сразу отвечу на главный твой вопрос: ничего не было. Во всяком случае, я надеюсь, что это именно так.

– То есть ты не уверен? – Мила явно осталась недовольна услышанным.

– А Ева что говорит? – спросил Сергей.

Мила тяжело вздохнула.

– Ева вообще ничего не говорит. У нас и так отношения не очень, а как ей стукнуло 16 – стало совсем невмоготу. Все время дергается, обижается, а после вчерашнего… и вовсе замкнулась, – Милка опустилась на стоявшую рядом лавку.

– Ну, после такого перформанса! Кто ж так делает?! – воскликнул он, присаживаясь на другой край лавки. – Хотелось уделать мужиков, а пострадала только эта девочка, которая, кстати сказать, ни в чем не виновата, ее тогда и в помине не было. А ты через нее вчера нам обоим пощечин надавала. И ей, кстати, тоже. Обещала папу – столичного режиссера, а тут на тебе – энский следак!

– Да, несладко всем вчера пришлось, зато наступила полная ясность, – перешла в контратаку Мила. – Слушай, Вольский, смотрю я на тебя, все пыжишься чего-то, уму-разуму учишь, типа все про всех знаешь, а сам-то! Сорокет не за горами, а ты женат ни разу не был, ни ребенка, ни котенка! В теории мы все профессора, а ты сам попробуй, поживи! Да только смотрю, сапожник-то сам без сапог. Замаячила на горизонте вторая свадьба, а ты – снова деру? А дальше-то что? Одинокая бездетная старость, и здравствуй, дом престарелых?

Милка разошлась, выплескивая горечь всех прошедших со дня их последней встречи восемнадцати лет. Вольский расхохотался.

– Туше! Положила меня на обе лопатки! Да только наличие детей не гарантирует тебе непопадание в этот самый «дом». Вот ты – уже сама мать взрослой девушки, а повзрослеть забыла. Носишься со своими детскими обидами, как с флагом. Все тебе во всем виноваты. А то, что ты сама себе такого меня, потенциального беглеца от отношений, выбрала, не задумывалась почему?

Впервые за все эти годы ему сложно было держать отстраненную позицию, сохранять объективность. Милка знала его слабые места и била по ним наотмашь.

– И почему? Давай, удиви, чего я такого о себе не знаю? И это я-то не повзрослела? Ха!

Мила была потрясена. Со стороны они выглядели как ссорящиеся супруги. Махали друг перед другом руками, закатывали глаза и говорили слишком громко, хоть им и казалось, что они себя контролируют.

– Сколько тебе было, когда от вас с матерью ушел отец? – с вызовом спросил он.

– Ну? – осеклась Мила.

– Пять? – спросил он, хотя и так знал ответ.

– Ну? – вошла в ступор Мила.

– И? Какое ты тогда приняла решение? – тоном, не допускающим компромисса, спросил Сергей.

– Ну? – тихо, уже на автомате произнесла Мила. Слезы стали застилать ее глаза. В голове все разом запуталось, зашумело. Вдруг вспомнилось, как однажды вечером она перемыла все ботинки и расставила их в коридоре по порядку: папины, мамины и свои. Ночью, сквозь сон, ей слышались крики родителей, но так хотелось спать, что она так и не проснулась. Наутро папиных ботинок в коридоре не было. Как и всех его вещей. Как и его самого. Он не простился, не объяснился. Увидела она его однажды мельком спустя десять лет. А она его так ждала все это время! Мама сказала, что он их разлюбил и ушел.

– Я решила, что так бывает. Можно любить-любить, а потом вдруг разлюбить и исчезнуть, – сквозь слезы проговорила она. Вот что она всегда чувствовала, но никогда прежде не облекала в слова.

На Сергея это подействовало так, будто он только что сам нанес себе удар в сердце. Признание Милы угодило точно в его детскую травму. Опустошенный, он сел на лавку рядом с ней. Обнял за плечо и выдохнул:

– Две «брошенки» мы с тобой. Притянулись, погрелись друг об друга, но страх быть снова брошенными оказался сильнее.

Она уже рыдала навзрыд, Вольского тоже пробило. Какое-то время они сидели молча, проживая каждый свое.

– Тогда, в ночь перед свадьбой, мне приснился сон. Я стою в свадебном платье в ЗАГСе. Ты как бы рядом. Перед нами женщина говорит все обычные слова и потом, наконец, произносит главное: «Объявляю вас мужем и женой. Жених, можете поцеловать невесту!» Я поворачиваюсь, а тебя нет, направо смотрю, налево – нет нигде. Опускаю глаза, а рядом со мной стоят твои ботинки. А тебя нет!

Ее слова напомнили Вольскому вчерашний сон с эпитафией, прочитанной Олей: «А я и не живу!» Психосоматическая реакция не заставила себя ждать – виски тут же сдавила тупая боль.

– Думаю, ты права. Я снова хочу сбежать, – Вольский сдался малодушной мысли, которой избегал все это время. Но ведь только она и была правдой, а остальное – права Милка – слова, слова, слова…

Мила повернулась, сдула челку вверх, совсем как когда-то в юности, посмотрела ему в глаза прямо и открыто.

– Ты не хочешь сбежать, Серега. Ты уже сбежал, – с уверенностью, пробившей его до мозга костей, сказала она. Похлопала его по ноге, встала и пошла, сморкаясь и вытирая на ходу слезы носовым платком. Она не нуждалась в носовых платках мужчин, у нее были свои!

На экране мобильного появилась фотография улыбающейся Оли, зазвучала музыка из фильма Клода Лелуша «Мужчина и женщина». Она сама попросила поставить эту мелодию на ее номер. В нем поднялась волна раздражения. Вся та жизнь, которую он себе придумал и построил в Москве, держалась на костылях соответствия, желании доказать кому-то, что он имеет право на место под солнцем, признание, деньги. В том числе – и самой Оле или ее миру, а точнее – Оле-и-ее-миру: в какой-то момент он перестал их разделять. Они намертво слепились в его голове. И вот этот мир в виде благополучной улыбающейся Оли напоминал ему сейчас о себе ласковой, проверенной временем, а значит – стоящей музыкой, требуя к ответу, к ноге!

– Да, – резким голосом ответил Вольский.

Никогда прежде он не позволял себе такого тона. Как бы ни вьюжило вокруг, всегда находил в себе силы моментально настроиться на ее звонок и ответить ласково или сдержанно, пусть даже чтобы сказать, что он сейчас занят. Никогда, никогда он не разрешал внешнему контексту вмешаться в их нежные отношения. Теперь все это казалось ему враньем – ей, себе, всей своей жизни! И именно сейчас он вдруг позволил себе это честное «да», выражающее его чувства на данный момент времени, без саморедактуры и купюр.

Оля ехала в автобусе по взлетной полосе к самолету, который должен был доставить ее в Энск, город, в котором она никогда не была. Она не знала даже, в каком отеле остановился Сергей. Равно как и то, будет ли он рад ее видеть.

Перед выходом из дома ее потряхивало от мысли, что она едет одна неизвестно куда. Теперь же накрывал тяжелый туман от вопроса: к кому, к кому она летит, на свой страх и риск?.. Услышав это жесткое «да», она поняла, что дела обстоят еще хуже, чем она думала. Сергей показался ей совсем чужим, и, самое ужасное, что он даже этого не скрывал. Боже мой! Что, ну что могло случиться за каких-то три дня?! Они вместе уже почти три года!

– Привет, как дела? – Собрав всю волю в кулак, она постаралась говорить «как всегда», обойти вниманием сухое «да», найти потом этому какое-нибудь здравое объяснение. Все, что ей сейчас было важно – убедиться, что он все еще там.

– Средне, – сухо ответил он.

– Ты все еще в Энске? – как можно проще, без претензий, обиды и каких-либо намеков произнесла Оля.

– Да. Не знаю, как долго я еще здесь пробуду. Но какое-то время это займет, – хмуро ответил он.

У Оли отлегло от сердца. Главное – он там! И у нее будет несколько дней, чтобы его найти. Ура! Она почувствовала прилив сил, ушла нервная дрожь, дышать стало легче. «Я все делаю правильно!» – сказала она себе.

– Рада, что у тебя все хорошо. А то я уже начала волноваться. Ну ладно, не могу больше говорить. Созвонимся позже! – уже совсем легко и свободно попрощалась Оля.

– Ну ладно… пока, – ответил Вольский.

Он удивленно смотрел на фото Оли, пока не погас экран телефона. Его удивило ее принятие и наполненность своей собственной жизнью. Она не канючила и не требовала ничего из серии: «Ты когда приезжаешь?», «Ты же обещал еще вчера» и так далее. Такое чувство, словно она чисто по-человечески хотела убедиться, что он жив. И на этом все. Неожиданно и… приятно.

Вольский выдохнул и пошел дальше вдоль набережной. Ему больше не хотелось представлять себя залетным туристом. Он был в доску своим, местным, хозяином этой Волги и неба над ней, этого города и интерната. Ноги сами вынесли его на знакомую улицу. Что ж, может, он здесь только за этим?

Глава 15

Встреча

Вольский решительно подошел к заброшенному зданию интерната, пролез сквозь гнутые решетки окружавшего его забора, вошел внутрь и увидел топчан.

– Твою мать! – выругался он.

Только сейчас до него дошло, что именно здесь он провел минувшую ночь с Евой. Утром голова гудела, потом еще эта сцена с Милой и Соболем – все это так закрутило-запутало, что он сразу и не сообразил, что к чему. Опять же, он очень торопился на встречу с Ульяной… «Значит, в бессознательном состоянии я притащился именно сюда. Круто!»

Топчан занимали два тихих бомжика. При виде Вольского один шуганулся, метнувшись в сторону, и спрятался за снятой с петель и прислоненной к стене дверью. «Так себе укрытие, – усмехнулся Вольский, – психи, что ли?!» Другой, постарше, равнодушно посмотрел на него. Было видно, что ему нечего терять, а значит, и бояться некого. Вольский отдавал себе отчет, что решительно идет к краю… «Но где, как не в Энске, можно себе такое позволить?» – подумал он и уверенно направился к этим двум «вне зоны действия…»

– Опять ты? – раздался глухой трескучий голос.

«Ага, значит, и они тут вчера были», – сообразил Сергей.

– Мы знакомы? – наивно спросил Вольский, присев на корточки и подставив руки к костру, который бомжики развели в полуметре от топчана. Старший палочкой подкатывал картошку. Та, что была в глубине дышащих жаром углей, уже вкусно пахла. К своему дичайшему ужасу, на грани душераздирающего смеха, Вольский сглотнул слюну. Руки приятно обдавал жар костра. Несмотря на знойное лето, в этом огрызке прошлого было промозгло и сыро. Но живой огонь да запах печеной в мундире картохи придавали ему ощущение жилища – дикого, но жилища.

– Не совсем. Ты ввалился сюда ночью пьяный с девкой, стал орать, что это твой дом и чтоб мы катились отсюда к чертовой матери! Хотя топчан этот мы сюда с помойки с Петрухой приволокли.

Он кивнул на совсем еще юного, но уже до смерти чем-то перепуганного парня. Вольский только сейчас его разглядел.

– Мы тебя тут раньше не видели, – продолжал бомж. – Потом ты начал ментом каким-то стращать, мы и ушли на трубы…

Картина вчерашней ночи начинала более или менее вырисовываться.

– Какие трубы? – не понял Вольский.

– Какие-какие? На теплотрассе, какие, – неожиданно передразнил омерзительно звонкий голос, полный обиды и претензий. Его подал молодой. Высовываясь из-за двери, он демонстрировал чужаку свое недоверие, но не в силах был побороть дикое желание привлечь его же внимание. Так ведут себя стеснительные, неуверенные дети. Но больше всего Вольский удивился его голосу. Старший пояснил:

– У Петрухи с детства что-то со связками. Говорят, мать его младенцем душила-душила, да не задушила, а после – с водки сгорела. Вот с тех пор он в беспризорниках и болтается. Нигде прижиться не может. Ко мне прибился где-то полгода назад… Я поначалу тоже ошалевал от его визгов-писков, сейчас уж привык… Да, Петруха?

Оба посмотрели на молодого. Это явно понравилось Петрухе, но он нарочито надул губы, нахмурился и резко отвернулся.

Старший улыбнулся. Вольский не сразу понял, что его смутило в этой улыбке. И только когда тот снова рассмеялся, до него дошло. Зубы! У старшего были здоровые белые зубы! Все бомжи, которых он когда-либо встречал прежде, были или практически беззубыми, или гнилушка на гнилушке, а тут – чуть ли не виниры… И речь вполне себе грамотная, связная, и руки хоть и грязные, но не как у работяги или грузчика… «Ряженый, что ли?» – подумал Вольский и решил узнать его получше.

– Сергей! – представился он, протягивая руку. Старший удивился, вытер ладонь о штанину и тоже протянул правую руку в ответ. Рукопожатие было крепким, хватким.

– Неожиданно… Что ж, я – Вячеслав, это Петр, но сам он себя кличет Петрухой, – неторопливо представил он их обоих.

– Давно вы того… бомжуете? – прямо спросил Вольский. Вячеслав цепко глянул на него, словно рентгеном пытался просветить истинный мотив вопроса.

– Мы не бомжуем, – начал странный бомж-не-бомж и многозначительно замолчал.

Вольский не хотел мешать движению его мыслей, поиску точных формулировок: иногда на это и правда требуется некоторое время, а у Вячеслава его, похоже, было предостаточно. Точно! Вольский, наконец, смог определить суть обаяния, исходившего от этого, на вид не старше пятидесяти лет, мужчины. Он не торопится. Он сыт жизнью, вкушает ее неторопливо, с наслаждением. Неясно только пока, почему именно в таких маргинальных условиях? И все же было очевидно, что эта неторопливость, это «изобилие временем» выглядят чертовски привлекательно! Если бы можно было, как в детстве, сказать: «Я тоже так хочу!», он бы сделал это немедленно. Вопрос заключался только в одном: обязателен ли этот очевидный отказ от благ цивилизации – ну кроме, судя по всему, зубов. Хотя, возможно, это просто наследие прошлой жизни.

– Мы бродяжничаем, – ответил наконец Вячеслав на вопрос, о котором Вольский уже успел забыть, провалившись в свои мысли-чувства.

– В чем же разница? – поинтересовался Вольский, однако, судя по тому, что Вячеслав стал ворошить костер, Сергей понял, что ответа он дождется не скоро. Петрухе, похоже, надоело бояться и прятаться, он вдруг подошел к огню и ни с того ни с сего уселся на край ящика вплотную к Вольскому. Это означало лишь одно – у парня начисто провалены границы. Такая чрезмерная близость к вонючему Петрухе напрягла его. Первым порывом было встать, но, поймав искоса брошенный испытующий взгляд Вячеслава, Сергей почему-то решил подавить в себе это естественное желание. И по еле уловимому движению бровей на обветренном, морщинистом лице Вячеслава понял, что прошел какой-то тест. Петруху, между тем, явно распирала ревность: уж слишком много внимания «его» Вячеслав уделял чужаку.

– Бомж потерял дом, место жительства, бродяга – покой. Сегодня он здесь, завтра – там, – глядя на костер, сказал Вячеслав.

– И давно вы бродяжничаете? – зачем-то снова спросил Вольский и тут же пожалел об этом. Вячеслав усмехнулся.

– В пути ты обретаешь время, в пути оно – твой спутник. Как только останавливаешься, отстаешь, начинаешь торопиться, и вовсе его теряешь.

Вольский задумался.

Потрескивающий костер, запах картошки вперемешку с Петрухиным амбре и его же возней с горячим, нежелающим сниматься «мундиром», голос Вячеслава и все это пространство, вынесшее его за пределы нормальной жизни, – неожиданно принесли успокоение его душе. Он словно вышагнул из всех своих обязанностей, ответственностей, душевных мук и оказался там, где времени много-премного. Оно плавно и текуче.

Сергей вспомнил себя на своем «посту» у окна, где, как всегда, караулил маму. Он любил туда сбегать в тихий час. Сначала с ним боролись, потом плюнули. За окном бурлила жизнь. Люди торопливо шли, иногда бежали, их поливал дождь и трепал ветер, а он сидел рядом с этой бурлящей жизнью и кемарил. Обед в его желудке переваривался быстро, снова хотелось есть, но до ужина должна была пройти еще целая вечность. Чтобы сократить эту вечность, надо было уснуть, но мысль, что вдруг, по какой-то неведомой ему причине, за окном может пройти мама, – держала его между сном и явью, не позволяя полностью расслабиться. Однажды так и случилось. Была зима, мама шла, ежась от холода, и вдруг споткнулась. Шестилетний Сережа мгновенно выпал из дремы, стал колотить по стеклу и кричать: «Мама! Мама! Она упала, помогите!» Прибежали няньки, сторож. Мама увидела за окном суету, сердито посмотрела на него, погрозила пальцем и побрела, прихрамывая, дальше своей дорогой. В выходные она не пришла, как потом ему сказали – вывихнула ногу. Совершенно точно что-то в нем в тот день переменилось… И ведь он совсем забыл про этот случай!

Вольский открыл глаза. Он не заметил, как заснул. Вячеслава и Петрухи не было, костер догорел, и только мерцающие красным жаром угли тускло освещали опустевшее пространство. Наступил вечер. Отсутствие двух бродяг его не удивило. В голове пролетело: «А был ли мальчик?» Может, они приснились ему? А костер? И запах… Петруха ушел, а запах оставил. Нет, были. Шизофрения отменяется. Он решил отыскать «свое» окно. Или хотя бы то, что от него осталось. Сергей помнил, что его группа обитала на втором этаже. Лестница была полуразрушена, местами обвалена, гнутыми ребрами торчала арматура. Мысль о том, что это может быть небезопасно, показалась ему полинявшим осколком скучного благоразумия, которое он больше не выбирал. Во всяком случаем, в эту минуту совершенно точно!

И только он шагнул в сторону лестницы – как это часто бывает, даже самый решительный порыв может остановить маленькая случайность – его мобильный, о котором он благополучно забыл, вдруг ожил. Звонила Ульяна. Этот звонок был ему искренне интересен, и потому он ответил.

Ульяна показалась ему взволнованной и одновременно удивленной.

– Вы понимаете… он поел! А мне – хотелось его накормить. Я не знаю, как это у вас получилось, но что-то явно изменилось.

Прохор подъехал к дому на своей машине. Именно подъехал. Не влетел, оглушая орущими супердинамиками своей навороченной тачки (спасибо папе). Ульяна сразу обратила на это внимание. Она ждала его уже минут сорок. Давненько с ней такого не было. Она отпустила Гульнару, потому что ей самой хотелось что-то приготовить. При ней Ульяна стеснялась – во-первых, потому, что, как ей казалось, давно потеряла навык. А во-вторых, ей просто хотелось побыть одной.

Она отварила пасту, обильно посыпала ее пармезаном. Обжарила ломтики куриной грудки в сливочном соусе и накрошила простой салат из огурцов и помидоров. Ничего особенного, но все так аппетитно пахло и словно хранило тепло ее души. И именно этим ей хотелось, искренне хотелось поделиться с Прохором.

Во время готовки она подолгу замирала, глядя в окно или на край столешницы, полностью отдаваясь проживанию того, что происходило внутри. Ей казалось, что, пуговица за пуговицей, она расстегивала сковывающий ее панцирь. Раньше он держал ее в тонусе, казался жизненно необходимым внутренним стержнем. Но теперь ее тело расслаблялось под шкворчание жарящегося лука. Это был запах детских будней, гимн самой жизни. Появилось осознание, что никакой это не стержень, а защита, броня от боли, от самой себя, а значит, и от жизни…

Ей стало бесконечно жаль себя и все те годы, что она жила с собой в разлуке. Слезы текли по ее щекам. Ульяна понимала, что никогда уже не будет прежней. Но сможет ли она, новая, другая, по сути, незнакомая – управлять компанией, решать нерешаемое, пробивать непробиваемое? Вопрос. Но еще больший вопрос – захочет ли в принципе она это делать? Счастье, которого она добивалась, создавала, искала, – оказалось не снаружи, а внутри нее самой. И вот слышала же она эту банальщину сто тысяч раз, но прожила ее смысл только сейчас. В ее душе было столько всего неизвестного, долгожданного и интересного, что не хотелось никуда бежать, никому ничего рассказывать или доказывать. Хотелось быть с этим, внутри этого, этим… В таком состоянии она стала разглядывать фотографии мамы Прохора.

– Бог ты мой! – слова сами сорвались с губ, настолько ее потрясло увиденное. Ульяна впервые разглядела на них живого человека. Перед ней открылась тонкая, легкая, нежная душа. Эти грустные глаза при смеющихся губах говорили о внутреннем несогласии. О попытках выдать желаемое за действительное. Она была словно в капкане, в ловушке, из которой нет выхода. Джулия явно смирилась.

Ничего такого Ульяна прежде и близко не видела. Ее предшественница казалась ей холодным монстром, стоящим на ее пути к счастью, – призраком, с которым ей пришлось вести долгую кровопролитную войну.

– Невероятно! – рассказывала Ульяна. – Я была словно в шорах. Но если я не видела реальность такой, каковой она была всегда, то что же я тогда видела?

– Свои страхи, – ответил Вольский. – Крайне мало людей видят других в их истинных состояниях. В большинстве случаев – словно голограмму, шоры, пелену, назовите, как хотите. В их восприятии мозг создает проекцию защитной реакции, как ответ на хранящуюся в подсознании травму. Цель у нее простая – оградить, предупредить, уберечь. Этому процессу есть в народе простое название: обжегся на молоке, дуешь на воду.

– А как научиться различать? – спросила Ульяна.

– Разделять. Где мое, где чужое. Вот вы сегодня увидели чужое, то есть Джулию – такой, какой она изображена на фото. А прежде видели только свое – то есть тень той боли, которая была у вас. Ни Юлия, ни Джулия, ни кто-либо другой здесь ни при чем. Это вы спроецировали на нее свои ожидания и именно с ними вели войну. Вот для примера: в чем секрет такой популярности селфи? Современный человек смотрит на себя в камеру и в тот же момент – видит себя на экране, но очень редко делает это искренне. В большинстве случаев он смотрит на себя чужими глазами, а значит – редактирует, то есть снова попадает в ловушку самообмана и перестает быть собой.

– Быть собой вообще непростая штука, – засмеялась Ульяна.

– Да, для этого требуется смелость.

– Мне кажется, она у меня есть! – едва сдерживая внезапный восторг, сказала она. Как будто обнаружив забытую сотню рублей в кармане куртки, которую давно не надевала.

– Мне тоже так кажется, – улыбнулся в трубку Сергей.

Прохор вошел в гостиную. Мачеха вышла ему навстречу в фартуке, волосы чуть растрепаны, щека в муке, уютная и живая – такой он Ульяну никогда прежде не видел. Сначала он собирался сразу пройти в свою комнату, но потом ему стало любопытно. К его собственному удивлению, уходить от нее уже не хотелось.

– Привет, слушай, сто лет не готовила, а тут вдруг… Будешь? Увидела, ты подъехал, и решила тебя подождать, а так уже есть охота, аж слюнки текут, – Ульяна засмеялась легко, рассыпчато. Прохор был совсем сбит с толку: что с ней творится? Уж не пьяна ли она, часом? Но алкоголя в гостиной не было. Ульяна уже несла тарелки из кухни.

– Ну что молчишь, иди мой руки! – по-хозяйски велела она. Прохор не нашел что ответить и послушно отправился в ванную. Ульяна резко отвернулась – боялась сглазить эту мистику, помноженную на фантастику, – и заторопилась за салатом.

Потом они сели за стол. Вдвоем. За все годы ее жизни в этом доме за одним столом они оказывались только на многолюдных торжествах, но чтобы вот так, по-семейному, – ни-ког-да! Даже при живом муже этого не бывало: у всех разный режим, да и Прохор постоянно игнорировал ее приглашения поесть вместе. И вдруг…

И вдруг Прохор замер. Лицо его побледнело, он откинулся на спинку стула.

– Что случилось? – вскочила Ульяна. Первой ее мыслью было: что-то не так с едой. Но тут она перехватила взгляд пасынка, направленный куда-то за ее спину. Она оглянулась и увидела фото Юлии. И еще фото – второе, третье.

– Так они и висели… – потрясенно сообщил он.

– Фух, как ты меня напугал. Я думала, что переперчила или что-то в этом роде, – с облегчением проговорила Ульяна. И добавила:

– Я попросила Гульнару повесить все как было.

Прохор смотрел на нее прямо, в упор. «Он меня видит!» – промелькнуло в голове Ульяны, тихим восторгом отозвалось в душе.

– Но зачем? – спросил он.

Ульяна взглянула на ближайшую фотографию. На ней Юля в легком платье стояла на берегу Волги и мечтательно смотрела вдаль.

– Время пришло, – просто ответила Ульяна.

Глава 16

Тихий бунт

Из самолета в такси. Из такси – в гостиницу.

– Самую лучшую! – уточнила она. Таксист – тертый калач, повидавший всякое, только плечами пожал. В лучшую так в лучшую. Выбор-то небольшой, все в центре ютятся.

Только в фойе отеля она почувствовала себя в безопасности и смогла выдохнуть.

Это началось еще в самолете. Вдруг, ни с того ни с сего, откуда-то сверху ей в голову упала мысль: «А вдруг он меня разлюбил и это конец?» Оля быстро зажмурилась, совсем как в раннем детстве, когда хотела спрятаться, но не убегала, а вместо этого быстро закрывала глаза. Возникало чувство «я в домике», «меня никто не найдет». А если становилось скучно, то глаза можно было открыть словно двери домика, и мама тут же громко ее находила: «О, а вот и наша кнопочка, Олечка-елочка!» Мама подыгрывала, игнорируя тот факт, что «елочка» и с места не сдвинулась – как стояла посреди комнаты, так и стоит. Мир тогда существовал по Олиным правилам, был добрым и занятным.

Эта предательская мысль запустила обратный отчет до взрыва бомбы под названием «паническая атака». Точнее, она рванула сразу, буквально вслед за мыслью, но Оле еще некоторое время удавалось сопротивляться. Она вся внутренне сжалась, будто сдерживала взрывную волну, чтобы никто не пострадал, и прежде всего – она сама.

В этом состоянии, уже на полусогнутых, Оля вошла в отель. Здесь ей приветливо заулыбались, кто-то услужливо подхватил чемодан, демонстрируя максимальное гостеприимство. Такие отношения с миром были привычны и комфортны. Оля упала в ближайшее кресло, пытаясь перевести дух.

– Вам плохо? – девушка с ресепшен заметила ее состояние и уже спешила к ней с встревоженным лицом.

– Уже лучше, спасибо. Можно воды? – проговорила Оля и сама удивилась своему голосу. Она была готова расплакаться, до того ей вдруг стало себя жаль, а тут еще эта забота незнакомого человека. Чтобы взять себя в руки, она решила сосредоточиться на происходящем вокруг. Позади сидели мужчина и женщина. Она их не видела, но обрывки фраз до нее долетали.

– Он опять не ночевал в отеле. На телефон не отвечает, но гудки идут, – сказал мужчина.

– Может, он снова в этой «заброшке»? – предположила женщина.

– Как Ева? – спросил мужчина.

– Надела наушники, и словно ее нет. Тело мимо меня ходит, а сама она где-то… Не достучаться. Да и не буду пока. Только зубы обломаю. Ей нужно время. Пусть остынет маленько, – тяжело вздохнув, проговорила женщина.

Оле стало интересно. Она почувствовала, что незнакомые ей люди, такие же, как она, – чего-то боятся, чего-то не понимают. И вот еще, немаловажное – им, кажется, вовсе нет до нее дела! Мама ошибалась. Они не хотят ее ограбить, изнасиловать или убить. Они даже не замечают ее. От этой мысли стало легче дышать.

В детстве Оля думала, что она, как и все ее куклы, была куплена в магазине. В ответ на эти рассуждения мама смеялась. И опровергала только идею магазина. Она называла это волшебным даром небес. А вот Олину мысль о том, что она «тоже кукла», никто не опровергал. Стало быть, так оно и было. И почему-то это даже нравилось Оле. Каждая новая куколка в коробочке казалась ей сестрой и на какое-то время скрашивала одиночество. Со временем эта «кукольность» стала ее ограничивать и раздражать. Тогда она раздарила всех кукол. Завела живых рыбок и упивалась их непредсказуемостью.

В их семье чтили традиции и требовали от нее хорошего поведения. Сначала ей казалось, что главный Карабас-Барабас в их семье – отец. Именно он, по праву главы семейства, дергает ниточки, добиваясь, чтобы остальные соответствовали его ожиданиям. Но затем стало ясно, что всеми, включая самого папу, рулит мамочка! Спонтанной разрешалось быть только ей. Другие же должны быть послушными, удобными и предупредительными.

Сейчас, сидя среди незнакомых людей в незнакомом городе, Оля чувствовала себя преступницей, поправшей все, что в нее вложили родители. «Неблагодарная эгоистка!» – мерещился ей мамин голос. Но она держалась за себя и свое решение. Непрестанно повторяя, что справится, она обязательно справится! И найдет Вольского. Даже если случилось худшее и он ее разлюбил – он должен сказать ей это прямо в лицо. Иначе она так и будет волочиться за призрачной надеждой: а вдруг еще можно что-то исправить?

Ей нужна правда. Голая, честная, прямая. Даже если это больно, очень больно… Она почувствовала, как кольнуло в сердце. Девушка со стаканом воды появилась как нельзя вовремя. Все, хватит себя истязать. Она хочет душ, апельсиновый сок, омлет и что-то очень шоколадно-сладкое. Девушка с ресепшен улыбнулась и сказала, что через пять минут ей все принесут.

– Ну, а душ в вашем распоряжении уже прямо сейчас, ждет вас в номере! – мило пошутила она, стараясь поднять Оле настроение. И ей это удалось. Оля улыбнулась и пошла за белл-боем, бережно несущим ее чемодан. Заходя в лифт, она оглянулась на мужчину и женщину, невольным свидетелем разговора которых только что стала. Они уже собирались уходить. Манера держаться выдавала в мужчине военного, женщина же с синей прядью волос выглядела весьма растерянной.

Горячие струи воды смыли остатки напряжения. При виде нежного омлета и жизнерадостно оранжевого сока, подсвеченного проникшим в панорамное окно ее номера солнечным лучом, она чуть не подпрыгнула от радости. Краски снова вернулись. Мир больше не пугал. Скорее, дразнил миллионом неизведанных возможностей. Сейчас главное – найти Вольского. Оля глянула на экран мобильного: пять пропущенных звонков от мамы и сообщение: «Доченька, Елочка моя маленькая, отзовись, мама по тебе соскучилась!» Оля равнодушно откинула телефон в сторону, словно вся эта липко-ватная любовь больше ее не интересовала. И с жадностью накинулась на завтрак. По мере того как тело ее насыщалось, она расслаблялась все больше, веки тяжелели…

Ей снился большой зал, похожий на фойе энского отеля. В самом центре, на стуле, в карнавальном костюме новогодней елки, стояла она сама. С черной повязкой на глазах, вытянув руки вперед и хватая пустое пространство, вокруг стула ходил Вольский. На нем был грязный, местами порванный костюм в серую елочку. Она смеялась и кричала: я здесь! Я здесь! Но, он словно зачарованный, так и ходил вокруг, ничего не видя и не слыша. И только хлопал ладонью о ладонь. Хлоп! – не поймал. Хлоп! – не поймал. «Я зде-е-есь!» – почти в истерике закричала Оля и резко проснулась. Села на кровати. Огляделась, сообразив, где находится. Окно, такое солнечное и приветливое днем, теперь было наполнено чужим темным небом, над чужим ей городом, с чужими людьми.

Эта картина подействовала на нее отрезвляюще. Необходимо было немедленно составить план действий, итак:

Позвонить С. В. и сказать, что я в Энске?

Пойти в город в надежде случайно его встретить?

Никуда не ходить, запилить на остаток вечера сериал, и уже завтра…?

Узнать на ресепшен, не в этом ли отеле он остановился? Если нет, обзвонить все остальные.

Последний вариант показался комфортным для нее и приемлемым для него. Она прекрасно помнила, как резко Сергей осадил однажды не в меру активного продавца-консультанта в магазине бытовой техники. Вольский терпеть не может навязчивость. Тот эпизод он назвал нарушением границ и добавил еще несколько психологических терминов. Большую часть из них она не поняла, но уловила главное. Назойливой быть нехорошо. Тем более – с ним!

Позвонил отец. Она смотрела на аватарку входящего вызова и явственно чувствовала дыхание мамы за его спиной. Звонить через отца – это уже отчаяние, тяжелая артиллерия, на грани войны. Что бы она сделала в обычной ситуации? Перепугалась и ответила бы, как шелковая. Эту фразу мама в гневе всегда проговаривала слишком отчетливо, чтобы она накрепко врезалась в память, заставляя вмиг «пошелковеть», стать послушной девочкой со стеклянными глазами: да, мамочка! Прости, мамочка! Каждым своим жестом и взглядом демонстрировать, что мама – ее бог, а Оля – слуга, рабыня, моль.

– А хрена вам лысого! – вслух обратилась к телефону Оля несвойственным ей жаргонизмом. Быстро натянула джинсы, футболку и выбежала из номера, оставив телефон, который все звонил и звонил…

В голове всплыли слова Сережи, когда она, еще на заре их отношений, вдруг вспомнила, что начисто забыла позвонить маме в девять часов вечера, как обещала. Сергей тогда засмеялся было над ее испугом, но улыбка резко сошла с его лица, когда, взяв ее за руку, он почувствовал бешеную пульсацию. Сердце тоже колотилось так, что блузка на груди подпрыгивала. Такая сильная реакция тела – это уже не смешно. «Тебе надо ее разорвать… Эту пуповину. В твоем возрасте нельзя быть с матерью в такой связке. Она не умрет, если ты не позвонишь. А ты, при таком отношении, можешь довести себя до сердечного удара». Тогда она выбрала сторону мамы. Набрала ей тут же и рыдала в трубку, моля о прощении. А милый ее сердцу психотерапевт стоял рядом и мысленно бился головой о стену. Она все понимала. Но сделать с собой ничего не могла. Это было сильнее ее. Тогда. Но только не сейчас!

Оля спустилась в фойе. Внезапно прежний испуг вернулся. Вокруг чужие. Она одна. Совсем одна. Оля вспомнила, как Сергей учил ее бороться с внезапными приступами страха. Она стала смотреть вокруг и называть вслух все, что видит.

– Дверь. Стеклянная. Портье, чемоданы катит. Зеленые.

Оля, впиваясь глазами в людей и предметы, бормотала себе под нос так, чтобы слышать собственный голос:

– Мужчина в костюме идет мимо меня. Открывает дверь в бар. Бар. Бар!

Оля почувствовала облегчение и вслед за ним – слабость. Медленно, но уверенно она пошла к двери с надписью «бар». С каждым шагом осознавала, что она не одна, и что она – свободна. Видимо, так ощущала себя булгаковская Маргарита, вылетев из окна и воспарив над городом.

В баре Оля прямиком направилась к стойке и потребовала:

– 50. Нет, 100 текилы! – и даже рассмеялась, представив, как бы сейчас вытянулось лицо мамы. Две рюмки по пятьдесят граммов она махнула одну за другой, вызвав одобрительную ухмылку бармена. Кактусовое горючее разлилось нежным теплом в животе, прокатилось по рукам, ногам, и опа! – стукнуло в голову. Настроение значительно улучшилось.

Она решительно вернулась к ресепшен. Прежней милой девушки уже не было. Вместо нее стояла мадам на вид лет не-пойми-сколько, с тонкими, сжатыми губами. При виде Оли она растянула их в любезной улыбке, но приветливости ей это не прибавило. Наоборот, стало еще хуже. Уж лучше бы она ненавидела ее откровенно, не прячась за улыбкой, как слон за осиной. Все это сильно сбило градус Олиной решимости. Словно мамины шпионы, служившие ей верой и правдой в безудержном желании удержать «нашу Елочку» на пути самостоятельности и свободы, были разбросаны по всему миру, чтобы в нужный момент выскочить, как черт из табакерки, и призвать блудную дочь к ответу.

– Чем я могу вам помочь? – елейным голосом, но при этом с надменным взглядом госпожи из-под полуприкрытых век проворковала дама. На мгновение Оля представила ее в кожаном обтягивающем комбинезоне с плеткой в руках, шипящую сквозь тонкие губы: «Как шелковая у меня будеш-ш-ш-шь». Оля вздрогнула.

– М-м-м… А где девушка, здесь была, светленькая такая? – совсем растерялась она.

– Заступит завтра во второй половине дня. Что-то еще? – ответила дама. Это прозвучало так, чтобы сразу отбить желание ответить как-то иначе, кроме «Нет-нет, больше ничего, спасибо!» Но Оля решила отныне действовать не как привыкла, а с точностью до наоборот. Поэтому она усилием воли заставила себя остаться на месте и спросить, о чем собиралась. Пусть даже эта попытка не принесет желаемого результата.

– Да, еще есть кое-что. Я решила сделать сюрприз своему жениху и приехала раньше, чем должна была. Не могли бы вы мне подсказать, в каком номере он остановился? Вольский. Сергей Вольский. – В ее горле будто застрял ком колючей проволоки, но, несмотря на это, она договорила до конца все, что хотела. Борясь с не пойми откуда взявшимися стыдом, неловкостью и самобуллингом. «Так нельзя», «Она тебе ничего не скажет», «Что она о тебе подумает?», «Что подумают люди?» Нетрудно было в этом многоголосии различить голос мамы – праведный и властный. Только она знает, может и имеет право. Оля же «должна спросить разрешения».

Твою мать, да сколько же можно?! Она взрослая, живет с мужчиной, собирается за него замуж с надеждой в недалеком будущем самой стать мамой. Можно! Мне давно все МОЖНО! Уже впору самой давать другим разрешения, а не просить их у кого-то, пусть даже этот кто-то старше нее. Бунт. Да, запоздалый. Но, похоже, уже необходимый, буквально на грани жизни и смерти. «Или она меня отпустит и успокоится, или жди беды. Назад дороги нет! Я в Энске. А здесь мне ВСЕ МОЖНО!» – думала Оля.

Ресепшен-госпожа в ответ растеклась в улыбке и посмотрела на Олю как на дитя милое, но ничего в этой взрослой жизни не смыслящее – так, во всяком случае, показалось Оле.

– Это конфиденциальная информация, увы…

Мгновенно потеряв интерес к просительнице, она углубилась в изучение компьютера, защелкала пальцами по клавиатуре.

Чего-то подобного Оля и ожидала, и тем не менее чрезвычайно была горда собой. Она развернулась и пошла к выходу. С каждым шагом ей казалось, что она словно подросла, стала выше, взрослее.

Только на улице Оля поняла, что мобильный-то она оставила в номере. А значит, обзвон других отелей, несмотря на предсказуемый отказ, она таки совершит, но уже завтра, в первой половине дня. А сейчас можно просто прогуляться. Вечер был расчудесный, теплый, с ароматами лета. На Олю пахнуло влагой, и она поняла, что где-то близко Волга. Спустилась по ступеням и оказалась на широкой набережной. Волга здесь разливалась вольготно, свободно, такой Оля ее прежде вживую не видела. Она залюбовалась лунной дорожкой в ряби воды.

И тут сзади раздался странный подвизгивающий голос:

– Добрый вечер!

Оля резко оглянулась. Перед ней стояли двое мужчин – один молодой, другой старше. Выглядели они немногим лучше, чем московские бомжи.

– Сударыня, извините, если напугали, – пояснил старший. – Парня в детстве душили подушкой, но безуспешно. И в память о высоких отношениях с мамой он оставил себе этот пронзительный голос.

Оля настороженно посмотрела на парня. Тот зашелся в диком гоготе, глаза заблестели.

– Так-кая красивая! – пропищал он. Оля сморщилась и кивнула в ответ.

– Не смеем больше докучать, но… Если леди решит дополнить красоту этого чудесного вечера актом благотворительности, мы готовы ей в этом помочь и принять любой дар.

Оля усмехнулась. Оригинальная просьба подаяния, как и сама парочка. На ее счастье или на их, она нашла в заднем кармане джинсов пятисотенную и протянула ее старшему.

– Налички больше нет, извините, – сказала она.

– Понимаю, век цифровых технологий дал вздохнуть лесам, источнику презренных бумажек. На сем откланиваемся!

Он с почтением кивнул Ольге, она усмехнулась в ответ. Старший пошел, нехотя за ним поплелся и младший, то и дело оглядываясь и вращая от восторга глазами.

– М-да! – на всякий случай Оля осмотрелась. Но ничего столь же примечательного не заметила. Возникший было порыв вернуться в номер и «запилить-таки сериальчик» она подавила и пошла дальше, вниз по набережной. То ли от встречи с этими чудиками, то ли от текилы, но этот вечер с раздольной Волгой, примерявшей свое вечернее платье, усыпанное лунным блеском, казался уже скорее мистическим, нежели тревожным.

Быстро темнело, включились фонари. Она уже подходила к открытой, хорошо освещенной площади, вымощенной брусчаткой, как вдруг увидела его. Она узнала бы его даже в гриме, с бородой и в плаще пилигрима. Никаких сомнений. Это был он, Вольский. Пьян. И с девицей. Опираясь на ее плечо, он возбужденно махал рукой, что-то рассказывая. Может, о том, как ненавидит навязчивость? Сердце Оли колотилось. Будто в замедленной съемке, она пошла прямо на них. Шаг за шагом, она крутила эту землю, приближаясь к нему.

– …она казалась мне свободной, сильной, так я ее увидел, понимаешь? И что? Пшик… ничего.

Оля уже почти поравнялась с Сергеем и теперь смотрела на него со слабой надеждой, что тот ее узнает. Но нет, Вольский явно был где-то на Луне и даже не с этой девицей, которая, при ближайшем рассмотрении, вообще оказалась малолеткой, да еще и дерзкой. На испытывающий Олин взгляд она ответила хмуро и прямо, ни на секунду не смутившись и не отведя глаз. В них читалось презрение ко всему, что Оля могла бы о них подумать, и какая-то рысья готовность напасть на любого, кто может причинить им вред.

«Самкость, – прозвучал в Олиной голове голос Вольского. – Вот что влечет мужчину к женщине. Самка – это сконцентрированная женская сущность. В ней сила и слабость. Она, как живой энергетический сгусток, манит к себе мужчину, чтобы взять его сок и понести потомство. После она превращается в воительницу, способную разорвать любого, кто посягнет на ее мужчину или выводок…»

Оля всегда ревновала его к этим словам. Словно он описывал идеальную женщину, о которой мечтал. И Оля к этой женщине не имела никакого отношения. Однако в реальности он все же был с ней, Олей, а не с какой-то там самкой. Значит, самка эта или не существует вовсе, или Оля ничуть ее не хуже. Правда, была в этом рассуждении одна прореха, которую Оля осознавала, но не хотела признавать: «Или он просто еще ее не встретил!» А значит, оставался риск его потерять в любой момент, как только эта сконцентрированная сучка, то есть – сущность, возникнет на его пути.

– Нашел, значит! – вслух сказала себе Оля и присела на лавку. Ее била дрожь. Руки-ноги ватные. Мир рухнул в одно мгновение. Она порвала ради него с родителями, а он тем временем порвал с ней. И даже не удосужился поставить ее в известность! Боль в груди стала нестерпимой. Казалось, что если прямо сейчас ее не заглушить, то внутри взорвется бомба, которая уничтожит не только ее саму, но и весь «этот чертов Энск!»

Дальнейшее Оля помнила отрывками. Она в баре пьет на спор текилу – одну, вторую, третью… Хохочет, как безумная. Танцует, забравшись на стойку бара, руки мужчин ей аплодируют, тянутся к ней. Пробел.

Вот она с кем-то дико целуется под звон падающих монет из игрового автомата, кто-то сорвал джекпот – может, она? Хохочет, убегает. Кто-то за ней. Пробел.

Чья-то машина, в ней кто-то трахается, как бешеная фурия. Неужели она? Пробел.

Свысока презрительный взгляд ресепшен-госпожи. Пробел.

Струи душа. Шипучка в стакане. Пробел…

Глава 17

Профессор

– Авот это очень любопытный момент! Многие путают страх смерти со страхом жизни или подменяют одно другим. Им кажется, что если не жить полной жизнью, но аккуратно существовать, то можно обмануть смерть. Поэтому люди панически боятся жить; ибо тогда рискуют раскрыться перед лицом смерти, понимаете? Так всю жизнь и прячутся от жизни, но смерть все равно настигает их. И тогда в последние секунды прозрения они отчаянно восклицают: как же я обманывался! Ну, или обманывалась…

Сквозь дичайшее похмелье, тяжесть которого усугубляли периодически накатывающиеся волны стыда, вины и страха, Вольский смотрел на пожилого мужчину со вздутыми венами на руках. На вид тому было лет шестьдесят, но эти руки сбивали с толку. Пергаментная прозрачная кожа и скрюченные пальцы, казалось, принадлежали чуть ли не столетнему старцу. Но не было в голосе незнакомца скрипучих ноток старости, этих треклятых примет необратимого процесса, возвращающего человека к нулю.

И тут в голове Вольского пронеслась аналогия с цифровым кодом, состоящим из единичек и нулей, где 1 – это жизнь, а 0 – смерть. «Может, их комбинации и создают портрет миропорядка… Войны, революции, расцвет и застои – просто отражение перетасовки 1 и 0? Но что воздействует на перетасовку и в конечном счете ее определяет? Вероятно, количество реально живущих, мертвых и боящихся жить – назовем их условно спящими. Итак, живой – 1, мертвый – 0, спящий – баг, ошибка, скачок в системе. Вот наша система и скачет, перезагружается, никак не перезагрузится, не обновится, не выйдет на новый уровень. Все из-за них – из-за спящих! Стоп! А кто есть я?»

– Сергей Борисович, вы меня слушаете? – услышал Вольский.

– Извините, вы меня навели на мысль… и я слегка ею увлекся.

– Увлеклись? Что ж, в вашем возрасте такое простительно, – голос пожилого мужчины играл приятными обертонами, звучал убедительно и воздействовал успокаивающе. Вольский понятия не имел, как оказался в его компании и где они, собственно, находятся. Он огляделся – уютный кабинет, мебель из натурального дерева – еще та, советских времен, но добротная, будто сработанная на заказ, не для простых смертных.

– Смею предположить, что вы не помните, каким образом очутились у меня? – мужчина ловко встал, подошел к шкафу, извлек из него графин, на дне которого позвякивали камушки – вероятно, для очищения содержащейся в ней воды, – и два бокала на ножках. Разлив воду по бокалам, один он придвинул Вольскому, другой взял себе. Сергей залпом осушил бокал и с вожделением посмотрел на графин. Мужчина жестом дал понять, что весь графин в распоряжении Вольского.

– Есть у меня один занятный знакомый. По всему очевидно, что сам сильно нуждается в психотерапии, но вместо этого все время приводит ко мне других. Он не очень разговорчив на свой счет, но предполагаю, что работает в органах. Его зовут Игорь.

Сергей, допивавший третий бокал, вдруг замер, чуть не поперхнувшись водой.

– В психотерапии? Вы психолог? – Вольский вытаращился на мужчину. Тот, в свою очередь отпив глоток, промокнул губы платком и со старомодным чувством собственного достоинства чуть кивнул в ответ.

– Он самый – доктор психологических наук, профессор, веду частную практику, а также предлагаю нетрадиционные методы решения вполне себе традиционных, я бы даже сказал – бытовых проблем. Петр Алексеевич Дрозд, к вашим услугам!

Мужчины пожали друг другу руки.

– Давно я у вас?

– Пошли вторые сутки. Игорь нашел вас в разрушенном пансионате в бессознательном состоянии. Сначала думал – вы мертвы. Но ошибся. Тогда он привез вас ко мне. Не то чтобы я предоставляю услуги вытрезвителя, нет! (Вольский усмехнулся). Скорее, он решил, что в вашем случае помочь могу только я, иначе вам грозит… психушка. А учитывая ваше высокое положение и статус в Москве, такая глава в биографии совсем не обязательна. Верно же? Мы прокапали вам магнезию, она вывела алкоголь. Вы сегодня еще денек отлежитесь, и завтра мы с вами поработаем. Идет?

Вольский дослушал речь профессора, допил воду, поставил бокал на столик, предупредительно оказавшийся рядом, хлопнул себя по коленкам и встал.

– Нет, уважаемый профессор, не идет! Я бесконечно вам благодарен, – Вольский искренне прижал руку к сердцу, – что не дали утонуть на дне, так сказать, стакана. Но в одном вы правы, если я не прекращу это немедленно, психушка действительно забрезжит на горизонте. А потому я сегодня же возвращаюсь в Москву. И вот еще что важно – у меня ведь свадьба. Игорь вам не сказал? Я женюсь! Так что при всем желании… не смогу тут у вас отоспаться.

В этот момент он почувствовал легкое головокружение, колени подогнулись. Пришлось приземлиться обратно в кресло.

– Что за черт?!

– Сергей, ваша свадьба обязательно состоится, как только вы окрепнете. Ваше отличное самочувствие пока мнимое и краткосрочное. Леночка проводит вас в вашу комнату, мой вам совет – спите. Чтобы проснуться (профессор Дрозд сделать акцент именно на это слово), вам надо хорошенько выспаться! Слышите меня?

«Значит, я – баг! Спящая скотина, из-за которой рушится мир. Ну, как минимум мой мир! А еще – Олин, ее предков, Игоряна… Кого-то забыл… Кому-то еще я был тут нужен…»

Средних лет и крепкого телосложения, с медицинским образованием и необходимыми навыками медсестры, ассистентка профессора Леночка еле-еле довела Вольского до кровати в отведенной ему комнате. Он рухнул замертво и мгновенно уснул. Она сняла с него ботинки, носки и укрыла теплым пледом. Чуть наклонив голову, Елена посмотрела на отсутствующее выражение лица этого с виду вполне симпатичного мужика и вздохнула:

– Ох, и все-то вам неймется!

* * *

Вольский разглядывал свои руки над костром, и вдруг его обволокло что-то мягкое, женское. Он оглянулся. Ева обняла его, вся к нему прильнув. Ее юное легкое дыхание приятно скользнуло по его небритой щеке.

– Мне кажется, я вас люблю.

– Даже не смей. Тебе кажется. Точнее, это компенсация дефицита отцовской любви. Теперь у тебя есть все, чтобы ее восполнить.

– Ни за что! Этот хмырь мне не отец и не может им быть.

Она резко от него отстранилась и встала.

– А вот и зря. Этот хмырь – отличный парень. Я бы на твоем месте радовался. Дети – его ахиллесова пята. Против них у него не срабатывает ни один из инструментов защиты. Проверь, тебе понравится. Он – большой добряк! – Вольский отхлебнул виски прямо из горла.

– Может, хватит пить? Я видела тебя трезвым всего один раз!

– И то случайно! Этот город и все, что он во мне поднял, включая тебя, – одно сплошное наваждение. И оно пока сильнее меня. Я понимаю – надо остановиться, надо сваливать, и… не могу! Если я сейчас сбегу – оно так и будет преследовать меня всю жизнь…

– Неужели нельзя с этим разобраться как-то цивилизованно? Например, обратиться к психологу? – доставая из кармана жвачку, спросила Ева.

Вольский расхохотался.

– Не, дружок, так неинтересно! Только не к психологу. Лучше я к тебе обращусь, можно?

Ева улыбнулась.

– Ну попробуй!

Сергей на мгновение задумался, допил до дна.

– Много лет назад, – он обвел над головой круг, – здесь был интернат для «ненужных» – так мы себя называли. Сюда родители отдавали детей с проживанием на всю неделю или насовсем – тогда их передавали в детский дом. По злой иронии дом моей матери был недалеко отсюда, и каждый день она проходила мимо – на работу и обратно. Я всегда дежурил у окна в надежде ее увидеть. Зачем-то я очень нуждался в ней тогда и очень скучал. Она знала, что я пасу ее у окна, воспитатели говорили ей об этом не раз. Но… я по пальцам могу пересчитать, когда она поднимала голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

– Она пила? – прямо спросила Ева. Вольский кивнул головой.

– У нее частенько бывали депрессии, которые она глушила алкоголем, а потом были депрессии на фоне выхода из запоя. При такой бурной жизни на грани выживания для меня отводилось все меньше места… Я не понимал, зачем я есть на белом свете? Для воспитателей я и подобные мне были работой, для матери – обузой, про отца я вообще ничего не знаю. Тут, кстати, мы были с тобой похожи. Правда, теперь ты перешла в другую картотеку – бедолаг под кодовым названием «вновь обретшие биологического отца»…

Ева усмехнулась и заметила:

– Пациент шутит – стало быть, скорее жив, чем мертв?

– А вот тут как посмотреть. Когда я сбежал из Энска…

Вольский, что-то вспомнив, осекся и посмотрел на Еву. Она вопросительно подняла брови.

– Ха-ха! Я сбежал тогда из Энска, но на самом деле – из-под венца с… твоей матерью! Твою ж мать…

Он спрятал лицо между ладонями.

– Да уж, бурная юность! Дак… то есть? Ха-ха! Значит, ты и есть та самая роковая ее любовь, из-за которой у нее все пошло не так? – сложив два и два, сообразила Ева. Вольский, продолжая закрывать лицо руками, кивнул.

– Афигеть! – сказала Ева и о чем-то крепко задумалась. Вольский глянул на нее сквозь пальцы и решил не мешать переваривать полученную информацию. Чуть покачиваясь, подошел к магазинным пакетам. Достал оттуда нарезку хлеба, сыра, колбасы. Собрал из них бутерброды. Извлек следующую бутылку виски. Вернулся к костру, разложил все на перевернутом и застеленном газетами ящике, потер руки и принялся за бутерброд.

– Слушай, тут до меня два бомжика прикольных жили-были. Точнее, они не бомжики, а… бродяги! Прикинь, чувачки со своей философией болтаются, как перекати-поле. Знаешь, я им в чем-то даже завидую. Такая, слушай, свобода от быта и всей этой гонки: бабки – авторитет – бабки.

Ева покосилась на него, с неохотой вынырнув из своих размышлений.

– Ну, сейчас ты от них мало чем отличаешься, – буркнула она.

Вольский замер, посмотрел на Еву и громко расхохотался. Его глаза заблестели.

– Ты права! Как я сразу не заметил… – но возникший было восторг вдруг резко погас. – Все же есть ключевая разница. Они – реальные бродяги, а я – турист. Побомжую-побомжую и вернусь к обычной жизни. Не-а, не смогу я бросить свои воздушные замки, слишком много вложил в них своего времени и души.

– Все алкоголики так говорят. Но соскакивают единицы. Ты же потомственный алкаш. Твоя мать бухала, может, и отец бухал, вот и ты – по накатанной!

Ева говорила дерзко и безжалостно. Вольский покраснел от охватившей его злости. Теперь он смотрел на нее исподлобья, недобро, шумно дыша; было видно, что в нем шла борьба.

– Да плевать мне на твоих драконов! – воскликнула Ева. – Сопит он, как паровоз. Правду слышать мерзко, скажи? Не то что говорить ее другим! Вот ты тут мне душу свою вывернул, походя раскатав под асфальт мою, мои чувства и мой мир. Но даже не заметил этого. Ты ведь герой своего романа! А остальные – так, обслуживающий персонал. Я думала, ты – взрослый, а ты такой же, как и все вокруг, просто старый, да еще и злой! Я ищу зрелых душой людей и, прикинь, не нахожу! Вы все просто тупо стареете, пережевывая детские сопли и обиды, а взрослыми не становитесь. Я так не хочу и не буду. Лучше утопиться, чем быть, как вы! Прости, ошиблась. И спасибо, что сбежал, не став моим отцом. Одним разочарованием меньше. Арриведерчи!

Ева развернулась и уверенно пошла к двери. Вольский сделал вялую попытку ее остановить.

– Ева, подожди, прости, я…

Но она ушла, оставив Вольского наедине с его «драконом». А тот уже явно окреп, расправил крылья и требовал крови. Грудь Вольского распирало от обиды и боли: они давно дремали на дне его души, но сейчас требовали выхода – мощного и яростного.

– А-а-а-а-а-а-а… – заорал Вольский во все горло.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а… – орал он так, словно старался вывернуться нутром наизнанку.

Наоравшись, почувствовал в животе приятную легкость. Допил бутылку и, шатаясь, пошел к сломанной лестнице, ведущей наверх. К своему месту – боевому посту, где каждый день своего детства он ждал тень, намек, бледный след того, что называют громкими словами «материнская любовь». Она была нужна ему больше самой жизни. Больше жизни ему было необходимо быть ей нужным. Быть ей нужным, важным, значимым…

Эти слова колотили по вискам, когда он цеплялся за скелет полуобвалившейся лестницы. Он почти залез на площадку второго этажа, как услышал женский голос:

– Сережа!

Сердце его заколотилось. Он оглянулся, потерял равновесие и упал вниз, подняв облако пыли.

– Ты слышал? – спросила Мила Соболенко. Тот хмуро кивнул и вошел внутрь уже порядком надоевшего ему интерната.

– Если он опять там, напишу в администрацию прошение о срочном сносе здания или о глухом ограждении из-за участившихся случаев попыток суицида в этой рухляди. Ну достало его искать, детский сад какой-то… Твою мать!

Прорезав темноту фонариком от телефона, следователь увидел человека, лежащего среди обломков в неестественной позе. Они подошли ближе.

– Ах! – Мила прижала руки к лицу. – Это же он… он что, мертвый?

Профессиональным движением Соболенко приложил два пальца к шее Вольского – туда, где должна пульсировать жилка.

– Петр Алексеевич, это особый случай, только вы сможете помочь. Он не только истощен физически и в запое, но, главное, похоже, у него затяжная депрессия… Причем с виду кажется, что у него все пучком. Дело в том, что он сам психолог, причем очень успешный, в Москве. Я в долгу не останусь, вы меня знаете! Он друг детства. Куда его в таком состоянии? Вы же понимаете, я должен сообщить в органы, а там с такими товарищами не церемонятся…

* * *

Вольскому снилась Оля верхом на драконе. Она мчалась на фоне звезд, опасная и прекрасная:

– Правду слышать мерзко, малыш, не так ли? Ты – алкоголик, признайся себе, мелкий, завистливый, насквозь лживый!

– Да он же баг, спящая особь, обременяющая мироздание. Убрать его, и одной проблемой меньше!

Это уже говорила Олина мать (как он ее сразу не заметил?). Она летела где-то снизу и одновременно делала дракону педикюр. Макала большую кисть в красный лак и мазала дракону коготь, отчего по его телу проходили крупные мурашки удовольствия. Вольский чувствовал их, словно сам был этим драконом. Приятные ощущения усиливались и становились все более отчетливыми. Вдруг Вольский понял, что проснулся, но ощущения на этом не закончились. Он приоткрыл глаза и увидел женскую голову: кто-то увлеченно делал ему минет!

Первым порывом было скинуть незнакомку с себя, но тут ощущения перешли в следующую стадию, когда воля и здравый смысл безвольно отступают назад, и оргазм невиданной силы разлился по всему телу электрическим током, аж что-то перещелкнуло в голове. И в этот момент он окончательно проснулся. Оглянулся, потрясенный, – вокруг никого не было.

Однако трусы и правда оказались мокрыми. «Только поллюций мне не хватало. С другой стороны, сколько можно… Господи, когда я последний раз звонил Оле? Какое сегодня число?»

Он быстро стал ощупывать кровать, потом увидел на вешалке свою куртку. Проверил карманы – мобильного не было.

– Твою мать! – Вольский вспомнил, что, уже изрядно выпивший, подарил телефон бродяге Вячеславу.

Взгляд его упал на графин с водой, он выпил залпом два стакана. Хотел было выйти из комнаты, но дверь оказалась заперта. Это окончательно сбило его с толку.

За окном было темно. По ощущениям – часа два-три ночи. На окне решетка, второй этаж, частная территория, высокий забор. «Неплохо устроился профессор Дрозд».

Тут он увидел стационарный телефон, а рядом, на тумбочке, приклеенную скотчем бумажку с надписью: «Леночка – 13–26». Вольского отпустило, словно он обнаружил выход из этой гостеприимной тюрьмы. Да, он может сейчас разбудить Леночку, но зачем? Свалить отсюда в гостиницу? Нет, его аж передернуло при мысли о чужом пристанище, кровать в котором окропили Соболь с Милкой. Но главное – ему нестерпимо хотелось быть с кем-то, или при ком-то, кому он почему-то нужен. Здесь профессор, за ним видна заботливая рука Игоряна. То, что ему нужна помощь и сам он уже явно не справляется, – очевидно, к бабке не ходи. Размышляя так, Вольский снова лег на кровать. Вспомнил, как проснулся во сне, при этом продолжая спать, и принялся думать: кто была та женщина? Волосы похожи на Олины, но на руке, кажется, мелькнул красный лак. Оля таким не пользуется… странно… Он не заметил, как снова заснул.

Глава 18

А была ли Оленька?

«Жива». Лаконичное, но исчерпывающее сообщение, все, на что хватило Олиной совести в ответ на истеричные звонки то с маминого, то с папиного номеров.

«Спасибо! Прости, если чем обидели… И все же жестоко так поступать с родителями, которые для тебя всю свою жизнь стараются. Ни в чем тебе не отказывая, во всем потакая…»

«Этим вы меня и достали! Шагу без вас не сделать! Как собачонка на привязи. Я ЖИТЬ ХОЧУ! Я собой быть хочу!!!»

Оля усмехнулась, представив мамины глаза. На какое-то время переписка прекратилась, похоже, мама пребывала в шоке, требующем выхода в виде успокоительного, театральных поз и взволнованного кружения вокруг нее отца или подруг. Без свиты она тосковала, и, если никого не было под рукой, Оля заменяла ей всех: подай-принеси, выслушай-расскажи. Мама была королевой, и в этом своем природном качестве выглядела весьма органично. Из Оли королевы не вышло. Да и может ли подле королевы вырасти другая королева? У них не получилось. От Оли требовалось быть послушной, услужливой и удобной. Ее мнения и желания мало кого интересовали. Чаще всего они подменялись мамиными:

– Смотри, какая куколка, хочешь такую, да? Купим?

– Ага, – кивала Оля.

– Ах, какое платьице, оно так подходит к моему брючному костюму, в нем мы с тобой будем очень гармонично смотреться. Нравится? Ну, давай померим. Ах, какая прелесть, берем!

«А был ли мальчик?» – этой фразой заканчивалась каждая серия старого сериала «Жизнь Клима Самгина». И от нее у Ольги стыла в жилах кровь. Ей казалось, она смотрела весь сериал, только чтобы еще и еще раз услышать: «А был ли мальчик?»

– А была ли Оленька? – сказала она, глядя на себя в зеркало, и даже вздрогнула, услышав свой осипший, упавший на октаву голос. Перемена ей понравилась, но на всякий случай она оглядела номер: камер не видно, дверь заперта. Можно и похулиганить. Она решила послушать себя – изменившийся собственный голос давал такую возможность. Будто говорила не она, привычная и понятная, а кто-то изнутри, все это время прятавшийся и теперь, по глупейшему стечению обстоятельств, вдруг обнаруживший себя.

– Итак, тебе двадцать пять, – сказала она своему отражению, – ты залипла в предках. Твой жених кинул тебя накануне свадьбы. Родители попали на деньги и большой конфуз – объяснять, почему сабантуй отменяется. Но главное – Вольский бухает и шляется с какой-то злобной малолетней самкой!

Оля недобро засмеялась от такой концентрированной правды. Положим, первая ее часть была неприятна, но вполне решаема, поскольку Серегу мама никогда не хотела и не любила. Это был первый Олин каприз, вызов, ее истинное желание. Ради него она пошла на войну с мамой. Та быстро поняла, что лучше уступить: «Само отвалится» – так говорила она за глаза о будущем зяте. И оказалась права! За нынешнее ее ликование и победу папочка с радостью заплатит. Лишь бы его королева была счастлива!

Но вот что делать со второй частью этой мрачной картины – она совершенно не понимала. И мысли о ней вызывали препротивное чувство страха. Страха его потерять. Какая-то часть сознания уже декларировала это как свершившийся факт. Другая – нежная и романтичная, верящая в чудеса и Деда Мороза, – все еще надеялась на некий вселенский глюк, что как-то все это можно объяснить и распутать, и в итоге ее Вольский по-прежнему окажется ее Вольским. И дальше они, как герои мультика «Бременские музыканты», вскочат на тележку, возьмутся за руки и укатят в закат, распевая песнь своей любви.

– Ах… Увы и ах! – сказала она своему отражению.

Оля решила продолжить поиски Вольского по гостиницам, ресторанам и, если понадобится, клубам или дискотекам, где обитают эти малолетние провинциалки, охочие до чужого. В желании разобраться во всем, поставить все точки над ё, она решила идти до конца. Как бы ни было мучительно больно то, что могло ее ожидать в финале этих поисков.

* * *

Пока Соболенко в рабочее время мотал бесконечную ленту интернет-магазинов, взрывая себе мозг нерешаемой задачей – что бы такое подарить вдруг возникшей в его жизни взрослой дочери, дабы начать выстраивать с ней отношения и поближе познакомиться, – Ева решила сматывать удочки. Мысли о тщетности и бессмысленности существования давно угнетали ее. Знакомство с Вольским показалось глотком свежего воздуха, благодаря которому она снова почувствовала желание жить. Но то, как и куда все это в итоге повернулось, лишь убедило ее в верности своего решения. Почему-то Еве было важно собраться. Она навела порядок в комнате, выкинула и сожгла все, что могло хоть как-то ее скомпрометировать. В рюкзак закинула вещей дня на два и пошла на выход. В дверях она столкнулась с мамой.

– Ты куда? Дочь, я хотела с тобой поговорить, – взмолилась Мила.

– Обязательно, мам. Но могу я от всего этого отдохнуть немного? Меня Ирка на выходные к себе на дачу зовет, я решила съездить перезагрузиться.

Мила хотела было возразить, но задумалась, ибо в словах дочери было разумное зерно: им всем действительно следовало прежде всего успокоиться. Вторым или параллельным эшелоном проскочила мысль о том, что они с Соболем смогут зависнуть у нее на пару дней и все спланировать.

– Ну хорошо. Главное, что ты, я вижу, спокойна и, как всегда, мудра не по годам.

Они обнялись. Ева заглянула Миле в глаза – последний раз она смотрела на нее так нежно, по-дочернему, лет десять назад, когда еще не была колючим ежиком. В те времена они вполне себе мирно жили-дружили. На мгновение Мила заволновалась, однако удивления не показала и ни единого вопроса не задала. Когда за Евой закрылась дверь, она еще долго сидела на кухне, листая школьный альбом дочери, шмыгала носом и недоумевала: куда все подевалось?

* * *

На улице Ева почувствовала пьянящую свободу. Будто впервые в жизни ей можно все. Абсолютно все, что она захочет. От этого возникло непреодолимое желание рассказать кому-нибудь о том, что с нею сейчас происходит. В соцсетях? Не, тупой эпатаж, ей хотелось живого, включенного участия. Она набрала номер Вольского и, не дождавшись даже его «алло», отрапортовала:

– Ну что ж, вы своего добились, господин психолог: одной жертвой обстоятельств сегодня станет меньше. Захотите засвидетельствовать мой последний полет – жду в семь на середине главного моста! Отбой!

Она расхохоталась, почувствовав себя сильной и коварной.

«Последний день жизни должен проходить по моим правилам и потому быть идеальным», – подумала Ева. И решила позволить себе все, что давно хотела и в чем отказывала себе по каким-то своим или навязанным убеждениям.

11:43

Ева пришла к набережной, долго смотрела на Волгу. Захотелось поплакать. Поплакала. Привязались два бомжа. Предлагали носовой платок – утереть слезы. Послала их матом! Дебилы. Почему-то стало весело.

13:16

Бесцельно гуляла по центру города. Смотрела на воркующих голубей. Купила булку хлеба. Всю ее скрошила. Обжоры!

14:50

Зашла в кино, на ближайший сеанс. Оказалась жизнеутверждающая спортивная драма. В которой, несмотря ни на что и вопреки всему, герой выкарабкался и победил. Пусть не так, как мечтал. И в чем-то вышло даже глубже и сильнее. Вывод прозвучал прям на злобу дня: мол, жить, надо жить! Но все это Еве, смотревшей уже как бы с «того света», показалось мелким и смешным.

16:27

Прокатилась на чертовом колесе, убедившись, что была права: дурацкое занятие! Все детство она этого хотела, но боялась. Поэтому всем говорила, что не хочет. Что ж, зато теперь знает наверняка. Когда была на самом верху, подумала, что уже сегодня вечером она будет парить вечно…

17:45

Поела вкуснейшего мороженого. Будет что вспомнить!

18:01

Постреляла в тире. Все в «молоко»! Не быть ей гангстером.

18:23

Проехалась верхом на пони, но только полдороги, потому что решила, что мучает бедное животное. Так что вторую оплаченную часть пути просто шла с ним рядом. Думала о том, что вот уже сегодня вечером пони все еще будет, а ее – уже нет! «Пони, помни меня!»

Какой-то глупо-наивный получался у нее идеальный день, думала она. Еве было одновременно весело и грустно. Посмотрела на часы: 18:55. Она стояла на середине моста. Пришла за пять минут до начала! – усмехнулась про себя Ева. Всегда бы так, а то вечно она везде опаздывала. На самом деле ей не терпелось увидеть реакцию Сергея. Все это время она то и дело представляла его – запыхавшегося, перепуганного. Как он начнет свои психотерапевтические штучки, чтобы ее отговорить. Но нет, ничего у него не получится. Она прыгнет. И делу конец!

19:03

Ева оглянулась – никого. Правда, на соседнем мосту пристроились два человека. Прям на середине, как она. Смотрелось странно. Она с мобильного навела на них фотообъектив, так они стали махать руками и что-то ей кричать. Щелкнув, она увеличила кадр и с удивлением узнала двух бомжей, что предлагали ей платок. Придурки! Следят за ней, что ли? Ева, перегнувшись через перила, посмотрела на темную Волгу, прикидывая шансы на успех задуманного.

– Топиться собралась? – вдруг раздался за спиной женский голос. Ева оглянулась. Перед ней стояла Оля. Обе удивленно уставились друг на друга.

– О, ты-то мне и нужна! Это же ты гуляла с пьяным Вольским? – спросила Оля.

– Вольским? Сергеем, психологом из Москвы? – уточнила Ева.

– С ним самым.

– А он Вольский? Прикольная фамилия.

И она мысленно ее на себя примерила: «Ева Вольская – ниче так!» Словно угадав ее мысли, Оля покачала головой.

– Не выйдет. Я его невеста!

Ева внимательно оглядела собеседницу, прищурилась, даже наклонила голову, словно художник, оценивающий натурщицу.

– Хм, я тебя иначе представляла.

Оле вдруг полегчало, в душе словно враз зацвели сады, запели соловьи и замычали коровы!

– Серьезно? Выходит, он говорил обо мне? – стараясь скрыть рвущуюся наружу радость, спросила она.

– Не затыкался… Сигаретка есть? – надменно спросила Ева. Оля помотала головой.

– Но могу тебе купить. Тебе же, похоже, не продадут – несовершеннолетняя?

– В точку, тетя!

Оля повела бровью, оценив дерзость девчонки. Ева подхватила свой рюкзак и, кивнув Оле, направилась в сторону берега. Оля, двинувшаяся было за нею, вдруг остановилась и, кивнув на перила моста, спросила:

– А как насчет утопиться? Концепция поменялась?

– Успею еще! – махнула рукой Ева, не останавливаясь. Оля засмеялась и догнала девчонку.

* * *

Вольский услышал, как зашипел баллон с кислородом. Потом раздался хлопок. Он рефлекторно сжался. Наступившая тишина показалась по-настоящему мертвой.

– Черт! Не смешно.

Он нащупал на груди мобильный и набрал номер профессора.

– Да, – услышал он встревоженный голос Петра Алексеевича, – вы почему не отвечали? Как я должен вас понимать?

– Простите, хотел усложнить себе задачу – для усиления, так сказать, эффекта. Но он тут сам неожиданно усилился. Короче, кислород накрылся.

– Что? Как это возможно?

– А хрен его знает. Да, только теперь он не шипит: хлопнул – и тишина. Похоже, скоро я реально почувствую, каково это!

– Я вас… я вас… – профессор вдруг шумно задышал, – понял… Что ж такое? Пить…

Вольский замер, на том конце возникла тишина, и Сергею показалось, что Дрозд упал в обморок или что-то типа того.

– Профессор! Петр Алексеевич! Не смешно! Алло! Алло-о-о-о, мать вашу!!!

Но на том конце не отвечали. Вольский дал отбой и тут же снова набрал Дрозда. В ответ шли длинные гудки.

– Не-е-е-е-е-ет! – заорал Вольский что есть мочи.

* * *

Соболенко целый день блуждал по интернету в поисках подарка для Евы. Вечером в дверь кабинета постучали. Вошел взбудораженный сержант. Соболенко почувствовал его панику, даже не отводя глаз от ноутбука.

– Кошелев, когда ты так откровенно сопишь, дело пахнет жареным.

Краснощекий парень засмеялся и возбужденно воскликнул:

– Так точно, товарищ майор! Задержали двух отморозков по хулиганке, один из них, по фото с камеры на торговом центре, похож на стрелявших во Власову. Ну, мы на понт взяли, они и раскололись по полной.

Соболенко вмиг оторвался от ноутбука и с интересом посмотрел на любителя триумфальных пауз.

– Ну и? Пасынок? – не выдержал Соболенко, поскольку уже знал: не переспросишь – не откроет козыря.

– В точку, товарищ майор!

– Да ладно?! – все равно удивился Соболенко к неописуемой радости сержанта Кошелева, любителя докладывать поворотные данные.

Следователь вскочил со стула и, на ходу забрав мобильный и ключи от машины, быстро вышел из кабинета. Кошелев продолжал свой доклад, едва поспевая за майором.

– Короче, бабки на оружие и задание «припугнуть» – не убивать, а только припугнуть – им дал Прохор Власов.

– Молодец, Кошелев, далеко пойдешь, так держать! – похвалил Соболенко сержанта и по-отечески похлопал его по предплечью.

– Слушаюсь! – взяв под козырек, ответил по форме Кошелев.

Соболенко поехал к Власовым, по дороге позвонил Миле и прямо спросил, чем увлекается Ева, что она любит, о чем мечтает? В ответ Мила громко захохотала в трубку.

– Игорек, какие мечты – она же подросток! Я понятия не имею, она как дикая рысь живет. Я поэтому и хотела попросить Вольского с ней поработать. Но ты видишь, как все вышло?

– Ясно. Плохо дело. Ладно, решим. Пока!

* * *

Прямо с порога, словно он в этом доме впервые, Соболенко официальным, не предполагающим теплоты личного знакомства тоном сообщил, что Прохор задержан по подозрению в организации вооруженного нападения на вас, Власова Ульяна Юрьевна. Она и глазом не успела моргнуть, как следователь надел на парня наручники. Ульяна тут же вошла в привычную роль «спасателя» и повела было Соболенко в сторонку, и он даже не возражал. И казалось, что вот-вот все по старинке и решится. Ведь все это сейчас было лишним, у них с Прохором наконец стали налаживаться человеческие отношения. Но Прохор вдруг их остановил:

– Нет, Ульяна. Я эту кашу заварил, мне и отвечать. Не надо меня спасать. Не маленький. Сам справлюсь.

Соболенко аж присвистнул от неожиданности, оценивающе оглядел парня сверху вниз – как Прохору показалось, с уважением.

– Слова не мальчика, но мужа! – похвалил майор и, так же быстро и внезапно, как появился, увел с собой Прохора. Ульяна растерянно оглядела опустевший дом. С фотографий на нее смотрела Джулия: в ее взгляде Ульяне почудился укор. Ульяна пожала плечами.

– Ну, не посадят же они его в тюрьму, – ответила она фотографии и ушла в свою спальню.

Ей нужно было с кем-то обсудить это стремительное происшествие. Ульяна набрала Вольского – наконец вызов был принят, но не Сергеем. Незнакомый мужчина заявил, что у телефона сменился владелец. Разговор резко прервался. Удивленная Ульяна набрала еще раз, чтобы уточнить. Но звонок скинули. «Все ясно. Мобильный украли! Хм, как же теперь с ним связаться?» Она позвонила все тому же Соболенко, сразу предупредив, что она «по другому вопросу». Объяснила ситуацию. Игорь пообещал сообщить, как только найдет Вольского, ибо ему самому он очень нужен!

Оставаться дома одной не хотелось. Ульяна решила прогуляться, чтобы поразмыслить обо всем на свежем воздухе. Без какой-либо цели она просто шла и шла улочками, переулками, мечтая потеряться, чтобы найтись. Так ее вынесло к церкви. Маленькой, деревянной, прежде она ее не видела. Почему-то ей захотелось войти. Из-за приоткрытой двери доносилось пение церковного хора. Казалось, что они не то репетируют, не то распеваются. Один голос давал тональность, и следом другие ловко впрыгивали на ту же ноту и тонкой, живой «а капеллой» выводили ее дальше в мелодию. Но затем, к досаде Ульяны, все резко обрывалось, так ничем не закончившись, и повторялось снова. Ей не хотелось мешать, хотя дверь была открыта и совершенно спокойно можно было войти. Скорее всего, на нее никто бы даже не обратил внимания. Но ей самой жаль было нарушать эту целостность хора и церкви. Она села на лавку около входа и закрыла глаза.

– Как хрупок этот мир, как нелинеен и непредсказуем. Рисунок этой хоровой распевки – очень точная метафора нашей жизни. Мы получаем импульс, рождаемся, движемся, набираем силу и обороты, но вдруг раз – и все обрывается, умолкает. Пока импульс не возникнет снова. Но что есть эта пауза? О, в ней самая суть. Работа над ошибками, рост, вызревание, загрузка новой умственной задачи и одновременно не поддающееся никакому анализу вдохновение. Вы тоже ее слышите, эту симфонию паузы?

Ульяна с искренним интересом вслушивалась в приятный мужской баритон. Ей казалось, что рядом сидит какой-то профессор или батюшка – возможно, он вышел из церкви и присел на другой край лавки. Ей не хотелось открывать глаза, пока не раздался вопрос, явно обращенный к ней. Не хотелось быть невежливой, тем более что сказанное выше было словно про нее и для нее. Она открыла глаза. Но рядом никого не было.

Ульяна удивленно огляделась. Не могло же ей это причудиться? И тут только она увидела сидящего на паперти бомжа. Она его не заметила сразу из-за разлапистого можжевельника, будто обнимавшего эту лавку. Ульяна была сбита с толку. Снова огляделась. Не мог же все это сказать бомж?

– Только скинув все одежды, ты поймешь, какая ты на самом деле и чего стоишь. Внешний лоск, побрякушки – это маски. Тем их больше, чем сильнее необходимость что-то скрывать. Не страшно, если прячешь недостатки. Куда страшнее – если пустоту. Тряпье бродяги – такая же маска. Но я тот, кем являюсь, чем меня ни прикрой.

Ульяна смотрела на бомжа во все глаза. Дичайший диссонанс между внешностью и голосом, но главное – тем, что этот голос ей говорил. Почему-то защекотало в носу, захотелось расплакаться. Она не знала, что сказать в ответ, да и надо ли? Может ли она произнести что-то такое, чем удивит или наполнит его хоть отчасти так, как это удалось ему?

– Кто вы? – наконец выговорила она.

– Простой смертный, – добродушно ответил он.

До чего теплый у него голос. Он словно гладил ее душу. Так бы закрыла глаза и слушала этот голос и этот хор. И пусть бы они не замолкали никогда. Но она встала и, удивив саму себя, почему-то чуть поклонившись бомжу, произнесла:

– Спасибо вам.

– И тебя спаси бог, – так же чуть поклонившись, ответил мужчина.

Ульяна ушла. И только через пару кварталов ее осенило, что он сидел на паперти, и она могла подать ему хоть что-нибудь. Это было так очевидно, но в тот момент она совершенно об этом не подумала. Столько в голосе мужчины было достоинства и самодостаточности. Казалось, у него все есть, и ему впору давать, а не просить.

Она побежала обратно. Запуталась, стала спрашивать у прохожих, где здесь церковь. Никто не знал. Пока она не оказалась перед нею, так же случайно и неожиданно, как и в первый раз. Но на паперти уже никого не было, не звучал и хор. Да и дверь была закрыта. Ульяна не посмела проверить, заперта ли она. «Мы получаем импульс, рождаемся, движемся, набираем силу и обороты, но вдруг раз – и все обрывается, умолкает. Пока импульс не возникнет снова», – вспомнила она слова этого странного бомжа. Все так.

Ульяна чувствовала себя совершенно одинокой в этом городе и мире. Она вдруг поняла, что Прохор и есть вся ее семья. После того как он перестал быть врагом и проблемой, она почувствовала, что нуждается в нем, в его существовании. В том, что его увел Соболенко, она не чувствовала никакой угрозы. Его решение самому во всем разобраться ей понравилось. Взрослеет. Но она отдавала себе отчет, что не пустит эту ситуацию на самотек и не позволит выйти из-под контроля. Она дала слабину, скорее в воспитательных целях, понимая, что парню это сейчас действительно нужно. Но она сделает все, если ему будет угрожать что-то серьезное.

Впервые Ульяна хотела этого сама, искренне, из своего внутреннего ощущения, а не потому, что обещала покойному мужу. При мысли о Власове-старшем перед глазами возник парад фотографий Джулии. Она остановилась посреди улицы, совершенно безоружная перед нежеланием идти домой. И неожиданно завернула в бар, подмигивающий неоновой вывеской и обещавший, пусть и временно, забытье и передышку от всех проблем суетного мира, ежедневно перемалывающего ее жерновами ответственности и обязательств.

– Мне что-нибудь покрепче, но чтобы вкусно и красиво, – оказавшись у стойки бара, с ходу сказала Ульяна.

Бармен повел бровью, одобрительно кивнув в ответ:

– Хорошо сказано – хорошо сделано!

Ульяна улыбнулась. «Неплохое начало». Через пару минут перед ней красовался коктейль аж с тремя трубочками. Она потянула из всех трех сразу.

– Торопишься? – произнес рядом незнакомый Ульяне женский голос. Не отрываясь от трубочек, она кивнула.

– А я тебя знаю! – продолжала женщина средних лет с выкрашенным в синее клоком волос. – Ты жена покойного миллионера Власова. «Жена смогла подхватить бизнес покойного мужа и увеличить его доход в три раза!» – так про тебя писали газетчики?

Ульяна равнодушно посмотрела на непрошеную собеседницу. Ничего не ответила и снова сосредоточилась на обжигающе вкусной живительной влаге, вливавшейся в ее тело и расслаблявшей мускул за мускулом, обещая дурман и беззаботность. Ей не хотелось ни о чем говорить. Но хотелось быть «вне зоны действия» своей жизни. И эта внезапная мадам а-я-тебя-знаю начинала раздражать.

– Я – Мила, пою здесь по вечерам.

Ульяна допила коктейль и жестом попросила бармена повторить, ее настроение значительно улучшилось.

– Серьезно? Покойная жена моего покойного мужа тоже любила петь, – съязвила Ульяна. Но шутка не зашла, Мила вдруг стала серьезной.

– Я знаю ее. Мы дружили.

– Что вы говорите?! Чертовски тесен этот городок. Я здесь задыхаюсь, все всё знают, везде суют свой нос. А как дойдет до дела, нужна помощь или плечо – никого, как вымерли все! Валить отсюда надо…

– Это не от места зависит, а от человека, – вынесла свой вердикт Мила.

– Ой, вот только психотерапии мне тут не надо. Меня Вольский вполне устраивает…

Она сказала это, скорее, самой себе. Но Мила вдруг встрепенулась.

– Вы знакомы с Сергеем?

Ульяна уставилась на нее.

– Я-то знакома. Он здесь по моему приглашению. Но ты-то его откуда знаешь?

Теперь она сурово сверлила певицу глазами. Та перепугалась, поняла, что может ненароком навредить Вольскому, и стала на ходу выкручиваться.

– Да кто ж его не знает? Он же московская знаменитость. Говорят, очень крутой и дорогой психолог, – тщательно подбирая слова, ответила Мила.

Умиротворяющее действие алкоголя давало о себе знать:

– Дорогой – не то слово! Неслыханно дорогой. Но! Того стоит. Если его помощь вообще можно измерить деньгами.

– Хорошо тебе. У меня столько денег нет. А проблемы с дочерью есть, – вздохнула Мила, довольная тем, что острый момент позади. Ульяна вдруг что-то вспомнила и нахмурилась.

– Вот только пропал он куда-то. Который день ищу! Но… знаешь что? Хватит об этом! Я здесь, чтобы хоть чуть-чуть отдохнуть, но куда там! – вспыхнула Ульяна. Всегда сдержанная, она отпустила себя на волю вольную и не хотела сейчас беспокоиться о чувствах других. Да и кто ей эта Мила, чтобы перед ней себя редактировать?

– Мила, уже вечер! Отчего же ты не поешь? – Ульяна расхохоталась, словно только что пошутила очень смешно.

Мила вежливо улыбнулась, переглянулась понимающе с барменом. Мол, крепиться и терпеть этих вечно бухающих здесь – их удел.

– Ты права. Концерт начинается!

Отличное настроение вернулось к ней, словно кто-то нажал на тайную кнопку, превращавшую живую и противоречивую женщину в Милу гарантированно прекрасную: улыбка до ушей, энерджайзер и заряд хорошего настроения для каждого посетителя. Она вспрыгнула на сцену, запустила минусовку, взяла микрофон и запела чуть хрипловатым голосом.

Как ни странно, Ульяне понравились и выбор композиции, и Милина манера исполнения. Певичка перестала ее раздражать. Она выпила еще и вышла в центр зала – танцевать.

Глава 19

«Какаду»

Вгробу становилось нестерпимо душно. Сергей весь покрылся испариной – от недостатка кислорода и поднявшегося животного страха. Почему-то подумал о смерти Гоголя. Тот, как известно, опасался, что его летаргический сон могут принять за смерть. Правда или вымысел? И какие у него на то были причины? Обо всем этом история умалчивает. Во всяком случае, Вольский подробностей не нашел, хотя искал одно время, заинтересовавшись этим эпизодом, который он вычитал в книге про 101 загадочную смерть. В общем, так оно и вышло. Гоголя похоронили, а когда вдруг возникла необходимость перезахоронения, то обнаружили его в гробу лежащим на животе. Вся обшивка была изодрана. Жестокая, мучительная смерть. «Знал бы Гоголь, что я решился на этот шаг добровольно… в терапевтических целях. Но у организатора процесса вдруг что-то пошло не так. Может, он там наверху сам двинул кони, и никто меня теперь отсюда не вытащит. Или так все и задумано?» Последняя мысль пролилась на сердце успокоительным эликсиром – правда, хватило его ненадолго.

После Гоголя он зачем-то вспомнил Джу – мать Прохора. Каким счастьем светилось ее лицо, когда она пела. Живее живых была она на этих фотках. Не болеют раком люди с такими горящими глазами! А что, если она через болезнь и смерть сбежала от мужа-деспота? Она ж актрисой была, инсценировала… Хотя могла и болеть, но для фото зажигаться на долю секунды? Нет, я уже брежу.

Вольский снова набрал номер профессора Дрозда. Гудки… А самым отвратительным было то, что, кроме номера Дрозда, на этом допотопном кнопочном телефоне не было больше никаких номеров! Его вручил Вольскому профессор вместо рации, чтобы была обратная связь. Такие трубки хорошо держат энергию и могут целую неделю продержаться без подзарядки. Да только не это было сейчас определяющим фактором. Телефон, может, и продержится, а вот он – вряд ли.

– Твою мать! – вдруг воскликнул Вольский, пронзенный простой и очевидной идеей. (Удивительно, как это сразу не пришло ему на ум?)

Успех, конечно, не гарантирован, но вероятность все же была – он позвонил СЕБЕ! Вольский набрал свой собственный номер. «До чего же символично, ну просто как в индийском кино. Мля, если я отсюда выберусь живым, я клянусь, Господи, если ты есть, я обещаю, я вымолю прощение у Оли, женюсь и уеду с ней в Индию… В Варанаси, как мы и мечтали. Я прошу тебя, дай мне шанс!» Эта молитва пролетела в его голове, пока шли гудки.

* * *

Они катались с Олей на лодке, он – на веслах, романтично, как в пасторальных картинках. Она полулежала на корме, опустив руку в воду. Они молчали, наполненные друг другом и этой оторванностью от всего мира. Он смотрел на нее и удивлялся простому и тихому чувству, что она – его. Это было не про обладание, но про родство, духовную близость, глубину. Молчание в ее компании было самым насыщенным и содержательным диалогом. Особенно когда она вот так задумывалась, проваливаясь куда-то внутрь себя. Он видел, как материнская пуповина держит ее, как она пробует от нее избавиться, желая свободы и страшась ее одновременно. Она искала поддержки в нем, но на самом деле просто хотела сменить один поводок на другой. Такого он позволить не мог.

Не мог и помочь; точнее, как психотерапевт он мог решить все на раз-два. Но «клиент должен созреть». «Причинить счастье», видя суть проблемы – все это он оставил еще на заре своей карьеры. Тогда ему хотелось спасать каждого второго, если не первого. Всех он видел насквозь и готов был тут же, «не отходя от кассы», спасти. НО! Жизнь быстро дала по башке, объяснив: не лезь, так нельзя. Если человек живет в аду, значит, это ему зачем-то нужно, это его выбор, и вообще, это его ад – руки прочь, если тебя не попросили и тем более не заплатили. Поэтому все, что ему оставалось, – созерцать и принимать из уважения и сострадания.

– Я вчера видела документальный фильм про Варанаси, слышал о таком месте в Индии? – вдруг спросила Оля, вынув мокрую руку из воды и освежив ею лицо.

– Слышал. И был там. Не раз, – просто ответил Сергей и подналег на весла, решив сделать крутой поворот, чтобы они смогли проплыть под ажурным мостиком.

Оля резко выпрямилась, посмотрев на Сергея большими удивленными глазами.

– Серьезно? Ты был в Индии? – спросила она, как ребенок, восторженно-недоверчиво.

– Ну да. Что тут такого? Покупаешь билет на самолет и летишь, – усмехнулся Вольский, хоть ему было приятно за такой пустяк вдруг получить «плюс пять очков» в пользу бессознательной, тупой, но всегда довлеющей над сильным полом установкой: будь мужиком, впечатли девушку!

– Просто мама говорит, что там сплошная антисанитария, белых девушек все норовят потрогать и запросто можно подцепить какую-нибудь заразу… – мило и наивно объяснила она.

Вольский хмыкнул:

– Твоя мама совершенно права. Это совсем другая планета, другое измерение. Потому и законы там совсем другие. Белую девушку все норовят потрогать, особенно дети, хотя они там все как дети, – только потому, что относятся к ней чуть ли не как к божеству. Заразу подцепить можно где угодно. Вот в плане антисанитарии – да, приятного мало. Но это все потому, что они не очень запариваются о материальном мире, их больше волнует жизнь духа. Сосредоточенные на нем, они не замечают мусор под ногами. Куда важнее после смерти выйти на следующий уровень, а то и вовсе покинуть колесо Сансары и уже сюда не возвращаться.

Рассказывать Оле было приятно. Она впитывала каждое слово, пропускала его через себя, разделяя его взгляд, но никогда сразу не брала на веру, особенно если это шло вразрез с уже сложившейся в ее голове картиной мира.

– Сюда – это на Землю? – нахмурившись, уточнила она. Сергей кивнул. – А почему?

– Видимо, это не единственный аттракцион для тренировки наших душ, – ответил он и улыбнулся.

– Обязательно душе все время тренироваться и расти, угомониться и успокоиться однажды она не может?

«Подростковый бунт, спор порой ради спора – признаки несостоявшейся сепарации от родителей или все же пытливый ум?» – пронеслось в голове Сергея.

– Может, но, вероятно, тогда изменится сама ее суть… Душа перестанет быть душой, а станет, предположим, духом. Но все равно у него будут какие-то свои задачи – уже другого уровня. В «Чайке по имени Джонатан Ливингстон» хорошо об этом написано, читала?

– Конечно, но я думала, что это сказка, притча, – ответила Оля.

– Сказка ложь, да в ней намек, – улыбнулся Сергей.

Она была сейчас так мила и аппетитна, что он даже оглянулся по сторонам: достаточно ли они от всех уплыли, чтобы… Но эта проницательная девчонка быстро считала его намерения.

– Даже не думай! Я не смогу здесь расслабиться.

Сергей засмеялся:

– Тогда что мы здесь делаем?! – воскликнул он и подналег на весла, двигаясь в сторону берега и лодочной станции.

Какое-то время Оля смотрела на воду, а потом вдруг сказала:

– Если я когда-нибудь за кого-нибудь выйду замуж, то в свадебное путешествие хочу поехать в Варанаси. Почему-то я стойко это почувствовала, когда смотрела документалку. Не знаю и не понимаю пока, почему… Но это так.

Вольский пожал плечами.

– Так – значит так!

* * *

Наконец гудки прекратились, Вольский услышал омерзительный, но теперь показавшийся ему до одури прекрасный, чуть ли не родной голос молодого бомжа, точнее – бродяги Петрухи. Вольский тут же переключился из своего короткого милого воспоминания в дикое и немыслимое настоящее.

– Да? Кто там есть?

– Петруха, привет. Это Сергей. Позови Вячеслава. Пожалуйста! – последнее слово Сергей сказал чуть не плача. На том конце воцарилась пауза. Потом шорох, какие-то вскрики. И снова тишина. Внутри у Вольского все похолодело при мысли, что это тупик и он обречен.

– Да, Сергей, слушаю, – услышал он взрослый, сильный голос Вячеслава. Но вместо того чтобы быстро и внятно все объяснить, Сергей вдруг начал рыдать, как ребенок. Не в силах произнести ни слова.

– Алло, алло! Сергей, вы там? Что-то случилось?

– Да… – еле выговорил Вольский.

* * *

Бар-ресторан «Какаду» постепенно наполнялся людьми. Ульяна уже не одна отплясывала на танцполе. Мелькнуло несколько знакомых лиц, не то подчиненные, не то партнеры, но она одарила всех таким равнодушным взглядом, что подходить они не рискнули. По всему было видно: Ульяна Юрьевна отрывается и лучше ей не мешать.

Мила краем глаза приглядывала за ней, словно общее знакомство с Вольским неожиданным образом породнило их. Она чувствовала ответственность за эту Ульяну, так лихо влетевшую в уязвимое и беззащитное положение одинокой пьяной женщины. И, судя по яростным движениям бедер, изголодавшуюся по любви. Мужички, будто зомби, отплясывали рядом, толкая друг друга, стараясь войти с ней в визуальный контакт. Но она была как в коконе, на своей волне, сама с собою. Деньги, которые были в ее рукаве, создавали невидимую защиту, но могли сработать не всегда. Жизнь многогранна: можно попасть в замес, когда никто не обратит внимания ни на твой социальный статус, ни на финансовые возможности. Все это может подключиться, но позже, а в моменте – скрутит и не спросит, кто ты и «чьих будешь». Поэтому Мила держала Ульяну в поле зрения.

Однако как стемнело, фокус ее внимания сместился.

На пороге ресторана появилась ее дочь Ева в сопровождении незнакомой девушки. Раньше Мила ее не встречала. Но главное не это – Ева должна быть сейчас у подружки. Что вообще происходит? С этим вопросом она и направилась к столику дочери, но путь ей преградил охранник Дима.

– Мила, послушай… Я все понимаю, но она говорит, что в сопровождении совершеннолетней и они уйдут, если ты им будешь мешать. Гость всегда прав, ты же знаешь.

– Димон, ты ничего не попутал? Она моя дочь!

– Дома она твоя дочь, на улице. А здесь, да при бабках – она такой же гость, как все.

Ева насмешливо смотрела на мать. Мила максимально грозным взглядом окинула дочь и ее спутницу, затем метнула его в Димона и пошла в гримерку. Оттуда она позвонила дочери на мобильный. Ева, видя входящий вызов от мамы, какое-то время раздумывала, но все же решила снизить уровень агрессии методом нападения.

– Ну что? – раздраженно ответила она.

– Ева, ты же сказала, что поехала к Ире, на выходные? – немного сбавив обороты и решив перевести диалог на позитивную волну, спросила Мила.

– Никуда Ирка не денется. А мне нужно перетереть с невестой… как ты сказала его фамилия? – уточнила Ева у Оли.

– Вольский, – усмехнулась та.

– Точно! С невестой Вольского, – договорила Ева.

Мила оторопела. Вечер набирал обороты. «Все бабы Вольского в одночасье решили собраться в “Какаду”, к чему бы это?» – подумала Мила.

– Ничего не понимаю. Кроме одного. Нам надо как следует поговорить. Ты поедешь в итоге к Ирке или потом домой? – спросила Мила.

– Я еще не решила. Не боись. Напишу тебе. Я ж теперь дочь мента. Мне все можно! Ёу! – Ева бросила трубку.

По телу Милы пробежала нервная дрожь, будто предощущение чего-то страшного, неизвестного, тревожного. «Может, Соболя позвать? Хотя нет. Она пока не готова видеть нас вместе. Не все сразу. Господи, я совсем про миллионершу эту забыла!» – спохватилась Мила и рванула через кулисы на сцену, чтобы сверху быстрее ее найти. Но Ульяны нигде не было. Сердце Милы заколотилось, что удивило ее саму. Она дала знак своим ребятам запустить инструментальный трек и рванула в женский туалет. Однако и там ее не оказалось. Тогда Мила, стараясь сохранять спокойствие, спустилась в подвальный этаж, где располагался мужской туалет. Мысленно она называла это место преисподней. Здесь мужики курили, ругались матом и вообще вели себя максимально приближенно к состоянию животного. Ее бабушка в таких случаях говаривала: «Ежели бы не бабы, мужики так обезьянами бы и ходили». Мила не очень с ней соглашалась, но в такие моменты в ее голове всегда всплывала эта фразочка.

Уже на середине лестницы в «преисподнюю» она услышала какую-то возню, мужской бубнеж и женское повизгивание. Она с ноги толкнула дверь. Двое мужиков плотоядно лапали Ульяну в четыре руки. Она мычала и сопротивлялась. Один рукой сжимал ей рот, другой задрал юбку и трясущимися руками торопливо расстегивал штаны. Мила почувствовала небывалый прилив сил, она казалась себе размером с дом. Да, она давно здесь работала, имела какой-то вес и авторитет, но только среди местных. Эти двое были залетные, возможно – командировочные, через пару часов свинтят отсюда, и поминай как звали. И потому ей вдруг стало страшно. Она поймала входную дверь рукой, не давая ей захлопнуться. В зале людей много, кто-то да спустится сейчас сюда. Но страх начисто перемкнул память. Она понимала, что должна позвать на помощь, заорать, но что?! Она совершенно забыла, ЧТО надо кричать! И вдруг во всю мощь своего сильного, поставленного голоса Мила завопила, повернув голову в сторону лестницы:

– КА-КА-ДУ-У-У-У!!!

Непонятно, что именно возымело действие: этот мощный вопль, нелепое слово или боевой Милкин вид, но мужики будто опомнились и рванули на выход. Ульяна замерла на долю секунды, а потом неожиданно начала смеяться, хохотать, как ненормальная. Милка нахмурилась: «Да, уж! Каждый проживает стресс по-своему». Певица тяжелой рукой с размаху дала ей пощечину. Ульяна мгновенно успокоилась и принялась икать.

– Хосподи, миллионерша несчастная! Пить тоже надо уметь! Как ты миллионы свои заработала, неужели ни с кем не бухала? – возмущенно спросила Милка. Ульяна покачала головой.

– Ну ты даешь! Ох, и вонючие у мужиков туалеты… – Поморщившись, Милка подхватила Ульяну и потянула на выход. На лестнице на них с наскока врезалось несколько охранников, которых, видимо, дернули с улицы.

– Где вы раньше были? Димон, блин! – набросилась на них Милка, враз почувствовав себя слабой женщиной. И как ей все это надоело!

– Когда босс узнает, кого я спасла от насильников в его сортире – руки мне целовать будет. Так что на сегодня я все, отпелась! Ясно?

Димон зыркнул на Ульяну и кивнул Милке в ответ. Она быстро сообразила, как извлечь выгоду из произошедшего, и настроение ее тут же улучшилось.

Они вернулись в зал. Ульяну трясло, но ей было так хорошо от заботливо обнимающей ее плечи руки этой большой, пахнувшей потом певицы, что она так и шла бы с ней, и шла…

– Ну, ты как? – спросила Мила, – домой?

Власова посмотрела на нее большими перепуганными глазами и отрицательно замотала головой.

– А можно к тебе? – робко спросила она.

– Ко мне? – расхохоталась Милка. – Боюсь, хоромы мои тесноваты. Но… диван в зале разложить могу.

Милка смотрела на Ульяну смеющимися глазами, ошалевая от происходящего. Ульяна радостно кивнула головой.

– Да не вопрос! Но сначала надо снять стресс. Кофе с коньяком, а? – спросила Милка.

– Без, – сморщившись, ответила Ульяна.

– Тоже верно! – Мила махнула рукой официанту и неожиданно начала смеяться. Она смеялась и никак не могла остановиться.

На нее уже стали оборачиваться с соседних столиков, в том числе – дочь и ужинавшая с ней Оля. Ульяна улыбалась, не понимая, что ее так насмешило.

– Караул! Надо было кричать «караул»!!! Совсем вылетело из головы, а «какаду» осталось, – сквозь смех проговорила Мила.

И они вдвоем еще громче захохотали над случившимся.

Через два столика от них сидели Ева и Оля, которая, наблюдая эту сцену, заметила:

– Весело тут у вас!

– Даже не представляешь, насколько! А теперь вдупляйся: вот эта блондинка с синим клоком волос – первая любовь Вольского. Они собирались пожениться, но за несколько дней до свадьбы он сбежал в Москву. – Улыбка мгновенно сошла с Олиных губ, она внимательнее посмотрела на Милу. – Я могла бы быть их дочерью. Но нет, его опередил лучший друг, а теперь – лучший мент нашего города, в итоге получилась я. Да, певица «Какаду» – моя мать. С ней рядом – известная на весь город миллионерша. Не понимаю, что она забыла в этой дыре, да еще в обществе моей маман? Но, ты знаешь, я рада, что не стала сегодня топиться. Локти бы на том свете кусала, пропусти я такой поворот!

* * *

Вольского разбудил вежливый стук.

– Можно? – спросил профессор Дрозд, заглянув в дверь, которую снаружи отомкнул ключом.

– Разумеется, будьте как дома, – не открывая глаз, ответил Вольский и повернулся к нему спиной, накрыв голову одеялом.

– Что ж, предлагаю план на день. Леночка принесет вам завтрак. Вы примете душ, а потом мы с вами прогуляемся по двору. Нам предстоит обсудить кое-что чрезвычайно важное. Идет? – спросил профессор, никак не реагируя на укутавшегося Вольского.

– А минет мне Леночка не сделает, доктор? У меня уже поллюции! – поинтересовался из-под одеяла Сергей.

– Тут уж как вы сами с ней договоритесь, – спокойно ответил Петр Алексеевич.

Вольский резко откинул одеяло и, удивленный, сел на кровати.

– То есть вы разрешаете?! Разумеется, в терапевтических, так сказать, целях?

Вольский шутил на грани. Ему нравился и сам профессор, и сложившиеся между ними отношения. Если бы можно было выбирать, он назначил бы его своим отцом, ну или дедом. Его образованность давала такое ощущение объема для виражей диалога, что провоцировала Вольского, как любого развивающегося ребенка, нащупывать границы, пределы дозволенного. У профессора эти границы были очень широкие, Вольский на них пока так и не наткнулся.

– Разве я могу что-то разрешить, равно как и запретить, двум взрослым людям? Разумеется, если это не повлияет нежелательным образом на ход вашего… – Профессор чуть задумался, выбирая точное слово, и Вольский, поняв причину паузы, мысленно поставил на слово «восстановление». – Вашего восстановления.

«Йес!» – про себя воскликнул Вольский. Он бы тоже так сказал.

Профессор посмотрел на часы.

– Что ж, если ни вопросов, ни возражений с вашей стороны относительно моего плана нет, то встречаемся на улице у той скамейки, – он показал пальцем за окно, – без четверти одиннадцать.

Боже, какая прелесть! Неужели и он в преклонном возрасте станет так величаво вести беседы с клиентами или с кем бы то ни было?! «А что? В этом что-то есть. Никакой суеты и пафоса. Достойно и с уважением. И, что интересно – и к себе, и к тому, с кем говоришь. Хм, надо попробовать…»

Вольский вскочил с кровати и проводил профессора до двери. Тот явно хорошо на него влиял. Уже! А ведь прямой терапии он еще и не начинал. «Или начинал? А я ничего не помню? Не, не начинал. Он бы сказал. Они почистили мне кровь, я выспался, и все. Видимо, самое сложное только предстоит на встрече у этой самой лавочки?!» – Вольский посмотрел за окно.

Он прекрасно отдавал себе отчет, что все его кривляния – не что иное, как сопротивление надвигающейся терапии. Сколько раз он сам с недоумением смотрел на здоровенных мужиков, которые добровольно платили ему деньги и при этом сопротивлялись. Изо всех сил сопротивлялись, стараясь сохранить лицо. Пришли к психотерапевту и что есть мочи изображали, что они нормальные, беспроблемные мужики. Он хорошо знал, как с этим работать, – может, даже слишком хорошо. Еще во время обучения, на супервизии, мастера-педагоги делали ему замечания, что он опережает клиента, разрушая их сопротивление. Тогда как тот должен дозреть самостоятельно.

И вот сейчас он сопротивлялся сам, как один из тех мужиков, у которых типа «все пучком», хотя пучок этот давно не весь и не там… Как уж на сковородке, его мозг извивался, придумывая всякие сальности, шутки и отговорки, лишь бы, не дай бог, «не потерять лицо». Но что-то внутри подсказывало, что профессору можно доверять.

Когда пришла Леночка, Вольский уже переоделся в чистую рубашку и брюки, которые, к своему удивлению, обнаружил в шкафу. Заправил постель, почистил зубы. «Пай-мальчик!» – съязвил он, глядя на себя в зеркало.

На подносе Леночка принесла вкусно пахнущий кофе, горящий шоколадный круассан, стакан апельсинового сока и яичницу с беконом. При виде всего этого Сергей почти испытал гастрономический оргазм. Он вдруг почувствовал такой дикий голод, что совершенно забыл о своем намерении повнимательнее присмотреться к Леночке на предмет оценки ее сексуальных возможностей и, главное, цвета волос. А вдруг это был не «сон во сне»? Однако, накинувшись на содержимое подноса, он даже тривиальное «спасибо» забыл сказать, не говоря уже о наведении мужского снайперского прицела на предполагаемую цель.

План доктора был прост и тем прекрасен. Горячие струи воды усилили ток крови, он ощутил прилив энергии. Совершенно некстати вспомнился сегодняшний сон. В общем, как мужик он понял, что все еще живее всех живых.

Воздух пригорода Энска – а именно здесь, как предполагал Вольский, находилась профессорская резиденция, куда его пристроил Соболь, – был прозрачен и свеж. Лето пело и кричало разноцветьем, запахами, стрекотом невидимых насекомых, которым так важно было внести свой вклад в окружающий мир – хотя бы звуком, яростным громким звуком: мы здесь! мы существуем! Праздник бытия целиком захватил Сергея, присевшего на условленной лавочке.

Он буквально растворился в этом многоголосии жизни. Однако что-то мешало слиться с ним совсем, целиком, без остатка. Как будто кто-то забытый, бесцветный и молчаливый сбивал всех с ритма. Он прятался, изо всех сил стараясь НЕ быть, но тем самым только оттягивал на себя внимание, от чего сам же и страдал. И вот внутри Вольского эта серая хмарь стала разрастаться. Он не знал, что именно его триггернуло: цвет, запах, звук или все вместе. Но что-то поднялось и заныло. Он не знал, сколько точно сейчас времени, но очень хотел, чтобы профессор, наконец-то, пришел.

– Ему уже гораздо лучше. Синдром алкогольного отравления сняли, физически он в норме. Сейчас предстоит самое интересное, – улыбнулся в трубку профессор Дрозд.

– Я хотел с ним поговорить, тут его серьезная клиентка ищет, думаю, для него это важно. Можно, Петр Алексеевич? – спросил Соболенко, шагая с телефоном по длинному коридору, ведущему к кабинету начальника.

– М-м-м, я бы не торопился. Дайте мне буквально день, а лучше – два. Объясните что-нибудь этой клиентке, мол, приболел. Имеет же он право вдруг оказаться не в форме – живой ведь человек. Согласны, Игорь Петрович? – Говоря это, профессор смотрел из окна своего кабинета вниз, где вокруг скамейки как-то слишком энергично нарезал круги Вольский. Глядя на это, заторопился и профессор.

– Ну, голубчик, мы договорились? Вынужден откланяться, пациент ждет.

– Да-да, извините. Конечно, доктор, как скажете.

Соболенко дал отбой, глянул на часы. У него было в запасе еще пять минут. Он рванул в туалет, оттуда набрал жену, узнал результаты соревнований. Сын продул, иначе сам бы ему сообщил, – ответила она. Соболенко позвонил бывшей жене, поинтересовался, как у них дела. Вроде тоже все в норме. Какие-то тревожные ощущения вынуждали его суетиться на пустом месте. Наконец он набрал номер Милы и спросил, будет ли нормально, если он подарит Еве планшет.

– С какого такого перепугу? – возмутилась Милка. – Ты отродясь мне ничего не дарил просто так.

– Здрасьте, приехали, а тачка, на которой ты тут же свинтила? – удивился Соболенко.

– Это не просто так, – буркнула она в ответ.

Соболенко понял, что вышел на тонкий лед, и потому резко свернул разговор.

– Ладно, мне к начальнику. Тут этого мажора Власова сгребли, наконец. Сейчас будет разбор полетов, – поделился Игорь.

– Да ладно?! Давно пора! Молодцы. Наша полиция нас бережет! – шутливо отрапортовала на том конце Милка. От ее веселого голоса у него чуть отлегло на душе, хоть и не отпустило совсем.

– Ладно тебе. Так, все. Мне пора. Вечером загляну. Пока!

Из кабинета начальника вывалилась целая делегация, путь был свободен. Соболенко вошел. Шеф посмотрел на него и сдвинул брови. Знак был недобрый. Молча, жестом, Игорю предложили сесть. Потом начальник так же молча достал из внутреннего ящика стола бумагу и, выразительно глядя на Соболенко, пододвинул в его сторону. Тот откашлялся, стал читать мелкий рукописный текст.

– Вот сучонок! – не сдержался Соболенко.

Начальник налил воды из графина, протянул ему стакан. Следователь жадно осушил его, тыльной стороной руки вытер предательски выступивший на лбу пот и виноватым взглядом пойманного с поличным нашкодившего щенка посмотрел на своего босса.

– Если не сможешь с ним договориться, чтобы переписал, не отвлекаясь на ненужные подробности, придется писать уже тебе – по собственному…

Соболенко глядел на лежавшее перед ним чистосердечное признание Прохора и качал головой. Теперь он прекрасно все понимал. И это понимание растворило тревожное предчувствие. Обладание пусть даже самой неприятной информацией не так вымораживало Игоря, как неведение. Теперь он мог составить план, подготовить аргументы – словом, действовать. В незнании ты безоружен.

«Удивительное все-таки существо человек! Вот я же понятия не имел, что сопляк такое замутит, даже не думал об этом. Но чуйка уже словила тревожную волну. Вот как оно происходит? Как? Да, прав Серега – психология… преподавали бы нам ее в школе как инструкцию к этой гребаной жизни и пониманию себя, может, и жить было бы легче…»

Глава 20

Встреча

– Как вы себя чувствуете? – спросил профессор, приблизившись к лавке, на которой ждал его совсем приунывший Вольский.

– Паршиво, честно говоря, – тихо ответил Сергей.

– Позволите?

– Разумеется, это же ваша лавка, – Сергей чуть подвинулся.

– Это то самое состояние, которого ты старательно избегаешь?.. – не столько спросил, сколько констатировал Петр Алексеевич. Вольский молча кивнул. Он сидел, опершись локтями о колени, свесив голову.

– Закрой глаза, сделай глубокий вдох, мягкий и протяжный выдох. – Вольский подчинился. – Ты готов войти туда? Я буду рядом, мы в любой момент сможем оттуда выйти.

Вольский кивнул. Он был готов.

– Сосредоточься на своем ощущении, где оно? В какой части тела? – мягким, проникающим в самую душу голосом спросил профессор. В нем чувствовалось понимание происходящего и поддержка. Теперь этот голос почему-то доносился откуда-то сверху, как это воспринимают дети – снизу вверх.

– В груди и животе одновременно, еще отдает в голову, сдавливая виски, – Вольский сделал мысленную ревизию своих внутренних ощущений. Профессор слушал его, закрыв глаза, словно через слова Сергея он сам мысленно шел по закоулкам его души.

– Попробуй визуализировать свои ощущения, – подсказал голос профессора.

Вольский кивнул. Но тут же поймал себя на «рефлексии второго порядка»: его сознание расщепилось на проживающего, наблюдающего и наблюдателя. Однако сейчас это скорее мешало. Взрослая часть Сергея, как опытного психотерапевта, понимала, что делал профессор, и соглашалась с выбранной методикой. Но она должна была сейчас выполнять роль исключительно стороннего наблюдателя, не мешать проявиться и без того напуганной детской его части.

– Похоже на что-то живое, газообразное, как кучевые облака. Черно-серого цвета. Они клубятся, меняя оттенки этих цветов. Где-то в животе. Из него вверх идет палка старая, как рукоятка от ухвата. Или как та штука называется, чтобы горшки из печи доставать. Дуга этого ухвата держит мои виски. Меня аж тошнит…

Профессор встрепенулся, взял руку Вольского: его пульс зашкаливал.

– Мысленно повторяй за мной слово в слово, обращаясь ко всему этому образу.

Вольский, морщась от боли и поднявшейся мути, кивнул.

– Я не буду на тебя давить. Я не буду тебя пугать. Я не стану тебя мутить. Я разрешаю тебе расслабиться, я разрешаю тебе успокоиться…

Профессор внимательно следил за состоянием Сергея, продолжая держать его за запястье, контролируя пульс. И тут Вольский выдохнул с облегчением.

– Полегче… – сиплым голосом произнес он.

Профессор кивнул, он почувствовал изменения по пульсу и отпустил его руку.

– Что сейчас ты видишь?

– Облако все там же, в животе, но белое. Палка превратилась в веревку, которая также тянется к вискам, на голове у меня надет венок из полевых цветов. Ха… вспомнил! Его на меня надела мама и сказала: «Иди в огород, пугалом птиц отгоняй». Все засмеялись. Она выпивала с подругой и другом. Еще соседи там сидели. Все смеялись, а я был готов сквозь землю провалиться. Я думал, что порадую маму, позволив этот венок на себя надеть…

Вольский стал тереть глаза: подступили детские слезы обиды и разочарования.

– Посмотри внимательно, что чувствует сейчас этот мальчик, он все еще в венке? – спросил профессор.

– Нет, он швырнул его на пол. Что чувствует? Он хочет спрятаться, раствориться, исчезнуть… Но не может и потому стоит как вкопанный…

Вольский стал часто дышать. Профессор глянул на часы, мысленно зафиксировав время начала предполагаемой панической атаки.

– Почему не может? – аккуратно спросил Петр Алексеевич.

– Завтра мама отведет меня в интернат… на неделю. Я и так исчезну… Так зачем торопиться?

Профессор покачал головой.

– Мысленно войди в тело мальчика и найди, где находятся ощущения от всех этих мыслей и какие они?

Вольский представил, как в фантастических фильмах, что он, словно бестелесное существо, растворяется в себе же, мальчике, и теперь ощущает себя им.

– В животе – серо-черный дым. Ненужность. Борьба между унижением в случае, если остаюсь, и желанием убежать, за которым стоит страх. Страх остаться одному.

– Мысленно скажи этому дыму: «Я не буду тебя выгонять, я не буду тебя унижать, я не буду тебя изгонять. Я не позволю тебе остаться одному. Ты мне нужен. Ты мне дорог. Что бы я ни говорила. Что бы я ни делала – на самом деле – я люблю тебя».

Профессор проговорил эти слова словно бы от лица матери Сергея.

Вольский заплакал, зарыдал, как ребенок. Профессор стал гладить его по спине, высвобождая из тела годами сидевшие в нем травмы испуганного детства. Он не мешал Сергею. Леночка из окна с умилением смотрела на эту картину. Она удивлялась только одному: зачем профессор решил провести сеанс не как обычно, в кабинете, а во дворе? Здесь бы она все слышала и могла быть в курсе и этой работы, наблюдения за которой использовала бы в своей диссертации. Что особенного в этом клиенте?

– Как теперь себя чувствует мальчик? – поинтересовался профессор Дрозд, когда Вольский затих.

– Лучше…

Сергей, не открывая глаз и не выходя из транса, улыбнулся. Профессор улыбнулся в ответ. Работа шла в штатном режиме.

– Дыма больше нет. Там появилось чувство легкости. Аж дышать свободнее.

– Хорошо. Очень хорошо. Мысленно спроси мальчика: чего бы он сейчас хотел больше всего?

Вольский на мгновение затаился, словно сканируя изнутри ощущения своего внутреннего ребенка.

– Я хочу обнять маму.

Профессор чуть нахмурился, посмотрел на часы, но все же решил продолжить.

– Он может это сделать?

Вольский отрицательно покачал головой. Профессор молча кивнул: он так и предполагал.

– Посмотри, что тебе мешает?

– Она отказалась от меня. Я ей не нужен…

– Кто это говорит? Чьи это слова? – профессор подался чуть вперед, потому что Сергей стал говорить очень тихим глухим голосом.

В его подсознании всплыла картинка. Он стоит на своем посту у окна. Упав и заметив Сережу за окном, мама грозит ему кулаком. И тут сзади раздается тихий и уверенный женский голос: «Она отказалась от тебя. Ты ей не нужен. Разве ты не видишь? Рано или поздно это случается со всеми, кого сюда приводят. Смирись. Не трать свою любовь попусту».

– Кто это говорит? Чей это голос? – торопливо спросил профессор. Вольский оглянулся назад и наверх. Леночка сделала шаг от окна, ей показалось, что Вольский посмотрел на нее. Но глаза его были закрыты.

– Это наша уборщица тетя Лена.

– Что он почувствовал, когда тетя Лена это сказала? Какое принял тогда решение? – голос Петра Алексеевича стал строгим.

Медленно подбирая слова, будто переводя язык глубинных ощущений подсознания на язык сознания, Сергей, наконец, проговорил:

– Я решил больше не любить ее. Я отказался от нее! Я САМ ОТКАЗАЛСЯ ОТ НЕЕ! У меня аж мурашки по всему телу… А… – стал изгибаться Вольский.

– Что чувствует мальчик, отказавшись от матери?

Потрясенный накрывшим его в этот момент инсайтом, Вольский потряс головой.

– Ничего, верно? – уточнил профессор. Вольский кивнул.

– Хорошо. Мысленно скажи себе-мальчику и себе-взрослому: «Я разрешаю себе принимать любые решения, которые сочту нужными. Если от этого зависит мое выживание. Я разрешаю себе ничего не чувствовать, если того требует мое самосохранение. При этом я разрешаю себе быть. Я разрешаю себе жить. И если я сочту нужным, то могу в любой момент поменять свое старое решение на новое. Если я хочу снова чувствовать, то я разрешаю себе чувствовать. Если я решу жить, то я разрешаю себе жить. Если я решу любить, то я разрешаю себе любить». Как сейчас мальчик себя чувствует?

Вольский усмехнулся.

– Он чувствует, что проголодался.

Профессор улыбнулся.

– Это замечательно! Теперь выходи из него. Вышел?

Вольский кивнул. Выйдя из себя-мальчика, Сергей мысленно увидел, что тот стал старше лет на десять. И это не прыщавый субтильный парень, каким он был тогда. А с чистой кожей, уверенный в себе. Он описал все это профессору.

– Хороший результат, Сергей. На сем предлагаю закончить. Сделай глубокий вдох-выдох, еще раз глубокий вдох-выдох. Открывай глаза и возвращайся туда, где ты сейчас находишься.

Вольский открыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Хмарь ушла совсем. Он чувствовал легкость и прилив сил. Ничто в нем больше не пряталось и не страдало. Внутри все было тихо и спокойно.

– Иди пообедай и отдохни. Обязательно помедитируй или поспи. Ты проделал большую работу в подсознании. Это очень энергозатратно. Тебе нужно восстановиться. Результаты обсудим позже. Пока прошу не делать никаких выводов. Договорились?

Вольский протянул профессору руку. Тот ответил на рукопожатие. Увидев это, Леночка поспешила вниз, им навстречу.

* * *

– За знакомство! – воскликнула Ева и подняла бокал с коктейлем.

– Не рановато? Ты вообще-то все еще несовершеннолетняя, – язвительно напомнила Милка, но подняла в «предбоевую позицию» для тоста свой кофе с коньяком.

– Он безалкогольный, – сообщил проходивший мимо их столика охранник Димон.

– Ты-то откуда все знаешь? Вот когда нужен – не дождешься, а как не просят – тут как тут! – возмутилась не на шутку Милка. Она дико расстроилась, увидев молодуху Вольского. «Вот кобель, лет на десять моложе его, не меньше!» – злилась она и потому с радостью накинулась на Димона.

Девушкам, сдвинувшим свои столики, она старалась улыбаться.

– Мне тоже очень приятно, – подхватила Оля.

– И мне! – Ульяна чокнулась, с каждым глотком горячего капучино опьянение отходило, уступая место стрессу. Ей хотелось в норку: под душ и в кровать. При этом настойчивое желание уйти с Милкой (только не домой!) не покидало. Ульяна чувствовала материнское заботливое тепло, исходившее от нее. Это действовало так расслабляюще, что она готова была терпеть любые неудобства.

Многое хотели друг у друга спросить Оля и Мила, но каждая не знала, как и с чего начать. Все решила Ева.

– Мам, а что тебя связывает с Ульяной? Она ведь э-ге-гей? – и она пальцем показался куда-то вверх, не закончив фразу, но все поняли намек. Мол, ты, мама, где-то внизу рейтинга.

– Нас связывает исключительно этот вечер. И одна большая взрослая тайна. Да, Ульяна? – спросила Милка уже практически трезвую, но очень вялую Ульяну Власову.

– Точнее не скажешь.

И тут Мила вспомнила, как днем Соболь по телефону сообщил, что задержали Прохора, пасынка Ульяны. И сразу как-то иначе посмотрела на свою новую знакомую.

– Слушай, дак ты тут того… из-за Прохора, что ли? – аккуратно спросила Мила.

– Да все вместе, – отмахнулась Ульяна. – Давай не будем, а? Потом, завтра… Вот никуда наши проблемы от нас не денутся… Догонят, катком раза два проедут и еще раз догонят.

Девушки засмеялись.

– Два это еще неплохо! – подхватила Милка. – О, бабоньки, а хотите, я вам что-нибудь спою? Что-то жуть как захотелось. Не по работе, а от души, – неожиданно вскинулась Милка.

Ева закатила глаза и подняла руки вверх.

– Сразу говорю, я пас. Мне мамин репертуар не заходит, хотя… – осеклась Ева, – «Тауэрский мост» я бы послушала.

Оля округлила глаза, поняв намек Евы, и покачала головой.

Милка послала дочке воздушный поцелуй.

– Ща проверим! – и прямой наводкой пошла на сцену, к удивлению музыкантов, которым сообщили, что Мила сегодня больше не поет. Но Милка запела. Неплохо. Не подражая, по-своему, но с тем же чувством сюжета. Оля придвинулась к Еве поближе.

– Ев, а что он про меня говорил? Почему он сбежал? Что случилось-то? – как бы между прочим спросила Оля, но голос все-таки треснул, обнажив боль, которую она старалась обойти или затолкать в себя поглубже. Ева внимательно на нее посмотрела.

– Знаешь. Он все время о тебе трындел. Как вы встретились. Жили-были. О маме твоей, стерве… – Оля нервно засмеялась и закивала головой: «Стерва. Именно!»

– О том, что внутри него какие-то голодные волки, драконы и… еще какая-то муть из него полезла. Как тогда с моей маман, так и перед вашей свадьбой, – продолжила Ева. – А тут еще эта поездка к нам, на его историческую родину… Его и сорвало с петель.

Любуясь Милкой на сцене, Ульяна краем уха слушала, что говорила Ева, только не расслышала, о ком идет речь.

– Как интересно, девчонки. А вы про кого? Я его знаю? – подключилась она.

– Вряд ли, – ответила Ева. – Это об Олином женихе.

– А-а-а, поздравляю! Когда свадьба? – спросила Ульяна.

Оля передернула плечами:

– Может, уже никогда. Он сбежал сюда накануне нашей свадьбы. Поэтому я здесь, – вежливой улыбкой маскируя боль и обиду, открылась Оля.

Ульяна сочувственно погладила ее по руке:

– Странно, что он сбежал в Энск, а не на Таити, например, – проговорила она и девушки засмеялись. Подошла запыхавшаяся, но довольная Милка. Услышав последнюю реплику Ульяны, она с ходу влетела в разговор.

– Кто сбежал в Энск?

– Твоя первая любовь. Кто ж еще? – ответила Ева матери. На что Милка, скривив лицо, передразнила ее, как маленькую задиру.

– Деточка, а ты знаешь, зачем вообще человеку первая любовь, а?

Все с интересом посмотрели на нее.

– Убедиться, что это не смертельно! Что жизнь на ней не заканчивается. Смогла влюбиться – радуйся, ты живая. Или живой. Ну что, за живых? – Мила подняла тост.

Все радостно ее поддержали. И тут Мила увидела Соболя: вытягивая шею, он старался рассмотреть ее на сцене.

– О, Соболь! Легок при помине всех живых…

– Кто? – с удивлением оглянулась Ульяна.

– Мой, как выяснилось, папаня, – весело объяснила Ева.

Глава 21

Погоня за собой

Когда Петруха и Вячеслав на попутках добрались до загородного кладбища, оно уже было закрыто. Идея стучать по воротам, кричать, вызвать сторожа и попытаться убедить его, что похороненный несколько часов назад покойник – не покойник вовсе, и его срочно требуется откопать, казалась Вячеславу странной и мало эффективной. Их упекут с Петрухой в психушку, а Сергей останется на этом кладбище на веки вечные. Поэтому Вячеслав решил действовать тихо и максимально конспиративно, о чем и уведомил Петруху. Они пошли вдоль забора в надежде найти в нем дырку. Так уж водится на Руси: если есть забор, значит, и дыра в нем обязательно имеется, и чтобы отыскать ее, надо просто идти по тропинке. Не любят наши люди ходить в обход – оно и понятно: зачем впустую тратить свою жизнь, когда есть прямой и гораздо более короткий путь. В крайнем случае, его можно создать собственными руками. Расчет оказался верным: на расстоянии примерно восьмисот метров от главного входа на кладбище Вячеслав заметил в железном заборе изогнутый прут. Примерился – идеально.

Итак, первое препятствие позади. Теперь предстояло в кромешной тьме на огромном старом кладбище найти свежевырытую могилу. Луна той ночью была почти полной, но ее прятали набегавшие облака. Петруха стал крепче прижиматься к Вячеславу, то и дело озираясь на звуки и шорохи со всех сторон.

– Не боись, Петруха! Живых бояться надо. Мертвым дела до нас нет, – тихим, ласковым голосом увещевал Вячеслав явно струхнувшего парня. – У них наверняка и на том свете забот по горло. Успокойся, говорю. Вцепился, больно же!

– Прости, – взвизгнул Петруха и сам испугался собственного голоса, вдруг всколыхнувшего сонную кладбищенскую тишину.

Закаркала и с шумом взлетела дремавшая стая ворон. Петруха чуть не на голову влез Вячеславу – до того он перепугался.

– Да ну тебя, Петруха! Там человек погибает. Соберись или лезь обратно! – всегда сдержанный Вячеслав начал терять терпение. Петруха весь вжался и замотал головой: мол, никуда он не уйдет и постарается вести себя тихо.

Вячеслав огляделся – нет, так они до утра будут искать. Он набрал номер, с которого звонил Сергей.

– Да, – тут же откликнулся хрипловатый голос Вольского.

– Мы на кладбище. Нужен хоть какой-то ориентир. Тут темно и…

– Я понял. Да. Когда гроб опускали, его крышка чуть приоткрылась, и я видел ангела. Такая большая скульптура, надгробная. Поможет? – с надеждой спросил Вольский.

– Надеюсь. Вы как там? – спросил Вячеслав.

– Хреново. На какое-то время отключился. Ваш звонок разбудил меня. Не сразу врубился, где я… Дышать почти нечем. Трудно говорить.

– Да-да, держитесь! – Вячеслав дал отбой.

Теперь он не на могилы озирался вокруг, а глядел чуть выше – в поисках ангела. Одна только мысль не давала ему покоя. Чем они будут копать? Где взять лопаты? И тут он увидел домик сторожа. В окне горел свет.

Они подошли ближе. Вячеслав очень выразительно посмотрел на своего перепуганного подопечного, то и дело поднося палец к губам, умоляя Петруху не дать им себя обнаружить. Петруха понимающе кивал. Был очень серьезен и собран. Пожалуй, Вячеслав впервые видел его таким. Мгновениями казалось, что он вполне вменяемый, без каких-либо отклонений, парень. Воистину сложности развивают мужчину, создавая ему возможности для роста, рывка из плена своих ограничений.

В окне сторожки им открылась будничная, даже уютная картина. Хоть и с помехами, но работал старый телик. Шла какая-то юмористическая телепередача. На мгновение Вячеслав вник в происходящее на экране и удивился – настолько этот мир, частью которого он сам когда-то был, казался ему теперь далеким и вычурным. Пластмассовые ценности, искусственные эмоции, и за – страх в один миг все потерять.

Было время – он тоже боялся. И не стал исключением. Потерял. Все. С треском и скандалом. А потом познал обратную сторону популярности – забвение, безмолвный телефон, еще совсем недавно не замолкавший. Долги, презрение коллег. Его номер в черном списке друзей, обожавших его прежде, дравшихся за его внимание. Он вышел из этого колеса, точнее – вылетел из него. И вдруг успокоился. Посмотрел на свою жизнь со стороны и словно проснулся. Преисполнился внезапной благодарностью судьбе за случившееся, продал все, что имел. Раздал долги, а остаток перечислил многодетной вдове из соседнего дома, о которой ему случайно рассказал дворник. И в тот момент его накрыло пьянящее чувство свободы и беззаботности.

Кажется, только тогда он и начал жить.

Вскоре Вячеслав осознал, что для выживания ему нужно совсем немного. Разноплановые навыки, которыми он обладал, равно как и способность быстро учиться, позволяли всегда находить подработку. Вскоре к нему прибился Петруха, ставший ему кем-то вроде сына или младшего брата. Они подолгу нигде не задерживались. Перешли на сыроедение: готовить на огне получалось не всегда. В каждом новом городе или селе, попадавшемся им на пути, обязательно посещали краеведческий музей или даже брали экскурсию – чтобы прочувствовать местных людей и саму суть возникшего здесь поселения. Сначала Вячеслав вел дневник их путешествий. Но однажды, когда они преодолевали один горный перевал в Крыму, где Петруха чуть не погиб, Вячеслав, взявший было дневник, чтобы сделать об этом запись, неожиданно ощутил всю фальшь и пустоту своего действия. Он понял, что делал записи для тех людей, что остались в его прошлом. Будто желая им что-то доказать.

Он выкинул дневник, который вел несколько месяцев, в костер. Видя, как корчатся в огне испещренные его корявым почерком листки, он ощутил окончательный отрыв от социума. Его власть над ним закончилась.

Сторож, крупный бородатый детина неопределенного возраста, аппетитно жевал бутерброд с колбасой, прикусывал из жестяной банки кильку в томатном соусе и запивал водой из литровой банки. Он проделывал все это, не отрываясь от экрана, то и дело гогоча над летящими оттуда шутками.

Вячеслав огляделся. Ни кладовки, ни сарая для инвентаря поблизости не было. Тогда он присел на корточки, чтобы проверить, нет ли под домом ниши. Ничего не понимающий Петруха заволновался и тоже присел с ним рядом. Тут Вячеслав заметил небольшую дверцу, державшуюся на разболтанном шпингалете. Открыл ее и не поверил такой простой и житейской удаче: лопат штук пять, грабли, лом – все, что рано или поздно пригождается при жизни (или работе) на земле. Вячеслав аккуратно вытащил две штыковые лопаты и одну совковую. Подумав, прихватил с собой лом. И, незамеченными, на полусогнутых они ушли с добычей в кладбищенскую тьму.

* * *

«Похороны» Вольского проходили тихо, конспиративно, и знали об истинной сути только двое – «покойник» и профессор. Для реалистичности действа было выбрано настоящее кладбище, хотя и в обход бюрократической системы. Нет, не через взятки, кои испокон веков являются порождением общества и его неотъемлемой частью. Просто начальник кладбища оказался «по гроб жизни» благодарным клиентом профессора Дрозда. Однажды тот помог ему разобраться в вопросах личной жизни, чем заслужил всяческое содействие ради благого дела. Большинство людей не было готово к методам Петра Алексеевича. Но он совершенно точно знал, что они работают.

Работяги копали молча. Крышка гроба была приоткрыта – через эту щелочку Сергей дышал. Профессор следил за процессом. К удивлению землекопов, забивать крышку профессор запретил. Спорить не стали – за годы работы здесь они такого насмотрелись и наслушались, что ничему уже не удивлялись. Им хотелось поскорее закончить, получить свои кровные и домой: холодный пивас в руке, горячее, хоть и уставшее, тело жены под боком – альфа и омега существования!

Погружение под землю был убаюкивающим, хотя и показалось Вольскому бесконечно долгим. Словно они спускали его в десятиметровую яму. Наконец он услышал глухой стук о дно. А затем – металлический скрежет лопат, впивающихся в землю, и россыпь ударов комьев о «потолок». Вольский терпел сколько мог, и только когда звуки стали далекими и глухими, открыл, наконец, вентиль кислородного баллона. Дышать стало гораздо легче. Однако он тут же чуть прикрыл его, чтобы подача шла равномерно, небольшими дозами, и кислорода хватило до конца эксперимента.

Профессор рассчитался с копателями. Постоял немного у свежей могилы, рассмотрел внимательнее скульптуру ангела, обнимающего надгробный камень, на котором были выгравированы знакомые ему имя и портрет. Глубоко вздохнул, покачал головой и пошел. Он хотел зайти в пельменную, что располагалась через дорогу, напротив кладбища. Надо было торопиться – до закрытия оставалось минут сорок. Там профессор планировал перекусить и позвонить ждавшим от него вестей «посвященным» ребятам, которые в свое время тоже прошли эту практику, чтобы помочь выкопать «воскресшего» Вольского. Проходя мимо домика кладбищенского сторожа, он позвонил Сергею – узнать о его самочувствии. Но звонок вдруг прервался, как если бы на том конце скинули номер. Дрозд набрал снова и ждал долго-долго, пока система сама не дала отбой. Этого профессор совсем не ожидал. Но паниковать себе не позволил. «Может, телефон из рук выскочил? Мало ли? Подожду».

Минут через десять раздался обратный звонок «с того света». Профессор был возмущен легкомыслием Вольского и одновременно сражен его смелой решимостью идти в эксперименте до конца. Однако, услышав про хлопок кислородного баллона, Дрозд вдруг почувствовал удушье, будто ему самому перекрыли кислород.

– Что ж такое? Пить… – профессор протянул руку к бегущему к нему сторожу.

Чтобы не упасть, Дрозд схватился за дерево и буквально сполз по нему.

– Что с вами? Вам плохо? – испуганно спросил подбежавший сторож.

Профессор задыхался, не мог глотнуть воздух, его лицо покраснело. Сторож метнулся в домик за графином воды. Брызнул профессору в лицо. Это подействовало на Петра Алексеевича как короткий шок и позволило сделать спасительный вдох. На предложение сторожа выпить воды он кивнул. Чуть полегчало. Сторож сбегал за мобильным, вызвал «Скорую». Но когда он вернулся, профессор был уже без сознания, хотя его сердце работало, а пульс прерывисто стучал, толкая кровь. Сторож снова позвонил в «Скорую».

– Отправили бригаду, ждите! – невозмутимо ответила ему барышня.

На самом же деле профессор Дрозд погрузил себя в глубокую медитацию, чтобы высвободить из подсознания энергию, необходимую для восстановления организма.

Последние пятнадцать лет своей жизни Петр Алексеевич посвятил вопросам жизни и смерти. Начал он с геронтологии. Очень многие богатые и еще полные сил люди однажды осознают исчерпаемость жизни. Она оказывается конечна – в отличие от финансов, обращению с которыми они научились, потратив на это первую часть своего жизненного пути и основной массив энергии. Эти люди умели зарабатывать и приумножать, и теперь готовы были заплатить любые деньги за возможность продлить жизнь как можно дольше – разумеется, сохраняя активность.

Профессор за такие дела никогда не брался. Тогда был создан фонд, ресурсами которого уважаемый Петр Алексеевич, их надежда и светоч, мог в любой момент воспользоваться – для эксперимента или проверки гипотезы. Главное, чтобы в результате ему все же удалось изобрести так называемый «эликсир жизни». Петр Алексеевич поначалу и сам на это надеялся, однако лет пять назад вдруг осознал тщетность всех своих усилий. Способствовал тому случай с одной клиенткой. Ей так хотелось жить, что она готова была даже умереть. И тогда профессор понял, что не там ищет. Не «эликсир жизни» является ключом к избавлению от страха смерти, а «эликсир смерти». Так он в узком кругу называл методику, которую использовал и в случае с Вольским, пока ситуация не вышла из-под контроля. Точнее, из-под иллюзии контроля…

* * *

Ровно сто двадцать пять ботинок 43-го размера, если поставить их встык носок к пятке, составлял периметр одиночной камеры, куда поместили Прохора. Его домашняя ванная была в два раза больше. Воняло нестерпимо. Он старался абстрагироваться. Превозмогая брезгливость, Прохор сел на шконку и уткнул нос в край футболки, чтобы хоть немного отфильтровывать воздух. Он закрыл глаза и стал вспоминать маму.

Прохор всегда спасался детскими воспоминаниями, когда на него нападала хандра. Он почти не помнил маминого лица, все чаще его замещали ее образы на фотографиях. С ней было легко, уютно и весело. Она умела обращать любые промахи и неудачи во что-то важное и полезное. С ней мир имел цвет и значение; жизнь после ее ухода превратилась в кошмарный сон.

После встречи с психотерапевтом на чердаке что-то в нем перещелкнуло, он хотел найти время, чтобы это осознать, прочувствовать, но не успел. И вот теперь, похоже, момент настал. Да, мама так бы и расставила акценты. «Ну наконец-то ты угомонился и сможешь спокойно обо всем подумать, – прозвучал в его голове голос Джулии. – Конечно, можно было поступить иначе. Но какое это теперь имеет значение. Имеем то, что имеем. И главное – умеем этому радоваться. Ура! Мы – беспроигрышные счастливчики…»

– Ма, ну, что это за имя такое? Все детство меня дразнили – порох, или хоррор. Хотя, ладно, хоррор – еще куда ни шло. Ну зачем весь этот выпендреж? Андрей или Саня, да хоть Сережа – меня вполне бы устроило, – спросил он однажды Юлию.

– Что ты! Прохор – потрясающее имя. Оно означает «первопроходец», зачинатель, тот, кто ведет за собой людей… Ты родился, чтобы творить большие и хорошие дела. Я верю в это. Разве может быть иначе?! – воскликнула она.

– М-да. Все мамочки по-любэ втирают своим чадам такие байки, – с кислой миной пробубнил в ответ подросток.

– Ладно – подумав, тихо ответила она. – Так звали моего одноклассника. Он мне нравился. Я ему, видимо, тоже. Потому что, несмотря на подзатыльники от своей мамы, он все время срывал чернобривцы с клумбы у главного входа в школу и дарил мне. Однажды мы играли с бездомной собакой. И вдруг она выбежала на рельсы, где ходили электрички. У нее застряла лапа. Все кричали собаке, чтоб она убегала. И только Прошка пролез через забор и освободил собаке лапу. Она успела убежать, а он – нет. Мы были во втором классе. Я тогда поклялась себе, что никогда его не забуду. И если у меня родится сын – он будет носить его имя.

Прохор смотрел на маму: она улыбалась, хотя из глаз у нее капали слезы.

– Мама-а-а-а… – сын смотрел на Юлию во все глаза. – Вот это история! Что ж ты мне сразу про него не рассказала? Тогда это круто. Я – Прохор!

– Я люблю тебя, – ласково сказала Юля и обняла своего юного любознательного бунтаря.

Из воспоминаний Прохора вернул к жизни громкий лязг засова. На пороге стоял Соболенко. Прохор знал, что он придет. Теперь важно, смогут ли они договориться.

– Ну? – начал Игорь, исподлобья глядя на Прохора.

– Что «ну»? – ответил Прохор.

– Ты мне дятла-то не включай. Говори, какого черта тебе надо? – с напором спросил Соболенко.

Прохор тяжело вздохнул, посмотрел на свои руки.

– Вы не скажете ей, что их нанял я. В общем, мы с Ульяной… подружились. Все изменилось. И я бы не хотел сейчас ничего испортить. То в прошлом было. Понимаете? – примирительным тоном проговорил Прохор.

– А кто тогда их нанял? Инопланетяне?

– Почему? У Ульяны куча врагов, конкурентов. Да мало ли! – парень усмехнулся.

– «Да-мало-ли» – это фамилия? А имя, отчество, год рождения, адрес не подскажешь?! – еле сдерживаясь, воскликнул Соболенко. – Она же по-хорошему предложила все решить там, у вас дома. Ты же притащился сюда. А теперь все – отчеты, рапорт, результаты нужны. Кто виноват? Кого штрафовать, наказывать? Теперь без публичной порки никак, а иначе все начнут, как в 90-е, стрельбой проблемы свои… с мачехами решать.

– Ладно, я вас понял. Давайте, закатывайте меня на зону. Только тогда вместе пойдем. Мне одному скучно будет. Я там никого не знаю, – снова встал в позу Прохор.

– Ничего, познакомишься. Может, еще авторитетом станешь, коли такой борзый. Если уцелеешь. Вот только выкручиваться тебе придется одному. Компанию, извини, я тебе не составлю, – съязвил Соболенко, но в животе у него похолодело.

– Что так? – Прохор перешел в наступление.

– Доказательств у тебя нет. Составы преступлений твои старые, расписаны как пустяшные. Под гражданские штрафы, и баста! Видеозаписи твоих гонок стерты, все шито-крыто, сынок. А свою маляву прибереги. Срать захочешь – пригодится!

Соболенко, достав из кожаной папки, смял и швырнул в лицо Прохора его признание. В котором тот подробно описал все случаи, когда Соболенко брал приличные взятки, закрывая глаза на совершенные Прохором нарушения. Глядя на скомканный листок у себя под ногами, парень усмехнулся:

– Да, правды у вас не найти.

– Что? Правды? Ты даже знаешь такое слово? Вах, не зря столько денег влили в твое образование. Да тебя весь город ненавидит. Ты пешком начни ходить – столько правды о себе узнаешь. Сколько ты людей сбил, покалечил. Да, Ульяна всех подлатала и умаслила бабками. Но калеками они быть не перестали! Молчаливыми, да. Не сиди ты здесь сейчас, гнал бы по улицам Энска… Как знать, может, мы спасаем прямо сейчас чью-то жизнь, держа тебя тут? А?!

Соболенко разошелся не на шутку. Охранник уже пару раз заглядывал в окошко. Но Игорь махал на него рукой, мол, исчезни, работаю.

– Да завязал я с этим, слышишь ты меня?! – вскочив, заорал ему прямо в лицо Прохор. – Завязал, все! Я, может, сам сдохнуть хотел, разбиться, но все никак не получалось…

Прохор отвернулся от некстати накативших слез. Соболенко с шумом выдохнул.

– Ладно, посиди тут еще денька два. Подумай. Думать вообще полезно. А мы поразмыслим, что с тобой делать.

Прохор не шелохнулся. Соболенко махнул рукой и вышел. В коридоре охраннику шепнул, чтоб парню выдали матрац, одеяло и крышку для толчка.

– Кажись, идет на поправку.

– Слушаюсь, – взял под козырек сержант.

Глава 22

Решение

Отказаться от матери – все равно что отказаться от самого факта своего рождения, а стало быть – и от самой жизни. Получается, ровно с того самого момента он будто замер в своем решении жить. Это решение человек, сознательно или нет, может принять когда угодно – да хоть в утробе матери. Не говоря уже о таких потрясениях, как ощущаемое ребенком равнодушие к нему той, которая по природе самого материнства призвана любить. Почему такое происходит с ней самой – тема для отдельного разговора. И у этого, как и у всего на свете, есть причины. Но дети, как правило, не смотрят дальше своих собственных ощущений.

«Стало быть, не она отказалась от меня. А я сам. Круто! Выходит, все эти годы я долбился не в ту дверь. Ларчик, как обычно, просто открывался», – рассуждал Вольский, глядя на остывающий кофе.

– Как вы себя чувствуете? – спросил профессор, предварительно постучав в дверь и тут же приоткрыв ее.

– Как самый обыкновенный «живой труп», – не сводя глаз с постепенно угасающего над чашкой пара, ответил Сергей. Профессор улыбнулся.

– Как раз об этом я и хотел с вами поговорить.

Дрозд потирал руки. Вольский посмотрел на него, жестом пригласил сесть. Он уже знал, что для этого профессору требуется специальное дозволение – таковы правила его воспитания.

– Благодарю, – кивнул профессор и присел на край стула.

«Торопится куда-то», – отметил про себя Сергей.

– Но прежде хочу уточнить, не боитесь ли вы ездить в лифте?

Профессор ждал ответа. Сначала Вольского это удивило, однако он тут же сообразил, к чему ведет Дрозд.

– Вы хотите знать, не страдаю ли я клаустрофобией? – ответил вопросом на вопрос Сергей.

– Именно. Нисколько не сомневался в вашей проницательности!

Вольский отрицательно помотал головой. Петр Алексеевич вздохнул с явным облегчением, даже повеселел.

– Тогда я хотел вам предложить пойти дальше, учитывая все, что мы сегодня выяснили. В традициях уважаемого вами провокативного метода – прожить ритуал смерти. Ведь именно ее вы выбрали тогда… Полагаю, вы уже досконально все проанализировали и в интерпретации не нуждаетесь?

Вольский опять помахал головой. Профессор кивнул:

– Так я и думал. Вы – особенный клиент. КПД нашей с вами работы чрезвычайно высок, мы существенно экономим время и силы на анализ и когнитивные процессы, съедающие большие ресурсы у неподготовленного клиента. Порог освоения новой информации о себе очень низок. Вы готовы к переменам. Время на торги и принятие минимальны. Поэтому я и предлагаю вам сразу следующий этап терапии.

– Вы предлагаете… меня похоронить?

Сергей даже со стула вскочил, чуть не пролив остывший кофе.

– Я это называю – прожить факт своей смерти. Разве не это вы проделываете со своими клиентами, максимально достоверно погружая в сердцевину их травмы?

– Да, но… Того же эффекта можно добиться и симуляцией этого ритуала. Я не раз проводил тренинги, предлагая людям представить свою смерть, похороны…

– Если вы проводили такие симуляции с другими, значит, не раз проходили их сами! Верно? – перебил Вольского профессор. Сергей кивнул в ответ.

– И? Помогло? – улыбнулся своей милейшей улыбкой Петр Алексеевич.

Вольский пару раз прошелся по комнате мимо профессора. Потом остановился и прямо спросил:

– Когда?

Профессор Дрозд посмотрел на свои наручные часы:

– Через два часа.

Вольский расхохотался.

– Профессор, извините, но вы бредите. Подобные вещи так быстро не решаются. Где вы меня закопаете? Здесь, на вашем участке?

– Зачем же! На кладбище, все как полагается, – с улыбкой парировал Петр Алексеевич.

– Вы шутите? На слабо меня берете, да? – прищурившись, недоверчиво спросил Вольский.

Профессор мило улыбнулся и развел руками.

– Сколько лет назад ты принял решение не жить? – неожиданно он перешел на «ты». – Придумал новую версию себя, поверил в нее, заставил поверить других. И все годы это работало. Но ты настоящий, тот самый живой, который все эти годы хочет жить, кричит о жизни, о том, что он существует, – замер тогда. Сегодня мы его нашли и отогрели. Надо идти дальше.

Вольский внимательно посмотрел на профессора. В его глазах он заметил тот же огонь, каким горел и сам, находясь в роли психолога-провокатора, когда видел свет в конце тоннеля. Все, что в тот момент требовалось от клиента, – сделать последние несколько шагов и выйти на свет. Но именно они давались особенно тяжело, в этот момент клиенты проживали сильнейшее сопротивление. Подобное тому, когда младенцу предстоит отправиться в родовые пути, у него возникают последние торги – между этим миром и тем, другим – желанным, но пугающим, неизвестным, но манящим. Путь к нему лежит через испытания.

– Я должен побыть один.

– Разумеется.

Профессор встал. Они снова пожали друг другу руки, уже не столь восторженно, но все так же крепко.

– Леночка подойдет к вам через два часа.

– Конечно, Леночка. Куда ж мы без Леночки?

Профессор улыбнулся, разглядев поднявшееся в Вольском раздражение, а за ним и страх. Да, теперь этот страх считывался невооруженным глазом. «Это хорошо, – подумал Петр Алексеевич, – страх несет в себе заряд энергии, необходимой для реального поступка, для прорыва». В дверях он оглянулся и еще раз посмотрел на напряженную спину Сергея. Ему сейчас предстояло принять серьезное решение: идти на это испытание или нет? Однако на самом деле вопрос сейчас стоял иначе: жить или продолжать прятаться от жизни? Уже самим решением он сделает выбор в пользу жизни или смерти. Но, конечно, профессор не станет ему ничего такого говорить. Предполагая, что Вольский и сам это понимает. Как и то, что любой опыт гораздо ценнее самой красивой теории.

Петр Алексеевич спускался по лестнице и думал о Вольском как о светлой голове, перспективном и талантливом психологе, который в чем-то, быть может, сильнее его самого. Беда в том, что тот вырос без отца. Скорее всего, сейчас Сергей бессознательно «подсядет» по отношению к нему на детско-родительские качели. И, как любой ребенок, будет стараться удовлетворить волю родителя, безотчетно решив, что я хочу, чтобы он согласился на испытание. Но это должно быть абсолютно его истинное желание. Что ж, придется свергать себя с пьедестала «отца».

Вольского между тем, била нервная дрожь. Он залпом допил холодный кофе, на ходу дожевал остывший обед. И тут он услышал с улицы женский смех. Остановился, аккуратно выглянул в окно. И глазам своим не поверил: профессор – этот, как ему казалось, честнейший, прекраснейший, старомодно воспитанный человек, у той самой лавки, не стесняясь и не прячась… целовался с Леночкой! Которая ему в дочки, если не во внучки, годилась!

– Черт возьми, профессор! – тихо воскликнул Вольский. – А как же ваша профессорша?!

Он был совершенно сбит с толку, но и дрожь моментально ушла. Образ идеального профессора лопнул как пузырь. На деле герой оказался обыкновенным похотливым мужиком. Ладно он, Вольский, но профессор! А он так ему верил. В Петре Алексеевиче он бессознательно словил ощущение большой, теплой отцовской руки, за которую хотелось ухватиться. Но вдруг тот превратился в мелкую точку и растворился где-то там, за окном. Сергей почувствовал, что остался совсем один во всей огромной Вселенной.

Один на один с вопросом: быть или не быть.

Вольский знал, что все решения принимаются в подсознании в первые доли секунды. И лишь спустя еще какие-то доли уже других секунд они долетают до сознания, где и превращаются из ощущений в понятное «да» или «нет». Тут важно четко и внятно договориться с собой.

Леночка заметила отскочившего от окна Вольского, доложила:

– Готово!

– Увидел? – уточнил профессор.

– Так точно. Что, опять себя свергали с пьедестала? – усмехнулась она.

– Приятно иметь дело с опытным человеком! – весело отозвался Дрозд.

– Всегда пожалуйста!

– Как, кстати, Леночка, ваша диссертация? – с неподдельным интересом спросил Петр Алексеевич.

– Зависла! Спасибо за рекомендованную литературу. Вы оказались правы, гипотезу надо доработать, там я быстро нашла ее опровержение. Так что она яйца выеденного не стоит. Могли бы сразу сказать… – плохо скрывая досаду, поделилась аспирантка Леночка.

– Да, все-то вы торопитесь. «Окей, гугл» сказать проще, чем пойти в библиотеку, найти нужную книгу, а в ней – опровержение своей гипотезы. Вот то, что ты нырнула в первоисточник, мгновенно отсеяло тебя от огромной массы диванных экспертов. Ты же пишешь научную работу, как может быть иначе? – Петр Алексеевич посмотрел на нее, как на милое дитя.

– Вы, как всегда, правы, Петр Алексеевич. Простите. Я, конечно, сначала расстроилась, но дочитала до конца. Очень интересное исследование. Спасибо!

Поднимаясь по ступеням крыльца, профессор еще раз глянул наверх и увидел Вольского, который стоял у окна и смотрел куда-то вдаль твердо и уверенно. Петр Алексеевич удовлетворенно вздохнул и улыбнулся своим мыслям.

* * *

Соболенко толкнул дверь в «Какаду», стал глазами искать Милу. На сцене ее не было, в зале… И тут у него аж дыхание перехватило – настолько неожиданное и противоречивое женское собрание восседало за одним столиком. Кого угодно он мог представить приятельски воркующей с его Милкой, но не мачеху Прохора. Теперь он совсем не понимал, как себя вести. Соболь пришел сюда, чтобы наконец расслабиться. Но Ульяна возвращала его к проблеме, которую срочно требовалось решить. С другой стороны, может, это шанс? Он расплылся в улыбке, когда понял, что Мила его заметила, и пошел к ней навстречу.

При виде того, как целомудренно Соболенко чмокнул в щечку ее мать, Ева хмуро сдвинула брови. «Ну просто голубки!» – с раздражением подумала она. Девушка не понимала, что напрягает ее в этой ситуации больше всего. Это же типа круто, что нашелся папа. Живет рядом, можно познакомиться и бла-бла-бла. Но кое-что ее злило. Очень злило! Где он был все эти годы? Когда ее дразнили в саду? Когда приходилось отбиваться от подростков? Когда мать заносило от одиночества, и она срывалась на ней – «втихаря родившейся», «всю карьеру ей сломавшей» и «лучше б вообще ее не было!» А сейчас – будто настоящие мама и папа, тогда как она тупо его любовница. И все это «отцовство» – вилами на воде писано. И не надо рассматривать ее нос, глаза и уши, ища сходство, думая, что она ничего не замечает!

– Дядя, я что, похожа на обезьянку в цирке, чтобы так на меня пялиться? Или ты думаешь, я слепая? – с плохо скрываемым раздражением спросила Ева, когда Милу снова волной, теперь уже женского счастья, занесло на сцену, чтобы выдать шансон на а-ля французском. Ева зуб была готова отдать, что этот Соболенко ни слова не расслышал. Но Оля сидела ближе и искренне удивилась.

– Ева, ты что? Так нельзя.

– А с фига ли ему можно вести себя как вздумается, а мне – нет? Да пошли вы все! – Ева резко вскочила из-за стола и побежала к выходу. Оля поспешила за ней, успев что-то шепнуть Соболенко на ухо. Тот нахмурился и пошел за ними. Ульяна развела руками.

– Вы куда? Такая песня!

* * *

– Что? Не поняла, сколько было яблок? – скривившись, врач вслушивалась в трубку мобильного. Наконец, она не выдержала и повернулась к водителю «Скорой помощи».

– Семен, да сделай ты свою шарманку потише! Ни хрена ж не слышно!

Уставший, с трехдневной щетиной, Семен нехотя заглушил радио.

– Только давай быстрее, засыпаю, – отозвался Семен. Она кивнула.

– Итак, было восемь яблок, три съел Петя… что? Пусть Паша, неважно. И сколько осталось? Так, и мама принесла еще четыре, принесла – что это значит? Правильно, плюс. Итак, ответ? Ну, видишь, какой ты молодец, теперь запиши это. Что-что?! Восемь минус три равно пять. Пять плюс четыре равно девять. Запомнил? Все, давай. Потом фотку пришли, русский проверю. Целую… – она дала отбой и откинулась на спинку кресла.

– Как же меня задолбала эта домашка! Веришь, нет – устаю от нее хуже, чем от работы. Э-э-э, Семен! Семен!

Закемаривший на мгновение Семен вздрогнул, открыл глаза и резко вырулил вправо.

– Он что-то говорит! – послышался сзади мужской голос. Она перелезла в салон. Приблизила ухо к губам профессора Дрозда.

– Вольский на кладбище… том. В могиле. Сергей Вольский. Психолог из Москвы. Надо его достать. Кислород сломался… – договорив, он снова вырубился. Врач «Скорой» развела руками.

– Что это на хрен значит?! – воскликнула она. Сидевший рядом санитар, такой же уставший, как вся бригада, совершенно лишенный эмоций, откликнулся:

– Не думай. Просто запиши и передай в диспетчерскую. Пусть они думают. Показатели в норме. Сейчас доставим, передадим. И все – отсыпной на месте!

– Скорее бы… но если дедуля не бредит, как бы тут менты не замаячили… – пробормотала она, набирая СМС-сообщение в чат с диспетчерской. Санитар почти с ненавистью посмотрел на лежащего без сознания профессора.

* * *

Ульяна, впрочем, как и весь зал, аплодировала стоя идущей к их столику Миле.

– А где все? – Мила была неприятно удивлена.

– Ева вдруг вскочила и ушла, они – за ней. Ох уже эти подростки. Вечно у них что-то происходит. Какое счастье, когда весь этот безумный пубертат отпускает. Второй раз в возраст Джульетты – ни за что!

Мила рассмеялась, но в ее глазах была тревога.

– Пошли выйдем, посмотрим, что там происходит, и воздуха глотнем? – предложила она.

– С удовольствием, – ответила Ульяна, и они стали протискиваться среди выкидывающих коленца танцующих.

Ева курила недалеко от крыльца «Какаду», Оля ей что-то вдохновенно рассказывала. На ступенях топтался Соболенко, держа девушек в поле зрения, и говорил по телефону.

– Что, не понял? Да, знаю, конечно, – Соболенко замер. – Не понял… Медленно повтори. Слово в слово.

Выходившая из ресторана Мила увидела, как Игорь вдруг побледнел. Он посмотрел на Олю, потом оглянулся и впился глазами в Милу. Та тревожно-вопросительно вскинула брови.

Соболенко опустил телефон:

– Серега…

– Что?! – вскрикнула Мила.

– Кто? – переспросила Ульяна. К ним уже подошли Ева с Олей. Соболенко бросил на Олю виноватый взгляд, в горле у него запершило, в носу защекотало. Но он взял себя в руки и произнес вслух:

– Вольский. Погиб.

Оля сделала шаг назад, закачала головой, словно не веря, и побежала прочь. В темноту города Энска.

Глава 23

Момент истины

Последний раз Вячеслав столько работал лопатой, когда копал картошку у бабушки в огороде. Ворочаешь эту землю, ворочаешь – кажется, полполя уже готово. Отходишь в сторону и видишь – одна пятая в лучшем случае. Тяжелая работа – земля. Видимо, потому что добрая. Чтобы родить, надо в себе много всего иметь. Это все равно как беременную бабу с места на место перетаскивать. Петруха явно халтурил.

– Что мы копаем? Зачем? – пищал он.

– Сокровища! Что ж еще? – отозвался Вячеслав. У Петрухи загорелись глаза.

– В сундуке? – удивился он.

«Ну чисто ребенок!» – подумал Вячеслав и усмехнулся:

– А как же иначе?

От недостатка кислорода Вольский то и дело проваливался в галлюцинацию. Одну и ту же. Будто он в разрушенном пансионате пытается по полуразвалившейся лестнице залезть на второй этаж. Он очень хотел пробраться к своему окну. Ему казалось, что там с минуты на минуту должна пройти его мама. Он суетился, торопился и срывался. Тер ушибы, лез снова и снова падал. Сергей был вымотан морально и физически, но не мог остановиться. Он боролся изо всех сил. Сбился со счета, сколько раз падал.

Весь мокрый, в крови и ссадинах, трясущимися руками он тянулся к обломку перил. «Только бы не сорваться, только бы… Да!» Сергею удалось ухватиться за ржавый обрубок, подтянуться и перебросить свое тело на площадку второго этажа. Он разрыдался от счастья: смог! Из последних сил, пытаясь успокоить дрожь в руках и ногах, он встал – сначала на колени, потом в полный рост. И увидел свое окно. Во всей этой разрухе только оно сохранилось в целости и сохранности, совсем как тогда, в его детстве. За окном светило солнце, по небу плыли облака. Вдруг створки распахнулись, порыв свежего ветра ворвался внутрь. Сергей с шумом вдохнул его полной грудью и – пришел в сознание.

Он не сразу понял, где он и кто эти две фигуры, склонившиеся над ним.

– Сергей. Все хорошо. Это мы – Вячеслав и Петруха.

Вячеслав протянул Вольскому руку, помог подняться. Сергей оглянулся – вся обшивка его гроба была изодрана. Он по очереди посмотрел на Вячеслава, Петруху и порывисто обнял их обоих. Петруха почему-то начал хихикать.

– Это что, и есть сокровище, которое мы искали? – подвизгивая, спросил он.

Вольский бросил удивленный взгляд на Вячеслава. Тот подмигнул ему и ответил:

– Да, Петруха. Что может быть ценнее жизни?

Трое мужчин вылезли из ямы. Встал вопрос: закапывать ли все обратно? И тут Сергей заметил ангела – скульптуру, которая помогла ему спастись. Он подсветил фонариком надгробный камень, который охранял этот ангел, и у него перехватило дыхание. На камне было выгравировано имя: «Юлия Андреевна Власова (Джу)» и годы жизни. Вольский усмехнулся, глядя на этот сценический псевдоним. Интересно, чья была идея: Прохора или его отца?

Следующее решение созрело мгновенно.

– Закапывать не будем, а вот эту проверить надо! – уверенно сказал Сергей и тут же сам взялся за лопату.

Бродяги переглянулись.

– Сергей, я не совсем понимаю… Там что, тоже кто-то живой лежит? – осторожно спросил Вячеслав.

– А это мы и должны проверить. Заплачу каждому по пять тысяч рублей. За меня. И по пятерке – за эту. По рукам?

Сергей продолжил копать. Желание в буквальном смысле «докопаться» до сути придавало сил.

Вячеслав развел руками.

– Что ж, Петруха, вот и наш шанс, как ты мечтал – увидеть море. А?

Он произнес это с интонацией взрослого, который пытается во что-то вовлечь ребенка. И тоже принялся копать. Петруха вспыхнул от радости при упоминании о море – и работа закипела.

Выкопав половину, Вячеслав остановился передохнуть. Здесь копать было тяжелее. Земля слежавшаяся. Могила явно закопана давно. Им овладевали сомнения: зачем вообще они разоряют старую могилу? С другой стороны – какая ему разница? Они заработают свои деньги и сегодня же вечером смоют с себя эту кладбищенскую пыль в Черном море.

– Ты же знаешь, что делаешь? – тихо спросил Сергея Вячеслав, когда лопата Вольского стукнула о крышку гроба.

– Как никогда!

Вячеслав кивнул:

– Добро. Но надо ускориться. Светает.

Петруха подал Вольскому лом. Сергей стал отдирать с одного угла крышку гроба. «Что он творит? Неужели умом тронулся, пока тут лежал? Могила старая совсем, даже запаха никакого нет. Кого он там хочет найти?» – думал Вячеслав. Но вслух ничего не говорил. Вольский приоткрыл крышку с одного угла, но заглянуть в гроб не удавалось – для этого необходимо откопать его целиком.

– Вячеслав, дай мой мобильный, пожалуйста. Времени нет вскрывать всю крышку, – торопливо проговорил Сергей.

Вячеслав достал из рюкзака смартфон и подал Вольскому. Тот включил фонарик. Велел Петрухе и Вячеславу держать приоткрытым угол крышки гроба, просунул внутрь руку с телефоном и вслепую сделал несколько фото.

Вячеслав и Петруха тут же прильнули к нему с обеих сторон. Вольский, прежде чем открыть фотографии, посмотрел на одного, потом – на другого и провозгласил:

– Момент истины, друзья.

* * *

Отрезок пути от ресторана до моста она совершенно не помнила. Волга дышала умиротворением. Ее мягкий бег завораживал, но успокоения не давал. Оля не понимала, как получилось, что она ничего не почувствовала. Она совершенно точно ощутила бы, случись с ним что-то необратимое. Она была в этом абсолютно уверена.

Ослепляющей вспышкой на полушаге ее остановила мысль: «Может, я просто бесчувственная, неспособная на глубокую, настоящую любовь? Господи! Неужели я не люблю его?!» – не веря самой себе, потрясенно спросила она себя. «Любила бы, почувствовала! А так – брехня одна», – вскинулся откуда-то из глубин ее спинного мозга чей-то странный, по-старушечьи скрипучий голос. Почему-то она сразу вспомнила, по-старушечьи скрипучий. Он напомнил ей бабушку Агафью – мамину маму. Оля запомнила ее едкой старухой, вечно недовольной и запросто позволяющей себе всем подряд говорить в лицо, что она думает. Олю тогда это сильно впечатляло, когда та мочила всех подряд.

Бабушка Агафья не боялась быть плохой. Казалось, ее это даже забавляло. Для самой Оли, которую воспитывали «хорошей» девочкой, говорить, что думаешь, а тем более – чувствуешь, было непозволительной роскошью. Поэтому бабушку Агафью она воспринимала как своего рода супермена, выполняющего невозможные трюки. И тут главное заключалось в том, чтобы самой не попасть в фокус бабушкиного внимания. Обидно было очень. Всегда до слез. Став старше и сильнее, в то время как бабушка Агафья слабела, Оля научилась сдерживать слезы, но легче при этом не становилось. Никто не мог бы сказать язвительнее и больнее, чем бабушка. Умерев физически, она поселилась в Олином подсознании голосом внутреннего «критика», прямого и беспощадного. Но только к себе самой!

– А вдруг это ошибка? – тихо проговорила зареванная Оля. – Вдруг он жив, поэтому я и не почувствовала ничего такого? Не люби я его, что бы я тут делала? Нет, я совершенно точно люблю его, как никого и никогда. И не пошла бы ты, бабушка Агафья, со своими сомнениями куда подальше.

Оля оглянулась и будто только теперь заметила, что стоит на мосту, где буквально несколько часов назад отвлекала незнакомую ей тогда девушку от очевидного желания свести с жизнью счеты. «Не дождетесь. Не буду я топиться. Я жить хочу. Я Вольского хочу! Я знать хочу, где он и с кем. Живой или…»

Она почти убедила себя, что это какая-то нелепая ошибка, что Сергей жив. Она чувствовала в себе пробуждающуюся неведомую силу. Будто она может все, да хоть с того света его достать, главное – действовать, сейчас, быстро. Она побежала, как ей казалось, назад к ресторану. Но чем дальше Оля бежала, тем более незнакомой казалась ей местность. В итоге она совсем заблудилась в этом чужом, странном городе. Она решила поймать такси и выбежала на дорогу, как раз под знак перечеркнутого названия города. «Энску конец!» – расшифровала она для себя этот знак.

Оля старалась быть начеку, но вдруг проснулась от скрипа тормозов. К ее удивлению, было уже светло. Такси остановилось у крыльца ресторана «Какаду». Было ясно, что ни Милы, ни ее приятеля из органов она там не найдет, но других ниточек у нее не было. Ни у кого из тех, кто знал ее Сергея, она не сообразила взять номер телефона. Все произошло слишком спонтанно.

– Долго мы ехали? – спросила Оля, делая онлайн-перевод водителю.

– Минут двадцать. Дороги свободны. Днем бы все сорок заняло, – глотая зевок, ответил таксист. Услышав звук входящего СМС о платеже, он кивнул Оле, и она вышла.

За время короткого сна вся Олина сила и уверенность улетучились. Теперь в груди колючим перекати-полем метался страх. Но одно оставалось логичным и правильным даже для ее «бабушки Агафьи»: она должна знать правду, какой бы трагичной она ни была.

Ресторан был пуст, но бар работал круглосуточно. Оля подошла к стойке. Незнакомый молодой человек чистил кофемашину, то и дело стравливая пар, и, громко чавкая, жевал жвачку. Это напомнило ей, как папа рассказывал, что водители-дальнобойщики так борются со сном. Жуют, поют, разговаривают с кем-то воображаемым…

– Доброе утро, – глухо произнесла Оля. Парень чуть вздрогнул. Видимо, посетители в столь ранний час были редкостью. Он кивнул в ответ:

– Кофе?

– Нет. Мне нужен телефон вашей певицы Милы, – прямо сказала она.

Парень приподнял бровь, оглядел Олю, оценив ее нездешность. И выдал вердикт:

– Мы не даем личные телефоны сотрудников. – Потом помолчал немного и, усмехнувшись, добавил: – особенно Милы.

– Мы с ней подруги. Поверьте, она будет рада слышать меня, – автоматически Оля перешла в режим хорошей девочки.

– Подруги? Что-то я впервые тебя вижу! – Бармен выпустил шипучий пар на волю. Оля, подавляя поднявшееся раздражение, терпеливо ждала, когда он закроет кран.

– Я была здесь вчера вечером, мы вместе ужинали… – продолжила объясняться Оля.

– Ну вот и круто. Я здесь при чем?

Было очевидно, что он просто измывается, тем более что другого развлечения не предвидится ближайшие пару-тройку часов. А тут вдруг такой пассаж.

– Просто дайте ее номер! Вам что, трудно?! – начала заводиться Оля.

Парень оставил кофемашину в покое и участливо наклонился над барной стойкой. В глазах Оли блеснула надежда.

– Я только одного не пойму… Если вы подруги, то какого хрена у тебя нет ее номера? А? Не сходится, детка!

Бармен подмигнул ей и принялся мыть стаканы.

– Мы вчера познакомились, я не успела…

– Вчера? И уже подруги? – перебил бармен. – Откуда ты такая скорая? Из Москвы, по ходу?

Олю уже переполняла ярость. Она смотрела на него, готовая разорвать, чем забавляла его еще сильнее.

– Ты дашь мне ее номер или нет? – тихо, отбросив все формы и интонации вежливости, спросила она. Бармен завис, смакуя идущую от нее энергию. Его глаза горели. Он усмехнулся и полушепотом произнес:

– Детка, тебя мамочка не учила быть вежливой?

Оле показалось, что она видит себя со стороны, как в кино. Одним рывком перемахнув через барную стойку, она схватила парня за рубашку. Ничего подобного никогда она не делала в своей жизни. Даже в детстве ни с кем не дралась. И потому любила смотреть, как дерутся другие. Бесстрашные и свободные выражать свою ярость, нарушая чужие границы и плюя на наказание родителей за порванные шмотки.

Она мочалила бармена за волосы, впилась зубами в шею. Он только успевал ее от себя отдирать. Полетели на пол, разбиваясь вдребезги, стаканы и чашки. А это, на минуточку, минус из его зарплаты, орал ей он, а также то, что она дура ненормальная, что он пошутил и ей надо в психушку, лечиться. Наконец, освободившись от цепких Олиных рук, бармен перепрыгнул через стойку, так что оба снова оказались по разные стороны, но поменявшись местами. «Бабушка Агафья» ликовала и аплодировала стоя.

Оля взяла уцелевшую чистую чашку, поставила ее под краник, изливающий ароматный горячий кофе: вот в чем она сейчас очень нуждалась. С вызовом глядя на бармена, дождалась, когда чашка наполнится до краев, и вышла из-за стойки в зал. Тут из подсобки появился сонный охранник Димон.

– Федька, ты погром учинил или меня со сна глюкануло? – спросил он зычным голосом, протирая глаза.

– Со сна, – не поворачиваясь, ответил бармен. Оля замерла при виде охранника – вчера она точно его видела. Димон тоже навел на нее резкость и удивился.

– А ты че тут с утра пораньше? Ты ж вроде с Милкой уходила. Забыла что?

Это был Олин триумф. Она победно оглянулась на бармена Федьку, смерила его взглядом сверху вниз.

– Забыла. Номер телефона записать ее забыла. А очень надо. Ждет она меня.

– Дак, записывай, че. Коли ждет. Да, Федька?

– Кофе за счет заведения как первому посетителю. А вот за посуду заплатить надо, – упустив свой козырь, стал торговаться Федор, наблюдая, как Оля записывает в телефон номер Милы.

– Нет проблем! Через Милу передам.

Словно супергерой в боевиках, за которым раздаются взрывы и полыхает пожарище, Оля победным шагом пошла на выход. На обтянутой джинсой пятой точке она ощущала жаркий, похотливый взгляд двух пар мужских глаз. Не оглядываясь, Оля согнула руку в локте и подняла средний палец вверх. Этот жест был явно адресован бармену, но усмехнулись оба.

Глава 24

Воскресение

Вольский открыл фото и стал хохотать, как безумный, откинувшись назад на земляной отвал.

– Что такое? А ну, дай.

Вячеслав давно не испытывал такого любопытства. Он выхватил из рук Сергея мобильный. Гроб на фото был совершенно пуст. Богатая внутренняя отделка лишь заплесневела местами.

– Но что это? Почему? Как ты понял? И что… что, святые угодники, все это значит?! – недоумевал Вячеслав.

– Расскажу. Обещаю, но сейчас давай быстрее вернем все на место, – вытирая выступившие от смеха слезы, сказал Сергей. Он был потрясен не меньше Вячеслава, но дело надо было закончить.

– Мою могилу оставим отрытой, пусть думают, что свежая земля под ангелом отсыпана с нее. Поторопимся, друзья. Скоро сторож, если он не с похмелья, пойдет на обход.

И мужчины принялись быстро закапывать пустую могилу Юлии Власовой.

* * *

Первым делом Соболенко рванул к профессору. Тот еще находился в критическом состоянии, в реанимации. Ему позволили посмотреть на Дрозда только через стекло.

– Прогнозировать что-либо рано. Жду результаты анализов. Пока стабилен. Но без иллюзий – все-таки возраст, – коротко, без лишних слов на латыни, доложил обстановку доктор и попросил: – Ты это, отпусти уже ребят со «Скорой», устали они очень.

Соболенко кивнул и пошел через приемный покой на улицу. Вся бригада дрыхла без задних ног, каждый на своем рабочем месте. Водителя Соболенко решил пока не трогать, все-таки еще машину вести. Растормошил докторшу. Та, привычная к перехвату короткого сна где придется, быстро включилась в происходящее. Как только открыла глаза и увидела Соболенко, сразу воскликнула:

– Ну наконец-то!

Соболенко представился и попросил подробно сообщить все детали.

– Кладбищенский сторож вызвал «Скорую». Сказал, мужчине стало плохо, попросил воды. Пока он за ней бегал, тот отключился.

– Кладбищенский?! – Соболенко вскинулся. – Уверена?! – он смотрел на докторшу во все глаза. Та глянула на него как на ненормального, усмехнулась:

– В диспетчерскую позвони. Если не веришь, что мы приняли его на кладбище от кладбищенского сторожа!

– Понял. Извини… Значит, так. Вы все на сегодня свободны. В ближайшие пару недель никуда не выезжайте, вдруг понадобитесь.

Докторша усмехнулась.

– Слушаюсь и повинуюсь.

Но ее сарказма Соболенко даже не заметил – он уже торопливо шел к своей машине и на ходу кому-то звонил.

Игорь был не на шутку встревожен. Он знал об экспериментах профессора на кладбище. Знал также, что тот писал на эту тему монографию. Однако несколько лет назад информация просочилась в прессу, был большой для их города скандал. Тогда-то они и познакомились.

В ту пору Соболенко разводился, первую жену его дюже клинило, житья не давала. Профессор с ней поработал, и все стало вполне сносно. Развод состоялся, он вскоре женился снова. Несколько раз профессор намекал, что неплохо бы и с ним самим поработать, но Соболенко все увиливал. Тогда Игорю удалось «отмазать» Дрозда, но с клятвенным обещанием – никаких больше кладбищ. Вследствие чего работа профессора застопорилась. Однако с появлением такого интересного клиента, как Вольский, профессор не смог устоять, поскольку этот метод идеально подходил к его случаю. Да и материал получался интереснейший. Он писал теперь день и ночь. Видимо, этот перегруз, эмоциональный и физический, и стал причиной сбоя.

Без труда Соболенко нашел раскопанную могилу, земля из которой была отвалена аж под памятник Юлии Власовой. Тот стоял без оградки. Это было настоятельное решение ее мужа. При жизни он держал ее в золотой клетке, а после смерти будто отпустил на волю. Воистину, люди сами не знают, что творят. Памятник самому Власову, также открытый, Ульяна поставила рядом.

Перепуганный сторож кладбища мычал что-то нечленораздельное; общий смысл его оправданий был таков: он не смыкал глаз, усердно охраняя пристанища умерших, и как такое вообще возможно, он не понимал. С директором кладбища Соболенко решил разобраться позже. После того как поговорит с Дроздом. Не хотел он раньше времени раздувать из этой истории скандал.

Прежде всего надо было выяснить, жив Вольский или нет. Он взял у сторожа лом и лопату. Вдвоем они без труда откопал присыпанный гроб. Прежде чем его открыть, попросил сторожа принести ему сигарет из машины – хотел сначала увидеть содержимое сам, без свидетелей. Когда сторож скрылся из виду, Соболенко с колотящимся сердцем и трясущимися руками, опасаясь увидеть там друга, приподнял крышку. Гроб был пуст. Внутри валялся кислородный баллон.

– Твою ж мать!

Оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, он пошел на должностное преступление – достал из гроба баллон и спрятал его в ближайших кустах. Сторож подошел с сигаретами. Оба молча затянулись. Сторож кивнул на гроб: мол, что там? Соболенко неопределенно пожал плечами и покачал головой. Что это может значить, сторож уточнять не стал. Потому как его дело маленькое – следить за порядком. С беспорядком пусть полиция разбирается.

* * *

Вячеслав, затаив дыхание, выслушал рассказ Вольского.

– Сергей, ты даже не представляешь, насколько это сильно, нетривиально, за гранью. А главное, в этом есть смысл! Его-то я и ищу последние годы, выбрав бродяжничество… Понимаешь, я перестал чувствовать себя живым, точнее – я не успевал жить. Жизнь – штука неторопливая, медитативная. Гоняясь за призрачными регалиями, как когда-то за оценками в школе, мы упускаем саму суть: зачем мы все это делаем? Я решил, что набегался. Все оставил и пошел жить. Ты же, чтобы начать жить, решил умереть.

Вячеслав и Вольский засмеялись. Они стояли втроем у забегаловки, где Вольский, как с голодного мыса, уплетал с нечеловеческим аппетитом обычную копеечную шаурму.

– Господь Всемогущий, ничего вкуснее в жизни не ел! – воскликнул Сергей, и все, включая Петруху, снова засмеялись.

В ближайшем банкомате Вольский снял наличку и от души отблагодарил своих спасителей за проделанную работу. При виде денег Петруха завизжал от восторга, как поросенок.

– Куда вы теперь? – прощаясь, спросил Сергей.

Вячеслав вздохнул, посмотрел на счастливого Петруху и ответил

– Сейчас в ближайший мотель. Отмоемся, приведем себя в порядок. И первым же рейсом махнем куда-нибудь на юг, к морю.

– Отличный план! – воскликнул Вольский.

– А ты? – вдруг подал голос Петруха.

– Есть одно незаконченное дельце. Начну с него, – подмигнул в ответ Сергей.

Они попрощались, как родные. Пожали друг другу руки, обнялись. Свой мобильный Вольский забирать отказался – сказал, что хочет иметь возможность иногда им позвонить.

Сергея наполняло ощущение свободы и желание жить. Он принадлежал сам себе, мир казался огромным. И было в нем много тихой радости и наслаждения. Он стоял перед разрушенным пансионатом и вдруг почувствовал, что благодарен ему – этому месту, ставшему для него когда-то домом.

Ржавая лестница, которая вела на его этаж, не выглядела сейчас непреодолимым препятствием. Сам пансионат, словно чувствуя исходящую от Сергея любовь, предлагал ему воспользоваться каждым выступом и торчащей арматурой. Так, во всяком случаем, ему казалось.

И вот он перед своим окном. От него, как и от всего здания, почти ничего не осталось. Облупившаяся краска, сорванная с петель ставня. Но это было оно. То самое. Сердце Сергея колотилось. Он медленно подошел к окну. Посмотрел вниз, прислушиваясь к своим ощущениям. Он не чувствовал прежней боли. Внутри все было спокойно. Сергей подумал о матери, и она представилась ему любящей, улыбающейся. Он простил ее. Вот прямо здесь и сейчас. И себя. За все эти годы самобичевания и бега от себя самого, когда-то упорно дежурившего у этого окна, разрываемого страхом и надеждой.

Он посмотрел за окно еще раз и… не поверил своим глазам. По улице шла Оля. Его Оля. Ошибки быть не может. Это она, совершенно точно она!

– Оля? О-о-оля-я-я! – заорал потрясенный и счастливый Вольский.

Оля остановилась. Осмотрелась по сторонам. Она сразу узнала его голос.

– Вольски-и-ий!

Как в далеком детстве Сергей летел вниз, через две ступеньки сразу. Выбежал наружу и помчался к ней. Она рыдала и смеялась. Он обнял ее жадно, соскучившись. Потом взял в свои ладони ее лицо и долго-долго смотрел в глаза. Прямо. Из души в душу. Он узнавал и не узнавал ее одновременно. Что-то в ней сильно переменилось, раскрылось, расцвело. И ему нравилось это новое, он чувствовал ее силу и свободу, так же как и свою. Они не то повзрослели, не то проснулись. А скорее – и то и другое сразу.

– Я тебя нашел, – сказал он.

– А я тебя.

У обоих глаза были полны слез, но они смеялись и все никак не могли остановиться. Им так много надо было друг другу рассказать, что слова теряли какое-либо значение. Они видели и чувствовали гораздо больше.

Остановились они в одном и том же отеле. Их номера оказались на разных этажах, но один под другим! Решили снять новый – их, общий. Самый лучший, и главное – с чистого листа.

До кровати так и не дошли. Трясло обоих, словно они пересекли в одиночку пустыню и встретились, наконец, в оазисе, где есть вода и прохлада. Ни он, ни она не знали прежде такой близости. Их тела растворились, словно став единым энергетическим сгустком.

– Теперь я знаю, что такое нирвана, – пробормотал Сергей, отдышавшись. Она засмеялась – открыто, заливисто, счастливо.

Струи горячего душа смывали с их тел следы пережитого опыта, о котором они, конечно, расскажут друг другу, но потом. Потом они будут удивляться, недоумевать и открывать друг друга заново. А сейчас надо напитаться, насладиться еще и еще, растворяясь друг в друге.

– Восставший из ада и ангел-спаситель – нормальная парочка, – резюмировала Ева, когда Вольский и Оля появились на пороге их квартиры. – Только не говори, что ты меня не помнишь. – Ева посмотрела на Вольского, перевела взгляд на Олю. – А ты меня забыла?

– Ни за что! – ответила за обоих Оля.

В коридор вышла заспанная Мила, следом показалась Ульяна. На ней была надета подростковая Евина пижама в розовых фламинго. Вольский громко рассмеялся. Ульяна, улыбаясь, повернулась вокруг своей оси, демонстрируя собственное преображение.

– Такое возможно только в Энске, – заключил он.

В эту секунду в дверь позвонили. Ева, стоявшая ближе всех, вздрогнула.

– Кажется, я знаю, кто это, – нахмурилась она, но открыла.

При виде живого Вольского он прислонился к дверному косяку и покачал головой. Потом с огромным облегчением выдохнул, продолжая тем не менее изучать Сергея исподлобья:

– Ну ты, Вольский, и сука.

Раскинув руки, тот уже шел навстречу другу-следователю:

– И я чертовски рад тебя видеть.

Друзья обнялись.

– Надо поговорить, – сказал Соболенко на ухо Сергею. Вольский кивнул в ответ.

– Мил, поставь чайник. Попьем все чай-кофе, а? – предложил следователь. Ему очень хотелось остаться с Вольским один на один.

– А «здрасьте» у вас не принято говорить? – процедила Ева. – Раскомандовался тут…

И скрылась за дверью своей комнаты.

– Здрасьте! – крикнул ей вслед Соболенко. Все понимающе переглянулись.

Вольский упреждающим жестом остановил друга, приготовившегося утащить его на мужской тет-а-тет.

– Подожди, сначала я должен всем кое-что показать, – серьезно сказал он. Хлопнул себя по карману.

– А, черт! Дай мобильный, – попросил он Олю, забыв, что он по-прежнему без телефона.

Пока Мила ставила чайник, уточняла, кто что и с чем будет, Сергей зашел на свою почту, куда отправил фото, на всякий случай удалив его из памяти своего мобильного, прежде чем вернуть Вячеславу и Петрухе.

– Смотрите!

Сергей вытянул вперед руку с мобильным. Все посмотрели на фото пустого гроба, но ничего не поняли.

Соболь нахмурился.

– Один такой я сегодня уже видел, со странным артефактом внутри, – проговорил он, выразительно взглянув на Сергея.

– Вот черт! – спохватился Вольский. – Как я затупил.

– Релакс. Я все прибрал. Но ты, конечно, гад! Дрозд все еще в реанимации, его ввели в искусственную кому.

Услышав это, Сергей, к удивлению Соболенко, улыбнулся.

– Ему это понравится, когда он узнает, – заметил он.

– Для начала ему бы очухаться не мешало! – возмутился Соболенко.

– Девочки, кто-нибудь что-нибудь понимает из разговора этих двух сумасшедших? – нахмурилась Мила, в точности повторяя недавние интонации своей дочери.

Вольский обвел присутствующих внимательным взглядом.

– А теперь внимание. Юлия Власова жива. Вероятно. Это фото ее гроба.

– Что?! – воскликнули Ульяна и Мила в один голос. И в тот же момент, гонимая любопытством, на кухню вышла Ева.

– Весело тут у вас, – сказала она, наливая себе стакан воды.

– Обхохочешься… – хмуро парировала Ульяна. – Можно посмотреть?

Ульяна протянула руку к телефону, чтобы лучше рассмотреть фото.

Оля, не понимая, о ком идет речь, только удивленно вскинула брови и с восхищением смотрела на своего мужчину. Соболенко завис, внимательно глядя на друга. Его натренированные годами следственной службы мозги на бешеной скорости складывали два и два и извлекали корень одновременно.

Первое, о чем подумалось, – Прохор! Это круто все меняло в жизни Прохора, Ульяны и, как знать, вероятно, всего Энска. Ведь Власовы – крупные работодатели и налогоплательщики. Как это скажется на всех? Хотя хрен с ними со всеми! Если все это правда и покойная Власова на самом деле жива – в его руках такой козырь, что он им перебьет все, что этот мелкий сучонок себе нафантазировал в его адрес. Все это за доли секунды пронеслось в голове Соболенко. Все-таки и о своей шкуре иногда нужно думать. Начальник недвусмысленно дал понять: не уймет он Власова-младшего, писать ему заявление «по собственному желанию». А ему нельзя, он теперь многодетный отец!

– То есть?.. Давай свой расклад! – взволнованно проговорил Соболенко.

– Юлия Власова… Милая, – Вольский остановился, глянув на Олю, – чтобы ты понимала, это…

– Это покойная жена моего покойного мужа, – подхватила Ульяна.

Оля сочувственно на нее посмотрела. Ульяна пожала плечами:

– Прошлые дела.

– Понятно.

– Итак, Юлия Власова мечтала быть актрисой, петь, но муж не готов был ею делиться, и любые попытки «публичного обнажения» пресекал. Оставив ей только домашние концерты. Я видел фотки этих концертов. На них она буквально светится счастьем. Видно, что это действительно ее призвание. В итоге, не имея возможности жить и проявлять себя так, как ей на самом деле хочется, она заболевает раком. То есть бессознательно она выбирает смерть вместо жизни вопреки себе.

Оля многозначительно посмотрела на Еву, та в ответ лишь усмехнулась. Мила заметила этот обмен взглядами и вопросительно округлила глаза. Но Оля снова направила все свое внимание на Сергея.

– Как я понимаю, поиск способа лечения выводит ее на одного местного профессора-психотерапевта. Наши методики с ним в основе своей схожи, но есть у него один метод… Как бы это точнее сказать? Радикальный. Однако в данном конкретном случае они использовали его не как способ лечения, а как возможность для птички выпорхнуть из золотой клетки.

– Это как? – не поняла Оля. Услышанное очень в ней отозвалось и потому на мгновение сознание затуманилось. Она вспомнила свою золотую клетку – родительской опеки, из которой, как ей теперь было совершенно очевидно, она вырвалась окончательно и бесповоротно.

Все слушали Сергея, затаив дыхание.

– Ее хоронят, но… с баллоном кислорода в гробу.

– Что?! – ахнули все. Но особенно удивилась Ульяна.

– Этот профессор сам, а скорее всего – с помощниками, ночью после похорон извлекают покойницу. И она отчаливает – жить. Новой жизнью.

Потрясенный Соболенко смотрел на Сергея смеющимися глазами.

– И когда ты это понял? Не отвечай. Мне даже думать об этом страшно.

Вольский улыбнулся.

– Назовем это следственным экспериментом, – заметил он.

Соболенко поднял указательный палец.

– В точку! – потирая руки, воскликнул он.

– Ахренеть, – резюмировала Ева.

– А ведь ты, возможно, прав, – задумчиво проговорила Мила, как будто что-то вспомнив. – Мы с Джу брали уроки вокала у одного и того же педагога. Она ходила на них «под прикрытием» – так она это называла. Поскольку они с мужем частенько бывали в «Какаду», Джу мне чисто по-женски все рассказала, но по секрету, чтоб я случайно не проболталась. Когда мы на вокале пересекались, я ее то и дело спрашивала: а сейчас ты как будто где? А она – то на маникюре, то у стоматолога…

Теперь настала очередь удивляться Соболенко.

– А почему ты мне это не рассказывала? – возмутился он.

Мила пожала плечами:

– Я и думать забыла… Да ты и не спрашивал, – развела она руками.

– Что ж, вот и свидетель у твоей гипотезы, считай, есть, – заметил Соболь.

И потом, снова сложив два и два, воскликнул:

– Вольский, я говорил, что люблю тебя и чертовски рад твоему возвращению с того света?

Друзья обнялись. Ульяна тихо спросила:

– Прохор знает?

– Пока никто не знает. И я попросил бы вас всех никому ничего не говорить. Это всего лишь гипотеза. Жива ли она по сей день? И где находится? Под каким именем? Предстоит выяснить. Если информация разлетится, это может помешать расследованию. А для него теперь есть все основания.

– Я первая должна быть в курсе всех новостей, – заявила Ульяна своим привычным железно-деловым тоном

«Протрезвела», – подумал Соболенко, расслышав знакомые интонации, а вслух проговорил:

– Конечно. Думаю, тут и ваша помощь понадобится.

Довольная Ульяна кивнула.

– Как он там, кстати?

– Прохор? Мне кажется, ему все это исключительно на пользу, – уверенно ответил Соболенко. Ульяна посмотрела на него, потом на Вольского. Соболенко незаметно ущипнул Сергея, и тот одобрительно кивнул головой, соглашаясь со словами друга.

Пронзительно засвистел закипевший чайник.

* * *

Соболенко запустил фотографию «покойной» Юлии Власовой пока что во внутренний розыск. Он понимал, что дело очень резонансное и может повернуться в непонятную сторону. Поэтому докладывать о нем, не обладая исчерпывающей информацией, рано. Ключевым вопросом было: жива ли Власова?

Ответ не заставил себя ждать.

– Была Юлия Власова – стала Джулия Пигасова, отчество то же самое. Жива и с виду вполне здорова, служит в Питерском театре… Но так сразу и не узнать – перекрасилась, постриглась.

Соболенко кинул на стол перед Вольским несколько напечатанных фотографий. Они сидели в рабочем кабинете следователя. Вольский рассмотрел их внимательно. Потом откинулся на спинку стула и потрясенно поднял взгляд на друга.

– Ай да профессор, ай да сукин сын! – воскликнул Сергей и снова схватил фотографии. – И все-таки лучше проверить. Вдруг не она? А просто похожа? Спросить бы все напрямую у Дрозда…

– Это можно. Звонили из больницы. Он в сознании. Сейчас поеду к нему, хочешь со мной?

Вольский вскочил.

– Он еще спрашивает! Конечно. Только можно я первый с ним поговорю?

Соболенко пару секунд молчал, соображая.

– Ладно, тогда ты давай сейчас к нему. Я предупрежу, чтоб тебя пустили. А я тут кое-что закончу.

– Давно он так? – тихо спросил Соболенко у охранника. Тот пожал плечами.

Следователь глядел на Прохора, сидящего с закрытыми глазами в позе лотоса, в глазок одиночной камеры.

– Но не буянит, как в первый день. Тихо.

– Это хорошо, – сказал Соболенко и кивнул на дверь. Охранник отомкнул замок. Игорь вошел, но Прохор даже не шелохнулся.

Соболенко усмехнулся.

– Эй, йог, или кто ты там? Разговор есть.

Прохор продолжал его игнорировать.

– Ладно. Можно и так. Только не говори потом, что ты не слышал. Твоя мать жива.

Парень резко открыл глаза. Соболенко улыбнулся.

– Так-то лучше.

Он достал из внутреннего кармана пиджака фотографии и протянул их Прохору. Тот хотел встать, но затекшие ноги не слушались, и он упал со шконки на пол.

– Вот тебе и урок, сынок, во всем надо знать меру, – назидательно протянул Соболенко и присел рядом с ним на корточки. Полулежа, Прохор выдернул из его руки фотографии. Жадно посмотрел на одну, другую и затем поднял разочарованный взгляд на следователя.

– Что за развод? – хриплым после долгого молчания голосом спросил он.

– В том-то и дело – развод! Твоя мать всех развела. И батю твоего, и тебя, и вообще всех…

* * *

– Вся наша жизнь, когда мы смотрим на нее с позиции наблюдателя, – сплошная неопределенность Шредингера. Другое дело – жизнь с позиции того самого кота…

Профессор Дрозд говорил медленно, физически он еще был слаб, но сознание его было трезвым и ясным.

– Ты в курсе, что они вводили меня в искусственную кому?

Вольский кивнул в ответ.

– И как оно там? – спросил он.

– Ты знаешь, неплохо. Спокойно. Закольцованная картинка – белый коридор, все двери распахнуты, кроме одной. Она дразнила мое любопытство. Я предполагаю, что за ней находится, равно как и то, что обратно из нее хода нету.

– Вы о смерти? – уточнил Вольский. Он внимательно слушал профессора, боясь что-либо пропустить или не понять.

– О ней самой, голубчик, о ней. Прости, что подвел. Но ты справился. И вижу по глазам, по голосу слышу – взял по максимуму?

Вопрос был, очевидно, риторическим, но Вольский снова кивнул в ответ.

– Я благодарен судьбе, что она привела тебя ко мне. Я очень тебя ждал. После Джулии работа над монографией повисла, и вдруг такой прорыв!

У Вольского аж перехватило дыхание.

– После Джулии? Вы о Юлии Власовой? – переспросил он.

Дрозд кивнул и закашлялся, повернул голову в сторону столика, где стояла пластиковая бутылка воды и стакан. Вольский налил воды и помог профессору сделать пару глотков.

– Джу победила рак? – осторожно, но прямо спросил Сергей. Профессор бросил на него пронзительный взгляд, глаза его хитро улыбались, в них читались удивление и восхищение.

– Я в тебе не ошибся, – удовлетворенно произнес он. Вольский улыбнулся: значит, его предположение оказалось верным.

– Но как вам удалось констатировать смерть? Ведь тут речь шла не только о психотерапевтической провокации выбора жизни или смерти?

Профессор вздохнул:

– С такой идеей она пришла ко мне на следующий день после того, как я предложил ей этот метод терапии. Она не желала выздоровления при условии, что ее жизнь останется прежней. Ей хотелось вырваться на свободу. Этой свободой ее подсознанию казалась смерть, поэтому оно запустило болезнь. Но Джулия придумала, как сделать смерть дверью в новую жизнь. Это было рискованно, за гранью закона. Но, как говорил профессор Наум Балабан[1], «каждый имеет право на спасение». Джулия – удивительно гармоничная женщина. Я не знаю, где она, как живет, чем занимается. Таков был наш с ней уговор. Но уверен в одном – она жива и снимки ее чисты: опухоли больше нет.

– Наум Балабан? Вы намекаете, что ей дали так называемый яд «Ромео и Джульетты», которым он спасал своих пациентов во время войны?

Профессор улыбнулся.

– Мой мальчик, ты не перестаешь меня радовать.

Дрозд не ответил прямо ни на один его вопрос, это было правильно и понятно Сергею, как и то, что все ответы являлись утвердительными.

– Невероятно! То есть очнулась она уже в гробу, где дышала через кислородный баллон, пока вы ее не откопали.

– В теории звучит складно, но, как ты уже убедился, не всегда все идет по плану. Иногда мы оказываемся готовы к большему скачку осознанности, чем казалось. Рептильный мозг ищет стабильной безопасности, его задача – выжить. Наше сознание жаждет нового. Ему уже неинтересны комнаты, двери которых открыты, а содержание изучено и понято. Каков был твой ключевой инсайт?

Вольский задумался:

– Я осознал силу, которая стоит за выбором. Чтобы его сделать, не нужно никаких специальных условий. Это только мое решение. Если выбор сделан, а подсознание к нему не подключается, значит, что-то ему мешает. Надо это найти и изменить. Или, как было в моем случае – изменить сам выбор, осознав или приняв то, что служило препятствием в подсознании.

– Неплохо. Давай на примерах.

– Я сознательно решил отказаться от своих корней, своего детства, по сути – от себя самого, потому что все это мне казалось ущербным, лишенным любви. Но главное заключалось в том, что, как я думал, от меня отказалась мать, а до нее – отец. Отказались от меня мои создатели, отказался от себя и я. Перечеркнул все переездом из Энска в Москву и начал с нуля, из пустоты лепить себя нового, мною самим придуманного, иллюзорно-умозрительного. Так я продержался восемнадцать лет и внешне даже преуспел. Но потом в мою жизнь вошла женщина, а с ней и вопрос создания семьи. А это – резкий откат к корням, к вероятности создания себе подобного, которому мне нечего предложить в плане родовой духовности. И я сбежал. Волею судьбы – но теперь, как понимаю, моего бессознательного выбора – сюда, к своему источнику. И весь новый «я» стал быстро сыпаться, как замок из песка. Пока, ведомый вами, не обнаружил, что не мама от меня отказалась, а я от нее. Она не оправдала моих ожиданий, и я отвернулся от нее. И вот бродяги, такие же выброшенные из жизни, как и я, оказались единственными, кто смог помочь мне выбраться с того света. Это два бомжика, я познакомился с ними в заброшенном пансионате, где прошло мое детство. Они и этот пансионат – словно я сам. Но есть в нем одно живое окно. Когда-то за ним я видел маму, а утром после воскрешения я увидел в нем мою любимую. Она преодолела все свои страхи, родительские запреты и приехала сюда, чтобы найти меня.

Я понимаю теперь, что все наше движение друг к другу стало возможным через путь к себе. Я нашел себя, она – себя, и в этот момент мы увидели друг друга. Другой не может стать для нас спасением, если мы не решим спасти себя сами. Я хотел, чтобы мама забрала меня из пансионата, была со мною рядом. Но в действительности сам выбрал его для себя. Сам сделал все, чтобы остаться в нем. Цеплялся за мать, игнорируя ее просьбы и запреты. Я декларировал свою зависимость от нее, не желая видеть, что она не может дать мне то, в чем я нуждался. Свою любовь и внимание. Их не было у нее самой. Все это я мог взять в пансионате, который меня оберегал, кормил и по-своему любил. Но я его даже не замечал. Как не замечал себя самого – настоящего. Я сейчас понял, что отрезал себя от рода задолго до Москвы – в тот день, когда отказался от матери, – от того единственного, что знал о себе.

– Что ж, прекрасно, Сергей. Ты – мой лучший клиент. Тебе рано умирать: боюсь, очень много «дверей» тебе еще предстоит открыть, – проговорил профессор, внимательно слушавший Сергея. – Мне же – самое время.

Вольский быстро глянул на Петра Алексеевича – не ослышался ли он?

– Леночку я уже предупредил. Она передаст тебе все наработки по моей монографии. Свой кейс ты хорошо сейчас разобрал. Единственное – в монографии, как ты знаешь, приветствуется научный язык изложения.

– Петр Алексеевич, я ничего не понимаю. О чем вы?

Вольский вскочил со стула: на самом деле он все прекрасно понял, но отказывался верить, к чему клонит профессор.

– Сереженька, голубчик, чтобы закончить монографию, я должен открыть последнюю дверь. Я – практик до мозга костей. Теоретическими гипотезами и умозаключениями тут не обойтись. Сократу, как ты помнишь, помог яд. Я же выбираю переход через глубокую медитацию, в которой планирую отыскать и открыть эту дверь. Если мне это удастся – завтра на рассвете констатируют мою смерть. Это будет еще один твой кейс. Соответствующую аудиозапись я уже сделал и переслал Леночке, она вручит тебе ее вместе с файлом монографии.

– То есть вы все уже решили? – с сожалением, но принятием неизбежного спросил Сергей. Профессор утвердительно прикрыл глаза.

– У меня к тебе будет одна просьба: попроси полицию меня сегодня не беспокоить. Как я понимаю, им уже сообщили о том, что я в сознании.

Вольский кивнул. Пожал профессору руку на прощание. Он не сомневался, что у профессора все получится, и в связи с этим ощущал легкую грусть и исследовательское любопытство одновременно. Это были совсем новые, удивительные чувства. Он понимал, что сейчас прощается с физическим телом Петра Алексеевича, однако как с личностью – мыслителем и аналитиком – ему еще предстоит познакомиться, изучая его наработки.

И как знать, к чему они приведут Сергея?

Глава 25

Живая жизнь

После разговора с Соболенко Прохор попросил встречи с Вольским, который подтвердил все, что следователь сообщил ему о матери.

– Одного не могу понять: почему она мне не сказала? Я бы ее не выдал!

Было очевидно, что самолюбие Прохора задето. Вольский развел руками.

– С того света еще никто не возвращался… Видимо, и она решила не нарушать традиции. А по-хорошему, дружище, ты сам должен у нее все спросить. Понимаешь?

Прохор посмотрел на Вольского очень по-взрослому. И тому стало ясно, что это сейчас единственное, о чем парень думает и мечтает. Для себя же Сергей отметил, что, как ни крути, а заключение подействовало на Прохора терапевтически. Оно стало той самой «поркой», которую он бессознательно искал, желая быть «как все» и понимать границы дозволенного.

– Ведь это же ваших рук дело, да? Нашим бы и в голову такое не пришло… – хитро прищурив глаза, задал он, наконец, вопрос, ради которого, собственно, и просил встречи с Вольским. – Как вы докопались до истины?

– Не поверишь – буквально. Но это единственное, что могу тебе сказать. Остальное – увы – профессиональная тайна. И да, кстати, Энск – моя родина. Это к вопросу про «наших».

Вольский подмигнул Прохору, и тот оценил ловкость, с которой психолог увернулся от всех его вопросов. Но на душе у парня явно полегчало. Он понял главное – мама действительно жива! Он не сомневался, что полицейские зачем-то решили взять его на понт. Но Вольскому он верил. Пожалуй, он – единственный, кто за все эти годы сказал ему всю правду в лицо. О нем самом, о его жизни. Его страхах, ошибках и боли. Раньше это умела делать только мама. Мама… С момента «смерти» любое упоминание о ней вызывало у Прохора ощущение черной дыры, из которой сначала сочились тоска и боль; позже – раздражение и злость. Сейчас же, после короткого разговора с Вольским, при мысли о маме в его душе распускались цветы и рождалось что-то обволакивающе теплое. Он чувствовал себя живым. Да, ему хотелось жить. Просто жить.

Прохора выпустили спустя два месяца. Пока же он был за решеткой, местные СМИ упивались информацией о том, что «золотой мальчик», наконец, получил по заслугам! Ульяна с удивительным спокойствием наблюдала за всем этим площадным балаганом со стороны. В чем-то, как ей казалось, происходящее выглядело вполне закономерным. Прямо как в детских сказках, где «зло» должно быть наказано. С не менее хладнокровным спокойствием она пережила несколько судебных заседаний. По словам ее адвоката, их спасло то, что Прохор несовершеннолетний. Точнее, что они успели осуществить все положенные процедуры и форсировать бумажную волокиту до его восемнадцатилетия. Ульяна только улыбнулась в ответ. Естественно, она ведь ему именно за это и платила, и очень щедро!

Прохора Власова отпустили ровно в день его рождения. Он подписал с Ульяной обговоренный и подготовленный ею документ о вступлении в наследство, а также соглашение о выкупе у Ульяны ее доли. Таким образом Прохор стал полноправным собственником бизнеса отца. Однако, как Ульяна и предполагала, он тут же продал его через аукцион конкурентам.

Одним словом, обещание «позаботиться о Прошке», данное покойному мужу, Ульяна сдержала. В своих мыслях о Власове, жизни с ним, до него, о своем детстве и том сильнейшем трансформационном опыте, что она пережила под надзором Вольского, Ульяна поняла главное. Власов был для нее «выгодным» замужеством. Даже не с точки зрения финансового благополучия – нет, не это было ее ключевой ценностью. В потенциальном муже она искала безопасность! Взрослый (то есть сильно старше нее), сильный, влиятельный – защитит. Но расчет оказался неверным. Оказалось, защитник может умереть! И нарушенное отцом в далеком детстве чувство безопасности, когда он отказался принимать в ней девочку, а значит, не взял под защиту, оказалось нарушенным вдвойне. И именно в этот момент Ульяна встретилась со своей силой. Со своей мощью, подавляемой все эти годы. Она и сама не поняла, как у нее получилось вытянуть бизнес мужа. Этот опыт помог ей раскрыться. Обрести веру в себя. Найти опору не в ком-то внешнем, а в себе самой. Восстановленное таким образом чувство безопасности раскрыло ее как женщину.

Ульяна уехала из Энска. Сначала в Москву, а потом и из Москвы – в далекую Бразилию. Время от времени она присылала Вольскому фото, из которых он понял, что та открыла салон красоты, маленький и уютный, который быстро облюбовали русские эмигрантки. Потом начала брать уроки танго, и вскоре на ее фотках стал мелькать один и тот же кавалер.

На следующий день после сделки Прохор улетел в Петербург. Дрожащими руками купил билет в оперетту. Когда спектакль начался, он хотел и одновременно боялся увидеть Джулию. Но ее все не было и не было. Прохор уже стал тревожиться: вдруг что-то случилось? А вдруг ничего не случилось, и это просто фатальная ошибка? И она никакая не живая, а…

Джу вышла на сцену в середине первого действия. Она появилась как-то легко и, хоть он ждал только ее, неожиданно. Будто из-под земли. Оп! И уже на сцене. Сердце Прохора бешено заколотилось. Она была в парике и гриме, и можно было сомневаться, она это или нет, но как только со сцены полился ее голос… Внутри у Прохора что-то распустилось, и горячие слезы полились ручьем. Он прорыдал весь спектакль, видя мать поющей и танцующей, совершенно не следя за сюжетом. В том, что это точно она, у него теперь не было никаких сомнений! Ни стрижка, ни другой цвет волос, ни годы разлуки не смогли спрятать от него саму ее суть, которой он «вдохновлялся» и которую любил.

После окончания спектакля он подошел к сцене и протянул ей огромный букет белых лилий, которые она всегда обожала. Джу уже привыкла в каждом более-менее похожем на ее сына парне видеть Прохора. Однако в этот раз при виде молодого человека, идущего к сцене с цветами, ее сердце сжалось сильнее обычного. Джулия была на грани обморока. В гримерке они простояли, обнявшись, целый час. Молча – то смеясь, то рыдая.

Джу привела Прохора к себе домой. Жила она скромно, снимая пополам с компаньонкой двухкомнатную квартиру. Но разве это важно, когда она жива, здорова и занимается любимым делом? Все это время ее жизнь омрачало только одно – она скучала и тосковала по сыну, читая в прессе о его «гонках». Несколько раз с трудом удержалась, чтобы не сорваться и не приехать в Энск в попытке хоть как-то на него повлиять. Однако Дрозд, с которым она состояла в эпизодической переписке, снова и снова убеждал ее, что Прохор должен сам пройти свой путь и найти то, что он ищет. Сам. «Умерла так умерла. Живи!» – писал он ей.

Прохор купил в Петербурге две квартиры: маме и рядом – себе. Открыл магазин велосипедов и роликовых коньков. Он больше не гонял и вообще старался без лишней надобности не рисковать. Всех покупателей убеждал обязательно приобретать защиту. Теперь он ценил жизнь и дорожил ею.

Вольский с Олей отыскали могилку матери Сергея. Заросший травой холмик с почти стершейся надписью на покосившемся деревянном кресте. Вольский надолго замер, глядя в одну точку. Не задавая лишних вопросов, Оля пошла прогуляться. Кладбище располагалось на окраине города, откуда открывался привольный вид на Волгу. Когда Оля вернулась, Сергей уже раздобыл где-то косу с самотесанным деревянным черенком. И сражался с высокой травой.

– Какой ты у меня хозяйственный, – улыбнулась Оля.

Сергей остановился, опершись на косу. Оглядел чистый участок и сказал:

– Надо оградку заказать и памятник. Мраморный.

Так они и сделали. Пройдя весь этот процесс – надо отметить, легко и слаженно, – он испытал колоссальное чувство удовлетворения. Спустя несколько дней они с Олей снова были на кладбище – сидели на лавке внутри оградки, а с фотографии на памятнике на них смотрела миловидная женщина с добрыми и немного грустными глазами.

– Такое чувство, что я наконец познакомилась с твоей мамой, – тихо сказала Оля. Вольский кивнул. Нахлынувшие эмоции мешали говорить, и все же он произнес:

– Наконец-то я дома.

Оля посмотрела на него внимательно, обняла за плечи.

По примеру друга Соболенко тоже сделал генеральную уборку на могиле родителей. В отличие от Вольского, он жил в том же городе, а состояние запущенности было примерно тем же, разве что оградка все же имелась. Да все руки не доходили! В итоге он ее покрасил. Была мысль нанять кого-то, но Серега твердо сказал: «Сам! Своими собственными руками». Соболь спорить не стал. Затем привез всех своих трех детей – «показать» родителям. Он волновался, что Ева будет кочевряжиться. Но, к его удивлению, все вышло очень даже душевно. Там-то он и сообщил детям свой страшный секрет – о том, что с самой школы любит Евину маму. Но как-то все не складывалось, зато родились его сыновья. И, возможно, так оно и должно быть. А теперь он их родил. На ноги, можно сказать, поставил. Никуда как отец он не девается. Кому что надо – всегда звоните, я всегда рядом. Да только женится он теперь на Евиной маме. Если вы, сыновья, и ты, Ева, не против. Мальчишки посовещались и решили, что, пожалуй, это честно. Их папой он побыл, а Евы – нет. Ева долго смеялась.

– Мне бы вашу наивность, мелочь пузатая! Но если любишь, да еще с самой школы… Дерзай! Мне-то что?

– Фу-у-ух… Ну, спасибо, дочка! Дай мы тебя обнимем, – воскликнул счастливый Соболенко.

– Не-е-ет! – попыталась отбиться Ева.

Но Игорь и оба его пацана уже обнимали ее со всех сторон. И хоть она никогда бы в этом не призналась, в глубине души ей это очень понравилось.

Этот ход – получить сначала «добро» от детей – подсказал ему Вольский.

– Долго, Игорян, все равно ты так не протянешь. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на лживые отношения. Надо успеть прожить ее с тем, кто тебе дорог по-настоящему. Хорош идти у баб на поводу. Выбери себя! То, чего реально хочешь ты. Не они, а ты!

Соболенко через суд получил развод, и Мила «любезно» приняла его предложение руки и сердца. Еве все больше нравился веселый и простодушный «папа Игорь». Вольский, проскочив ракетой «первой любви», оставил шрам в ее душе, но она выжила. Осенью к ним в класс пришел новенький с васильковыми глазами и задумчивым, устремленным куда-то вдаль взглядом. Евино сердечко всколыхнулось вновь. И на подростковый бунт уже не было времени.

Сыновья Соболя стали частыми «оккупантами» Милиной квартиры, куда Соболь торжественно переехал, как только они расписались. Это случилось буквально через неделю после того, как Игорь заручился одобрением детей. Его «гарем» и опомниться не успел, как все точки над ё были расставлены.

– Мужик! – воскликнул Вольский и пожал другу руку.

Миле же удалось невероятное: подружить между собой бывших жен Соболя. По пятницам она звала их в «Какаду» на девичник. Там они весело перемывали кости своих мужиков, бывших и настоящих, делились проблемами и мечтами. Выполняя, сами того не подозревая, взаимную психотерапевтическую поддержку.

* * *

Стояло солнечное августовское утро. На Оле было скромное беленькое платье. Соболенко организовал регистрацию их брака на следующий же день после подачи заявления. Готовая идти под венец, Оля уже собиралась было покинуть гостиничный номер, как вдруг вспомнила про конверт.

Она нашла его во внутреннем кармане чемодана. Это был свадебный конверт – один из тех, в которых они с мамой рассылали приглашения на их с Вольским несостоявшуюся свадьбу. Конверт в двери ее московской квартиры оставил курьер, на стук которого она не ответила, побоявшись, что это спугнет ее решимость лететь в Энск. Боже, казалось, это было давно, словно в другой жизни! Тогда она решила, что письмо от мамы… Оля открыла конверт. В нем была короткая записка: «Приму любое твое решение. Люблю. Папа».

Ее потрясло, что все это время с нею было благословение папы, но обнаружила она его только сейчас. И как же вовремя. «Спасибо, папочка!» – Оля поцеловала конверт и побежала вниз, где Соболенко с Вольским уже минут пять сигналили у входа. Ульянин шофер Саня вызвался быть водителем на свадьбе.

Они расписались в малом кругу друзей в городе Энске и весело отметили это в ресторане «Какаду» под душещипательный Милин вокал.

* * *

Теперь Вольский вставал до восхода солнца и, пока его любимая жена спала, читал наработки профессора Дрозда. Его гипотезы и наблюдения за клиентами будоражили и вдохновляли. Сергей опубликовал на их основе несколько больших статей в психологических журналах, чем привлек внимание ученого сообщества. Во всех статьях он честно указывал, что опирается в своих суждениях на материалы профессора П. А. Дрозда.

Из свадебного путешествия Оля написала своим родителям, что у нее все хорошо, и подписалась: О. Вольская. Они сразу же позвонили. Оля ответила, но толком поговорить не получилось – связь была плохая. Несмотря на это, родители поняли три ключевые вещи: их дочь жива, любит их и счастлива.

Осталось только выяснить, где они сейчас с этим Вольским находятся?

© Сергей Насибян, Яна Поляруш, 2023

Примечания

1

Русский и советский ученый-психиатр, доктор медицинских наук, профессор, заведующий психиатрической больницей в Симферополе. Заслуженный врач РСФСР. Во время оккупации Симферополя немецкими войсками остался с пациентами психиатрической клиники, спасал их, оформляя фиктивные выписки. Во время массовых казней пациентов психиатрической больницы в марте 1942-го вместе с женой был задержан гестапо и погиб при невыясненных обстоятельствах (по одной из версий, принял яд, по другой – был казнен). Стал прототипом главного героя в фильме «Клятва», там он спасал евреев, давал им «яд», по признакам они были мертвы, их вывозили в братские могилы, там они приходили в себя и сбегали.

Content

Сергей Насибян, Яна Поляруш
Провокатор
Загляни своим страхам в лицо

Пролог

Глава 1 Провокация для провокатора

Глава 2 Песочница

Глава 3 Неместный местный

Глава 4 Призраки прошлого

Глава 5 Тайна Ульяны

Глава 6 «Переливающаяся картинка»

Глава 7 Пасынок

Глава 8 Первая любовь

Глава 9 Наваждение

Глава 10 Мужчина и Женщина

Глава 11 Носовой платок

Глава 12 Булыжник Джу

Глава 13 Экспромт

Глава 14 Оля

Глава 15 Встреча

Глава 16 Тихий бунт

Глава 17 Профессор

Глава 18 А была ли Оленька?

Глава 19 «Какаду»

Глава 20 Встреча

Глава 21 Погоня за собой

Глава 22 Решение

Глава 23 Момент истины

Глава 24 Воскресение

Глава 25 Живая жизнь

Примечания