Сергей Раншаков

По границам памяти. Рассказы о войне и службе

© Сергей Раншаков, наследники, 2023

© Лев Степаненко, иллюстрации, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Предисловие

С семьей Сергея Раншакова мы познакомились благодаря простому случаю. Они взяли у нас щенка вест-хайленд-уайт-терьера, и так мы породнились. Мы долго придумывали красивые имена для наших щенков и раншаковского мальчика назвали Вивальди Мио. Конечно, в семье он быстро стал Вивальдюшей, потом Дюшей, а потом и Дюхой. Через несколько лет мы были шокированы, прочитав рассказ Сергея «Дюха» – о другой собаке, фронтовом друге наших бойцов в Афганистане. Потом не раз восхищались его талантом, читая и другие рассказы. Сергей печатался в сборниках «Писатель года» за 2012 и 2013 годы, в сборнике «Наследие», издававшемся Российским императорским домом к 400-летию династии Романовых.

Рассказы Сергея Раншакова очень автобиографичны. Вместе с ним читатель служит на Дальнем Востоке, воюет в Афганистане, приходит с войны, наслаждается мирной жизнью. При этом каждая история – при всей ее ироничности – неизменно пропитана любовью к людям и Родине.

Трагическая смерть в автомобильной аварии рано оборвала жизнь нашего друга. Но писатель продолжает жить в своем творчестве. Уверен, что публикация этого сборника (полного собрания его произведений) – дань памяти выдающегося человека и творческий вклад в наше культурное наследие.

Сергей Зубарь

Проба пера

Гена Забелин, курсант Ленинградского высшего артиллерийского командного училища, был натурой романтичной. На лекциях он частенько витал в облаках, и вопрос преподавателя: «Забелин, о чем я сейчас говорил?» – вводил его в легкий ступор. Ему сначала нужно было вернуться на грешную землю, прежде чем понять, чего от него хотят.

Генку спасало то, что учился он, в общем-то, неплохо. Звезд с неба не хватал, но был, так сказать, твердым хорошистом.

Как-то во время самостоятельной подготовки Гена, сидя один за партой, разложил перед собой тетрадь. Грызя шариковую ручку, с отрешенным видом уставившись в окно, он мучительно искал изюминку для своего произведения, даже не заметив, как к нему подошел командир взвода.

– «…Выключив свет, она медленно сняла трусики…» – заглядывая со спины, прочитал тот. – Забелин… Твою дивизию… – взревел взводный. – Вместо того чтобы готовиться к завтрашним занятиям… У меня слов нет…

Забрав Генкину тетрадь и хлопнув дверью, взводный удалился.

На вечернем построении командир батареи вывел Генку из строя.

– Вместо того чтобы учить стрельбу и управление огнем, у нас некоторые… «Выключив свет»… Ги де Мопассан хренов… Заметку в стенгазету написать некому, а вот про трусики… – орал комбат, размахивая тетрадью перед Генкиным носом.

Получив три наряда вне очереди, униженный и оскорбленный Генка встал в строй.

А через три дня было торжественное построение училища на плацу по случаю Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота.

Неожиданно комбату позвонил начальник политотдела училища:

– Курсант Забелин у вас где?

– В наряде, товарищ полковник.

– Снимите его с наряда, необходимо, чтобы он был на построении на плацу.

«С чего бы это, неужели „заложили“ и до него дошло?» – гадал комбат.

Думал об этом и Генка, стоящий в строю.

По окончании торжественного митинга начпо, вызвав его к трибуне и выждав такую затянувшуюся, такую мучительную для Генки паузу, произнес:

– Товарищи курсанты и офицеры, сегодня утром мне позвонил начальник политотдела Ленинградского военного округа и поздравил. Наш курсант Забелин стал победителем конкурса, проводимого газетой «Красная звезда», написав потрясающую статью про наше славное училище. В ближайшем выпуске газеты эта статья будет опубликована, и поэтому всем замполитам необходимо на ближайших политзанятиях довести ее до личного состава. Забелин, вы уже на третьем курсе, а до сих пор скрывали свой талант. Вам нужно его развивать и совершенствовать. Понятно, что учеба отнимает много времени, но такой дар нельзя зарывать в землю, – пожурил он Генку, добавив трое суток к очередному отпуску. – Кроме того, считаю целесообразным разместить эту статью на стендах ваших Ленинских комнат, – добавил он, почему-то глядя на комбата.

– Так точно, – отрапортовал тот. И, глядя под ноги, буркнул себе под нос: – Тем более у меня уже есть кое-что из еще не опубликованного… Отставить смех! – обернувшись, рявкнул он на ржущий строй.

Увольнение

Самое начало 90-х годов.

В отдаленный учебный центр, готовящий сержантов и солдат-специалистов, для дальнейшего прохождения службы прибывает выпускник Тюменского инженерного училища. Неплохо, без троек закончив оное, с его же слов, он так и не стал офицером.

У Сереги светлая голова, и ему бы что-нибудь своими руками мастерить, а вот руководить, командовать… Еще в училище он понял, что ошибся с выбором профессии, но бросить учебу не решился. Родители гордились, что их сын станет офицером, да и любимой девчонке военная форма очень нравилась.

Тут же, попробовав себя в роли командира взвода, Серега окончательно понял, что это не для него. К тому же та самая девушка наотрез отказалась ехать из Тюмени в «тьмутаракань», бросив перспективную работу в пахнущей нефтью компании.

На Серегин рапорт с просьбой об увольнении командир части вместе с начальником политотдела прочитали ему лекцию о том, сколько средств затратило государство на его обучение и что он обязан…

На повторный рапорт довели, что есть два способа уволиться.

Первый – через тюрьму, за тунеядство и уклонение от воинской службы.

Второй – стать инвалидом, но по-настоящему, а не умышленно. А то опять же придется через тюрьму.

Лейтенант приуныл. В тюрьму ему не хотелось, к тому же не в его характере было тунеядствовать и бездельничать. Сам по себе-то он был парнем исполнительным и трудолюбивым, да и со спиртным не дружил.

* * *

В части, трудно сказать, на какой почве, Серега почему-то сошелся не со своими ровесниками, молодыми офицерами, а с пожилым, умудренным жизненным опытом прапорщиком, старшиной роты обеспечения. Тот учил его уму-разуму, в качестве наставника объясняя премудрости воинской службы. Из-за него-то Серега и получил свое первое взыскание.

Как-то сидели они, закрывшись в каптерке роты обеспечения. Попивая пиво, вели разговоры за жизнь. Серега пиво не любил, но, чтобы не обидеть Михалыча, поддерживал компанию.

Постепенно пиво дало о себе знать, и лейтенант «сейчас, на минутку» выскочил по нужде. Но, как назло, табличка, висевшая на двери туалета, крупными буквами сообщала: «Не работает». Ниже кто-то мелом дорисовал череп и кости. Дескать: «Не влезай – убьет».

Пришлось бежать в другую казарму.

Когда вернулся, Михалыч ему пожаловался:

– Вторые сутки мучаемся. Чего только не перепробовали, не пробивается.

– А как канализация проходит? Где первый колодец? – поинтересовался Серега.

– Так вон же люк, перед казармой, на плацу.

– Завтра пробьем, – заверил лейтенант.

А назавтра саперная рота участвовала в учениях с боевой стрельбой и обильным применением всевозможных имитационных средств.

Серега сначала хотел сэкономить пару штук взрывпакетов и затем использовать их не по назначению, но затем свой выбор остановил на ШИРАСе (шашке имитации разрыва артиллерийского снаряда). Ее-то вечером, по возвращении в часть, они вместе с Михалычем и установили в канализационный колодец перед казармой роты обеспечения. Сверху на люк передним колесом наехал ГАЗ-66.

Взрыв.

Автомашину подбросило, но не опрокинуло. Крышка люка с грохотом покатилась по плацу. Запах Серега с Михалычем почувствовали, еще стоя на нем.

У входной двери их чуть не сбил вылетевший навстречу весь в дерьме, издающий зловонный запах боец. Взглянув на них ошалевшими глазами, он прямиком рванул к морю.

Туалет потрясал «боевой раскраской». Все стены и потолок в дерьме. Лишь над одной кабинкой, на потолке, светлое пятно. Именно в этой кабинке сидел боец, получивший потрясающие, не забываемые на всю оставшуюся жизнь впечатления.

Командир долго орал, что это подсудное дело, что это статья за хищение взрывчатых веществ. Но, принимая во внимание молодость лейтенанта, его чистосердечное признание и учитывая конечный результат (туалет после такой встряски долгие годы работал бесперебойно), ограничился строгим выговором.

Полученное взыскание окончательно убедило Серегу, что его место на гражданке. А тут еще любимая девушка намекнула, что не сможет долго жить в разлуке.

С этими мыслями он и пришел к Михалычу, а тот, посочувствовав, дал совет:

– Начинай тупить.

– В смысле?

– Ну, закоси под дурачка. В конце концов командованию надоест, и они тебя уволят.

И Серега стал «косить», внося определенный колорит в быт гарнизона. Прижатый сопками к берегу Уссурийского залива, тот жил своей обычной размеренной жизнью.

* * *

Ближайшая деревня от гарнизона в пяти километрах. Школа, детский садик – всё там. В 8 утра потрепанный ПАЗик доставлял детей и женщин в эту деревушку, а ближе к вечеру возвращал обратно.

Канун Нового года. Давно выпал снег. Мороз где-то под минус двадцать, что для влажного приморского климата очень существенно.

На остановке, ежась от холода, переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в шубы, люди ждут автобуса.

Из-за угла, мимо них, тожественно и важно на мотоцикле выезжает Серега. На нем из одежды – хромовые сапоги, трусы и каска. Он уверенно правой рукой управляет мотоциклом, в левой – мороженое.

После утреннего развода на плацу возмущенный начальник политотдела привел Серегу в кабинет командира. Выслушав начпо, командир изрек:

– Да и хрен с ним. Пусть катается, если ему свои причиндалы не жалко. Заболеет – получит взыскание.

* * *

К новогоднему вечеру Серега с помощью солдата-умельца изготовил новогодний костюм. Из толстого листа фанеры они выпилили огромные ступни босых человеческих ног, которые при помощи ремешков прикрепили к валенкам. Лейтенант где-то раздобыл маску Кинг-Конга и вывернул тулуп наизнанку.

В клуб он в таком виде не пошел. А около 4 часов ночи, когда уставшие и подвыпившие офицеры, прапорщики и члены их семей потянулись домой, быстренько сбегал за своим нарядом.

Жилой городок, где проживали семьи военнослужащих, располагался отдельно от остальной территории части. От КПП через небольшой парк к нему вела асфальтовая дорожка. В этом-то парке, облачившись в свой костюм, спрятавшись за деревьями, и сделал Серега засаду.

Дождавшись, когда на аллею вывалила компания веселых, подвыпивших девчонок, он с диким ревом выскочил из-за деревьев.

Хмель у девчонок прошел сразу, а ответный визг был еще более впечатляющим. И они бросились в разные стороны друг от друга: Серега прямиком в лес, а девчата, сбив с ног дневального по КПП, понеслись обратно в часть.

Поднятый по команде «В ружье» караул обнаружил следы, похожие на человеческие, оставленные босыми ногами, но невероятно больших размеров.

Командир части «добро» на преследование «снежного человека» ночью не дал.

Серега же, сделав крюк по лесу, вышел на лед залива, где, уже не оставляя следов, снял с валенок деревянные ступни. Пройдя до места, где дорога, идущая вдоль берега, вплотную примыкала к кромке льда, вывернув тулуп, он ушел домой спать.

С рассветом вооруженная группа прошла по следу. Выйдя на лед, она сделала вывод, что «снежный человек» по нему ушел на ту сторону залива, о чем дежурный по части и доложил оперативному дежурному во Владивостоке.

Вероятно, получив информацию от него, к обеду в часть прибыла съемочная группа и сняла сюжет для местных теленовостей.

Описания размеров и внешности «снежного человека», поведанные очевидцами, разнились, а одна из девчонок рассказала, что как мужчина выглядел он вполне привлекательно, и если бы не его рев…

На третьи сутки местный особист, как-то выйдя на солдата-умельца, вычислил Серегу, и новоиспеченный «йети» вновь предстал перед очами командира и начальника политотдела.

* * *

Хочу напомнить, что происходило это тогда, когда наш «пятнистый» президент решил в России извести «зеленого змия».

Замполиты тут же откликнулись на призыв к здоровому образу жизни.

По стране прокатилась череда разрекламированных безалкогольных свадеб. А в армии командование порекомендовало присвоение очередных воинских званий и вручение наград отмечать, опуская звездочки и эти самые награды в стакан чая или сока.

В политотделе учебного центра в то время исправно служил майор Вулис. Не знаю, по распоряжению начпо либо, преисполненный чувством долга, по своей личной инициативе, он решительно встал на борьбу с этим недугом, выявляя всех злостных и не очень нарушителей.

С раннего утра он болтался по части и под разными предлогами старался пообщаться со всеми сослуживцами. При этом он, как бы невзначай, все ближе и ближе подходил к собеседнику, стараясь уловить запах изо рта. Обо всех замеченных в употреблении спиртного тут же докладывал начальнику политотдела.

И вот как-то вышел Вулис на крылечко штаба, а по центральной аллее ему навстречу по своим делам спешил Серега.

Его можно было бы и не обнюхивать. Не любил Серега спиртное. Но то ли у майора это дело уже вошло в привычку, то ли он решил, что раз уж взялся за него, то нужно делать добросовестно, не допуская поблажек никому.

Задав пару несущественных вопросов, чуть склонив голову набок, Вулис все ближе и ближе подступал к Сереге. И, когда расстояние между их лицами существенно сократилось, тот, недолго думая, обхватил двумя руками майора за голову и, резко притянув к себе, поцеловал в лоб.

Вырвавшись, Вулис запрыгнул на клумбу. Его вопль был сродни сигналу «Тревога».

– Что случилось? – подгоняемый возгласом командира, на крыльцо выскочил ошарашенный дежурный по части.

– Что… что вы себе позволяете? – вопил Вулис.

На этот же вопрос в кабинете командира части Серега ответил:

– Товарищ полковник, я не виноват. Он сам меня спровоцировал. Мне показалось, у него жар.

Пришлось извиняться. После этого случая рвение у Вулиса резко пошло на убыль, но кличка Жаркий майор сохранилась за ним надолго.

* * *

А тут еще для инспектирования части прибыла высокая комиссия из Москвы во главе с генералом.

С десяток пузатых полковников вальяжно болтались по территории, показывая всем видом, что только они там, в далекой и недоступной для простых смертных Москве, знают, как понастоящему должен быть организован учебный процесс.

Прибыв сюда с благородной миссией, они были уверены в том, что, «встряхнув и поставив на уши» часть, сумеют вывести ее на новый жизненный уровень.

С раннего утра, вызвав всех офицеров и прапорщика, ротный, как ужаленный в одно место, носился по казарме, отдавая кучу указаний, тут же часть их отменяя и отдавая новые.

Как назло, подвел замполит. Слег с температурой под сорок. Вчера еще с ротой, с голым торсом, как архар, носился по сопкам, а вечером у него температура. Козел! А с утра политзанятия.

Выбор пал на Серегу.

– Значит так, – заверил ротный, – из достоверных источников известно: нашу роту будут проверять по специальной подготовке на полигоне. На политзанятия никто из проверяющих не придет. Времени осталось мало, так что давай сообрази что-нибудь.

Сереге бы про устройство мин или как построить, а лучше взорвать мост. Тут ему и конспект не нужен. А вот политзанятия как серпом по одному месту. Но делать нечего. Он сбегал в соседнюю роту и у замполита выпросил конспект, благо та рота была в наряде и политзанятия у них прошли накануне.

Не успев даже толком взглянуть в него, Серега разложил конспект на трибуне. Название прочел легко, с выражением, даже как-то вдохновенно. А дальше… Почерк у замполита – словно врач написал историю болезни.

Проверяющий застал лейтенанта, когда тот добросовестно, по слогам проговаривал какие-то тезисы. Сначала он расшифровывал слова по отдельности, а затем уже, облегченно вздохнув, торжественно произносил предложение целиком.

Послушав минут десять, полковник сообщил солдатам, что в связи со служебной необходимостью политзанятия переносятся на вечер, и пригласил Серегу в канцелярию.

Слушать объяснения по поводу замполита не стал. Швырнув на стол чужой конспект, потребовал, чтобы тот представил свои.

Конспекты у Сереги были. Какие-то. Со съездами, пленумами и их историческими решениями.

Почитав, проверяющий поинтересовался:

– А где речь Леонида Ильича на таком-то пленуме?

Серега заверил, что она есть, но в другом конспекте, который где-то там, дома.

– А остальные тоже «где-то там, дома», – ехидно заметил полковник про конспект с работами другого Ильича.

– Так точно, – подтвердил лейтенант.

– И какие же вы его работы знаете? – с той же ехидной улыбкой не унимался инспектор.

Серега знал. Несколько. Мучительно напрягая память, он назвал их, закончив «Детской болезнью левизны в коммунизме».

– И о чем же она? – все никак не мог угомониться полковник.

Детские болезни Серега знал. Несколько. Но какую из них подхватила «левизна в коммунизме», угадать не смог.

Монолог инспектора был очень эмоциональным и содержательным. Самым ласковым и безобидным словом в нем было «безобразие». Завершился он обещанием: «Уволить лейтенанта к такой-то матери».

Такой ответной реакции проверяющий явно не ожидал.

– Наконец-то, хоть вы меня понимаете. Вот уже почти год прошу, – Серега попытался приобнять полковника и положить голову ему на грудь. – На вас вся надежда. Вы для меня как отец родной, – заверил он.

Хлопнув дверью, тот вылетел из канцелярии и прямиком направился в кабинет начальника политотдела. В приватной беседе он сообщил начпо, что о наметившемся уже вот-вот переводе в штаб округа тот может забыть и что остаток службы он проведет здесь, в этой чертовой части.

Когда комиссия убыла, на подведении итогов начпо уже Сереге соответственно пообещал, что тот прослужит с ним вместе еще как минимум лет пять. Естественно, лейтенантом.

Серега приуныл. Ладно – лейтенантом, но «еще как минимум лет пять». Такая перспектива совсем не радовала.

* * *

Последовавший за этим Серегин «прикол» получился жестким. Он потом и сам о нем сожалел. Говорил, что получилось спонтанно. Но как уж вышло.

Начпо уезжал в отпуск. В четыре часа утра УАЗик должен был отвезти его в аэропорт, но разбуженный вовремя водитель что-то замешкался и вовремя к подъезду не прибыл.

В ту ночь Серега был помощником дежурного по части. Дежурный в это время отдыхал. Разгневанный полковник влетел в «дежурку», и, естественно, весь его гнев обрушился на лейтенанта.

Серега не ожидал. Он-то, не теряя времени даром, разложив матчасть, писал конспект, готовясь к занятиям.

«Ласково» объяснив Сереге, что он на букву М, и пообещав, что он с ним по возвращении из отпуска разберется, бросив чемоданы в «дежурке», начпо зачем-то ушел в свой кабинет.

Решение возникло моментально.

Засунув в один из чемоданов болванку учебной гранаты, Серега позвонил дежурному по КГБ во Владивостоке, сообщив приметы «террориста» и рейс, которым тот улетает.

В зоне досмотра багажа подошедшие ребята забрали у начпо вещи и вежливо попросили пройти в отдельный кабинет. Самолет улетел без него. На следующий день отпускник вернулся в часть.

Вычислить информатора не составило труда.

Разгневанный начальник политотдела топал ногами и орал, что теперь-то лейтенанту не отвертеться и его ждет тюрьма. Но командир, в общем-то, относящийся к Сереге с симпатией и где-то его понимая, сказал:

– Все, хватит, мне лишние судимости на часть не нужны. Готовьте документы на увольнение.

С отъездом Сереги жизнь в части перешла в обычное, монотонно-обыденное русло.

Прошло уже много лет. Сейчас уже мало кто вспомнит и командира части, и начальника политотдела, но память о Сереге живет до сих пор. Рассказы о его похождениях передаются из уст в уста, обрастая все новыми подробностями.

Возвращение домой

Февраль 1989 года. Советские войска уходили из Афганистана, но истерзанная, уставшая от войны страна вряд ли могла рассчитывать на передышку. Все понимали, что с уходом шурави война не прекратится, а скорее, наоборот, разгорится с новой силой и будет не менее жестокой и кровопролитной.

«Что будет дальше?» – этот вопрос как бы парил в воздухе, передавался из уст в уста, и никто на него не мог дать точного ответа. Сколько продержится у власти Наджибулла? Неделю, месяц, год?.. Наверно, лишь наше правительство питало на этот счет какие-то иллюзии, и поэтому в аэропорту Кабула продолжали приземляться самолеты с оружием и продовольствием.

Вместе с войсками уходила и спецкомендатура пограничных войск КГБ СССР, охранявшая советское посольство, торгпредство и ДСНК (Дом советской науки и культуры). Но само посольство не эвакуировали. Да и разве могло такое произойти? Тогда бы это уже походило на бегство.

Посольство, сокращенное до минимума, продолжало работать, и кто-то должен был охранять его, а также прилетающие в аэропорт самолеты.

Помимо комендатуры, этим занималась специальная группа из офицеров и прапорщиков пограничных войск, но она была слишком малочисленной, чтобы справиться с поставленной задачей в складывающейся обстановке. Поэтому решено было ее усилить, в том числе и за счет выводимой комендатуры. С этой целью в составе делегации во главе с председателем КГБ Крючковым В. А. из управления кадров ПВ КГБ СССР прибыл полковник.

Собрав всех офицеров и прапорщиков выводимой комендатуры и спецгруппы, он долго рассказывал об обстановке в стране, о тех задачах, которые на них ложатся, а также не скупился на обещания. Оно и понятно. Нужно было, чтобы как можно больше «комендатурских» согласилось остаться, а они почему-то такого желания не проявляли, несмотря на довольно-таки значительное повышение зарплаты.

Федор, думая о своем, почти не слушал полковника. Обстановку в Кабуле он знал не хуже, а остальное его, в общем-то, и не касалось. Ведь он входил в состав той самой группы, и его желания, оставаться или нет, уже никто не спрашивал. В Москве сразу предупредили: «Срок командировки – 2 года без отпуска. Отпуск получите по возвращении».

* * *

Федор сидел и вспоминал свой первый день в Афганистане.

Для него, жителя средней полосы России, окончившего военное училище в Ленинграде и прослужившего по его окончании семь лет на Дальнем Востоке, встреча с другим Востоком была откровением.

Он смотрел в иллюминатор самолета на проплывающие внизу горы и вспоминал, как он, получив назначение после окончания училища, прилетел в Приморье. Глядя на возвышающиеся вокруг сопки, он думал: «Наверно, это и есть горы? Почему их называют сопками?» Такими большими для него, жителя равнины, они казались.

Сейчас же он понимал, что сопки – это совсем другое.

Они радостные, веселые. Просыпающиеся весной фиолетово-розовым цветом багульника, а затем, покрывшись густой зеленью, они словно манят, зовут: «Зайди, окунись в мою прохладу, испей водицы из быстрой таежной речки, подивись многообразию растительного и животного мира».

Сурова и вызывающе холодна красота гор. Они словно давят на тебя своим величием, бросая высокомерный вызов: «Испытай себя, попробуй, покори!»

– Подлетаем, – сказал сосед, возвращавшийся в Кабул из отпуска.

Под крылом самолета Федор ожидал увидеть современный город, что-то наподобие Дамаска или Бейрута, часто мелькавших в то время в новостях по телевизору. Все-таки столица государства. Но Кабул больше напоминал большой средневековый аул, тот, что видел Федор в фильмах про басмачей в гражданскую войну. Лишь отдельными островками цивилизации выглядели сверху советское посольство, микрорайон, гостиница «Кабул» да еще несколько строений.

Федор заметил, как возле снижающегося самолета стали кружить два вертолета, разбрасывая в разные стороны светящиеся ракеты.

– О, нас встречают салютом, – восхитился он.

– Они нас собою закрывают, – пояснил сосед. – А ракеты эти – защита от стингеров. Помогает, но не всегда.

В аэропорту встречал офицер, на смену которого и прибыл Федор.

– Анатолий, – он протянул руку. – Если не против, совместим приятное с полезным. Проедемся по городу, по ходу я тебя в курс дела введу, да и заодно мне кое-какой бакшиш купить нужно.

– Бакшиш – это что? – спросил Федор.

– Бакшиш – это подарки для родственников. Раз ты прилетел, значит скоро домой.

– Я не против, а даже, наоборот, мне интересно.

Федор прильнул к окну. Эмоции переполняли его.

– Женщины в парандже, офигеть, и это в наше время.

– А ты думал, что с победой Великой Октябрьской социалистической революции во всем мире паранджу сняли?

– Ну да, примерно так и думал.

– Ты особенно женщин не разглядывай: не любят здесь это, можешь на неприятности нарваться, – предупредил Толик.

– Так они ж в парандже, что я там увижу?

– Все равно не любят.

– Толь, смотри, дед чешет в калошах, как у моей бабушки. Только бабуля их на валенки надевает, а дед на босу ногу.

– Они и зимой так ходят.

– А что мы им с Союза носки прислать не можем?

– Можем. Потом тебе же в дукане они их и продадут.

– А зачем мужикам такие длинные рубахи? Это же неудобно.

– Очень даже удобно, например, отправлять естественные надобности. Думаешь, зачем вон тот в сторонке присел?

– Чего, прямо в городе?

– А где? У них же нет общественных туалетов.

Перед ними ехала расписанная под хохлому, забитая людьми барабухайка.

– Классная машина, – оценил Федор. – Вот бы на такой по родной деревне.

– Ну да, все бы бабки, побросав семечки, соскочили бы с завалинок, чтобы с тобой покататься, – поддержал Анатолий.

– Толь, а почему он поворот не показал?

– Так ведь нечем. Ты разве не заметил, у него, кроме гирлянды разноцветных лампочек, другого электрооборудования либо нет, либо оно не работает.

– А как ты узнаешь, куда он поворачивает?

– Вот когда повернет – тогда и узнаю.

Вдоль улицы с обеих сторон плотными рядами тянулись маленькие обшарпанные магазинчики.

– Толик, а зачем их столько? Вон у нас один универмаг или универсам на всю улицу – и достаточно.

– Так они здесь живут в основном торговлей. Деньги появились – открываешь свой дуканчик.

Не знал тогда Федор, что пройдет всего несколько лет, и улицы наших городов покроются чередой таких же дуканчиков, гордо именующих себя павильонами и бутиками.

Они остановились около одного из них.

«Надо пару баночек чая купить», – сказал Толик.

В этом дукане продавали только чай, и его аромат был слышен даже на улице. Он продавался и на развес из больших тряпичных мешков, и в разноцветных металлических коробочках и картонных пачках, сплошными рядами лежавших на стеллажах вдоль стен.

Покрутившись в дукане и повертев различные коробочки и баночки, Федор сказал: «Сейчас» – и направился к машине. Толик с интересом наблюдал за ним.

Воспитанный в духе коммунистической морали Федор знал, что все лучшее производится и растет в Союзе. А если это у нас не растет, то завозится из других стран, но только самое лучшее. Получив инструктаж от знающего человека, он вез с собой две бутылки водки, черный хлеб, большую банку селедки, батон докторской колбасы и еще прихватил с собой пачечку чая, того самого, индийского со слонами. Достав последнюю, он протянул ее дуканщику. Тот корявыми пальцами расковырял, понюхал. Кривым желтым ногтем достал несколько чаинок, пожевал их, выплюнул и протянул Федору пачку назад, произнеся при этом тираду на непонятном языке.

– Что он сказал? – спросил Федор.

– Дословно сказать не могу, но если одним словом – «Говно», – ответил Толик.

– Пойдем отсюда, я у этого старого козла никогда ничего покупать не буду, – расстроенный Федор сел в машину.

Толик улыбнулся, но все-таки купил пару баночек «Липтона».

А Федора уже увлекла другая сцена.

На обочине дороги стояла арба, груженная дровами. Не такими, как мы привыкли видеть у нас в поленнице, а просто сваленными в кучу кусками стволов и сучьев.

Уже потом, прослужив здесь около года, Федор обратит внимание на такую же арбу, как бы невзначай остановившуюся недалеко от посольства. Указав на нее капитану царандоя[1], он попросит ее досмотреть. Двое духов, копавшихся возле повозки, поняв, что их заметили, не доделав толком свое дело, попытаются скрыться. Два реактивных снаряда, замаскированных под дровами, с незакрепленной арбы уйдут вверх, гораздо выше зданий посольства, а два, не сработав, так и останутся лежать на повозке.

Но не она сейчас интересовала Федора. Он с недоумением рассматривал весы возле нее. Они напоминали аптекарские, но гораздо больших размеров. Чашечками служили два сколоченных из досок щита. На одном из них лежал груз, на второй складывали дрова.

– Что они делают?

– Дрова взвешивают, они здесь дефицит.

– Охренеть, их бы с этими весами к нам в Уссурийскую тайгу.

Они подъехали к рынку, и здесь Федор изумился в очередной раз:

– Откуда в этой средневековой стране, в этих неказистых дуканчиках, такое изобилие? Двухкассетный магнитофон Panasonic, джинсовый костюм-варенка Montana… – От разнообразных цветастых упаковок рябило в глазах.

– В основном подделки из Китая и Гонконга, – пояснил Толик. Но все равно впечатляло.

– Ты чего делаешь? – спросил он, глядя на Федора, усиленно тыкающего кнопки на часах с калькулятором.

– Да вот, пытаюсь афгани в рубли перевести.

– А ты вон бачонка[2] попроси. Писать не умеет, читать не умеет, а сосчитает быстрее, чем ты с калькулятором.

– А тебе это зачем? – Федор удивленно смотрел на Толика, вертевшего в руках прозрачную коробочку с женскими трусиками.

– Жене в подарок. Трусики «Неделька», на каждый день недели свои трусики. Очень удобно. Утром проснулся, посмотрел на трусики жены: «Ба, так сегодня же воскресенье», и опять спать.

– Не, если я посмотрю, то уже не усну.

– Ладно, поехали, а то мы и так задержались.

– Толь, а девчонки здесь несимпатичные, ну, может, кроме тех, что в парандже. То ли дело у нас.

– Погоди, еще не вечер, – многозначительно ответил Толик.

В посольстве, представившись своему руководителю и получив оружие, Федор по совету Толика сходил на лекцию-инструктаж, проводимую доктором с вновь прибывшими.

Доктор увлеченно и даже как-то вдохновенно рассказывал про местный климат, про питьевой режим, как и сколько нужно кипятить воду, про местную ядовитую живность и про страшные болезни: тиф, малярию, холеру… Давно уже побежденные в Союзе. По ходу рассказа доктор «успокоил» присутствующих, пообещав, что, по крайней мере, гепатит кто-то из них все равно подцепит, и закончил инструктаж словами:

– Для профилактики всех этих болезней необходимо хотя бы раз в неделю выпивать стакан водки или спирта.

– Доктор, а что делать тем, кто вообще не пьет? – робко спросил кто-то.

– Кто вообще не пьет, тому здесь делать нечего, – подвел итог доктор.

После лекции Федор с Толиком направились на виллу, где ему с напарником предстояло жить.

Двухэтажное строение, обнесенное высоким, глухим глиняным забором, показалось Федору довольно комфортабельным. Во дворе рос виноград и ползали огромные, величиной со столовую тарелку, черепахи. На входе их встретил афганец в длинной рубахе и тапочках. Он постоянно кланялся и что-то радостно, возбужденно лепетал.

– Хозяин, что ли? – спросил Федор.

– Не, хозяина я ни разу не видел. А этот за домом присматривает, по-русски ничего не понимает, а может быть, прикидывается: их хрен поймешь.

Показывая дом, Толик инструктировал:

– Находиться и спать лучше на этой половине, с той стороны бывает, что постреливают, хотя и с этой стороны недавно рванули машину, начиненную взрывчаткой, так, что стекла не только у нас, но и во всем посольстве повылетали. Воронка была такая, что эта машина могла в ней свободно поместиться. Нашим повезло – никто не пострадал. Они обычно во время обеденного перерыва толпою в дуканчики ходили. На это и рассчитывали духи, но именно в этот день из-за жары обед сместили на час, а у них, видать, взрывное устройство с часовым механизмом было. Погибло несколько царандоевцев и местных жителей.

Чувство опасности щекотало нервы.

«Мужику нужно его испытать для самоутверждения, что ли», – подумал Федор.

* * *

Лишь раз за все выступление полковника оживился Федор, когда тот сказал: «Мы понимаем, как тяжело вам здесь придется, и поэтому, когда вы вернетесь, поедете служить туда, куда захотите. Вот ткнете в карту пальцем, и, если там находятся хоть какие-то части погранвойск, считайте, что вы уже там».

Федор точно знал, куда он ткнет, и даже, мысленно представив этот момент, поднес к глазам указательный палец и внимательно посмотрел на него. Но до этого было еще так далеко, больше трех месяцев.

Работы перед выводом войск прибавилось. Помимо основной, часто привлекали на сопровождение дипломатов, корреспондентов, артистов…

Иногда эти поездки были интересными, познавательными, а порой раздражали.

С корреспондентом и его оператором они приехали на один из блокпостов, что на выезде из Кабула.

Палатка, БМП, торчащее из окопа, и горстка солдат во главе с лейтенантом. Видно было, что там их ждали. Солдаты тут же вынесли и разложили в поле ровными рядами мины. Оператор, развернув камеру, провел ею по окрестности, задержался на БМП, прошелся по разложенным минам и остановился на корреспонденте.

Афганский соловей, так за глаза называли корреспондента, начал повествование, по которому выходило, что находится он где-то в отдаленной провинции, где полным ходом идет подготовка к выводу наших войск, и сейчас перед командованием выводимых частей стоит основная задача – снять все установленные ими мины. И тут бы показать какого-нибудь сапера и дать ему слово, но саперов в пределах видимости не оказалось. Да и они, в общем-то, корреспонденту были не нужны.

Создавалось впечатление, что он сам только что отложил щуп в сторону и вот они «свежеиспеченные» лежат рядком возле его ног. По большей части это были мины явно несоветского производства, снятые саперами на пыльных афганских дорогах при проводке колонн. Но разве такая мелочь могла хоть как-то повлиять на героический репортаж?

Солдаты в сторонке хихикали, отвернувшись, лейтенант украдкой, незаметно показывал им кулак.

Федор хотел подойти поговорить с лейтенантом, но ему отчего-то стало неудобно, и он отошел в сторону.

По дорогам Афгана с ручкой и блокнотом, рискуя собой, колесило немало пишущей братии, но по телевизору показывали репортажи в основном почему-то только этого Соловья.

А вот дипломаты, казавшиеся вначале такими чопорными и высокомерными, оказались нормальными мужиками. Образно говоря, теми же солдатами, рядовыми исполнителями чьей-то «высшей политической воли». Когда объявили политику национального примирения, далеко не все полевые командиры захотели разговаривать с военными и немалая часть работы по установлению этого диалога легла на дипломатические плечи.

Двое бородатых с автоматами внимательно осмотрели дипломата и Федора со Славкой, подъехавших к одной из вилл на окраине Кабула. Но обыскивать не стали. Пропустили во внутренний дворик. Здесь ждали еще четверо, вооруженные до зубов, с хмурыми лицами. Дипломата провели в дом, Федору со Славкой указали на навес в углу двора. Принесли чай и орешки. Отказываться от угощений нельзя: обида для хозяина, да и не будет никто с тобой разговаривать, пока ты не попьешь чая.

Они сидели со Славкой, жевали орешки, прикидывали, что могут сделать, если переговоры пойдут не совсем гладко, и понимали, что ничего. Даже пистолеты, спрятанные в кобурах под мышкой, достать не успеют. Оставалось только ждать. Наконец дипломат вышел, и они под пристальными взглядами охраны сели в машину.

– Ну как, удачно? – спросил Федор.

– Да, – ответил дипломат. И за этим лаконичным «да» были десятки, а может быть, сотни солдатских жизней. Это означало, что путем переговоров или банального подкупа удалось прийти к соглашению, и по территории, контролируемой этим полевым командиром, колонны выводимых войск пройдут без обстрелов и нападений. А значит, не будет ранений и смертей, таких ненужных и обидных в самом конце войны уже по дороге домой.

Трудно сказать, насколько глубоко комиссия вникла в обстановку в стране в целом и в Кабуле в частности, но вскоре после ее отбытия из Москвы пришло указание и всех собрали на совещание.

– Значит так, – почесав затылок, сказал руководитель, – поскольку согласно Женевской конвенции после 15 февраля на территории Афганистана не должно быть ни одного советского военного, то не дай бог, что у кого-нибудь из вас я увижу хоть что-то напоминающее об этом. Разрешаю отпустить бороду, усы, отрастить волосы, но в пределах разумного. Все оружие сдать.

– Как сдать? – возмутились присутствующие.

Но приказ есть приказ. Оружие сдали, а оставшиеся в наследство от спецкомендатуры БТРы отогнали в подарок царандою.

Вместо оружия выдали электрошоковые дубинки и гранаты со слезоточивым газом немецкого производства, а вокруг территории посольства по периметру установили дымовые мины с электрическим способом взрывания.

На вопрос Федора о предназначении этих мин: «Плотная дымовая завеса должна отпугнуть нападающих или под ее покровом сотрудники посольства должны незаметно смыться?» – ответ был по-военному лаконичен: «Не твоего ума дело, указание поступило».

Стало совсем тоскливо. Одно дело, когда за спиной 40-я армия с авиацией, танками и артиллерией. И совсем другое, когда понимаешь, что помощи ждать неоткуда и остаешься ты один на один с вооруженным потенциальным противником, а у тебя всего лишь в правой руке электрошоковая дубинка, а в левой граната со слезоточивым газом. Или наоборот.

Дубинки, надо отдать должное, были классными. Удобная рукоятка. От рукоятки по всей длине металлическая спираль, на конце два электрода. В рукоятку вставлялась батарейка, а под большим пальцем находилась кнопка.

Испытать новое «оружие» ребята решили на Мурзике. Кончик дубинки обильно смазали куском колбасы и предложили ничего не подозревающему об участии в эксперименте коту. А когда тот, прищурив глаза и урча от удовольствия, начал слизывать колбасу, нажали на кнопку.

Такой прыти даже Мурзик от себя не ожидал. Подпрыгнув метра на полтора вверх, он попробовал с ходу вскарабкаться на стену. Добежав примерно до середины, сделал кульбит, вскочил на стол, опрокинул телефон и попытался выйти через окно, но оно оказалось пуленепробиваемым. Срикошетив от стекла и свалившись на пол, он наконец-то обнаружил открытый дверной проем и пулей выскочил через него.

Нашли Мурзика на третий день в дальнем углу жилого городка. Напоили молоком из сухой смеси, обласкали как могли и утвердили в звании «Почетный гражданин Советского посольства». Вот только колбасу он почему-то напрочь исключил из своего рациона и в районе того поста больше не появлялся.

На удивление довольно-таки быстро наше руководство пришло к выводу, что без оружия все же не обойтись, и его вернули. Вот только когда поехали за БТРами, царандоевцы сделали удивленные глаза: «Какие БТРы?»

Из их рассказа выходило, что буквально на следующий день они вступили в неравный бой, и поэтому вернуть БТРы нет никакой возможности.

А город жил в напряженном ожидании. Закрылись многие дуканы, потеряв своих потенциальных покупателей. А может быть, хозяева просто решили не рисковать, дождаться лучших времен.

К Федору подошел Гульмахамад, тот самый капитан царандоя, окончивший один из московских вузов и хорошо говорящий по-русски:

– Федь, почему вы уходите? Мы вам поверили. Мы пошли за вами, а вы нас бросили.

Федор стоял и молчал, на языке вертелись дежурные фразы: «Да мы вас не бросили, мы вас поддерживаем. Вон видишь, летят самолеты с оружием, боеприпасами и продовольствием. Да и вы настолько окрепли, что в состоянии сами защитить завоевания апрельской революции…»

Но оба понимали, что это туфта.

Капитан царандоя ДРА хлопнул по плечу капитана погранвойск СССР:

– Извини, Федь, не к тебе вопрос. Ты всего лишь солдат, такой же, как и я. Молодец, что не стал врать. – Повернулся и пошел по своим делам.

Федор смотрел ему вслед, и чувство вины не покидало его. Будто он, Федор, лично наобещал этому капитану, расписал все в радужных тонах, повел, увлек за собою. А когда понял, что из затеи ничего не вышло, потихоньку свалил, даже не извинившись за беспокойство.

Федор молчал. Да и что он мог объяснить? На какие вопросы ответить? Если на многие из них он сам себе не может ответить. До сих пор.

Его воспитали, его учили, что каждый человек несет ответственность за свои ошибки. Если командир подразделения допустил ошибку, в результате которой погибли или пострадали люди, он подлежит суду военного трибунала. Если командир корабля недосмотрел, что-то упустил и это привело к повреждению или гибели судна, суд военного трибунала. И т. д. и т. п.

Но есть, оказывается, категория людей, именующих себя политиками высокого уровня, которые никогда не признают своих ошибок. А если и признают, то не несут за них никакой ответственности. Они с легкостью, словно расставив фигурки на шахматной доске и начав партию, могут бросить сотни тысяч людей в пекло войны и затем, поняв исход партии, с такой же легкостью смахнут оставшиеся, чтобы расставить новые и начать другую.

Устал Федор от Востока, улеглись эмоции, поблекла острота ощущений. Даже участившиеся обстрелы воспринимались как обыденность, как неотъемлемый атрибут повседневной жизни. Чем меньше оставалось времени до окончания командировки, тем чаще напоминала о себе тоска по родным и близким, по дому.

Ему казалось, что здесь, в Афганистане, он понял, познал что-то такое, что позволяло ему совсем по-иному взглянуть на свою жизнь. И та, будущая, там, в Союзе, рисовалась только яркими и радужными красками. Незначительными и ничтожно мелкими казались те житейские проблемы и неурядицы. Главное, что там его ждали любимые жена и дочка, которые за ним хоть куда, хоть на край света. Они и до этого жили дружно, без ссор и обид, а теперь…

Он даже купил себе сантиметр, которым пользуются портные, и, когда до намеченной даты оставалось 150 дней, повесил его над своей кроватью. Теперь каждый вечер, на зависть «молодым», он с торжественным видом отрезал по одному сантиметру, и все знали, сколько дней осталось до его «дембеля». Конечно, эта дата была условной и сменщик никогда не прибывал вовремя, но она была как своеобразный рубеж, после которого приходило чувство исполненного долга.

«Ложиться на сохранение» – так называли этот период. Здесь уже старались не привлекать на выезды, в основном дежурили на центральном посту, уставленном мониторами и телефонами.

Именно в этот период Федора прихватило. Боли в области паха были такими, что он не находил себе места, принимал всевозможные экзотические позы и в своей готовности вскарабкаться на стену чем-то напоминал Мурзика.

– Похоже, камни выходят, – сказал доктор.

Уколы баралгина лишь на три-четыре часа снимали боль, а затем все начиналось сначала. Промучив Федора трое суток, боль отступила. Наверно, сыграло свою роль приятное известие – прибыл сменщик. Нахлынувшие чувства, суета сборов, проводы, организованные ребятами, заглушили, подавили ее. Провожать в аэропорт поехал Славка. Федор, как и два с лишним года назад, всю дорогу смотрел в окно на ставшие привычными картины афганского быта, на уже знакомые до мелочей улицы Кабула и мысленно прощался с ними.

– Прощай, Кабул, – вырвалось у него.

– Не зарекайся, – заметил Славка.

– Не, Слав, все, хватит. Уже насытился Востоком. Быстрее домой, к родным соснам и березкам. Прикинь, грохнуться с разбегу в Селигер и плыть ни о чем не думая.

– Эх, не трави душу.

– А девчонки здесь все-таки красивые, – прильнув поближе к окну, заметил Федор.

– Чего они так долго копаются? – уже в аэропорту возмущался он, наблюдая за тем, как афганцы разгружают приземлившийся Ан.

– Да брось ты, Федь, не суетись. Все как обычно, – заметил Славик, и тут же, словно в подтверждение его слов, невдалеке от взлетной полосы стали рваться реактивные снаряды.

– Накаркал, блин, «как обычно», – подзадорил его Федька. – Лишь бы самолет не зацепили.

Наконец разгрузка закончилась, обстрел стих, и пассажирам разрешили идти на посадку. Обнялись со Славкой на прощание, и у Федора кольнуло в груди. Ему нечего было стыдиться, он никогда не прятался за чужие спины, он честно выполнил свою работу и все же… Они остаются.

Пассажиров было всего семеро. Федор и шестеро афганцев. В аэропорту Ташкента их пересадили в ТУ-134, и, наверное, потому, что рейс Кабул – Москва считался международным, к ним никого не подсадили, так и летели всемером. В то время «Аэрофлот» мог себе такое позволить. Афганцы расположились в головном салоне, а Федор ушел в хвостовой. Пришла стюардесса, принесла вина и сказала, что поскольку, как она выразилась, он является единственным пассажиром, она может позволить себе чуть-чуть выпить с ним за пересечение границы. Пока летели, она без умолку рассказывала ему про жизнь в Союзе, про свою работу, про тряпки. Советовала, где и как лучше потратить чеки… И много прочей ерунды. Федор слушал ее и не слышал. Он все никак не мог осознать, привыкнуть к мысли: «Все, ты уже дома. Афганистан остался позади».

В аэропорту Шереметьево он смотрел на всех радостными, влюбленными глазами, и казалось, что ему отвечают тем же.

Даже таможенники встретили его с почтительным восторгом. Оно и понятно: перед ними стоял гражданин Советского Союза с исполненным интернациональным долгом за плечами.

* * *

В Москве его ждали родители и брат. Жена не приехала, сославшись на проблемы по работе.

За разговорами просидели далеко за полночь. Казалось, что прошла целая вечность со дня расставания. Столько новостей, столько событий произошло за это время. Мать в основном молчала. Устроившись в уголочке на кресле, она слушала и как-то совсем по-другому, по-новому смотрела на Федора. А он, заметив, как она постарела и поседела за эти два с лишним года, все старался ее подбодрить, расшевелить, втянуть в разговор, но она только махнула рукой: «Вы, мужики, беседуйте, а я на вас посмотрю».

На следующий день в Управлении погранвойск Федор получил документы и отпускной билет. Карта в кабинете у кадровиков висела так, что до нее было трудно добраться, и, с сожалением взглянув на свой указательный палец, Федор на словах стал объяснять, что хотел бы получить назначение в Северо-Западный пограничный округ.

– Понимаете, у жены родители пожилые, и со здоровьем у них сейчас большие проблемы. Надо, чтобы жена имела возможность съездить и помочь им. С Дальнего Востока особо не наездишься, – объяснял он.

– Хорошо, – сказали ему. – Отпуск у вас большой, целых четыре месяца. Спокойно отдыхайте, а мы за это время что-нибудь подберем.

Очень хотелось побыстрее увидеть жену с дочкой, но, понимая, что быстрый отъезд огорчит родителей, пообещал им, что скоро приедет с семьей, и спустя трое суток взял билеты на поезд до Мурманска. Совершенно неожиданно в поезде к нему вновь вернулась боль. Терпел, успокаивал себя как мог: «Главное – до дома дотянуть, а там любые болячки вылечим». Но это мало помогало, и он снова не находил себе места. Попросив выйти на минуточку ехавших вместе с ним в купе молодую пару и женщину бальзаковского возраста, достал шприц и ампулы. Молодую пару, вероятно, посчитавшую, что у него началась «ломка», словно ветром сдуло, а вот женщина, взглянув на ампулы, задержалась:

– Извините, я врач и, наверно, смогу вам помочь.

Выслушав, в чем дело, она сделала ему укол и сказала:

– Судя по всему, до дома вы вряд ли дотянете. Да и какой смысл? Нужна госпитализация.

Не доехав совсем немного, Федор угодил в военный госпиталь летчиков, что под Оленегорском. Введя ему в вену какой-то раствор и довольно долго продержав под рентгеном, врачи, собрав консилиум, вынесли вердикт – расщепление почки. Прав оказался афганский доктор, когда говорил: «Что-нибудь вы здесь все равно подцепите».

– Каковы мои перспективы? – поинтересовался Федор у своего лечащего.

– Как обычно, – ответил тот, – два варианта. Плохой и хороший. Хороший – все заживет, зарубцуется, и со временем вы про болезнь забудете. Плохой – она примет хронический характер, и по разным причинам приступы будут периодически повторяться. Тогда о службе придется забыть.

Как ни просил Федор побыстрее выписаться, в госпитале продержали его около месяца. Жена навещала часто, иногда приезжала с дочкой. Он с нетерпением ждал их, радовался каждому приезду, и ему казалось, что эти встречи приносят такую же радость и им. Лишь иногда каким-то внутренним, необъяснимым чувством он понимал – что-то не так. Но он все не решался спросить, откладывая разговор на потом, либо отгонял эти мысли – все нормально, мне показалось. Разговор состоялся уже дома.

– Куда теперь, – спросила жена. – Что осваивать: Чукотку или Колыму?

– Нет, обещали где-то здесь, поближе, в Северо-Западном округе устроить.

– Ну-ну, «обещали». А у нас здесь «дыр» мало? Граница – она и есть граница. Понимаешь, я устала от скитаний по гарнизонам и по чужим квартирам, не имея своего угла. Устала от ожидания, когда ты придешь со службы, вернешься из командировки. Устала от вечных нарядов и подъемов по «тревоге» по выходным и праздникам. Устала от этой неопределенности, куда пошлют тебя в следующий раз, в какой Афган? Устала…

Она рассказывала, в какой замечательный детский садик ходит их дочка и какая чудесная у них рядом с домом школа, сколько в ней разных кружков и секций. Разве можно ее сравнить с той деревенской, где стоял их гарнизон? А какая у нее интересная работа по специальности. А что ее ждет там, в гарнизоне? В лучшем случае делопроизводителем в какой-нибудь службе, а чаще вообще без работы. Федор слушал ее и понимал, что все это правда и ему нечего возразить.

– А как же я? – вырвалось у него.

– А ты сам выбрал свою судьбу, и, похоже, она тебя устраивает, раз увольняться не собираешься.

– Но ведь кому-то нужно быть и там.

– Я даже знаю кому. Извини, но больше так не могу и не хочу. Я встретила другого и подаю на развод.

Собрав чемодан и забрав дочку на время отпуска, Федор уехал к своим родителям, а по его окончании прибыл в Управление пограничных войск для получения назначения на новое место службы.

В кабинете отдела кадров его встретил все тот же, знакомый по Афганистану полковник:

– Извините, но мы не можем выполнить вашу просьбу и направить вас служить в Северо-Западный пограничный округ. Дело в том, что за 10 лет через Афганистан прошло столько офицеров, что в этом округе все соответствующие должности занимают именно они. Назначить вас на нижестоящую должность не имеем права, но и снять кого-то, чтобы назначить вас, тоже не можем.

– Не можете, – согласился Федор. – А где есть вакансии?

– Вот, к примеру, в Московском пограничном отряде.

Федор знал, что отряд только называется Московским. На самом деле он охраняет участок таджико-афганской границы.

– А еще где?

– В Ленинакане.

То, что там совсем недавно произошло землетрясение и город лежал в руинах, Федор тоже знал.

– И все? В других местах вакансий нет?

– Вот видите, какой вы привередливый. И это вас не устраивает, и то.

«Действительно, что это я? – подумал Федор. – Да и не все ли равно мне сейчас».

– А если обратно на Дальний Восток? – поинтересовался он.

– Заметьте, вы сами попросились, и мы вынуждены пойти вам навстречу, – расплылся в улыбке полковник.

В отделе кадров Тихоокеанского пограничного округа предупредили:

– Должность, на которую вы планируетесь, занята. Придется подождать два-три месяца, а пока поработаете на учебном пункте. Займетесь подготовкой молодого пополнения к службе на границе.

Начальник учебного пункта встретил Федора без особого энтузиазма:

– Предупреждаю сразу. Здесь у нас уже поработал афганец. Один боец у него чуть не задохнулся хлорпикрином на учениях, второй чуть не помер на кроссе, еле откачали. Загонял бойцов так, что они готовы вешаться. Мне эти «приколы» ни к чему.

– Как без кроссов-то? Ведь им на границе служить? А может, еще где.

– Майор, ты что, не понял? Война была там. Она закончилась. А здесь можешь объяснять так: подъем переворотом выполняется следующим образом, – он вытянул указательный палец левой руки и покрутил вокруг него согнутым указательным пальцем правой. – Это я, конечно, утрированно. Но не надо искать приключений на свою задницу, а тем более на мою. Все, пока идите, устраивайтесь.

В общежитии, поставив чемодан, Федор присел на кровать. «Где-то это уже было, – подумал майор. – А, ну да, ровно десять лет назад, почти день в день, в соседнем пограничном отряде молодой, холостой, полный энергии и оптимизма лейтенант так же осваивал свое место в общежитии. Все возвращается на круги своя или все-таки развивается по спирали?» – так и не решил он. Чего-то не хватало в этом новом витке. Прослужив несколько месяцев, Федор написал рапорт с просьбой направить его служить обратно в Афганистан.

– Понимаете, там ребята молодые приехали. Трудно им, а я город знаю и обстановку. Да и здесь меня ничто не держит, – горячился он, объясняя недоуменно уставившемуся на рапорт кадровику.

– Да мне-то что? Отправлю по команде, – ответил тот.

Примерно через месяц он позвал Федора.

– Отказали тебе.

– Почему?

– По инструкции не положено. Для прохождения службы за рубеж направляются только женатые.

– Так я же в Афганистан прошусь. Зачем туда женатому, чтобы по возвращении развестись?

– Что я тебе должен объяснять, как маленькому? В инструкции нет примечания, что, дескать, в Афган можно. Сам говоришь, что тебя здесь ничто не держит. А должно держать. Вот когда женишься, приходи, – и не выдержал, спросил у уже собравшегося уходить Федора: – Что тебя туда так тянет? Говорят, там сейчас хорошо платят?

– А ты сходи. Узнаешь.

– А все-таки?

– Даже не знаю, как тебе объяснить, – Федор задержался в дверях. – Живут там не по инструкции. Объясняют не на пальцах. Человека, как лакмусовую бумажку, в него окунут, и все его нутро видно. Дрянь сразу на поверхность всплывает. А если друг, то такой, на которого можно как на себя положиться.

С Серегой, прошедшим Афган в составе ММГ Тахто-Базарского пограничного отряда, они сидели у него на кухне. Выпивали, говорили о служебных делах и, конечно же, вспоминали. Федор заметил, что вспоминались-то в основном не тяготы и лишения, а обычные, порой курьезные и смешные случаи из той жизни. А из разговора как-то само собой выходило, что все самое значимое в их офицерской службе было там. Вспомнили Мурзика и прапорщика Потапенко, который потрясающе мог кого угодно спародировать и изобразить любой звук. Он мог подойти к ослику, наклониться так, чтобы лицо было в полуметре от морды животного, и так крикнуть, что у того глаза на лоб полезли бы от удивления и зависти. А по морде бедного ослика было бы видно, что он судорожно вспоминает, по какой линии они с прапорщиком родственники.

Однажды Потапенко чуть-чуть перебрал, и ему отчего-то стало так грустно.

Федор со Славкой подскочили среди ночи от крика «муллы».

– Что же он так раскричался-то? – удивился Славка.

– К тому же среди ночи и так громко, – поддержал Федор, спросонья не поняв, что «мулла»-то совсем рядом, за стенкой.

На кухню заглянула Серегина жена. Как и положено жене, добродушно поворчала по поводу выпивки и, выслушав историю про Мурзика, посетовала, глядя на мужа:

– Жалко, у меня такой дубинки нет. Я бы завтра утром окунула ее в стакан с водкой и дала тебе полизать. Глядишь, тоже исключил бы из своего рациона.

Когда жена ушла, Серегу осенило:

– Слушай, Федь, у моих хороших знакомых дочка в этом году Уссурийский пединститут заканчивает, по распределению не хочет ехать. Ей свободный диплом нужен. Ваши интересы совпадают.

– Дурак ты, Серега. Еще не хватало мне по расчету жениться.

– Ты со своими жизненными принципами можешь как дурень с транспарантом на первомайской демонстрации носиться. Это твое личное дело. А лучше засунь их в одно место: времена уже не те. Ты хорошей девчонке в этой жизни устроиться помоги.

После регистрации брака на рапорт Федора пришел ответ: «Уже не требуется». А в скором времени советское посольство эвакуировали из Кабула, и для этого была проведена целая операция с привлечением десантников. Но это уже совсем другая история.

* * *

Они уже прожили вместе более двадцати лет. У них выросли сын и дочка. Они побывали в Китае и Тайване, объездили пол-Европы.

– Милый, куда мы поедем в этот отпуск, – спросила жена.

– Придумай что-нибудь. Ты же у меня такая умница, – отмахнулся Федор.

– Но ведь хочется посмотреть какую-то новую страну. Куда бы ты хотел поехать? – она присела к нему на диван.

– В Афганистан, – совершенно искренне ответил он. А про себя подумал: «Наверно, эта страна так и будет до конца жизни сидеть занозой в сердце у меня и у всех, кто там побывал в то время».

Дюха

Они не задавали себе вопроса: «А право ли правительство, волею которого мы оказались здесь?» Они даже не знали, что это называется интернациональным долгом.

Они просто вместе с нами делали тяжелую солдатскую работу.

Они спасали нас, порой ценою своей жизни.

Братьям нашим меньшим посвящается!

Никто не знал, откуда в расположении полка появился этот щенок. Одни говорили, что солдаты с рейда привезли. Другие, что кто-то из офицеров оставил, неожиданно улетев по служебным делам, а может быть, он просто потерялся и забрел в часть. В общем, толком никто ничего определенного сказать не мог, и солдаты в шутку предположили, что это вражеский лазутчик, и дали ему кличку Душман, или просто Дух.

Трудно было сказать, какой он породы, скорее всего, помесь восточно-европейской овчарки с дворняжкой. Впрочем, пес не испытывал никаких комплексов ни по поводу кличек, потому что не понимал их смысла, ни по поводу своей родословной. Он был маленьким чудным рыже-черным комочком, которого все баловали, ласкали и тискали.

Духу все понравилось в части. И то, что его сразу поставили на довольствие, и то внимание со стороны солдат, которым он был окружен. Да и жилищных проблем никаких. Можно зайти в солдатскую палатку и улечься спать под кроватью, можно где-нибудь в автопарке, а лучше всего поближе к столовой: и запахи вкусные, и процесс приготовления пищи под контролем.

Родным домом стал для Душмана полк, он уже не представлял свою жизнь вне его.

Взрослея, он ощутил потребность принимать более активное участие в жизнедеятельности части, проявлять, так сказать, свою активную жизненную позицию. А где ее можно проявить, как не на строевом плацу?

На одном из общегарнизонных построений, когда начальник штаба скомандовал: «Полк, смирно!» – и, повернувшись, четким строевым шагом направился навстречу командиру, Душман пристроился рядом.

– Товарищ полковник, полк по случаю… построен! – доложил НШ.

– Гав! – подтвердил Душман.

Поздоровавшись с личным составом, командир покосился на НШ:

– Мне в полку одного начальника штаба достаточно, вы уж как-нибудь разберитесь между собой.

После проведенной воспитательной работы Душман понял, что до должности начальника штаба он пока еще не дорос и место на импровизированной трибуне ему вряд ли кто уступит, поэтому на одном из следующих построений при прохождении полка торжественным маршем он уверенно возглавил колонну.

Но то ли потому, что при прохождении мимо трибуны он забыл подать команду «Смирно, равнение направо!», то ли оттого, что вся колонна полка шла с ним не в ногу, Душмана опять прогнали с плаца.

Он, конечно, обиделся и какое-то время вообще не появлялся в районе плаца, но тяга к массовым мероприятиям взяла свое. На плац он уже не выходил, просто выбрал себе местечко на левом фланге строя, лежа наблюдая за действиями на плацу. И все бы нормально, он уже привык к своему месту, но тут замполита пробило произнести речь перед личным составом.

Очень понравилась эта речь Душману, задела за живое, вызвав бурю эмоций.

– Находясь на территории Афганистана, вы являетесь представителями армии, которая протянула руку помощи народам этой страны в их борьбе против империализма и внутренней реакции, – вещал замполит.

– Гав!.. Гав!.. Гав!.. – поддержал его Душман.

Строй волевым усилием подавил в себе смех.

– Будьте достойны той исторической миссии, которую возложила на вас наша Родина… – продолжил замполит.

– У… У… У… Гав!.. Гав!.. Гав! – не скрывал свои эмоции пес.

Строй не сдержался…

В очередной раз Душмана увели с плаца.

В сердцах замполит приказал группе сопровождения забрать собаку с собой и выпустить где-нибудь в кишлаке. Но командир оказался мудрее замполита. Понимая, что этот подросший, но все еще бестолковый веселый щенок как отдушина для солдат, тоненькая ниточка, связывающая их с далекой Родиной, с родным домом, отменил приказ замполита.

Вот только теперь собаку старались к плацу не подпускать, предварительно перед построениями привязывая возле столовой. Но выступления на плацу не прошли бесследно, солдаты стали к нему относиться с еще большей любовью, и обидные клички Душман и Дух сами собой трансформировались в Дюк или просто Дюха.

Наверно, так и жил бы Дюк при части. Бродил бы как неприкаянный, заглядывая в самые укромные уголки, если бы в часть для прохождения службы не прибыл Витька, паренек из далекой деревни в Новгородской области.

До боли в сердце напомнил ему Дюха Найду, собаку, с которой он вырос вместе, которая была для него и надежным другом, и охраной одновременно. Витька даже при прохождении комиссии в военкомате попросил, чтобы их вместе направили служить в пограничные войска, но в военкомате сказали, что нужно было учиться в школе служебного собаководства, да и старовата уже Найда для службы.

Дюха же каким-то своим собачьим чутьем понял, что это он его хозяин. Он нашел его. Теперь он следовал за Витькой по пятам и перебрался спать под его кровать.

Лишь выезжая за пределы части, Витька не брал Дюху с собой, и тогда пес целыми днями лежал возле КПП, дожидаясь возвращения колонны, еще задолго до появления ее в пределах видимости он знал, он чувствовал ее приближение и безошибочно определял машину, в которой едет Витька.

* * *

Однажды к Витьке подошел старший прапорщик Переверзев:

– Послушай, Соколов, Ней у нас уже старенький, тяжело ему, да и Федорову скоро на дембель, а когда еще новую минно-розыскную собаку пришлют? Дюха у тебя вроде толковый. Может, попробуем? С ротным я договорюсь.

После этого разговора все свободное время Витька с Дюхой стали учиться нелегкому саперному делу. Довольно быстро Дюха понял, что от него требуется. Все это ему казалось веселой интересной игрой. Всего-то по специфическому запаху нужно найти определенный предмет. И чем глубже прапорщик прятал этот запах, чем больше старался замаскировать его среди других, тем было интереснее.

Не понимал, не связывал Дюха этот немного напоминающий хозяйственное мыло запах тротила с бедой и болью.

Не понимал и тогда, в первом своем выходе по сопровождению колонны. Когда идущий впереди с Неем Федоров остановился, вернулся, пропуская вперед его с Витькой.

Он быстро нашел этот запах. Но отчего так разволновался, так побледнел Витька? Отчего на него рыкнул Ней, когда он, виляя хвостом, подбежал к нему похвастаться находкой?

Позднее, уже когда на его счету была не одна найденная мина, не один фугас, колонна попала в засаду.

После тяжелого кровопролитного боя, мало что понимая, ошарашенный, смотрел Дюха на происходящее вокруг.

Горящие машины, Витька, несущий на руках тело друга, крики, стоны, кровь, слезы в Витькиных глазах и этот, с примесью гари, немного напоминающий хозяйственное мыло, запах. Запах горя, запах войны.

Понял Дюха, что это не игра, а если и игра, то игра со смертью, и нет у него права на ошибку. Ведь следом идет Витька. А Витька, он и не хозяин вовсе, нет. Он друг. Нет, он брат.

Ведь это он отдавал ему крайний кусок, порой оставаясь голодным сам. Ведь это он при обстрелах закрывал его от пуль, прижимая к земле. Ведь это с ним холодными ночами в горах они согревались, прижавшись друг к другу.

А еще любил Дюха положить голову Витьке на колени, и Витька, теребя его за ухом, рассказывал, как он стащил у отца ружье и они с Найдой в первый раз пошли на охоту. Как влетело ему потом от бати. Но после этого случая отец научил его стрелять и стал брать с собой на охоту. Рассказывал про свой первый достойный трофей, когда Найда выгнала на него годовалого кабанчика. Про красоту лесных озер, где они с Найдой плавали наперегонки. Про дурманящий запах сосны и плачущие весной березы.

Слушал Дюха и удивлялся: «Разве может быть иною природа? Без этого жаркого, изнурительного солнца, от которого нет спасения даже в тени, без гор и без песка, который лез в глаза, забивался под шерсть и скрипел на зубах?»

Дюха ревновал Витьку к Найде, но совсем чуть-чуть, самую малость, ведь это было там, в совсем другой жизни.

Говорят, год жизни собаки равен семи человеческим. А на войне? Давно уже ничего не осталось от того веселого бесшабашного щенка. Дюху уже и на плац не тянуло, хотя знал: если бы пришел, не прогнали бы. Уже уехал по замене замполит, хотя, в общем-то, они подружились и тот с улыбкой вспоминал Дюхины «комментарии» и даже приводил его солдатам в пример: «Вот добился Дюк своего и уже возглавляет колонны и вовсе даже не на плацу».

Витька готовился к дембелю. Он даже матери написал: «Скоро приеду, и не один».

Мать поняла по-своему, побежала к соседке с новостью: «Витька из армии с невестой приедет». Стала в ответном письме расспрашивать: «Кто она? Как там да что?» Пришлось Витьке подробно описать свою «невесту», лишь про их с Дюхой работу промолчал.

* * *

Плохо спал Витька этой ночью, можно сказать, вообще не спал. Тяжелый разговор с ротным состоялся накануне. Хотя разговора-то и не было как такового. Просто капитан подсел к нему в курилке, расспросил, как дом, как здоровье матери и, погладив Дюху, сказал: «Сколько жизней солдатских спас, а сколько еще может спасти».

И все, встал и ушел. Да и нужно ли было что-то еще говорить?

Лишь под утро, приняв решение, забылся в коротком сне Витька, а после обеда подошел к ротному: «Товарищ капитан, я решил остаться на сверхсрочную. Ведь война скоро закончится, вон уже все о скором выводе говорят, да и старший прапорщик Переверзев ждет своего сменщика. Вот только в отпуск маму навестить съезжу».

А через пару дней было обычное сопровождение колонны. Подъехав к опасному участку дороги, колонна остановилась. Саперы спрыгнули с головного БТРа, быстро развернувшись в боевой порядок, двинулись, прощупывая и осматривая каждый сантиметр дороги.

Выйдя из-за поворота, Витька чуть приостановился, внимательно осмотрелся вокруг. Все спокойно, ничего подозрительного, но непонятно откуда и по какой причине возникло чувство опасности.

«Все хорошо, все нормально», – успокаивал себя Витька. Дюха вел себя спокойно, значит, на дороге все в порядке.

Поправив автомат, сделал еще несколько шагов, но чувство тревоги росло с каждым шагом. Остановился, левая рука, поднятая вверх – «Внимание!» – и тут же, совсем рядом, заплясали песчаные фонтанчики.

Еще не расслышав звуков выстрелов, Витька метнулся на обочину, увлекая за собой Дюху.

Залегли, пропуская над собой ворох пуль. Чуть переждав, Витька приподнялся, чтобы оценить обстановку.

Похоже, они одни на этой стороне дороги. Двое, Витька даже не сумел разглядеть кто, остались лежать на ней, остальные залегли с той стороны. «До пулеметчика метров пятьсот-шестьсот», – прикинул Витька. Местность открытая: не подберешься. Впрочем, впереди, чуть правее ложбинка, ведущая в том направлении. До нее метров шестьдесят, одним рывком не преодолеешь. Витька мысленно разделил это расстояние на три участка.

«Дюха будет мешать, еще под пули залезет», – подумал он. Отыскал торчащий из земли валун, крепко обвязал вокруг него поводок. Стянул с себя бронежилет. С ним особо не побегаешь и не поползаешь, а сейчас нужна быстрота.

Дождался, когда пулемет смолк, рванул вперед. Пробежав шагов двадцать, упал, отполз метра на три в сторону, не давая пулеметчику пристреляться, укрылся за камнем. За дорогой поняли его намерения, поддержали огнем. Дождавшись, когда пулеметчик переключился на тех, что за дорогой, Витька сделал второй рывок, и опять все прошло удачно. Пулеметчик среагировал, когда он уже успел укрыться, вспахав очередью землю перед его укрытием. Обдав песком и мелким камнем, пули рикошетом ушли в сторону.

До заветной ложбинки осталось-то всего метров двадцать. Витька выжидал и радовался, что ребята его поняли, старались прикрыть своим огнем. Выбрав, как казалось, удобный момент, он вскочил, сделал несколько шагов, но сильный удар в правое плечо опрокинул на землю. Он пытался еще подняться, отползти в сторону, но резкая боль только вырвала стон и отключила сознание.

* * *

«Это неправильно! Так не должно быть! Ведь мы же все время вместе!» – рвалось и кричало собачье сердце.

Поводок натянут как струна, потрескивает, но не сдается. Дюха следил за каждым Витькиным движением. Скулил, рыл под собой землю, в кровь разодрав лапы об острые камни. А Витькин стон – он сильнее, громче любой команды «Фас!»

Не выдержал камень, поддался, накренился, выпуская петлю.

* * *

Махмуд был в приподнятом настроении. Вечером Гульбетдин обещал отпустить в родной кишлак, где Махмуда ждала любимая жена и дети. И он придет не с пустыми руками, главарь банды обещал неплохое вознаграждение за нападение на колонну. Да и задача у него простая – отсечь от колонны и по возможности уничтожить группу саперов.

Хорошую позицию выбрал Махмуд. Дорога как на ладони, местность открытая, у противника атаковать его или обойти – никаких шансов. Слева, со стороны колонны, Абдулла с буром. Он прикроет и предупредит, если к саперам все-таки попытается прорваться помощь от терзаемой под перекрестным огнем колонны. Все предусмотрел Махмуд, и пути отхода тоже. Сзади, за спиной, почти сразу овраг, а за ним «зеленка». Попробуй найди его там.

Первой же очередью двоих из группы саперов он оставил лежать на дороге. Да и этот хитрый шурави. Как все-таки ловко подловил его Махмуд. Он видел, что тот еще живой, и он в любой момент мог погасить, прервать эту жизнь, но Махмуд не торопился. Он наслаждался своей властью над хитрым, ловким, но сейчас таким беспомощным русским солдатом. Сейчас важнее были те, за дорогой, которые пытались забрать тела своих убитых товарищей, и эта собака.

Махмуд сразу ее заметил и уже выпустил по ней две очереди, но пули прошли мимо.

«Спокойно, спокойно, – говорил себе Махмуд, поймав собаку в прорезь прицела, – немножко опережения и на вдохе плавненько, без рывка, на спусковой крючок».

Но… Выстрелов не последовало. В горячке боя не заметил Махмуд, что закончились патроны. Поменять магазин – секундное дело, и руки привычными, доведенными до автоматизма движениями уже начали делать его, но глаза… Глаза неотрывно следили за приближающейся собакой. Смятение и страх появились в них.

«Не успею… Не успею…» – пульсировала в голове мысль.

Он успел. Поменял магазин, передернул затворную раму, нажал на спусковой крючок и даже попал.

Пуля, вспоров низ живота, прошла навылет, но это уже не могло остановить собаку. Удар мощных лап откинул пулемет в сторону, опрокинул Махмуда на спину, и острые клыки вошли в горло.

* * *

Этот запоздалый, словно исподтишка, уже ничего не решающий в их поединке выстрел…

Пуля, взломав грудную клетку, прошла сквозь сердце. Лапы предательски расползлись, и Дюха ткнулся носом в землю рядом с обмякшим телом Махмуда.

Он уже не видел поднявшихся в атаку бойцов. Не видел Витьку, который здоровой рукой теребил перевязывающего его санинструктора.

– Отвяжи Дюху… Отвяжи Дюху… – повторял Витька как заклинание.

– Да… Да… Сейчас… – опустив глаза, отвечал санинструктор.

И по этому «Да… Да…» понимал, чувствовал Витька, что случилось что-то более страшное, чем его ранение, и удушливой волной накатилась боль гораздо сильнее, чем от полученной раны.

Не видел Дюха слез в краешке глаз пожилого, повидавшего в своей жизни старшего прапорщика Переверзева, поднявшего его на руки.

Душа отделилась от тела, и оттуда, сверху, разглядел он далекий Новгородский край с россыпью озер, сосновыми борами и березовыми рощами и Витькину маму, вышедшую на крылечко… Так и не увидевшую его – Дюху.

24.07.11 г.

Обычная служба пограничная

Занудный, моросящий дождь, то чуть стихая, то налетая с новой силой, вот уже вторую неделю терзал уголок Приморского края, где расположилась пограничная застава. Казалось, ему не будет конца и через нависшие хмурые тучи уже никогда не проглянет солнышко.

Маленькие, как ручейки, таежные речушки, такие нежные и манящие, с холодной до боли в зубах и прозрачной, как стекло, водой, превратились в шумные бурные реки, несущие в своих мутных водах вырванные с корнями кусты и деревья. Земля, насытившись водой, ее уже не принимала, и та по склонам сопок скатывалась в распадки, образуя все новые и новые ручьи, которые веселым, бурлящим потоком вырывались к рубежу инженерно-технических сооружений, оставляя многочисленные промоины под электро-сигнализационной системой и огромные лужи на контрольно-следовой полосе (КСП). Заставские мастера по электроприборам, пропадая весь день на системе, заделывая промоины и отключая оказавшиеся затопленными нити колючей проволоки, справиться со стихией не могли. Вода, прибывая, заливала все новые участки.

Частые «сработки», поднимающие заставу по команде «В ружье», выматывали пограничников, оставляя на сон по три-четыре часа.

* * *

Сашка Егоров в составе пограничного наряда «Дозор» брел по скользкой, размытой тропе и на чем свет стоит про себя материл небесную канцелярию.

Непросто пройти 20 километров, внимательно осматривая КСП и окрестности, даже в ясную, солнечную погоду. Но он любил ходить дозором. Да и что эти километры для молодого, здорового организма, когда вокруг такая красота. Величественные сопки, покрытые густой растительностью. Пьянящий своей чистотой и свежестью воздух. И тропа то поднимается к их вершинам, открывая потрясающий, захватывающий дух вид, то опускается в тенистые, прохладные распадки. Сегодня же мелкий моросящий дождь порывами ветра хлестал по лицу. Сашка, смахивая с ресниц нависшие капельки, старался отвернуться от него, но тот, словно играясь, заглядывал уже с другой стороны.

Съежившаяся, поникшая под напором дождя листва и эти капельки на ресницах поменяли некогда яркие, сочные краски уссурийской тайги на унылые и расплывчатые.

Брезентовый плащ, промокший насквозь через пару часов, уже не защищая от дождя, висел на плечах дополнительным грузом. Сбросить бы его, но тогда налетающие порывы ветра пронизывающим холодом доберутся до тела. Часто останавливаясь, Сашка сломанной веточкой счищал с сапог налипшие жирные комки грязи вперемешку с глиной, но уже через несколько шагов они налипали вновь, превращая мокрые кирзовые сапоги в пудовые гири. Лишь одна мысль грела душу и поднимала настроение – сегодня суббота. А это значит, что на заставе ждет тебя горячий ужин и самое приятное – баня. А что в такую погоду может быть лучше бани? Сбросив с себя мокрую, липкую одежду, прихватив пахучий березовый веничек, заскочить в парилку. И, напарившись до красноты, до ломоты в суставах, смыв с себя всю грязь и усталость, надеть чистенькое сухое белье и посидеть с разговорами, попивая горячий чай с лимонником.

Вернувшись на заставу, Сашка заглянул в боевой расчет на следующие сутки. Ночью – в составе тревожной группы, утром – на пост наблюдения. «Только бы ночь прошла спокойно», – подумал он. Но, судя по погоде, на это трудно было рассчитывать.

* * *

К переходу государственной границы его готовили долго и тщательно. По карте и на макете местности под руководством китайских инструкторов он внимательно изучал маршрут движения. Проигрывали все возможные варианты. Старались не упустить ни одной детали. Пересечь линию границы решили в районе контрольно-пропускного пункта. В том месте, где не несли службу пограничные наряды и не было контролирующих средств. Дальше же до рубежа основных инженерных сооружений (РОИС) можно легко добраться, затерявшись в тайге. А вот он-то и являлся основным препятствием. Вспаханная, без единой травинки, со специально наложенным профилем полоса земли шириной восемь – десять метров. Как ее проскочить, не оставив следов?

А более чем двухметровый забор из колючей проволоки с Т-образным козырьком, как преодолеть его? Ему объяснили, что это не просто препятствие. Нити колючей проволоки представляют собой электрическую цепь, и при замыкании их между собой либо обрыве хотя бы одной из них это тут же фиксируется на установленном в комнате дежурного по заставе оборудовании, с указанием номера участка, где произошло нарушение заграждения. А как пролезть, не замкнув и не оборвав нити «колючки», когда между ними такое маленькое расстояние? Через участок, охраняемый заставой, проходит железная дорога, связывающая советский поселок Пограничный с китайским городом Харбин. В месте пересечения железной дороги с РОИС – железнодорожный мост, оставляющий систему и КСП под собой. Вот его-то и избрали основным вариантом. Старались учесть любую мелочь. Поэтому неслучайно был выбран день недели – суббота. В этот день на заставе баня, да и надоедливый, некончающийся дождь был как никогда кстати. Ведь так не хочется после баньки под дождем нести службу на открытом всем ветрам мосту. Наверняка двое уйдут под мост, а к одному можно будет незаметно подкрасться и, убрав его, уйти на ту сторону. Когда его хватятся и начнут разбираться, то в первую очередь основными силами перекроют линию госграницы, не давая нарушителю уйти за кордон. А уж потом будут проводиться поисковые мероприятия в тылу.

От моста до ближайшего довольно-таки большого населенного пункта километров восемь. Пока поднятые по тревоге подразделения пограничного отряда заблокируют заслонами данный район, он постарается проникнуть в поселок. А там со славянской внешностью и безупречными документами затеряется среди местных жителей и приезжих.

* * *

До рубежа его сопровождали трое китайцев. Один шел спереди, и двое по бокам. В случае неожиданной встречи с пограничниками, прикинувшись заблудившимися жителями близлежащей деревни, они должны были отвлечь их на себя. Достигнув РОИС, нарушитель попрощался с сопровождающими и, выбрав на ближайшей сопке с красивым названием Пчелка укромное местечко, с которого лежащая внизу падь Рассыпная была как на ладони, весь день наблюдал за пограничниками.

Он внимательно изучал подступы к мосту, прикидывая, где и как лучше в темное время суток к нему подкрасться. Следил за тем, как несут службу пограничники, фиксируя, через сколько часов у них происходит смена нарядов. Наблюдая за действиями рабочей группы на системе, видя, что те отключили затопленные водой нити, выбрал место, где можно будет преодолеть КСП и систему, действуя по запасному варианту.

С наступлением сумерек наряд, несший службу на наблюдательной вышке, спустился на мост, а нарушитель подобрался ближе, выжидая подходящего момента. Время шло, но пограничники, несмотря на дождь, по-прежнему втроем находились на мосту. Когда часы известили полночь, он занервничал, понимая, что скоро на смену этому наряду придет новый, свеженький. А темное время суток стремительно таяло, и его могло не хватить, чтобы достичь ближайшего населенного пункта. Пришлось переходить на запасной вариант. Осторожно спустившись с сопки, он подкрался к облюбованному ранее участку. Огромная лужа, распластавшаяся через всю контрольно-следовую полосу, сомкнув свои мутные воды, похоронила на илистом дне его следы. Раздвинув под водой отключенные нити, барахтаясь в грязи, прополз под системой. Кажется, все прошло удачно, но смутные сомнения терзали душу: «А вдруг все-таки задел неотключенную нить? А вдруг при погружении тела в воду ее поднявшийся уровень достиг этой самой нити?»

Он невольно засуетился. Обильно разбросав специальное вещество, сделанное на основе тигриного помета, перепрыгнул контрольный валик, не заметив, что оставил след на самом его краю.

«Ничего, – успокаивал он себя, – теперь-то, зеленые фуражки, вы меня не возьмете. Главное – быстрее добраться до поселка, и лучше это сделать вдоль железнодорожного полотна, служащего хорошим ориентиром».

* * *

Как крепок сон после бани. Это даже не сон. Это словно провал в бездну спокойствия и безмятежности. Будто кто-то невидимый нажал на кнопку «Выкл.», снимая напряжение с натруженных мышц и отключая мозг от мыслей и сновидений. Но всего лишь через пару часов в этот мир блаженства пронзительным тревожным криком ворвался звуковой сигнал сработавшей сигнализационной системы. «Застава в ружье», – высветившимся номером участка извещает световое табло. «Тревожная группа в ружье», – теребит дежурный.

«Это неправильно, это противоестественно», – протестует организм.

«Опять водой залило…» – ворчит мозг в то время, когда руки надели на тебя форму, намотали портянки и уже натягивают на ноги еще не успевшие до конца просохнуть сапоги.

– Быстрее, быстрее… – торопит старший тревожной группы, прапорщик Поляков. Еще толком не проснувшись, получив оружие, Сашка заскакивает в машину. На скользкой, разбитой за период дождей дороге УАЗик бросает из стороны в сторону, то выплевывая его из колеи, то затягивая обратно. Но даже сейчас, зажав автомат между колен, можно немного вздремнуть. Пока работа только у водителя, и от его умения и навыков зависит многое. Любой мало-мальски неудачно выполненный маневр грозит сползанием машины в кювет. И даже если все обошлось удачно, теряется драгоценное время.

– К машине, – команда прапорщика вырывает остатки сна и, скомкав, отбрасывает в сторону.

А дальше не надо никому ничего объяснять. Развернувшись в установленный, заранее оговоренный порядок, тревожная группа приступает к работе. Впереди старший сержант Ожогин со своим верным четвероногим другом Баяном. Вдоль системы, осматривая полотно и выясняя причину «сработки», – командир технического отделения, сержант Кудрявцев. Сашка вместе с рядовым Ситковым проверяют основную контрольно-следовую полосу, а рядовой Веселовский с тыльной стороны системы – вспомогательную. Все так же вязнут ноги в назойливой липкой жиже, и луч следового фонаря, путаясь в нитях дождя, лишь блеклым пятном выхватывает кусок КСП. Отчего тревожная группа движется медленнее, чем обычно?

– Что там у тебя? – спросил Поляков остановившегося Ожогина.

– Да сам не пойму. Что-то Баян ведет себя как-то странно.

Пес, поджав хвост, жался к хозяину, явно не желая идти вперед.

– Похоже, где-то поблизости тигр, – сделал вывод сержант.

Сообщив на заставу, они осмотрелись вокруг. Ничего подозрительного – лишь огромная, цвета кофе с молоком, лужа, разлившись по всей длине КСП, заползла под систему.

– Товарищ прапорщик, след, – Веселовский лучом фонаря показывал на самый край неширокой, всего-то три метра, примыкающей к системе с тыла контрольно-следовой полосы.

Перебравшись через систему, Поляков с Ожогиным склонились над отчетливым, еще не размытым отпечатком, оставленным человеческой ногой. Ожогин попробовал поставить собаку на след. Но Баян упорно отходил в сторону, виновато, с болью в глазах глядя на хозяина.

– Чем-то обработан, – доложил сержант.

– Да, вижу, – буркнул прапорщик. Он ждал – с минуты на минуту должен подъехать оставшийся за начальника заставы лейтенант Медведев.

«Да уж, – размышлял тот, взяв на себя руководство тревожной группой, – это все равно что в темной комнате на ощупь, роясь в шкафах, искать маленький предмет, даже не представляя, где он может лежать».

Но что-то нужно было предпринимать. И он выбрал наиболее вероятное направление движения, пропустил вперед Ожогина с Баяном и повел тревожную группу в дышащую сыростью темноту, которая будто специально набросала под ноги пни и коренья, выставила навстречу упругие сучья, укрыв где-то там, под своим покрывалом, нарушителя.

* * *

При подготовке, изучая карту и из своего укрытия на сопке, нарушитель, конечно же, обратил внимание, что за системой лесной массив расступается, и дальше по распадку, вдоль речушки с поросшими тростником берегами, раскинулось поле с небольшими островками деревьев и кустарника. Но он не знал, что ночью этот участок прикрывает пограничный наряд с переносной радиолокационной станцией.

– Жолтиков, седьмой правый сработал, смотри внимательней, – предупредил оператора начальник РЛС, сержант Михляев, получив информацию от дежурного по заставе о сработке системы. А когда дежурный вновь позвонил и сообщил, что тревожная группа обнаружила след, надев наушники, сам сел перед экраном. Если нарушитель действительно преодолел систему на этом участке, то он должен попасть в сектор обзора РЛС. Но на развертках отображались лишь привычные отметки от местных предметов. Сержант уже наизусть знал их.

«Движется он наверняка в сторону поселка. После сработки прошло минут сорок. Учитывая ночь, дождь, незнакомую местность, сейчас он должен быть где-то в этом районе», – размышлял Михляев, глядя на планшет.

Как бы в подтверждение этих расчетов на подвижной развертке он различил едва заметный амплитудный выброс. Волнуясь, боясь его потерять, он перешел в режим ручного сопровождения. К его радости, отметка от цели стала более отчетливой. Торопливо вращая ручки, совместил подвижный строб-импульс с этой отметкой. В наушниках послышался характерный потрескивающий звук – как будто кто-то ступал по сухому валежнику. Такое могло быть, только если станция засекла движущегося человека либо животное.

– Посмотри в прибор ночного видения, квадрат… – скорее для самоуспокоения крикнул Михляев рядовому Боярову, понимая, что в дождливую безлунную ночь на таком расстоянии тот вряд ли что разглядит.

«Эх, сейчас бы прожектор», – подумал сержант. Но АПМ-90, смонтированный на базе автомобиля ЗИЛ-130, в такую погоду по разбитой скользкой дороге не смог выехать на позицию.

«Если бы это был олень или кабан, мы бы его еще раньше засекли. Да и зверь, вспугнутый прибывшей тревожной группой, двигался бы гораздо быстрее», – сержант уже не сомневался, что станция засекла движущегося человека. Взглянув на шкалы «Азимут» и «Дальность», он прильнул к планшету.

– Вижу цель, квадрат… – доложил он на заставу.

– Понял тебя, понял, – раздался радостный голос дежурного в ответ.

* * *

– Товарищ лейтенант, вас дежурный по заставе, – связист, поправляя на ходу радиостанцию, догонял Медведева.

Услышав в наушниках: «Второй, второй, ПТН обнаружил цель в квадрате…» – замначальника заставы облегченно вздохнул. Словно камень с плеч свалился. Мысленно поблагодарив РЛС-ников, быстро сориентировался и, указав Ожогину с Буяном направление движения, скомандовал тревожной группе: «Вперед».

Холодными мокрыми ладонями ветви хлестали по лицу, корявые пни норовили поставить подножку, но устремившаяся в погоню «тревожка» не замечала этого. Быстрее, быстрее, только бы не отстать от рванувшегося вперед Баяна. Цель на экране радиолокационной станции то исчезала, то появлялась вновь. «Вероятно, останавливается, слушает, нет ли погони, – подумал Михляев, – может быть, и лучше, что нет прожектора, ведь пока нарушитель даже не догадывается, что его уже обнаружили. А укрываясь от мощного луча, он мог бы скрыться за железнодорожной насыпью, в зоне невидимости РЛС. А вот еще одна отметка от цели, групповая», – отметил он, догадываясь, что это тревожная группа. Нанося на планшет координаты и вычерчивая маршруты движения целей, сержант передавал данные на заставу и радовался, видя, как стремительно сокращается расстояние между ними. Баян, поймав запах, голову к земле уже не наклонял, и его уже ничто не могло ни сбить, ни остановить. Он слышал и чувствовал нарушителя. Словно извиняясь за тот вынужденный «конфуз», рвался вперед, показывая всем видом, что не виноват и рано его списывать со счетов.

– Серега, пускай Баяна, – крикнул лейтенант Ожогину, видя по поведению Баяна, что нарушитель где-то совсем рядом. И уже совсем скоро рычание и надрывный возглас «Уберите собаку» донеслись из кустов.

Глядя на нарушителя, Сашка испытывал некоторое разочарование. Он-то ожидал увидеть матерого китайского диверсанта, а тут перед ним стоял невысокого роста, крепкого телосложения, рыжеволосый парень. «Наверно, кто-то из местных жителей. Заблудился, ткнулся в систему и повернул обратно, – подумал он, – но зачем тогда он так тщательно заделывал и чем-то обрабатывал следы», – тут же пришла другая мысль. А когда при обыске у нарушителя изъяли нож, резиновые перчатки, початую флягу со спиртом, три с половиной тысячи рублей (сумму по тем временам немалую) и исписанные шифром листочки, стало понятно, что это вовсе не заблудившийся местный житель.

* * *

По возвращении на заставу Сашка взглянул на часы. До выхода на службу около трех часов. Час на завтрак и подготовку к наряду. Оставалось еще немного времени на отдых.

Усталость валила с ног, и было одно желание – быстрее добраться до кровати. Но, скинув с себя и развесив в сушилке мокрую одежду, он еще какое-то время лежал с закрытыми глазами, а вместо сна возбужденный мозг уже в который раз, словно на ленте видеомагнитофона, отматывал недавние события назад и снова включал на просмотр. Постепенно они, разбиваясь на отдельные эпизоды, расплывались, теряли четкость изображения, словно кто-то невидимый покрутил ручки «Яркость» и «Контрастность». И уже проваливаясь в пелену сна, он расслышал доносящийся из комнаты дежурного по заставе голос лейтенанта Медведева, отдающего приказ очередному пограничному наряду, уходящему в предрассветное утро:

– Вам приказываю выступить на охрану Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. Вид наряда…

Р. S. Это рассказ о реальных событиях, произошедших в ночь с 5 на 6 августа 1979 года на участке пограничной заставы Сосновая Гродековского пограничного отряда. Все фамилии участников подлинные.

Старался сохранить всю хронологию событий, опираясь на их воспоминания. Наверно, что-то упустил, другие меня дополнят.

Я не знаю, почему предал Родину Бобыльков и что толкнуло его уйти в Китай. Не знаю, с каким заданием, завербованный и прошедший тщательную подготовку китайских спецслужб, он вернулся. Да и не о нем речь.

Мне просто хотелось рассказать лишь об одном маленьком эпизоде из службы пограничников на одной из многочисленных пограничных застав, разбросанных по периметру нашей огромной страны.

Орден

Сережкиного деда в селе уважали. После войны, окончив ветеринарный институт в Ленинграде, он трудился главным ветврачом. В то время в каждом дворе держали животинку, да и в каждом доме обитала какая-нибудь живность, и все знали, случись что, заболей их любимчик, нужно бежать к Петровичу. Так сельчане любовно величали деда. И в любое время дня и ночи, в любую погоду, прихватив стоящий наготове чемоданчик, тот спешил на помощь.

Войну дед прошел артиллеристом. Немного их, прошедших ту войну в противотанковой артиллерии, вернулось домой.

Командир орудия, старший сержант Семенов пришел с тремя нашивками о ранениях, с орденом Отечественной войны II степени, двумя орденами Славы и несколькими медалями.

С детства у Сереги День Победы был одним из самых любимых праздников. В этот день, надев награды, дед брал Сережку за руку и они шли на центральную площадь села. Прохожие здоровались с ними, поздравляли и часто останавливали поболтать про жизнь, спрашивая у деда совета по поводу своих любимых животных.

С площади, сформировав колонну, люди шли к воинскому мемориалу, где проходил митинг, на котором дед частенько выступал. Но самое интересное было после. Ветеранов на автобусе отвозили на живописный берег озера, где для них накрывались столы и они, подвыпившие, начинали вспоминать и рассказывать. Сережка в эти моменты даже про мороженое забывал. Он очень гордился своим дедом и, хотя знал его биографию наизусть, не пропускал ни одного его выступления в школе, куда того часто приглашали.

Награждали деда часто. Почти с каждого торжественного собрания «По случаю…» он приносил очередную юбилейную медаль или памятный знак. Складывал их в отдельную коробочку и никогда не вешал на старенький китель вместе с боевыми наградами.

– Старенький я уже таскать на себе такой иконостас, да и ни к чему в моем возрасте украшать себя значками.

Когда по случаю 40-летия Победы в Великой Отечественной войне всем фронтовикам вручили ордена Отечественной войны, полученный орден Отечественной войны I степени, поскольку II степени у него уже был, дед положил все в ту же коробочку.

– Дедуль, но ведь это же орден, – удивился Серега.

– Внучок, ту «Отечественную войну» я под Будапештом получил. Тогда на нас неожиданно три немецких танка вышли. Еле успели орудие развернуть. Лишь один выстрел сделали, подбив танк. Второй расстрелял нас прямой наводкой. Один я живой остался с того расчета. Землей присыпало, сверху разбитое орудие. Думали, что мертвый, достали, чтобы захоронить, а я еще дышу. А этот орден мне за что дали? За то, что я на сорок лет тех ребят пережил?

Когда дома никого не было, Сережка украдкой доставал и примерял дедовы ордена. В своих детских, а затем и в юношеских мечтах он то представлял себя пограничником, отважно вступившим в схватку сразу с несколькими нарушителями государственной границы, то летчиком, сумевшим отвести от города самолет с отказавшим двигателем и успевшим катапультироваться в самый последний момент, то… еще кем-то смелым и отважным. И всегда в этих мечтах было возвращение домой с орденом на груди, слезы радости в глазах родителей, дедово одобрительное похлопывание по плечу, классная руководительница Ирина Ивановна, гордо вводящая его в свой новый класс, восторг и зависть в глазах мальчишек. А главное, Светка, самая красивая девчонка в их классе, которая на него не обращала совершенно никакого внимания. Вот тогда бы она увидела и поняла, какой он на самом деле.

– У вашего поколения была война, БАМ, освоение целины, а у нас? Нет места для подвига, – как-то жаловался Серега деду.

Дед только улыбнулся:

– Не надо, внучок, никакой войны. Дай Бог, чтобы вы не познали этого. Хватит с нашего поколения, а место для подвига всегда найдется. Пусть они будут у вас трудовыми.

По окончании школы Серега поступал в Рязанское высшее воздушно-десантное училище, но слишком большой конкурс не оставил никаких шансов. А уже по осени принесли повестку в армию.

Учебка в Ашхабаде, где от них не скрывали, что по ее окончании большинство обучаемых будет направлено для прохождения дальнейшей службы в Афганистан. Серега искренне верил, что ему посчастливилось родиться в самой большой, великой, могучей и такой любимой стране. Он не сомневался в том, что если правительство этой страны приняло решение о вводе войск в Афганистан, то так надо. Это единственно правильное решение. И он с юношеским задором рвался в бой, из которого потом так и не сможет выйти за долгие годы. Но все это будет потом. Со временем придут сомнения, размышления, вопросы, на которые трудно найти ответы. А тогда он не пропускал ни одного боевого выхода. Рвался туда, веря в слова командиров об интернациональном долге, рвался, уходя от издевательств и унижений со стороны старослужащих, рвался, чтобы доказать окружающим и прежде всего самому себе: «Я сильный, я смогу!» Выпрыгивая из дрожащего чрева «вертушки» на раскаленную афганскую землю, он штурмовал высоты под кинжальным огнем, глотал песок на пыльных дорогах, замерзал в горах и долбил окопы, врезаясь в скалы. Но в нем по-прежнему жила та мальчишеская мечта. Война экзаменовала по-своему. Она терзала и ломала. Она смотрела на него застывшими глазами мальчишки лет четырнадцати с автоматом Калашникова в руках. Зачем и почему он взял в руки оружие? Она жгла и выворачивала разум наизнанку, и он часто вспоминал слова деда: «Не надо, внучок, никакой войны…»

Но теряя боевых друзей, вспоминая парнишку из соседней роты, привязанного к столбу в центре кишлака и забитого камнями, и тот вертолет, под завязку набитый ранеными, огненным шаром рухнувший на землю, он снова и снова уходил на «боевые». Он уже не мог не идти.

Когда они удачно взяли караван с оружием, командир роты сказал:

– Семенов, я представил тебя к ордену. Ты давно заслужил, но сейчас после такой удачи вряд ли зарубят.

Время шло, уже и до дембеля осталось каких-нибудь пару месяцев, а награду так и не вручали. Выбрав момент, Серега подошел к ротному:

– Товарищ капитан, как там с орденом-то?

Ротный был не в духе, наверно, получил нагоняй за что-то:

– Семенов, ты живой, руки целы, ноги целы – так живи и радуйся, а ты все про какие-то железки печешься.

– Товарищ капитан, вы Александра Твардовского читали?

– Твардовский-то при чем? – не понял ротный.

– Ну как же, поэма «Василий Теркин»: «Обеспечь, раз я достоин. И понять вы все должны: дело самое простое – человек пришел с войны».

– Наверно, ты прав, – буркнул ротный, а подозвав через пару дней, сказал: – Написал на тебя новое представление, видно, старое затерялось. Согласовал со всеми. Получишь ты свой орден. Наверно, до дембеля прийти не успеет, но ничего, в родном селе, на торжественном собрании, на глазах любимой девушки и всего народа…

Сполна хлебнув солдатского пота и крови, Серега вернулся домой, а через некоторое время в военкомате ему вручили знак «Воин-интернационалист» и медаль со странным названием «От благодарного афганского народа».

Почему от афганского? Ведь посылали-то туда от имени советского. Но правительство, кинувшее их в пекло войны, такой медали не придумало, посчитав, что почетной грамоты и этого знака вполне достаточно.

* * *

Прошло 26 лет. Неожиданно Серегу пригласили в военкомат. Давно он здесь не был. Лет пятнадцать назад приходил за справкой. Тогда на стене недалеко от входа висел стенд: «Воины-интернационалисты нашего района». Была на нем и его фамилия. Сейчас ни на этой стене, ни на какой-то другой этого стенда уже не было. «Неактуально», – подумал Серега.

В кабинете военкома из-за стола, радостно улыбаясь и благоухая одеколоном, ему навстречу поднялся подполковник:

– Сергей Петрович, разрешите вас поздравить и вручить высокую правительственную награду – орден Красной Звезды. Так сказать, награда нашла героя, – пожимая руку и протягивая коробочку с орденом, добавил он.

Серега от неожиданности растерялся. Хотел уже было по старинке произнести: «Служу Советскому Союзу», но осекся, вспомнив, что уже давно нет той страны, защищая интересы которой он и заслужил этот орден.

– Я же не Штирлиц, – неожиданно вырвалось у него.

– Не понял… – военком растерянно смотрел на Серегу.

– Я думал, что только «бойцам невидимого фронта» вручают боевые награды с глазу на глаз, в тиши кабинета, спустя много лет.

Подполковник замялся:

– Давайте сделаем так. Через месяц будет встреча ветеранов по случаю…

– Не надо, – прервал его Серега. – Это я так, к слову. Вручили и ладно.

Уже дома, держа орден на ладони, он внимательно рассматривал его, а тот, поблескивая рубиново-красной эмалью, словно подмигивал, спрашивая: «Что, не узнал?»

– Ну и зачем ты мне теперь нужен? – вслух, словно обращаясь к живому существу, отвечал ему Серега. – Давно умер дед, состарилась и уже не работает в школе моя классная руководительница. У Светки уже внук родился. Да и не в чести нынче боевые награды. Вон их даже на парад не надевают. Так и маршируют в одинаковой безликой форме мимо развалившегося в кресле, не нюхавшего пороха министра обороны. Да и всевозможные общественные организации наштамповали награды на любой цвет и вкус. Среди них боевые ордена уже и не разглядишь.

Повертев орден, Серега положил его в коробочку к дедовым и спрятал в шкаф. Но через пару дней вернувшийся из школы сын, раздеваясь, прокричал с порога:

– Пап, классная руководительница попросила тебя в школу прийти.

– Зачем?

– Выступить. Я ей рассказал, что ты орден получил.

– Кому это нужно?

– Пап, очень просила, сказала, что нам это нужно.

«А может, права учительница? – подумал Серега. – Если не ветераны ВОВ, не мы, то так и останутся наши дети с глазу на глаз с Фурсенко».

– Обязательно приду, – пообещал он сыну…

P. S. По данным Федерального архива, более двух тысяч солдат и офицеров, воевавших в Афганистане, так и не получили свои заслуженные боевые награды.

Электричка

Запыхавшийся Серега по виадуку сбежал на платформу Серпуховского железнодорожного вокзала. Ему повезло: тульская электричка задерживалась, едва замаячив на горизонте.

Народ, нервно переминаясь с ноги на ногу, готовился к ее штурму. С приближением электрички напряжение возрастало. Наконец, глубоко вздохнув, та остановилась у перрона.

Вместе с открывающимися дверями донесся голос машиниста: «Осторожно, двери закрываются».

Это вызвало легкую панику. Народ, находящийся на платформе, стал подталкивать пассажиров, оказавшихся возле открытых дверей. Бабулька, прижав к себе новенькие, только что приобретенные грабли, боком-боком втиснулась в вагон. Но выходящие из вагона люди, приободренные этой фразой, тоже не желали ехать дальше. Людской поток вынес на перрон сначала грабли, а следом за ними – и бабульку.

Участница штурма Зимнего дворца на этом не успокоилась, подхватив грабли, она снова оказалась в первых рядах.

По опыту Серега знал: главное – сейчас забраться в центр толпы, а там тебя занесут.

И когда его внесли в вагон, он буквально краем глаза заметил прямо в первом купе, между двумя тучными мужиками, место. Сгруппировавшись, ему удалось зафиксироваться в людском потоке и благодаря малому росту и худенькому телосложению влезть в щель между ними.

«Какой кайф – за два часа до Москвы можно спокойно выспаться», – подумал он, блаженно закрывая глаза. Но этот неприятный, совершенно раздражающий шелест целлофанового пакета.

В маршрутном листе бабульки, ехавшей из Тулы, Серпухов значился как пункт приема пищи. Шелестя пакетами, она достала свой скромный скарб – куриную ножку, несколько яичек, пару соленых огурчиков и ломоть хлеба. Разложив все это на коленях, прикинула, с чего начать. Яйца чистить не захотела, отложив их на потом, а решительно хрустнула огурчиком, выдавив при этом на рукав соседа смачную струю рассола. К счастью, сосед спал глубоким сном. Бабулька, перекрестив его, достала носовой платочек и аккуратно все вытерла.

Серега накануне отмечал день рождения, празднование которого, как и положено, закончилось уже сегодня. От выпитого, недосыпания и от этих чертовых бабулькиных яиц его немного подташнивало, и, чтобы погасить позывы, он закрыл глаза и попробовал уснуть.

«…Зачем вы бросили меня, зачем… Ведь я ваш брат, я человек…»

Очень душевно, с надрывом пели два чумазых пацана под гармошку. С этим трудно было не согласиться, и Серега выделил им червонец. Бабулька, всплакнув, предложила куриную ножку.

Следом за ними в раздвижные двери просунулась объемная сумка, а за ней не менее объемная тетенька: «Суперсовременные стельки, изготовленные по самым совершенным технологиям и, что самое главное, отечественными производителями».

С ее слов выходило, что главный атрибут обуви – это стелька. И если даже обувь дерьмовая, то стоит туда вставить эту стельку, и обувь сказочным образом преобразится.

– А ее можно вставить в старую обувь? – поинтересовалась бабулька, показывая свои поношенные чеботы.

– Естественно, – заверила продавщица. – Как только вы это сделаете – сразу почувствуете уют и комфорт.

– И ноги мерзнуть не будут?

– Совершенно, если эти стельки просто чуть-чуть приклеить к ступне, то можно смело выходить на лед.

– Приклеятся к ступне? – не расслышала бабулька. – Это чего, мне с ними потом в гроб ложиться?

Удаляющуюся обвешанную стельками торговку сменили два бравых мужичка лет тридцати, в камуфляжах, с гитарою: «Граждане пассажиры, поддержите участников локальных конфликтов». По наградам на их груди Серега попытался определить, о каких конфликтах идет речь. Из многочисленных медалей первого он знал только знак «Гвардия» и значок ВСК. Грудь второго выглядела поскромнее. Рядом со знаком «За службу на Кавказе» висела медаль «За победу над фашистской Германией».

Они исполнили песню со словами: «…ты только маме, что я в Афгане, не говори, не говори…»

Бойкого мужичишку, торговавшего чаем и в стихах поведавшего обо всех его достоинствах, народ встретил с прохладцей. После трогательного выступления «воинов-интернационалистов» чай как-то не катил.

– Что-то чай вы не берете – видно, только водку жрете, – сделал вывод тот.

Следом за уходящим мужичком из соседнего вагона нескончаемым потоком потянулись люди. Верный признак приближающихся контролеров.

– Молодой человек, молодой человек… – контролерша теребила за рукав уснувшего студента.

– А… Что? – еще не проснувшийся студент с трудом соображал, где он находится.

– Ваш билет, – попросила контролерша.

Просыпаясь, студент пошарил по карманам.

– А у меня нет, – вспомнил он.

– Тогда платите за проезд. Откуда вы едете?

– С предыдущей.

– Какой предыдущей?

Студент подтолкнул локтем соседа.

– Столбовая, – подсказал тот.

– Точно, я еду со Столбовой.

– А куда вы едете?

– До следующей.

– Какая следующая?

Студент подтолкнул локтем соседа.

– Львовская, – подсказал тот.

– Точно, я еду до Львовской.

– С вас 66 рублей 50 копеек.

– Сколько? – удивился студент. – Почему так дорого?

– 16 рублей 50 копеек билет и 50 рублей за услугу.

– За какую услугу? – удивился студент.

– Я вам билет оформила.

– Охренеть! С каждого по 50 рублей за услугу… Да за такие деньги вы нам должны стриптиз станцевать.

Растерявшаяся, не зная, что ответить, контролерша, вероятно, представив себя уже в образе, пробубнила: «Да за пятьдесят рублей я только пуговицу на пальто могу расстегнуть».

– Я тебе сейчас станцую стриптиз, – пообещал охранник, то ли вступившись за контролершу, то ли сам решивший подзаработать.

В это время электричка остановилась на очередной остановке. Народ, вытесненный контролерами в тамбур, по платформе рванул обратно, в уже проверенные ими вагоны. Забег возглавляла тучная тетенька, последний раз так быстро бегавшая еще в школе, на уроках физкультуры, будучи стройной, худенькой девочкой. Но на этот раз она еще успевала обложить матом обгонявшую ее молодежь.

Контролерша с охранником, забыв про студента, бросились на перехват в уже проверенный вагон. А в дверях нарисовался здоровый, розовощекий парень: «Ноу-хау – китайские воздушные фонарики».

Он увлеченно рассказал, что они собой представляют и как пользоваться горелкой, чтобы надуть шар. А закончил свою речь словами: «Это вам не какие-то там хлопушки. Хлоп, и все. Это – гарантированно, как минимум двадцать минут истинного удовольствия!»

Пожилая супружеская пара, сидящая напротив, оживилась. Мужчина, подтолкнув жену локтем, прошептал:

– Давай возьмем. Целых двадцать минут. Это круче, чем секс.

– Я тебе куплю, – отвечала та. – Но ко мне не приставай. Будешь теперь шарики надувать.

– Милок, почем штучка? – заинтересовалась бабулька. – Пожалуй, и я возьму.

Между тем электричка подкатила к городу Подольску.

Глядя на людей, толпящихся на платформе, Серега понял: все не войдут.

Напротив окна колоритный мужчина южной национальности разговаривал с кем-то по телефону: «Второй вагон… стою, второй вагон… с головы…» Он попятился на другой край платформы, внимательно осматривая электричку.

– Брат, где… электричка… голова? – обратился он к подвыпившему, покачивающемуся мужчине, пока еще не определившемуся: ехать ему или не ехать, а если ехать, то куда.

– Смотря в какую сторону она ползет, – резонно ответил тот.

Совместными усилиями они определили направление на Москву, и по всем расчетам выходило, что голова в другом конце платформы.

– Били-и-ин, – то ли кому-то по телефону, то ли просто выражая эмоции, сказал южанин и исчез в том направлении.

Народ тем временем втискивался в вагоны. Писк, крики, стоны. Даже в порыве страсти люди вряд ли смогли бы так плотно прижаться друг к другу.

– Пройдите в середину вагона, – подталкивая вошедших, орали те, кто еще был на платформе.

– Она же… не рези… нова… я… – сдавленно, с хрипотцой отвечали изнутри.

Со словами «Не всем везет в этой жизни» машинисту удалось закрыть двери. Старенькая, еще советских времен электричка, скрипя и постанывая, поднатужившись, тронулась. Мимо окон проплывали люди, стоящие на перроне, те, кому в этот раз не повезло.

– Били-и-ин, – раздался голос южанина. Уже теперь точно знающего, не только где у электрички голова, но и хвост.

«Да уж, пожалуй, теперь сюда уже никто не войдет, – подумал Серега, – впрочем, и не выйдет. А значит, можно поспать». Но уже буквально перед следующей остановкой тучный мужчина, сидящий у окна, стал готовиться к выходу. Стоило ему только приподняться, как не менее тучная тетечка, поняв, что ее звездный час настал, двинулась в проход между сиденьями ему навстречу. Они встретились как раз напротив Сереги.

– Извините, но позвольте мне пробраться в проход, – обратился к ней мужчина.

– Пробирайтесь.

– Но как же я проберусь? Я же не Карлсон, и штаны у меня без пропеллера. А то бы я вылетел через окно.

– Вы себе льстите, – заметила женщина. – Даже если бы окно было целиком открыто, то и тогда, даже без пропеллера, вы вряд ли через него смогли бы вылететь. А пропеллер нужен, чтобы проветрить вам мозги. Как же вы пролезете в проход, пока я из него не уйду?

И они, пыхтя и кряхтя, размазав Серегу по сиденью, поменялись местами. К пережившей стресс от всех этих перемещений бабульке вернулось чувство голода, и она, шелестя пакетами, достала яичко.

– Бабушка, мы же уже почти приехали, – взмолился Серега.

– Надо меньше жрать, – неожиданно вставила тетечка.

Лучше бы она этого не говорила. От изумления бабушка выронила яичко, и оно закатилось к тетеньке под скамейку.

– Бабуль, я сейчас достану, – успокоил ее Серега.

– Не надо, внучок. Будешь ты у нее между ног лазить, яйца искать. Надо меньше жрать, – передразнила она тетечку. – Вы на себя в зеркало смотрелись?

– Я полненькая от того, что болею, – оправдывалась та.

– А вы к нам в деревню приезжайте. С четырех утра коров за вымя подергаете, потом косой помашете, глядишь, и похудеете, и здоровье вернется. Жрать надо натуральные продукты, – продолжила она, указывая на яичко. – А вы все чизбургеры с гамбургерами в рот тянете. Поколение пепси.

Поняв по одобрительному гулу, что народ на стороне бабули, тетенька, расстроившись, отвернулась к окну. А Сереге, прижавшись к теплому и мягкому боку, все-таки удалось вздремнуть.

На Курском вокзале он попрощался с пожилой супружеской парой, счастливыми обладателями китайских воздушных фонариков, и помог уже ставшей почти родной бабульке.

Чуть-чуть не доспав, он чувствовал себя бодро. Все-таки как много позитива несет наш общественный транспорт.

Деревенские предприниматели

А мне б в березовые рощи

С бетонных вырваться оков.

Туда, где синь небес полощет

Седые кромки облаков.

Светлана Ромашина

Родители к тому времени уже умерли, оставив ему верного друга – маленькую собачонку неопределенной породы по кличке Моська. У Моськи была шикарная будка и цепь определенной длины, позволяющая хватануть каждого входящего в калитку. Несмотря на маленькие размеры, собачка обладала могучим хриплым голосом, и у всякого приблизившегося к воротам, услышавшего Моську, создавалось впечатление – за ними такой монстр, что соваться туда пропадало всякое желание. К тому же Филипыч на них прибил табличку «Очень злая собака. Рисковать не стоит: может с цепи сорваться». А Венидиктыч мелом дописал: «Хозяин всегда на стороне собаки».

Из-за поворота, грациозно ступая босыми ногами на мягкий песок проселочной дороги, небрежно помахивая босоножками, выплыла Марковна. Прекрасным видением на фоне остывающего вечернего заката казалась эта обворожительная женщина с самой красивой в деревне фигурой. Раньше ее звали Галка, но с возрастом, чувствуя свою неповторимую, по местным меркам, стать, она потребовала к себе уважительного обращения – Галина Марковна. Селяне, к длинным обращениям не привыкшие, автоматически переключились с просто Галки на Марковну. Зная, чем может козырнуть, несмотря на обозначившуюся полноту, Марковна одеждой всячески старалась подчеркнуть свои волнительные, будоражащие взгляд формы. На ней были лосины зеленого цвета и легкая цветастая, свободно свисающая рубашка. Потерявший всякий интерес к своим подружкам козел Яшка при виде такой красоты перестал жевать траву на обочине, тряхнул бородой и бодрой походкой направился вслед за Марковной, но та, цыкнув на него, погрозила босоножками. Этот жест заставил Яшку ретироваться, не любил он, когда на него замахивались, уж больно у него был строгий хозяин, и козлу-бедолаге частенько доставалось за его строптивый характер. Нередко, выломав прут, Федорович искал его по деревне, чтобы загнать домой. Впрочем, и к людям Федорович относился пренебрежительно. Он так и говорил: «Все вокруг козлы. Есть всего лишь три-четыре порядочных человека – это я, Васька, Семен Андреевич и Ричард Гир». Васька – это его закадычный друг. Семен Андреевич – мужик из Питера, как-то приезжал к Федоровичу на рыбалку, а уезжая, оставил ему в пользование резиновую лодку с мотором. А Ричард Гир – любимый актер. Дальше на пути Марковны была стая купающихся в дорожной пыли гусей. С ними она поступила так же, как и с Яшкой, и те, возмущенно костеря ее на все лады на своем гусином языке, дружной гурьбой подались к хозяйскому дому, но это пришлось явно не по душе важному матерому гусаку. Да и Марковна его почему-то не впечатлила, и он, вытянув длинную шею, пригнув к земле голову, противно шипя, ринулся в атаку. Марковна попыталась спастись бегством, но гусак был намного проворней. К тому же, пятясь, она наступила босой ногой в коровью лепешку и чуть не упала. Наверняка все закончилось бы более трагически – покусанными ногами и порванными лосинами, но прилетевший из-за забора булыжник несколько охладил боевой пыл гусака, и тот, смекнув, что дальше преследовать Марковну небезопасно, гордо выпрямившись, победоносно гогоча, неспешно направился к восторженно наблюдавшим за ним гусыням. Венедиктыч с момента появления Марковны на дороге, не сводя с нее глаз, искал повод зазвать на «огонек». Теперь же, на правах спасителя, элегантным жестом распахнул калитку.

– Галина, возле бани бочка с теплой водой. Нагрелась за день. Давай помогу обмыть ноги? – предложил Венедиктыч.

– Сама справлюсь, – буркнула та.

– О чем судачите? – подтягивая лосины, обводя взглядом накрытый стол, поинтересовалась успевшая прийти в себя Марковна.

– Естественно, о бабах, – угрюмо заверил Филипыч.

– Да какие вам бабы? У вас водка на первом месте, – поморщилась Галина.

– Умеешь ты, Марковна, расставить приоритеты, – наполняя стопки, согласился с ней Филипыч.

– Но, поскольку с водкой сегодня у нас все в порядке, сейчас мы думаем только о вас, о женщинах, – затараторил Венедиктыч.

Марковне определенно нравился спокойный, обстоятельный Филипыч, но тот почему-то не обращал на нее никакого внимания.

– Эх, – вздохнула она. – Раньше мужики другими были – веселые, обходительные, стихи читали. А сейчас вон только в стакан заглядывают.

– Так мы и сейчас можем, – встрепенулся Венедиктыч.

– Опять какую-нибудь похабщину? – махнула рукой Марковна.

– Ну что ты, Галина, обижаешь. Это не наш формат. Классика, исключительно классика.

Вскочив на торчащий возле беседки довольно-таки массивный березовый пенек и, как пионер, вытянув руки по швам, задрав подбородок, Венедиктыч торжественно объявил:

– Эдуард Асадов.

Вожделенно поведя правой рукой, словно приглашая в неведомые дали, трепетно пошевелив пальцами, прочел:

– Как много тех, с кем можно лечь в постель. Как мало тех, с кем хочется проснуться…

– Тьфу ты, – перебила его Марковна. – У тебя одно на уме.

За забором баба Валя за что-то отчитывала своего кота, называя его неблагодарным.

Какие же посиделки без песен? Душевно, в три голоса они спели про миллион алых роз и про гвардии майора, который «…здесь никому не нужен, как белая сирень под каблуком сапог…». А затем немного захмелевшая москвичка и почему-то загрустившая, облокотившись на стол и подперев кулачком щеку, затянула: «Постучала в дом боль незваная, вот она любовь окаянная». Мужики дружно подхватили. Венедиктыч в порыве нахлынувших чувств вновь вскочил на березовый пенек. И сквозь чистый, пьянящий, уже пропитанный ночной прохладой воздух, разрывая подкравшуюся темноту, по проулку неслось: «Коротаем мы ночи длинные нелюбимые с нелюбимыми…» И именно в этот кульминационный момент душевного подъема, жалобно пискнув от мощного пинка, распахнулась настежь калитка. Заслоняя весь проем тучным телом, во двор ступила Валентина. В воздухе повисла напряженная тишина: только где-то вдали, отраженный эхом, затухал пропетый куплет; за огородом, обсуждая последние новости, квакали лягушки; да укутавшись туманом, сонно вздыхало укладывающееся спать озеро.

– О-о-о, мать! – спрыгнув с пенька, Венедиктыч попытался нарисовать на лице радость. – А мы тут… подзаработали немножко… решили отметить… чуть-чуть… А ты вроде как завтра собиралась приехать? – добавил он, заикаясь.

– Ага, оставь его, кобеля, одного… «Коротает он ночи длинные… с нелюбимыми…», – подперев руками бока, Валентина решительно двинулась на мужа.

Смекнув, что дома ему не спрятаться, Венедиктыч шмыгнул в огород. Воспользовавшись моментом, незаметно, боком-боком, москвичка выскользнула за калитку. За ней, пятясь задом, подался Филипыч, бормоча на ходу:

– Да мы что… посидели… немножко тихонечко… без всякого этого…

– Подожди, гад, все равно домой придешь, – неслось с огорода.

Спал Венедиктыч плохо. Отмахиваясь от надоедливых комаров, всю ночь ворочался на жесткой скамейке. То ему снилась цыганка с ворохом разноцветных юбок. Расплывшись в ехидной улыбке, обнажившей полный рот золотых зубов, та спрашивала: «Что, допрыгался, яхонтовый? Давай погадаю, предскажу твою дальнейшую судьбу?»; то жена, Валентина, вытянув шею, наклонив голову, шла на него, шипя, как тот гусак; то козел Яшка, щекоча бородой, что-то нашептывал на ухо.

Проснулся он от дикого визга поросенка и хриплого лая собаки. Удачно ускользнувшая домой москвичка впопыхах плохо закрыла входную дверь в избу, и под утро Васька вырвался на свободу. Выкопав половину посаженного на огороде картофеля, он нашел лазейку в заборе Филипыча и, побродив по грядкам, нарисовался перед мирно спящим в будке Моськой. Опешивший от такой наглости Моська рванулся так, что не выдержавший ошейник отлетел в сторону. Вместе они успели нарезать несколько кругов по участку Филипыча – визжащий, словно его режут, Васька все никак не мог найти дырку в заборе, пока ошалевший хозяин, выскочив на шум, не помог ему сориентироваться. С трудом поймав и зажав под мышкой, Филипыч унес отчаянно брыкающегося Моську домой.

Светлеющий на горизонте небосвод, разрастаясь, проглатывая тускнеющие звезды, известил, что вот-вот взойдет солнце. За околицей, в лесу, ухал филин. В разных концах деревни заголосили разбуженные петухи. Где-то скрипнула калитка и недовольно промычала Мандела. Деревня просыпалась. Зарождался новый день, полный забот и хлопот. Почесав затылок, Венедиктыч стал убирать со стола остатки вчерашнего пиршества.

Конфетти

Конфетти – маленькие разноцветные бумажные кружочки, которыми люди осыпают друг друга на праздниках. Вот и мне захотелось высыпать на вас горсть небольших, совершенно не связанных друг с другом, разноцветных рассказов. Очень буду рад, если хоть кого-то они развеселят и кому-нибудь поднимут настроение. Вот лишь некоторые из них.

1

Электричка. Людей в вагоне не много, и бабулька, разложив рядом с собой на сиденье нехитрый завтрак: яичко, пару огурцов и ломоть хлеба – приготовилась к трапезе. С блаженной улыбкой, отрешенно глядя на все ее окружающее, она смачно захрустела огурчиком.

– Ваш билет, – тучная, заслоняющая своим телом весь проход контролерша в малиновом пиджаке, чем-то напоминающем лихие девяностые, с массивным, как у жандармов, жетоном на груди, сверху вниз смотрела на старушку.

– Шо, дочка? – плохо слышавшая бабулька, удивленно моргая глазами, застыла в недоумении.

– Ваш проездной документ, – пророкотала контролерша.

Выронив надкусанный огурец, косясь на замысловатый прибор, висевший на шее контролерши, старушка полезла в свою потрепанную, готовую развалиться от старости хозяйственную сумку. Достала и положила рядом с собой на сиденье аккуратно свернутый халат, какой-то сверток…

– Ну вот сейчас будем всю сумку перебирать, а я тут должна по полчаса стоять перед каждым пассажиром, – начала терять терпение контролерша. – Вы что, билет в сумку засунули?

– Не знаю, дочка. Можа, и туда, – честно призналась старушка.

– Либо показывайте билет, либо оплачивайте проезд, либо выходите, – нервно переминаясь с ноги на ногу, контролерша уже сама была готова перевернуть бабулькину сумку.

– Куда же я пойду, милая? – старушка продолжала спокойно ковыряться в вещах.

Ожившее радио, потрещав и пошипев на обитателей вагона, известило: «Уважаемые пассажиры не срывайте стоп-кран. Помните, что каждое экстренное торможение – это стресс для машиниста и пассажиров…»

– Ну а ты что стоишь? – контролерша оглянулась на стоящего за ее спиной охранника.

– А я что сделаю? – молодой, растерявшийся охранник походил одновременно и на стоп-кран, и на испытавшего стресс машиниста. – Мне что, ее на руках выносить?

– А это твои проблемы, – развела руками контролерша.

– На руках! – неожиданно и как-то очень обрадованно согласилась бабулька.

– Не, я не понесу, – покрывшись мелким бисером пота, замотал головой охранник.

– Во, блин, помощника дали, – контролерша вместе с бабулькой одинаково разочарованно посмотрели на сникшего охранника.

Старушка обреченно стала складывать вещи обратно в сумку, и тут из кармана халата выпала социальная карта.

– Вот же у вас волшебная карточка, – подняв с пола, контролерша прислонила ее к прибору. – Сейчас билет оформим.

Плохо слышавшая бабушка уловила только слово «волшебная».

– Да, волшебная, – согласилась она. – В СОБЕСе дали. Я ее к больному месту прикладываю.

– Надо было прибор к сумке приложить, он бы на карточку среагировал, не пришлось бы так долго искать, – решился дать совет охранник.

– Вон ему к голове приложите, – посоветовала бабульке контролерша. – Как бы прибор на нее среагировал, если она не заряжена, по ней билет не оформляли?

– Как не заряжена? – встрепенулась старушка. – То-то я чувствую, последнее время что-то не то… Прикладываю-прикладываю, а толку никакого.

Но массивная контролерша уже двинулась дальше по проходу:

– Граждане пассажиры, приготовьте билеты и проездные документы для проверки…

2

– У нас свет в туалете, как в операционной. Глаза аж на лоб лезут от такой яркости. Ты что там, операции проводишь? – пилила меня жена.

– Нет, только ассистирую, – пытался отшутиться я, но в один из воскресных дней все-таки собрался, сходил в магазин, купил лампочки меньшей мощности, почти в половину, и поменял. Недельку жена молчала, а потом опять началось.

– Все равно свет в туалете яркий, – зудила она. – Ночью сходишь, включишь, и сон как рукой сняло. До утра потом крутишься – уснуть не можешь.

Почертыхался и поплевал с досады, но надвигался праздник – ее день рождения, и в его преддверии я все-таки сделал ей подарок – поменял освещение в туалете. Щелкнув выключателем, жена застыла в изумлении: абсолютная темнота, лишь где-то там, в глубине, таинственно и зовуще бледно-голубым светом светился унитаз.

3

Воткнув топор в валявшееся под ногами полено, Степаныч, мужик с виду крепкий и статный, присел на завалинку:

– Что-то, мать, муторно мне, в груди давит. Дышать тяжело. Старею, однако. Вон уже за шестой десяток перевалило.

Жена, Мария Петровна, женщина живая и предприимчивая, сообразила сразу:

– Так врачи же городские приехали, эту, как ее… диспансеризацию проводить. Сейчас я мигом сбегаю, тебя к сердечнику запишу.

– Вот, с утра в нее сходишь, – вернувшись, она протянула Степанычу баночку. – Ничего не ешь, а прямиком к доктору.

Доктор, слушая исповедь Кузьмича о его недуге, что-то записывал. Затем, померив давление, протянул Степанычу листочек:

– Сейчас к медсестре, сдадите кровь, и она повесит вам холтер. А через недельку со всеми результатами анализов ко мне.

– Что повесит? – не понял Кузьмич.

– Медсестра все знает. Я ей все написал. Она объяснит, – отрезал доктор.

Облепив грудь Степаныча присосками и закрепив их пластырем, медсестра торжественно повесила ему через плечо прибор на тесемочке, который весело и задиристо подмигивал зелененьким светодиодом. Протягивая Степанычу лист, разделенный на три графы, медсестра пояснила:

– В первую графу записываете время, во вторую – то, что в это время делали. Например: с 10:00 до 10:30 шел пешком от поликлиники до дома.

Степаныч понятливо кивнул.

– А сюда, – продолжила медсестра, тыча в третью графу, – все свои ощущения. Ну, то, что вы чувствуете, – усталость, одышка и т. д. Таким образом в течение суток мы вас промониторим и узнаем, как работает ваше сердце. А завтра в это же время ко мне – я сниму этот прибор.

Степаныч опять кивнул – все понятно, чего тут не понять? Хотя слово «промониторим» ему не совсем понравилось.

– Беречь себя и устраивать себе щадящий режим, типа сплошного лежания на диване, не надо, – напутствовала его на дорогу медсестра, – делайте все, что вы делаете в обычной жизни.

Выйдя на крылечко, Степаныч достал бумажку, посмотрел на часы и записал: «10:25 – шел пешком из поликлиники до дома». Прикинул по времени, сколько ему идти, но записывать не стал – мало ли. По дороге решил зайти в хозяйственный магазин. Одиноко скучающая, миловидная, средних лет продавщица встретила его приветливо.

– Давно вы ко мне не заглядывали, – водя перед глазами Степаныча глубоким вырезом на пышной груди, кокетливо улыбаясь, заметила она.

– Да все недосуг, Людмила, дела да заботы. Мне бы тазик. Старый-то совсем прохудился, – пробурчал Степаныч, отводя глаза в сторону.

– Тазик, говоришь. Сейчас выберем, самый лучший! – томно вздохнув, наклонившись и бесстыже-вызывающе виляя бедрами, Людмила полезла под прилавок.

У Степаныча, заглянувшего под рубаху, перехватило дыхание, и, как показалось, даже холтер замигал учащенно.

– Я, пожалуй, потом зайду. Мне тут еще в одно место надо. Куда ж мне с тазиком-то? – пробормотал Степаныч, пятясь к двери.

– Потом так потом, – засмеялась Людмила.

За магазином на скамейке, оперевшись на палочку, дремал древний дед-вдовец Пантелеймоныч. На стене за его спиной с правой стороны кто-то мелом написал: «Фашизм не пройдет», а с левой – «Отдамся в хорошие руки». Степаныч, присев рядышком, достал листочек и, взглянув на часы, задумался: «Ишь, чертовка, чего удумала, нашла время… И как же мне все это описать?» Поразмыслив, он написал просто: «Шел очень быстро, почти бегом. Одышка».

– Степаныч, заходи на огонек, – из утонувшей в яблонях беседки, приветливо махая руками, чуть ли не задыхаясь от восторга, заорали два закадычных друга Серега с Костей.

Выронив палку, Пантелеймоныч чуть не грохнулся со скамейки. Поймав, Степаныч водрузил его обратно.

– Я не пью, – пробормотал дед и тут же снова уснул.

– Молодец, – похвалил Степаныч, а в голове промелькнуло: «Надо было обойти другой дорогой». – Не, не могу, – замотал головой он.

– Че так? – удивились друзья, приближаясь к забору.

– Да захворал я что-то. Из больницы иду, – Степаныч изобразил на лице тяжелый недуг.

– Так мы вылечим. Вон и лекарство в «аптеке» подобрали!

– Не, не могу: я под контролем, – еще сильнее замотал головой Степаныч.

– Это у Петровны, что ли? – засмеялись мужики.

– Во, – Степаныч задрал рубаху, обнажая грудь, обклеенную пластырем и обмотанную проводами. На боку, угрожающе подмигивая, висел незнакомый прибор.

– Ох, ёпрст, – только и смог произнести Костя, обернувшись и показывая двумя руками на Степаныча подходящему Сереге.

– Ого, – застыл в недоумении Серега.

– Врачи городские повесили, – аккуратно поправляя холтер, пояснил Степаныч.

– Похоже, они из тебя смертника сделали. Зайдешь в людное место, нажмут на кнопку… И капец, – высказал свое предположение Серега.

– То-то они мне сразу не понравились, – поддержал его Костя.

– Эх вы, деревенщины. Это прибор работу моего сердца мониторит, – вспомнив слова медсестры, решил блеснуть эрудицией Степаныч.

– Че делает? – не поняли друзья.

– А, все равно не поймете, – махнул рукой Степаныч, невольно заглядывая через Серегино плечо на стол в беседке, где среди огурчиков, помидоров и свеженащипанного лука торчало горлышко бутылки. – А чего это вы с утра-то?

– Да какое утро? Солнце в зените. Мы уже забор подправили, по грядке пропололи. Вот сели перекусить, – возмутились друзья. – Давай заходи вместе с прибором, авось не рванет.

Степаныч переминался с ноги на ногу в нерешительности. «Живите своей обычной жизнью…» – вспомнились слова медсестры. А разве в той обычной жизни, без холтера, он отказался бы от такого предложения? И, отбросив сомнения, Степаныч уверенно шагнул за калитку.

Сидя за столом, он достал листочек и, взглянув на часы, задумался: «Для обеда вроде бы рановато, для завтрака поздно», – поэтому записал лаконично: «Прием пищи». Налитая рюмка мешала описывать ощущения, поэтому, особо не заморачиваясь, он написал коротко: «Вкусно».

– Так, может, его пока снять, чтобы не мешал? – показывая на прибор, предложил Серега. – А потом мы его обратно пластырем прилепим.

– Ну ты даешь, – покрутил у виска пальцем Степаныч. – Он же работу моего сердца записывает. А тут пусто. Я что, в это время умер?

– Клиническая смерть, – икнув и кивнув головой, подтвердил Толик.

– И то верно, – почесал затылок Серега.

– А давайте его пока на Яшку повесим, – предложил Толик, показывая на привязанного веревкой к вбитому в землю столбику, мирно пасущегося козла. Яшка, почуяв неладное, перестал жевать, настороженно глядя на подозрительную компанию.

– Характер у него больно буйный, – Серега опять почесал затылок. – Рванет, и мы его вместе с веревкой, колышком и этой хреновиной по всей деревне искать будем, но попробовать можно.

Внезапно скрипнувшая калитка сбила их планы. В проеме, подбоченившись, стояла Петровна.

– Ах ты, змей полосатый, – мгновенно оценив обстановку и прихватив лежащие под яблоней грабли, Петровна решительно направилась к столу. – Я его жду. Волнуюсь. Дома дел невпроворот, а этот больной прохлаждается, водку жрет…

Степаныч уже прикидывал, в какую сторону ему бежать, но выручил друг Серега, решительно задравший на нем рубаху.

– Ох, чтобтыть, – выронив грабли и пятясь задом, Петровна грохнулась на скамейку. – Это че? – только и смогла выдавить она.

– Прибор жизнеобеспечения, – с полным скорби лицом пояснил Серега. – Теперь у Степаныча вместо сердца электрический мотор. Проводок отлетел, и хана… А ты, Петровна… С граблями.

– Может, мать, в последний раз… – смекнув, как кардинально поменялась ситуация, Степаныч смахнул набежавшую скупую слезу и быстренько наполнил свою рюмку.

– Ты давай-ка с этим делом заканчивай. Вот рюмочку, и все! А то мало ли… по пьяни-то… – жена решительно забрала у него бутылку.

Так по деревне они давно не ходили, вернее, никогда. По молодости Степаныч, конечно же, прогуливался с Марией под ручку, но тут, с выражением лица, полным скорби и печали, вела его под ручку она. А дома, усадив на диван перед телевизором, весь вечер успокаивала: «Ничего, все наладится, вылечим, будешь еще как молодой бегать…»

Ночью приснилось Степанычу, что он потерял холтер. Судорожно вспоминая во сне, где он сегодня был и где мог обронить, метался Степаныч по деревне. Яшку не просто осмотрел, ощупал несколько раз. Безрезультатно, как в воду канул. Умаявшись и обессилев, расстроенный, присел на завалинке, и тут из-за угла выходит Петровна с теми самыми граблями.

– Ах ты, змей полосатый! Что же мы теперь делать будем? Он же кучу денег стоит – придется теперь буренку продавать, и то, наверно, не хватит, – причитала она, замахиваясь граблями. Почему жена называет его «змеем полосатым», Степаныч не знал. То, что «змеем», понятно, но почему «полосатым»?

– Му… – протяжно мычала буренка и, наклонив голову, грозно надвигалась на Степаныча, стремясь подцепить сломанным наполовину рогом.

Закричав, Степаныч подскочил на кровати. Плохо соображая спросонья, осмотрелся по сторонам. На левом боку весело и задиристо зелененьким глазом подмигивал холтер.

– Тьфу ты… – добавив пару крепких словечек, выругался Степаныч.

На крик прибежала Петровна.

– Ну, что ты? Все хорошо, все нормально… – успокаивала его она, вытирая полотенцем пот со лба.

– Сходи-ка, мать, лучше чайку поставь. Поседеешь тут с этим холтером, – Степаныч опять выругался и достал ручку с листочком. – Во, блин, писателем сделали на старости лет, – ворчал Степаныч и, взглянув на часы, с тоской заметил: – Еще четыре часа ждать.

В поликлинику они пошли вместе с Петровной, и та долго пытала молодую медсестру по поводу болезни мужа и все переживала: «Как же он теперь без прибора-то?» Но та толком ничего не сказала, объяснив, что только через неделю, когда расшифруют показания прибора и будут известны результаты анализов, доктор поставит диагноз. Эту неделю Степаныч жил как у Христа за пазухой. Жена всю работу по дому и по хозяйству взяла на себя.

– Вот когда врач скажет, что можно… – пресекала она робкие попытки Степаныча помочь. Вставала при этом пораньше, чтобы к пробуждению мужа приготовить что-нибудь вкусненькое. Совсем как в молодости.

Как ни отговаривал Степаныч, но к врачу они пошли вместе. Тот, поправив на носу очки, утомительно долго перед застывшей в ожидании Петровной и ерзавшим на стуле Степанычем листал листочки с результатами анализов.

– В общем-то все хорошо, – наконец изрек он, выписывая рецепт на кучу таблеток. – Сахар в норме, холестерин тоже. Есть небольшие возрастные отклонения, но это мы поправим.

По дороге домой Степаныч порывался зайти в магазин за тазиком и заглянуть к друзьям – обсудить результаты мониторинга, но Петровна жестко пресекала все его поползновения, а во дворе кивком головы указала на воткнутый в полено топор.

4

Тучный, весивший за 100 кг Васька, страдающий от этого одышкой, неповоротливостью и излишней потливостью, хлопнул рукой по столу:

– Все, перехожу на диету. Характер у меня – железобетон. Хрен чем соблазните.

– Правильно, Вася, – поддержали его женщины коллектива. – Тебе десяток кг сбросить, и ты будешь не мальчик, а конфетка.

– Молодец, – поддержали его мужики. – Держись! Мы мысленно с тобой!

И Васька держался, всю неделю питаясь исключительно овощными салатиками с маленьким кусочком ржаного хлеба.

На выходные вся наша дружная компания собралась на природу, на шашлыки. Мы бурно обсуждали, что и в каком количестве нужно взять с собой, когда встал вопрос – куда поедем?

– А давайте ко мне на дачу, – предложил Васька.

– Так ты ж… это… – засомневались мы.

– Ничего, – успокоил всех Васька. – Раздражающий фактор только на пользу, он даст дополнительный импульс процессу похудания.

На даче, пока мужики возились с мангалом и шашлыком, женщины успели накрыть стол – порезали огурчиков, помидорчиков, копченой рыбки и колбаски… Полтазика оливье, как без него, разложили на три тарелки. Ваську как хозяина усадили во главе стола. Он демонстративно поставил перед собой тарелку с нарезанными овощами и стакан сока.

– У него все получится, – молвила бухгалтерша Любовь Ивановна, смачно кусая прямо на шампуре кусок сочного шашлыка.

– Да, он молодец, у него потрясающая сила воли, позавидовать можно, – согласилась с ней менеджер Людка, подцепив вилкой кусок копченой осетрины.

– За Васькино здоровье… За гостеприимного хозяина… – сыпали тостами мы и чокались стопками с охлажденной в морозилке водкой. Васька радостно улыбался, жуя лист салата и запивая яблочным соком.

Веселье было в самом разгаре, когда за воротами просигналил подъехавший автомобиль. Это приехала, как всегда, немного опоздавшая чета Кузнецовых. Первой в дверном проеме появилась Галина, неся перед собой огромное блюдо, накрытое фольгой.

– Опа на, – поставив блюдо на стол, Галина эффектным движением руки сдернула с него фольгу.

Внушительный свиной окорок, покрытый аппетитной хрустящей корочкой, предстал пред нашими взорами. Бурными аплодисментами поприветствовали мы его, ну и чету Кузнецовых, конечно, тоже, вот только Васька почему-то резко побледнел и медленно стал сползать со стула на пол. Прибывшая довольно-таки быстро скорая констатировала признаки инфаркта. Правда, потом, уже в больнице, успокоили, что все обошлось в легкой форме, но Васька на работе появился недельки через три. Похудевший, немного осунувшийся, но бодрый и веселый.

– Почти 10 кг сбросил, – торжественно сообщил он и тут же поинтересовался нашими планами на выходные. Ехать к нему на дачу мы почему-то отказались. А Васька и не настаивал, согласившись с нашими доводами, что на период реабилитации раздражающий фактор ему пока ни к чему.

5

Наконец-то мы с отцом, сугубо городские жители, приобрели домик в деревне. Далековато, конечно, часов семь-восемь на машине добираться, но зато все прелести деревенской жизни налицо: вокруг лес, цветущие поля и большое озеро, манящее чистотой и прохладой. Довольные приобретением, мы бурно и с большим удовольствием обсудили все его достоинства: свежий воздух, рыбалка, огородик посадим, в лесу грибочки и ягоды… Оставалось только решить – с чего начнем?

Так получилось, что начали с грибов. В тот день я с утра уехал по делам, да и кое-какой сельхозинвентарь необходимо было прикупить. Вернуться планировал в районе обеда, к тому же батя позвонил: «В лес сбегал, грибочков набрал, пожарю с картошечкой. Так что ждет тебя шикарное блюдо».

Но, как часто бывает, когда спешишь, что-то складывается не так, и вместо обеда я приехал уже под вечер. Зашел в дом и застыл в недоумении. Телевизор орет на полной громкости, по нему передача «Подводная одиссея команды Кусто» идет. Жак-Ив со своими единомышленниками глубины мирового океана исследует, а на полу перед телевизором лежит батя в маске и ластах. На экране пестрые рыбки и прочая экзотическая живность среди живописных коралловых рифов резвятся, и батя, глядя на них, по полу ластами молотит в полной уверенности, что Кусто и его в свою команду взял. А по дому плывет запах жареной картошки с грибами. Телевизор выключил. Кое-как батю успокоил, стянув с него ласты с маской.

Рассмотрев батины грибочки и порывшись в компьютере, нашел: «псилоцибе навозная». Является галлюциногенным грибом. При ее употреблении возникают слабые зрительные и слуховые галлюцинации. Блин, где он их только наковырял? Не, сам я есть не стал – мало ли что там еще по телевизору показывать будут, вдруг ужастик какой-нибудь… Поседеешь за ночь. Да и с грибочками пока решил повременить. Лучше завтра, с утра пораньше, пойдем по ягоды.

Крестик

Ему нужно было родиться девочкой, и мать, у которой уже было три сына, так ждала, так надеялась на это.

– Тебя-то я вон как осчастливила, трех сыновей родила, – жаловалась она отцу. – А так хочется для себя дочку-помощницу. Сыновья вырастут, женятся и разъедутся кто куда. А девочка будет нам опорой и в старости. Если и замуж выйдет, ничего, дом у нас большой.

Отец только улыбался в ответ:

– Что поделаешь, видно, самой природой ты на одних мальчиков запрограммирована.

Думала мать, переживала. Четыре сына для нее казались перебором, но надежда на рождение девочки поборола все сомнения, и она решилась. Но не суждено было сбыться ее мечтам. Родился мальчик. Назвали Александром, и все-таки, видно, та самая природа сомневалась не меньше матери, теряясь с выбором. В итоге наградила пацана внешностью совсем не мальчишечьей: густые светло-русые волосы, нежные девичьи черты лица и огромные, словно бездонное июньское небо, голубые глаза.

– Вот какая у меня красивая девочка родилась, Сашенька, – мать частенько, подшучивая с легкой грустью, повязывала ему девичий платочек.

– Никакая я не девочка, я мальчик, – насупившись, стягивал с себя платок Сашка.

Жили они большой дружной семьей в таком же большом, добротно срубленном дедом после войны доме, разделенном по предусмотрительной дедушкиной планировке на две половинки. С общего коридора одна дверь вела в ту часть дома, где обитали мать с отцом и братья, а вторая в покои бабушки с дедушкой. Когда Сашка чуть подрос, бабушка попросила родителей:

– Пусть внучек у нас будет. Вас там и так пятеро.

Родители не возражали, и Сашкину кроватку сначала поставили в бабушкину комнату, а затем, когда он подрос, перенесли к деду. А еще на той половине дома, где жили бабушка с дедушкой, стояла огромная русская печь. Она занимала чуть ли не половину дедушкиной комнаты и, наверно, для несведущего человека казалась громоздкой и совершенно бесполезной, особенно сейчас. Но это было одно из лучших изобретений наших предков. Сашка с дедом приносили со двора по охапке березовых поленьев, и дедушка, открыв заслонку, аккуратно, особым способом – башенкой – складывал их во чреве печи. А в щели между ними просовывал кусочки бересты и поджигал. Внучок завороженно наблюдал, как огонь сначала медленно, неохотно проглатывал эти кусочки, как бы присматриваясь, выбирая, за что ему еще зацепиться, и, найдя, постепенно набирал силу. И вот уже языки пламени, облизывая дрова, огибая выступ печи, устремлялись вверх, словно хотели вместе с дымом выскочить через трубу. Когда же огонь стихал и, будто насытившись, нехотя обгладывал головешки, Сашка, выпросив у деда кочергу, ворошил ею в печке. Дедуля, конечно, за ним присматривал, но это не мешало Сашке каждый раз вымазаться в саже и со всего маха грохнуть кочергой по головешкам так, что искры разлетались в разные стороны. После чего дед кочергу забирал и дальше хозяйничал сам. А мягкое, ароматное тепло расплывалось по всему дому, и ничто другое, ни один самый совершенный нагревательный прибор не сможет сделать что-то подобное, воссоздать этот бархатный, обволакивающий уют.

Дальше наступал черед бабушки. Раздвинув угли, она ухватом расставляла чугунки и жаровни различных размеров так, чтобы хватило не только на их большую семью, но и на всю имеющуюся в хозяйстве живность. По выходным и праздникам всю эту церемонию торжественно и важно дополняли противни с пирогами. Никогда нигде и ничего не ел Сашка вкуснее бабушкиных пирогов. А щи, а тушеная картошечка с кроликом в жаровне, а… Да любое блюдо из русской печи имело такой удивительный, неповторимый вкус и аромат.

Никогда не болел он простудными заболеваниями. Даже тогда, когда с головой провалился под лед. Выбравшись из проруби, пробежав по морозцу пару километров до дома, весь трясущийся, зуб на зуб не попадая, в покрывшейся ледяной коркой одежде предстал перед бабушкой. Не было в то время ни Coldrex, ни EFFERALGAN UPSA, ни каких-то других заморских чудо-лекарств. Была протопленная русская печь и бабушкино малиновое варение.

В те времена безверия и запрета бабушка, единственная в их семье, оставалась хранительницей веры. Когда Сашке исполнился годик, она крестила его в местной церкви. Мать, окончившая педагогический институт и преподававшая в школе историю и обществоведение, одновременно являясь завучем, пыталась было возразить, но, встретившись с бабушкиным взглядом, только махнула рукой. Уже потом она упрекала бабушку:

– Меня в школе нет-нет да иногда и попрекнут тем, что у меня свекровь верующая и дети крещеные. Но я-то ладно. А у Сашки вся жизнь впереди, и ему нужно будет устраиваться в этой жизни. Мама, не втягивайте вы его в свою веру.

А бабушка и не втягивала. Ее вера была тихой и искренней. Ей не требовалось внимание посторонних, и ее не нужно было кому-то навязывать. Три иконы висели в углу бабушкиной комнаты. По краям две небольшие, с ликами святых. А по центру с иконы побольше спокойным, терпеливым взглядом смотрела Божья Матерь с Младенцем на руках.

– Матерь наша Небесная, спаси и сохрани матерей земных и детей их… – чаще всего именно к Ней в своих утренних и вечерних молитвах обращалась бабушка.

И когда в их дом могла прийти беда, а возле порога бродили хвори и напасти, когда кому-то в их большой семье были нужны удача и содействие, она шла в свою комнату, где ее ждали иконы. Старушка зажигала лампадку и, стоя на коленях, долго о чем-то шептала Им. Маленькому Сашке очень хотелось узнать, что же говорит им бабушка? Спрятавшись за дверным косяком, он прислушивался, но ничего не мог понять. Ему становилось неловко, будто вторгался в чье-то таинство, и он тихонечко уходил. И беда со своей свитой, потолкавшись возле крылечка, так и не решалась постучать в их двери. Позднее, уже в старших классах, в минуты сомнений и мук, накануне выпускных экзаменов, перед решающими матчами на первенство области либо терзаемый нежным, томительным чувством к однокласснице украдкой, когда никого не было дома, Сашка подходил к бабушкиным иконам и торопливо, неумело крестясь, обращался к Богу, ища у Него помощи и поддержки.

В школе его любили за легкий, добродушный характер и потрясающее чувство юмора. Вот только девчонки в классе частенько над ним подшучивали:

– Сань, природа явно ошиблась. Ну зачем парню такая густая копна русых волос и эти бездонные голубые глаза?

Сашка поначалу смущался, а потом привык и уже не обращал на это внимания. Он больше переживал по поводу невысокого роста и худенького телосложения. Чтобы как-то исправить ситуацию, пытался не ограничивать себя в еде, но вокруг кипела такая интересная, динамичная жизнь, что порой и вовсе было не до нее. Особенно в летние школьные каникулы. Он рано вставал, ведь прежде чем мать отпускала гулять, нужно было прополоть грядку, наносить домой воды из колодца и выполнить еще несколько мелких маминых поручений. Но зато потом его ждал дышащий смоляным сосновым ароматом лес и манило прозрачной прохладной водой озеро. А еще хотелось на речку с глинистыми берегами, где, немного помесив ногами глину и быстро намутив в омуте воду, они играли с мальчишками в «пятнашки». Он мог часами гонять футбольный мяч на поле за огородом, а ведь нужно было еще найти время покататься на лодке и посидеть с удочкой. Вечером, когда нагулявшееся и вдоволь наевшееся сочной травы стадо мычанием с околицы возвещало о своем возвращении, бежать, чтобы найти и пригнать домой свою не желающую расставаться с «подружками» буренку. Затем быстро перекусить и, пока занятая делами мама не успела дать новое задание, улизнуть на центральную улицу играть в лапту и вышибалы до тех пор, пока сгущающиеся сумерки уже не дадут разглядеть мячик и все тот же мамин голос не загонит домой спать. Долгого летнего дня не хватало, чтобы переделать все дела и везде успеть. Зимой же, как только озеро затягивалось еще непрочным хрустально-прозрачным льдом, вырубив из подходящей коряги клюшку, гонял с мальчишками шайбу. У него неплохо получалось, и в старших классах он уже выступал за сборную района по хоккею и футболу. Частенько приходил домой с ссадинами и шишками, а пару раз пришлось накладывать швы. При этом мать каждый раз в сердцах ломала клюшку, отправляя ее в печь, и прятала подальше коньки и мяч. Поэтому приходилось идти на хитрость – домой хоккейную амуницию он уже не носил. Отслуживший на Дальнем Востоке, на границе с Китаем, брат, с гордостью демонстрируя зеленую фуражку и китель, украшенный двумя рядами ярких, красивых знаков, говорил:

– К армии нужно готовиться. Тяжело там физически не окрепшему.

А Сашка и готовился, смастерив в огороде перекладину и сделав из подходящих железяк гантели. Возвращаясь из леса, весь собранный братьями урожай грибов он сваливал к себе в огромную заплечную корзину и один, не уступая братьям, тащил ее до дома. Мать, как-то увидев такую «дедовщину», схватилась за отцовский ремень:

– Что же вы творите, паразиты?

– Мам, я сам! Мне так надо! Я к армии готовлюсь, – остановил ее Сашка.

Природа, обделившая его ростом и богатырской статью, наградила удивительной выносливостью. Даже на лыжах, которые он недолюбливал, предпочитая игровые виды спорта, как казалось, с видимой легкостью выполнял норматив первого взрослого разряда. Короткие дистанции были не его, а вот на длинных, задав с первых метров определенный темп, сосредоточенным взглядом уткнувшись в лыжню, так и шел, словно не чувствуя усталости, оставляя на финише за своей спиной тех, кто не один год занимался в лыжной секции.

После службы в армии братья подались в город. Средние поступили учиться, а старший устроился работать на завод.

– Мам, я в город не поеду. Мне здесь нравится. Я дома останусь. Поработаю в колхозе, а после армии буду в сельскохозяйственный институт поступать. После армии легче, да и председатель колхоза обещал направление дать, чтобы потом в родной колхоз вернуться, – на радость матери говорил Сашка.

Да и зачем ему этот город? Ведь его любимая девчонка сказала, что никуда поступать не поедет. Наташка старшая в семье. Надежда и опора. Отец скоропостижно скончался, оставив мать с пятью детьми. Тяжело матери. Как вырастить такую ораву? Вот и решила Наташка, что после школы пойдет работать, помогать матери растить младших. Меньше года по окончании школы проработал в колхозе Сашка, помогая отцу на комбайне и тракторе. Уже в мае принесли повестку в армию.

– Наклони голову, внучек, – провожая его, попросила бабушка и, когда он исполнил ее просьбу, повесила ему на шею маленький нательный крестик на тоненькой тесемочке.

– Зачем, бабушка? Я же комсомолец. Я и в церковь-то не хожу и ни одной молитвы не знаю.

– Бог, он у тебя в сердце, Сашенька. Ты сам к нему придешь, – перекрестив, глядя на него добрыми грустными глазами, молвила бабушка. Словно знала она, будто чувствовала, что на долю самого младшего из братьев выпадет война.

– Сашка, спрячь его и на первом году службы не надевай, – посоветовали уже отслужившие братья. – В армии всяких придурков хватает, издеваться начнут, да и замполиты берут верующих на заметку.

И Сашка сначала спрятал крестик под обложкой записной книжки, а затем, когда получил форму, на нагрудном кармане, на том, что поближе к сердцу, с тыльной стороны пришил маленький дополнительный карманчик и аккуратно, чтобы тот не мог выпасть, уложил крестик с тесемочкой в него.

Тогда, в начале 80-х, Союз еще не жил Афганистаном. Он еще не знал, что эта война затянется на долгие десять лет, не предполагал, чем она для него обернется. Тот уже вовсю перемалывал в своих жерновах «ограниченный контингент советских войск», возвращая мальчишек в цинковых гробах, но мало кто слышал об этом. Пресса молчала. Лишь изредка на ее страницах проскакивали репортажи о построенных дорогах, мостах и школах, о посаженных деревьях и совсем чуть-чуть, вскользь, об отличившихся на войсковых учениях военнослужащих. Немногословны были и ребята, вернувшиеся оттуда. «Здорово было бы попасть служить за границу, – размышлял Сашка. – Из российской глубинки в тот же теплый, солнечный Афганистан. Это же впечатлений и воспоминаний на всю оставшуюся жизнь». Вот только командир учебной роты в далеком Ашхабаде с нескрываемой печалью и жалостью в глазах смотрел на молодое пополнение. Капитан, уже побывавший «за речкой», отчетливо представлял, что их ждет, и потому не щадил.

– Она должна вам стать роднее и желанней ложки, – вертя в руках малую саперную лопатку, говорил он. – Потому как не ямки под яблони ею копать придется. Строить дороги, мосты, школы и сажать деревья будут другие. Вы же заходите туда с оружием в руках и вот этой самой саперной лопаткой для того, чтобы защищать завоевания апрельской революции. А чтобы защитить эти завоевания, нужно метко стрелять, быстро бегать, много копать и… много чего еще нужно, чему мы постараемся научить вас здесь, на учебном пункте.

И они учились. Стреляли, бегали, копали.

– Вперед, быстрее, – подгонял ротный.

– Все, не могу больше, – друг Колька, с которым они познакомились на призывном пункте, сбросив с плеч вещмешок с песком, рухнул рядом с ним на землю.

– Кириллов, подъем, – выросла над ним фигура замкомвзвода.

– Не могу, – стонет Колька.

– Зачет по последнему! – орет ротный.

Сашка подхватывает Колькин автомат, двое парней под мышки Кольку, и тот, перебирая ватными, непослушными ногами хоть как-то старается им помочь. Уже потом, много лет спустя, на встрече однополчан, вспоминая ротного с «учебки», Колька скажет:

– Он гонял нас как сидоровых коз. Я задыхался от усталости. Я блевал от изнеможения. Я ненавидел его. Я готов был его убить. – И, помолчав немного, добавит: – Он спас мне жизнь, да и не только мне.

* * *

С впечатлениями Сашка не ошибся. Для него, любознательного и восприимчивого, их хватило с избытком, и он как мог увлеченно делился ими в письмах домой и к Наташе – о сочном синем афганском небе и величественных горах с белыми снежными шапками на голове; о том, каких хороших, надежных друзей встретил он в армии; о криво ухмыляющейся, показывая желтые зубы, верблюжьей морде; о старике в черных глянцевых калошах с ярко-красной сердцевиной, надетых на босую ногу, в морозный зимний день; о шустрых босоногих мальчишках и женщинах в паранджах. «Нет, Наташка, не поверит. В наше время – и в паранджах», – размышлял Сашка и для убедительности нарисовал их в уголке листа. Его письма дышали Востоком, передавая сладкий прозрачный аромат этого неведомого загадочного края. Они будоражили воображение родных и успокаивали: в них не было войны. Не было разрывов снарядов, свиста пуль и погибших товарищей. Умалчивал он и об унижениях и несправедливости со стороны старослужащих. Они, «хлебнувшие войны», повидавшие смерть, могли себе позволить грубость с молодыми солдатами. С их высокомерием и резкостью приходилось мириться, и это даже не вызывало внутреннего протеста, если не выходило за рамки разумного. Сашка с первых дней чем-то не угодил рядовому Галязову, и тот, прозвав его красной девицей, постоянно придирался по всякому поводу. На голову выше Сашки, глядя на него сверху вниз, он любил приговаривать: «Наберут детей в армию, а потом мучайся тут с ними».

Вот и в этот раз, зайдя в палатку, он швырнул на Сашкину кровать свою куртку:

– Почисти и подшей подворотничок.

– Я не буду, – насупился Сашка.

– Что? Да я тебя на очке сгною.

– Лучше туалет убирать…

Удар в грудь не дал договорить. Отлетев в проход между кроватями, падая, Сашка больно ударился локтем о тумбочку. Галязов ждал, когда он поднимется, чтобы нанести новый удар, но тут перед ним вырос заместитель командира взвода сержант Ершов.

– Оставь его. Ему завтра в горы идти, – глядя в упор на Галязова, произнес он. Тот попытался что-то возразить, но Ершов перебил: – Ты что, не понял?

Не вылезающий из «боевых» кавалер ордена Красной Звезды Ершов недолюбливал Галязова. Тот знал это и побаивался сержанта. Высокий, красивый, атлетического телосложения, Галязов еще в школе был предметом воздыхания многих девчонок. Несколько высокомерный с ровесниками, но обходительный и чуточку, умно, совсем ненавязчиво льстивый со старшими, с хорошо подвешенным языком, он выделялся среди сверстников, неизменно являясь секретарем комсомольской организации. Кроме прочих достоинств было у него еще одно, очень пригодившееся ему в армии – он хорошо рисовал и красиво писал пером. Благодаря ему, сходив один раз на сопровождение колонны, он прочно осел под крылом замполита полка. Все устраивало Галязова, лишь одна мысль не давала покоя: служба подходит к концу. У Ершова – орден, у некоторых ребят – медали. А с чем домой вернется он? Хотя бы медаль. Там так бы она пригодилась, так помогла бы карьере по комсомольской линии. Выбрав подходящий момент, перед отчетно-выборным комсомольским собранием, он подошел к замполиту:

– Товарищ подполковник, мне бы с ребятами в рейд сходить, а то я все при штабе. Они домой с наградами вернутся, а мне и рассказать нечего.

– Что ты? – замахал руками тот. – Тут собрание на носу, столько сделать нужно. Комиссия из Москвы едет. Потом как-нибудь… Твой фронт здесь, а свою «За отвагу» ты получишь. Уже и представление готово.

Галязов успокоился.

Не спалось Сашке. Завтра первый раз в рейд, надо бы выспаться, но переполненный впечатлениями день и эта вечерняя стычка с Галязовым отогнали сон. Поворочавшись в кровати, он встал, оделся и, выйдя из палатки, присел в курилке. По небу кто-то щедро, не скупясь рассыпал яркие звезды. Вспомнилось. В ту ночь они с отцом остались ночевать на полевом стане. Работу закончили поздно. С аппетитом проглотив принесенный матерью горячий ужин, улеглись на копне. Теплая летняя ночь, душистый аромат свежескошенного сена и огромное звездное небо над головой. Заложив руки за голову, Сашка взглядом нашел Полярную звезду:

– Пап, а как думаешь, на какой-нибудь другой планете жизнь есть?

– А почему нет? Вон их сколько. Где-нибудь наверняка есть. Только другая – не как у нас.

– Взглянуть бы хоть одним глазком, – мечтательно произнес Сашка.

И вот здесь сейчас, в курилке, под холодным светом чужих звезд, он понял, почувствовал всем телом – тот самолет, приземлившийся в аэропорту Кабула, прорвавшись сквозь временные измерения, выкрал, вырвал его из той прежней жизни, перенеся на иную планету. Чужую, пугающую, непонятную.

Сегодня полк прощался с ребятами из расстрелянной накануне колонны. Перед строем по центру раскаленного афганским солнцем плаца пять гробов на солдатских табуретах. Приспущенное выцветшее полотнище на флагштоке. Склоненное полковое знамя. Надрывная, с нервной хрипотцой прощальная речь командира:

– Сегодня мы провожаем в последний путь пять наших товарищей… Еще пять семей в Союзе обольются слезами… Наши сердца полны горя и ненависти…

«Зачем? Почему? – ком в горле застрял у Сашки. – Ведь это же была обыкновенная колонна с продовольствием и горюче-смазочными материалами не только для армии, но и для местных жителей. Ее не разграбили, не растащили, что было бы хоть как-то понятно, ее просто расстреляли, сожгли, – в упор, из засады. Вон тот, в крайнем правом гробу, не сделавший на афганской земле ни одного выстрела из своего автомата, за что прострелянной головой уткнулся в руль сползающего в кювет груженного мукой КамАЗа? За что его сосед, озорной жизнерадостный балагур и весельчак, огненным факелом выпал из кабины горящего бензовоза?» Сашкины руки сжимаются в кулаки.

– Они выполнили свой долг до конца! Поклянемся… – вязли в душном горячем воздухе слова командира полка.

«Найти, отомстить, уничтожить…» – стучит в Сашкиных висках. Он отводит взгляд в сторону, и глаза натыкаются на стоящего слева сержанта-сапера. Сашка знает его, он одного призыва с Ершовым, и ему совсем скоро на дембель. Серое, впитавшее в себя пыль афганских дорог, обветренное, опаленное солнцем лицо с равнодушными утомленными глазами. Казалось, в них, повидавших смерть, не осталось места для боли и сострадания. Словно кто-то неведомый, вычерпав эмоции, погасил в них жизнь. И Сашка, потрясенный, уже не может отвести взгляд от сержанта: «Господи, неужели это случится со мной? Зачерствеет, высохнет, как кусочек ржаного хлеба в раскаленной духовке, моя душа. Перестанет чувствовать, страдать, радоваться, удивляться. Неужели я привыкну видеть смерть? Разве к этому можно привыкнуть? А может быть, и мне суждено вернуться домой в цинковом гробу?» Придавленный, опустошенный произошедшими за день событиями, он уже не мог спокойно сидеть. Встал, устремив взор в небо, нашел на нем Полярную звезду и, достав бабушкин крестик, повесил себе на грудь, зная, что уже никогда его не снимет. «Спаси и сохрани, Господи!» – тоскующий, терзаемый неясными тревожными мыслями, там, в глубинах Вселенной, в туманной дали Млечного Пути, он искал понимающий, дающий уверенность и надежду взгляд. И ему казалось, что он нашел, увидел его.

С сержантом-сапером он столкнется месяца через два. Радостно возбужденный, в парадной форме, тот заскочит в палатку попрощаться с Ершовым. Они улетали разными партиями. А затем Сашка увидит его прощающимся со своей собакой. Суровый, с окаменевшим от пережитого на этой земле сердцем, с поблескивающей на груди медалью «За отвагу», уткнувшись лицом в густую собачью шерсть, перебирая ее грубыми жесткими пальцами, он рыдал навзрыд, как ребенок. И в глазах его верного друга стояли слезы. Он все понимал, этот мудрый пес. Понимал, что война для него не закончилась и не обойтись без него на нашпигованных минами и фугасами дорогах. Умом понимал вынужденную смену хозяина, вот только сердце никак не могло с этим смириться, принять. И в умных влажных глазах стоял вопрос: «Почему?»

* * *

Второй день рота напоминала потревоженный муравейник. Суета, беготня, команды вперемешку с матом. Получили оружие с боеприпасами, продовольствие. Отнесли сухой паек в стоящие в автопарке БМП, туда же баки с водой, старые матрасы, чайники… и еще кучу разного, так необходимого на войне барахла. Пополнили боекомплект. С утра все началось по-новому. Взводные проверяли готовность: оружие, вещмешки, фляжки, котелки, ложки… Часов в одиннадцать начальник штаба построил батальон. Крики, мат, кулак перед лицом ротного… Время на устранение недостатков. Перед обедом уже офицеры управления полка подключились к проверке готовности к рейду. Опять куча недостатков, все не так, все бестолково… Времени на их устранение уже не было. После обеда, натужно урча моторами, техника с оседлавшими ее людьми неспешно вытянулась в длиннющую колонну. Медленно, словно нехотя, ощетинившись сотнями стволов, около суток колонна ползла в сторону Гардеза, и Сашка, сидя на броне БТРа, с интересом смотрел по сторонам. Величественные, казавшиеся безжизненными горы. Блеклые, облезлые, с застывшим в четырнадцатом веке укладом жизни кишлаки, в которые, словно прорвавшись сквозь столетия, кто-то неведомый караванными путями на спинах верблюдов привез, протолкнул осколки века двадцатого, рассыпав их по витринам и прилавкам дуканчиков в виде двухкассетных магнитофонов, электронных часов, джинсовых костюмов и прочего-прочего. Скомканная, разорванная, сгоревшая техника: КамАЗы, танки, БТРы… словно безмолвные обелиски, наводящие на грустные мысли. Раскаленная на солнце броня и… пыль, пыль, пыль, забивающая горло, нос, глаза. Наконец колонна остановилась в намеченной точке. Жуя консервы из сухого пайка, Сашка слышал, как, собрав взводных, матерился вернувшийся с получения задачи ротный.

– Блин, нам, как всегда, «повезло» дальше всех тащиться от техники. К ночи должны выйти сюда и вот здесь занять позиции. С утра батальон будет прочесывать вот эту долину, – тыча в карту карандашом, объяснял он офицерам.

Сгусток чувств и эмоций охватил Сашку в том первом боевом выходе. Азарт, нетерпение и мальчишеское желание испытать, проверить, доказать себе, что ты что-то можешь, вперемешку с дразнящим чувством опасности, тревоги и страха. Ему казалось, что опасность подстерегает везде, и он, нетерпеливо поправляя, поглаживая свой автомат, вглядывался, искал – не мелькнет ли впереди за камнями чалма, не блеснет ли вороненая сталь чужого оружия. По серому пепельному склону, шурша мелким гравием, роняя вниз сыпучие струйки, рота ползла в гору. Многочасовая ходьба под заметно потяжелевшим боекомплектом, изнуряющий зной и скребущая горло жажда постепенно заглушили эмоции, отодвинули чувства, заменив их одним желанием – дойти до намеченной точки и, сбросив все с себя, грохнуться на землю. Казалось, подъему не будет конца, но впереди вразвалочку, легко неся свое увешанное оружием тело, шел высокий, широкоплечий Ершов, и Сашка, глядя на него, черпал в себе новые силы, тянулся за ним. Оглядываясь, он видел, что идущий следом одногодок Вовка совсем выбился из сил. Еще чуть-чуть, и он вместе с оружием и поклажей рухнет на землю и скатится вниз по склону. Сашка, пропустив его вперед, забрал у него пулемет.

Тот рейд прошел для их роты спокойно. Просидев около недели на блоке, они вернулись к ожидавшей их технике. Но командир взвода, проверив Сашкины навыки по обращению с пулеметом, так и оставил его пулеметчиком. По возвращении из рейда Сашка узнал: пропал Галязов. Вместе с ним исчез еще один боец из хозяйственного подразделения, Климов. Как говорят в таких случаях: «Предпринятые оперативно-разыскные мероприятия результатов не дали». Лишь один из сослуживцев сказал, что они собирались пройтись по дуканам, приобрести что-то на дембель. Звали его, но он не пошел.

* * *

Закончив службу, улетел домой Ершов, а для Сашки это был третий выход на «боевые». Пульсирующей цепочкой, теряясь среди морщинистых складок гор, сливаясь с ними, взвод карабкался на перевал. До вершины хребта оставалось совсем немного, когда головной дозор почти лоб в лоб столкнулся с «духами». Секундное замешательство сменилось криками и ожесточенной перестрелкой. По интенсивности огня взводный понимал, что душманов больше и они имеют огромное преимущество, находясь на вершине хребта. Прорываться вперед бессмысленно, только положишь людей. Занять позицию здесь и отстреливаться, дожидаясь помощи от идущих по соседнему хребту взводов? Не успеют. «Духи» обойдут с флангов и перекроют путь отхода. Оставалось только как можно быстрее скатиться по склону вниз и занять оборону на противоположном склоне. Тогда уже взвод получит преимущество высоты, а в горах это немаловажно. Отдав команду «Отходить», взводный взглянул на Сашку. Тот понял все без слов:

– Отходите, товарищ лейтенант, я прикрою.

– И я останусь, – вызвался тезка, Сашка Смирнов.

– Давай, Смирнов, следи за флангами. Не давайте себя обойти. Меняйте позиции, постепенно перемещаясь вниз.

Отстреливаясь, взвод сползал к подножью. Сашка, прильнув к пулемету, длинными очередями поливал позиции «духов», отвлекая их огонь на себя. Он понимал, что пора сменить позицию. Но почему-то смолк автомат Смирнова. Тезку он нашел за валуном. Пуля, угодив в висок, оставила лежать его здесь, на склоне афганской горы среди чужих унылых, равнодушных камней. Тоска и боль охватили Сашку. Схватив пулемет, он выскочил из-за валуна, вложив всю ненависть, злость и отчаяние в длинную очередь по наседавшему противнику, пока затворная рама, клацнув, не известила, что закончились патроны. По выстрелам, звучащим в ответ уже не только сверху, но и слева, сбоку, ниже его позиции, он видел, что его обходят, прижимая вправо, к отвесной скале. Кроваво-красное солнце, цепляясь за острые серые глыбы скал, скатывалось за горизонт. Старые, мудрые горы недоуменно взирали на этих странных, непонятных, опять что-то не поделивших между собой людей. Им были чужды людские страсти, их коварство и вражда. Разбрасывая темно-серые тени, накрывая ими ущелья и долины, они словно хотели остановить это безумие. Краток и быстр миг угасающего дня, еще совсем немного, и чернильно-черная мгла опустится на землю.

Сашка понимал, что это его последняя огневая позиция. Дальше отходить некуда, и помощь к нему не придет, не успеет. «Боже, как же хочется жить!» – Сашка подсоединил к уставшему, раскаленному от стрельбы пулемету оставшийся магазин. «Нет, живым я им не дамся», – он достал две гранаты и положил их за камень на расстоянии вытянутой руки. Толковый гранатометчик у моджахедов. Понимая, что прямым выстрелом пулеметчика за валуном трудно достать, он взял чуть выше, в нависшую за Сашкиной спиной скалу. Гулко ухнув в расщелине и обильно посыпав окрестности осколками, граната отщепила от скалы несколько увесистых кусков и потревожила груду камней, которые с грохотом обрушились вниз. Страшный, крушащий удар со звоном срикошетившего от каски камня выключил звуки боя и, погасив в ущелье солнечный свет, пригвоздил к земле.

Он пришел в себя, когда было уже совсем темно. Холодом и сыростью веяло от мокрых, скользких камней. Сильная головная боль мешала сосредоточиться, выхватывая у памяти лишь обрывки минувшего боя. Взрыв за спиной… И пустота. Плохо соображая, где он и что с ним, с трудом сел. Крепко связанные за спиной руки сковывают движения. Совсем рядом из темноты донеслась тихая чужая гортанная речь. Молниеносная, пугающая и пронзающая насквозь истина сломала, втоптала, вдавила в серые мокрые камни: «Плен… Я попал в плен». Нет, он боялся в это поверить. Неприятный липкий, холодный пот по всему телу и крик отчаяния, рвущийся наружу.

Незнакомые люди, увидев, что он очнулся, подошли, поставили на ноги. Даже сквозь темноту виделись их чужие злобные лица, чувствовалось их горячее дыхание. Придерживая с двух сторон, его повели по склону вниз. Он плохо помнил дорогу. Постоянно спотыкался, падал, его поднимали и вели дальше. У подножья горы его, как мешок, забросили на лошадь. От этого не стало легче. Связанный, перекинутый через седло лицом вниз, он с трудом переносил твердые тычки костлявого лошадиного хребта в живот. Тошнило, сильно болела голова. Остановились, когда уже рассвело. Сашку сбросили с седла. Очень хотелось пить, но просить он не решился, натыкаясь на черные испепеляющие, ненавидящие глаза. Казалось, что они сейчас набросятся на него, растопчут, разорвут, растерзают его тело, и только чей-то таинственный властный указ сдерживал их. Повинуясь ему, они лишь при случае злобно толкали прикладом в спину и больно под ребра стволом автомата.

Отряд разделился, и Сашку снова повели пешком. Ближе к полудню в густом, застывшем, душном воздухе, словно картинка из старой отцовской книги о Востоке, вдали показался примкнувший к подножью горы выцветший на жарком солнце кишлак. Путь отряда лежал к нему, и по мере приближения он, утопающий в сладком утреннем мареве, менял свой облик, приобретая страшные отталкивающие очертания. По нему уже прошлась война, разрывами снарядов и бомб разметав дома, бросив на окраине три покореженных ржавеющих остова БТРов, проломав высокие глинобитные заборы, сделав их издали похожими на гнилые кровоточащие зубы. Война прогнала жителей с родных мест, оставив невозделанными поля, расчерченные на квадратики пересохшими развороченными арыками. В жаркий летний день холодом, тоской и унынием веяло от этого кишлака-призрака. Обугленная яблоня, протягивающая к Сашке черные пальцы обгоревших веток. Пустые, зажатые развалинами улочки. Узкие, раскрытые настежь калитки в уцелевших дувалах. Унылый ветерок, гуляющий по опустевшим дворам, лениво ворошивший вялую пыль и брошенные, уже никому не нужные тряпки. Все это наполняло Сашку тоской, пониманием, что с ним случилось страшное несчастье, ведущее к его неизбежной мучительной гибели. Его провели в один из уцелевших домов и втолкнули в маленькую глухую комнату. В лицо дыхнуло тяжелым затхлым воздухом непроветриваемого помещения. Лишь крохотное окошечко, прорубленное в двери, давало узкий пучок тусклого света. Нырнувшие в полумрак глаза не сразу к нему приспособились, и он скорее почувствовал, чем увидел: в комнате кто-то есть, и этот кто-то, поднявшись, приблизился и, наклонившись над ним, произнес:

– Красна девица, ты как здесь оказался?

«Галязов», – понял Сашка.

Соскучившись по общению, обрадованный появлением собеседника, тот теребил уставшего, опустошенного, раздавленного Сашку расспросами о новостях в полку, о том, как он попал в плен. Изводящее до безумия многодневное одиночество выплеснулось в череду бесконечных повторяющихся вопросов, в потребность высказаться, и он, перебивая Сашку, поведал свою историю, как они с Климовым, договорившись с часовым, ушли из части для того, чтобы, пройдясь по близлежащим дуканам, затариться на дембель. Все складывалось удачно. Они уже приобрели электронные часы, кассеты для магнитофона… И уже собирались обратно, но «афгашки» еще остались, и они заскочили в крайний дукан. Увлекшись, не заметили, как за спиной выросли четыре фигуры. Ткнув пистолетом в бок, их провели в подсобное помещение. Связали руки, завязали глаза. Потом его куда-то везли сначала на машине, затем на лошади и долго шли пешком. Глаза развязали, когда были уже в горах.

– А где же Климов? – спросил Сашка.

– Не знаю, нас сразу разъединили, – ответил Галязов и лишь позднее проговорился, что тот оказал сопротивление и он не знает, что с ним стало.

Он эмоционально рассказывал, как больше двух месяцев моджахеды скрывались в какой-то пещере в горах, а его держали в вырытой яме. В этот кишлак пришли совсем недавно. Поведал, что главарь банды Халис Разад учился пять лет в Киеве и хорошо знает русский язык – ему все нравилось в Союзе, и он очень уважительно относился к русским, пока мы не пришли сюда с оружием.

– Какой же я дурак, и какой черт меня понес в эти дуканы? Ведь у меня мама заведует магазином, дома все есть. Сейчас бы уже был там, – то с тоской, то раздражаясь, теряя нить рассуждений, перебивая Сашку, сетовал он.

Тусклое болезненное лицо с заострившимся носом, нервная дрожь в пальцах погасили образ того статного, высокомерного, самоуверенного Галязова, и Сашка, забыв прежние обиды, с сочувствием и жалостью смотрел на него.

– Надо бежать, – порывисто вскочив, заявил Сашка.

– Как бежать? – с раздражением в голосе Галязов постучал по глухой глинобитной стене. – Куда бежать? Ты знаешь, где мы находимся? Все равно поймают, и тогда конец. Ты слышал, что они делают с пленными? Когда меня взяли, они сразу проверили плечо и руки, есть ли следы от приклада и оружейной смазки. Наверно, поэтому и оставили в живых. Почему оставили тебя, не задумывался? Чтобы отдать на растерзание толпе, родственникам тобой убитых моджахедов? Стоит ли их раздражать? Стоит ли рисковать? Они скоро отсюда уйдут, скорее всего, в Пакистан, и тогда появится шанс. Там нас могут освободить по линии Красного Креста или они обменяют на кого-нибудь из своих.

Мир сжался до этой душной, вонючей крохотной комнаты, в которой время словно остановилось. Это там, за ее пределами, на смену дня приходила ночь. Менялись дни недели, числа месяца. Здесь же оно застопорилось, зафиксировало свой ход, как бы предлагая вспомнить, осмыслить, прожить свою жизнь заново. Сашка думал, сопоставлял, и у него не получалось. «Если бы не мы, то сюда бы пришли американцы. Они бы построили свои военные базы возле наших границ, а этого нельзя допустить. С этим все понятно. Но афганцы?» – он видел руки душманов, захвативших его в плен. Это не руки воинов. Это руки крестьян, земледельцев. От бесчисленных прикосновений к земле они срослись с нею, стали такими же серыми и так же, как она, изрезанная арыками и каналами, покрылись сетью мелких морщин. Такие же руки у отца – жилистые, мозолистые, навечно впитавшие в себя запах бензина и солярки. «Какая сила вырвала из этих рук мотыги и лопаты и заставила взяться за оружие? Ведь мы же пришли сюда не как захватчики. Не грабить, не убивать. Ведь замполит и командиры говорят, что мы пришли помочь афганскому народу построить новую, более счастливую жизнь. Мы не разоряем страну, а наоборот, везем сюда продовольствие, машины и тракторы. Сюда приехали наши специалисты строить дороги, мосты и школы», – он вспомнил, как на склоне возвышающейся над дорогой горы сидел на блоке, а мимо, натужно рыча под тяжестью груза, казалось, нескончаемым потоком шли ЗИЛы и МАЗы из Союза. Вспомнил рассказ друга Сережки, вернувшегося из сопровождения агитотряда. Тот взахлеб делился впечатлениями о поездке по кишлакам, где они раздавали местным жителям муку и керосин, а к нашим врачам охотно шли люди со своими болячками и болезнями. «Так почему же мы сцепились в смертельной схватке? Что-то мы сделали не так. Что-то не смогли объяснить. В чем-то не смогли понять друг друга, – мысли сбивались и путались. – Ведь эти измученные тяжелым трудом и беспросветной бедностью крестьяне должны были обрадоваться нашему приходу. Должны были пойти за нами. Это такие, как Халис, подкармливаемые Америкой и Пакистаном, получая оттуда оружие и деньги, обманули их. Наврали, наобещали, давя на религиозные и национальные чувства, – размышлял Сашка, но тут же в голову вкрадывалась иная мысль: – Так ведь и у нас так было в 1812 году, когда французы пришли в Россию, захватили Москву. Такие же бесправные, не менее обездоленные крепостные крестьяне, забыв обиды на хозяев, взялись за дубины и вилы и погнали французов обратно». Не стыковалось что-то у Сашки, не склеивалось.

– С кем мы здесь воюем? С народом? С крестьянами? Авиацией и артиллерией по кишлакам, по глинобитным домам, по старикам, женщинам и детям. Что мы им хотим доказать? Как надо жить? Привезли социализм на своих танках. А он им нужен? – Галязов, вскочив, нервно жестикулируя, ходил по комнате. – Присяга… Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся? Да трудящимся плевать на твои проблемы. Наши сверстники веселятся на дискотеках, провожают девчонок домой, ездят на природу, на шашлычок… Им и дела нет, что здесь, в Афгане, в этой вонючей дыре, ты ждешь смерти. Мне всего лишь двадцать. Что я видел в этой жизни? Я только начал жить. Почему? За что? Зачем меня послали в эту страну?

Галязов говорил то, о чем думал Сашка. Говорил слова, которые он уже слышал в тихой доверительной беседе двух дембелей. Но это было там, в душной, выцветшей на солнце палатке, из уст по полной хлебнувших этой войны солдат. А Галязов произносил их здесь и сейчас в спину парням, уходящим в горы и пустыни на перехват караванов с оружием, в спину глотавшим песок на раскаленной броне, на пыльных афганских дорогах. Не в глаза, а за спиной, исподтишка он нашептывал слова хулы матерям тех мальчишек, лежащих в цинковых гробах перед строем полка на плацу. Он говорил их, чтобы оправдать себя, свой страх и малодушие, свое уже принятое подленькое решение. Говорил, ища ему оправдание и Сашкиной поддержки. А у Сашки перед глазами стояла совсем иная его речь с трибуны комсомольского собрания, и проснувшаяся в душе жалость сменилась презрением и отвращением.

– Сейчас главное – выжить. Любой ценой выжить, – возбужденно продолжал Галязов.

– Как ты собираешься это сделать? Принять ислам?

– А почему нет? Какая мне разница, если в этом единственная возможность спастись?

– Возьмешь в руки оружие и будешь воевать против своих бывших однополчан?

– Зачем воевать?! – с выпуклыми, блуждающими глазами Галязов перешел на крик. – Взять оружие… Стрелять куда-нибудь… мимо. Но что-то делать и искать возможность… Ты знаешь, что такое казнь «Красный тюльпан»?

– Слышал.

– «Слышал», – передразнил он Сашку. – Человека подвешивают со связанными над головой руками и с живого, сделав надрезы внизу живота и на спине, медленно смакуя и растягивая звериное удовольствие от его нечеловеческих мучений, сдирают кожу, натягивая ее наверх, на связанные руки и голову. Это долгая и мучительная смерть, пока он не задохнется в чулке своей же кожи. Ты готов к этому? И скажи – к чему это геройство? Ведь никто не оценит его. Ни друзья, ни родные, ни близкие никогда не узнают о твоих последних минутах. Для них ты просто сгинешь без вести пропавшим, – нервно пульсировала жила на провалившемся виске обтянутого сухой кожей черепа.

– Не узнают, – согласился Сашка. – Но для них я погиб там, в ущелье, с пулеметом, прикрывая отход взвода. Не могу я воскреснуть с тем же пулеметом, стреляющим им в спину. Говоришь, главное – выжить. Да, выжить хочется. Но с этим нужно будет еще жить. И эта самая жизнь будет натягивать спасенную шкуру на твою душу, и та будет стонать, задыхаться, будить тебя по ночам. И эта мука не на час, не на день, а на всю оставшуюся жизнь, пока…

– Заткнись, – Галязов подскочил к лежащему Сашке. – Я убью тебя, сволочь!

– Не убьешь. Тебе тогда самому не жить. Не для того они меня сюда тащили, чтобы ты убивал.

* * *

Их вывели на улицу. Прохаживаясь перед ними, Халис остановился, внимательно, изучающе разглядывая Сашку с Галязовым:

– Ну что, готовы принять ислам, стать правоверными мусульманами, участвовать в священной войне с неверными кафирами?

– Да, я… я готов, – торопливо, заикаясь, словно боясь, что его не расслышат, не поймут, передумают, залепетал Галязов. – Хорошо, – Халис жестом остановил его. – Посмотрим, какой из тебя воин.

Галязову дали винтовку и указали на лежащий в конце улочки камень. Двое моджахедов, стоящие по бокам, направив на него автоматы, следили за каждым движением. Стрелял Галязов хорошо, еще учась в школе, частенько посещал тир, да и в «учебке» был одним из лучших по стрельбе. В обычной обстановке попасть с такого расстояния в камень величиной с голову ему не составило бы труда. Но сейчас руки тряслись от волнения, он никак не мог сосредоточиться, всем своим нутром чувствуя направленные на него автоматы. Долго целясь, затаив дыхание, от напряжения поперхнулся и, проглотив слюну, прицелился вновь. Он все-таки справился с волнением. Звонким шлепком, отщепив кусок от камня, пуля ушла рикошетом в глиняную стену.

– Молодец, – усмехнувшись, похвалил Халис. – Пойдешь с нами. – Он повернулся к Сашке: – Ты.

– Я не пойду, – негромко, но твердо, глядя исподлобья, произнес Сашка. Удар приклада в спину опрокинул его на землю.

– Я так и думал, – Халис каблуком с хрустом вдавил Сашкину ладонь в пыльную землю. Тут же несколько человек ногами и прикладами бросились избивать Сашку, но Халис остановил их: – Слишком легкая смерть. Вернемся, тогда с ним и разберемся.

* * *

По извилистому серпантину дороги, чадя соляркой, колонна медленно ползла вверх. Рев моторов приближался, нарастал, усиливаясь эхом, и вот уже из-за поворота, натужно рыча, выбрасывая из кормы струи гари, показались головные машины.

– На втором БТРе тот, который держится рукой за пушку, твой, – Халис толкнул Галязова стволом в бок. – Стреляешь по моей команде. Промахнешься – убью.

Это «убью» вывело Галязова из оцепенения, отбросило, очистило мозг от всех иных мыслей, и он уже всем телом, покрывшимся липким, как мед, потом, чувствовал только его, упертый в бок ствол пистолета. Поймав в прицел солдата, что-то объяснявшего своему соседу, стараясь перекричать рев мотора, он напряженно ждал. Он торопил команду, не в силах выдержать ожидание.

– Давай, – Халис подтолкнул его в бок.

Грянул выстрел, и солдатик, прерванный на полуслове, удивленно повернул в сторону Галязова лицо. Голова мотнулась, ударилась о башню, и тело медленно сползло с брони на дорогу. Тут же с двух сторон шквал огня обрушился на колонну. Галязов больше не стрелял. Так и сидел, спрятавшись за камнем, пригнув голову, обняв винтовку. Сверху за шиворот сыпалась земля и каменная крошка, высекаемая пулями. Его тянуло посмотреть, что там происходит с колонной, что случилось с тем упавшим на дорогу солдатом, но он боялся выглянуть из-за камня. Ему казалось, что его узнали и все стволы автоматов и пулеметов направлены в его сторону, чтобы достать, выковырнуть, уничтожить. И он все плотнее вжимался в спасительный камень. Толчок и жест «уходим» всколыхнули, вернули надежду – бежать, быстрее, подальше от этого места, и он со всех ног бросился вниз, в распадок, в «зеленку».

Моджахеды уносили ноги. Вместе с ними, понуро опустив голову, брел Галязов. Он старался не думать, не вспоминать, отвлечься, разглядывая незнакомую местность, но мысли назойливо возвращали туда. Перед глазами стоял ползущий вверх по дороге БТР и тот солдат, правой рукой придерживающий автомат, левой облокотившись на ствол пушки. Вот он после выстрела повернул к нему свое лицо и, ткнувшись головой в башню, стал медленно сползать по броне. «Кто он?» – только сейчас, будто заново всмотревшись, Галязов, несмотря на значительное расстояние, увидел его лицо, и это видение ошеломило, электрическим разрядом прошило все тело. Ему показалось, что он увидел своего друга – земляка Серегу, с которым они часто курили, болтали, мечтали, строили планы о встрече после службы там, на Родине.

«Нет, это не он, – Галязов гнал от себя эти мысли. – Да и не убил я его. Он же в бронежилете. Сильным ударом пули его просто сбросило на землю, но он жив… А я ничего не мог сделать… У меня не оставалось выбора… Я жить хочу… Жить… Жить… С этим нужно будет жить…» – стучало в голове, словно кто-то неспешно, методично, в такт шагам вколачивал в нее гвоздь.

Халис понимал, что нападение на колонну им не простят. Понимал, что отдыха на этот раз не будет, что им необходимо оторваться, уйти как можно дальше от погони, чтобы там отлежаться, залечить раны, пополнить запасы оружия, продовольствия и боеприпасов. Понимал, что где-то там, в далеком советском армейском штабе, проанализировав все имеющиеся данные по их группе, уже кто-то карандашом на карте обвел кружочком этот потрепанный войной кишлак. Он догадывался, что с рассветом вертолеты выбросят мобильные группы на ближайшие предгорья, отрезая пути отхода и минируя горные тропы. А может быть, уже сейчас эти группы под покровом ночи поползут по горам, стремясь к утру занять намеченные рубежи. Высадившие десант вертолеты прощупают лысые горы, заглянут в ущелья и распадки, и трудно будет скрыться от их пристальных взглядов. Единственная непроезжая для колесных машин дорога ведет к кишлаку. Она, когда-то пробитая среди песка и камней колесами легких повозок, копытами осликов, коней и верблюдов, протоптанная ногами местных жителей и кочевников, заросла клочками жесткой травы, зарубцевалась, словно рана на теле. Но уже завтра, выслав вперед машины разминирования, с наведенными на окрестные высоты орудиями, укутавшись в клубы пыли и выхлопных газов, по ней на окраину кишлака выползет бронированная колонна. В его распоряжении оставались угасающий вечер и короткая летняя ночь. Нужно было что-то придумать, и он решил. Пятеро его воинов останутся в кишлаке. Встретив колонну на окраине огнем из стрелкового оружия и гранатометов, меняя огневые позиции, они должны убедить шурави, что моджахеды здесь и они готовы принять бой. Пока мотострелковые роты окружат кишлак, встанут на блоки, ощетинившись в его сторону сотней стволов, и после бомбоштурмового удара проведут прочесывание, он со своим отрядом будет уже далеко. А эти пятеро, не ввязываясь в затяжной бой, постараются просочиться сквозь выставленные заслоны или спрятаться, раствориться в подземных туннелях – кяризах.

* * *

Ослепительно-яркое, радостное солнце, всплывшее над горизонтом, возвестило о новом зарождающемся дне. Соседский петух, красивый и важный, вспомнив, что именно он должен сообщить об этом первым, голосил во все свое петушиное горло. Одетый лишь в трусики и майку Сашка, присев на корточки перед грядкой с клубникой, раздвигая мокрые холодные листья, рвет спелые, покрытые капельками росы ягоды и прямиком направляет их в рот. Бабушка, стоящая поодаль, с улыбкой смотрит на занятого поиском самого крупного плода Сашку, на его измазанные сочной мякотью руки и лицо, на испачканные жирным черноземом босые ножки.

– Сашенька, их же помыть надо.

– Не, ба, их роса помыла.

– Давай вместе наберем, и я тебе с парным молочком сделаю.

– Не, бабушка, с росинками вкуснее.

Он поднимает голову и видит перед собой белокаменный храм. Не где-то там, вдали, а совсем рядом, на холме, прямо за огородом. Огромные золотые купола с крестами сверкают, переливаясь на солнце.

– Как красиво, бабушка!

– Красиво, Сашенька!

А купола приближаются, они уже совсем рядом, до них уже можно дотянуться рукой.

– Бабушка, я хочу к ним прикоснуться.

– Прикоснись, внучек.

Он вытирает о майку мокрые, красные от ягод ручки и протягивает их к кресту на куполе, чувствуя, как тепло от рук передается всему телу.

– Вставай, не очухался, что ли? – Галязов теребил его за плечо.

Узкий пучок света через маленькое оконце в двери. Спертый, прокисший воздух. Тяжелый, мучительный переход от сна к яви, а вместе с ним ломота в затылке и растекающаяся по всему телу тупая боль. Сашка даже не успел что-либо спросить у Галязова, да и тот не торопился рассказывать. Дверь со скрипом отворилась, и появившийся в проеме охранник показал стволом винтовки: «На выход».

Их вывели во двор. Щурясь от света, воспаленными слезящимися глазами, словно сквозь пелену тумана, смотрел Сашка на плотную стену стоящих людей в блеклых, перетянутых патронташами, вольно висящих одеждах. Белые и черные, накрученные на головы ткани. Жесткие смоляные бороды и усы. Грозные неподвижные лица с откровенной, разящей ненавистью в черных выпуклых глазах. И эти злобно блестящие белками безумные глаза, торопившие его, Сашкину гибель, заставили сжаться, наполнили тоской и пониманием, что это и есть его последние минуты жизни. Замешкавшись, он оступился, и охранник, поймав его за плечо, рванул скомканную в кулак гимнастерку. С треском отлетели верхние пуговицы, обнажив висевший на груди маленький крестик. Вытолкнув Сашку на центр двора, охранник что-то закричал, и возбужденная толпа ответила диким ревом.

– Сними его, – подошедший Халис измерил Сашку презрительно-испытывающим взглядом. – Или мы казним вас обоих.

Но этот презрительный взгляд и требование Халиса вызвали ответное упорство, мгновенное ожесточение у уже, казалось, покинутого душевными и физическими силами Сашки.

– Сними, сука. Ты меня с собой в могилу утянуть хочешь? – подскочивший Галязов рывком сорвал с него крестик и швырнул под ноги.

Откуда взялись силы? Удар носком сапога в пах и, вложив всю силу и злость, скорчившемуся от неожиданности и боли – коленом в переносицу. Восторг и злобное ликование вызвала эта сцена у стоящих вокруг душманов. Они дружно гоготали, комментируя ее на своем непонятном языке. А Сашка, опустившись на колени рядом с Галязовым, медленно передвигаясь, синими, отбитыми ладонями ощупывал вокруг себя серую шершавую землю. Он нашел его, нащупав в пыли тесемочку с чудом не слетевшим с нее крестиком. Непослушными, распухшими пальцами долго не мог завязать на ней узелок, а завязав, повесил крестик на шею и встал в полный рост. Таким высоким и сильным он сам себе казался, и таким ничтожно маленьким валялся в ногах Галязов. Спокойно и хорошо было на душе у Сашки и совсем не было страха.

Короткий, рокочущий возглас Халиса, и все смолкли. Указывая на Сашку смуглым пальцем, он заговорил гортанным властным голосом, и толпа, внимая его речь, повинуясь его воле, мгновенно остыла, с любопытством глядя на шурави с маленьким нательным крестиком на груди. Закончив говорить, Халис вплотную подошел к Сашке. Черные с прищуром глаза смотрели в упор, пронизывали насквозь, стараясь заглянуть в душу.

– Зачем ты надел его?

– Я крещеный, – потрескавшимися, пересохшими губами спокойно и твердо ответил Сашка.

– Я жил в вашей стране. Там мало кто верит в Бога, – Халис посмотрел на Галязова. – А мы им дадим истинную веру, сделаем правоверными мусульманами. Скажи, зачем ты с этим крестиком пришел на нашу землю – землю Аллаха?

– Ты был в нашей стране. Ты видел, сколько разных народов живет в ней. Им светит одно солнце, и разная вера не мешает жить им под одним небом. Скажи, Халис, разве не противоестественно пытаться сломать волю человека, силой навязать ему свои ценности и убеждения, свою веру? Разве Аллаху все равно, как пришли к нему: приняв душой и прочувствовав сердцем или из страха за свою жизнь, спасая свою шкуру?

Халис задумчиво обвел взглядом серую, пыльную землю, желто-горчичный дувал и видневшиеся за ним уже покрытые мутной дымкой затухающего дня горы. Словно они должны были подсказать ему, помочь принять решение.

– Ты хороший солдат. Мне нравится твоя смелость, – сверлящий взгляд снова остановился на Сашке. – Но я не могу тебя сейчас отпустить. Будем считать, что твой Бог защитил тебя от меня. Защитит ли от своих?

Сашку вывели на площадь и, прислонив к столбу, крепко связали заломленные назад руки. Попрощавшись с моджахедами, уходящими на околицу, Халис увел отряд в горы. Сашка остался один. Равнодушная луна в окружении холодных звезд тусклым светом осветила окрестности, придав им причудливый сказочный вид. Но это была не добрая сказка. Леденящим душу холодом веяло от мрачных улиц. Чужие, брошенные дома пустыми черными глазницами зловеще смотрели на него сквозь развороченные взрывами дувалы. Казалось, что выгнанные войной жители вернулись и едва различимыми в лунном свете тенями бродят по узким извилистым улочкам, заглядывая в свои разоренные жилища. Он слышал их шорохи. Они ходили вокруг, о чем-то шептались, указывая на него длинными костлявыми пальцами. Усталость и слабость липкими объятиями клонили в сон, но немеющие от тугих узлов руки и растекающаяся по жилам боль возвращали в действительность, оставляя вместо сна вязкое, тягучее, выматывающее забытье. Закрыв глаза, он умолял, звал, вырывал из себя воспоминания из того далекого любимого прошлого. Бабушка, достающая из печи румяные, заполняющие комнату душистым хлебным ароматом пироги. Наташка, стройная, загорелая, стоя по колени в воде, звонко смеясь, бьет ладошками по ее поверхности, направляя в его сторону ворох брызг. А он бегает по берегу, увертываясь от них, все никак не решаясь бросить свое разгоряченное тело в еще не нагретое, дышащее прохладой озеро. Отец сильными жилистыми руками поднимает Сашку над своей головой, и он дотягивается до так приглянувшегося ему красного сочного яблока. Сорвав его, радостно смеясь и победно размахивая, он бежит по тропинке в саду навстречу маме. Светлые, проникновенные, чуть грустные лики святых в углу бабушкиной комнаты сквозь мягкий, мерцающий свет лампадки. Этими залетевшими в память маленькими осколками той жизни, дорогими, милыми сердцу образами он, словно щитом, стремился отгородиться, защитить себя от назойливых ночных видений. «Господи, услышь меня…» – безмолвная, придуманная им молитва, стучась о холодные, скользкие звезды, рвалась вверх, в черную бездну галактики.

Болтающаяся на одной петле калитка надрывным стоном разрывала тишину. Он очнулся, когда светлый краешек неба над горизонтом, разрастаясь, захватывал все новые пространства у тускнеющих звезд. Легкий ласковый ветер колыхал хрустально-чистый воздух. Еще мгновение, и долгожданное солнышко, выглянув из-за гор, протянуло свои теплые лучи, согревая остывшую за ночь землю, растормошило сонных птиц, и те откликнулись веселым многоголосием. «Боже, как хочется жить!» Свежие, яркие краски зарождающегося дня заглушили тупую боль. Он поднял голову, пошевелил, разминая, отекшие негнущиеся пальцы, вздохнул полной грудью и улыбнулся чистому, как в детстве, без единого облачка, голубому небу. Маленький забавный жучок с коричневыми крылышками, смешно расставив многочисленные лапки, шевеля усиками-антеннами, разглядывал Сашку. Тот цыкнул, и жучок проворно спрятался под камешком, но любопытство взяло верх, и он появился снова. Остановившись на прежнем месте, он словно дразнил Сашку, попеременно поднимая лапки, как бы показывая: «Смотри, сколько их у меня, и все они свободны, не скованы путами». И такими чуждыми, противоестественными, словно из иного, параллельного мира, ворвались звуки разгорающегося на окраине кишлака боя. Четыре озорные стрекозы появились со стороны солнца. Весело махая крыльями, словно играясь, они гоняются друг за другом. Но вот, быстро приближаясь, увеличиваются в размерах, и Сашка видит вместо выпуклых стрекозьих глаз сферические вертолетные кабины. Словно хищные птицы, разглядев на земле добычу, грозно перемалывая винтами воздух, они заходят прямо на него.

– Зачем же? Я свой, – шепчет пересохшими губами Сашка.

«Спаси и сохрани, Господи!» – маленький крестик на тонкой, связанной узелком тесемочке колышется на солдатской груди. Но из-под брюха ведущего уже вырвались клубы дыма и языки пламени. Огненные стрелы устремились к земле. Все сметающим на своем пути смерчем пронеслись они по уже мертвому кишлаку, кромсая скелеты строений, вырывая с корнем и сжигая тянущиеся к небу, словно предлагая свои созревшие, налившиеся соком плоды, деревья. Сквозь пыль и дым уже не пробивались лучи изумленного увиденным солнца. Затихли, улетели подальше от кишлака уцелевшие птицы. С шумным треском пройдя над головой, вертолет взмыл вверх, уступая место напарнику. Жирный, черный дым и клубы пыли накрыли кишлак. Сашка уже не видел серебристых птиц, весело поблескивающих на солнце, с ревом прошедших над кишлаком, сбросив на него смертоносный груз. Все утонуло в реве, грохоте, свисте протыкающих раскаленный воздух осколков.

– Матерь наша Небесная, спаси и сохрани матерей земных и детей их… – Там, далеко на Севере, среди озер и лесов, сквозь тусклый свет лампадки бабушкины молящие глаза встретились с Ее глазами.

Бой на окраине стих, лишь иногда слышались глухие хлопки гранат и короткие автоматные очереди. Пылью осела вздыбленная земля, окрепший ветерок разгонял дым и запах гари. На вышедших на центральную площадь десантников огромными голубыми глазами смотрел привязанный к столбу мальчишка в изодранной, выцветшей солдатской форме, с белыми как снег волосами.

Эхо памяти

Не могу я привыкнуть никак,

Все болят, кровоточат раны.

Не могу я привыкнуть никак.

Лишь вчера я вернулся с Афгана.

Хоть прошло уже двадцать пять,

Календарь все листает даты.

Ну а я все по-прежнему там,

Все сидит он во мне – проклятый.

Утро дарит любви глоток.

Вечер вновь защемляет вены.

Утро плещет росой в лицо.

Вечер дышит огнем измены.

Над рекой ароматный туман,

Плачет ива, склоняясь в заводь.

На пропитанный кровью песок

С рваной раны сочится память.

Днем сирень стучится в окно,

Добрый пес тянет преданно лапу.

По ночам на зубах песок,

Губы ищут в подушке влагу.

Солнца луч улыбнулся в окно,

Небосвод синевой струится.

Алой кровью залит закат,

Черной копотью ночь ложится.

Утром будит трель соловья,

Рыжий шмель ромашку целует.

По ночам, карабкаясь вверх,

Разведвзвод перевал штурмует.

Нет надежней друзей, чем там,

Сердце вновь о свидании просит.

В ночном небе «черный тюльпан»

В своем чреве домой их уносит.

Не могу я привыкнуть никак,

Все болят, кровоточат раны.

Вот прошло уже двадцать пять,

Мне никак не вернуться с Афгана.

МММ

Я бы мог не пойти

В тот опасный поход.

Все боролось во мне, не хотело.

Но лишь взводный изрек:

«Кто со мной – шаг вперед…»

Мой мгновенный порыв

Ждал настырный злой рок,

Усадив на броню БТРа.

Потревоженная земля

Каменистым дождем осела,

Но не видел, не слышал я —

Ведь меня отделили от тела.

Я не чувствовал боль, не успел закричать,

Легкой дымкой пропав во Вселенной.

Все оставил я там – на сожженной земле:

И мечты, и печаль, и надежды.

И в запаянном цинке разорванный прах,

Именуемый кратко – Груз-200.

Я бы мог тихо плыть, растворясь в тишине,

Среди звезд, опьянев, заблудиться.

Только как все забыть? Ведь занозой во мне:

Я же слово ей дал – возвратиться…

А когда там его предавали земле,

Белой птицей я бился растерянно…

И не знал, как сказать, и не мог прокричать:

«Я люблю… Но в другом измерении».

В мире том, где жестокость и войны,

Обжег память всполох зарницы,

И роса оброненной слезою

На поникшей траве серебрится.

Где корысть, и печаль, и разлуки,

И хотя нам не встретиться взглядом,

Твою жизнь проживу с тобою,

Присмотрись: я повсюду… Я рядом!

Я тебя разбужу на рассвете

Пеньем птиц, дуновением ветра

И застыну, любуясь тобою,

Теребя на окне занавески.

Акварелью закат разрисую,

Распущу алый парус рябины,

Шелком ночи укутаю плечи.

Я тебя никогда не покину.

Теплый ветер, сорвав лист березы,

С ним подхватит меня и закружит.

С легкой грустью замрет над тобою

И к тебе на колени положит.

Я, как ласковый солнечный лучик,

Прогоняя хандру и слякоть,

Прорываясь сквозь рваные тучи,

Улыбаюсь тебе с фотографий.

А когда озябшие реки

Ледяною покроются коркой,

Серебристым пушистым снегом

Я укрою твой дом на пригорке.

За окном скулящая вьюга

Заскребется в закрытые двери,

Я возьму твои нежно ладони

И душевным теплом согрею.

Если в доме поселится грусть,

Пеленою тоски укутав,

За окном зарыдает дождь,

Чью-то боль в проводах запутав,

И, казалось, нет больше сил,

Поселилась в душе безнадежность.

Прикоснулась рукой к виску,

Лбом уперлась в стекло… Безысходность.

Настежь двери – чуть слышный шаг.

Захлебнувшись, гроза остыла.

В незнакомых чертах – теплота.

Злую ночь звезда осветила.

Взгляд в глаза – ты все сразу поймешь,

Стихнет боль, потерявшая силы.

Я вернусь к тебе, я прорвусь…

Из того параллельного мира.

В шестьдесят я занялся йогой…

В шестьдесят я занялся йогой

И, решив в позу лотоса встать,

Завязал свои ноги бантиком,

А обратно не смог развязать.

Бились долго врачи с экстрасенсами.

Как быть с лотосом? – им не понять.

Лишь собравшийся срочно консилиум

Смог решение мудро принять.

Но назло крикунам-злопыхателям

Я займусь завтра йогой опять,

Ведь немного уменьшился в талии

И уверенней начал дышать.

Особенности первой поездки на охоту

Охотник из меня никудышный. Можно сказать, вообще никакой. Хоть родился и вырос я в селе, где от родного дома до леса рукой подать, охотников в нашем роду не было. Тихая охота – это да. Походить с корзинкой по лесу в нашей семье все любили. Но самым большим увлечением была рыбалка, и мои воспоминания о детстве и юности – это, прежде всего, я с удочкой на речке или озере. Судьба всегда была благосклонна к этому моему увлечению. Наверное, поэтому по окончании военного училища в Ленинграде и получении направления в пограничные войска она забросила меня не просто в рыбные места, а в самый эпицентр рыбной жизни, туда, где она проводит свои самые крупные тусовки – на Сахалин, а затем и на Курильские острова. Я бы мог долго и увлеченно рассказывать о том, как одетый в брачный наряд лосось… о том, как в лунном свете морской прибой, лениво перебирающий прибрежный песок, становится серебристым от подошедшего на нерест косяка корюшки. Тогда, зайдя в воду по щиколотки и опустив в нее руки, вы почувствуете, как рыба бьется о ладони, проскакивает сквозь пальцы, оставляя на них аромат свежего огурца. Зимой же при ловле той же корюшки можно не заморачиваться с наживкой, прицепив к удочке штук пять крючков и повесив на них малюсенькие разноцветные кусочки японского презерватива. Об увлекательной ночной ловле кальмара, о том, как… Но, впрочем, рассказ-то мой не о рыбалке, а об охоте. Так вот, после десятилетнего скитания по Сахалину и островам Курильской гряды я получил назначение в один из пограничных отрядов на российско-китайской границе, который разбросал свои заставы по огромному массиву уссурийской тайги.

Добравшись под вечер до управления отряда и зная, что здесь служит мой давнишний закадычный друг, я не смог удержаться от желания нанести ему неожиданный визит. Генкина жена, открывшая дверь, всплеснув руками от удивления, убежала на кухню накрывать на стол, мы же в зале, поудобней расположившись в креслах, выплеснули друг на друга кучу новостей, воспоминаний и впечатлений. Наговорившись о служебных делах и вспомнив всех наших общих знакомых, перешли к увлечениям.

– Так я вроде как не охотник.

– Да ты что? – Генка смотрел на меня с явным недоумением. – А, ну да, ты же в основном на море обитал. А там какая охота? Но когда вокруг тебя тайга и мужик не охотится – это нонсенс! Это же живое общение с природой! Это азарт! Адреналин! Это как секс… Даже лучше! Во, – он взглядом указал на вошедшую в комнату жену. – Она, женщина, во мне видит мужика-добытчика. Я ей кусок мамонта принести обязан!

Огрев Генку полотенцем, та ушла обратно на кухню.

– С кабаном мы вообще на равных. Неудачный выстрел – подранок, и пиши пропало. Порвет, как Тузик грелку. – Прижав к щекам согнутые указательные пальцы и склонив голову, Генка сделал движение в мою сторону, изображая матерого секача. Выглядело убедительно.

Я продолжал его подзадоривать, типа – ты мне еще охотничьи байки расскажи. Но постепенно своей страстью Генка разбудил заложенные далекими предками, но пока дремлющие во мне инстинкты, и я мысленно был уже там, в тайге, соревнуясь с сильным и быстрым зверем в выносливости, хитрости и сноровке. В общем, к концу вечера я уже созрел на покупку карабина, а через пару дней Генка познакомил меня с местным председателем общества охотников и рыболовов. Дмитрич был со мной в одном воинском звании – майор, но по возрасту гораздо старше. Впрочем, как мне объяснили, на охоте воинское звание значения не имеет – все решает бригадир. Бывало, что и генералы безропотно выполняли все указания Дмитрича. Со слов Генки я узнал, что он очень неохотно принимает в бригаду новичков, но тут ничего не поделаешь – служба есть служба. Сегодня ты в этой части служишь, завтра уезжаешь в другую, поэтому смена членов бригады неизбежна. Также Генка мне поведал, что больше всего Дмитрич не любит, когда командир навязывает ему взять с собой на охоту кого-либо из вышестоящих начальников или прибывших в часть проверяющих. В этих случаях он тупит. Бригада выезжает на какой-нибудь живописный берег речки, и охота превращается в ее имитацию с упором на рыбалку и отдых на природе. В обществе охотников и рыболовов я состоял и на предыдущем месте службы, правда, все мое участие в нем сводилось к уплате членских взносов. Но зато теперь как военнослужащему это давало мне право покупки сразу нарезного оружия. Урезав семейный бюджет и выслушав нарекания жены, я приобрел карабин «Тигр» с коротким стволом. Оставалась только его пристрелять на стрельбище и ждать открытия охотничьего сезона.

Старенький, потрепанный, изрядно поколесивший по приморским дорогам «Урал» весело урчал перед гаражами. Его, давно выработавшего свой амортизационный срок, уже собирались списать в утиль, но умелые заботливые руки заменили поношенные, увядающие от старости органы на новые, свеженькие, пахнувшие заводской смазкой. Подварили, закрепили, почистили. Скряга, зампотех части, долго упирался, но, сломленный напором бригады охотников, после задушевной беседы с употреблением горячительных напитков, дал добро на дальнейшую эксплуатацию машины и даже выдал все необходимые запчасти на ее восстановление, держа в уме все будущие блага от дружбы с охотниками. И вот теперь благодарный за вторую подаренную жизнь «Урал» возбужденно дрожал от нетерпения в предвкушении увлекательной поездки. Я уже удобно разместился в КУНГе, когда появился Дмитрич. По-хозяйски осмотревшись, он обратился ко мне:

– Так, молодой, показывай, что с собой из еды взял?

Я безропотно развязал вещевой мешок.

– Запомни, на охоту ничего мясного не берут. Мясо там добыть нужно, – поучал меня Дмитрич, отбрасывая в сторону тушенку и баночки каши с мясом.

– А чем закусывать будем? – пожав плечами, я отнес консервы Генке в гараж.

– Забыл тебя предупредить, – усмехнулся Генка, взглянув на банки, и протянул мне солдатский малахай. – На вот, возьми – дарю!

– Зачем он мне?

– Мало ли, – ехидно усмехнулся Генка. – В своей шапке поедешь, а в нем охотиться будешь.

Сборы уже подходили к концу, когда у гаражей появилась жена Дмитрича, Любовь Ивановна.

– Что, браконьеры, опять бедных животных убивать? Да чтоб вы до леса не доехали… Чтоб у вас колеса отвалились… – напутствовала она нас в дорогу.

Под это «благословение» машина тронулась. Мне было как-то неловко, но меня очень удивило, что охотники к этому напутствию отнеслись спокойно, как к должному – никто не спорил, не ругался.

– Любовь Ивановна – вегетарианка. Она обожает всю живность, от кошки до крокодила. Поэтому в части ее называют Гринпис, – объяснили мне мужики. – Она частенько приходит проводить нас на охоту. Мы уже привыкли. Причем заметили: если Любовь Ивановна не пришла, то на охоту можно не ездить, удачи не будет, пустыми вернемся.

– А как же Дмитрич?

– Парадокс жизни, – развели руками мужики. – Вот говорят: «Родился в рубашке». Дмитрич появился на свет в глухой сибирской деревушке, сразу с ружьем. В его семье все мужики – охотники. Эта страсть, передаваемая от одного поколения другому, пришла к ним из глубокой древности, еще с охоты на мамонтов. Вот и Дмитрич с детства в тайге. Не может без нее. А Любовь Ивановна полная противоположность. У нее даже на таракана рука не поднимается. И ничего, вот уже не один десяток лет живут вместе весело и счастливо.

Машина, притормозившая на КПП в ожидании, когда наряд откроет ворота, уже тронулась, набирая ход, когда мы услышали стук в дверь КУНГа. Открыв ее, мы увидели бегущего Сашку. Правой рукой он придерживал сползающий с плеча огромный рюкзак. Левой зажимал под мышкой карабин в чехле.

– Привет, Санек, – поздоровались с ним охотники. – Ты чуть не опоздал. Давай поднажми.

Высунув головы из двери, мы стали спорить между собой.

– У него все получится, – утверждал Генка.

– Нет, не догонит, – покачал головой я.

– Ставлю на Сашку, – орал Толик.

Сашка поднажал и, практически догнав машину, изловчившись, забросил рюкзак в кузов, но в это время «Урал» прибавил ход, и разрыв между Сашкой и дверным проемом стал резко увеличиваться.

– На «отлично» время вышло, – констатировали мужики. – Давай, Сань, соберись. Попробуй еще раз.

Но по сползающей на лоб шапке, по заплетающимся ногам было видно, что новый рывок Сашке не под силу, да и машина тем временем все набирала скорость.

– Сейчас я вам колеса продырявлю, – остановившись, Сашка достал карабин из чехла.

– А ведь продырявит, – закивали мужики и стали неистово колотить по стенке КУНГа.

Из кабины притормозившей машины вывалился недоуменный Дмитрич.

– О, Санек, – удивился он. – А твоя сказала, что ты не едешь на охоту.

– Ага, сейчас, открытие сезона, а я не еду… – бормотал Сашка, когда охотники дружненько помогали ему залезть в будку.

Отдышавшись и устроившись поудобнее, Сашка поведал:

– Как-то, примерно полгода назад, после всех этих задержек получил я сразу две зарплаты, да еще и премию к тому же. У жены сразу зуд начался, глаза горят, по ночам спать не может. «Поедем, – говорит, – к друзьям во Владивосток на выходные. Давно зовут. По городу погуляем. Развеемся. Пивка попьешь. С Серегой посидите – когда уж последний раз виделись?» Этим-то она меня и купила. С Серегой-то мы, конечно, посидели. Душевно так – пока жены по разным комнатам не разогнали, а чуть забрезжил рассвет, моя уже тормошит меня: «Что же мы все время дома? Пойдем погуляем. Город посмотрим. Воздухом подышим». Воздухом мы дышали в огромном четырехэтажном супермаркете. Пару часов на первом этаже, примерно столько же на втором… Толчея, люди снуют, как муравьи, всем чего-то надо, и моя, вальяжно так водя рукой: «Покажите мне вот это. Нет, лучше вон то… А у вас есть…» Блин, я уже не могу. Я устал. Я сознание теряю. Лучше бы по тайге подстреленного кабанчика выносить километров пять. Благо на третьем этаже заприметил кафешку. Жене говорю: «Дорогая, чтобы ты в полной мере могла насладиться этим потрясающим шопингом, я готов избавить тебя от лишнего и покараулить твой драгоценный груз». Она легко согласилась, оставив возле столика сумку и пакеты с уже купленным товаром. Сижу, пиво пью, на часы поглядываю. Час проходит, второй… Она не появляется. До электрички, с которой нам потом пересаживаться на поезд, остается совсем немного, а ее все нет. Я уже нервничать начал – где ее искать в этом муравейнике? Появляется, вся всклокоченная, пакетами обвешанная как новогодняя елка… Как мы бежали! До этого я так бегал всего один раз в жизни – еще в детстве, когда за мной гнался наш деревенский бык Яшка. В руках пакеты и сумки, в зубах пакеты… Под мышками тоже. В электричку вскочили, когда уже двери закрывались. Самый большой пакет ими прищемило, еле выдернули, благо там одни шмотки были, ничего не попортилось. На сиденье грохнулся, отдышаться не могу. Мне бы вздремнуть, а она пакетами шелестит и меня за рукав дергает: «Ты не представляешь, что я купила!» Ну, думаю, хана дело, сейчас она все это примерять начнет прямо в электричке. В понедельник на работу вышел разбитый, будто вагон с углем разгрузил. Один! Всю неделю не мог оклематься. А тут как-то по доброте душевной пообещал ей поездку повторить. Так ей в эту субботу приспичило. Объясняю: «У меня охота! Открытие сезона!» А она: «Что, твой сезон не может до следующей недели подождать?» Во баба дает!

Сидящий напротив меня Васька щеголял новыми, от силы пару раз до этого надетыми берцами. Почему-то один из них был зашнурован проводом в ярко-красной оплетке.

– Вась, а чего, со шнурками напряженка? – обратился я к нему. – Сказал бы, я бы тебе подогнал.

– Со шнурками нет проблем, но это мой талисман, – задрав ногу и продемонстрировав его, Васька рассказал: – В прошлом году почти весь сезон меня преследовали неудачи. Не шел на меня зверь, хоть ты тресни. Дмитрич меня на лучшие номера ставил и по самому перспективному маршруту пускал – безрезультатно. Зверь меня за версту чуял и обходил стороной. А тут как-то порвался у меня шнурок на берце. Я его в узелок завяжу, он тут же рвется в другом месте. Нашел я на старом заставском стрельбище кусок кабеля. Разделал. Из пучка разноцветных проводов выбрал вот этот, красный. После этого в первом же загоне на меня здоровенный секач вышел. На следующей охоте я рогача завалил. А тут, перед очередной поездкой на охоту, получил я новые берцы. Старые, естественно, отнес на помойку. На охоту поехал в них и за трое суток, проведенных в тайге, не то что приличного зверя, бурундучка сопливого не видел. Домой вернулись, я прямиком на помойку, благо мусор не вывезли, а берцы я не в контейнер выбросил, а рядом положил. Достал я свой заветный проводок и в новый ботинок вместо шнурка вставил. А тут как раз закрытие сезона, и снова я отличился. Вот с тех пор и не надевал их больше, в кладовке стояли, на самом почетном месте своего часа дожидались.

Разговор тут же перешел на охотничьи приметы.

– У Дмитрича их две, – сказал Генка. – Одну из них ты уже знаешь. Вторая, по его стойкому убеждению, в ночь, предшествующую выезду на охоту, нельзя грешить, то есть спать с женщиной, даже с женой. Конечно, за всеми нами он тут уследить не может, но всякий раз, когда нас постигает неудача, бухтит: «Опять кто-то нарушил „святой завет“. Не утерпел, подлец, весь коллектив подвел…» Причем все шишки достаются тому, кто допустил хоть какую-либо малейшую оплошность во время охоты. Все оправдания последнего, что он и в мыслях такого не держал, Дмитричем в расчет не берутся, и он неизменно отвечает: «Примета верная, проверена годами».

– Все эти общепринятые приметы, типа: черный кот, пустые ведра… Фигня на постном масле, – вступил в разговор Васька. – У каждого должна быть своя примета, индивидуальная, действующая. Вот, к примеру, ездил я в отпуск в родное село, так мужики рассказывали, – продолжил он. – Живет со мной на одной улице Михалыч – мужичок невысокого роста, щупленький, плюгавенький. А на старости лет он еще больше усыхать стал, но весь такой бодренький, очень подвижный – этакий живчик. Рыбак страстный. Жена же его, Алевтина, женщина и без того высокая, выше Михалыча на голову, с годами, наоборот, только прибавила в мощи и весе. Так вот, мужики с Михалычем пару месяцев на рыбалку ездили безрезультатно, как отрезало. Одна мелочь. Больше денег потратят на поездку, еду, наживки… чем той рыбы наловят. На очередную поездку Михалыча Алевтина наложила вето. Мужики стоят у ворот, ждут, а он по дому мечется. Пробовал в окно выскочить, но жена поймала его за шиворот и вернула обратно в хату. В дверь хотел проскочить, но она на пороге встала, ноги расставила, руки раскинула, чуть ли не весь дверной проем заняла. Хотел Михалыч у нее под мышкой проскочить – так к дверному косяку прижала, что чуть ребра не хрустнули, и тогда пошел он на хитрость, чем-то отвлек ее внимание, а сам между ног юркнул. Алевтина хотела было присесть, но вовремя сообразила – конец тогда Михалычу, не выживет. Пока соображала, как быть, Михалыч уже был таков. В тот день вся рыба в озере к ним в очередь выстроилась. Катки пустили – шесть щук взяли, причем парочка килограммов на семь-восемь. На спиннинг, что ни заброс, поклевка, то судачок, то окунь или щучка. В общем, килограммов по 30 на человека взяли. С тех пор в их семье стало традицией – как только Михалыч соберется на рыбалку, жена в дверном проеме становится и якобы не пускает. Без этого ритуала можно не ездить, удачи не будет.

– А он со снастями пролезает или без?.. – спросил Сашка.

– А какая разница? Блин, вот ты думаешь, что я все выдумываю, – обиделся Васька.

– Не скажи, – продолжал настаивать Сашка. – Тут нюансы нужны, иначе примета действовать не будет.

– Со снастями, – вспылил Васька. – Со всеми удочками и наживкой…

– И надувной резиновой лодкой, – дополнил Генка.

– Уже надутой, – вставил я.

– Скажи, вот тебе зачем? Ты же не рыбак, – обратился Васька к Сашке.

– Так я, может, это… перед поездкой на охоту буду под Людкой проползать вместе с карабином, – пояснил Сашка.

– Ага, оптику не забудь прицепить. Может, разглядишь чего, – подколол его Васька.

– И ну ее, эту охоту, – добавил Генка. – Теперь мы тебя вообще не дождемся. Пока ты там пролезешь.

«Урал», кряхтя и постанывая на ухабах и рытвинах, наконец-то, изможденно вздохнув, остановился.

– Все, приехали, – возвестил открывший дверь КУНГа Дмитрич. – Всем оправиться. Часа три-четыре вздремнем, а с рассветом, попив чайку, с соседнего распадка и начнем.

Вытаращенными фарами машина выхватывала из векового забвения пушистые кедры на противоположном берегу речушки, несущей быстрые темные воды. В тех местах, где она замедляла свой бег, сказочный мороз-воевода уже успел сковать ее тонким ледяным панцирем. Эта речка сейчас больше походила на ручей, но она, как и все приморские речки, имела буйный, взбалмошный характер. Во время продолжительных осенних дождей, вбирая в себя всю скатывающуюся с сопок влагу, она превращалась в мощный бурный поток, который, сметая все на своем пути, вырывая с корнями кустарники и деревья, нес их в своих мутных водах, пока те, поверженные, зацепившись корнями и кронами за спасительный клочок земли, буреломом не оседали вдоль ее берегов. Сейчас, в свете фар, эти торчащие, припорошенные снегом, корни и ветви превратились в забавные фигурки кикимор, леших и прочей живности. Стоило чуть-чуть присмотреться, включить воображение, и в таинственной лесной глуши крались тигры, убегали зайцы… Но они вовсе не были злыми и пугающими. Наоборот, вместе с запутавшимися в ветвях, подмигивающими звездами звали сыграть в забавную игру.

– Дмитрич, может, костер разведем, чайку согреем?

С морозного пьянящего воздуха не хотелось лезть в душный кузов. Уставшая звезда, свалившись с небосклона, цепляясь за раскинутые на фоне ночного неба ветки, обжигая их огненным хвостом, растворилась в темной бездне, так и не долетев до земли. Казалось, что она специально замедлила свой полет, чтобы я загадал желание.

– Спать, – вернул меня на землю Дмитрич, и я, не успев, поморщился от досады. – У костра вечером насидишься, а денек обещает быть трудным. Набегаешься по тайге вдоволь, так что сейчас лучше вздремнуть.

* * *

Перед вторым загоном решили немного перекусить. Хоть я и не подавал вида, но Генка, видя, что я расстроился из-за своей оплошности, подсел поближе.

– Да не переживай. С кем не бывает? Даже с бывалыми охотниками случаются казусы. Вон с тем же патриархом охоты Дмитричем, – успокаивал он меня.

– Да ладно, – не поверил я.

– Охотились мы как-то в пади Рассыпная, там старенькая, заброшенная железная дорога, – отложив тарелку, Генка покосился на Дмитрича. – В одном месте она по высокой насыпи проходит, метров на восемь возвышается над окрестностью. С одной стороны подъем покруче – по нему Дмитрич осторожненько на насыпь карабкается, чтобы посмотреть, что там, за насыпью, творится. С другой – более пологий – по нему олень поднимается. Голова оленя, с могучими ветвистыми рогами, появилась над насыпью на пару секунд раньше, и тут же с противоположной стороны, почти напротив, словно поплавок из-под воды, вынырнула голова Дмитрича. «У-у-у…» – трубно, с надрывом проревел от неожиданности олень. «А-а-а…» – истошно заорал Дмитрич, и они бросились в разные стороны. Олень в чащу, откуда пришел. Дмитрич, забыв про карабин, кубарем вниз.

Охотники, слышавшие эту историю не раз, все равно заржали.

– Да ладно, не преувеличивайте. Я на половину насыпи спустился – только тогда про карабин вспомнил, но оленя уже и след простыл, – попытался утихомирить смеющихся Дмитрич и многозначительно добавил: – Как говорится, и на старуху бывает проруха.

– А «проруха» – это что? – спросил я.

– Ну не знаю, поговорка такая, – почесал затылок Дмитрич. – Спрос, наверно?

– Да какой может быть спрос на старух?

– Ну как… Борщ сварить, носки постирать…

– «Проруха» – это давно устаревшее архаичное слово. Означает – ошибка, оплошность, досадный промах, – просветил все знающий Сашка.

Когда нас уже никто не слушал, занявшись каждый своим делом, Генка, помыв ложку и котелок, убирая их в вещмешок, сказал:

– Ты на Дмитрича не обижайся. Он хоть и с причудами, но мужик нормальный и охотник знатный. Все про зверей и их повадки знает, есть чему поучиться. Вот нас с тобой учили теории – как бесшумно передвигаться по лесу, а он на любой местности в любую погоду со спины к тебе подойдет – не услышишь и не почувствуешь. Да и стрелок отменный.

– Так чего же он тогда на «номер» не становится, а загонщиком бегает?

– Отстрелял он свое. Как сам говорит: «Я свой установленный лимит исчерпал. Внутренний голос подсказал, что все – с меня хватит, и любая жертва сверх этого лимита уже в тягость».

– Так зачем тогда он на охоту ездит?

– А вот поездишь с нами – сам поймешь. Не может он без леса. Это как наркотик – подсел, уже сложно соскочить. Но в отличие от наркотика тайга облагораживает и очищает. Ты заходишь в нее порой злой и уставший, со своими бедами, житейскими и служебными проблемами… И незаметно для тебя они растворяются, исчезают. Ты забываешь о них. Тайга забрала все твои заботы и печали, как губка впитала в себя, и ты выходишь с обновленной душой, очищенный и умиротворенный. Правда, для этого надо любить ее, знать и понимать.

После выпитой чарки водки под ароматную уху, приготовленную по рецепту Дмитрича, завязался неторопливый, степенный разговор. Как принято в любой уважающей себя мужской компании, сначала поговорили о женщинах.

– Ген, а ты новенькую продавщицу в нашем гарнизонном магазине видел? – спросил Васька.

– Ну конечно! Сегодня два раза в магазин заходил – там такая аура! – Мечтательно закатив глаза, Генка плавными движениями ладоней словно обласкал невидимую женскую фигуру. Видимо, именно так, по его мнению, должна выглядеть настоящая, будоражащая воображение аура.

– Харизма, – поправил его Сашка и будто потрогал руками что-то упругое и объемное.

Они бы еще долго обсуждали достоинства новенькой продавщицы, но, словно вспомнив, зачем мы сюда приехали, неожиданно очнулся Дмитрич:

– Так, довожу «диспозицию» на завтра.

Размахивая руками, осыпав названиями незнакомых мне хребтов и распадков, он поведал, куда мы завтра пойдем, какие загоны будем делать, кто и куда встанет на номера и кто пойдет загонщиком… Я с удивлением заметил – слушали его вполуха, вернее сказать, вообще не слушали, скорее в знак уважения доверчиво кивали головами. Поймав в моих глазах немой вопрос, Генка подмигнул:

– Он к утру все забудет, и утром будет новая «диспозиция», не имеющая ничего общего с этой.

– Зарываешь ты свой талант на службе, – растроганный Дмитрич, налив еще по стопке, совершенно искренне обратился к Генке. – Тебе бы уволиться и податься для начала бэк-вокалистом к Ирине Аллегровой. – Почему-то из всех представителей российской эстрады он предпочитал именно ее.

Видимо, эта стопочка взбудоражила Дмитрича и подтолкнула на неожиданное решение – выступить солистом. Природа немного надругалась в этом плане над Дмитричем, не наделив его ни бархатным баритоном, ни низким басом, ни лирическим тенором, но в данный момент это его ничуть не смущало. Хлопая ладонью по колену, словно печатая строевой шаг на плацу, хорошо поставленным командирским голосом он исполнил: «Заправлены в планшеты космические карты, и штурман уточняет в последний раз маршрут». Вряд ли кто-то из нас знал слова этой песни, но вслед за Дмитричем мы усердно хлопали себя по коленкам и вдохновенно орали: «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы». Затем Генка объявил заключительную неаполитанскую песню и очень душевно, с надрывом исполнил: «Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтая…» Нам, конечно, ее было не вытянуть, но вместе с Генкой мы жили эмоциями этой песни, переживали за мужика, и нам тоже хотелось сказать девушкам, чтобы они передали, донесли до своей подружки все его страдания. На этой высокой эмоциональной ноте охотники потянулись к КУНГу. Решив, что перед завтрашним днем нужно как следует выспаться, я последовал их примеру. Я уже засыпал, когда дверь открылась и вместе с потоком холодного ночного воздуха в дверном проеме нарисовался Дмитрич. Вытянутой рукой он пытался что-нибудь нащупать перед собой, но, запнувшись о порожек, со всего маху грохнулся на свернувшегося калачиком, мирно спящего на полу Ваську. Не знаю, что тому снилось, но от его вопля проснулся не только водитель в кабине, но и все звери с птицами в округе. Включив свет, обматерив и уложив спать Дмитрича, мы еще полчаса не могли угомониться, допытываясь у ошарашенного Васьки – приставал к нему Дмитрич или нет?

Снился мне олень. Нет, не тот, которого прошляпил Дмитрич, но такой же большой и красивый, с огромными ветвистыми рогами. Я даже отростки на рогах посчитал, получилось по семь на каждом. Снилось, будто теплым летним денечком сижу я на склоне сопки, прислонившись спиной к стволу уже немолодого, но еще мощного развесистого кедра. Передо мной залитая солнечным светом поляна. На ней сочная высокая трава с многочисленными вкраплениями ярких разноцветных цветочков. Птички щебечут. Воздух аж звенит от чистоты и свежести. А посреди поляны стоит он – олень этот. Карабин у меня рядышком, на расстоянии вытянутой руки, к стволу упавшего дерева прислонен. Но какое там, карабин? Подставив лицо ласковым солнечным лучам, я любуюсь голубым куполом неба, полной грудью вдыхаю аромат хвои… Я люблю всех, и мне совсем не хочется стрелять. Олень, видно, чувствуя это, неторопливо жуя траву, ехидно так поглядывая на меня, постепенно приближается. Все ближе и ближе… И вот он уже совсем рядом, а мне так хочется приподняться и обнять его за шею, и он, в порыве ответных чувств, тянется лизнуть меня в щеку теплым шершавым языком.

– Подъем, – голосом Дмитрича заорал олень.

В КУНГе включили свет.

– Уже светает. Время – деньги. Быстренько разводим костер, завтракаем и вперед! Труба зовет! – взъерошенный Дмитрич тормошил приторможенных, еще не отошедших ото сна охотников. Часы показывали начало пятого.

– Блин, какая труба? До рассвета еще больше трех часов, – послышались возмущенные голоса.

– О, что-то меня мои биологические часы подвели? – Дмитрич с удивлением взглянул на циферблат.

– Задолбали твои биочасы. Выруби их. Я будильник поставил, – проворчал Генка.

Через минуту Дмитрич уже спал безмятежным сном младенца.

Мой глубокий, уже без сновидений сон прервал Генкин будильник. Проснувшись, я еще лежал какое-то время не в силах открыть глаза. «Боже, как легко и хорошо здесь спится. Может, ну ее, эту охоту – взять, просто приехать, лечь и выспаться?» Собравшись, волевым усилием я заставил себя встать. За дверью КУНГа меня ждала плотная пелена тумана, заполнившая все пространство от продрогшей, еще не согретой солнечными лучами земли до спрятавшихся вершин сопок. Туман был настолько густым, что хотелось протянуть ладони, зачерпнуть горсть и выпить несколько глотков. Сквозь эту пелену, мягко обволакивающую кустарники и деревья, скрывающую уйму загадок и тайн, зябко съежившись от влажного прохладного воздуха, осторожно ступая по мокрым, скользким камням, я спустился к воде. Дремлющему ручейку очень не понравилось, что я лезу к нему своими ладошками, и он в отместку ущипнул меня до костей пробивающей стужей, вмиг стряхнув остатки сна. Потеснив сочную мякоть тумана, к ручью протолкнулся нахальный дымок – это неугомонный Дмитрич уже успел развести костер. Весело потрескивая, языки пламени облизывали металлический чайник, подвешенный на палке. Дождавшись, когда вода закипела, Дмитрич достал небольшую металлическую коробочку, в каких обычно хранят чай. Высыпав на ладонь, понюхав и крякнув от удовольствия, бросил горсть содержимого в чайник, и тут же от него, перебивая все остальные запахи, поплыл нежный лимонный аромат.

– Лимонник, – догадался я.

– Он самый, – кивнул Дмитрич. – Кусочки мелко нарезанных стеблей и листьев дальневосточного, или, как его еще называют, китайского, лимонника. Первейший напиток для охотника. В нем и сила, и энергия. Вот сейчас выпьешь кружечку – и будешь целый день носиться по сопкам, как молодой олень.

Вкус чая вполне соответствовал его аромату, и я, делая небольшие глотки, смаковал его изысканный душистый букет. А каким удивительно вкусным здесь, в тайге, мне показался незатейливый бутерброд – хлеб с маслом, на который я дома бы посмотрел, скривив от недовольства физиономию. Похоже, Дмитрич действительно напрочь забыл свою вчерашнюю диспозицию и, когда пили чай, стал давать новые указания.

– В Кедровую падь переедем. На мягких лапах пойдем. Васька по правому хребту, я по центру под ним. Генка по левому, Сашка под ним. Ты, молодой, – обратился он ко мне, – по ручью пойдешь, чтобы не заплутать. Как в скалы упрешься – все, конечная точка. Там встречаемся. На выстрелы не реагируй, но если услышишь двойной спаренный «бах» и тут же, через небольшую паузу, «бах» – значит, зовут, нужна помощь, идешь на них.

– Что значит на «мягких лапах»? – спросил я у Генки.

– Способ охоты такой – «скрадывание», мы его еще «свободным поиском» называем, то есть подход к зверю с использованием неровностей местности, деревьев и кустарников. Высший пилотаж в охотничьем мастерстве. На мой взгляд, самый увлекательный. Сегодня погодка как раз под него – ветерок поднимается, почва влажная, мягкая.

– А зачем куда-то переезжать? Ну пошумели мы тут, но ведь распадок большой, длинный.

– Ветер от нас по распадку дует. Зверь за версту учует. А в Кедровой как раз против ветра пойдем.

* * *

– Главное, не торопись – сделал несколько шагов, остановись, осмотрись, прислушайся. Как красться, мне тебя учить не надо, но есть нюансы. Я уже говорил, у зверя нюх и слух отменные, а вот зрение не очень, реагируют они в основном на движение. На любой шум самец замирает на 10–15 минут и внимательно смотрит в его сторону. На это время нужно замереть. Пусть у него на виду и в очень неудобной позе, и лишь когда он отвернется, можно сменить позу и двигаться дальше, – продолжал меня инструктировать Генка, пока мы ехали в Кедровую падь. – Стрелять лучше с расстояния 70–80 метров. Знаю, что ты стрелок отменный, но стрелять старайся по стоячему зверю. Стрельба по бегущему чревата подранками, а это морока. Согласно охотничьей этике подранка оставлять нельзя, а на его поиск порой уходит несколько часов. А иногда и на следующий день приходилось искать.

Здесь тумана почти не было. Лишь невесомыми рваными ватными хлопьями, запутавшимися в ветвях деревьев, висел он над небольшой речушкой. «Будто обрывки затерявшегося, непрочитанного, потерявшего свой изначальный смысл послания», – промелькнула в голове где-то услышанная фраза.

Пропахший дымом костра и кедровым хвойным ароматом, уставший, но довольный, с добычей в рюкзаке я вернулся домой. Я уже точно знал, что если не через пару недель, то пусть позднее, но обязательно, вытряхнув из головы служебные заботы, вновь отправлюсь в тайгу. А возможно, появится и новое повествование – «Особенности второй поездки на охоту».

Полонез Огинского

Лежу я, как обычно, на диване, пультом от телевизора каналы перебираю в надежде за что-нибудь интересное зацепиться. Как назло, ничего подходящего. Хотел уже с досады телек выключить, но тут натыкаюсь на получасовой фильм журналиста Бориса Соболева «Коронованные особи». Так себе фильмишко. Про конкурсы красоты. Обо всяких там грязных механизмах их финансирования и подкупа. Ничего нового. Кто же об этом не знает? Хотел уже выключить, но тут этот ехидный журналист Борис Соболев пристал к Анне Смирновой, миссис Россия, жене известного хоккеиста. Иронично так спрашивает про Агнию Барто и Самуила Маршака, а также: кто вокруг кого вертится, Земля вокруг Солнца или наоборот? Она от него, как от назойливой мухи, отмахивается, дескать: «Вы что? Я же миссис! Не спрашивайте меня о всякой ерунде». А он, провокатор, продолжает свою линию гнуть:

– Кто написал полонез Огинского? А кто вальс Грибоедова?

Вопросы простенькие, я-то их как орешки. А Анна поплыла. У меня-то, естественно, самооценка вверх полезла. Я даже от волнения подушку в сторону откинул. Сел поудобней. А на следующий день в интернете бурные обсуждения начались. Все негодуют: «Как так можно? Да чтобы этого не знать… Да чему ее учила семья и школа? И чему она своих детей научит?»

Читаю я эти возмущения, а в душу подленькая мысль закрадывается: «А вдруг и моя… ну, это… тоже не знает?» Не, про Агнию с Самуилом я спокоен. Сам слышал, как она читала детям их светлые, теплые, немножко с садистским уклоном стихи: «Зайку бросила хозяйка – под дождем остался зайка. Уронили мишку на пол. Оторвали мишке лапу. Наша Таня громко плачет: уронила в речку мячик».

Про бычка, который «идет, качается, вздыхает на ходу…» Почему качается? Не, не пьяный и не заболел. Просто «доска кончается…» Представьте бычка на доске. Не, не выдержит. Потому и вздыхает. Брус нужен. Про этого… Рассеянного, с улицы Бассейной. Про обезьянку, которую привез матрос, а она тоскует «весь вечер напролет». Ей в Африку хочется, «где чудные бананы… И нет совсем людей». И про эскимосскую собачку, которая так и не поняла: за что она сидит в клетке? С этим все понятно. А вот кто вокруг кого вертится – Земля вокруг Солнца или наоборот? За 10 лет счастливой семейной жизни мы этот вопрос как-то ни разу не обсуждали. Да нет – это она тоже знает. Сам слышал, она как-то сказала: «Я солнце, и все вокруг меня должны крутиться». А про полонез Огинского? Меня подмывает спросить, и боюсь. А вдруг не знает? Как я с ней дальше жить-то буду? Я уже и спать не могу, и аппетит потерял. И вот тут как-то она на кухне борщ варит. Я с газетой в уголочке устроился. Собрался я, значит, с духом и, не отрываясь от газеты, как бы между прочим, спрашиваю:

– Дорогая, а кто полонез Огинского написал?

Она в это время борщ пробовала. От такого подвоха даже ложку выронила. Прямо в борщ. Брызгами ошпарилась, бегает по кухне, рукой трясет, пихает ее под струю холодной воды из крана и орет:

– Послушай, ты, Огинский хренов, вари-ка борщ сам, а я пойду полонез послушаю.

Пришлось мне борщ доваривать, благо его только помешивать оставалось. Попробовал ложку достать – не получилось. Мы ее потом достали, когда борщ доели. А когда борщ доедали, жена, как бы невзначай, но с плохо скрываемым подколом:

– Дорогой, ничего, если недельку ты тут, на кухне, сам как-нибудь? Мне с Огинским и Грибоедовым основательно разобраться надо.

Я, надо признаться, только глазунью пожарить могу да картошки почистить. В армии научили. Но марку держу:

– Конечно же, милая. Что я, поесть не найду? Да и приготовить могу. Подумаешь, невидаль.

Сутки продержался на бутербродах, а тут как раз выходные. Жена прочно обосновалась перед компьютером, а я с поваренной книгой на кухне. С умным видом ее листаю, рецепт выбираю. Мне же не просто нужно картошки пожарить, а, вспоминая ехидство жены, что-нибудь такое – этакое. Дескать, знай наших. Полчаса листал этот бестселлер, теряясь в его хитросплетениях. Ничего не выбрал. И тут по НТВ, как нельзя кстати, Юлия Высоцкая вещает:

– Сегодня мы будем готовить щи с цыпленком и грибами и курицу «Джезабел».

Я как название «Джезабел» услышал, понял – это мое.

– Для этого нам необходимо: курица, цыпленок, сыр, ананас, горчица, хрен, грибы, капуста… – перечисляет Юля. Я быстренько все на стол выкладываю.

– Цыпленка для щей забрасываем в кастрюлю и, пока варится бульон, курицу режем на куски, – командует Юля.

Так, цыпленка забросил. Взялся за курицу. Выскользнула, зараза такая. Юля на экране мечется: холодильник – стол – плита. Я по кухне за курицей. Скользкая. Еле в угол загнал. Прямо там и порубил. Посолил, поперчил и на 45 минут в духовку. Тут на кухню наш пес заглянул. Маленький любимчик моей жены – вест-хайленд-уайт-терьер. Когда она готовит, он все время здесь ошивается. Из-под стола за процессом наблюдает. Вот и сейчас его принесла нелегкая. В глазах изумление: «Охренеть, у хозяина крыша поехала!» Под стол залез и с таким же, как у жены, ехидным выражением наблюдает. А это пренебрежительно-издевательское ехидство этого «козла-подкаблучника» прямо прет из-под стола. Ничего, посмотрю на ваши физиономии, когда я все сделаю. Недолго он наблюдал. Выскользнувший из рук кочан капусты, срикошетив от пола, угодил прямо по его хитрющей морде. Его как ветром сдуло. Лишь на пороге задержался: то ли у него за ухом зачесалось, то ли, адресуя мне, покрутил задней лапой у виска. А мне не до него. Мне бы за Юлей успеть: холодильник – плита – стол. Она на мелкой терке морковь трет – я стараюсь не отставать. У нее капуста тонкими полосками ложится на дощечку – у меня по всему столу и полу. Она ее легонько ножичком в кастрюлю – чик. Я тряпочкой со стола, веничком с пола и на сковороду. Пол-то у нас чистый, жена каждый день моет. Стою над плитой: капуста на сковороде жарится, морковь в бульоне варится. Блин, надо же наоборот. Вылавливаю морковь, вываливаю из сковороды капусту. Меняю местами. Пот градом, глаза от лука слезятся. Что там на экране, уже не вижу. По Юлиному голосу ориентируюсь.

– Морковь нужно пассеровать, – радостно так сообщает Юля.

«Пассеровать, это как?» – полотенцем глаза вытираю, лезу к телевизору. Мне же нужно знать, что там Юля с морковкой делает. Она, как в тумане, на экране мелькает. Морковь не разглядел, поскользнулся. Хорошо, успел сгруппироваться, не ушибся, но головой прямо в мусорное ведро угодил. Не, синяк не набил. Оно пластмассовое, да и картофельные очистки с капустой и морковью удар смягчили. А вот зрение вернулось. Да и Юля объяснила:

– На маленьком огне, помешивая.

Все понятно. Быстренько смешиваю хрен с повидлом, горчицу с ананасом и сыром… Заливаю куски курицы этим соусом и ставлю на 20 минут в духовку.

Передача закончилась, а у меня еще ничего не готово. Стою посреди кухни от пота мокрый как мышь, весь в моркови, на ушах капуста, в глазах слезы от лука. Но указанное Юлей время выждал. Есть уже не хочется. Плиту с духовкой выключил и мимо утонувшей в интернете жены к своему четвероногому другу – дивану. Только улегся, жена нарисовалась:

– Устал, дорогой? Отдохни! Сейчас я тебе хорошую музыку поставлю!

И врубает полонез Огинского. А мне уже все равно: хоть полонез Огинского, хоть вальс Грибоедова, хоть марш Мендельсона… Я все силы и эмоции там, на кухне, оставил. Лежу как бревно. Жена посмотрела и молча ушла. Навела на кухне порядок. Сало к щам ломтиками порезала. «Джезабел» до ума довела. Подождала, пока я отдохнул. Стол накрыла. Графинчик на самое видное место поставила и меня позвала. Сижу я за столом, смотрю на нее и думаю: «Ну ведь красавица же! Эх. Если бы я за “Монреаль Канадиенс” играл, я бы ей тоже корону купил. И хрен с ним, с этим полонезом Огинского».

Баба Катя

Когда в туманное стекло ко мне заглядывает юность, мне кажется, что все вернулось – все, что вернуться не могло…

Игорь Плохов

Разогнавшись под горку, Сережка, резко нажав на педали, затормозил возле сидевшей на лавочке старушки. Подняв клубы серой пыли, велосипед пошел юзом, и, только выставив ногу, Сереге с трудом удалось устоять. Роющиеся в теплом придорожном песке куры, чистящие о него свои клювы и когти, с возмущенным кудахтаньем разлетелись в разные стороны.

Уже не раз этот трюк заканчивался бороздой на песчаной с мелкими камешками сельской дороге, разорванными штанами и внушительными ссадинами на локтях и коленках. Но на этот раз обошлось.

– Что же ты так носишься-то? Шею свернешь, – добродушно покачала головой бабушка.

– Не, баба Катя. Все под контролем, – уже успевший переварить столь близкий очередной крах и довольный получившимся эффектным торможением, заверил Сережка.

– Куда так торопишься?

– В поле, отцу помогать, – придерживая велосипед за руль, Серега поглядывал на небо.

Лилово-черная, набухшая от влаги туча, повиснув над деревней, первыми редкими крупными каплями обозначила территорию, на которую в ближайшие мгновения собиралась обрушиться проливным дождем.

– Баба Катя, я у вас под навесом дождь пережду?

– Чего ж под навесом-то? Заходи в дом, молочком напою.

Срубленный еще до войны дом с резными наличниками по-прежнему, как и в былые годы, выглядел вполне добротным и ухоженным. Почти ежегодно, вооружившись кисточкой, баба Катя сама, никому не доверяя, обновляла на них узоры. Простенько, не богато, но очень чисто, опрятно, по-домашнему уютно в комнате, куда зашел Сережка: половики из нарезанных полосками разноцветных кусков материи, кружевные занавески на окнах, стол, накрытый белоснежной скатертью с цветастым орнаментом по периметру, образа в углу и запах лампадного масла вперемешку с ароматным печным теплом.

Пока баба Катя ходила за молоком, Сережка разглядывал висевшие на стене, в деревянной рамке под стеклом, старые, пожелтевшие от времени фотографии. На одной из них – сидящая на стуле молодая девушка в светлом воздушном, усыпанном цветами платье. Толстая коса, переброшенная через плечо. Озорной, непослушный завиток волос, свисающий на лоб. Радостная, очаровательная улыбка и большие, наполненные пульсирующим, светящимся счастьем глаза. Рядом, положив руку на ее плечо, стоял высокий плечистый парень с пышной копной волнистых волос.

– Баба Катя, это вы? – не отрывая взгляда от девушки на фото, спросил Сережка у вошедшей с крынкой старушки. – Какая красивая!

– Я, молодая совсем, – махнула рукой баба Катя, и едва заметная улыбка промелькнула в уголках сухих, покрытых сеткой мелких морщин губ. – Давно это было, еще до войны, в 38-м. А это – муж мой, Федя! В сентябре 37-го мы поженились, а в начале 39-го он в армию служить ушел. До этого отсрочку давали, как механизатору. А тут по весне-то призвали, и попал он как раз на войну с Финляндией. А это уже после той войны, – протерев тряпочкой стекло, баба Катя указала на фото, где Федор в солдатской форме, в лихо заломленной фуражке, с медалью и знаками на груди. – В ноябре 41-го в последний раз весточку от него получила. На Волховском фронте он воевал, без вести пропал, – рассказывая, она наливала в кружку молоко.

– Жив был бы, уже вернулся бы, ведь сорок лет прошло… – вырвалось у Сережки. Он тут же осекся, видя, как дрогнул кувшин в руках бабы Кати, выплеснув молочный сгусток мимо кружки на скатерть.

– Война была. На войне всякое могло случиться. Вон по радио рассказывали: мужчина, попав в аварию, полностью потерял память. Даже как его зовут, не помнит. Столько лет прошло, а память так и не вернулась, – и, поставив кувшин на стол, она чуть слышно произнесла: – Пока на его могилке не побываю – жив для меня Федя.

Застигнутая внезапно нахлынувшими воспоминаниями, смахнув кончиком платка набежавшую слезу, баба Катя отвернулась к окну. Там, за туманным стеклом, за мутной пеленой дождя, в запрятанном, притаившемся, только им с Федором принадлежащем пространстве таились спрессованные, словно фото в альбоме, далекие, милые сердцу мгновения. И от этого мимолетного неосторожного прикосновения легкий ветер памяти зашелестел его пожелтевшими страничками: нарвавший охапку полевых цветов, улыбающийся Федор бежит ей навстречу; а вот она протягивает крынку с холодным молоком, и он, спрыгнув с пахнущего сосновой смолой золотистого сруба, воткнув топор в лежащее поблизости бревно, жадно пьет. А молоко тоненькой струйкой по подбородку скатывается на мускулистую, покрытую капельками пота грудь.

Ну почему, судьба, ты так жестока? Одарила, высыпала сразу, не скупясь, всю припасенную радость, счастье и любовь. И… забрала так быстро, так стремительно, оставив на долгие годы ночи наедине с одиночеством; неясные, будящие, наполненные надеждой шорохи за потухшим окном; вязкую щемящую тревогу и мучительно затянувшееся ожидание. Невыплаканными слезинками дождевые капли скатывались по оконному стеклу. Мокрый, загрустивший клен прохладными ладонями гладил по нему, забирая бьющуюся тоску и боль. Федор нашел его в густой лесной чаще совсем маленьким, чуть выше колен. Среди больших, грубых, заслонивших небо и солнце деревьев он робко, с надеждой выглядывал из-за хрупкого стана матери.

– Я заберу его. Да ты не переживай. Ему там хорошо будет. Легко и просторно, – осторожно откапывая неокрепшие корешки, гладя шершавую кору матери, приговаривал Федор. И она, радостная, благодарно шелестела листвой в ответ.

По душе пришлось маленькому клену на новом месте. С пригорка, на котором возвышался дом, он восторженно смотрел на черную, жирную, отдыхающую под солнцем пашню; на зеленеющий за ней, наполненный птичьим щебетом лес; на огромное синее небо с беспечно плывущими лохматыми облаками и манящую вдаль желтую дорогу.

Украдкой, стесняясь, поглядывал клен на так понравившуюся ему озорную, с любопытством заглядывающую в хозяйское окно вишню. А она, по весне нарядившись в подвенечное платье, белоснежным манящим облаком кружилась перед ним на ветру и затем, сбросив его, дразнила сочными спелыми ягодами. Быстро подрастая, в жаркий летний день клен заслонял окно спальни от назойливых солнечных лучей и прятал скамейку в прохладной тени под густыми зелеными листьями.

Расплескавшая краски осень вылила на него ярко-желтые, и теперь уже вишня восторженно любовалась им. Обрамленный резным орнаментом конька крыши и наличников, переливаясь на солнце множеством оттенков, золотистым куполом возвышался он возле дома. А когда порывистый осенний ветер бесцеремонно срывал с них одежды – обнаженные, зябко ежась, они тянулись друг к другу, торопя зиму накрыть их белым пушистым одеялом, чтобы, забывшись в сладком сне, проснуться с первыми весенними лучами. Клен стал частью этого дома. Он прирос к нему. И они все вместе – баба Катя, дом и клен с вишней, ждали возвращения Федора.

Сколько вдов и несостоявшихся невест оставила та война? Сережка, родившийся гораздо позже, никогда не задумывался над этим. Ему казалось, что давно остыла и затихла саднящая боль. Затянулись, зарубцевались оставленные войной раны.

Та же баба Катя – невысокого роста, легкая, подвижная, с теплыми лучистыми глазами. Ее веселый, звонкий голос слышался везде: в поле на посевной или уборке урожая, на ферме, в сельсовете… Она успевала повсюду, а ведь и домашнее хозяйство требовало немало сил и времени. В деревне не хватало сильных мужских рук, и тяжелая физическая работа легла на хрупкие женские плечи, но Сережке казалось, что свалившиеся на этих женщин беды, все тяготы и невзгоды не смогли погасить в них жизнь. Он видел их поющими озорные частушки и лихо отплясывающими на свадьбах, проводах в армию, 9 Мая, да и на всех других праздниках, которые, как было принято в деревне, отмечали все вместе. Но он не замечал спрятанной в глубине глаз щемящей тоски. Не задумывался, что на смену дневным хлопотам и шумным праздникам, вместе со сгущающимися сумерками, придавливая тяжестью склепа, наваливалось одиночество. Только сейчас, в переполненной безудержной тоской и воспоминаниями комнате, он ощутил всю тяжесть совсем маленькой, но все еще тлеющей надежды. «Ей труднее всех. Тяжелее, чем тем, кто получил похоронку, кто перестал надеяться и ждать», – Сережка представил себя лежащим с открытыми глазами в пустой темной комнате. Он словно окунулся в вязкий, гнетущий, осязаемый мрак, холодным ознобом прильнувший к телу. Почувствовал, как, словно из проруби, потянуло холодом от черных окон. Услышал неистовый злобный вой ветра в печной трубе, гулкое тиканье часов и назойливый, словно бьющаяся муха, стук ветки о стекло.

Кружка, тихо звякнувшая о стол от неловкого Сережкиного движения, вывела старушку из забытья.

– Может, еще молочка? – она потянулась к кувшину.

– Не, баба Катя, спасибо! Поеду я. Вон уже и дождь закончился.

– Возьми яблочек с собой. Нонче много их народилось. Вкусные.

– Да не надо, баба Катя, спасибо!

– Возьми-возьми, в поле-то наработаешься – есть захочется.

Выбрав несколько крупных, сочных яблок, Сережка задержался в дверях:

– Баба Катя, вы это… Если что нужно помочь, скажите… Трудно одной-то…

– Справляюсь я, Сереженька. Да и люди помогают. Но ежели что нужно будет подсобить, позову, – пообещала она.

А следующей весной Сережку призвали в армию.

Прошло более двух лет. Старенький, потрепанный ПАЗик притормозил возле автобусной остановки с синенькой табличкой «Березкино – 3 км», стрелочкой указывающей на уходящую в сторону проселочную дорогу, и, натужно вздохнув, словно прощаясь с вышедшим из него солдатом, подпрыгивая на ухабах, поскрипывая и дребезжа, покатил дальше по своему маршруту.

Порывистый ветер гнал по небу хмурые тучи. Он то ослабевал, позволяя им серой заслонкой повиснуть над землей, то, словно разозлившись, расталкивал по сторонам, освобождая дорогу теплым, ласковым солнечным лучам. И они, переплетаясь, путаясь в иголках косматых сосен, срывая с них душистый смоляной аромат, разноцветными волнами прорывались к земле.

Серега, прижавшись спиной к стволу сосны, задрав вверх голову, ловил лицом эти лучи и, словно рыба, широко раскрытым ртом глотая чистый, насыщенный после недавней грозы озоном воздух, не мог насытиться, надышаться. Солнечные блики, отражаясь от высыпанного на хвою мелкого бисера дождевых капель, весело играясь, ласково прикасались к лицу.

Сколько раз там, в далеком, дышащем зноем, пыльном Афганистане, в своих мечтах и сновидениях он видел возвращение домой. Он даже родителям не смог, да и не хотел сообщать дату своего приезда. Тогда бы отец наверняка нашел машину и встречал его здесь, на автобусной остановке. А ему так хотелось не спешить. Смакуя, чуть отодвинуть, растянуть суету и радость встречи.

Еще там он загадывал и представлял, как выйдет на умытой теплой летней грозой лесной опушке и пойдет по желтой песчаной дороге среди изумрудной озими, на которой маленькими перламутровыми пятнышками сверкают капельки недавнего дождя. Праздничная, нарядная, как девичий сарафан, радуга, оттолкнувшись от леса, прочертив на небосклоне дугу, опустилась где-то за деревней.

Серега, расстегнув китель, держа в одной руке фуражку, в другой дипломат, словно не шел, а летел, парил над землею. Вот уже и поля с озимыми остались позади, а перед ним покрытый душистыми травами и цветами луг с пасущимся у кромки леса стадом. Он помнил здесь все до мельчайших подробностей и даже отсюда, издали, мог многих буренок назвать по имени. Радость встречи с родным и близким переполняла его. Вот возле дороги две любимые березки. Как часто, отдыхая в их тени, положив руки за голову, он разглядывал белые стройные стволы и ветви с яркими зелеными листочками, обрамленные нежным голубым небесным цветом. За ними молодой сосняк, дразнящий в конце лета крепкими хрустящими рыжиками и дружными смешными скользкими маслятами.

А вон за тем поворотом уже и деревня видна будет. На небе кто-то невидимый задернул серую унылую занавеску, спрятав за ней солнечную улыбку. И тут же насыщенные яркие краски погасли, потускнели, потеряв свою сочность и блеск. Все эти перемены, как невольно показалось Сережке, были связаны со стоящим на околице домом бабы Кати. Печальный, осунувшийся, с плотно закрытыми ставнями, он словно осел под тяжестью выглядывающей из-за него мрачно-свинцовой тучи.

На скамейке под поникшим кленом, дымя недорогой, но забористой сигаретой «Прима», сидел дядя Петя, один из немногих в деревне вернувшийся с той войны и доживший до этих дней.

– Здорово, Серега! С возвращением! – поприветствовал он.

– Здравствуйте, дядя Петя, – присев на скамейку, не решаясь спросить, Серега посмотрел на закрытые ставни.

– Нет больше Кати, – старик поймал его взгляд. – Схоронили на прошлой неделе. Твои-то не успели сообщить?

– Не успели, – вздохнул Сергей. – Я их просил, чтобы не слали перед дембелем писем. Долго до нас почта шла.

На лице дяди Пети, словно на срезе старого дерева с увядающей, источенной червями древесиной, покрытой густой паутиной годовых колец – множеством морщин и трещин, отражалась нелегкая, круто посоленная невзгодами жизнь. Утомленно глядя поблекшими от пережитого, от всего увиденного в ней глазами на уходящую вдаль дорогу, он словно не Сереге, а самому себе стал рассказывать:

– Почитай, уже как месяц назад известие пришло из Новгородской области: у деревни Мясной Бор ребята из поискового отряда нашли останки советского солдата. При нем медальон – гильза, заткнутая пулей, и медаль «За отвагу» старого образца, какие еще до 43-го года были. В записке-то только и смогли разобрать «…Федор… Березкино». А вот по номеру медали установили, что это он – Федя. Медаль-то он за Финскую еще получил.

Катерина сразу в дорогу засобиралась. Искала она его всю жизнь. Кому только не писала, куда только не ездила. В Ленинграде-то, когда были на съезде колхозников, время свободное выпало – все в театр, в музеи, а она меня уговорила отвезти ее на Пискаревское кладбище. Да и потом, по дороге обратно, все обелиски и памятники посетили, до самого Новгорода. И везде она присядет перед гранитной плитой, положит на нее ладони, так и сидит, молча склонив голову. Потом встанет, перекрестится, только и шепнет: «Нет его здесь». Я не выдержал, когда в райцентр приехали, говорю ей: «Погоди, пойду-ка я сам с военкомом поговорю». Военком, щеголеватый такой, подполковник, начал мне объяснять, что, мол, запросы они отправили, но результатов пока нет. «Мало, – говорю, – видать, отправили, да и не туда – раз нет».

Тут он психанул: «Да вы знаете, где служил Федор?.. Во второй ударной армии, под командованием генерала Власова. Не мне вам, фронтовику, объяснять, кем этот Власов оказался и какую армию создал…» Гляжу, Катерина аж посерела. Слово вымолвить не может. Я его за грудки взял, тряхнул как следует – заверещал гад. Еле растащили нас.

Прокашлявшись в кулак, удерживая дрожащими пальцами окурок, он неожиданно для Сережки произнес:

– Любил я ее! Ох как любил! Лет десять ждал, что она поймет – Федор уже не вернется. Сколько раз замуж звал, а она и слушать не хотела.

– А как же тетя Маша? – вырвалось у Сереги.

– А что Маша? Знала все, конечно. Разве в деревне что утаишь? Да и подружки они. Мария тоже ждала, пока я пойму, что она моя судьба. Вот так и жили: Мария меня любит, я Катериной бредил, а она все Федора ждала и ни о ком другом и думать не хотела, – и, грустно ухмыльнувшись, добавил: – Как говорит Мария: «Я самая счастливая в этой цепочке…» Похоронили Федора на нашем кладбище. Оркестр, цветы, салют. Военком речь произнес… Катерина белая как мел. Ни слезинки не проронила. Выплакала уже все. Лишь когда горсть земли на крышку гроба бросила, тихонько произнесла: «Вот ты, Феденька, и вернулся. Скоро мы снова будем вместе».

Печальный, задумчивый клен, будто поддерживая разговор, участливо шелестел листвой. Оторвавшийся от ветки лист, описав замысловатую траекторию, затерявшимся письмом опустился дяде Пете на колени. Он смолк, задумчиво вертя его в руках. Затем, словно очнувшись, уважительно посмотрел на поблескивающий рубиновой эмалью орден на солдатском кителе и нашивку за ранение:

– Вижу, вам там тоже не сладко было.

Серега только кивнул в ответ.

Проглотивший сигарету огонек, подкравшись, обжег пальцы. Втоптав носком сапога малюсенький окурок в песок, дядя Петя тут же достал новую сигарету:

– А твоя-то не дождалась. Целый год этот пижон с райцентра за ней ухлестывал. Уговаривал. А она ни в какую, но уговорил все-таки – увез.

– Да знаю я. Когда письмо от нее получил, места себе не находил. Не то чтобы смерти искал, просто все безразлично стало. Пусто на душе. На «боевые» рвался, в самое пекло лез, – теребя фуражку, Сережка задумчиво смотрел в землю. – Но не приняли меня в преисподней – обратно вытолкали.

– Видать, не время еще, – заверил дядя Петя и после паузы, взъерошив мозолистой рукой ершик седых волос, спросил: – В райцентр поедешь?

– Не, дядь Петь, не поеду, – решительно мотнул головой Серега. – Перегорело все. Улеглось. У нее теперь своя жизнь.

– Оно и правильно, – щурясь от попадающего в глаза дыма, разгоняя его рукой, подвел итог дядя Петя.

Возле соседского дома, поздоровавшись и приветливо улыбнувшись, стройная девчонка лет шестнадцати, в ситцевом цветастом платьице, из колодца доставала воду. Повинуясь легким проворным движениям, слегка поскрипывая от удовольствия, словно радуясь возможности размять онемевшие суставы, колодец-журавль извлек из таинственной глубины ведро с холодной прозрачной водой.

– Дядя Петя, это кто?

– Так Катерина же, бригадира Степаныча дочка.

– Катька? Я же ее вот такой помню, – Серега провел ладонью на уровне метра от земли.

– Так быстро они растут в эти годы, – дядя Петя с едва заметной хитринкой покосился на Серегу. – Да и ты, кроме своей Аленки, никого и не замечал.

Ведро свинцовой тяжестью клонило хрупкую трепетную фигурку к земле, и девчонка, сделав несколько шагов, перехватывала его из одной руки в другую.

– Кать, давай помогу, – попрощавшись с дядей Петей, Сережка догнал девушку.

Обернувшись, Катерина с улыбкой протянула ему ведро. Солнечный лучик, прорвавшись сквозь тучи, наполнив искрящейся радостью огромные голубые глаза, прикоснулся к косе и кокетливо свисающему на лоб локону, окрасив их в золотистый цвет. Оттолкнувшись от подрагивающей в ведре воды, задиристые, непоседливые солнечные зайчики весело летали, меняясь местами, пересекались, пронзая друг друга, будоражили, обещая счастье и обновление. «Я уже видел эти глаза, русую косу, улыбку…» – мучительное желание вспомнить цеплялось за далекие смутные, словно проступающие сквозь мелкую водную рябь, когда-то однажды увиденные и давно забытые образы.

«Там, на старенькой, припорошенной временем, выцветшей фотографии», – поворошив в дальнем уголке, подсказала память.

– Вот ты и вернулся, Сережа, – тихо шепнули Катины губы.

* * *

Примечания

1

Царандой – Министерство внутренних дел Республики Афганистан, существовавшее в период с 1978 по 1992 год (афганская милиция). – Прим. ред.

2

Бача – афганский мальчишка. – Прим. ред.

Content

Сергей Раншаков
По границам памяти. Рассказы о войне и службе

Предисловие

Проба пера

Увольнение

Возвращение домой

Дюха

Обычная служба пограничная

Орден

Электричка

Деревенские предприниматели

Конфетти

Крестик

Эхо памяти

МММ

В шестьдесят я занялся йогой…

Особенности первой поездки на охоту

Полонез Огинского

Баба Катя

Примечания