Таня Свон

Осколки нашей истории

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Таня Свон, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Плейлист

Chandelier feat. Alex Pasibe – Designer Disguise

Hello – Fame on Fire

Stranger Times – Life On Venus

The Nutcracker, Op.71, TH.14/Act 2 – No. 14a Pas de deux: Intrada. Исполнители: Симфонический оркестр Мариинского театра, Валерий Гергиев. Композитор: Пётр Ильич Чайковский

My Heart Will Go On – Future Sunsets

Oxygen – Auger

Love Will Keep Us Alive – Scorpions

My Enemy – CHVRCHES, Matt Berninger

Mercy Mirror – Within Temptation

Русская тоска – Дарья Виардо

I Don’t Mind If You Don’t Mind – Ron Pope

One Year Of Love – Queen

Пролог

Сложно оставаться наивной и нежной писательницей, когда тебя ненавидит добрая половина книжного сообщества. Алекс Шторм отняла у меня шанс быть всего лишь автором-дебютантом. Ее ложь сделала из меня воина, который каждый день отстаивает право на собственный голос и творчество.

Может, я не борюсь открыто. Больше не пытаюсь достучаться до тех, кто слепо верит не человеку, а цифрам вокруг него. Не стараюсь доказать, что моей вины в пущенных сплетнях нет.

Но я сражаюсь каждый день: со страхом перед толпой безликих хейтеров, с желанием опустить руки и сдаться, с обидой, которая засела во мне слишком глубоко.

Алекс Шторм растоптала ту доверчивую и мягкую Ангелину, которой я была. Но в местах, где ломало сильнее всего, сердце обросло броней.

Глава 1

Ноябрь

– Девочки, а где все? – Голос нашей старосты, Вероники, дрожит, когда она печальным взглядом окидывает пустые кресла за нашими с Мари спинами.

Мы с Зябликовой одновременно пожимаем плечами. Мари при этом даже глаз от экрана телефона не поднимает. Переписка с ее парнем, Андреем, явно интересует подругу куда больше, чем раздолбаи-одногруппники.

Я раздраженно смотрю на снующих туда-сюда незнакомых студентов. Зал едва не трещит по швам от того, сколько народу сюда натолкалось в преддверии выступления декана и лидеров вузовских кружков.

Такие мероприятия – магнит для активистов всех факультетов и курсов. И для массовки вроде меня… Ведь за присутствие пообещали закрыть от двух до пяти пропусков по любому предмету. Я как раз обзавелась парочкой в тот день, когда чертова Алекс Шторм перевернула мою жизнь.

– Может, еще едят в столовой? – Я устало касаюсь лба кончиками пальцев, что перепачканы синей пастой. Весь день сегодня только и делала, что писала конспекты да проверочные.

Голова гудит от усталости, но уходить пока рано. Пропуски сами себя не закроют.

– Почему они до сих пор в столовой? – Вероника швыряет сумку на кресло рядом со мной и упирает освободившуюся руку в бок. Ее черные волосы, кажется, сейчас встанут дыбом от злости. – Поганцы. Скоро все начнется, а их нет!

– Да и пофиг, – бурчит Мари и смеется невпопад. Наверное, Андрей написал что-то милое.

– Как это пофиг?! – Вероника даже притопывает от возмущения. Перекидывает длинные темные волосы за спину и с видом разъяренной гарпии принимается что-то строчить в телефоне. – У нас же план! Минимум шесть человек от группы!

– Ой, да ладно тебе. – Мари даже не смотрит на взбешенную старосту. – Тут такая толпа, никто и не заметит, что кого-то не хватает.

– Нет, так дела не делаются, Марина.

– Я Мари, – рычит подруга, пока Вероника все бурчит:

– А если нашей группе дадут какие-то особые задания? Вдруг кто-то из наших активистов занял где-то призовое место?

– Где? – выдыхаем в унисон с Мари. Обе прекрасно знаем, что за несколько месяцев учебы и мероприятий-то толком не было.

Но Вероника не слушает. Она едва сдерживает себя, чтобы не начать наворачивать круги вокруг пустых сидений, и цедит в телефон:

– Господа одногруппники! – пафосно начинает голосовое она. – Понятия не имею, где вы ошиваетесь, но собрание начнется с минуты на минуту!

На Веронику оборачивается несколько старшекурсников, но она и бровью не ведет. Продолжает отчитывать ребят в голосовом, которое они, уверена, благополучно даже не откроют.

– Ты куда? – Мари отрывает взгляд от телефона, когда я поднимаюсь с кресла.

– Не могу это слушать. Схожу в столовку, приведу ребят, пока Вероника окончательно не сошла с ума.

Через плечо киваю на старосту. Та кипит настолько, что вот-вот крышечка на черепе начнет подпрыгивать. Вероника даже не замечает, как я вместе с сумкой проскальзываю мимо и моментально теряюсь в толпе. К выходу приходится пробиваться локтями, но в награду получаю пустой коридор, полный свежего воздуха. Окно открыто настежь, а по широкому коридору гуляет уже по-зимнему колючий сквозняк. Не задерживаюсь здесь и направляюсь к лестнице.

По пути мне встречается несколько опаздывающих на собрание студентов. Они торопятся вверх, перескакивая через ступени. Это подгоняет и меня. К столовой подхожу почти бегом и, еще не переступив порог, слышу голоса одногруппников.

– Вилку, пожалуйста!

– Ваш столовый прибор, сэр!

– Что здесь происходит? – Я хмурой тучей захожу в столовую, где занят всего один стол.

Четыре моих одногруппника – неразлучная компашка – неторопливо трапезничают, пока телефон одного из них разрывается звонком. Причем вместо стандартного звука на вызов установлен венский вальс, из-за чего вся сцена выглядит еще более странной.

– О! Ангелина! – Женя чуть вилку не роняет, когда видит меня. – Тоже проголодалась?

Он тянется к стулу за соседним столом, чтобы придвинуть его для меня. Но его опережают друзья. Саша вскакивает с места, и белая салфетка, которую он подоткнул за воротник на манер слюнявчика, слетает на пол, но парень этого не замечает. Он галантно подает мне руку, поклонившись так, будто мы на балу во дворце, а не в столовке универа. Влад уже стоит за предназначенным мне стулом. Едва я сяду, он подвинет его к столу.

– Ребят, вы чего устроили тут? – отмахиваюсь от протянутой руки и задвигаю стул, на который не собираюсь садиться. – Там все начнется скоро, а вы едите? Вероника вас сама сожрет, если опоздаете!

Телефон все играет и играет. Чем дольше не принимают звонок, тем громче звучит вальс. Работницы столовой даже начинают хихикать, наблюдая за нами.

– Веронику предупреждали, что никто после коллоквиума не пойдет на собрание! – с набитым ртом жалуется Саша.

Остальные парни кивают, торопливо уплетая припозднившийся обед.

– Нам даже время на нормальный перекус не дали, – осушив стакан с компотом, соглашается Влад. – Подумаешь, чуть-чуть опоздаем!

– Ты это Веронике скажи, когда поднимемся, – не удосужившись прожевать котлету, влезает в спор Женя. – Если мы и правда опоздаем, она нас порвет…

Венский вальс затихает, но теперь вибрировать начинает уже мой телефон.

– И меня порвут вместе с вами, – выдыхаю я, уже готовясь увидеть имя старосты на экране, но…

«Ангелина, добрый день! Тираж „Магического дебюта“ отпечатан. Если хотите забрать ваши авторские экземпляры, можете прийти в издательство. Адрес указала ниже. Заодно обсудим стратегию продвижения в сложившейся ситуации. С уважением, Татьяна».

– Ну? Что там?

Парни, заметив, как переменилось мое лицо, мигом забывают о еде. Вскакивают со стульев, хватают рюкзаки, но никуда не идут. Ждут моего ответа. Насколько разгневана староста?

– Идите наверх. Я приду позже, – говорю я и отхожу к окну, чтобы скрыть выражение лица. Губы дрожат от улыбки, а я – от волнения.

Тираж отпечатан, а это значит только одно – скоро «Магический дебют» разъедется по магазинам и читателям. Именно сейчас станет ясно, насколько отразится на мне выходка Алекс Шторм.

– Ангелина! Ты не опоздаешь?

– Опоздаю, – говорю, даже не обернувшись. – Передайте Веронике, ладно?

Они уходят. Голоса парней становятся все дальше и тише, но я все равно разбираю шутки про то, что даже девчонки не готовы голодными торчать на скучных собраниях. Они смеются, а я, несмотря на голод, думаю вовсе не о еде.

Делаю скрин экрана и отправляю его человеку, которому в последнее время доверяю гораздо большее, нежели секреты и переживания. Я доверяю ему целиком и полностью, без остатка.

И сейчас мне, как никогда, важна его поддержка.

Сообщение от Фила приходит спустя минуту. Гляжу в окошко нашего чата и чувствую, как все страхи тают.

Фил, 17:03

Если хочешь пойти, я буду с тобой

* * *

Изо рта вырываются клубки пара, пока бегу к остановке. Заглушая подскочивший до предела пульс и уведомления о сообщениях от старосты, в наушниках играет музыка. Издалека вижу, что Фил уже ждет меня. Стоит под только-только вспыхнувшим фонарем и смотрит в мою сторону.

Мы останавливаемся по разные стороны дороги и машем друг другу, широко улыбаясь. Человечек на светофоре упрямо горит красным, и я некстати думаю о том, что наверняка мое лицо сейчас такого же помидорного оттенка. Из-за бега, из-за мороза. Из-за Фила.

Он – моя радость. Благодаря ему в эти тяжелые месяцы я все еще нахожу силы сражаться.

Он – моя боль. Я обещала быть рядом и помогать, но пока способна лишь на первое.

Замечаю, как взгляд Фила отрывается от меня и скользит по сумке женщины, что остановилась у дороги перед ним. Тревога, которая с того сентябрьского семейного ужина стала моей верной спутницей, темным облаком накрывает прочие чувства.

Мне достаточно одного мрачного и сосредоточенного взгляда Фила, чтобы угадать его мысли.

Если бы я опоздала, если бы он был здесь один, то не стал бы сдерживаться. Фил бы украл то, что притянуло его внимание. Что там? Телефон? Какое-то украшение или кошелек? Щурюсь, но не могу разглядеть.

Светофор загорается зеленым, но навстречу своему парню шагаю уже не так резво. Как бы я ни обожала Фила, как бы ни билось мое сердце рядом с ним, мне все еще сложно принять – долгов у него больше, чем мы двое когда-либо сможем заработать.

Я понимаю Фила, но не могу смириться с собственной беспомощностью и его методами.

Хотелось бы взять его за руку и спокойно сказать: «Давай решим эту проблему вместе?» Но жизнь уже дала мне пощечину – я ничего не могу.

Крошечной стипендии хватает только на обеды между парами и проезд до учебы. Работать в кафе не успеваю из-за универа. Деньги с книг? Ха! Тираж нужно распродать, чтобы что-то получить, а чтобы распродать – нужно вложиться в рекламу. А воровать, как Фил… Не смогу, не стану. Да и он не позволит.

Замкнутый круг.

С каждым шагом, что делает меня ближе к Филу, я вновь проживаю знакомые чувства. Страх, тревога, отчаяние. Я просто оправдываю Фила и его воровство или у него действительно нет иного пути? Могу ли, глядя ему в глаза, говорить, как дорожу им, хотя на самом деле каждое утро просыпаюсь с надеждой – скоро этот кошмар кончится, и мы заживем спокойно. Как нормальные люди.

Заслуживаю ли быть рядом с ним, когда любви во мне столько же, сколько и страха?

Я каждый день твержу, что понимаю – иначе нельзя – и верю в лучшее. Но правда в том, что я боюсь. За Фила, потому что он рискует каждый день. За нас, потому что, если однажды Фил оступится и его поймают, всему придет конец. И за себя, потому что знаю – эти отношения в конечном итоге меня уничтожат.

– Ангел, – меня обнимают его руки и запах кофе.

Едва прячу лицо на груди Фила, натянутая улыбка сползает с губ. Я бы хотела чувствовать рядом со своим парнем то, что испытывают в обычных, нормальных отношениях: спокойствие, умиротворение и уют. Но вместо этого меня душит постоянное напряжение, точно пытаюсь удержать в руках кусочек скользкого мыла.

Отношения с Филом, который в любой момент может исчезнуть из моей жизни, – как хождение по лезвию ножа. Сомнения – словно злой ветер, что хочет сбросить меня в неизвестность. Развилок нет, а обратный путь принесет столько же боли, сколько и прогулка до острия.

После того как я убедила Фила, что, несмотря ни на что, хочу быть с ним, мы ввели два важных правила.

Первое: Фил никогда не будет воровать, если я рядом. Это обезопасит меня и физически, и морально. Ведь что бы я ни говорила, мы оба прекрасно понимаем: для меня все это – слишком.

Фил был чертовски прав, когда дал мне время на раздумья о нас. Я была ужасно глупа, когда решила, что принять правду будет проще, чем это оказалось на самом деле.

Я не жалею о решении остаться с Филом, но теперь каждый день отвоевываю шанс на наше счастье у собственных страхов и сомнений.

И второе, до скрежета зубов раздражающее правило: я ни при каких обстоятельствах не расспрашиваю Фила о его делах и прошлом. И что бы ни говорил Фил, я все же надеюсь, что однажды мы сотрем это условие, а все опасения обратятся в пыль.

«Ангелина, я не хочу говорить о прошлом. Это слишком больно», – я могу понять. Но «Ангелина, я не могу рассказать о своем „бизнесе“, это слишком опасно» – вызывает во мне лишь раздражение.

Когда мы только вводили эти правила, даже случилась небольшая ссора. Фил поставил меня перед выбором: я либо принимаю эти простые условия, либо нам лучше расстаться.

Мое «я хочу знать» проиграло его «я хочу тебя защитить», и я сдалась.

Мари и раньше не принимала моей симпатии к Филу, но теперь, если подруга узнает, что я встречаюсь с ним, находясь в сладком неведении ни о прошлом, ни о настоящем своего парня… Мне точно не жить.

– Ты уверена, что хочешь этого? – спрашивает Фил, и я резко отстраняюсь.

На миг в голове искрой пробегает мысль: «Он сумел почувствовать, о чем я думаю?» Но потом Фил показывает экран телефона, где открыт мой скрин переписки с редактором.

– Ты точно готова поехать в издательство?

– Хочу увидеть свои книги, – в груди шевелится теплое чувство. Предвкушение.

Я столько старалась, столько ждала, когда смогу на кончиках пальцев ощутить плоды своего труда! Ничто не сможет омрачить этот момент.

– Не боишься? – Фил кладет ладони на мои плечи и наклоняется, чтобы заглянуть в глаза. Его взгляд такой теплый, открытый и проникает в самое сердце.

Качаю головой, не испытывая ни толики страха. Небольшое волнение ускоряет пульс, но на этом все.

После того вечера, когда я нашла Фила избитым в подвале, мой страх изменился. Он превратился в огромного жуткого монстра, который, однако, умеет ждать. Чудище больше не показывается по пустякам. Оно знает, что настоящий ужас – редкая добыча.

Мы подходим к остановке, но не ныряем под козырек, где уже полно людей. Снег редкими хлопьями кружится в воздухе и оседает на волосах. На моих, светлых, снежинки почти не видны, но на шоколадных и волнистых локонах Фила они выделяются крошечными бусинками.

– Где твоя шапка, Фил? – Я привстаю на носочки и натягиваю ему на макушку капюшон темной куртки.

Фил тут же подхватывает меня за талию и прижимает к себе, отрывая от земли. Я звонко смеюсь и по-детски болтаю ногами.

– Эй! Это не ответ!

Меня подмывает куснуть его за шею, которая выглядывает из-под воротника. Моя голова как раз очень кстати лежит на плече Фила, но я сдерживаюсь. Вокруг полно людей! Да и как Фил отреагирует, если зайду так далеко? Мы встречаемся не слишком давно. Даже объятия вызывают во мне трепет, не говоря уже о поцелуях…

Смущение сжигает нервные окончания каждый раз, когда Фил говорит что-то ласковое или, как сейчас, открыто демонстрирует свои чувства. Я просто не смогу его укусить!

– И шарфа нет, – бурчу вместо этого я и хлопаю его по плечу, таким образом прося поставить меня на землю.

– Забыл в «Чао», – Фил поправляет капюшон и отворачивается. Делает вид, что высматривает трамвай, но я все равно успеваю заметить легкий румянец на скулах, который мой парень пытается скрыть. – Ты написала как раз, когда моя смена подошла к концу. Схватил рюкзак и куртку и пошел. Забыл, что выложил шапку…

– Фил?

Он смотрит на дорогу, а я – на него. Фил не поворачивается ко мне, потому что по голосу слышит – я спрошу что-то, что ему не слишком понравится.

– Тебе сейчас хватает денег?

Он кивает, но я вижу, как дергается его кадык.

– Фил… Я знаю, что помощница из меня так себе, но просто хочу напомнить…

– О! Наш трамвай!

Фил хватает меня за руку и тянет к приближающемуся трамваю. Поджимаю губы и следую за ним. Мы занимаем наши любимые места в конце салона. Повезло, в набитом транспорте они как раз пустовали. Вижу, как Фил вынимает телефон и наушники, но не позволяю ему сбежать, спрятавшись в музыке.

– Если что-то пойдет не так, мы всегда можем продать то платье, которое ты мне подарил, и приставку Паши.

– Это был подарок на его день рождения.

Я красноречиво выгибаю брови. Не хочу вслух напоминать о том, на какие деньги эти подарки были куплены.

– Я справляюсь. – Фил, будто забыв, что вокруг нас полно людей, касается моей щеки. Теперь она горит не только от холода, который царит за окном. – Но спасибо, Ангел. Я ценю твое желание помочь мне.

«Спасти, – поправляю мысленно. – Помогать уже поздно».

Его пальцы поглаживают мое лицо, а в темных глазах загадки переплетаются с обещаниями. В них сквозит то самое вечное «но», которое мешает мне быть по-настоящему счастливой.

Фил замечательный. Он добрый, милый и отзывчивый. Но он вор.

Он сделает для меня все и даже больше. Но ни за что не расскажет о том, на кого на самом деле работает. Не поделится, чьи люди тогда избили его в подвале и навесили новый долг.

«Грузчик». «Торговля». «Бизнес».

Ложь. Вранье!

В глубине души, наверное, я с самого начала знала, что кроется за этим безобидным прикрытием. Но боялась узнать наверняка и понять, что мои опасения подтвердились.

Быть с Филом – значит жить в иллюзии с осознанием, что та неизбежно растворится. И то, что я увижу под рассеявшимся мороком, разделит мою жизнь на «до» и «после».

Стоят ли мои чувства того?

Пальцы Фила соскальзывают с моей кожи, когда подаюсь вперед и кладу голову на его плечо. Фил трется щекой о мою макушку, даже не догадываясь, что творится в моих мыслях.

Стыдно…

Я так отчаянно кричала о чувствах, о том, что не отвернусь от Фила. Но теперь, кажется, не заслуживаю его тепла. Я слишком слаба. Мириться с совестью, бороться с тревогой, каждый день убеждать себя, что хороший конец возможен, – тяжело.

Но я благодарна Филу за то, что он не сажает меня на эмоциональные качели и не пытается жонглировать чувствами, намекая на расставание. Даже сейчас, когда меня плющит от противоречивых эмоций, я не хочу расставаться с ним. И я рада, что Фил уважает мой выбор и не подвергает решение быть с ним сомнениям.

«Не смей решать за меня, что будет лучше», – так я сказала в вечер нашего первого поцелуя. Так же я думаю и сейчас.

Быть с Филом тяжело. Но это мой выбор, и я готова нести за него ответственность.

Мы быстро доезжаем до центра и приходим к издательству, когда до закрытия остается меньше получаса. Я делаю фотографию стенда перед входом, где крупно написано «Издательство „ЗНАК“», и скрепя сердце выкладываю в свои соцсети с подписью: «Угадайте, где я и зачем?» В конце ставлю ухмыляющийся смайлик и публикую снимок. Просмотры появляются тут же и с каждой секундой только растут.

– Вот это да, – присвистывает Фил, на ходу заглядывая в мой телефон. – Уже и комменты есть?

– Внимательная, но не всегда лояльная аудитория шла в подарок вместе с подставой Алекс, – бесцветно отзываюсь я, когда мы проходим через раздвинувшиеся стеклянные двери.

У турникета нас тормозит охранник. Пропуска ни у меня, ни, тем более, у Фила нет, поэтому я отправляю Татьяне сообщение – мы на месте! Затем мы занимаем один из диванчиков в холле и ждем.

Не сказать, что я боюсь, но волнение перед первой встречей все равно есть. Я даже не замечаю, как нервно притопываю ногой, пока Фил не кладет одну руку мне на коленку, а второй не забирает мой телефон.

– Вообще-то я читала комменты, – пытаюсь, чтобы в голосе звучали хотя бы слабые нотки недовольства, но у меня не выходит. Мягкая улыбка Фила – разрушительное оружие против моего плохого настроения и тревог.

– И что писали?

– Как всегда, что я дрянь и не заслуживаю быть изданной. Что они надеются, я пришла в издательство разорвать контракт.

Фил тяжело выдыхает и откидывается на спинку дивана. Капюшон сползает, открывая пребывающие в полном беспорядке кофейные волосы. Не слишком короткие, но и не такие длинные, чтобы спускаться хотя бы до середины шеи.

Заглядываюсь на него, а потом на мгновение перестаю дышать, когда Фил приоткрывает веки и ловит мой взор.

– Тебе стоит закрыть комментарии. Весь этот негатив…

– Не закрою. У меня есть подписчики, которые, несмотря на все случившееся, все равно верят мне, а не Алекс. Их не так много, но я ценю каждый их коммент.

– Боишься, что, перекрыв возможность писать тебе, лишишься ощущения поддержки?

В его голосе нет обиды, и я рада, что Филу не нужно пояснять, как важна обратная связь твоей аудитории. Я знаю, что он рядом, что поддержит на любом пути. Но это другое.

– Лина? Лина Ринг?

В холл выходит девушка с коротко стриженными светлыми волосами. Брюки клеш подчеркивают тонкие бедра и узкую талию. С ними контрастирует белая оверсайз-рубашка, заправленная за кожаный пояс. Со своими большими голубыми глазами и мелкими чертами лица Татьяна похожа на пикси. А когда она вдруг улыбается мне, сходство с феей только усиливается.

– Здравствуйте! – Я подскакиваю с дивана, точно школьница перед вошедшим учителем.

Не оборачиваясь, слышу, как за моей спиной встает и Фил. Подтверждение тому вижу по взгляду Татьяны, который на несколько секунд устремляется чуть выше моего плеча.

– Ангелина, рада, что ты пришла! – Татьяна жестом указывает на диван, с которого мы только-только встали, а сама опускается на соседнее кресло.

На журнальный столик, в который едва не упираются коленки длинноногого Фила, редактор ставит пакет. Сквозь матовый пластик просматриваются очертания стопки книг. У меня руки чешутся заглянуть внутрь, но боюсь, что это будет невежливо. К тому же Татьяна продолжает говорить:

– Обычно мы приглашаем авторов подняться в отдел. Мы любим знакомиться с писателями, которых выпускаем, но…

Она заминается, а я понятливо киваю и отвожу глаза:

– Знаю.

Краем глаза вижу, как на пару мгновений Татьяна замирает, а потом, спохватившись, подается вперед и участливо касается моей руки:

– Нет-нет! Дело не в тебе! Просто рабочий день вот-вот кончится, многие уже собираются домой.

– А. Да, разумеется.

Несмотря на улыбку Татьяны и ее мягкую интонацию, мне некомфортно. Все какое-то натянутое. Фразы Татьяны, ее поведение – просто вежливость, за которой прячется недосказанность.

Она ведь даже не предложила мне взглянуть на книги. Спрятала их в непрозрачный пакет как нечто постыдное и без слов поставила передо мной. А ведь это дебютная книга! Первый важный шаг в литературном мире. Неужели это недостойно хотя бы простого «поздравляю»?

– Татьяна, – глядя на пакет с книгами, говорю я, – скажите, что у «Дебюта» по предзаказам?

Редактор удобнее усаживается в кресле. Хотя, наверное, это способ выиграть побольше времени на раздумья.

– Лучше, чем мы ожидали в свете последних событий.

Расплывчатый ответ, однако рождает во мне слабую надежду. Лживые слухи не могут похоронить весь тираж! У меня еще есть шанс побороться за продажи!

– К слову, многие блогеры не отменили свою заявку на «Магический дебют». Они все еще хотят получить книгу на обзор, – чуть более живо делится редактор, и я даже в изумлении приоткрываю рот.

Вот это действительно неожиданный поворот!

– Но советую не расслабляться, Лина. Обзоры могут быть и негативными, – поджимает губы Татьяна, но я не успеваю подхватить ее тревожное настроение.

Фил оказывается куда менее терпеливым, нежели я. Устав молча следить за нашей беседой, он первый тянется к пакету и достает из него книгу.

Мою. Бумажную. Книгу.

– Вау, – только и выдыхает он, рассматривая яркий арт на обложке и блеск фольги на названии.

Без слов протягиваю руки, и Фил вкладывает пухлый томик в мои ладони, точно хрупкое новорожденное дитя. Чувствую на себе его взгляд и взгляд Татьяны. Фил смотрит с нежностью, а Татьяна с интересом, который бы смутил в другой ситуации. Но сейчас мне все равно.

– Не верится, что держу ее в руках…

Голос дрожит. Внутри все переворачивается от эмоций, которые похожи на цветы: яркие, красивые, но дикие и буйные. Их так много, что, заполняя собой грудную клетку, они мешают дышать.

– Ей бы понравилось.

Только на эти слова хватает воздуха. Потом я прикусываю дрожащую губу и концентрируюсь на сердцебиении, чтобы случайно не заплакать.

Держать в руках книгу, посвященную бабушке, – все равно что разом пережить всю радость и всю боль, что связаны с ней. Я будто снова смотрю на улыбку бабушки. Снова стою у ее надгробия.

Фил притягивает меня к себе за секунду до того, как слезы все-таки срываются с ресниц. Он прячет мое лицо на своей груди, и я безумно благодарна ему за это.

Не хочу, чтобы Татьяна видела мои слезы. Она бы никогда не поняла их.

– Что ж, – судя по голосу, редактор явно смущена тем, что только что случилось. – Вы очень милые, ребята, – я буквально слышу ее смущенную улыбку. – Не думали использовать это в продвижении книги?

Фил отпускает меня, когда утираю слезы. Несколько влажных пятнышек остается на его футболке, но их он тут же прячет, запахнув куртку.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю собранно.

Горжусь собой. Голос уже совсем не дрожит, и в глазах – ни слезинки. Только пальцы до боли на подушечках сжимают книгу.

– Сейчас много каналов для продвижения. Видео – мощный инструмент. Тем более вы внешне очень похожи на героев «Дебюта». – Татьяна по очереди глядит то на меня, то на Фила. – Можно снять эстетичные ролики по мотивам книги. Аудитории зайдет, учитывая очевидный всплеск внимания к тебе, Лина.

– Всплеск? – хмурюсь я.

Если она имеет в виду наплыв хейтеров, то это не то внимание, которому стоит радоваться. Любое мое действие непременно осуждают. Поэтому следовать совету редактора и выкладывать видео со мной и Филом не хочу. Я готова терпеть выпады в свой адрес, но, если засвечу Фила, он станет отхватывать яда не меньше.

Даже если ему плевать и он согласен на такой шаг, то я – нет.

– Черный пиар – ненадежный помощник. Но все сложилось как сложилось, – пожимает плечами мой редактор. Затем она элегантно закидывает ногу на ногу и наклоняется ко мне. Понизив голос, Татьяна говорит: – Лина, за тобой следят многие.

Она замечает, как я морщусь, будто на свежую рану попал лимонный сок, и добавляет:

– Да, такое внимание тебе неприятно, но относись ко всему философски. Ненависть лучше равнодушия. У тебя есть шанс склонить хейтеров на свою сторону, сделать их своими читателями. Заинтересуй их. Покажи, что влезать в скандалы – не единственное твое умение.

– Я не…

«…влезаю в скандалы! Меня втянули!» – не успеваю договорить я. Фил сжимает мою руку, без слов намекая, что сейчас не время для споров.

Слушай и запоминай, Лина.

– Ссоры и громкие выпады всегда привлекают много внимания. За чужими проблемами наблюдать интересно и безопасно. Но помни, такие шаги дают мощный, но короткий выхлоп. Или, что еще хуже, вызывают привыкание аудитории, которой становится нужен только очередной инфоповод. Перестаешь влезать в разборки? О тебе мигом забывают.

– Это не мой путь.

– Надеюсь, что так, Лина. Но докажи это. Докажи не только мне и издательству, но и аудитории. Всем, кто следит сейчас за каждым твоим шагом.

– Они ждут, что я оступлюсь.

– Если сделаешь все правильно, хейтеры станут союзниками.

– Но как? Предлагаете помириться с блогерами? Снова скажете извиняться перед Алекс Шторм?

Татьяна медленно поднимается с кресла, глядит на меня сверху вниз и произносит:

– Не знаю. Но твоя ситуация хоть и трудная, но далеко не безвыходная. Судьба издания следующей рукописи зависит от тебя. Постарайся не рубить сплеча. Думай, и только потом делай ход.

Я встаю, желая продолжить волнующую меня беседу, но разговор, как и рабочий день, окончен. Татьяна мягко улыбается и, прежде чем уйти, едва слышно хлопает в ладоши:

– Кстати, поздравляю с выходом книги, Лина! Это по-настоящему громкий дебют.

Глава 2

– Это нужно отметить. – Фил поднимает пакет с книгами и заговорщически подмигивает мне.

Не спешу улыбаться в ответ, как и не тороплюсь напоминать – он по уши в долгах. О посиделках в кафе лучше забыть. Торговых центров, чтобы прогуляться в тепле, поблизости в моем районе нет. А слоняться по улице в ноябрьский холод я не готова.

– Холодновато для прогулок, – с неподдельной досадой выдыхаю я.

– Мы не будем торчать на улице. – Фил обгоняет меня и начинает шагать передо мной спиной вперед. Глядя в глаза, просит: – Соглашайся, Ангел!

– На что? – не могу сдержать улыбку, но хочу сохранить серьезный тон. Отвожу взгляд вверх и, наблюдая за тем, как в свете фонаря танцуют редкие снежинки, напоминаю: – Ты даже не сказал, куда меня зовешь!

Фил останавливается, но я замечаю это слишком поздно. Врезаюсь в его грудь и оказываюсь заключена в крепкие объятия.

– Не отпущу, пока не согласишься.

Я слышу, что он шутит. Чувствую, как от щеки, которой Фил коснулся дыханием, мурашки бегут вниз к шее – искры Млечного Пути. Я так хочу побыть с ним наедине, но боюсь принять приглашение. Одна только мысль о том, чтобы сдаться, воскрешает в памяти ужасные картины: темный подвал, полуживой Фил и кровь на его смуглой коже.

– Не могу.

– Почему? Родители снова злятся, что ты встречаешься со мной?

– Они постоянно злятся. – Я выбираюсь из объятий Фила и хмуро отворачиваюсь к заснеженным клумбам у магазина садоводства. Летом здесь цвели пионы и кусты роз, теперь же об этом напоминают только голые ветви и камни, которыми огорожен небольшой сад. – Но я ясно дала родителям понять, что свое решение не изменю.

В горле пересыхает, едва вспоминаю, сколько ссор довелось пережить за последние пару месяцев. И тем больнее осознавать – собственный выбор вселяет радости столько же, сколько и страха.

– Тогда в чем дело? У тебя много домашки? Ты расстроилась из-за встречи с редактором? Она что-то не то сказала? Или я…

– Фил.

Он умолкает, когда пронзаю его умоляющим взглядом.

«Не заставляй напоминать об этом вслух».

Мимо проходят люди, проносятся автобусы, забитые пассажирами. Густой вечер вытягивает из ноябрьского дня последнее солнце, но какой-то его осколок все еще живет в Филе.

В его глазах столько света! Я хочу поцеловать его прямо здесь, посреди многолюдной улицы. Но едва делаю шаг, Фил просит:

– Скажи мне.

Мягкий тон, проникающий в самые темные уголки души, рвет ее на клочки. Я знаю, что правда причинит ему боль, и потому молчу.

– Ангелина. Ты моя девушка, – выдыхает он вместе с облачком пара, а затем нежно берет меня за руку. Так осторожно, будто я хрупкая фарфоровая кукла. – Но как я могу услышать тебя и понять, если продолжишь молчать? Ты ведь этого хотела – решать все проблемы вместе. Так скажи мне, что тебя беспокоит? Мы разберемся. Вместе.

Вот почему я с ним.

Вот почему выбрала Фила, несмотря на его темное прошлое и пугающее настоящее.

Я могу сомневаться в себе, в своих поступках и решениях. Но в том, что Фил действительно дорожит мной, в его чувствах ко мне, я не усомнилась ни разу, ни на миг.

– Нам нужно экономить деньги, – выдаю, не глядя ему в глаза. Не хочу видеть, как солнце в кофейных озерах становится чуть тусклее. – Твои долги…

– Все под контролем. Я успеваю… заработать.

Поджимаю губы, но никак не комментирую последнее слово.

– А если они потребуют выплатить деньги раньше срока? Или повысят ставки? Они играют по собственным правилам, не забывай.

«Они». Только так и могу называть тех, кто портит Филу жизнь, ведь ничего об этих людях не знаю. Спросить нельзя – нарушу наше правило и испорчу Филу настроение, а ответов все равно не добьюсь.

– Ты уже выплатил долг брата. Они потребовали еще. Где гарантия, что не появится новых ненормальных условий? Сжатые сроки, больший процент? Я не хочу, чтобы ты рисковал из-за ерунды. Мне не нужны прогулки в кафе или кино. Быть уверенной, что ты в порядке и в безопасности, – вот что мне сейчас важно.

– Но ведь это не жизнь вовсе. Вечный страх и ограничения – не то, что я хочу тебе дать.

С ним бесполезно спорить. Человек, который ворует, чтобы закрыть долги, а потом, не расплатившись по счетам, дарит дорогущие подарки, и не мог ответить иначе.

– Давай закроем эту тему, ладно? – Я легонько касаюсь его щеки и мягко поглаживаю. Прохожусь большим пальцем под выступающей скулой и веду линию вниз по краю четко очерченной челюсти.

Когда хочу отнять руку, Фил вдруг ловит ее и несильно, но настойчиво сжимает.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива со мной. Не отнимай у меня шанс радовать тебя.

Ох, Фил… По-настоящему счастлива я стану в тот день, когда ты оставишь в прошлом все, что преследует тебя наяву, а меня – в кошмарах.

– Клянусь, что этим вечером мы не потратим ни копейки, но он пройдет шикарно. Никаких прогулок по холоду. Никаких скитаний по торговым центрам. Только ты, я и кофе.

– Пойдем в «Чао»?

– Да. Работникам полагается несколько бесплатных напитков в месяц. Я свой лимит еще не исчерпал, так что угощаю.

Не могу сдержать нервный смешок. Удрученно опускаю голову и прикусываю губу.

Я такая дурочка. Устроила разборки на пустом месте, испортила нам обоим настроение. Мне действительно стоит научиться расслабляться и плыть по течению.

– Ну так что? Ты не против?

– Нет, Фил. Конечно, нет.

* * *

Через несколько месяцев после моего увольнения в «Чао-какао» наконец-то обустроили нормальную комнату для сотрудников. Завал в тесной каморке разгребли, и теперь здесь поместились шкафчик для личных вещей и даже небольшой диван. На нем-то я и расположилась в ожидании Фила.

Его смена давно кончилась, за кассой сейчас работает другой парень. Однако Фил хочет сделать напитки для нас самостоятельно. Он уходит в зал, а я остаюсь в комнате персонала. Снимаю теплую одежду, убираю в сторонку рюкзак и достаю из пакета «Магический дебют». Все еще не верится, что это реально…

Делаю быструю фотку книги и заливаю в свой профиль, заранее зная, как отреагирует аудитория. И действительно, уведомления в равной степени затапливают и позитивные и негативные реакции.

Губы искривляются в ухмылке. Как же предсказуемо… Все эти люди, которые пытаются испортить мне жизнь, – просто армия ведомых. Наверное, мне даже жаль Алекс, если ее аудитория действительно такая.

Экран перекрывает окошко – входящий вызов от Мари. С чего бы подруге мне звонить? Случилось что-то серьезное?

– Какого черта твои подписчики видят новорожденную книгу раньше, чем я?! – взвинченно тараторит Мари. – И вообще, это я тебя научила вести профиль, я помогла выбраться из интровертной тени! И вот чем ты мне за это платишь? Даже сообщения не читаешь!

Не видя ее лица, сложно понять, шутит Мари или действительно мой косяк настолько ее задел.

– Тебе нет оправданий. Ты в курсе?

– Да, конечно, – протягиваю с вялой улыбкой, потому что знаю – подруга права как никогда.

Еще полгода назад я бы, не раздумывая, написала первым делом ей. Хотя нет. Мне бы даже писать ей не пришлось, ведь мы бы отправились в издательство вместе. Но теперь у меня есть Фил, а у Мари – неизменная неприязнь к моему парню.

– Ты ходила в издательство одна? – понижает голос Мари, и я понимаю – это главный вопрос. Вот ради чего она звонит.

Знаю, что правда ее расстроит, но соврать подруге не могу. И без того утаиваю от нее достаточно. Если это как-то всплывет, нашей дружбе придется несладко…

– С Филом. Он встретил меня после учебы.

– М-м, – с явным недовольством хмыкает подруга. – Ты хотела сказать, после собрания, с которого ты сбежала? Пропуски теперь на халяву тебе никто не закроет. Вероника, поди, отметила, что тебя не было.

– Ничего страшного. Я знала, что так будет.

– А сейчас ты где? Дома? Домашки на завтра целую гору задали. Давай сверим химию?

Дверь открывается, и в комнату заходит Фил. Он улыбается мне и протягивает стаканчик с горячим напитком.

Не хочу врать Мари… Но и слушать ее недовольства тоже не желаю.

– Давай поговорим позже? Я напишу, как освобожусь.

– Эй! Геля! Не смей класть труб…

Поздно. Я нажимаю на красную кнопку, и звонок обрывается.

Стискиваю телефон в руках так, что пластиковый чехол на нем едва слышно хрустит. Но когда Фил прижимается к моему виску лбом, все тревоги становятся нечетким мутным пятном. Точно туча на далеком горизонте.

– Все в порядке?

– Теперь да.

Обеими руками держу стакан, но не подношу его к губам. Тесную комнату заполняет запах кофе и геля для душа Фила – грейпфрут и кардамон. Я поворачиваю голову, и кончики наших носов соприкасаются. Фил приглушенно смеется и, прикрыв веки, трется своим носом о мой.

– Что ты делаешь? – Я тоже начинаю смеяться, но отстраняться не спешу.

– Показываю свои чувства к тебе.

– Это очень странный способ.

– Только для тех, кто не смотрел «101 далматинца».

– Еще один мультфильм, который я не видела, но посмотрю благодаря тебе.

Глаза Фила изумленно распахиваются.

– Ты не смотрела его? Серьезно?!

– Ну прости, – дурашливо пожимаю плечами. – Надеюсь, ты не бросишь меня из-за такой мелочи?

Улыбка гаснет на его лице. Фил отстраняется и наклоняет голову, глядя на меня с тоской и… огорчением?

– Выкинь эту ерунду из головы. Я ни за что не брошу тебя, Ангел. И то, что ты чего-то не знаешь… Не страшно. Я покажу тебе то, чего ты раньше не видела. А новому будем учиться вместе.

От меня не укрывается, как внимательно он смотрит на меня. Как тяжело сглатывает, прежде чем наклониться за поцелуем. Как нерешительно касается моей оголенной шеи, которую щекочут выбившиеся из хвоста светлые волоски.

– Новому? – шепчу ему в губы. – Чему ты хочешь меня научить, Фил?

Кончики пальцев проходятся от верхушки его уха к мочке, а затем я запускаю их в шоколадные волосы. Фил закрывает глаза и льнет к моей руке.

– Всему, чему попросишь. Рисовать, варить кофе…

– Целоваться, – выпаливаю я, чувствуя, как щеки наливаются жаром. – Научи меня целоваться.

Фил отставляет свой кофе и забирает стаканчик из моих рук, чтобы поставить его на пол. Подальше от дивана, чтобы мы случайно не опрокинули напитки. Сидеть в комнате персонала Филу запретить не могут, но если будем плохими гостями, то меня-то сюда точно больше не пустят.

– Ты неплохо умеешь это делать и без моих уроков.

Но я уже вижу, какой огонь пылает в его глазах. Жаркий и неотвратимый, как солнце в безоблачный полдень. Жадный, но не испепеляющий дотла. Я позволяю себе прыгнуть в него с головой. Приоткрываю рот для губ Фила и забываюсь на некоторое время.

Мне нужна эта передышка от учебной круговерти, обид Мари, наставлений родителей и суеты книжного сообщества.

Мне нужен Фил.

Глава 3

Дома родители радуются выходу моей книги ровно до того момента, пока не узнают, что вечер я провела с Филом. После этого ощущение праздника гаснет, как свеча, оставленная у окна. Папа качает головой, а мама, поджав губы, уходит в другую комнату.

– Не надо, – ловит меня за руку отец, когда хочу броситься за мамой. – Ты и так разбиваешь ей сердце.

– Почему?

В коридор выбегает Паша, но папа одним строгим взглядом заставляет брата вернуться обратно в свою комнату. Точно таким же суровым взором он награждает меня.

– Не притворяйся, будто ничего не понимаешь. Мы обсуждали это не раз.

– А я не раз вам говорила, что Фил не такой, как его отец! Почему вы против наших отношений?

– Так вы уже встречаетесь? – темнеют глаза папы, и я жалею, что не прикусила язык.

Лучше бы родители и дальше думали, что пока что мы с Филом просто друзья.

– Ангелина? – произносит папа так, как умеет только он один. По коже мурашки бегут от внезапной перемены в его настроении.

Еще пару минут назад мы смеялись и делали общие фотографии, а теперь веселье рассыпалось в труху. И из-за чего? Из-за глупости!

«Это не глупость, – ворчит внутренний голос. Не хочу его слушать. Он будто не часть меня, а прокравшаяся в рассудок надсмотрщица. – Ты знаешь, что родители правы. Ты знаешь о Филе больше, чем кто-либо, и почему-то не бежишь. Дурочка».

– Мы встречаемся, – вскидываю подбородок и смотрю отцу в глаза со всей уверенностью, которую нахожу в дрожащем теле. – И я не собираюсь это менять.

Папа расправляет плечи, становясь будто бы еще выше и шире. Но я знаю, что он просто пытается напомнить, кто здесь глава семьи и чей авторитет весит больше.

Но ничто не весит больше моих чувств к Филу.

– Ты не можешь запретить мне, – напоминаю, когда молчание слишком затягивается. – Мне восемнадцать, и я…

– Следи за словами, Геля. Ты хоть и совершеннолетняя, но все еще живешь в родительском доме.

– Это не значит, что я позволю вам рушить мое счастье.

– Счастье? – Мама, похоже, подслушивала весь разговор, стоя у двери в зал. Сейчас она выходит в коридор, скрещивает руки на тяжело вздымающейся груди и приваливается одним плечом к стене. – Ангелина, я уже говорила тебе, что парень из плохой семьи не принесет тебе ничего, кроме проблем!

– Неправда!

«Правда».

– Я запрещаю тебе видеться с ним. Тем более вечерами, когда на улице темно и холодно!

– Глупость, – рычу я. – Что он мне сделает? И что интереснее, что мне сделаете вы, если ослушаюсь? – Не дожидаясь очевидного ответа, на выдохе произношу: – Ничего. Я взрослая и могу сама выбирать, кого любить.

– Любить! – всплескивает руками мама и разражается нервным смехом.

У меня больше не остается сил участвовать в этой ссоре, которая повторяет десятки тех, что были до нее, почти в точности. Устала. Надоело. И с каждым днем все труднее дышать, все горче возвращаться домой, где меня не хотят слышать.

«Мы тебя любим. Мы хотим лучшего для тебя. Прислушайся к нашему опыту. Отпусти, пока не поздно».

Не хочу! Не стану!

С грохотом захлопываю дверь и, прижимаясь к ней спиной, сажусь на пороге своей комнаты. Стараюсь сдерживать ком, растущий в горле, но он все плотнее и давит, давит на стенки.

Еще никогда я так сильно не ссорилась с родителями. Никогда у нас не было недомолвок, что длились бы дольше, чем пару дней. Нынешнее непонимание же черной нитью вплелось в наши отношения и тянется с сентября по сей день.

Какая-то часть меня хочет уладить отношения с родными, тем более я в чем-то с ними согласна. Фил – опасная пара. Он по уши в долгах и проблемах, а даже если однажды он сумеет избавиться от этой темной части своей жизни, то вряд ли так же легко забудет, как просто зарабатываются нечестные деньги.

«Это не кончится никогда», – ворчит бдительная часть меня.

Но я бы не стала писательницей, если бы не умела искренне мечтать.

Я верю, что вместе мы победим. Верю, что Фил может исправиться.

* * *

Когда я вхожу в аудиторию, Мари даже не поднимает зеленых глаз от телефона. Поза закрытая: одна рука согнута в локте и лежит перед Мари на столешнице, а второй она подпирает щеку. Даже темные волосы она использует против меня! Они распущены и закрывают большую часть лица.

А ведь у нас сейчас анатомия, где преподает Сатана. Так мы всей группой нежно прозвали нашу преподшу, которую нам послали за грехи в прошлых жизнях, никак иначе. Сатана не любит, когда мы приходим на пары без сменки и шапочек, в мятых или расстегнутых халатах. Она ненавидит, когда кто-то на занятии хотя бы смотрит в сторону телефона, требует, чтобы мы даже к одногруппникам обращались по имени и отчеству, и считает, что учебники нужно знать наизусть. И, разумеется, Сатана терпеть не может, когда кто-то осмеливается распускать волосы в поле ее зрения.

Если Мари осмелилась на такой шаг, значит, все плохо. Но раз она не отсела от меня за другой стол – еще не все потеряно.

Пора реанимировать нашу дружбу.

– Прости меня, – говорю так тихо, чтобы меня услышала только подруга. Остальным одногруппникам не нужно знать о нашем разладе.

Однако, осмотревшись, я понимаю, что им на этот разлад в общем-то плевать. Те, кто уже пришел, на нас не обращают никакого внимания. Кто-то повторяет домашку, кто-то досыпает отнятое первой парой время – прямо лицом на парте. Но большая часть ребят кучкуется в конце кабинета у стеклянных шкафчиков, где выставлены банки с препаратами. В формалине плавают органы людей, которые когда-то вверили свое тело медицине. Буквально – завещали себя после смерти нашему университету. Сердце, легкие, почки, правая доля печени, наверное, потому что целиком она в сосуд не влезла… Но никто из ребят на уже успевшие опостылеть банки не смотрит.

– Не представляю, как мы будем сдавать экзамен по анатке, – причитает Влад, худыми бедрами привалившись к парте позади себя.

– Сказал человек, который сдал коллоквиум по костям на «отлично», – закатывает глаза Женя, и ребята поддерживают его бодрыми кивками и завистливыми взглядами, направленными на Влада.

– Эта пятерка далась мне не просто так! Мне кости ночами снились! До сих закрываю глаза и вижу височную кость…

– Бр-р-р, ну ты и извращенец! – смеются парни. – Нет, чтобы о девушках ночами мечтать!

И почему-то именно в этот момент я замечаю, как Влад оборачивается. Показалось, или его взгляд действительно скользнул по мне?

– Катитесь за горизонт, парни! Я столько учил, что было бы странно, приснись мне что-то иное!

– А мог бы просто, как Алан, прийти на коллок с наушником, – кто-то из ребят дружески пихает того самого Алана в плечо. – Слышал, он даже камеру прикупить собирается!

– На фига-а, Алан?

– Это чтобы те, кто диктует, сразу билет видели? Чтобы шептать в спрятанный микрофон не пришлось?

– Слушайте, а разве камера – это законно?

Алан мнется и даже слова вставить не может. Значит, парни не сочиняют.

– Полудурки, – скрипит Мари, не поднимая головы. Я резко поворачиваюсь к ней, не то от неожиданности, что подруга заговорила, не то от изумления. – Спалили по-братски. Один тупее другого.

Мари злобно смеется, наблюдая за компашкой. От ее интонации холодок по коже бежит. Я неуютно ерзаю на стуле и закатываю глаза, когда слышу, как Алан пытается оправдаться. «Да у меня наушник вообще отключен был, честно! Я учил! Ну хотя бы читал! Да это для подстраховки!»

– Жалкое зрелище, – заключает Мари, почему-то глядя на меня, а не на парней.

Неужели она это про меня? Даже сердце екает, когда про это думаю. Но потом вижу, как Мари мечет на гогочущих одногруппников гневный взгляд и убирает в кейс наушники, и мозаика складывается. Она не слышала моих извинений!

– Зяблик, – начинаю я и чуточку придвигаюсь к подруге. Так хочется обнять эту буку, но боюсь, что укусит. Может ведь! – Прости, что вчера положила трубку.

Она смотрит на часы над белой доской для маркеров, а потом достает из пенала резинку для волос. Кажется, что на меня подруга никак не реагирует, но она вдруг выдает:

– И?

Недоуменно хмурюсь и продолжаю это делать, когда Мари, все-таки собрав темные волосы в высокий хвост, поворачивается ко мне всем телом.

– И за что еще? – подсказывает она и устраивается поудобнее.

М-да. Видимо, список моих грехов гораздо длиннее, чем я сама думала.

– И за то, что сбежала с собрания.

– И?

– И за то, что пошла в издательство без тебя. И за то, что фотку скинула сначала на канал, а не тебе. И за то, что не предупредила, что буду на свидании с Филом.

– Свидание, – передразнивает она вполголоса, но я делаю вид, что не слышу.

Неприязнь Мари к Филу естественна, как комары летом. Неприятно, но никуда не деться. Можно только страдать, терпеть и ждать, когда это кончится.

– А еще прости за то, что не позвонила и не написала вчера вечером, хотя должна была… Просто…

– Ты опять поругалась с родителями, я знаю.

Серьезно? Вот так новость! Мои брови подлетают так высоко, что могли бы коснуться волос на макушке.

– Откуда?

– Моя мама вчера звонила твоей. У нас соседка по подъезду заболела. Нужно, чтобы кто-то приходил раз в пару дней и ставил ей капельницы. Вот мама и хотела твоей предложить. А дальше… Ну сама понимаешь.

Понимаю. Не способны две женщины вроде наших с Мари родительниц говорить только по делу. Телефонный звонок – это тебе не весточка в соцсети. Одна строчка – и дело в кармане. Нет. Звонок (тут нужно говорить очень высокопарно и одухотворенно) – это мост между душами, способ излить собеседнику все, что беспокоит.

Причем даже если с собеседником говоришь раз в полгода. Как наши с Мари родители.

– Ты поэтому на меня не злишься? Знаешь, что мне уже вчера влетело?

– Как это не злюсь? Посмотри в мои глаза, Геля, – она картинно оттягивает нижние веки, – видишь презрение, что плещется в них?

– Я вижу только недосып. Кто-то опять допоздна переписывался с Андреем?

– Ой-й. Стрелки-то не переводи! И вообще, не думай, что…

Мари явно недоговорила, но завершить тираду ей не дает Вероника. Едва староста появляется на пороге, ее взгляд устремляется на меня, а голос звенит так громко, будто Вероника говорит в микрофон:

– А вот и наша будущая «Мисс Белый халат»!

Одногруппники оборачиваются на меня с тем же недоумением, что сейчас читается и на моем лице. Понимающе улыбаются только те, кто вчера был на собрании, с которого я сбежала.

– А вот если бы ты вчера поговорила со мной, сюрприза бы сейчас не было! – не то с укором, не то с обидой шепчет Мари.

Я же строю возмущенную гримасу и, глядя на сияющую старосту, вопрошаю:

– Чего?

Часть ребят опять смеются, а Вероника, проходя за свою парту, советует:

– Кольцова, расширяй словарный запас! На конкурсе нужно блистать во всей красе! До конца декабря время еще есть, так что…

– Какого конкурса? – Я подрываюсь с места так резко, что парта вздрагивает. Ручка катится на пол. Я подлетаю к Веронике и упираюсь рукой в ее столешницу, не давая разложить вещи. – Скажи нормально, хватит загадками сыпать!

– Ого! Посмотрите, какой прогресс словесности! – шутит кто-то из парней, за что тут же расплачивается затрещиной от Влада.

Я благодарно киваю парню и возвращаю все внимание к Веронике.

– Никаких загадок, – пожимает плечами девушка и демонстративно поправляет белый колпак. – Только общедоступная информация, которую озвучили на вчерашнем собрании.

Клянусь, если мне еще раз напомнят про вчерашний прогул, я начну выдыхать пламя!

– Гришковец, кончай драму разводить! – вступается за меня Мари. – Скажи уже нормально. Пара через пять минут начнется!

Вероника заносчиво хмыкает и отбрасывает тугую черную косу за плечо – еще одна сцена, которую придется вытерпеть.

Так-то Вероника классная девчонка, но иногда мне кажется, что у нее в черепе вместо мозга – ворох проводов. Случайное короткое замыкание – и личность доброй Вероники стирается в пыль. На сцену выходит староста-душнила.

– Короче, говорю для прогульщиков, и только один раз…

Боже…

– Повторять не буду. В конце декабря университет устраивает предновогодний бал, где, помимо танцев, будет проходить конкурс «Мисс Белый халат». От каждого потока нужна претендентка или несколько. Так как добровольно из присутствующих активистов нашего потока почему-то никто не вызвался, тебя выбрали «по умолчанию».

– И как это случилось? – выгибаю бровь, пристально наблюдая за старостой. Не сомневаюсь, что стала претенденткой с ее подачи. Не могу сдержаться и саркастично добавляю: – Меня же не было на собрании.

– В списках присутствующих была, и ладно. И вообще радуйся! Пропуски я тебе в итоге все равно закрыла.

– Еще бы ты после такой подставы этого не сделала!

В аудиторию входит Сатана, и вся группа замирает. Сидящие выпрямляют спины и как первоклашки складывают руки перед собой на парты. Стоящие вытягиваются по струнке, как солдаты на плацу.

– Все собрались? – Даже простой вопрос Сатана задает рявканьем.

– Две девочки еще в гардеробе, – смело говорит Вероника.

Все ждут, что преподавательница скривится от негодования, начнет плеваться ядом и проклинать опаздывающих. Но она смотрит на часы и выходит из аудитории, перед этим сказав:

– Две минуты до начала занятия!

Воздух, который мы все разом облегченно выдыхаем, мог бы прокатиться по аудитории волной и захлопнуть распахнутую дверь. Скорое начало пары подстегивает повторяющих активнее листать страницы учебника, а болтающих – обсуждать все животрепещущие темы в ускоренном режиме.

– А что от меня требуется-то в итоге? Просто выйти в декабре на сцену? И все?

– Все? – Вероника смеется, и мне уже сейчас хочется выйти в окно. – Я перешлю тебе в личку инфу про первую репетицию. Еще там подробно все про условия участия и конкурсы, к которым нужно подготовиться…

– Какие еще конкурсы? – Настроение портится стремительно и бесповоротно.

Наактивничалась в школе. С меня хватит! Это всегда жрет столько сил и времени, что заново прыгать в болото бесконечных репетиций и подготовок совсем не хочется.

– Дефиле, конкурс талантов, будет блиц на эрудицию по учебным темам, – загибает пальцы староста. – Там вроде что-то еще было, но я уже не помню…

– Вот и я не помню, где просила меня вписывать в такое!

– А если я скажу, что победительница получит неплохой денежный приз, а за счет репетиций разрешают пропускать непрофильные предметы и лекции? – щурит серые глаза Вероника, а потом щелкает пальцами, когда видит проблеск заинтересованности в моем лице. – Вот! То-то же! Никто не хочет сидеть на экономике и философии! И благодарить любимую старосту за официальное освобождение от нудятины тоже никто не хочет! Ну что за жизнь?

В аудиторию второпях входят одногруппницы, которые были на волосок от опоздания. Спустя полминуты в классной комнате появляется и преподавательница. К тому моменту мы все уже сидим за своими местами и дрожим, ожидая неминуемой расправы.

Преподша по очереди поднимает каждого студента и заваливает вопросами по теме. Если не сказать, что топит… Но даже зная, что скоро такая порка ждет и меня, мыслями то и дело возвращаюсь к конкурсу и декабрьскому балу. Официальное разрешение на пропуски – это хорошо. А еще возможность получить денежный приз манит. Потратила бы на себя или, если Фил не откажется, помогла бы ему.

Но какова цена этого блага?

Все занятие сижу на иголках, а едва Сатана нас отпускает, чуть ли не ныряю в телефон с головой. Мари становится моим поводырем. Придерживая за локоть, подруга тащит меня на первый этаж в столовку. Перерыв небольшой. За это время нужно успеть и поесть, и к следующей паре подготовиться, и прочитать условия конкурса.

– Репетиции дважды в неделю, – возмущенно делюсь я, продолжая бегать глазами по тексту. – И костюмы нужно самим готовить! И…

– Стой. Прибереги свой праведный гнев. – Мари тормозит у коридора, ведущего в библиотеку. – Я сейчас быстренько возьму учебник, и мы продолжим бомбить уже вместе. Окей?

Соединяю большой и указательный палец в колечко, пока остальные растопыриваю веером. Подожду Мари здесь, заодно хотя бы дочитаю пересланное до конца. Краем глаза вижу, как развевается белый халат Мари, и сажусь на новенькое кресло, которое студенты еще не успели затереть до дыр. В списке условий нахожу еще парочку, от которых кривлю нос. Например, у каждой претендентки на титул «Мисс» должен быть свой мистер.

Причем так и написано. Дословно.

И что это за бред вообще? Почему в конкурсе, посвященном девушкам, они не могут выступить без поддержки мужчин? Я вовсе не радикальная феминистка, но эта строчка выбешивает не на шутку.

И что мне делать? Могу ли я предложить на кандидатуру своего мистера – Фила? А согласится ли он выступать? Или моим спутником обязательно должен быть студент нашего университета? Если так, что дальше? Кого мне позвать? Да и как, если я не хочу, чтобы это был кто-то, кроме Фила?

Подготовка к конкурсу будет длиться чуть больше месяца. Парам придется часто видеться, а репетиции, я не сомневаюсь, в основном будут посвящены танцам.

Я не хочу, чтобы меня касался кто-то, кроме Фила.

Лицо почему-то вспыхивает. Сваливаю это на раздражение, потому что за последнее время, да даже за сегодня, на меня слишком много навалилось. Но от одного раздражителя в виде свода правил для конкурса меня отвлекает другой. Уведомление о новых комментариях.

Будь я умной девушкой, давно бы отключила уведомления. Или вовсе комменты, как советует Фил. Но нет. Я контролирую каждый плевок, что летит в мое лицо.

Чуда не случается. Это действительно новые гадости, а не редкие, но до дрожи желанные слова поддержки. Кто-то опять пережевывает сплетню про Дашу и Алекс Шторм. И, разумеется, я снова крайняя. Что стало толчком? Конечно же, мои посты с фотографиями отпечатанной книги.

Обида терновником оплетает сердце. Вчера я исполнила свою мечту – издала книгу. Но вместо радости испытываю только огорчение и боль. Вместо заслуженных поздравлений получаю нерешительные лайки и поток грубых слов.

И все вокруг – родители, Мари, Фил, некоторые подписчики – только и делают, что подсказывают: «Не влезай в споры. Будь выше этого. Не подливай масла в огонь, все равно ничего не добьешься».

Терпи. Терпи! Терпи!!!

Да какая, к черту, разница, терплю я или сыплю ругательствами в ответ? Моя репутация и без того на дне. Я на дне! Так что падать ниже уже некуда.

Эмоции не дают времени на раздумья. Захожу на свой канал и включаю прямую трансляцию. Перед этим даже не проверяю, как я выгляжу, в порядке ли макияж и как лежат волосы. На экране, как в зеркале, загорается мое отражение, и я сама поражаюсь тому, что вижу: голубые глаза кажутся на несколько тонов темнее обычного, и злость в них клубится шаровой молнией. Челюсть и губы напряжены, из-за чего черты лица кажутся острыми, как наточенный нож. Что ж, точно такими же будут и мои слова.

– Как приятно видеть ваш интерес, – с иронией приветствую первую сотню присоединившихся.

Если честно, не ожидала, что зрителей уже с первых секунд набежит так много, и совсем не думала, что цифры продолжат расти. Под видео уже появляются ядовитые комментарии и реакции с блевотными смайликами. Но если они думают, что так смогут сбить меня с толку, заставить стушеваться, то, увы, вынуждена огорчить своих «фанатов».

– Не буду лукавить. Я вижу все комментарии, которые вы мне оставляете, – слова звучат механически. Я много произносила именно их в голове перед сном, представляя, как выступаю на каком-нибудь мероприятии или даю онлайн-интервью.

После такого вступления в своих фантазиях я говорила о том, что меня не сломить подобными глупостями, что я ценю немногочисленных, но действительно преданных читателей. Просила услышать меня, попытаться понять и отпустить неприятную ситуацию с Алекс и Дашей. Дайте мне шанс!

Но я устала просить – смиренным молчанием или неизменно вежливыми постами.

– В задницу, – шепчу я, прикрыв глаза всего на миг, в который собираюсь с силами перед выпадом. – Не буду я оправдываться, ясно? Не буду говорить, что вы несправедливо унижаете меня и хороните мое творчество. И без того повторяла это не единожды. Но вы не слышите меня. И знаете почему?

Мимо по коридору проходят несколько студентов в белых халатах. На меня они не обращают внимания, да и для меня они – как пылинки в воздухе, что проплыли перед глазами.

– Потому что вы стадо, – цежу с холодным презрением, неотрывно глядя в камеру.

Поверх телефона вижу, что студенты все-таки оборачиваются, но рядом не задерживаются. Исчезают за первым поворотом, о чем-то шепчась.

Мне не свойственна дерзкая ухмылка, но именно она возникает на лице, когда вижу резонанс, который рождают мои слова. Кто-то пишет «АХАХАХА», кто-то шлет смайлики с открытым ртом или какашками. Но вижу и другие реакции.

«Наконец-то она перестала быть терпилой», – проскальзывает в чате, и вместе со следующим вдохом я будто делаю глоток эликсира смелости.

– Вам плевать на правду. Вы следуете за тем, за кем удобнее. Чей голос громче, а авторитет такой же раздутый, как и эго. Вас натравили на меня, как свору собак, а вы только и рады! Никто из вас, прежде чем прийти ко мне и поливать меня грязью, даже не задался вопросом – а как случилась утечка инфы про Дашу? Никто даже не наехал на Алекс за то, что это она, по сути, слила сплетню в сеть! Даже если бы мы обсуждали Дашу при личной встрече, это бы так и осталось между нами, если бы не Алекс. Знаю, вы будете доказывать мне обратное, говорить, что слух гулял где-то еще, а Алекс просто озвучила то, что многие слышали. Что ж. Дерзайте. Танцуйте и дальше на задних лапках перед своей хозяйкой. Можете и дальше писать мне гадости, за что я скажу только спасибо.

От долгой пламенной речи начинает кружиться голова. Эмоции или я порой забывала сделать вдох?

Шумно втягиваю носом воздух, а потом картинно изображаю поклон.

– Спасибо, – говорю со сладкой улыбкой на устах, – что поднимаете мне актив. Спасибо, что продолжаете говорить обо мне, заставляя мое имя звенеть почти в каждом уголке книжного сообщества. Не каждый новичок может быть удостоен такой чести.

Напоследок я широко улыбаюсь, прекрасно понимая, как жутко, почти безумно выгляжу на экране. Вкупе с убийственным взглядом эта улыбка такая же острая, как новенькое лезвие.

– Спасибо за рекламу, за которую не заплатила ни копейки.

Стараюсь не смотреть на волну комментов и продолжающую расти цифру зрителей. Выключаю трансляцию и в тот же момент оседаю на спинку кресла, точно сдувающийся шар.

Как же легко себя чувствуешь, когда выпустишь пар! Тело кажется непривычно расслабленным, будто не осталось в нем ни грамма темных чувств, что тяготили столь долго.

В каком-то смысле даже горжусь собой. Наконец-то я растоптала маску девочки, что смиренно терпит, боясь замараться. Поздно думать о том, как бы не испачкаться, когда по макушку стоишь в выгребной яме.

– Я оставила тебя на пять минут! – потрясая поднятым над головой телефоном, по коридору ко мне на всех парах мчит Мари. – Ангелина!

Встаю с кресла и строю невинную улыбку.

– Не понимаю, о чем ты, – говорю я, а сама чувствую, как полыхают щеки и колотится сердце.

Адреналин еще долго будет бурлить в крови. Этого разряда с лихвой хватит на весь день.

– Зачем ты начала эфир? Ты еще не готова к возвращению на публику. Публика не готова! – Мари равняется со мной, и теперь мы вместе шагаем в сторону столовой.

Время перерыва еще не истекло. Успеем и перекусить, и обсудить мой поступок.

– Публика, – качаю головой и сдуваю светлую прядку, что падает на глаза, – мы что, в театре?

– Для многих все, что происходит между тобой и Алекс, – просто сцена. Яркий эпизод, который разбавит череду однотипных анонсов и всколыхнет застоявшийся воздух. Большинство авторов не лезет в конфликты, потому что это дурной отпечаток на репутации. Даже если в споре ты прав, найдутся те, кто обвинит в несдержанности или еще в чем похуже…

Значит, мой эфир – долгожданный хлеб для изголодавшихся по новым подробностям ссоры. В конце концов, конфликт с Алекс Шторм – уже не новая тема. Все, кто хотел перемыть мне косточки, уже сделали это. Новых поводов не возникало, и верным последователям Алекс оставалось только копаться в старых деталях разборок. Они перерыли эту гору грязного белья вдоль и поперек, сами пропахли запахом несвежих сплетен, лишь бы найти новую зацепку для следующей волны травли.

– Я подкинула им повод писать мне негативные комменты с новым запалом, – говорю то, к чему Мари и вела.

Она первая входит в столовую, и я вижу, как подруга, не оборачиваясь, разводит руками.

– Ну а чего ты ждала? – вопрошает, сев за наш любимый столик в самом углу зала. – Что твоя тирада вдруг заставит их задуматься?

– Хоть кого-то заставит, – с непоколебимой верой киваю я. – Я уверена, что найдутся те, кто меня поддержит.

– Геля… Такие выпады могут сработать, только если у тебя большая лояльная аудитория, как у Алекс Шторм. Но даже так позволять себе подобные выходки – опрометчивый шаг. Перегнешь, и лояльность сломается, как сухая ветка.

Я остаюсь за столиком – сторожу наши места и сумки, а Мари уходит к раздаче за едой для нас обеих. Пока она стоит в очереди, делает заказ, а потом расплачивается, я все глубже погружаюсь в раздумья. Несколько раз прокручиваю в голове эфир и свои слова.

Я назвала их стадом…

Когда я была на эмоциях и меня подгоняла злость, мне казалось, что я говорю все верно. Дерзко и четко. Обидно, но правдиво. Теперь же боюсь включать записи экрана, что уже гуляют по чужим профилям.

Без звука смотрю, как яростно блестят мои глаза, как воинственно я держу голову чуть вскинутой. Между бровей – хмурая морщинка, которая только усиливает мою суровость.

Тянусь к экрану, чтобы включить звук, и дыхание становится тяжелее. Боюсь открыть видео и понять, что совершила нечто ужасное и уже непоправимое. Но тут появляется Мари. Она ставит поднос с двумя тарелками капустного салата и стаканами с компотом на стол и выхватывает у меня из рук телефон.

– Не стоит этого сейчас делать, только расстроишься еще больше. – Мари прячет мой телефон к себе в сумку и садится напротив.

Вроде злюсь, что она так распоряжается моей вещью, но понимаю, что так будет лучше.

– Жаль, ты не сделала так, когда уходила в библиотеку.

– Кто же знал, что тебя так неожиданно переклинит?

Мари придвигает к себе свой обед, и я делаю то же самое. Капуста не выглядит аппетитной, но это лучше, чем гороховая каша, которую Мари притащила позавчера. Ну ничего. Завтра моя очередь покупать нам обед, выберу что-то менее отвратительное.

– Кстати, почему это случилось? – съев половину порции, интересуется Мари. – Когда я уходила, ты была вполне… адекватной.

Я хмыкаю, позабавленная выбранным словом, но после пересказываю подруге самые раздражающие условия участия в зимнем конкурсе. Она внимательно слушает, не забывая при этом уплетать салат, а я вновь ощущаю, как внутри растет негодование.

– Вот откуда я возьму деньги на костюмы для выступлений?

– Тебе необязательно покупать новые наряды. Если хочешь, я тебе одолжу что-нибудь.

– И моему «мистеру», – выделяю это слово воображаемыми кавычками из пальцев, – ты тоже наряд одолжишь?

– Ну нет. Тут уже пусть мистер и решает.

Мы смеемся, но веселье длится недолго.

– Сомневаюсь, что у Фила есть подходящий костюм…

Специально отвожу взгляд, чтобы не видеть, как Мари закатывает глаза.

– Тебе стоит рассмотреть другой вариант, – бурчит подруга. Не дожидаясь моего «почему?», она поясняет: – Во-первых, Фил может отказать.

– Скорее уж организаторы откажут ему, – качаю головой я. – Он ведь не студент нашего университета.

– Если случится такое, то зови Влада. Он точно будет рад.

Вспоминаю, как одногруппник сегодня смотрел на меня перед занятием. Становится как-то неловко, даже неуютно.

– А если можно звать ребят не из вуза, то Фил все еще в пролете. – Мари упирается локтями о стол, расставив руки по бокам от опустевшей тарелки. Она соединяет подушечки пальцев обеих ладоней и вмиг становится похожа на коварного злодея. – Ты должна позвать Богдана.

Несколько секунд, в которые пытаюсь не уронить нижнюю челюсть в свой салат, не могу выдавить ни слова, потому что в голове – звенящая пустота. Речь Мари – будто удар гигантского колокола. Бо-ом!

– Богдана? А он-то тут при чем?

Пока подруга хихикает над выражением моего лица, я напоминаю:

– Он единственный из всей компашки блогеров кинул меня в блок. Богдан ясно дал понять, что не хочет со мной связываться. И это взаимно!

Мари все молчит. Смотрит злодейским взглядом и коварно ухмыляется.

– Не ты ли говорила, что Богдан – отвратительный друг? Зачем нам с ним связываться? Снова! Напомнить, чем кончился твой прошлый план с подброшенной флешкой?

– В конечном итоге мой план сработал как надо! – Мари поднимает стакан с компотом, будто только что произнесла хороший тост. – Ты втерлась в правильную компанию, тебя поддерживали, и все было круто, пока…

– Давай не будем говорить ее имя, – я морщусь, потому что Алекс Шторм слишком глубоко въелась в мою жизнь. Слышу ее имя чаще, чем свое собственное. Причем обычно оно звенит не вслух, а только в моей голове. Но и этого хватает!

– Ладно. Все было круто, пока не случилось кое-что очень несправедливое, – пустой стакан опускается на стол, как молоток судьи. – Но подумай. Все началось с Богдана. Неплохой вариант попробовать достучаться до его компании именно через него.

Мы собираем пустую посуду на поднос, относим его к окошку мойщицы, а затем выходим из столовой. Пора двигаться к кабинету, где пройдет последняя пара. Экономика. Уже со следующей недели я до конца декабря на экономике буду появляться очень редко, потому что нужно киснуть на репетициях… И если их придется проводить с Богданом, то я бы лучше посидела на занятиях!

– Мари, твой план заранее провальный. Когда все случилось, даже Даша выслушала меня, а Богдан не стал. Вот и я не стану пытаться подлизаться к нему.

– Тогда ищи другой способ восстановить отношения с ребятами. Напиши еще раз Даше, пригласи поболтать где-нибудь в кафе.

– Она не согласится.

– Не попробуешь – не узнаешь.

Экономика у нас всегда проходит тухло, и в этот раз ничего не меняется. На каждую пару несколько ребят для галочки делают презентации на заданные темы и монотонно зачитывают их со слайдов. Не слушают не только студенты, но и препод. Кажется, все заняты своими делами: кто-то делает домашку по другим предметам, кто-то отсыпается или сидит в телефоне.

Скука давит на мозги, и я против воли задумываюсь над советами Мари.

Звать Богдана не стану, хоть убей. Жизнь дала мне достаточно знаков, чтобы я поняла – Богдан не мой человек. Дружба у нас крепкой была только в раннем детстве, а потом развалилась, как плохо склеенная аппликация. Глупая влюбленность обернулась предательством, разбитым сердцем и долгим игнором. Вот и сейчас с этим конфликтом все как-то по-идиотски вышло.

Я не должна делать первый шаг к примирению и звать Богдана на бал. Это он меня не выслушал, он поверил Алекс.

«Но и ты была хороша», – скрипит что-то внутри, напоминая о том, как обманывала Богдана и его друзей ради Фила и как кривила нос при первой встрече.

«Я просто интроверт», – утешаю себя, но выходит слабо. Понимаю, что сама далеко не ангел, которым Фил так любит меня называть.

Мыслями тянусь к нему, и на душе становится и светло, и тоскливо. Будто слепой дождик пошел. Понимаю, что своим выбором в очередной раз разочарую Мари и подорву ее планы, но ничего не могу поделать. К тому же наладить отношения с ребятами можно и другим, более коротким и честным способом.

Стараясь не заходить в общую ленту, чтобы не читать записи обо мне и недавнем эфире, сразу переключаюсь в диалоги. Скоро нахожу чат с Дашей со страниц и, глубоко вдохнув, печатаю сообщение:

Лина Ринг, 15:46

Привет. Давай встретимся на неделе? Нужно поговорить

Отправляю, едва закончив, чтобы не успеть передумать, и переворачиваю телефон экраном вниз. Заранее догадываюсь, какой получу ответ. Нам ведь не о чем говорить. Все, что я могла сказать, уже написала Даше, едва все закрутилось. Все оправдания исчерпаны, новых слов я не нашла.

Да и захочет ли Даша видеться с той, кто, по ее мнению, мог пустить грязный слух?

Даже не знаю, что на ее месте сделала бы я. Наверное, отказалась бы.

Но Даша оказывается куда смелее меня, потому что к концу дня мне приходит ответ:

Даша со страниц, 20:38

Смогу только на следующей неделе. Норм?

Глава 4

Следующие дни проходят в суматохе: одна проверочная идет за другой, я то и дело бегаю на почту, чтобы отправить авторские экземпляры «Магического дебюта» немногочисленным блогерам, которые не стали отменять наше сотрудничество.

Мари говорит, что десяти человек (а именно столько ребят согласились сделать обзор на мою книгу) вполне достаточно, если у них вовлеченная аудитория. Я настолько устала от всей этой суеты, что даже не уточняю, что по меркам Мари «вовлеченная» аудитория. Какие цифры в блоге должны сулить мне успех? Не знаю. И знать уже, если честно, не хочу.

Наверное, стоит отдать должное Веронике, которая вписала меня в «Мисс Белый халат». Конкурс отнимает немало времени и занимает добрую часть моих мыслей. А ведь пока что у нас прошло всего одно собрание, где впервые встретились все участницы и организаторы. Там мы более подробно разобрали программу и задали свои вопросы.

Пока что меня больше всего волновало, могу ли я выступать с Филом, и ответ меня приятно удивил. Причем дважды, ведь Фил согласился быть моим «мистером».

Но теперь нарисовалась другая проблема – конкурс талантов. Все претендентки на зимнюю корону вписали свои номера сразу же на собрании: песни, танцы, дефиле… Я же загадочно накорябала в колонке напротив своей фамилии «сюрприз» и до сих пор не знаю, что это значит.

Мари говорит, что университетский бал – отличный способ заявить о своей книге. Новая аудитория, свежая кровь и сокрушительный удар по соперницам.

– Танцевальных номеров будет несколько, вот увидишь, – любит повторять подруга, – но презентация изданной в крупном издательстве книги – это претензия если уж не на победу, то хотя бы на оригинальность.

– Никто не присудит мне победу в конкурсе красоты за слайд с фоткой книги. Судьи ведь не станут ее читать, чтобы реально оценить?

– Кольцова, тебе и не нужно побеждать. Прорекламировать книгу – вот твоя цель!

Но я никак не могу заставить себя без страха представить, как перед сокурсниками и одногруппниками пытаюсь продать «Магический дебют». Это… странно. Неловко. Одно дело рекламировать себя в интернете, к этому я уже привыкла, хотя выходит с горем пополам. Но говорить о своем творчестве знакомым? Одна мысль вызывает отторжение. Хочется упереться пятками в землю, пока меня тащат на сцену, как ребенка в кабинет стоматолога, и бормотать: «Не хочу! Не стану!»

Причем мне непонятно, в чем причина этого волнения? Я не сомневаюсь в «Дебюте», я люблю эту историю. Может, боюсь увидеть осуждение в глазах знакомых? Боюсь показаться попрошайкой или выскочкой, между слов которой звучит: «Купите! Купите!»

К тому же, если зайти в интернет и начать искать, можно нарыть очень много неприятных вещей. Хейтеры, обрезки моего эфира и первые негативные отзывы. Одна только мысль о них заставляет нутро, точно мокрого котенка, сжаться в клубок. Когда я получила первый злой отзыв, полный яда и неконструктивной критики с переходом на мою личность, провела около часа в ванной. Просто стояла под горячим душем и убеждала себя, что подобные комментарии неизбежны.

Всем мил не будешь. На вкус и цвет все фломастеры разные. Что нравится одному, вызовет раздражение другого.

Книги – уголок уюта и спокойствия. Они такие же разные, как и все мы. Для каждого найдется свое литературное пристанище. Для кого-то и моя история однажды станет той самой, и только ради этого уже стоит писать.

Поэтому я повторяю себе: не обращай внимания на токсичные комментарии, на ядовитые отзывы, написанные так, будто их автор пытался самоутвердиться, принижая писателя. Не верь тому, что пишут под колами. Люби свое творчество. Безусловно. Всецело.

И не забывай, что ты никогда не сражаешься в одиночку.

На каждый негативный отзыв Фил всегда волшебным образом находит несколько хороших. Он присылает мне скрины и ссылки в течение дня, и это как таблетка от грусти. Смотрю на радостные посты, где читатели распаковывают «Дебют» или уже делятся впечатлениями, и не могу сдержать улыбку.

Подумать только… Прошло не так много времени с выхода книги, а уже есть прочитавшие! Есть те, кому она понравилась! И пусть я подозреваю, что эти отзывы пишут люди, далекие от книжного сообщества в сети, а часть из них, возможно, вообще написал сам Фил, это не умаляет моего восторга.

«Справедливость победит», – пишу я в свой блог и прикрепляю скрины нескольких восхищенных отзывов. В меня предсказуемо летят негативные реакции и комменты, но то ли удар кажется менее болезненным из-за незримой поддержки читателей, то ли хейтеров действительно поубавилось… А может, я стала меньше концентрироваться на негативе? Мысли поглощены грядущей встречей с Дашей, которая состоится уже завтра после первой репетиции для конкурса.

* * *

После пар мне приходится тащиться на другой конец города, где пройдет репетиция конкурсных выступлений. Потому что именно на окраинах, судя по всему, сдают в аренду самые дешевые тренировочные залы. Репетировать в универе не получится, ведь все подходящие помещения заняты студентами до самого вечера. Ну а после тяжелых пар настроение в дороге поднимает только музыка.

Электронная музыка уже настолько сильно ассоциируется у меня с Филом, что, если закрыть глаза, кажется, он здесь. Прижимаюсь лбом к окну автобуса, а сама представляю, что привалилась к Филу, сидящему рядом.

Я соскучилась.

В последние недели мы видимся реже обычного. У нас и раньше было полно своих забот, но сейчас Фил будто окончательно погряз в «делах». Он не особо посвящает меня в детали «второй работы», но я догадываюсь, что близится срок новой выплаты.

«Хватит ли ему денег?» – тревога пепельной вуалью окутывает сердце, но я развеиваю ее простым напоминанием. Сегодня Фил придет на репетицию. Он пообещал, что выступит со мной на конкурсе, а значит, все не так уж плохо. У него достаточно и времени, и средств. Иначе он бы предупредил меня.

Так ведь?

Мне требуется около десяти минут, чтобы по навигатору кое-как найти нужное здание, а потом чуть поменьше, чтобы отыскать зал. Это оказывается не слишком сложно. Достаточно попасть на нужный этаж, а дальше – двигаться на смех, в котором смешиваются знакомые и новые голоса.

Всех девчонок я уже видела на первом собрании, и сегодня каждая из нас пришла с парой. Зал с зеркальными стенами оказывается тесноват для нашей большой компании. Тренировка еще даже не началась, но внутри уже душно. А может, мне так кажется, потому что среди десятков лиц я не вижу самого важного?

– Всем привет! – громко произношу я, ступая на идеально ровный деревянный пол, и приветственно вскидываю руку.

Мне вторит многослойное эхо. Девчонки улыбаются и подсказывают, как найти раздевалку. Уже через десять минут я возвращаюсь в зал в спортивной форме: короткий черный топ и мешковатые штаны с резинками на щиколотках неплохо на мне сидят. Мне даже нравится этот новый образ. Но посмотрим, захочется ли примерять его вновь после первой тренировки.

Тренером оказывается взрослая подтянутая женщина с короткой стрижкой. Она просит нас построиться, а затем затягивает длинную речь о том, как рада видеть новые сияющие счастьем лица. Не знаю, о чьих именно физиономиях идет речь, но явно не о моей.

Я ежеминутно поглядываю на часы над входом и нервно кусаю губы. Мы вот-вот начнем разминку, а его все нет! Может, что-то случилось?

Но когда тренер уже подводит свою речь к концу, Фил таки появляется на пороге.

– Прошу прощения за опоздание!

Внутри меня все искрит, когда наши взгляды сталкиваются. Знаю, что на Фила сейчас смотрят абсолютно все, но как же приятно, что он продолжает глядеть лишь на меня одну.

Взъерошенный, как воробей, выпавший из гнезда. Дыхание частое, глубокое. А на смуглых щеках – едва уловимый румянец.

Фил виновато улыбается, но расслабляется, когда уголки моих губ тоже приподнимаются. Потом ему подсказывают, где раздевалка, а мы начинаем разминку. Неторопливо бегаем по кругу, разогреваясь. И в основном все движутся парами, которой пока что нет только у меня.

Фил занимает пустующее рядом со мной место, когда начинаем разминать плечевые суставы. Повторяем движения за тренером, которая попутно с этим поясняет: сегодня уделим внимание расстановке на сцене и отработаем красивый выход. Участницам придется часто то выходить вперед, то отступать, давая поблистать на сцене другим. И все должно быть красиво, гармонично и четко.

– Как фигурки в музыкальной шкатулке! Раз-два-три! Раз-два-три! – направляет нас тренер, сверяясь с программой конкурса.

Среди участниц достаточно много танцовщиц. Это видно по тому, как девушки держатся: ровная спина, сведенные к позвоночнику лопатки, низко опущенные плечи и высоко вскинутый подбородок. Эти участницы похожи на лебедей грациозностью и плавностью.

Мне до них далеко, но я стараюсь. Тяну носок, держу осанку. Да и движения запоминаю достаточно быстро, хотя их немало. Приветственный выход действительно напоминает музыкальную шкатулку. Щелчок, и пары приходят в движение, в танцевальном повороте перемещаясь по кругу. Так мы по очереди будем оказываться у микрофона, чтобы представиться.

Помимо приветствия, будет еще достаточно этапов, но с расстановкой решаем на сегодня закончить. Последние сорок минут тренировки посвящаем самой важной детали, без которой невозможно представить ни один бал.

– Вальс танцевать очень просто, – заверяет тренер и подзывает к себе парня, что стоит к ней ближе остальных.

Его напарница смеется и достает телефон, чтобы запечатлеть происходящее на камеру.

– Смотри, – шепчет Фил, низко склонившись к моему уху. – Она совсем не верит в своего мистера.

Я боюсь пошевелиться. Не хочу, чтобы тепло, которым окутала внезапная близость, рассеивалось. Несмотря на то что мы с Филом были вынуждены всю тренировку держаться за руки, мне этого недостаточно.

– Раз-два-три! Раз-два-три!

Пока все смеются над тем, как тренер кружит неумелого бедолагу в центре зала, я через зеркало наблюдаю за парнем, что стоит за моей спиной. Одна рука Фила прячется в кармане черных джоггеров, а другая покоится на моем плече. Пробор раскидывает шоколадные локоны по обе стороны от высокого лба, но те все равно выглядят нарочито неопрятно. Как и весь Фил.

Он замечает мой взгляд в зеркале и вдруг расплывается в открытой улыбке, демонстрируя ровный ряд белых зубов с чуть выступающими клыками. Через зеркало вижу, как Фил, не разрывая наших взглядов в отражении, вновь наклоняется к моему уху:

– Я тоже скучал. Прости, что опоздал.

Тренер хлопает в ладоши, возвращая к себе внимание, и просит нас встать по парам и приготовиться танцевать. Мы с Филом отходим из слишком тесного центра и поворачиваемся лицом друг к другу.

– Кажется, нужно сделать так, – он кладет одну руку мне на талию, а на другую, отведенную в сторону, я кладу свою ладонь. – А теперь положи мне руку на плечо. Да, вот так.

Где-то в противоположном конце зала тренер смеется над одной из пар:

– Чего так встали далеко друг от друга? Не бойтесь, ну! Между вами не должно быть таких ворот!

Остальные пары моментально следуют совету. Я тоже придвигаюсь к Филу на полшага ближе. Наши тела почти соприкасаются, но я боюсь уничтожить эту дистанцию. Это ведь слишком интимно… Да и нужно ли становиться настолько рядом?

Но Фил сам убивает пространство между нами и вжимает меня в свою грудь.

Теперь он наверняка чувствует удары моего сердца и слышит даже самый тихий вздох. Потому и шепот мой наверняка коснется его слуха.

– Фил…

Мне стоит только позвать, и он мгновенно склоняет голову. Его ухо оказывается у моих губ, а лоб почти касается плеча. Кошу глаза к зеркалу и жалею, что не взяла с собой телефон. Мы так мило смотримся! Такой кадр бы вышел!

– Я слушаю тебя.

Дыхание Фила щекочет оголенное плечо, а потом там же меня касаются его губы. Я испуганно озираюсь, но вроде никто не видел этот короткий поцелуй. Тренер по очереди подходит к каждой паре, чтобы проверить стойку, а мы стоим достаточно далеко от остальных.

– Скажи, почему ты опоздал? Что-то случилось?

– Я просто стоял в пробке, – говорит он чуть резче, чем я того ожидала, и поднимает голову.

Чувствую, как напрягаются его пальцы на моей талии. Вижу, что в обманчиво распахнутом взгляде танцуют тени.

– Ты врешь…

Склоняю голову набок и хочу чуть отступить, но Фил не дает. Он все еще на расстоянии выдоха и будто боится, что это может измениться.

– Я же вижу. Ты что-то утаиваешь, – нарочно позволяю голосу дрожать, ведь не хочу прятать истинные чувства.

Пусть Фил поймет, что его недомолвки не делают меня счастливее.

– Ты обещала не лезть в мои дела.

– Значит, дело все-таки в них?

Фил тяжело вздыхает и оборачивается на тренера, которая уже скоро подойдет и к нам, чтобы поправить руки, осанку или положение ног.

– Нет. Не в них.

– И ты все равно не хочешь говорить?

– Ангел…

Снова пытаюсь отодвинуться, но Фил собственнически прижимает к себе. «Не пущу!»

– Скажи, – прошу в последний раз перед тем, как сдаться.

Голос дрожит, и обидно мне вовсе не из-за глупой тайны, а из-за ее возможных последствий. Да, мы договаривались, что не стану лезть в его темную половину жизни. Но сейчас ведь дело не в ней. Почему он не хочет говорить? Испытывает мое доверие?

– От брата почти нет новостей, – наконец выдыхает Фил. И я вижу, как вместе с правдой из него выходит жизнь. – Я пытался что-то узнать у тех, кто с ним раньше был связан, но…

Он заметно поникает. Опускает голову, будто не находит в себе сил держать ее прямо, и ощутимо упирается лбом о мой. Теперь действительно чувствую, что я – единственная его опора.

С губ слетает едва слышное «прости», а затем прямо возле нас звучит задорный голос тренера:

– А вот мы и выяснили, кто здесь самая влюбленная пара!

Пока все пялятся на нас, тренер расставляет нас правильно, приговаривая:

– Вы слишком – слишком! – близко друг к другу. Ну-ка, отлепитесь немного. Вот! Другое дело! И руки, держите их выше, а то совсем как плакучие ивы!

Я коротко смеюсь над шуткой, но Фил даже не улыбается. Он механически повторяет все, что говорит тренер, но мыслями будто находится совсем не здесь. Мне больно смотреть на него. Но даже когда он словно приходит в себя, едва начинаем танцевать, я понимаю, что это маска.

Он улыбается ради меня, но в глазах леденеет отчаяние.

Глава 5

Ноябрь не терпит долгого дня. Когда мы с Филом, держась за руки, выходим на улицу, солнце уже спит за горизонтом. Из темного, низко нависшего неба, как пух из подушки, сыплются снежинки. Тонкий белый покров скрипит под подошвами, а Фил крепко придерживает меня за плечи, когда идем через небольшой парк по узкой скользкой тропинке.

– Пока, Ангелина! Увидимся на следующей тренировке! – машут мне девчонки, которые обгоняют нашу пару.

Мне бы тоже поторопиться, ведь день не окончен. Впереди еще встреча с Дашей. Но так хочется растянуть эту близость с Филом…

Я шагаю вперед и преграждаю Филу путь, встав перед ним. Вижу, что девочки впереди уже скрылись за елями, укрытыми снегом, как сахарной пудрой, а позади – никого. Воздух искрит от холода, мороз щиплет щеки, но внутри пылает жар. Я предвкушаю поцелуй, который согреет быстрее самого горячего кофе.

– Обиделась на меня?

– Что?

Едва поднявшись на цыпочки, я опускаюсь обратно и хмурюсь.

– Ты ведь об этом сейчас хотела поговорить?

Он прячет ладони в карманы куртки и опускает голову так, что я больше не вижу его глаз. На красную шапку оседают снежинки, но так и хочется смахнуть их ладонью, а заодно встряхнуть Фила.

– Я хотела тебя поцеловать.

И вот красивые карие глаза снова смотрят на меня. Теплые, как какао, таящие загадок больше, чем космос. От нежности щемит сердце, но что-то не дает мне расплыться в улыбке и беззаботно утонуть в объятиях любимого.

– Это мило, но грустно. Ведь я этот поцелуй не заслужил.

Где-то в парке лает собака, но этот звук тонет в смехе нескольких человек. Оглядываюсь, но никого не вижу. Пока что мы наедине.

– Ты глупости говоришь, – качаю головой и делаю шаг навстречу Филу. Уже не так резво и смело. Теперь это похоже на прогулку по льду. Треснет или нет под моим напором?

– Не делай вид, что ничего не случилось. – Фил набирает полные легкие холодного воздуха и тяжело выдыхает. Руками шарит по карманам куртки, но не находит то, что ищет.

Сигареты.

Значит, интуиция не подвела. Все гораздо хуже, чем Фил мне говорит.

– Я недоговариваю. Вру. Подвергаю тебя опасности одним присутствием в твоей жизни!

Снова лай. И смех похож на взрывы. Вовсе не звонкий и радостный, а пугающий, как грохот надвигающейся беды.

– Я выбрала тебя.

– И этот выбор делает тебя несчастной. Думаешь, я не вижу?

Горло сдавливает незримая рука. Не могу дышать, глаза щиплет.

– Мне тяжело не знать, что с тобой происходит на самом деле, и я волнуюсь… Это нормально.

– Знаю, – понизив тон, виновато произносит Фил. Он обнимает меня за плечи и прямо над ухом выдыхает: – И потому мне еще тяжелее. Ведь ты заслуживаешь большего.

Еще ни разу наши разговоры не заходили в такое русло, и теперь я не знаю, что делать. Как реагировать? Хочется плакать, но разве этим решу проблему? Нет, только добавлю новых.

– Прекрати, – слово режет горло. Только его и могу выдавить, не сорвавшись на плач.

– Ангел, нам обоим тяжело. Ты переживаешь из-за меня, потому что я уже не могу изменить свою жизнь. Я же волнуюсь за тебя, ведь твоя жизнь – в самом разгаре. Перед тобой открыты все двери. Почему стучишься в мою?

Он не говорит вслух, но между строк слышу просьбу уйти. Отпустить и не причинять боль нам обоим. Филу не выбраться, и я не могу этого изменить. Только смириться.

– Я не хочу смотреть, как ты сгораешь вместе со мной.

Несильно ударяю его в грудь и сжимаю ладони в кулаки.

– Ты все это говоришь из-за того разговора во время вальса? Из-за того, что я спросила, хотя обещала этого не делать? Наказываешь меня за нарушенное правило?

– Что? Нет!

– Тогда зачем ты это делаешь? Все было хорошо…

«Не было».

– Потому что хочу сказать, что это только начало. Дальше будет так же, а может, и хуже. Я не хочу, чтобы ты надеялась, будто…

Я вздрагиваю от хлопка, будто неподалеку взорвалась петарда. Смех и голоса движутся в нашу сторону, как и лай. Собака скулит, а кто-то кричит:

– Лови! Держи ее! Держи!

Мы одновременно поворачиваем головы на звук, но фонарей там нет. Свет касается только тропинки, что тянет к выходу из парка. В темноте движутся фигуры, у кого-то мелькает искра фонарика на телефоне. Потом другой огонек пролетает над землей и взрывается, едва ее коснувшись.

Собака жалобно скулит, но этот звук тонет в ужасном и мерзком хохоте.

– Стой тут.

Фил моментально срывается с места, и я впервые вижу, как быстро он может двигаться. Несмотря на указание, срываюсь с места, но не могу бежать и вполовину так же скоро. Подошва скользит, в темноте двигаться сложно, но Фил этих преград будто не замечает.

– Что вы творите?! – орет Фил, пока я пытаюсь не задохнуться от бега. – Вам руки поотрывать, ублюдки мелкие?

– Свали отсюда, – тонкий мальчишеский голос. – Это моя собака. Делаю с ней что хочу.

Издалека вижу, как Фил включает фонарик на телефоне и присаживается на корточки перед крошечным холмиком на снегу. Ноги отказываются нести меня дальше, когда понимаю – это не горка из земли или снега. Это тело животного, что дрожит и едва дышит. Белая шерсть и снег вокруг окроплены красными брызгами, такими же яркими, как пятна, что начинают тошнотворно плясать перед глазами.

Кровь. Это кровь…

Я отшатываюсь, хватаюсь за ствол тонкого деревца, но все равно оседаю на землю. Слезы беззвучно катятся по щекам, пока Фил осматривает несчастное измученное животное.

– Твоя говоришь? А ошейника ведь нет.

Уже слышу, что в голосе его гремит угроза. Густая, как дым, и такая же горькая.

– Снял, – врет мальчишка, и его дружки мерзко ржут. – Эта сука себя плохо вела. Надо было ее наказать.

– Правда? – холодно интересуется Фил и встает. – Тогда, по вашей логике, мне стоит наказать вас.

В свете чужого фонарика что-то коротко блестит, и меня будто током прошивает.

– У него нож, пацаны! Валим!

Садистов точно ветром сдувает. Небольшой группой они подлетают к забору и легко перемахивают его, даже не оборачиваясь. Тем временем Фил падает на колени и что-то торопливо режет на теле собаки.

Веревки.

Еще ни разу я не слышала, чтобы Фил ругался матом. Но сейчас ни капли не удивляюсь, когда слышу, каким потоком он бормочет ругательства себе под нос.

Он слышит скрип снега под моими подошвами, но не оборачивается и даже головы не поднимает. С остервенением режет веревки, которые оплетают и лапы, и шею дворняги.

– Я ведь просил подождать, – на изломе отчаяния выдавливает Фил. – Ты не должна этого видеть.

Хочу что-то сказать, но губы, мокрые от слез, шевелятся без звука. Тогда я опускаюсь рядом с Филом, утираю влажные щеки красной от холода рукой и хватаюсь за веревки. Ножа у меня нет, но я справлюсь. Порву, развяжу… Я смогу… Я…

– Не получается.

– Не надо, Ангел. Голыми руками тут не справишься. Погоди, я сам. Ангел?

Фил заглядывает мне в лицо, и я вижу, что он тоже едва сдерживает боль. Он тянется к моему лицу, но в последний момент опускает руки, что уже испачканы в крови умирающего животного.

– Обними меня. Вот так, иди сюда. – Он притягивает меня к себе так, чтобы была рядом, но не мешалась под рукой. Наверняка намеренно Фил поворачивает меня так, чтобы не могла видеть собаку. – Все будет хорошо, слышишь? Я сделаю, что смогу.

Киваю, как китайский болванчик. Шкафчики моей памяти распахиваются, и в одном из них я вижу старое воспоминание – рассказ Фила о его учебе, которую пришлось оставить за год до выпуска.

Он мог бы быть ветеринаром.

Прижимаясь к Филу, я скоро ощущаю, как слабеют его руки, точно надежда покидает тело. Да и скулить собака перестает…

– Нужно вызвать полицию, – слышу голос Фила, доносящийся точно сквозь дымку сна. – Я не… я…

– Не говори.

Я всхлипываю и крепче обнимаю Фила, чувствуя, что и он обнимает меня. Колени мерзнут, потому что я стою на них на снегу. Макияж уничтожен. Да и времени наверняка уже много… Я точно опоздаю на встречу с Дашей, на которую уже и идти не хочется.

И вдруг я слышу скулеж. Тонкий, будто мышь пищит, и исходит он вовсе не от собаки, что лежит на снегу позади меня.

– Ты слышишь?

Мы с Филом подрываемся на ноги и бросаемся на звук. В темноте искать сложно, поэтому мы оба включаем фонарики на телефонах. Уже через минуту мы находим источник писка.

Изверги затолкали щенка в пакет, обвязанный скотчем. Чудо, что щенок прогрыз небольшое отверстие и не задохнулся.

– Совсем малыш, – Фил поднимает белого щенка на руки.

Тот испуганно мечется, тявкает. Боится, что ему снова будут причинять боль.

– Это ужасно… Что с ним теперь будет? – Я сдерживаюсь, чтобы не обернуться на погибшую маму крохи.

– Оставлять его тут точно нельзя, но и в приют сегодня ехать уже поздно.

Фил расстегивает куртку, прячет тявкающего щенка за пазуху и только тогда застегивает замок. Он придерживает малыша так, чтобы его белая мордочка торчала наружу, и это зрелище заставляет сердце разрываться от умиления и тоски.

– Я вызову полицию. Тех уродов нужно наказать. Провожу тебя до остановки и вернусь сюда… Нужно рассказать, как все было.

– Думаешь, их станут искать? Никому нет дела до мелких хулиганов. К тому же на улице холодно. Сколько будешь ждать? Не заболеешь?

Фил берет меня за руку и неторопливо ведет обратно, к свету и тропинке.

– Если не попытаюсь, то все точно останется как есть. А я не могу думать об этом. Сколько еще животных пострадают от рук этой мелочи?

Фил вызывает полицию, а я пишу сообщение Даше. Говорю о тренировке на отшибе города и о том, что сегодня тренер нас задержал. Предлагаю встретиться в другой раз, и Даша легко соглашается.

Даша со страниц, 19:40

Понимаю. Из того района еще и уехать тяжело. Уж я-то знаю, как там транспорт ходит

Лина Ринг, 19:41

Живешь где-то рядом?

Даша со страниц, 19:41

Не

Щенок не унимается. И как мы сразу его не услышали?

– Плачет по маме, – вздыхает Фил и крепче сжимает мои пальцы.

– Куда ты повезешь его?

– Сегодня к себе. А завтра подумаю, что делать дальше.

Мы останавливаемся у остановки, и я слегка чешу лобик щенка. Он чуть успокаивается, но поскуливать не перестает.

– Может, тебе помочь? – предлагаю я, смотря в мрачные, без единой искры глаза Фила. – Могу спросить дома, есть ли что-то, что мы можем тебе отдать из еды для щенка. Молоко или… Что вообще едят щенята?

Фил гладит меня по голове и ожидаемо отказывается:

– Спасибо, Ангел, но я справлюсь сам. Тем более это все временная мера.

Киваю и оборачиваюсь на шорох шин. К остановке как раз подъезжает мой автобус, который довезет почти до дома. Я бы хотела остаться с Филом, дождаться полиции и просто поддержать его. Но Фил чуть ли не подсаживает меня на ступени, когда двери автобуса раскрываются.

– Позвони мне, когда выйдешь из автобуса, и разговаривай со мной, пока не дойдешь до квартиры. Поняла?

– А если я попрошу отца меня встретить? Все равно болтать всю дорогу с тобой? – шутливо спрашиваю я, поднимаясь на ступень выше.

– Только если из-за этого у тебя не будет проблем, – без намека на веселье отвечает Фил и напоследок касается губами тыльной стороны моей руки.

Двери автобуса закрываются, мы машем друг другу через окно. Я сажусь на свободное кресло, стараясь не думать о том, зачем в кармане куртки Фил носит нож.

Глава 6

После очередной ссоры с родителями и переписки с Филом до глубокой ночи просыпаюсь с отвратительным настроением, несмотря на выходной. Ощущаю себя так, будто меня кто-то пережевал и выплюнул по кусочкам, которые никак не могу собрать воедино.

Фил допоздна разбирался с полицией, а потом еще долго устраивал уголок для щенка у себя дома. Мари весь вечер выпытывала, как прошла репетиция, но разговор прошел так себе, потому что мне постоянно приходилось переключаться на разговор с родителями.

Папа не верит, что репетиции для конкурса проходят на другом конце города и длятся несколько часов. Он уверен, что я вру, чтобы гулять с Филом. Даже удивительно, что родители быстро поверили и почти смирились, когда я показала пересланное сообщение от Вероники с условиями конкурса. Правда, тогда взбесилась уже мама.

«Неужели нельзя было выбрать другого партнера?»

И так по кругу. Обвинения и колючие вопросы раздражают, но искреннее волнение и забота в родительских глазах потрошат сердце.

Выползать из кровати не хочется. Даже телефон в руки брать не спешу. Знаю, что там все по-старому, и не желаю портить себе настроение еще больше. Однако телефон вибрирует раз, а потом еще. Интерес побеждает, и я гляжу на разблокированный экран.

Это Даша. Зовет встретиться сегодня.

* * *

Еще издалека я замечаю Дашу у входа в торговый центр. Она стоит чуть поодаль от дверей, ноги скрещены, одна рука согнута у груди, а во второй Даша держит сигарету. Кофейного цвета пальто до колен расстегнуто, но грудь и шею закрывает объемный белый шарф. Шапки на Даше нет, и ветер треплет короткие темно-русые волосы.

Пока она меня не заметила, в голове проскакивает трусливая мысль. Может, уйти? Боюсь, что эта встреча окажется лишь повтором нашей переписки, когда я клялась в своей невиновности, а Даша просто не знала, что сказать.

Но как быстро промелькнула идея побега, так же скоро она растворилась в уверенности. Ничего не изменится, пока я не возьму ситуацию в свои руки. Нужно хотя бы попытаться.

– Даша! Привет. – Я протискиваюсь сквозь поток людей, что тянется к входу, и приближаюсь к Даше.

Боюсь, что она повернет голову и окинет меня презрительным или пустым взглядом, но облегченно выдыхаю, когда вижу слабую улыбку.

– Ну, здравствуй, юная звездочка Лина.

Следующий час мы гуляем по торговому центру. Первые минуты разговор не вяжется. Я чувствую себя так, будто на меня устремлен свет нескольких софитов, но я вдруг забыла свою речь. Стою и глупо топчусь, пока от меня чего-то ждут.

По тому, как ведет себя Даша, понимаю – она разделяет мои чувства. Часто поправляет волосы, касается лица или теребит край шарфа.

Мы не знаем, о чем говорить, но обе думаем об одном и том же. Об Алекс Шторм и сплетнях, которые расползлись по всем уголкам книжного сообщества. И хоть я видела, что Дашу в основном считают жертвой и никакое осуждение в ее сторону не льется, все равно не могу молчать.

– Как ты? После всего… этого.

Даша наклоняется к витрине, за которой выставлены резные шкатулки из дерева. Не отрывая от них глаз, она грустно улыбается:

– Ты за этим меня позвала? Хотела узнать, как я себя чувствую? Мило, но не стоило.

В стекле вижу отражение лица Даши и отворачиваюсь, когда наши взгляды сталкиваются. Мимо проходит шумная компания подростков, и меня подмывает слиться с этой толпой и улизнуть.

Разумеется, Даша думает, что я преследую какую-то личную цель. И глупо отрицать, что это не так.

– Частично за этим. – Я первая отхожу от отдела с изделиями из дерева и иду вдоль ряда бутиков. Даша следует рядом, хоть и делает вид, что не видит меня. – Не буду прикидываться ангелом и говорить, что переживаю только о тебе. Мне не нравится, что наши отношения испортились из-за… Ну ты сама понимаешь. Это тяжело, когда тебя почти все вокруг ненавидят, и я решила, что пора что-то делать. Решила начать с тебя.

Колечко в носу Даши ловит свет от ламп, и крошечный блик привлекает мое внимание. Я поворачиваю голову и вижу, что Даша улыбается и смотрит на меня с неожиданной гордостью.

– Спасибо, что не стала врать. Твой ответ немного, хм, – она задумчиво чешет скулу, кожа которой блестит от хайлайтера, – эгоистичный, но честный. Мне это нравится.

Неожиданная похвала приободряет. Один из камней, что тяжким грузом давил на сердце, крошится.

– А живется мне явно лучше, чем тебе, – Даша жестом указывает на фудкорт, и мы сворачиваем к нему. – Меня жалеют, а тебя ненавидят. И это все в момент выхода первой книги.

Она не говорит, что сочувствует мне, и я догадываюсь, что Даша все еще сомневается. Что же, ее можно понять. Я знала, что быстро наладить ни наше общение, ни общую ситуацию не получится.

От лавки с напитками и сладостями исходит теплый уютный аромат, который срабатывает как магнит. Не сговариваясь, мы встаем в очередь за кофе.

– Кстати, видела твой недавний эфир.

– Это было тупо.

– Вовсе нет. Это было смело. Я давно ждала, когда же тебя бомбанет.

– Вот уж спасибо, – бурчу под нос, делая шаг к стойке заказов.

Ждем, пока бариста приготовит наши напитки. Смотрю на девушку, что суетится у кофемашины, а внутри все сжимается от тоски по лету. Те воспоминания пропахли кофе из «Чао-какао» и вечерней свежестью. Они звучат в моей памяти ритмами электронной музыки, так похожей на треки из восьмидесятых. Я полна амбиций и надежд, а сердце поет от нежной влюбленности, что только набирает бутоны…

Кажется, это было так давно… Будто и не со мной вовсе.

– Кстати, не я одна одобряю твой поступок, – нарушает молчание Даша. Она облокачивается на стойку, вязаный белый шарф спадает почти до коленей. – Некоторые и не надеялись, что дашь отпор. Но вот. Ты показала, что не сахарная!

Бармен ставит перед нами стаканчики с кофе и мило улыбается. Я отвечаю тем же, а Даша обходится слабым кивком. Она держит стакан одной рукой, будто в нем не горяченный кофе, а прохладный морс.

– Это было на эмоциях. Мне стоило подумать, прежде чем включать трансляцию.

– Ну да, чтобы тебя и дальше продолжали гнобить.

Мы садимся за самый дальний свободный столик. Даша поворачивается спиной к забитому людьми залу и поудобнее устраивается на своем месте.

– Ты сказала, что была на эмоциях. Что-то случилось перед эфиром? – говорит она, перед тем как сделать первый глоток.

Я коротко рассказываю о выходке моей старосты и конкурсе, в котором вынуждена участвовать, потому что продалась за возможность пропускать ненужные занятия. Упоминаю, что победительница получит большой денежный приз, но молчу о том, куда хотела бы его потратить. Или, точнее, кому отдать…

– Сомневаюсь, конечно, что выиграю. Там много крутых участниц, которые уделают меня в конкурсе талантов.

– Сказала молодая писательница, – делано басовитым голосом вставляет Даша, но смеяться как-то не хочется.

– Ты и так знаешь, что я за печально известная писательница. Это не похоже на козырь в рукаве.

– Зря ты так думаешь. Если порыться и откинуть в сторону всю грязь, на твою книгу полно хороших рецензий.

– А толку? Никто не захочет ее читать, потому что автор – я.

– Как раз после твоего эфира все с точностью до наоборот. – Даша загадочно улыбается и откидывается на спинку стула. – Я веду свой чат совместных чтений, там много ребят. По секрету скажу, что многие твоей книгой заинтересовались. Может, сейчас и не будут говорить так активно, как могли бы, но «Дебют» точно не пройдет незамеченным.

Если бы я не сидела, то точно свалилась бы на пол от шока.

– Не верю.

– Зря. Я вот тоже захотела почитать. У тебя случайно нет с собой авторского экземпляра?

Даша протягивает мне раскрытую ладонь и призывно перебирает пальцами. Мне остается только виновато пожать плечами.

– Я хотела взять с собой книгу, но подумала, что это неуместно.

Даша огорченно вздыхает. Собирается сделать глоток кофе, но стакан уже пуст. Тогда она поднимается и уверенно направляется в сторону магазинов.

– Пойдем. У меня есть идея.

Мы движемся по широкому коридору в потоке людей. Блики от ярких ламп под потолком и на витринах гуляют по стеклам, за которыми в модной одежде позируют манекены. Даша идет мимо них, уверенным шагом обгоняя гуляющих.

– Уже догадалась, куда идем?

– Есть одно предположение.

– И какие мысли на этот счет? Трепещешь от предвкушения?

Увидеть свою книгу на прилавке – мечта каждого писателя. Раньше мне казалось, что, когда мой «Дебют» окажется на полке известного книжного магазина, больше стремиться будет уже некуда. Теперь же я точно знаю, что моя история уже добралась до прилавков, старая мечта исполнилась. Та пустота в душе, появления которой боялась, потому что не знала, чем ее заполнить, не пугает, ведь теперь уверена – это не конец, а только начало.

Но вот как с первого уровня перейти на следующий?

– Скорее не понимаю…

Даша с недоумением вскидывает бровь, а я наконец говорю:

– Не понимаю, почему именно ты ведешь меня в книжный. Почему хочешь разделить этот момент со мной? Ты же до сих пор думаешь, что, возможно, именно я тебя подставила. Так почему согласилась на встречу?

– Не хочу копить в себе негатив, – пожимает тонкими плечами Даша. – Ты первая пошла на контакт, а я успела остыть. Почему нет? К тому же я не на все сто процентов уверена, что слила меня ты.

– Лестно. Но интересно, почему ты так думаешь?

Мы останавливаемся перед книжным, и Даша тяжело вздыхает. Поглядывая на меня, взвешивает, стоит ли говорить. Я же переминаюсь с ноги на ногу и, прикусив губу, смотрю сквозь стеклянную стену на книжные полки.

Где-то там мой «Магический дебют»…

– Потому что если это и правда была ты, то изначально инфу тебе слил кто-то другой. Кто-то, с кем ты давно знакома, потому что такие сплетни не рассказывают первым встречным.

– Ты намекаешь на Богдана?

– Да. Поэтому, когда все началось, мы исключили его из нашего чата и всей компанией кинули его в че-эс.

Вот так поворот! Выходит, не одна я пострадала в этой истории. Богдан отдувается вместе со мной. Причем мы оба страдаем от того, что никто не проверил информацию перед тем, как нас «наказывать».

– Богдан мне ничего не говорил. Зачем вы так с ним?

Не ожидала, что мой голос будет звучать так расстроенно. Даже немного стыдно за себя. Ну же, Геля! Возьми себя в руки! Богдан – не тот человек, из-за которого стоит расклеиваться!

– Может, и так. Но в тот день все были на эмоциях, а Богдан слишком рьяно защищал тебя. Ни мне, ни девочкам это не понравилось. Поэтому…

Стоп. Что?

Богдан меня защищал?!

– Ты согласилась прийти на встречу со мной, чтобы узнать про Богдана? – щурюсь я. – Хочешь знать, кто слил инфу?

Даша не отвечает, но красноречиво разводит руками.

– Твою мать, – шепчу под нос и качаю головой. – Даша, я же говорила… Это не я. Не Богдан. Все слила Алекс!

Ну вот. Как я и боялась, все скатывает к тому, с чего мы начали. К разговору, в котором у меня нет доказательств. Несмотря на то, что правда на моей стороне.

– Мы никогда не общались с Сашей. Она не могла знать, что я…

Даша заминается и будто невзначай проводит пальцем по носу с одной стороны, плотно прижав ноздрю. Закатываю глаза и шумно вздыхаю.

– Шторм мог рассказать кто-то другой. Она могла увидеть тебя возле больницы. Ты ведь наверняка после всего… Ну… Ходила наблюдаться.

– Ходила, – раздраженно отмахивается Даша. – Но больница на окраине города, а не где-то в центре. Так что сомневаюсь, что мы могли пересечься.

Очень многое хочется сказать, пока она тут, передо мной. Не по ту сторону экрана, который в любой момент может заблокировать, смахнув сообщение. Попробовать достучаться, защитить себя и, неожиданно, Богдана.

Но Даша не хочет слушать, а я не хочу распыляться впустую.

– Спасибо, что, несмотря на ситуацию, не стала меня игнорить, – смиренно улыбаюсь и получаю такую же неловкую и бледную улыбку от Даши.

– Спасибо, что не пытаешься вынести мне мозг.

Следующие минут сорок мы гуляем по книжному, где вскоре среди фэнтези находим «Магический дебют». Я делаю парочку фоток для Фила и Мари, а потом мы уходим к другим стеллажам.

О ситуации с Алекс больше не вспоминаем. Чтобы заполнить неловкое молчание, Даша много говорит о книгах. Снимает их по очереди с полок и рассказывает о сюжете, об авторе, о художнике, который работал над обложкой…

– Ты очень много читаешь, – подмечаю я. – Я бы столько даже за всю жизнь не осилила.

Даша ставит толстый томик с вампиром на обложке на место и, осматривая стеллаж, тихо произносит:

– Полюбила читать, когда проходила реабилитацию. Нужно было занять себя чем-то, чтобы отвлечься от мыслей и ломки…

Сказав это, она несколько раз кашляет, делая вид, что отвлеклась на то, чтобы прочистить горло. Но я ощущаю ту неловкость, что коконом окутала Дашу.

Хочется многое спросить. Как она начала употреблять? Почему не остановилась сама? Сложно ли было и как она чувствует себя сейчас?

Но я вижу, что Даше не по себе. Она жалеет о сказанном так же, как я жалею о том, что услышала нечто, что для моих ушей не предназначалось.

Достаю с полки случайную книгу. Даже не смотрю на обложку и не читаю названия. Просто впихиваю ее Даше в руки и прошу:

– А эта? Расскажешь, о чем она?

Глаза Даши, которые еще секунду назад были холодными и пустыми, вдруг загораются теплыми огоньками. Она благодарно улыбается и признается:

– Я ее не читала. Но давай посмотрим, что там говорится в аннотации.

Делаю вид, что эта книга – самое увлекательное, что я видела в своей жизни, и с всепоглощающим вниманием слушаю, когда Даша зачитывает аннотацию вслух. Мы смеемся над завязкой и глупым названием, а потом уходим, оставив позади не только книгу, но и разговор, которого не должно было быть.

Глава 7

– Итак, твой талант – писательство. Расскажи об этом больше? Для чего ты пишешь? Что твои книги привнесут в мир?

Я сижу перед Александрой Владимировной, преподавательницей социологии, а по совместительству – одной из организаторов конкурса «Мисс Белый халат», и глупо хлопаю ресницами.

На сегодняшней репетиции мы разбираем, с чем будем выступать на конкурсе талантов, и я, по наставлениям всех близких, таки решила рискнуть. О чем теперь ой как жалею…

Первые же стандартные вопросы выбивают почву из-под ног. И пусть в небольшом кабинете, где обычно у нас проходят пары, сейчас мы с Александрой Владимировной один на один, все равно чувствую себя неловко. «Собеседование» на номер в конкурсе прохожу третья, как и выпало по жребию. Дожидаясь своей очереди, я видела, с какими довольными лицами выходили первые девчонки. Одна – певица, другая мастерски исполняет танец живота. Даже не знаю, что они так долго обсуждали с Александрой Владимировной за закрытой дверью. Музыку, наряды, спецэффекты?

Но, нужно сказать, остальные девушки, которые сейчас ждут в коридоре, тоже не выглядели встревоженными. Каждая давно выбрала, что именно будет демонстрировать на конкурсе.

А вот я…

– Ну же, Ангелина! Это ведь простые вопросы. – Преподавательница разъединяет сцепленные в замок руки и разводит их в стороны ладонями вверх. Будто ждет, что положу в них ответы, которые у любого писателя должны от зубов отлетать. – О чем ты думаешь, когда садишься писать новую главу? Ради чего ты ищешь тропу к чужим сердцам?

Громко тикают часы, висящие над глянцевой доской. На исцарапанную парту, за которой сижу, сквозь окно падает оранжевый солнечный свет. Перебираю пальцами, и моя тень повторяет это движение.

– Не знаю, – с ранее незнакомой досадой говорю я. – Я начала писать из-за бабушки…

Александра Владимировна участливо подается вперед. Наверняка думает, что наконец-то смогла выдавить из меня хоть что-то! Я нехотя и очень кратко выкладываю историю того, как пришла к творчеству. Говорю о бабушке, о ее сказках и о том, что, когда пишу, не чувствую себя одинокой.

– Мне нравится убегать в свои миры. Так я отдыхаю и хочу, чтобы отдыхали и другие, – заключаю я с улыбкой, но та стекает с лица, когда понимаю, что преподавательница моей радости не разделяет.

Она стучит ручкой по столу. Подперев левой ладонью лоб, педагог смотрит на листок с таблицей, где напротив моего имени пока что пустота.

– Этого мало, Ангелина. Как-то… несерьезно.

– Несерьезно, что я пишу, чтобы отдохнуть? Потому что это приносит мне радость? – Глухой смешок слетает с губ. – Сомневаюсь, что другие участницы танцуют, чтобы пробудить в зрителях веру или патриотизм.

Прижимаюсь спиной к спинке стула и отворачиваюсь к окну. Солнце целует щеки, но они розовеют отнюдь не из-за этого. Последнее, чего ждала, так это быть пристыженной за свое творчество.

– Ангелина, это другое.

О да. Конечно!

– В моих историях есть мораль, но я никогда не садилась за книгу с мыслью, что через свое творчество хочу кого-то поучать. Каждый вынесет что-то свое, важное именно ему.

Преподавательница категорично качает головой.

– Литература – это всегда о глубоком. Это искусство, которое способно забираться в души, менять образ мышления и заставлять сердца пылать!

– А как же литература для отдыха? Книги, которые читаешь, чтобы отвлечься и расслабиться? – стараюсь говорить спокойно, но все равно чувствую, что мы с Александрой Владимировной не сойдемся. – Что, если я не хочу заставлять кого-то пылать? Я просто пишу о приключениях, потому что это… весело.

Последнее слово срывается с губ полушепотом. Преподавательница, даже не дослушав, качает головой и еще быстрее постукивает по парте. Будто нам тиканья часов недостаточно среди раздражающих факторов.

– Так в своем выступлении говорить точно нельзя, – отрезает она, и я вскипаю.

– Почему? Это ведь правда.

– Потому что такой ответ покажет тебя неглубокой, поверхностной личностью.

Делаю вид, что не услышала ничего обидного, и хмурюсь:

– Зачем мне вообще говорить о том, для чего пишу? Я не могу просто показать свою книгу, сказать о ней пару слов и все?

– Это не рекламное мероприятие, а конкурс. Вы показываете свои особые умения, которые выделяют вас среди других.

– Я написала и издала книгу. Это недостаточно круто для вашего конкурса?

Александра Владимировна медленно снимает очки и откладывает их в сторону вместе с ручкой. Заметку в таблице напротив моего имени она так и не делает.

– Нам нужен эффектный номер.

– Жаль, что я не умею петь или показывать фокусы, – с притворной грустью вздыхаю я, но преподша ведется.

– Именно поэтому тебе нужна хорошая речь. Подумай над ней до следующей недели, потом обсудим.

– Но я уже сказала все как есть. Нового ничего из себя не выдавлю.

– Тогда придумай. Никому не понравится слушать о книге писательницы, которой, оказывается, нечего сказать даже о себе.

На меня будто выплескивают стакан холодной воды.

Хорошо, что этот разговор никто не слышал.

Встаю из-за стола и, ничего не говоря, иду к двери. Касаюсь дверной ручки, и в этот момент меня окликают.

– Ангелина, я уверена, что тебе есть, что сказать. Ты ведь не просто так хочешь, чтобы книгу прочло как можно больше людей? Книги – это твой голос. Наверняка есть какая-то цель, ради которой жаждешь, чтобы он звучал громче. Просто ты сама еще не до конца это поняла.

Толкаю дверь и вылетаю в коридор. В кабинет входит следующая счастливая претендентка, и это еще больше на меня давит. Возвышенные цели, глубокие морали…

У меня есть голос, но я не знаю, зачем «пою». Может, тогда грош цена моему творчеству?

Спускаюсь в гардероб за курткой, размышляя о том, что настроения на построенные планы нет. Сегодня я собиралась сходить к Богдану, чтобы поговорить. Написать или позвонить не выйдет – он заблокировал меня везде. Остался только вариант прикрепить сообщение к банковскому переводу, но и тот я испробовала. Под переводом в один рубль написала «Надо поговорить», но не получила ни ответа, ни своего рубля обратно.

Я рассказала Мари все, что случилось на встрече с Дашей, в тот же день. Утаила только слова девушки о рехабе и зависимости, которые та обронила случайно. Теперь Мари настаивает, что нужно встретиться с Богданом и обсудить все лично, ведь мы оказались в одной лодке. Понимаю, но настроиться все равно не могу. Несколько дней собиралась с силами, хотела пойти сегодня, но тет-а-тет с преподавательницей выжал из меня все соки.

В другой раз.

Покидаю стены университета вместе с последними солнечными лучами и выхожу на заснеженное крыльцо, где и замираю. Фил сидит на перилах и с улыбкой смотрит на меня. Из-под красной шапки вниз, к телефону, зажатому в смуглой руке, бегут наушники. На коленях он держит большой бумажный пакет.

Чувствую, как от его теплого взгляда заряжается моя внутренняя батарейка. Хочу согреть его ладонь нежными касаниями и дыханием, но боюсь, что это неуместно. В последнюю нашу встречу мы наговорили друг другу много лишнего.

Я часто думала об этом и поняла кое-что очень важное.

Я обижалась на Фила за его скрытность, хотя он сразу дал понять – он сделает все, дабы не пустить меня на темную сторону своей жизни. А я все рвалась, долбилась в запертую дверь, искренне считая, что чувства растопят неприступность Фила и он откроется мне.

Ждала, что Фил подстроится под идеальный образ в моей голове, чтобы мне было спокойно и комфортно. И как же тошно осознавать, что пыталась прогнуть Фила под себя. А ведь он предупреждал – просто не будет. Сказка в моих фантазиях никогда не станет явью.

Не хочу думать, что поспешила с решением. Неужели слишком домашняя, привыкшая к спокойной жизни, я зря пытаюсь разделить судьбу с тем, кому покой только снится?

Но вот Фил встает, протягивает мне руку, и я понимаю, что другой выбор сделать просто не могла.

– Прости меня, – выпаливаю вместо приветствия и порывисто обнимаю Фила.

В грудь упирается что-то жесткое внутри пакета, который Фил держит перед собой. Он ласково отстраняет меня, поглаживая по щеке. Пальцы холодные, но их касания все равно обжигают.

– Осторожно, Ангел. Не сломай свой подарок. И за что ты извиняешься?

«За то, что просила о невозможном. За наивность».

– За то, что нарушила наше правило. Ты установил его, чтобы избежать лишних ссор, но я все равно ее затеяла.

Я настолько глубоко ныряю в печаль и стыд, что до меня далеко не сразу доходят слова Фила.

– Погоди. Подарок?

– Ну наконец-то спросила!

Фил открывает пакет и вынимает из него нечто упакованное в крафтовую бумагу. В моих руках оказывается что-то жесткое снизу, не слишком тяжелое. Хочу потрогать запакованный сюрприз сверху, но Фил перехватывает мою ладонь:

– Не-не! Не стоит. Давай лучше помогу.

Он отгибает бумагу, чтобы я могла видеть, что под ней прячется, и довольно выпячивает грудь. Я смеюсь, а Фил гордо спрашивает:

– Нравится? Специально для тебя выбирал.

Не могу сдержать звонкий хохот, который Фил принимает за высшее проявление восторга. И мне на самом деле нравится: на лимонном деревце, сидящем в ярком зеленом горшке, висят еще молодые плоды. Скоро при должном уходе они станут желтыми, как аскорбинка. Я бы хотела увидеть, как это происходит на моих глазах.

Но еще больше я бы желала подглядеть, как именно Фил украл этот горшок с растением из продуктового, в который мы с одногруппниками порой бегаем на перерывах за соком и слойками с ветчиной.

– Спасибо! Это незабываемый подарок! Даже не представляю, где ты взял это деревце.

Мы спускаемся по лестнице и выходим на тропинку, ведущую к остановке. Фил прячет дерево обратно в слои крафтовой бумаги, чтобы то не замерзло, а затем подозрительно щурится.

– Погоди. Ты что…

– Все поняла, – заливисто хохочу я. – Не волнуйся, ругаться не буду! Парни из группы давно на Куксю посматривают… Если бы не ты, то они бы его забрали.

– Куксю?

– Мы так дерево прозвали. Часто в тот магазин ходим и заметили, что его почти не поливают. Вряд ли растению это нравится, поэтому и имя такое.

– Хорошо, что щенку я имя сам выбрал, а не обратился к вам, – добродушно выдает Фил и переплетает наши пальцы. – Вы бы его Заморышем обозвали.

– Во-первых, не назвали бы! Я пишу книги, забыл? А потому знаю, как важно красивое имя. А во-вторых, с чего это ты вдруг щенку имя дал? Я думала, ты отдашь его в приют, как только мелкому станет лучше.

После того вечера, когда Фил подобрал щенка, выяснилось, что у малыша воспалены глазки и ранена передняя лапка. Фил сказал, что в таком состоянии щенка в приют лучше не передавать. Кто знает, как о нем там будут заботиться? Смогут ли выходить или вовсе откажутся от проблемного питомца?

Он решил, что займется щенком, пока тому не станет лучше. Но теперь, судя по тому, что у белого комочка появилось имя, вряд ли Фил сможет так легко с ним проститься.

– Я решил оставить Пломбира себе.

– Пломбир?! Ты назвал пса в честь мороженого? – Из горла вырывается смешок, но долго хохотать не получается. Мое веселье тонет в сладкой лужице умиления, едва представляю, как Фил возится с мелким…

Я так хочу увидеть это своими глазами.

– А что такого? Он белый, как ванильное мороженое. А когда мы его подобрали, был таким же холодным.

Ну все. Это выше моих сил.

Красивый парень, который любит животных? Поцелуй меня. Здесь и сейчас!

Дергаю Фила за воротник куртки, заставляя наклониться, и вжимаюсь своими губами в его. Сначала он будто не понимает, что происходит, но уже в следующую секунду отвечает мне так же горячо и трепетно.

– Ты тоже меня прости, – вдруг отстранившись и прижавшись лбом к моему виску, шепчет Фил.

– За что? – влажные губы щиплет от холода.

– За то, что не оправдываю ожиданий.

Стираю недопонимание между нами еще одним поцелуем. Хочется прижаться к Филу, спрятаться в его руках, но этому мешает лимонное дерево.

Украденное. Лимонное. Дерево.

И либо со мной что-то не так, либо я просто устала бороться с тем, с чем справиться не в силах, но я не испытываю ни стыда, ни огорчения. Фил украл для меня дерево? Что ж, это странно, и однажды мы над этим посмеемся. Но пока я хочу наслаждаться тем, что имею.

– Нужно занести дерево в тепло, – поглаживая мою щеку подушечкой большого пальца, напоминает Фил. – Если хочешь, завезем дерево к тебе, а потом погуляем?

– Мы бы могли просто пойти к тебе. Это ближе и…

И мои родители не станут устраивать сцен.

– И я хочу поиграть с Пломбиром.

Я жду, что Фил откажет. В конце концов после того осеннего вечера, когда мы признались друг другу в симпатии, я в квартире Фила больше не появлялась. Слишком живы были еще воспоминания о побоях на его теле. Мне не хотелось возвращаться туда, где все окончательно рухнуло.

Но теперь я будто переломила что-то внутри себя и оставила это позади. Я готова.

– Поехали, – кивает Фил и ведет меня к остановке.

* * *

Квартира с голыми стенами и почти полным отсутствием мебели уже не кажется такой пустынной благодаря Пломбиру. Он выбегает в коридор, когда мы даже порог переступить не успеваем. Счастливо тявкает, виляет крошечным хвостиком и лижет все, до чего может дотянуться: сначала мои сапоги, а потом руки, которые протягиваю к нему.

– Все. Он теперь не отстанет от тебя, – смеется Фил. Но едва он разувается и направляется в глубь квартиры, Пломбир семенит за хозяином.

Неторопливо снимаю верхнюю одежду и оглядываю знакомый интерьер: обшарпанные стены со старой побелкой, потрескавшаяся краска на плинтусах, выцветший линолеум и минимум еще советской мебели сгущают в душе тучи. Здесь витает ощущение неопределенности, какое испытываешь, стоя на пороге переезда. Будто оставляешь позади один этап и готовишься шагнуть в другой.

Только вот жизнь Фила застыла в одном эпизоде. Он стоит будто на границе между прошлым и настоящим, но никак не может вырваться из темных пут.

– Ангелина! Хочешь есть? У меня есть жареная картошка, – кричит с кухни Фил, а ему вторит Пломбир.

Вот кто голоден больше всех!

Пока Фил накрывает скромный ужин, я вожусь с Пломбиром. В вечер, когда мы нашли его и спасли от мелких хулиганов, я даже не успела толком рассмотреть щенка. Белый дрожащий комок – и только. Теперь же я не могу уследить за белой пушинкой, что неуловимо скачет туда-сюда – только ушки подскакивают.

– Лапа уже почти зажила. – Фил ставит передо мной тарелку с ароматным картофелем. – Ему бы не скакать, но разве ж заставишь?

Пломбир звонко гавкает и, вильнув хвостом, скачет к миске. У него тоже ужин.

– Глаза тоже вроде нормальные, – подмечаю я, но Фил качает головой:

– Воспаление еще есть. Рано прекращать лечение.

Наши тарелки медленно пустеют, и я часто посматриваю на Фила из-под ресниц. Я так восхищаюсь и горжусь им! Хочу подарить это тепло ему, сказать, что из Фила бы вышел прекрасный ветеринар… Но понимаю, что эти слова только расстроят нас обоих.

– Ты молодец, – вместо этого говорю я, вкладывая в простые слова всю искренность, всю свою любовь. – Не каждый бы поступил, как ты.

– Ерунда, – качает головой Фил, но я вижу, как довольно и счастливо он улыбается.

Следующий час мы проводим в настоящей идиллии. Как раньше, болтаем о музыке и кино, обходя стороной острые темы. Я не напоминаю Филу о деньгах и о брате, а он не заикается про книжный мир. Я так устала от всей этой суеты, от продвижения, которое кануло в Лету вместе с моей репутацией, от интриг и скандалов.

Я просто хочу отдохнуть.

Мы играем с Пломбиром в догонялки. Носимся по полупустынной квартире, перескакивая через матрас, расстеленный в центре одной из комнат, и огибая стулья на кухне. Пломбир звонко тявкает и виляет хвостом, как пропеллером, а я визжу всякий раз, когда Фил догоняет меня и ловит в объятия.

Когда это происходит снова, он крепко-крепко прижимает меня к себе и говорит:

– Вот обниму тебя так во время вальса на конкурсе, и никакой тренер меня не остановит.

– Мы испортим общий номер!

– Зато они не испортят нам романтичный вечер.

Трусь щекой о грудь Фила, глубже вдыхаю аромат его тела – теплые перечные нотки сплетаются с ярким цитрусом.

– Ты такой эгоист! Ребята готовятся не одну неделю! Давай лучше станцуем как надо?

Мягко высвобождаюсь из-под рук, оплетающих меня, точно крепкие корни. Кладу одну ладонь на плечо Фила, а вторую вкладываю в его.

– И… раз-два-три!

Мы вальсируем на кухне, и вместо сияния софитов на нас ниспадает ярко-желтый свет лампы. Но я закрываю глаза и позволяю волшебству пропитать каждый миг этого вечера.

Вскоре мы замедляемся и вовсе останавливаемся. Фил сжимает мою левую ладонь и прикладывает к своей груди. Под кончиками пальцев гулко бьется сердце, и я знаю, что мое стучит в унисон.

– Ангел, ты знала, что выдры часто держатся за лапки, когда купаются? Они делают это, чтобы течение не разлучило их.

Умиленно улыбаюсь и заглядываю в любимые глаза:

– Тогда не отпускай мою руку, – говорю твердо, но нежно. – Никогда.

Звонит мой телефон, и мне приходится отлипнуть от Фила как раз в тот момент, когда он наклоняется за поцелуем. Облегчение прокатывается по телу расслабляющей волной, когда вижу имя Мари.

– Не знаю, где ты, – тараторит подруга, едва отвечаю на звонок, – но я сказала твоим родителям, что ты у меня и скоро пойдешь домой. Так что не засиживайся и шевелись!

– Почему они звонили тебе, а не мне? – так же торопливо спрашиваю я, нервно вышагивая по кухне.

– Может, ты исчерпала их доверие?

Это похоже на правду. Я бы ни за что не сказала маме или папе, что гуляю с Филом. И тем более – что сижу у него в гостях. Не после того, как выяснилось, что они против наших отношений.

– Спасибо, что предупредила. Скоро поеду домой.

– А где ты? С кем?

– У Фила, – слышу раздраженный шепот и быстро добавляю: – Мы смотрим, в чем он может выступить на декабрьском балу.

– Рада слышать, что хотя бы один из вас точно в одежде.

– Мари!

Но она сбрасывает трубку, оставляя меня в недоумении смотреть на погасший экран. Щеки горят, будто кто-то углями их натер. Как Мари может такое говорить? Да даже думать?! Мы с Филом… Мы…

Встречаемся. И нет ничего странного в том, чтобы сблизиться еще больше.

– Твою ж! – рычу я и ускакиваю в ванную комнату.

Фил провожает меня недоуменным взглядом, а я с грохотом захлопываю перед его носом дверь. Включаю холодную воду и пытаюсь остудить лицо.

– Все в порядке? Что-то случилось? – стук и голос снаружи.

– Все отлично! Просто… ресница в глаз попала.

Ресница. Как же.

В глаз мне попала горячая фантазия, о которой раньше я даже думать не смела. Наши отношения с Филом такие нежные, чувственные и в чем-то даже хрупкие, что я даже представить себе не могла, будто между нами возможен… секс.

Да что ж такое-то?!

Едва мысль кометой проносится в голове, та идет кругом. Мне становится страшно от самой себя. Как можно так четко представить без одежды человека, который оголял передо мной максимум руки по локоть?!

Так, Ангелина, успокойся. Фил на тебя не давит. Грязных намеков не кидает. Ты подумала о близости с ним только с подачи Мари… И, черт, лучше бы подруга молчала!

Отключаю воду и запрокидываю голову к покрытому трещинами потолку. Холодные капли текут по вискам и шее, и я представляю, что это пальцы Фила гладят меня.

Нормально ли, что думаю о нем… в таком ключе? Думает ли о том же Фил? И когда все должно случиться между нами, чтобы это было… правильно?

«Не бывает здесь никакого правильно!» – кричит внутренний голос, но я затыкаю его. Хватит подначивать! Вытираю воду полотенцем, от которого пахнет хозяйственным мылом, выравниваю дыхание и выхожу.

Правда, сердце вновь подпрыгивает к горлу, когда вижу Фила. Он так обеспокоенно смотрит на меня, что хочется расцеловать каждый миллиметр его лица, чтобы успокоить.

– Ты плакала?

– Что? Нет! С чего ты взял?

– Ты слишком резко убежала в ванную, и я ничего не понял. – Он ерошит волосы на затылке, и я впервые невольно обращаю внимание на рукав футболки, который скользит вверх по его бицепсу.

Мышцы выступают под смуглой кожей, и я представляю, как они могут быть напряжены во время объятий.

Хватит! Снова ведь зардеюсь, как спелое яблоко! Тогда-то Фил точно поймет, о чем думаю! Как же стыдно, мамочки…

– Все нормально, Фил, – пытаюсь совладать с волнением в голосе я. – Просто родители меня потеряли, навели суеты. Так что мне уже пора ехать.

– Заберешь дерево с собой?

– Пусть будет у тебя. На один повод больше, чтобы вернуться. Только поливать не забывай!

Фил целует меня в висок, и мы вместе идем в коридор, чтобы одеться. Ничего не спрашиваю. И так знаю, что он проводит меня до самого подъезда, несмотря на время, которое придется потратить на дорогу.

Пломбир скулит, провожая нас, но я обещаю, что скоро вернусь.

Глава 8

На последнюю ноябрьскую репетицию я приезжаю слишком рано. До тренировки еще час, зал закрыт, и никого нет. Телефон вот-вот разрядится, а в животе урчит. Когда одной из первых сдавала проверочную по химии, я не думала, что доеду без пробок и настолько заранее!

Топчусь под запертой дверью, дожидаясь сообщения от Фила. Он только выходит из «Чао», а значит, приедет ровно к началу репетиции. Торчать здесь одной смысла нет, лучше отправиться на поиски кафешки или продуктового. Перекусить лишним точно не будет. Жаль, что вещи закинуть в раздевалку и телефон подзарядить не удастся, но ничего. Поблизости точно должна быть столовая или вроде того. Там и найду розетку.

Тратить последние проценты зарядки на поиск заведения не хочется. На отшибе города выбор, куда пойти, не велик. Дорога все равно выведет к магазинам, там и разберусь.

Миную парк, через который пришла, и оказываюсь у уже знакомых приземистых зданий. Первые этажи отданы под магазины: аптека, одежда, телефонные салоны. Продуктовый тоже есть, но выбор мне там совсем не нравится.

Все-таки захожу в карты, чтобы узнать – поблизости есть кафе, но придется пройти в глубь района. Поправляю шапку и шарф и вновь выхожу на морозный воздух.

Город здесь больше похож на деревню. Парк разросся далеко за пределы ограды, и деревьев вокруг больше, чем домов. Какое-то время иду по узкой тропинке вдоль дороги, и по пути не попадается ни одно здание. Если бы из-за еловых веток вдалеке не выглядывала покатая крыша, покрытая черепицей, точно бы решила, что иду не туда.

Снег, которого выпало уже немало, приятно хрустит под ногами. Вокруг тихо, а звуки машин доносятся будто издалека. Хорошее место для заведения. Уютное. Не будь оно так далеко от центра, ходила бы сюда почаще.

Но вот я подхожу к зданию, чья крыша служила мне ориентиром, и останавливаюсь как вкопанная. Это не кафе. Это частный наркологический диспансер.

«Центр реабилитации „Второе дыхание“», – читаю вывеску у входа под массивным козырьком и вдруг припоминаю… Даша говорила, что неплохо знает этот район. Может ли это значить, что именно здесь она лечилась от зависимости?

Торчать здесь больше нет смысла. Ясно, что я забрела не туда. Вокруг зданий больше нет. На парковке у диспансера – несколько машин, а за ним – скрытая за высоким забором территория.

Включаю телефон, чтобы проверить, где оказалась, и отхожу с тропинки под ель. Смартфон, стоит включить экран, показывает опустевшую батарею. Остался один процент.

Что же, нужно сделать все быстро.

Стягиваю перчатку, но в карты зайти не успеваю. Дверь диспансера со скрипом открывается, выпуская на улицу девушку в модной дутой куртке. Когда дверь с грохотом захлопывается, я думаю, что этот звук издала моя челюсть, когда упала на землю.

Невозможно…

Что здесь делает Алекс Шторм?!

Отступаю за дерево, чтобы спрятаться за стволом, но Алекс меня в упор не замечает. Идет, высоко задрав подбородок, будто шествует по подиуму. Шапки на ней нет, темные волосы распущены. Мерзавка садится в одну из машин и трогается, едва авто отогревается. Все это занимает меньше пары минут, а я не сразу догадываюсь включить камеру. Когда же направляю ее на отъезжающую машину в надежде поймать кадр с лицом Алекс, телефон отключается.

Алекс уезжает, быстро исчезнув за поворотом.

– Черт, – шиплю, больше не пытаясь казаться незаметной. – Ну почему?!

Даже не знаю, зачем собиралась сделать фото. Как-то использовать против Алекс? Шантажировать ее, чтобы рассказала людям правду обо мне и Даше? Глупость. Я ведь даже не знаю, что она тут делала.

Сейчас около пяти часов вечера. Я не слишком много знаю о реабилитационных центрах такого рода, но почему-то уверена, что сюда Алекс ездит не на лечение. Навещает родных? Или…

Почти бегом мчу ко входу. Взлетаю по скользким высоким ступеням на крыльцо и вхожу внутрь. Меня встречает тесное фойе: на одной стене – расписание докторов, на другой – плакаты о вреде наркотиков, алкоголя и курения, а напротив меня – узорная решетка с запертой дверью.

– Вам что-то подсказать? – По ту сторону ограждения за стойкой охраны моего ответа ждет мужчина в форме. Кажется, я отвлекла его от чтения, но он не выглядит раздраженным.

– Нет, спасибо. Я просто… кое-кого жду.

– Время для свиданий сегодня окончено.

– Ох, нет! Я не в этом плане.

Охранник кивает и теряет ко мне интерес. Дверь по-прежнему заперта, а что за ней – остается только гадать. Коридор сворачивает направо почти сразу после решетки. Ничего не видно.

Неловко сжимая в руках разряженный телефон, я подхожу к стене с документами. Приказы Министерства здравоохранения меня не интересуют, лицензии учреждения тоже. Копии сертификатов на денежную помощь от какого-то там Дыбенко, спонсирующего диспансер, и подавно.

Куда интереснее список работников и расписание врачей, ведущих прием. Судя по всему, здесь не только помогают в реабилитации после зависимостей, но и проводят врачебные консультации.

Алекс Шторм не могла навещать кого-то, потому что охранник сказал, что время для свиданий прошло.

Мой взгляд скользит по перечню фамилий…

И не похоже, что Шторм пришла на консультацию. По крайней мере, так подсказывает интуиция.

Врач-реабилитолог, психиатр…

Она работает здесь. Мне просто нужно найти тому доказательства, и тогда все сложится.

Взор спотыкается на предпоследней строчке.

«Штормовая Александра Валерьевна. Врач-нарколог. Часы приема…»

Я будто оказываюсь у подножия горы во время лавины. Меня окатывает холодом, который проникает под все слои одежды и даже под кожу.

Алекс – дрянь. Вот откуда она знает про Дашу! И тем для нее хуже. Разглашение врачебной тайны – серьезное нарушение. Мне просто нужно… Сфотографировать.

Черт!

– Скажите, пожалуйста, – подлетаю к решетке так резко, что охранник чуть не роняет книгу. – В холле есть розетка?

Он пораженно смотрит на меня несколько секунд, а затем мотает головой. Плохо. Но ничего. Зацепка у меня уже есть, осталось просто найти доказательства. А с этим, я не сомневаюсь, проблем не будет. Сайты больниц и форумы с отзывами на врачей открыты для всех посетителей. Нужно просто найти тот, где напротив должности Алекс будет ее фотография.

* * *

Пара дней поисков успехов не приносит. Фотографий Штормовой нигде нет, будто она заранее знала, что кто-то захочет использовать их против нее. Может, дело в том, что Алекс работает не так давно? На тех же сайтах о врачах о ней сказано, что университет она окончила всего год назад. Опыта работы почти нет, как и отзывов как о докторе. Но на это мне плевать.

А вот отсутствие фото загоняет ко «Второму дыханию» уже через неделю. Приходится отпроситься с пары пораньше, чтобы успеть к диспансеру в то же время, в какое заметила Шторм прошлый раз. Приходится потоптаться по снегу, прячась за деревьями, но оно того стоит. Тем более машина Алекс, номер и марку которой я запомнила, ждет владелицу на парковке.

Когда Шторм таки появляется, я готова на все сто. Телефон заряжен, камера включена, капюшон натянут так, что лица точно не видно. Да еще и одноразовая маска скрывает нос и губы. Мне нечего бояться.

Алекс уезжает, а я мчу внутрь, в уже знакомый холл. Сразу подхожу к стене с расписанием врачей и делаю снимок, на котором позже обведу злосчастное имя красным кружком.

Что ж, теперь моя очередь топтать Алекс.

Первым делом, как только возвращаюсь домой после репетиции конкурса, я отправляю результаты своей слежки Даше. Пишу просто: «Привет», – и жду.

Даша долго не выходит на связь, и, пока ее нет, я успеваю обсудить все с Мари. Ожидаемо она рукоплещет моим шпионским находкам, но просит не торопиться.

Зяблик, 20:58

Не смей сливать в сеть просто так. Здесь нужно грамотно все обыграть

Но как? Кто мне подыграет и поможет? Кто встанет на мою сторону и поддержит правдоподобную легенду?

Вся надежда только на Дашу. Если она подтвердит, что лечилась в «Дыхании», можно не сомневаться, откуда у Алекс информация. А дальше… Мы что-нибудь придумаем. Какую-то причину, по которой Даша могла бы вернуться в центр реабилитации. Контроль ремиссии? Консультация?

Но все мои размышления идут коту под хвост, когда приходит долгожданное сообщение:

Даша со страниц, 21:30

Не знаю, зачем ты полезла туда, но эти фотки лучше больше никому не показывай

Лина Ринг, 21:30

Почему? Это же доказательство. Инфу слила Алекс. Она работает в «Дыхании». Ты ведь там лечилась?

Даша со страниц, 21:39

У тебя нет доказательств, что это не фейк и не фш

Лина Ринг, 21:40

Могу приехать туда еще раз и снять видео

Даша со страниц, 21:45

Не порть свою репутацию еще больше. Все это выглядит неправдоподобно и притянуто. Тебя никто не поддержит

Лина Ринг, 21:46

А ты? Ты ведь лечилась там. Подтверди это, и Алекс проиграет

Даша со страниц, 21:47

Не хочу рассказывать в сети о своем лечении. Прости. Пусть лучше все думают, что это фейк

Лина Ринг, 21:48

Ценой моей репутации?

Даша со страниц, 21:49

Ты должна меня понять. Я хочу оставить прошлое в прошлом.

К тому же я все еще не уверена, что виновата именно Алекс

Вот и все.

Я даже заскринить для Мари ничего не успеваю, Даша удаляет все свои сообщения.

На кончиках пальцев горит желание швырнуть смартфон в стену, но мой старичок такое вряд ли переживет. Выравниваю дыхание и перехожу в диалог с подругой. Вместе мы что-нибудь придумаем.

Мы болтаем минут сорок, за которые обе выпускаем пар. Я злюсь на Алекс, а Мари – на Дашу. Однако блогершу я винить не могу.

Она прошла тяжелый путь, и, наверное, это ужасно, когда кто-то без спроса выворачивает твое прошлое наизнанку. Я хотела сделать то же самое – превратить Дашу в свой козырь, но даже не подумала, каково ей при этом будет.

Зяблик, 22:45

Могла бы и помочь, коза

Ангелина, 22:45

Отпусти и забудь.

Нужно придумать другой способ

Зяблик, 22:45

У тебя не много вариантов.

Нужна поддержка кого-то медийного, кого знают многие

*смайлик-чертик*

Ангелина, 22:46

Куда ты клонишь?

Зяблик, 22:46

К соседнему подъезду. Ты должна поговорить с Богданом

Прикрываю глаза, на время гашу экран и откидываюсь на подушку. В комнате темно, в квартире тихо, но в ушах у меня все равно шумит от волнения, а под закрытыми веками мелькают сцены из нашего общего прошлого.

Опять… Снова все мои дороги ведут к Богдану!

Зяблик, 22:48

Геля! Куда пропала, ну?

Ангелина, 22:49

Не хочу…

Зяблик, 22:49

Он выслушает тебя, 100 %. Ты же говорила, что его «друзья» в чс кинули, так что должен понимать твои чувства

Ангелина, 22:50

Он сам меня в чс кинул, алло!

Зяблик, 22:50

Побоялся, что ты просечешь, как с ним друзья обошлись? Не знаю. Но вам в любом случае нужно поговорить

Ангелина, 22:50

Потому что мы в команде лузеров? «Жертвы Алекс Шторм»?

Зяблик, 22:51

Не только

Загадочное сообщение повисает в нашем чате, как многозначительное троеточие. Даже мое «???» не может сдвинуть диалог с мертвой точки. Решаю, что разговор окончен, и уже убираю телефон подальше, но тот вдруг загорается, разбуженный новым уведомлением.

Зяблик, 22:59

На зимний бал я иду с Богданом. Так что вам придется помириться, и лучше сейчас, чем на балу

Всю сонливость как ветром сдувает. Я сажусь на край кровати и быстро пишу, пока подруга не ушла из онлайна:

Ангелина, 23:00

ЧЕГОООО???!!! А Андрей?

Пока точки прыгают напротив ника Мари, я вспоминаю, когда видела подругу и ее парня вместе в первый и последний раз. Это было в начале осени, когда они вдвоем и мы с Филом катались ночью на теплоходе. Мари и Андрей выглядели очень счастливыми и милыми… Но Зябликова еще ни с кем не встречалась дольше нескольких месяцев.

Неужели Андрей, за которым она сталкерила как сумасшедшая, тоже ей наскучил?

Зяблик, 23:02

Он не вынес испытания родителями. Мама застукала нас сегодня, когда он подвез меня до дома после универа, выбежала на улицу и как давай орать…

Следующие сообщений двадцать подруга рассказывает о скандале, который этим вечером гремел на весь ее двор. В красках делится всеми подробностями так, будто не просто запомнила случившееся, а сняла на камеру.

Ангелина, 23:12

Почему ты не рассказала сразу?

Мне жаль, Мари…

Зяблик, 23:12

Не о чем жалеть, забей. Андрон оказался слабаком. Истинная любовь не должна знать никаких преград!

Ангелина, 23:13

Но он ведь нравился тебе. Ты столько его добивалась!

Зяблик, 23:13

И мне жаль потраченного времени. Ты бы видела его лицо, когда мама сказала, что напишет на него заяву. Мне ведь семнадцать

Ангелина, 23:13

Но у вас ведь ничего не было

Зяблик, 23:14

И тем страннее, что Андрон слился. Бросил меня прямо при маме!

Это не больно, а унизительно

Ангелина, 23:14

Просил остаться друзьями?

Зяблик, 23:14

Наверняка бы сделал это, не закинь я его в чс сразу, как только зашла домой. Так что ни о каком бале и речи быть не может. К тому же Богдан сразу согласился

Ангелина, 23:14

Когда успела его позвать? Он убрал тебя из чс?

Зяблик, 23:14

Он сам откликнулся на мой пост, где писала, что не с кем идти на бал. Мы поговорили о всякой ерунде, и вот… Так что, Ангелина, действуй. Он готов

Перед тем как ложиться спать, захожу к Богдану на страничку и едва не разражаюсь хохотом. Он убрал меня из черного списка.

Глава 9

Декабрь

За нашим домом есть спортивная площадка, которая зимой обычно пустует. Сейчас здесь никого нет, все засыпано снегом, на котором темнеют чужие следы. Их цепочка ведет к брусьям, у которых меня одиноко поджидает Богдан. Его светлые волосы спрятаны под шапкой, такой же серой, как его глаза и пасмурное декабрьское небо. Только синяя куртка выделяется ярким пятном на фоне усыпанного снегом двора.

До сих пор не верю, что решилась на эту встречу. Не верю, что ноги несут к Богдану. Волнение растет и формируется в лохматый клубок внутри живота. Оплести меня целиком переживанием, как паутиной, ему не дает только напоминание – после этой встречи, неприятной, но необходимой, меня ждет другая, и от одной мысли о ней в животе ураганом носятся бабочки.

Но все это потом. Сначала Богдан.

– Привет, – начинает он первым, оборачиваясь на звук моих шагов.

Останавливаюсь в метре от бывшего друга, но он сокращает это расстояние. Теперь я могу коснуться его, просто подняв руку. Прикладываю усилия, чтобы не сделать шаг назад.

Спокойно, Ангелина. Не нужно показывать свои эмоции! Это тактическая встреча. Вы должны установить перемирие!

Приветствую Богдана в ответ и боюсь, что на этом разговор погаснет. Придется оживлять его самой, вороша наши чувства, как поленья в затухающем пламени… Но Богдан не может вынести тишину дольше нескольких секунд.

– Видел, твоя книга неплохо продается.

– Что удивительно для нынешней ситуации, – улыбаюсь натянуто и грустно. При этом на Богдана не смотрю. Взгляд гуляет за его спиной, касается заснеженных подоконников домов, цепляется за синиц, что скачут по голым веткам кустов сирени.

Мне сложно смотреть в глаза того, кто бросал меня не раз. Сложно вновь идти на примирение в надежде, что сейчас-то все точно будет по-другому.

– Я советую «Магический дебют» подписчикам, – неловко переминаясь с ноги на ногу, делится Богдан. – Сам купил себе экземпляр и показывал его у себя в блоге.

Знаю, что эта встреча должна нас помирить. Но я не могу поднять белый флаг, пока внутри все кипит от обиды.

– Ого, – сарказм пенится в каждом слове, – ты, наверное, поэтому меня в блок кинул? Чтобы не умерла от счастья, увидев твои посты. Или чтобы не видела, сколько хейта ты словил за то, что рекомендуешь мерзавку Лину Ринг?

– Ангелина, если ты пришла ругаться…

– Дай мне высказаться! – перебиваю его резко, и голос звенит слишком громко в пустом дворе.

Богдан безоружно поднимает руки и покорно кивает.

От неожиданности все слова, которые хотела вылить на него вместе с накопившейся болью, теряются. Я набираю полные легкие холодного воздуха, а выдыхаю обиду.

– Ты не представляешь, каково это, – произношу спокойно и едва слышно, – остаться одной в огромном сообществе, где почти каждый незаслуженно негативно настроен против тебя. Не представляешь, каково это, когда товарищ, – поднимаю глаза на Богдана, – в этом аду просто кидает тебя в блок, не желая даже выслушать.

– Я знаю, Ангелина. Я был на твоем месте.

Богдан поджимает губы и опускает глаза. Только теперь понимаю, что выпалила, не подумав. Он ведь тоже в чем-то понимает мои чувства. Не от меня одной отвернулись друзья.

– Тогда почему не написал мне? Почему ждал первого шага от меня?

«Мы нуждаемся друг в друге», – крутится на языке, но проглатываю эти унизительные слова.

Это Лина Ринг нуждается в Богдане. Ей нужна его медийная поддержка. Но Ангелина Кольцова больше всего хотела бы забыть старого друга как страшный сон.

Я здесь только ради Лины.

И тут до меня доходит… Богдан тоже это понимает, поэтому и не пытался помириться первым. Он не знал, кого во мне больше – Лины или Гели.

– Ладно, – выдыхаю, мотнув головой. – Забудь. Не написал и не написал. Главное, что теперь мы здесь.

– Почему именно теперь? – Богдан загадочно улыбается и склоняет голову набок.

Его улыбка, которую не видела несколько месяцев, теперь рождает в душе странные чувства. Будто эхо обретает четкость и собственный голос.

– О чем ты? Мари сказала, что вы идете на бал вместе, вот я и…

– Геля, – с усмешкой перебивает Богдан, – я знаю вас с детства, а потому даже не сомневаюсь, что Мари что-то задумала. Она пойдет со мной на бал не потому, что захотела сама. Это часть ее плана по нашему с тобой примирению.

– Не представляю, зачем ей это нужно.

– Зато я догадываюсь. Тебе нужна моя поддержка.

– А тебе – новая компания?

– Может быть, – прищуривается он и прячет ладони в карманы куртки.

Узнаю нашего Богдана. Зависимый от чужого мнения, в вечной погоне за статусом и «крутостью». Он не может смириться с тем, что в книжном сообществе остался один. Подписчики – это одно. Но компания равных тебе – совсем другое. И без друзей Богдан как выкорчеванное дерево – не сможет долго простоять.

– Как же низко ты пал, раз готов связаться со мной. Забыл? Меня почти все ненавидят.

– Старый друг – лучше новых двух, – подмигивает Богдан, а затем заговорщически добавляет: – К тому же мне что-то подсказывает, ты пришла ко мне не с пустыми руками. Вместе мы можем перевернуть ход игры. Я прав?

Пальцы крепко сжимают телефон, который лежит в кармане куртки. В его памяти еще хранятся фотки с Алекс у диспансера и ее настоящее имя на доске с расписанием.

– Может быть, – улыбаюсь я.

* * *

– Погоди. Ты ничего ему не рассказала?

Снег валит крупными хлопьями. Кажется, будто мы живем внутри большого снежного шара, который кто-то хорошенько встряхнул. Скоро повсюду зажгутся огоньки гирлянд, на главных улицах установят праздничные инсталляции. Да и новогодний бал в универе все ближе…

Качаю головой, глядя под ноги. Не поскользнуться бы на льду, скрытом пухлым слоем снега!

Фил изумленно присвистывает, а я спешу добавить:

– Ну не совсем уж ничего. Я рассказала про наш разговор с Дашей в торговом центре.

– О том, что компания кинула Богдана, потому что сочла твоим союзником?

– Угу.

Держась за руки, мы сворачиваем с крупной улицы во дворы. Именно там, где-то в одном из жилых домов, в подвале, ютится дешевый комиссионный магазин. Да, я никогда не думала, что на свой первый бал в университете отправлюсь выбирать наряды в не самый лучший секонд, но где еще найти недорогую одежду? Филу нужен костюм для выступления, но покупать новый для «одноразового» повода в его ситуации – как минимум глупо. Рассчитывать, что кто-то из парней в группе или мой отец одолжат что-нибудь на вечер, тоже не стоит. Поэтому секонд-хенд – наш единственный выход.

– В общем, мы вроде помирились. Хотя Богдан, чувствую, ждал от нашей встречи большего.

– Думаешь, Мари ему намекнула, что у тебя есть рычаг давления на Алекс?

Мы неторопливо идем по двору. Фил сверяется с картой в телефоне, а я высматриваю вывеску магазина. Она оказывается совсем незаметной. Если бы не карта, искали бы долго.

– Может быть, – пожимаю плечами я. – Мари вполне могла ляпнуть что-то такое, чтобы подкупить Богдана и толкнуть мне навстречу. Но это все фигня. Главное, что пруфов у него нет.

Фил открывает передо мной дверь, пропуская в узкий коридор, что лестницей стекает в подвал. Фил идет, крепко придерживая меня под локоть. Ступени тут крутые и скользкие от подтаявшего снега с чужих сапог.

– Думаешь, я поступаю правильно? – спрашиваю, не поднимая глаз от серых ступеней, и улыбаюсь, когда слышу ответ:

– Не сомневаюсь в этом. Богдан бы помог тебе поднять шум, но, сама понимаешь, ни к чему хорошему это бы не привело.

Внутри меня – радость напополам с горьким разочарованием. Мне приятно, что Фил поддерживает меня. Его взгляд со стороны лишь подтверждает собственные догадки. Если бы слила фото в сеть, наткнулась бы на осуждение, недоверие. Алекс бы нашла, как выкрутиться, ее бы снова поддержали. А я своим необдуманным поступком могла ненароком подставить Дашу, вновь подняв тему ее лечения в Сети.

Я бы не помогла ни себе, ни Богдану, ни Даше, и это вгоняет в уныние. Ведь, даже имея доказательства, я не могу их правильно разыграть. Так, чтобы они стали моим козырем, а не очередным ножом, припрятанным в рукаве Шторм.

– Тебе не нужно торопиться, Ангел. Правда на твоей стороне.

– Но время играет против. В издательстве мне ясно дали понять, что судьба следующей книги будет зависеть от продаж «Дебюта».

Мы останавливаемся у двери магазина. Фил ласково гладит мою щеку, смотря при этом спокойно и уверенно. Будто он видел будущее и на тысячу процентов уверен в том, что я справлюсь. Уверен во мне больше, чем я сама.

– Сейчас ты делаешь все возможное, чтобы продвинуть свою книгу. Выше головы не прыгнешь, но тебе это и не нужно.

– «Все возможное» – это выложить в сеть арты по книге и разослать ее десятку блогеров, которые не отвернулись от меня из-за скандала? Этого мало.

– А я вижу со стороны и говорю, что ты неплохо справляешься. Книги покупают, отзывы на нее есть…

– Полные желчи и оскорблений…

– Неправда. – Фил легонько сжимает мои плечи, заставляя смотреть себе в глаза, не опускать взор. – На сторонних площадках тебя хвалят. А негатив будет всегда. И не ты ли говорила мне как-то, что плохая реакция лучше нейтральной?

– Так говорила Мари, – поправляю я, вспоминая слова подруги. – Типа полярные мнения вызывают больше интереса, чем гора одинаково хвалебных отзывов.

– Вот видишь! Отпусти ситуацию, Ангел. Все идет как надо!

– А ты оптимист, – с кислой улыбкой протягиваю я, но камень на сердце кажется уже не таким тяжелым.

Фил придерживает передо мной дверь и первой пропускает в магазин, который встречает нас слабым запахом порошка и сильным ароматом благовоний, палочки которых дымятся за стойкой кассирши. Женщина приветствует нас кивком, но с места не поднимается.

Мы оказываемся единственными посетителями магазина, который простирается на несколько десятков квадратных метров. В помещении нет ни одного окна. Нагруженные одеждой вешалки тянутся к потолку в несколько ярусов и формируют тесные коридоры.

– Лабиринт прям, – наклоняется к моему уху Фил, когда мы скрываемся от взора продавщицы за одной из вешалок. Он переплетает наши пальцы и улыбается: – Это чтобы не потеряться.

Прыскаю от смеха, но все равно тону в смущении. Милые глупости от Фила неизменно вгоняют в краску и заставляют сердце трепетать.

Следующие минут пятнадцать мы бродим по рядам и ищем рубашки, брюки или сразу костюмы. Из колонок играет популярная музыка, и иногда мы глупо пританцовываем и шепотом подпеваем знакомые слова. Мы смеемся над странными и нелепыми нарядами: слишком откровенные платья с вырезом до пупка, ковбойские шляпы или кожаные красные сапоги, которые можно натянуть до самых ягодиц. Фил яростно просит меня примерить хоть что-то, но соглашаюсь только на шляпу.

– Йи-ха! – ловлю Фила галстуком, а сама представляю, будто накидываю на него лассо.

Он легко уворачивается и сам берет меня в захват.

– Ковбой, точно не хочешь примерить платье?

– То, в котором вырезов больше, чем ткани? Нет уж!

– Нет, ты могла бы выбрать что-то на свой вкус. На конкурсе ведь ты главная звезда, а не я. У тебя должно быть шикарное платье.

«Шикарное» и «секонд-хенд» в моих мыслях не укладываются в одно предложение. Хотя я видела в интернете, как некоторые мастерицы создают из отживших свое нарядов нечто невероятное. Где-то перекроить, подшить, добавить аксессуаров, и вот у тебя уникальное платье, место которому на подиуме, а не в комиссионном магазине!

У меня так не получится.

Но я вижу, с какой надеждой Фил смотрит на меня, и не хочу ее тушить. К тому же он прав – мне тоже нужен наряд. На новое платье денег не хватит, в моем гардеробе подходящего для бала не найдется, а снова просить у Мари – это крайний выход.

Я должна хотя бы сделать вид, что стараюсь для себя так же, как Фил делает это для меня.

– О деньгах не беспокойся, – подбадривает Фил, перед тем как мы разойдемся. Я пойду к другим вешалкам, а он – к примерочным. – Если понравится что-то дорогое, мы это просто украдем.

– Фил!!!

Но он, смеясь, уже скрывается за стеной из одежды. Я же его веселье разделить не могу. Тонкой иглой в сердце вонзается тревога.

Я вынуждаю Фила тратить деньги на одежду, хотя ему нужно откладывать их на совсем другие вещи…

Долг. Жизнь, счета, еда. Теперь еще и Пломбир.

Я отнимаю не только его время, но и средства.

Даже не вешаю обратно платья, которые, как в тумане, взяла для примерки. Вместе с охапкой блестящих тканей несусь к примерочным. Нужно сказать, что я передумала. Не нужны нам никакие наряды! Лучше попросим у знакомых. А если не выйдет, выступим в том, что есть. У Фила есть неплохие рубашки, а у меня – платье от Дианы Фогель, которое Фил подарил мне осенью. Вот и хватит!

– Фил! – зову я и, постучав по стенке примерочной, отодвигаю занавеску…

И в тот же миг будто ныряю в озеро из лавы.

Я заглядываю в примерочную как раз в тот момент, когда Фил, заведя одну руку за спину, рывком снимает футболку. Замираю на несколько мгновений, в которые успеваю рассмотреть подкачанный торс и смуглую грудь с парой шрамов.

Лицо горит. Я задергиваю штору, напоследок успев встретить прямой и спокойный взгляд карих глаз. Однако отойти от проклятой примерочной мне не дают.

– Не убегай!

Фил ловит меня за запястье и легко утягивает в примерочную. Он забирает у меня все платья и вешает на крючок. Затем занавеска вновь задергивается, но на этот раз запирая меня внутри, а не оставляя снаружи.

Волосы Фила растрепаны так же, как и мои мысли. Он сжимает мои плечи обеими руками, и я вижу, как в этот момент мышцы на его плечах гуляют под смуглой кожей.

– Я не хотела, – выдыхаю вместе со странной неуместной паникой.

Взгляд соскальзывает от глаз Фила к его голым плечам, к прессу, где четко очерчен каждый кубик, а тонкая полоска темных волосков спускается под туго затянутый ремень. В горле пересыхает, и я не могу сглотнуть. Заставляю себя поднять глаза, но теперь уже поздно. Грудь вздымается, сердце стучит в горле, в висках, в каждой обезумевшей клеточке тела. Что за реакция?!

– Ангел, спокойно, – очень медленно и тихо произносит Фил и показательно снимает ладони с моих плеч. Будто показывает, что не тронет меня.

Черт!

Приваливаюсь спиной к стенке примерочной и едва не стекаю по ней на пол. Голова идет кругом, и ситуация только ухудшается, когда краем глаза замечаю наше отражение в зеркале.

Фил такой красивый…

Я прячу лицо в ладонях, ощущая жар, которым пылают щеки. Слышу, как Фил одевается, шурша одеждой, и открываю глаза только тогда, когда он говорит:

– Все, можешь больше не стесняться.

В этой рубашке он еще более сексуален, чем без нее. Свободный фасон с объемными рукавами, которые сужаются на запястьях, навевает мысли о Викторианской эпохе. Ворот распахнут, но тесемки можно затянуть. Однако хуже всего полупрозрачная белая ткань, которая дразнит взбудораженное воображение.

– Ты похож на вампира. – Склоняю голову, рассматривая Фила, и добавляю: – Или на принца фейри. Только кожаных сапог до середины голеней и зачеса не хватает.

Он удивленно вскидывает брови. Поворачивается к зеркалу и что-то колдует над прической. Через полминуты ему удается кое-как пальцами зачесать волосы назад.

– Вот такого?

Он крутит головой, демонстрируя свои старания, но строгая укладка быстро разваливается. Я пытаюсь вернуть прядки обратно, но ничего не выходит. Уже собираюсь огорченно вздохнуть, но замечаю, с какой нежностью Фил смотрит на меня.

– Ну так как тебе?

Снова опускаю взгляд на его торс и едва сдерживаюсь, чтобы не прикусить губу, как героиня какого-нибудь романтического фильма.

Хорошо. Очень хорошо… Но не для выступления на конкурсе.

Не для наших пустых кошельков.

– Я подумала, что мы все-таки могли бы не покупать новые вещи, а пойти в том, что есть.

Боюсь увидеть обиду в карих глазах, но Фил удивляет меня, когда говорит:

– У меня есть черная водолазка и брюки. Пиджака нет, но мы можем…

– Не надо. Хватит того, что есть.

– Заглянешь ко мне на днях? Примерю те вещи для тебя. Если не подойдет, вернемся сюда и…

– Фил, – я обнимаю ладонями его лицо и делаю ровно то, чему научилась у него. Успокаиваю взглядом, мягкой интонацией и эмоциями, что стараюсь передать через каждое касание. – Все будет хорошо.

Его губы на моих горячих щеках – первые дождевые капли на раскаленных солнцем камнях. Его руки на моей талии – сила, которой не хочется противиться.

Он притягивает меня к себе, и примерочная вмиг перестает казаться тесной. Кончик языка Фила скользит по моим губам, и я послушно приоткрываю их. Впускаю его в себя вместе с дыханием, которого вдруг перестает хватать.

Мне становится жарко в куртке. Расстегиваю замок, и верхняя одежда падает на пол. Запинаюсь об нее и едва не падаю, но Фил поддерживает меня: кладет одну ладонь под затылок, а вторую поднимает с талии на лопатки. Поэтому, когда он вжимает меня в стенку примерочной, мне ни капли не больно.

Его губы пылают на моих, и лишь изредка мы отрываемся друг от друга, чтобы отдышаться. Тогда дыхание Фила щекочет влажную кожу, чуть остужая ее, но через пару секунд мы снова льнем друг к другу, и все по кругу.

Пока мы целуемся, заканчивается не одна песня, а внутри меня, в моем теле, что-то меняется.

Я тесно сжимаю бедра, потому что низ живота сводит странное ощущение. Тягучее, дразнящее. Умоляющее. Вместе с поцелуями Фила я будто впитываю живой огонь, который выпиваю с его губ. Пламя копится во мне, собирается в растущий клубок, который жалит изнутри. Я целую Фила все яростнее, отчаяннее, в надежде заглушить костер, сжирающий рассудок, но тот становится только ослепительнее, неутолимее.

«Ты знаешь, что это значит», – меж звуков поцелуев различаю голос рассудка и… Открываю глаза.

Сначала я вижу распахнутый ворот рубашки, под которой высоко вздымается смуглая грудь. Я накручиваю на палец распущенную завязку и медленно поднимаю глаза. Взгляд скользит по тонкой шее, поднимается к гладковыбритому подбородку и… О боже… Касается губ, красных от моей помады и поцелуев.

Я думала, что Фила сексуальным делает эта чертова рубашка, но нет ничего горячее, чем следы моей страсти на его коже.

Нет ничего горячее, чем пламя, которое вижу в его глазах. Такое же необузданное и жаркое, как и тот огонь, что заживо испепеляет и меня.

– Молодые люди!

Продавщица так неожиданно и громко стучит по стене примерочной, что мы с Филом вздрагиваем. Я хочу отскочить, но некуда. И так упираюсь спиной в стену! Фил смеется над моей попыткой улизнуть, а я тянусь к его губам, чтобы стереть следы поцелуев.

– Что-нибудь уже подобрали? – спрашивает женщина, и в голосе ее, как несмазанные дверные петли, скрипит скептицизм.

Она прекрасно знает, что мы не одежду тут примеряли…

Осознание этого заставляет кончики ушей вспыхнуть, слова пробкой встают в горле. А вот Фил оказывается куда смелее меня:

– В процессе!

– Может, я могу вам чем-то помочь?

Мне кажется или слышу насмешку в ее голосе?

Но Фил не теряется. Он махом снимает вампирскую рубашку и высовывает ее из примерочной. Зажмуриваюсь, чтобы не пялиться так откровенно, но не сдерживаюсь. Приоткрываю веки и сквозь ресницы любуюсь своим парнем.

– Не могли бы вы принести на размер поменьше?

– Это секонд! Здесь нет других размеров!

– Тогда я примерю другие вещи. – Фил демонстративно взвешивает в руке несколько вешалок, на которых своего часа ждут однотипные рубашки.

Продавщица бурчит под нос что-то про невоспитанную молодежь и уходит. Мы снова остаемся наедине, но вновь окунаться в страсть и головокружительные поцелуи не спешим.

– Почему ты не смотришь на меня?

– Ты без рубашки.

– Ангел… Открой глаза.

Знаю, что он наблюдает. Знаю, что лицо станет еще краснее, когда взгляну на него. Знаю, что сгусток лавы в моем животе все еще обжигает нутро.

Мотаю головой и поджимаю губы, которые готова искусать в кровь от стеснения.

Мне нравится видеть Фила таким, быть ближе к нему. Но я боюсь, что он подумает, когда поймет – его присутствие будит во мне не только нежность, но и страсть.

Он разочаруется? Удивится? Он…

Он берет меня за руку и кладет себе на грудь. Кожа к коже. Я чувствую его жар, его волнение, которые гонят по телу мелкую дрожь.

– Посмотри на меня.

Я подчиняюсь и в награду получаю взгляд, в котором вижу все: покорность, принятие, готовность к чему-то большему и мучительную нежность, от которой на глаза наворачиваются слезы.

– Ты боишься меня?

– Нет.

– Стесняешься?

Кивок. Его улыбка.

– Меня? Моего тела?

Нет. Конечно, нет! Но как это объяснить? Как сказать, что я стесняюсь саму себя? Своих чувств и внезапного желания, которое пугает до дрожи.

Фил так и не дожидается моего ответа. Отворачивается и, натягивая футболку, говорит:

– Прости. Я давлю на тебя. Не стоило…

– Нет! Ты не давишь. Все хорошо, правда!

И снова этот оглушающий стук. Причем на этот раз продавщица не церемонится. Она распахивает шторку и с видом голодной ищейки заглядывает в примерочную.

– Вы все или еще будете что-то мерить? – с притворной вежливостью интересуется женщина.

Фил вручает ей гору рубашек, к которым он даже не притронулся, и строит виноватое выражение лица:

– Не подошли. Очень жаль…

– То есть вы все?

– Нет. Девушка еще будет мерить платья.

Продавщица хмыкает и уходит, чтобы развесить рубашки на места, а я хмуро качаю головой.

– Не буду я ничего мерить. Пойдем отсюда лучше, пока она нас не съела.

– Примерь. Ты должна сиять на сцене. Не забывай, ты – звезда. Я – лишь твоя тень.

С этими словами Фил снимает с крючка свою куртку и выходит из примерочной. Он заботливо задергивает шторку, и мне не остается ничего, кроме как смириться. Хотя бы сделаю вид, что примеряю, а потом уже разберусь, какой прикид одолжить у Мари.

Топчусь с полминуты, так и не решаясь надеть одно из платьев. В конце концов, чтобы успокоиться, отправляю Мари сообщение с коротким вопросом: «Одолжишь что-нибудь на бал?» Ответ приходит почти сразу, и он мне не нравится.

У Мари всего одно подходящее платье, а значит, она сама наденет его.

Как по щелчку пальцев платья из секонда перестают казаться такой уж плохой идеей, а их примерка из навязанного побочного квеста превращается в основное задание.

Следующие минут двадцать я ощущаю себя героиней какого-то шоу, которая под популярные треки примеряет наряды в разных стилях, а потом эффектно появляется из примерочной. Только подиума не хватает!

Фил терпеливо ждет меня на диванчике напротив примерочной и с энтузиазмом встречает каждый мой образ. Что-то нравится ему больше, что-то меньше, но в итоге мы оба сходимся на одном варианте.

Облегающее нежно-лиловое платье на тонких бретельках спускается до щиколоток и подчеркивает каждый изгиб фигуры. Я бы не осмелилась его выбрать, если бы не увидела зачарованное сияние в глазах Фила в тот миг, когда вышла из-за плотной шторки. Они блестят так же ярко, как платье, каждый миллиметр которого покрыт пайетками.

– Костюм диско-шара, – я двигаю бедром, наблюдая, как искрится на платье пойманный свет от ламп. Оборачиваюсь к зеркалу и замираю.

Фил поднимается с диванчика почти бесшумно. Если бы не отражение в зеркале, я бы не ожидала, что он обнимет меня со спины.

– Шикарно. – Фил упирается подбородком мне в макушку, а его ладони ложатся на мою талию. Сердце екает, когда вспоминаю наши жаркие поцелуи в примерочной, и оттого простой комплимент еще звонче отзывается в душе. – Мы должны его взять.

Нахожу ценник, прицепленный к лифу, и мысленно скрещиваю пальцы. Сумма с тремя нолями, но для меня она оказывается вполне подъемной. В других магазинах такое платье можно купить только за сумму в три раза больше.

– Я сама оплачу.

– Ангелина…

– Нет! Мое платье, и платить тоже мне.

Уверенно шагаю к примерочной, чтобы переодеться в свою одежду. Фил упрямо плетется следом.

– Я хочу порадовать тебя.

– Ты делаешь это одним своим присутствием, – ухмыляюсь я.

– Это другое.

– Разве?

– Ангел.

– Фил, – в тон ему протягиваю я и задергиваю штору. Уже из-за нее добавляю: – А порадовать меня еще будут поводы, расслабься.

Быстро переодеваюсь и сразу надеваю куртку и шапку. Выхожу с платьем и уверенно иду к кассе, где расплачиваюсь за покупку. Несмотря на то что уходим не с пустыми руками, кассирша сверлит нас грозовым взглядом.

Рука об руку мы выходим на улицу, где медленно начинает темнеть небо. Вокруг царит спокойствие выходного дня, на душе легко, а на сердце тепло и радостно. Я боюсь, что это хрупкое счастье вот-вот треснет, а потому напрягаюсь, когда на телефон Фила приходит уведомление.

Что там? Очередные угрозы и напоминания о сроках? Вести от брата, который так редко выходит на связь?

Улыбка сходит с моего лица, я пристально слежу за реакцией Фила, пока он читает сообщение. Но когда он обращается ко мне, в его голосе только спокойствие и светлое предвкушение:

– Ты была права. Вот и повод порадовать тебя нарисовался.

Глава 10

В последний раз я была на балете в начальной школе, когда нас всем классом вместо урока музыки повели в театр. То был «Щелкунчик», музыка из которого на долгие годы въелась в память, как и перешептывания одноклассников, что испортили мне все впечатление. Мы были детьми, и усидеть на месте дольше получаса казалось чем-то нереальным. Поэтому кто-то болтал, кто-то ползал между рядов, думая, что учитель не замечает, а кто-то засыпал, когда партии затягивались.

С тех пор мне не доводилось вновь бывать на балете, но удача и Фил все решили за меня.

– В «Чао» опять раздают билеты, – рассказывает Фил, провожая меня домой.

– Снова в галерею? – вспоминаю, как летом, когда только устроилась в «Чао», мы с Филом ходили на фотовыставку.

– Нет. Теперь – на балет в Молодежном театре. Пишут, что это дебютное выступление молодых танцоров, поэтому места на балконе отдают почти задаром.

Хмурюсь, потому что даже «задаром» может ударить по нашим кошелькам, но, когда Фил называет сумму, у меня от удивления округляются глаза. Билет стоит чуть дороже, чем две поездки на метро.

– Берем, – читая мой ответ по выражению лица, заключает Фил. – Хорошо, когда твой босс дружит с кем-то из Комитета культуры.

* * *

До балета остается еще неделя, и мы успеваем подобрать наряды для похода в театр. Я решаю идти в платье от ДиФо, которое мне подарил Фил, а сам он выбирает черную водолазку и брюки. В этой же одежде меньше чем через полмесяца он будет выступать со мной на университетском конкурсе. Но какая разница? Филу идет этот простой, но стильный образ. А правило про то, что один и тот же наряд не надевают дважды, придумали богачи.

Сугробы за окном растут день ото дня. В электронном журнале по второстепенным дисциплинам у меня становится все больше пропусков, но каждый из них мне простят. Моя вторая книга набирает объем в знаках и в сюжете. Я все больше углубляюсь в любовную линию, прекрасно отдавая себе отчет в том, кому ее посвящаю. Отношения Александры и ее возлюбленного становятся серьезнее, сложнее, и я ищу в героине поддержки, которую не могу попросить ни у родных, ни у Мари.

Родители все так же не одобряют мои отношения с Филом. Кажется, я уже слышала все, что они могли бы мне сказать на этот счет, и даже больше. Я могла бы сама говорить за них, но молчу. Не хочу ссориться, а потому просто пропускаю все нарекания мимо ушей.

То же самое делаю и с Мари. Подруга бесится, что я слишком много времени провожу с Филом. Иногда, когда говорю, что снова была у него в гостях, мне кажется, что Мари готова волосы на голове рвать из-за негодования.

– Не оставайся с ним наедине! – причитает она. – Прекрати зависать у него дома, пока не нарвалась!

– Не нарвалась на что? – в ответ ухмыляюсь я, и Мари едва не свистит от гнева, как кипящий чайник.

Я прекрасно понимаю, к чему она клонит. Но точно так же знаю – Фил не притронется ко мне, пока не попрошу об этом сама. Я ведь столько раз бывала у него, и не было ничего серьезнее поцелуев! Мы играем с Пломбиром, который чувствует себя лучше день ото дня, слушаем музыку или просто валяемся на матрасе, что служит кроватью.

Мы часто обсуждаем мои книги. Филу нравится слушать о сюжетах, которые придумываю, а мне нравится говорить с ним о своих выдуманных мирах. К тому же, когда произношу вслух то, что пока живет только в фантазии или на электронных страницах ворда, план рукописи кажется четче, а идеи мотыльками носятся в голове.

Я обожаю это чувство: выдуманный мир становится чуточку реальнее. Кажется, словно он действительно существует, и я единственная, кто может стать проводником той вселенной в нашу. Я наслаждаюсь этими окрыляющими моментами, в которые сердце бьется чуточку чаще. Чужие приключения проживаю, как свои собственные, точно зная – ради этого и пишу.

Это ведь так просто, но искренне! Не понимаю, почему руководительница конкурса не хочет, чтобы я выступала именно с такими словами. Неужели напыщенная выдумка важнее честности?

Александра Владимировна попросила меня сделать презентацию, с которой хочу выступить на «Мисс». Мне все же пришлось приврать на слайдах, чтобы преподавательница наконец одобрила мой номер. Это высосало из меня не только силы, но и мотивацию стараться для конкурса дальше. На несколько дней я даже забросила писательство, потому что плевалась от самой себя. Зачем я вру?

Не знаю, сколько бы еще грузилась из-за этой презентации, если бы не Фил, который решил прочитать «Магический дебют».

Он помогает мне влюбляться в писательство, в свою историю еще больше. Он хвалит мои задумки и героев, восхищается сюжетом, который для продолжения иногда продумываем вместе. Так же, как когда-то мы делали это с бабушкой…

И пока мы болтаем, бок о бок лежа на матрасе, наши голоса эхом отражаются от голых стен. Трещины на потолке выглядывают из-под тонкого слоя известки, дощатый пол скрипит от каждого движения. Но именно здесь, рядом с Филом, я чувствую себя самой счастливой.

Здесь я ощущаю, что могу жить и наслаждаться этим не только меж страниц своих книг, но и в реальном мире.

* * *

В зале нет ни одного свободного места. Сидя на первом ряду на балконе, я наблюдаю, как нарядные зрители дожидаются представления. Кто-то фотографируется на фоне сцены, пока еще скрытой за красными кулисами, кто-то знакомится с брошюрой представления.

– Хочешь, тоже возьмем? – Фил кивком указывает на женщину с корзинкой, в которой лежат тонкие буклеты. Она ходит меж рядов и совсем скоро подойдет и к нам.

– Не нужно. Я знаю сюжет.

После третьего звонка свет гаснет, начинает играть музыка, а занавес ползет вверх. Мы видим первые декорации – большие детские кубики и другие игрушки, на фоне которых люди кажутся неестественно крошечными.

Первым на сцене появляется парень в военной форме века девятнадцатого. Его движения строгие и четкие, как и музыка, напоминающая марш, а ноги неизменно плотно сомкнуты, из-за чего кажется, что нога у солдатика только одна.

Когда музыка становится легкой, как весенний ветер, и звонкой, как первая капель, двери игрушечного замка на сцене открываются. Свет превращается в белый луч, устремленный на балерину, чей танец похож на полет снежинки. Легкая, тонкая и хрупкая, точно фигурка из хрустального льда.

Танцовщица одним своим появлением завоевывает сердце не только стойкого оловянного солдатика, но и каждого зрителя.

Зал следит за происходящим на сцене, затаив дыхание. Слышна только музыка. Свет и внимание отданы актерам без остатка. На время представления я будто выпадаю из реальности, в которой меня удерживает лишь рука Фила, мягко сжимающая мою.

Я знаю сюжет этой сказки с детства и с восхищением слежу, как знакомая история оживает на сцене. Актеры молоды, но я верю их игре. Сердце полнится нежностью, когда солдатик и балерина влюбляются друг в друга, и рвется от обиды, когда черт из табакерки пытается разлучить героев. Его ухаживания за девушкой вызывают приступы тошноты. Хочется заступиться за бедняжку и отогнать мерзкого злодея.

После того как черт заманивает солдатика на окно и сбрасывает его на улицу, декорации меняются. Нам показывают, как отчаянно солдатик пытается выжить, противостоя водной стихии, которую изображают танцоры в объемных нарядах синего цвета. Первый акт кончается тем, что героя съедает щука, и занавес падает.

Короткий антракт, и зрители, гулявшие по театру, вновь возвращаются по местам. Представление продолжается. Перед нами возникают декорации кухни, на которой женщина потрошит рыбу, внутри которой находит игрушечного солдатика. Она приносит его в детскую, и мы понимаем, что чудо вернуло героя домой.

Следующая партия становится моей любимой – воссоединение возлюбленных ознаменовывается нежным танцем балерины и солдатика. Я подаюсь вперед и улыбаюсь в темноту, чувствуя, что пальцы Фила сомкнулись чуточку крепче. Он немного склоняется в мою сторону, и наши плечи соприкасаются. Я утопаю в нежности, которая царит и на сцене, и в моем сердце.

Но у сказки Андерсена нет счастливого конца.

Черт, взбешенный выбором танцовщицы, от горя превращается в пепел, но перед этим толкает солдатика в печь. Он не может выбраться и плавится, глядя на возлюбленную. Прощается с ней, но она… прыгает за ним в огонь, в котором они, обнявшись, погибают. Вместе.

Тканевые ленты развеваются, подсвеченные красным. Остальной свет гаснет, но и отблески алого вскоре растворяются в темноте зала, который взрывается аплодисментами.

Мы встаем, когда артисты выходят на поклон. Аплодируем, не обмениваясь ни словом, а затем спускаемся в гардероб. Пока мы одеваемся, девушки рядом обсуждают балет.

– Настоящая любовь! Так романтично! – вздыхает одна, и я вдруг замечаю, как Фил морщится.

– Что-то не так? – спрашиваю шепотом, но он качает головой. – Тебе понравилось?

Фил кивает и берет меня за руку. Мы вместе выходим на улицу и спускаемся с высокого крыльца, усыпанного свежим снегом.

– Глупая сказка, – вздыхает Фил, когда мы отходим подальше от театра, который облепили такси.

– Почему? Тебе все-таки не понравилось?

Он пожимает плечами, глядя под ноги.

– Это было красиво, но глупо, а не романтично. Балерина в конце пожертвовала собой абсолютно бессмысленно. Зачем она прыгнула в огонь?

Незаметно для Фила смотрю на него и умиляюсь тому, насколько его взбудоражила старая детская сказка. Насупился весь, идет, уронив взор…

– Может, она не видит смысла жизни без возлюбленного? – мягко говорю я. Под ногами хрустит снег, звуки города в парке, через который срезаем дорогу, почти не слышны. – Для нее лучше умереть рядом с ним, чем остаться без его любви.

– Это эгоистичный поступок слабовольного человека. Ее самоубийство – легкий способ избежать страданий, но любви в этом мало. Поверь, Ангел, если бы эта глупая балерина спросила своего солдатика, чего он хочет, то последним в этом списке стала бы ее смерть.

Почему-то дрожь пробирает меня до костей. Смотрю на Фила, слушаю его серьезный голос, проникающий в каждую клеточку тела, и не могу избавиться от мысли, что сюжет балета так глубоко его задел не просто так.

«Я не хочу смотреть, как ты сгораешь вместе со мной».

– Живи. Отпусти меня и будь счастлива. Вот что солдатик бы ей сказал, умирая, и она бы исполнила его последнюю волю. Вот что такое настоящая любовь.

Глава 11

В вечер декабрьского бала лед между мной и родителями наконец раскалывается.

Я провожу больше часа в своей комнате за сборами. Крашусь, укладываю мягкими волнами волосы, проверяю, все ли с собой взяла. Платье, туфли, косметичка, чтобы подправить макияж, флешка с презентацией для номера талантов… Вроде все на месте. Подхватываю плотно набитый рюкзак и выхожу в коридор, где нос к носу сталкиваюсь с мамой.

За последние месяцы наши отношения сильно испортились. Она стала чаще ругаться, давать непрошеные советы по поводу Фила и критиковать мои с ним отношения. Иногда мне кажется, что мама во мне разочаровалась, но этим вечером она напоминает мне, что любит меня любой.

– Ты очень красивая, Ангелина, – улыбается мама, положив ладони мне на щеки.

Я насупливаюсь и ворчу:

– Ма-ам, макияж испортишь!

– Прости-прости, – она отдергивает руки и придирчиво осматривает мое лицо. Не размазала ли чего? – Просто иногда забываю, какая ты у меня уже взрослая.

Подхожу к зеркалу и проверяю свой внешний вид. Сквозь отражение замечаю, как мама следит за мной, скрестив руки на груди. Обычно в такую позу она встает, когда злится, но сейчас в ней куда больше смущения и неловкости.

Мы так давно не разговаривали по душам… Как бы я ни пыталась, все беседы всегда сводятся к Филу. Точнее, к тому, что он мне не пара.

– Не передумала с конкурсом талантов? Будешь рассказывать о своей книге?

– Угу. Мари говорит, что это отличная площадка для рекламы.

– Она вся в маму! Твой личный бренд-менеджер.

Аккуратно надеваю шапку, чтобы не помять локоны, и заговорщически прищуриваюсь:

– Только ей так не говори, а то потребует плату за услуги.

Мы смеемся, и меня точно отбрасывает на полгода назад, когда единственной моей проблемой было поступление. На душе становится одновременно и тепло и тоскливо. Ощущение, похожее на прогулку в последние солнечные осенние деньки. Когда знаешь, что то, что испытываешь, – лишь эхо минувшего лета.

– Марина тоже пойдет на бал? – Мама подает мне куртку и чуть отходит назад, чтобы не мешать собираться.

– Да, доедет на такси вместе с Богданом. Она сказала, что не хочет в универе переодеваться, как я. Мерзнуть, собственно, Зяблик тоже не желает.

Я улыбаюсь и жду, когда мама сделает хотя бы то же самое. Но она задумчиво потирает шею и, не глядя мне в глаза, говорит:

– Значит, Марина с Богданом на бал идет? Неожиданно. Почему ты с ним сама не пошла?

Осеннее солнце заходит за тучу. Вот и все.

– Мам… Потому что Мари со своим парнем рассталась, а у меня есть Фил. Я иду с ним.

Имя моего парня срабатывает как сигнализация. В коридоре тут же появляется папа и строго осматривает тесное пространство. Неужели думал, что после всех наших ссор я приведу Фила к нам домой?

– На улице уже темно, – без церемоний сразу начинает отец, и мне хочется закатить глаза. Этого мне еще не хватало…

– Пап…

– Давай я тебя хотя бы до остановки провожу, Гель.

– Не надо, пап, спасибо.

– Восьмой час. Поздно уже.

– Нормально! – Торопливо застегиваю куртку, лишь бы поскорее сбежать. – К тому же… А, не важно.

Родители переглядываются, а затем как один выдают:

– Нет уж, договаривай.

Обреченно смотрю на отца, потом на мать. Оба строго следят за каждым моим движением. Нет, ретироваться не получится.

– Меня есть кому проводить, – выдыхаю обреченно, готовясь, что сейчас все снова скатится в разборки и выговоры.

– Этот твой, что ли? – начинает папа, но вдруг я замечаю, как мама легонько пихает его под ребра. Он вскидывает на нее изумленный взгляд, а мама красноречиво выпучивает глаза.

Неужели хотя бы сегодня судьба на моей стороне?

– Ладно, – неохотно кивает папа. – Иди… те. Только долго чтобы не задерживалась, ясно?

– Ждем свою мисс Белый халат до полуночи! Можем встретить тебя на такси, если хочешь.

– Мам, пап… Не надо!

Я не упоминаю Фила вновь. Если пронесло с первого раза, не значит, что повезет во второй. Обещаю, что не буду задерживаться, но честно признаюсь – понятия не имею, во сколько мероприятие закончится.

– Буду звонить тебе каждый час, ясно? – Папа по-отечески обнимает меня и целует в макушку.

Я тоже обхватываю его руками и жалостливо протягиваю:

– Пап, пожалуйста, не надо! Я же выступать буду! А потом вдруг не услышу? Там музыка громкая… Вечеринка ведь!

Мама тоже коротко обнимает меня, но спешит вытолкнуть за дверь, пока папа не придумал очередное условие. Она встает на мою сторону и убеждает папу, что «молодежь должна отдыхать», желает мне удачи, но напоследок все-таки добавляет ложку горчицы в ванильное мороженое моего спокойствия:

– Ангелина, только пообещай, что не будешь делать глупостей? – шепчет она так, чтобы папа не услышал.

– Ты о чем? – уже перешагнув порог, спрашиваю я.

Мама коротко улыбается, чтобы спрятать неловкость. Мнется, но так и не решается сказать то, что на самом деле хотела.

– Просто держись рядом с Мари, хорошо?

Я даже кивнуть не могу, настолько огорошивают ее слова. Пячусь к лестнице и просто сбегаю. От этого разговора, от вдруг нахлынувшего стыда. Боюсь, будто мама каким-то образом угадает мои мысли и поймет, о чем я иногда думаю, когда целую Фила. Узнает, что было в примерочной магазина…

Я убегаю вниз по лестнице и сквозь собственный торопливый топот слышу:

– Береги себя, ладно?

Ответить я почему-то не решаюсь. Бешеный стук сердца успокаивается только на улице, когда вылетаю во двор и оказываюсь в теплых объятиях.

– Волнуешься? – спрашивает Фил, согревая дыханием мой висок.

Выглядываю над его плечом и смотрю наверх, где среди десятков горящих окон нахожу одно-единственное, возле которого стоят две фигуры. Крепче вжимаюсь в Фила и шепчу:

– Уже нет.

Смех заставляет воздух в его легких вибрировать. Этот звук обволакивает, точно шерстяное одеяло. Я укутываюсь в него с головой и окончательно успокаиваюсь.

Когда мы уходим от дома в сторону остановки, я больше не оглядываюсь.

* * *

Актовый зал не узнать. Почти все кресла вынесли в другие аудитории, а те сиденья, что остались, теперь отодвинуты к стенам. Тяжелые шторы задернуты, вместо обычных ламп включена цветомузыка, в лучах которой в танце подпрыгивают гости праздника.

Под высоким потолком подвешены бумажные объемные снежинки и искристые ленты дождика. В центре зала красуется пышная елка. А над сценой, где обычно стоит трибуна с микрофоном, развернулся плакат – «Мисс Белый халат».

Найти в этой толпе Мари кажется нереальным. От мысли, что перед всей этой кучей людей мне совсем скоро придется рассказывать о «Магическом дебюте», к горлу подкатывает тошнота. Я сильнее стискиваю сумочку, которая на тонкой цепочке болтается под левым плечом, и в душе надеюсь, что все-таки забыла флешку дома. Тогда от презентации придется отказаться, и на один повод для волнений станет меньше.

– Нам нужно в комнату участников, – напоминает Фил, дыханием задевая мочку уха и шею.

Я киваю и, отвернувшись от веселой толпы, веду Фила в нужный кабинет. Там мы в последний раз повторим программу и вместе с другими участниками будем ждать выхода на сцену. Номера претенденток будут разбавляться общими номерами и конкурсами, так что моя презентация еще не скоро.

Мне не нравится, что с Мари мы так и не пересеклись. Я думала, мы встретимся в гардеробной, но от Мари к моему приходу там осталась только ее куртка. Не дождалась меня, значит, и поднялась в зал.

Ладно. Встретимся после первой части конкурса.

В комнате участников мы проводим минут двадцать. Ждем, пока все соберутся, а затем под чутким руководством тренера и Александры Владимировны повторяем некоторые элементы торжественного выхода.

Девушки суетятся, их спутники сохраняют спокойствие, а меня гложет странная тревога.

– Время начинать! – объявляет преподавательница.

Стуча каблуками, девушки шагают к сцене. Ароматы их духов и лака для волос мешаются между собой, и от этого запаха голова идет кругом. Блестки, искры светомузыки, сверкающие, как алмазы, заколки… Я как в тумане. Мы так долго готовились к этому вечеру, а теперь не верится, что он настал.

Вся наша вереница участников уже стоит за кулисами. В микрофон вещает нарядная ведущая, говоря банальные слова: «Спасибо, что пришли! В этот декабрьский вечер бла-бла-бла, новогоднее чудо все ближе бла-бла-бла… Наши красавицы медики ля-ля-ля…»

– Ты в порядке?

Фил участливо заглядывает мне в глаза и поправляет локон, который чуть выбился из прически. На него шикает кто-то из девушек, прося умолкнуть, но Фил даже бровью не ведет.

Пока все вокруг пекутся о чертовом конкурсе, Фил думает обо мне.

– Угу, – не слишком уверенно киваю я. Предчувствие съедает изнутри, но я не могу оформить свои чувства даже во внятную мысль. Чего уж говорить о словах?

– Волнуешься, – Фил всем корпусом поворачивается ко мне, нарушая единый строй ребят и девушек, что, как солдаты, вытянулись в струнки. – Зря.

Он такой расслабленный и красивый! Несмотря на то, что Фил одет куда проще остальных парней, я смотрю только на него. Черная водолазка облегает идеально стройное тело. Простые брюки, затянутые недорогим ремнем, совсем не выдают своего истинного срока службы – они кажутся новыми и вполне модными. На старые белые кроссовки кто-то вряд ли обратит внимание, а вот отсутствие аксессуаров все же бросается в глаза.

– Забудь, что в зале кто-то есть, – говорит Фил, пока снимаю с себя цепочку с подвеской в форме кольца. – Думай, что танцуешь только для меня. Ладно?

– Ладно, – краешком губ улыбаюсь я и встаю на цыпочки, чтобы надеть свою цепочку на Фила.

Он удивленно хлопает ресницами, но противиться уже поздно. Нам пора на сцену.

Выход участниц и их спутников встречают бурными аплодисментами. Каждая из нас по очереди подходит к микрофону, чтобы представиться. При этом движения остальных имитируют механизм музыкальной шкатулки. Поворот – шаг – поворот.

Рев толпы сбивает с мыслей. Сначала я даже спотыкаюсь и на ногах удерживаюсь лишь благодаря Филу. В глазах плывет от цветных бликов, лица в зале размывает страх. Даже собственное платье точно норовит ослепить: каждая пайетка сверкает, как драгоценная чешуйка на хвосте русалки.

– Смотри на меня, – просит Фил шепотом.

Сердце тарабанит. Не могу собраться.

Шаг. Поворот. Еще шаг?

– Ангел…

Микрофон все ближе.

Я слышу, как представляются другие участницы, но сама вдруг точно теряю голос. Его, словно Урсула у Ариэль, украла паника.

– На меня, – чуть жестче просит Фил не только словами, но и действием.

Его пальцы сжимают мой подбородок и поднимают его. Все искры, что пьяняще плясали перед глазами, гаснут, а затем вспыхивают вновь. В его глазах для меня рождается новое солнце.

Шаг. Поворот. Шаг.

Я смотрю только в карие глаза, которые так же пристально глядят на меня. Я вижу в них свои очертания и встаю на цыпочки, чтобы рассмотреть получше. Вдруг это отражение будет четче, чем в зеркале? Вдруг именно в этих глазах – истинная я? То, как он видит меня. То, какая я есть на самом деле.

Шаг. Поворот. Шаг.

Я точно вижу себя со стороны. Мои глаза искрят ярче, чем блестки на веках и лиловые пайетки на облегающем длинном платье. Я сама сияю, будто под кожей вспыхнуло солнце.

– Я так хочу тебя поцеловать…

Шаг. Поворот. Шаг.

Хочу стать еще ближе к нему. Хочу, чтобы он исполнил свое желание.

«Поцелуй меня», – едва не срывается с губ, но я вдруг ощущаю в руке непривычную тяжесть.

Микрофон.

Я будто открываю глаза после волшебного сна. Недавняя легкость крошится, как стекло, по которому долбанули молотком. Я смотрю вниз со сцены и замечаю, как многие зрители перешептываются. Они смотрят на нас с Филом. Они говорят о нас.

Но волна страха, которая было начинает во мне подниматься, тут же опадает. Ведь на своей талии я чувствую теплые мягкие ладони, а в глазах зрителей вижу только восхищение и зависть.

– Ты выступаешь для меня, – напоминает Фил, и страх окончательно рассеивается.

Я без запинки говорю свою речь и срываю куш из аплодисментов, под которые передаю микрофон следующей участнице. Окрыленная тем, что оставила позади непростое для себя испытание, улыбаюсь так широко, что щеки сводит.

– Молодец. Я тобой горжусь, – гипнотизируя теплыми, как какао, глазами, произносит Фил.

– Ты хотел меня поцеловать, – игриво напоминаю я.

Музыка и чужие голоса глушат наш разговор для окружающих. Я знаю это так же четко, как и то, что Фил не станет целовать меня на сцене. Когда он чуть наклоняется ко мне, приоткрыв губы, я только смеюсь, вдыхая его тепло.

– Чего смешного?

– Твои дразнилки.

– Ах так?

Шаг. Поворот. Шаг.

Фил еще больше сокращает расстояние между нами. Мы оказываемся на задней линии, и, пользуясь тем, что внимание с нас точно переключилось на других участников, Фил прижимается к моему лбу своим. Теперь жар его губ становится почти физически ощутимым.

Мне больше не хочется смеяться. Закрываю глаза и, тяжело дыша, позволяю Филу себя вести. Чувствую, как его пальцы крепче сжимают мою талию. Тело обдает знакомой волной: звезды бегут по коже, разогревая ее своим светом.

Дыхание Фила становится еще ближе.

«Поцелуй. Поцелуй меня!»

Но вдруг мы слышим свист и аплодисменты, которые раздаются прямо посреди речи другой участницы. Крики сбивают ее, девушка умолкает, а я открываю глаза. Чужие взгляды смолой липнут к коже. Даже участница, в руках которой сжат микрофон, смотрит на нас.

Черт.

– Целуй! Целуй! – скандируют зрители, среди которых вдруг замечаю Мари.

Это оказывается несложно. Она и ее спутник, Богдан, кажутся единственными, кто не поддерживает общее веселье.

Не могу смотреть на нее. Отворачиваюсь от зала и прячу лицо на груди Фила. Зал разражается удрученным «оооуу», а взволнованная и сбитая с толку участница кое-как заканчивает свою речь.

Поверить не могу, что мы случайно испортили чужое выступление… Забылись, заигрались. И вот.

Я почти бегом покидаю сцену, едва нам позволяют это сделать. Утягиваю за собой Фила, чтобы поскорее уйти от комнаты участников и коридора, где можем пересечься с обиженной девушкой. Знаю, что она не станет скандалить. Слишком робкая и милая, чтобы ругаться, да еще и прилюдно. Возможно, стоило бы извиниться, но как это будет выглядеть?

«Извини, что сорвала твое выступление, потому что едва не поцеловала на сцене своего парня. Знаю, мы так не договаривались, но он слишком горяч».

Ну и бред! Самой от себя тошно.

– Ангелина Кольцова! Филипп Рехтин! – в спину летит возмущенный голос тренера.

Мы не оборачиваемся. Не сговариваясь, делаем вид, что не слышим, и ныряем за двери актового зала. Лишь слившись с толпой, мы позволяем себе в голос засмеяться.

– Мы отвратительны, – на грани стыда и веселья выдаю я. – Фил, нам конец!

– А, по-моему, мы подняли рейтинги этому мероприятию, – он обвивает мою талию и в танце притягивает к себе.

Подвеска в виде колечка, которую отдала Филу, прохладным металлом вжимается в мое плечо. Даже не помню, откуда у меня этот кулон. Вроде шел в подарок к какой-то покупке. Я это украшение почти не носила, а теперь и вовсе решаю, что окончательно подарю его Филу. Ему идет.

– Какие рейтинги, Фил? – смеюсь, запрокинув голову к потолку, по которому гуляют световые кружки. – Это просто университетская тусовка! Организаторы нам головы поотрывают!

– Значит, мы к ним сегодня больше не приблизимся. Сейчас первая треть участниц будет выступать со своими номерами в конкурсе талантов, так? Значит, нет смысла возвращаться в ту комнату за сценой. Будем прятаться тут.

– Не забывай, что после этих номеров будет общий вальс. Нам придется вернуться.

– К тому моменту все обо всем забудут, – не слишком убедительно утешает Фил, покачивая меня в танце.

Люди вокруг оборачиваются на нас, улыбаются. Чувствую себя одновременно и смущенной и счастливой. До того момента, пока не появляется Мари.

– Геля, это было супермерзко, – подруга приставляет пальцы к горлу и имитирует рвоту. – Знай, если соперницы тебя порвут за это шоу, я вмешиваться не буду.

Она скрещивает руки на груди и стойко выдерживает мой веселый взгляд. Хочется заставить ее улыбнуться, но Зяблик упрямо воротит нос. Обиделась? На что?

Богдан за ее плечом выглядит еще более хмурым. Костюм на нем как с иголочки. Все отлично: рубашка, отутюженный костюм, даже волосы уложены идеально. Только вот серое от обиды лицо все портит.

Но ему-то я что сделала?

– Привет, ребят, – виноватый тон прорезается в голосе против воли. – Жаль, что до начала праздника не пересеклись.

Мари что-то угукает под нос, Богдан сверлит взглядом пол. Становится дико некомфортно. Хочется сбежать, но подруга этого мне точно не простит.

– Мари! – Фил приветственно вскидывает руку, пытаясь разрядить обстановку, но лучше не становится.

Мари на доброжелательный жест отвечает лишь слабым кивком.

Хочется пихнуть ее, чтобы очнулась от своей ревности. Что за дела? Мы пришли отдыхать, а не ссориться и выяснять отношения!

– Мари, можно тебя на секундочку? – беру подругу под руку и отвожу в сторонку.

За спиной слышу, как Фил обращается к Богдану:

– А мы, кажется, встречались?

Едва сдерживаюсь, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу. Конечно, они встречались! Только Фил, похоже, забыл, при каких обстоятельствах это было: поздним вечером в моем дворе, когда я обманула Богдана и его компанию.

– Что ты творишь? – шипит Мари, когда мы отходим в угол зала. Ее глаза сверкают гневом. А может, мне так только кажется из-за неоновой подводки в цвет ядовито-зеленому платью с рукавами-фонариками.

– Ты о чем? – едва не вжимаюсь спиной в стену. Мари наступает, и оттого мне не по себе. Никогда еще не было, чтобы Мари так яростно сражалась не на моей стороне, а против меня. – Нет, чтобы похвалить платье, прическу… Сказать, как рада меня видеть…

– Кончай, Гель. Это уже не смешно.

– Да о чем ты?! Я не понимаю!

Мари тяжело вздыхает, и волосы в ее прическе чуточку поднимаются, наэлектризованные злостью.

– Следи за своим поведением, Геля. Твой Фил прямо на сцене чуть язык тебе в рот не засунул, а ты и рада!

Каждое слово – комок лавы, который Мари швыряет мне в лицо.

Я с самого начала знала, что она не одобряет мой выбор, но сейчас это заходит слишком далеко.

– Слушай, – начинаю я спокойно. – Я понимаю, что ты беспокоишься из-за того, что у меня появился парень. Я стала много времени уделять ему, а не тебе…

– При чем тут это?!

– Ты ревнуешь.

– Пф-ф! – прыскает Мари так громко, что на нас оборачивается несколько девушек в пышных платьях. – Я беспокоюсь за тебя! И, кстати, не я одна.

Она прикусывает язык, слишком поздно осознав, что сболтнула лишнего. Но я услышала достаточно, чтобы понять:

– Мои родители попросили тебя присматривать за мной?

– Что? Не-ет, – слишком наигранно тянет она, и мне окончательно все становится ясно.

Занавес! Можно даже титры не пускать!

Отмахиваюсь от оправданий подруги и пытаюсь ее обойти, чтобы вернуться к Филу. Издалека вижу, что у них с Богданом разговор тоже не ладится, и раздражаюсь еще больше.

Всюду нотации и контроль. От них нет отдыха ни дома, ни здесь!

– Пусти меня, – прошу слишком резко и грубо, о чем сразу жалею. Мари не заслуживает, чтобы я разговаривала с ней так, даже несмотря на то, что она из подруги превратилась в дотошную опекуншу. – Я хочу побыть с Филом.

– А со мной? С Богданом? – крепче сжимает мою руку Мари. – Не думала, что я скучаю? Мне не хватает тебя, Геля. И Богдан… Он хочет помириться, а ты…

– Мы помирились! – оборачиваюсь и вырываю ладонь. – Что ему еще надо?

Натыкаюсь на сострадательный взгляд Мари, но не сразу понимаю, что он значит. Но чем дольше мы смотрим друг на друга, тем яснее становится: если Богдану мало нашего перемирия, значит, ему нужно нечто большее.

– Не-ет, – смеясь, протягиваю я. – Нет! Мы ведь уже проходили это! Ничего не вышло, симпатии к нему у меня не осталось. Да и у меня есть парень.

– Он не подходит тебе! – рычит Мари, вновь выскакивая передо мной и мешая пройти.

– А Богдан? Он подходит?! Ты сама смеялась над ним, говорила, какой он никчемный!

– Но даже он лучше, чем Фил! Неужели ты не видишь? Он мутный! С ним что-то не так!

Я задыхаюсь от обиды и отчаяния. Эмоции кипят, будто зелье на костре. Вижу, что Мари еще не выдохлась. Она уже готовится пойти на новый круг нашего спора, но я больше не хочу ссориться.

Может, Мари злится, потому что у нее с Андреем ничего не вышло? Завидует, а не ревнует? Не знаю. Но я просто устала и больше в этом цирке участвовать не хочу. Хватит и одного под названием «Мисс Белый халат».

– Перестань. Не поднимай со мной больше эту тему, ладно?

– Гель, да таких, как он, у тебя еще целая орда будет, ну! Зачем тебе какой-то…

– Я люблю его, ясно? Никто другой мне не нужен.

Мари замирает, точно игрушка, у которой сели батарейки. Она бессильно открывает и закрывает рот, но сказать ничего не может.

Слышу, что кончается танцевальный номер одной из участниц, и торопливо направляюсь в сторону выхода из зала. Помню, что осталось несколько коротких номеров, после которых последует общий вальс. Использую выступление как предлог, чтобы сбежать – от Мари и от себя самой.

Даже кровь дракона не может быть такой же горячей, как моя в этот момент. Сердце наверняка раскалено добела, а кожа пылает от внутреннего жара.

Когда подхожу к Филу, он уже стоит один. Богдан ушел. Не спрашиваю, о чем они разговаривали, просто беру Фила за руку, и мы вместе идем к выходу из зала. Он не задает вопросов и ничего не говорит. Чувствует, что я на грани, и не подталкивает к ней.

Фил стойко принимает на себя удар от тренера, когда нас все-таки отчитывают за выходку на сцене, и сам извиняется перед участницей, которая уже успела прийти в себя.

Пока ведущая объявляет вальс, я украдкой смотрю на Фила. Он тоже встревожен, тоже кажется мрачнее обычного.

– Отойдем после вальса? – прошу я, и Фил кивает.

– Конечно.

Глава 12

В коридоре оказывается отнюдь не пустынно. Компашки и парочки подпирают стенки и занимают подоконники. Да, здесь не так шумно, жарко и душно, как в актовом зале, но обстановку все еще сложно назвать уединенной. Мы с Филом проходим вдоль коридора и так и не находим места, в котором было бы комфортно остановиться, чтобы найти хотя бы призрачную иллюзию уединения.

– Пойдем, – веду его дальше к широкой лестнице с массивными перилами, на которой так любят фотографироваться студенты.

Сейчас свет приглушен, меж этажей не снуют толпы ребят в белых халатах. Однако даже сейчас лестница не пустует. На ступенях сидит парочка, их руки переплетены, а губы сомкнуты в поцелуе.

Когда мы проходим мимо, ребята не отрываются друг от друга. Останавливаемся с Филом в пролете, который оказывается единственным местом, где можем побыть одни. Кладу сумку на подоконник и облокачиваюсь на него, стоя лицом к окну. От черного стекла тянет холодом, а в его отражении четко вижу наши с Филом лица.

– Что опять Мари сказала тебе? Ты никакая после вашего разговора.

– Ничего нового. Просто я так устала… Почему она не может принять мой выбор?

«Никто не может».

– Она хорошая подруга, – дергает плечом Фил. – И говорит тебе то же, что говорил я.

Сжимаю челюсти так, что мышцы сводит.

– И ты туда же? Я все решила.

– И ни разу в этом решении не сомневалась?

Смотрю на него сквозь отражение в окне, и дыхание замирает.

– Мне бывает страшно, но я ни разу не жалела о том, что выбрала тебя. Фил… Мы много говорили об этом. Давай не будем поднимать заезженную тему.

– Просто твои друзья и родители…

– Не им жить мою жизнь!

Слышу, как что-то щелкает позади нас, и резко оборачиваюсь. Мари не успевает спрятаться за поворотом, и я замечаю нос, который подруга снова сует не в свое дело.

У меня даже на злость сил не осталось…

– Сделаешь вид, что не заметила ее?

– Да. Пусть уходит. Она увидела достаточно, чтобы утихомириться уже наконец.

Отворачиваюсь от окна и прижимаюсь к подоконнику поясницей. Фил копирует мои движения и встает бок о бок со мной. Вижу, как на его лице меняются эмоции: от непонимания до огорчения. Он не глуп, и догадывается, зачем Мари за нами следит.

– Она не хочет, чтобы мы оставались с тобой наедине. Но теперь Мари видела, что мы ругаемся, и успокоится. Наверное…

Фил тяжело вздыхает и запрокидывает голову, прикрыв глаза. Острый кадык выглядывает из-под высокого воротника водолазки. Моя подвеска поднимается и опускается вместе с рельефной грудью, движения которой очерчивают дыхание.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – бормочу тихо. – Что все против нас. Что ты не хотел втягивать меня в свои проблемы. Но, Фил, все нормально. Ничего не случилось, я в безопасности.

Он упрямо молчит, но опускает голову и теперь смотрит на меня, внимательно впитывая каждое слово.

– Я понимаю, от чего ты хочешь меня защитить, – сглатываю вязкую слюну, когда перед глазами вновь появляется сырой подвал, где нашла избитого Фила. – Знаю, что ты должен много дене… Много. Но тираж идет неплохо, редактор на днях сказала, что отгрузки у моей книги хорошие. И я думаю…

– Я не возьму твои деньги.

– Что ты за человек такой?! Я ведь помочь хочу!

– Я уже говорил, что думаю на этот счет. Ты много трудишься и не должна так глупо расставаться с наградой за старания.

– Глупо? Разве помочь человеку, которого…

«Я люблю его, ясно?» – собственный голос из недавних воспоминаний ошпаривает сердце. Я запинаюсь, но быстро нахожу, что сказать:

– …которого ценишь, это глупо? Это мой способ доказать тебе, что я уверена в своем выборе. Не смей его у меня отнимать!

Фил хмыкает, и мне вдруг дико хочется сбежать. Что я тут наговорила? Чуть не призналась ему в чувствах, наговорила какой-то высокопарной ерунды…

Когда уже делаю шаг от окна, Фил ловит меня за запястье и притягивает спиной к своей груди.

– Просто ты не представляешь, как мне страшно. – Голос звучит так тихо, что я задумываюсь – а не послышалось ли? Но вот руки Фила смыкаются на мне стальными оковами, и он так отчаянно обнимает меня, что в груди щемит от любви к нему.

С последнего этажа на лестницу из тени ступает девушка в длинном красном платье. Она и ее спутник останавливаются на верхних ступенях. Их лица скрывает полумрак, но я четко понимаю – они смотрят на меня. Проходит всего пара секунд, и я слышу знакомый голос:

– Ангелина!

Вероника, грациозно придерживая сверкающий подол, спускается ко мне. Глаза старосты светятся от счастья, причина которого оставила на ее лице следы в виде размазанной помады. Точно такие же улики замечаю на лице незнакомого парня, который тенью следует за Вероникой.

Она обнимает меня в тот же миг, когда Фил уступает меня слегка пьяной девушке. Аромат ее духов мешается с тяжелым запахом спирта. Вероника тонко смеется мне в ухо, а потом жарко шепчет:

– Я видела, как вы танцевали на сцене. Ого-онь…

– Спасибо! – Я нервно смеюсь, когда Вероника прижимается ко мне еще ближе, чтобы совсем тихо добавить:

– На последнем этаже в конце коридора направо. Кабинет запирается изнутри.

Я успеваю лишь удивленно моргнуть, а она уже отстраняется и подмигивает мне с таким видом, будто мы разделили на двоих величайшую тайну человечества. Вероника уходит, довольно тая в объятиях своего парня.

– Что она тебе сказала? – спрашивает Фил, глядя им вслед.

– Что знает уединенное место.

Едва слова слетают с губ, щеки жарко целует смущение. Не хочу поднимать глаза. Боюсь увидеть на лице Фила осуждение или страх. Вдруг после недавнего разговора, выходок Мари и Богдана он не захочет целовать меня? Вдруг решит, что мы зашли слишком далеко, и лучше остановиться? Вдруг он…

– Хочешь пойти?

Не верю своим ушам. Ошарашенно вскидываю голову и в упор натыкаюсь на взгляд, от нежности в котором плавятся нервные окончания. Мне не нужно спрашивать, хочет ли этого Фил. Между нами точно молния проскакивает, освещая желания обоих.

– Хочу, – говорю я, и Фил сплетает наши пальцы.

Он пятится к лестнице и весь подъем идет спиной вперед, чтобы видеть мои глаза. Не проскользнет ли в них сомнение? Но все, что я чувствую, – это неуемная жажда, которую впервые ощутила в примерочной и которую не могу утолить до сих пор.

В кабинете, где у нас обычно проходят занятия по социологии, никого. Свет не горит, и мы его не включаем. В темноте Фил спотыкается о пустую бутылку, звон которой глушит его ругательства. Пользуясь тем, что он не видит, запираю изнутри дверь и только тогда подхожу к нему.

Останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки и замираю. Что дальше?

Мы уже оставались наедине у Фила дома, но сейчас все ощущается иначе. Воздух искрит от напряжения, которое обещает достигнуть максимума, если коснемся друг друга. Мне страшно делать это первой, и я просто стою напротив Фила, опустив руки вдоль тела. Не закрываюсь, не пытаюсь сбежать, но жду.

Я умру от стыда, если он спросит, зачем мы здесь и чего я хочу. Я сама не могу до конца ответить на этот вопрос. Знаю лишь, что меня неумолимо тянет к Филу, в котором хочу забыться.

С моих плеч будто спадают тяжеленные латы, когда Фил первым целует меня. Он касается кончиками пальцев моего подбородка и легонько подталкивает его вверх. Слушаюсь и закрываю глаза, отдаваясь ощущениям без остатка.

Вдалеке гремит музыка. В кабинете слабо пахнет вином. Пол скрипит под моими туфлями, когда, ведомая Филом, отступаю, чтобы бедрами упереться в одну из парт. Фил подхватывает меня и сажает на столешницу, не разрывая поцелуй. Внутри меня поднимается жаркая буря, в которой танцуют искры вспыхнувшего пламени. Они оседают на внутренних органах, попадают в кровь, заставляя ее кипеть.

Собственная жажда испепеляет изнутри. Я задыхаюсь в ней, жадно хватаю губами другие губы, думая, что именно в них найду лекарство. Если бы Фил все-таки поцеловал меня на сцене, я бы сгорела прямо там.

Мои бедра сведены и отодвинуты чуть в сторону. Так, чтобы Фил мог подойти поближе и обнимать меня. Но я видела достаточно романтических фильмов и артов, чтобы желать немного большего. Если бы не чертово узкое платье, я бы развела бедра и позволила Филу встать между ними. Обхватила бы его ногами за талию, чтобы пространство между нами перестало существовать.

Сжимаю водолазку Фила между дрожащих пальцев и притягиваю его еще ближе к себе. Подвеска-кольцо больно впивается в грудь, но я отмахиваюсь от нее, как и от всех лишних мыслей. Язык Фила скользит вдоль моего, когда из горла вырывается сдавленный стон удовольствия.

Этот стыдный, совсем незнакомый звук – точно удар хлыста. Я резко сжимаюсь в клубок из стыда и смущения. Пространство между мной и Филом растет. Теперь я упираюсь в его грудь, не чтобы притянуть, а наоборот – чтобы отдалиться.

– Прости меня, – закрываю лицо ладонями. Знаю, что тут слишком темно, Фил не увидит, как я покраснела. Но мне кажется, будто кожа светится, настолько сильно она горит.

– За что? – в полном недоумении спрашивает Фил.

Из горла рвется глупый смешок. Еще немного, и он превратится в истерический смех. Качаю головой, не зная, как пояснить свои чувства. Но Филу слова не нужны.

– В том, что тебе приятны мои поцелуи, нет ничего стыдного.

Ну все. Теперь мне точно не сдержать смех!

– Я веду себя слишком… откровенно! Развязно!

– Нет. Это просто реакция твоего тела.

– Ха-ха. От тебя я такой «реакции» что-то не слышала.

– А хотела бы?

Что он творит?.. Такими темпами я останусь без лица, ведь оно просто сгорит! Останется только обугленный череп!

Фил не ждет моего ответа. Берет меня в охапку и сам ложится на парту. Я оказываюсь на нем сверху. Светлые локоны падают по обе стороны от наших лиц, точно занавески. Грудь Фила вздымается под моими ладонями, которые он накрывает своими.

– Слушай мое дыхание, – просит он и, задев губами сережку, целует шею под мочкой уха.

Мурашки накрывают каждый участок тела. Прикусываю губу и закрываю глаза, наслаждаясь моментом, а затем решаю, что будет честно подарить те же ощущения Филу. Он обнимает меня за талию, удерживая на себе, а я наклоняюсь к его шее и над краем воротника оставляю нежный поцелуй.

Резкий выдох щекочет мое плечо. Ладони поглаживают талию сквозь ткань платья. Я снова целую Фила, спустившись чуть ниже, и его дыхание становится тяжелее и глубже. Я ощущаю его грудью. А еще чувствую возбуждение, которое, теперь точно знаю, мы делим на двоих.

Голова кружится и от пьянящей радости, и от пугающего осознания – тела знают наши желания лучше нас самих. Мое разгорается внизу живота и стекает по бедрам. Желание Фила – такое же жесткое, как его руки на моей талии.

Но я знаю, что между нами сегодня не будет ничего серьезнее поцелуев. Мы пробуем друг друга, ищем правильные движения и потайные дверцы, ведущие к новым ощущениям. Фил не позволяет себе опустить руки ниже поясницы и даже не смотрит на мою грудь.

Он зеркалит все мои поцелуи и, когда наконец мои губы чуть жестче прихватывают кожу на его шее, а зубы оставляют легкий укус, тихо и коротко стонет.

– Ох, черт, – срывается с моих влажных губ, и собственное дыхание становится рваным. – Я хочу услышать это снова.

Фил приподнимается на локтях, и мне приходится сесть на его бедра. Тело мелко дрожит, я стараюсь не думать, на чем еще сижу.

– Нет, – низко произносит он, – моя очередь.

Фил откидывает мои волосы за спину и тянет к себе, но хрупкая идиллия рушится, когда тишину раскалывает телефонный звонок.

Глава 13

– Скоро вернусь, – бросает Фил и, ничего не поясняя, срывается с места.

Телефон бренчит в его руках, голубоватое свечение экрана касается лица, на котором темнеют мрачные складки между бровей и в уголках напряженного рта. Фил толкает запертую дверь, тратит еще несколько секунд, чтобы открыть ее, и выскакивает в коридор.

Сидя на парте, смотрю ему вслед, но вижу только мрак, растекшийся из кабинета в коридор. Слышу, как Фил сухо отвечает на звонок, начиная разговор, но не могу разобрать слов. А затем они и вовсе стихают.

Сердце не на месте. Приятные мурашки, которые шлейфом скользили по коже, сменяются липкой дрожью. Беспокойные пальцы теребят пайетки, взгляд приклеен к дверному проему, слух напряженно пытается уловить хоть звук… Но ничего.

Фила будто и не было здесь.

Беспокойство сжимает внутренности ледяной рукой. Кто ему звонил? Я знаю примерный ответ, и оттого становится еще страшнее. Но зачем был этот звонок? Напоминание о долге? Угрозы? Сокращение сроков?

Слезаю с парты и на непослушных ногах приближаюсь к распахнутой двери. Спотыкаюсь о злосчастную бутылку и раздраженно отпинываю ее в угол.

Мы позволили себе забыться и расслабиться, и вот оно – напоминание. Просто не будет. Никогда.

Нет. Не могу! Собственные мысли сжирают, отдирая по кусочку и оставляя кровоточащие раны. Если не заглушу их – сойду с ума.

Поднимаю бутылку, которую недавно пинком отправила в угол, и открываю. В нос ударяет резкий запах алкоголя, и я морщусь. Прекрасно знаю, как спирт влияет на меня. У меня чуть ли не аллергия на алкоголь! Башню сносит моментально! Но сейчас я в таком мандраже, что лучше опьянеть, чем продолжать трястись от волнения.

Алкоголь обжигает горло, но я все равно продолжаю пить. Упрямо глотаю напиток, пока бутылка не пустеет, и ставлю тревогу на обратный отсчет.

Выглядываю в коридор, но ничего не вижу. Слишком темно. Может, Фил скрывается где-то в дверном проеме? Или отошел подальше, к окну в другом конце коридора? Зачем-то стараясь быть как можно тише, направляюсь туда. Всматриваюсь в тени, но заранее знаю, что это бесполезно.

Фила тут нет, но я все равно зову:

– Ты здесь?

– Да.

Это не тот голос, который хочу услышать. Не те руки, касаний которых жажду. Даже запах выдает чужака с головой: мятная жевательная резинка вместо привычных цитрусов и кофе.

Богдан обнимает меня за плечи, стоя сзади, но я легко вырываюсь из его рук.

– Что ты делаешь?

– Утешаю тебя.

Ответ выбивает из моих легких хриплый смешок:

– Зачем? Я не нуждаюсь в утешениях.

Богдан стоит напротив меня и больше не пытается сократить расстояние. Однако даже во мраке ощущаю, что он смотрит на меня с жалостью. Слышу ее мягкие нотки в голосе бывшего друга, и это вызывает во мне только тревогу.

– Гель… Мне можешь не врать, что все в порядке. Лучше выговорись. Станет легче.

– Да о чем ты?..

Хочу пройти мимо Богдана к лестнице, но он делает шаг в сторону, преграждая мне путь. Возмущенная такой наглостью, останавливаюсь и широко распахиваю глаза.

– Со мной не надо притворяться, – с приторной сладостью и спокойствием говорит он. – Я видел, как Фил сбежал по лестнице на первый этаж, а затем в окно проследил, как он выскочил на улицу.

– Что?

– Ангелин. Просто знай, что со мной ты можешь поделиться чем угодно. Я тебя больше не предам.

Он пользуется тем, что я стою в полном шоке, точно кол проглотила. Не могу шевельнуться и не сопротивляюсь, когда Богдан вжимает меня в свою грудь.

– Скажи… Этот кретин насильно затащил тебя в кабинет? Он сделал тебе больно? Если он использовал тебя…

– Нет! – отталкиваю его, со всей силы пихнув в грудь. – Не трогай меня! И про Фила не смей говорить ничего подобного, ясно?

Пытаюсь пройти к лестнице, но Богдан ловит за плечи:

– Я знаю, сейчас сложно поверить. Ты будешь отрицать, что он сбежал после того, как…

– Не было ничего! – рычу ему в лицо. – И Фил не сбежал!

– Правда? Тогда почему ты ищешь его здесь, пока он уже минут десять как свалил? Может, он просто разозлился, что «ничего не было»?

Я знаю, что Фил уехал не из-за меня. Ему позвонили. Брат? Или те люди, которые трясут с него деньги? Все одно, ведь хорошего не предвещает.

– Не заставляй меня ругаться с тобой, Богдан. Мы только помирились.

– Я хочу помочь, я поддерживаю тебя, Ангел.

Внутри будто взрывается бак с горючим веществом.

– Не смей. Называть. Меня. Так!

Больше не могу оставаться рядом с ним. Бросаюсь к лестнице и без остановок бегу к гардеробу. Женщина протягивает ладонь за номерком, а я пристально вглядываюсь в ряды, увешанные куртками. Замечаю свою, а рядом с ней – пустой крючок.

Фил и правда ушел.

Беру куртку в охапку и оседаю на первую же скамейку. Что делать? Что мне делать?..

Оставаться здесь без Фила – не хочу, не могу, не стану. Ехать домой, забив на конкурс? Там родители, расспросы которых сделают только хуже.

Ангелина Кольцова 21:28

Где ты?

Прикусив губу, смотрю на экран, на котором ничего не меняется. Внутренний страх разрастается до огромного монстра, который сжирает прочие мысли. Я могу думать только о Филе и о том, как резко он ушел.

Всего на миг в мое сознание закрадывается идиотская мысль. А что, если Богдан прав? Что, если Фил сбежал, потому что понял – я ему не нужна.

Фил, 21:34

Все хорошо

Ангелина Кольцова 21:34

Куда ты уехал?

Молчание затягивается, и я начинаю нервничать еще больше. Еще и слова Богдана, как заевшая пленка, прокручиваются в голове раз за разом.

Ангелина Кольцова 21:35

Я сделала что-то не так?

И опять тишина. Хочу удалить сообщения, но собеседник как раз открывает их… и ничего не пишет в ответ.

Неужели Богдан прав?

– Что ты здесь делаешь? У вас скоро блиц на эрудицию и оставшиеся выступления участниц, – в коридоре у гардероба появляется Мари. К счастью, без сопровождения Богдана.

Сначала на ее лице не нахожу ни тени теплых чувств. Она смотрит строго, будто собирается отчитать, но что-то в ее взгляде меняется, когда подруга подходит чуть ближе.

– Ты в порядке? – Она нерешительно садится рядом со мной, а когда я просто пожимаю плечами, неожиданно приобнимает меня.

– Этот вечер – полное дерьмо.

Утыкаюсь лбом в плечо подруги и думаю обо всех косяках, которые сегодня собрала. И больнее всего – ссора с Мари и побег Фила.

– Почему ты тут одна? Где Фил?

– А ты не знала? – тереблю ногтем пайетку, не поднимаю от подола глаз.

– Не знала чего?

То ли в коридоре прохладно, то ли меня морозит от волнения. Голые плечи вздрагивают, и я с трудом сдерживаю рвущийся всхлип. Я так устала…

– Он ушел, и я не знаю, почему и куда.

Жду, что она облегченно вздохнет, услышав радостные для нее новости. «Наконец-то!» – наверняка скажет она. Но нет. Мари гладит меня по волосам, успокаивая, а немного погодя спрашивает:

– Ты писала ему? Может, что-то случилось?

Разблокировав телефон, показываю ей нашу скудную переписку. В глазах подруги – огорчение, а в моих – слезы. Мне больно, потому что Фил исчез. Больно, потому что Мари, несмотря на свою неприязнь к нему, все равно поддерживает меня. Лучше бы она злилась и ругалась, ведь тогда бы я могла разделить свои эмоции пополам между обидой и тоской.

– Ты правда его любишь?

Вопрос Мари вгоняет между ребер кол.

Я никогда не спрашивала себя – люблю ли Фила. Просто однажды вдруг поняла, что произношу его имя даже в мыслях слишком часто. Жду его сообщений и новых встреч больше любого праздника. Его любимая музыка часто западает и в мое сердце. Именно его поддержка для меня желаннее всего. Я тайно посвящаю ему свое творчество и так же тайно мечтаю о будущем, в котором единственная наша проблема – это выбор между обоями в горошек и в полоску.

И, может, я всего лишь «глупая балерина», но, если Фила толкнут в огонь, я прыгну за ним. Но не для того, чтобы сгореть вместе, а чтобы попытаться спасти. И как бы Фил ни храбрился, ни говорил, что это эгоизм… Я знаю, что он сделал бы то же самое для меня.

Я знаю, что люблю его.

Киваю, и с ресниц все-таки срываются непрошеные слезы. Я спешно утираю их, размазывая под глазами блестки макияжа.

– Тогда я просто обязана помочь тебе его найти, – твердо говорит Мари и достает свой телефон.

* * *

Несколько месяцев назад я называла Мари сталкером за то, что она, имея лишь номер телефона и весьма подозрительное приложение, следила за Андреем. Я била в грудь кулаком, говоря, что так нельзя! Я – ни за что и никогда!

А теперь сижу в такси и, как героиня какого-нибудь триллера или детектива, прошу водителя ехать «вот за этой точкой на карте».

– Что за игры у молодежи такие? – бурчит таксист, но все равно исполняет просьбу.

Сижу на заднем сиденье и молюсь, чтобы мы нигде не перепутали дорогу и не увязли во дворах в сугробах. Мало того что нужно найти Фила, убедиться, что все в порядке и с ним, и с нами, так еще я должна успеть вернуться на вечеринку. Что-то подсказывает, что конкурс эрудиции я точно пропущу, но свое индивидуальное выступление прошляпить никак нельзя!

Сажая меня в такси, Мари пообещала прикрыть меня и перед Богданом, и перед организаторами, если потребуется. Я хорошо запомнила ее взгляд: смиренный и бессильный. Как у человека, который знает, что уже проиграл, но продолжает бороться просто по привычке.

Прошу водителя переключить заунывную песню, которая играет по радио. И без того тошно! С одной стороны Мари, которая уверена, что наша дружба похоронена под моими отношениями с Филом. С другой – Богдан, который решил, что объединить товарищеские усилия недостаточно круто. Или его просто бесит, что я влюбилась в кого-то другого? Ну и, конечно, больше всего меня беспокоит внезапный побег Фила. Из-за проблем или из-за меня и того, что случилось в кабинете, – не важно. Я не хочу просто сидеть на месте и ждать.

Ангелина Кольцова, 21:50

Я приеду за тобой

Отправляю сообщение и блокирую экран. Пусть знает. Может, тогда соизволит мне ответить, а не загадочно висеть в сети?

Минут через двадцать мы подъезжаем к зданию, в котором, если верить приложению Мари, сейчас находится Фил. Выхожу из такси и сильнее натягиваю капюшон. Ледяной ветер пронизывает до костей, ведь куртку накинула сразу на тонкое платье. Низ подола уже в снегу. Коленки трясутся от холода. Хорошо, что хоть додумалась переобуться, а не поехала в туфлях.

Такси отъезжает, а я, подгоняемая стужей, бегу к зданию, которое оказывается гостиницей. Что Фил здесь забыл? Отель, сразу видно, недешевый. В фойе несколько больших аквариумов с диковинными рыбами. Стены выкрашены в черный, а мебель – наоборот, светлая. Все выдержано в едином стиле дорогого минимализма. Даже часы над стойкой ресепшена имеют лишь стрелки.

Больше ничего разглядеть не успеваю, ведь передо мной вырастает охранник.

– Сюда нельзя.

– Мне нужно навестить кое-кого…

– Посещений нет. – Охранник хватает меня за шкирку, как котенка, и разворачивает к двери.

– Как это нет?! Вы ведь круглосуточно работаете! – упираюсь пятками я. – Мне точно сюда надо! Я по карте сверилась!

В этот момент здоровяк уступает. Поправляю куртку и подозрительно смотрю на накачанного мужика в деловом костюме. В лапище он сжимает телефон и подносит к уху, выжидает несколько гудков, а потом говорит:

– Тут девчонка пришла, – он делает паузу, в которую успевает окинуть меня изучающим взглядом от макушки до пят. – Угу. В платье. Говорит, точно к нам. Что делать?

Присаживаюсь на диван у входа, потому догадываюсь – переговоры могут затянуться. Опять на смену поставили какого-то недотепу, который понятия не имеет, как делать свою работу.

Пока здоровяк решает, куда меня девать, снова оглядываю фойе, на этот раз более внимательно. Так что в глаза бросается, что здесь мы одни. Никакого персонала, никого на ресепшене. Но стоит клубку из нервов начать крутиться у меня в животе, наращивая обороты тревоги, здоровяк отчитывается:

– Хорошо. Проведу ее, – и кладет трубку. Потом переводит взгляд на меня и кивком просит следовать за ним. – Тебя уже ждут.

– Вас предупредили обо мне? – удивляюсь я, шагая по длинному коридору. В черной напольной плитке отражаются холодные блики бра. Звук наших шагов рассеивает тяжелую тишину.

– Угу.

– Но я не знаю, в каком он номере…

– Он ждет тебя в зале на последнем этаже.

Мы останавливаемся перед двумя серебряными лифтами. Один из них, судя по горящим цифрам, уже едет вниз, но мой угрюмый спутник все равно нажимает на кнопку вызова. Второй лифт оживает на втором этаже и открывается передо мной уже через полминуты.

– Спасибо, – улыбаюсь я, но в ответ получаю пренебрежительный взгляд, который с лица быстро сползает на ноги, скрытые под подолом.

Хмыкнув, охранник разворачивается, чтобы уйти, а я нажимаю на цифру последнего этажа. Когда двери моего лифта уже закрываются, слышу легкий перезвон – второй лифт приехал. Из него кто-то выходит, но увидеть человека уже не успеваю. Поворачиваюсь к зеркалу и поправляю прическу, которая растрепалась в дороге, затем снимаю куртку.

Фил будет недоволен тем, что я пришла. Но иначе поступить не дали ни сердце, ни разум, задушенный алкоголем. Голова до сих пор кружится, тошнота мерзким комом ворочается в желудке, и спиртом от меня несет наверняка знатно…

Лифт плавно останавливается, и я оказываюсь в очередном пустом коридоре. Правда, на этот раз в конце его кто-то явно есть. Там, за поворотом, горит свет, и гремят мужские голоса. Ни намека на смех. Разговоры звучат монотонно, будто кто-то читает лекцию.

Не прохожу и половины пути и останавливаюсь. Рука сама тянется к телефону, но новых сообщений нет. Что делать? Фил там, среди незнакомых мужчин?

«Меня не должно быть здесь», – пульсирует в висках почти болезненно.

«Ты знаешь, что это за люди! Не лезь!» – вопит интуиция, прося бежать.

Но меня ведь пропустили. Может, Фил предупредил обо мне? Он ждет или…

«Уходи! Быстрее!» – голосом Фила просит рассудок, и я наконец отступаю. Поворачиваюсь к лифту, чтобы сбежать, но тут же наталкиваюсь на незнакомца.

– Тебя заждались, – улыбается некто в цветастой рубашке и берет меня под руку, точно отец, который ведет невесту к алтарю.

– Не думаю, – голос дрожит, как бы ни старалась это скрывать. – Это я кое-кого жду… Но сейчас, наверное, не лучшее время. Мне лучше спуститься.

Хочу вырваться, но мужчина не позволяет. Его движения все еще аккуратны, но уже не так мягки. Он весьма настойчиво сжимает мой локоть.

– Что ты, красотуль! Время самое то!

Поворот все ближе, а голоса Фила до сих пор не слышно. Зато телефон крякает, уведомляя о сообщении. И я точно знаю, от кого оно, ведь такой звук установлен лишь на один контакт.

Фил, 22:25

Никуда не срывайся, я уже еду обратно

Твою мать…

– Улыбайся шире, – на ухо шепчет тот, кто ведет на эшафот, – он любит веселых девочек.

Пытаюсь написать сообщение Филу, хоть как-то дать понять, где я, но мерзавец вырывает у меня из рук телефон.

– Эй! Ты ведь знаешь правила? Никаких телефонов, камер и прочего! – Он прячет мой смартфон в карман брюк и подмигивает. – Верну, когда отработаешь смену.

Кровь отливает от лица. Я спотыкаюсь о собственную ногу и падаю в тот момент, когда мы сворачиваем из коридора в зал, полный незнакомых мужчин. Широко распахнутыми глазами осматриваю их лица, но вижу только чужаков. Они же смотрят на меня с сальными улыбками, однако с места не двигается никто. Кроме одного.

– Блондинка? – Мужчина лет тридцати медленно поднимается с кожаного дивана. Делает это с грацией льва, почти вальяжно. Затем расправляет плечи и чуть склоняет голову набок, глядя на меня. – Я ведь говорил, что люблю рыжих.

Его костюм стоит дороже всех моих органов. Светлые волосы идеально уложены назад. В черных глазах – лишь жгучий холод непреклонного короля.

Но я не стану стоять перед ним на коленях. Даже если ноги дрожат, а в глазах застыли слезы.

– Я не проститутка, – цежу, выпрямившись во весь рост.

Мужчины смеются, и даже мой оппонент позволяет губам изогнуться в подобии улыбки.

– Это что-то новенькое, – медленно шагает ко мне он. – Любишь поиграть?

– Нет! Я серьезно! Я не за тем сюда пришла!

Главарь приподнимает бровь, таким образом показывая – он ждет ответа. Но я медлю, потому что сомневаюсь. Могу ли говорить о Филе? Или не стоит подставлять ни его, ни себя.

– У меня должна была быть встреча, но уже вижу, что ошиблась. Так что я просто уйду и…

– Босс, я ее вспомнил, – говорит кто-то из мужчин.

Я рыскаю взглядом по десятку лиц. Пара парней стоят за диваном своего начальника, другие распределились по комнате: кто-то у окна, двое по обе стороны от выхода. То есть возле меня. Но тот, что заговорил, расположился в кресле по правую руку от главаря.

Я вспоминаю его не сразу, да и происходит это лишь потому, что замечаю татуировки на руках парня. Это он был в машине, в которую Фил сел после нашей прогулки на выставку. Он видел меня.

– Это подружка Филиппа, – ухмыляясь, выдает стукач, и я пронзаю его гневным взглядом.

– Он говорит правду? – почти холодно интересуется «босс», и я киваю.

Нет смысла отрицать, сделаю только хуже.

Мне страшно даже глаза поднять. Что теперь будет? Они воспользуются мной, чтобы запугать Фила? Будут угрожать мне и ему? Выйду ли я вообще из этой гостиницы, где увидела то, что не должна была.

– Вот как, – задумчиво постукивает пальцем по подбородку тот, чьему голосу внимают все в этой комнате. – Тогда ты мне и правда неинтересна.

– Что вы со мной сделаете? – В горле так сухо, что даже сглотнуть не могу. От страха кружится голова. Вдруг эти люди – последнее, что увижу в своей жизни?

Но когда главарь насмешливо фыркает, во мне точно рвется незримая струна, что сдерживала все органы вместе.

– Никто тебе ничего не сделает. Уходи, – говорит он и царским жестом указывает в сторону двери.

Не верю своим ушам, а потому не сразу начинаю пятиться. Невозможно. Тут какой-то подвох. Я отвернусь, и мне пустят пулю в затылок? Или мне перережут глотку, когда выйду из лифта?

– Не трясись. Тебя никто не тронет.

– И вы так просто меня отпустите?

– А разве у меня есть основания тебя задерживать? – Я молчу, и тогда он разводит руками. – Вот видишь. Ни одного. Мы не знаем ничего друг о друге, так зачем конфликтовать? Верно?

Черные глаза гипнотизируют, а голос, вопреки мягкому тону, не внушает спокойствия. Он прощупывает почву.

– Верно.

– Тогда иди.

Больше не трачу ни секунды. Разворачиваюсь и быстрым шагом иду обратно в коридор, где меня ждет мужчина, отобравший телефон. Уже вижу, как он вынимает его из кармана, чтобы вернуть, но вдруг слышу голос стукача:

– Босс, Филипп у нас кое-что забыл… Может, передадим с девчонкой?

– Ты прав. Сергей! Верни девушку!

Парень с телефоном, Сергей, перед моим носом разводит руками. Мол, «Прости, сладкая», а потом вновь возвращает в проклятый зал, набитый людьми, который заочно ненавижу не первый месяц. Кто из них избил Фила в подвале? Кто угрожает ему чаще остальных, требуя выплатить деньги?

Но я точно знаю, кто отдает приказы. И теперь он стоит передо мной, протягивая рюкзак.

– Это вещь Филиппа. Передашь ему. – Тот, кого называю боссом, вручает мне тяжелый рюкзак и моментально забывает о моем существовании. Черные глаза смотрят на Сергея за моей спиной: – Отвези девушку к Филиппу. Предупреди, чтобы встретил.

– Сделаю, – обещает Сергей и наконец выводит меня из душного зала, пропитанного дорогим парфюмом и обманом.

Не говоря ни слова, он ведет меня на выход из гостиницы. В фойе мы сталкиваемся с девушкой… Рыжей и улыбчивой, и мне становится еще больше не по себе.

– Э нет, цветочек. Едем в моей тачке. – Сергей хватает меня за капюшон, когда собираюсь сама выйти к дороге.

Пытаюсь вырваться и сбежать, но мужчина легко закидывает меня на плечо и несет в сторону парковки. Колочу его по спине, кричу, а он только смеется:

– Не трать силы. Вокруг никого нет.

Но я все брыкаюсь и не собираюсь успокаиваться, даже когда меня закидывают на заднее сиденье авто. Двери моментально блокируются, а вперед не позволяет перелезть Сергей. Он садится за руль и нравоучительно качает пальцем:

– А ну-ка сиди смирно! Сейчас будем твоему парню звонить.

Он возвращает мой телефон, на экране которого множество новых уведомлений. Все от Фила и Мари. Подруга пишет, что Фил уже вернулся на вечеринку и спрашивает, почему я не с ним. А Фил… Больше двадцати пропущенных звонков бетонной плитой ложатся на грудь.

Хочу написать им обоим, но отвлекаюсь на гудок из чужого телефона. Сергей набирает кому-то, кто принимает звонок уже после первого гудка.

– Где она?! – слышу голос, от которого сердце обливается кровью. – Если хоть волос с ее головы…

– Успокойся, Филипп. Твоя принцесса со мной, я ее привезу к тебе. Скажи адрес.

Сергей подмигивает мне, ободряя, но это выглядит жутко. Вжимаюсь спиной в кресло и продолжаю вслушиваться в приглушенный голос из трубки. Фил диктует адрес моего универа и говорит что-то еще. Не могу разобрать. Но Сергей глухо смеется и заводит машину.

– Ничего я ей не сделаю, успокойся. Ты же знаешь, босс не одобрит…

Фил бросает что-то еще, холодное и острое, как метательный нож, а затем звонок обрывается.

– Какие страсти, – присвистывает Сергей, когда машина трогается со стоянки.

Я вижу его кривую ухмылку в зеркале, когда мой телефон начинает звонить.

– Отвечай, – советует он и удобнее устраивается на водительском сиденье. – Хочу послушать.

Дрожащим пальцем принимаю вызов и не узнаю свой голос, когда выдавливаю простое «алло». Сердце разлетается на осколки от звука его голоса:

– Поговорим потом, ясно? Сейчас просто перечисляй все, что видишь, чтобы я знал, где точно едешь. Поняла?

– Да.

– Тогда начинай.

Я делаю, как он велит. Сергей смеется над нами, при этом выглядя так, будто умиляется над зверушками в зоопарке. Не обращаю на него внимания и все диктую.

– Осталось чуть-чуть, – иногда подбадривает Фил. – Я уже жду тебя на улице.

Мой кошмар немного развеивается, когда Сергей действительно паркуется у моего универа. На стоянке уже ждет Фил. Он подлетает к машине, едва та замедляет скорость, и помогает мне выбраться тотчас, когда Сергей позволяет открыть дверь.

– Уходим, – шепчет Фил, и я киваю. Не терпится поскорее убраться подальше и все забыть, но не тут-то было.

– Филипп! – закурив сигарету, зовет Сергей. – Ты кое-что забыл!

– Я ничего не…

Сергей швыряет Филу рюкзак, салютует нам на прощание и уезжает. На парковке в густом молчании остаемся только мы с Филом. И мы оба знаем, что этот рюкзак ему никогда не принадлежал.

Глава 14

Фил берет меня за руку и буквально тащит за собой в сторону входа в корпус. Несмотря на то что продрогла каждой клеточкой тела, упираюсь и вырываю ладонь.

– Нужно избавиться от него, – говорю, глядя Филу в глаза.

Он понимает, о чем я, и крепче сжимает лямку рюкзака.

– Нельзя.

Он снова пытается увести меня с мороза, но я не собираюсь и с места двигаться, пока не решим, что делать дальше. Голос дрожит вместе с телом, которое бьет озноб, когда спрашиваю:

– Что там?

Вместо ответа – тяжелый вздох. Фил поджимает губы, качает головой.

– Давай просто выбросим его куда-нибудь. Ты не обязан…

– Ангелина, этот рюкзак сейчас стоит дороже всего, что я когда-либо воровал, вместе взятого! Знаешь, что будет, если мы избавимся от рюкзака, вместо того чтобы…

– Договаривай.

– Вместо того чтобы передать его по адресу, – цедит Фил, вырывая из меня ростки надежды. – Если не толкнем его, кому нужно, Дыба расправится в первую очередь с тобой. Или ты все еще не поняла, почему тебя подвозил Сергей? Это не вежливость, не галантный жест. Это угроза, Ангелина. Они знают, что ты связана со мной. Знают, как ты выглядишь, а скоро узнают, где ты живешь.

Последний алкоголь выветривается из меня, и теперь отчетливо вижу, какая же я дура. Позволила Богдану заставить меня сомневаться в Филе, дала панике затмить здравый смысл, а спиртному – лишить тормозов. Я влезла в самую гущу того, от чего Фил старался оберегать всеми силами.

Я подарила главным врагам безупречный рычаг давления.

– Прости меня.

Хочу, чтобы губы не дрожали. Чтобы слезы растворились, а не стояли в глазах и не текли по щекам, окончательно уничтожая макияж. Хочу отмотать время назад и все исправить.

Но уже слишком поздно.

– Зачем ты поехала за мной? Я ведь просил не влезать в мои дела.

– Я волновалась.

– Ты выпила, – добавляет Фил, но в его тоне нет осуждения. Только сухая констатация фактов. – А потом случилось что-то еще. Я прав?

Не время рассказывать про Богдана и его попытки настроить меня против Фила. Но если бы не он, я бы, скорее всего, не накручивала себя и никуда не поехала.

– Фил… Мне очень жаль.

Впервые вижу, чтобы его лицо искажала такая боль. Она размывает привычные черты, закрадывается в глаза и голос.

– У них уже мой брат. Дыбенко будет держать его, пока не выплачу все деньги. Теперь еще и ты.

Сколько раз мы стояли так? В полуметре друг от друга, глядя глаза в глаза. Но впервые я чувствую, будто между нами – от сердца до сердца – железный прут с заостренными концами. Шагну вперед, и обоим станет еще больнее.

– Я не знаю, как все исправить, – всхлипываю я. – Я не хотела… Я…

Он сдается первым. Подходит ко мне, накрывает затылок ладонью и притягивает к груди. Слезы катятся по щекам, оставляя горячие дорожки на холодной коже. Я ненавижу себя. Ненавижу тех, кто манипулирует Филом, держа на коротком поводке. Ненавижу то, что прячется в рюкзаке.

– Что ты должен передать? И кому?

– Ты знаешь ответ. На студенческих вечеринках толкают только одно. Меня уже ждет человек, который заберет товар.

– А если он его не получит? Если мы пойдем в полицию?

Смех Фила царапает сердце. В нем нет веселья, только боль и бессилие.

– Ты так наивна, Ангел… У Стаса Дыбенко везде есть свои люди. Проверял. Знаю.

Фамилия звучит знакомо, но я не пытаюсь вспомнить, где ее слышала. Мысли мечутся в агонии в поисках выхода, который никак не нахожу. Избавиться от рюкзака нельзя – подпишем себе приговор. Идти в полицию – бесполезно. Получим только отсроченную казнь.

– Фил, пожалуйста, не надо, – отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза, но он избегает встречать мой взор.

Отворачивается и сжимает челюсти так, что под скулами надуваются мышцы.

– Не передавай ничего и никому. Это ведь соучастие в наркоторговле и…

– У меня нет выхода. Дыба и его компания ясно дали понять, чего будет стоить неповиновение. Точнее, кого…

Он проводит большим пальцем по моей щеке, утирая слезу. На подушечке остаются блестки испорченного макияжа.

– Он давно пытается склонить меня к тому, чтобы я помогал торговать. Говорит, что свои долги я мог бы закрыть куда быстрее, если бы поддался. Но я избегал этого, как мог. Работал. Воровал. А теперь… Теперь у него будет на меня компромат. Я замарал руки.

– Еще нет. И мы ведь знаем, кто за всем стоит, – его внешность, имя. Почему бы не найти кого-то надежного, кто точно закончит этот кошмар?

– Говорю же… Бесполезно. Я давно с Дыбенко и видел, как он заминает дела. Их было не одно и не два. Для Стаса разобраться с ними – быстрее, чем щелкнуть пальцами.

– Тогда что нам делать?

Фил сильнее прижимает меня к себе, и я чувствую, как он дрожит.

– Я не знаю, – роняет он едва слышно. Но для меня эти слова звучат громче выстрела.

* * *

– Геля! Где ты была? Ты пропустила блиц и дефиле!

Мари ловит меня в коридоре еще до того, как поднимаюсь на нужный этаж. Одна.

Фил запретил мне идти с ним на «встречу». Сказал, что и так наломала дров. Будет лучше, если не стану светиться перед еще одним звеном огромной цепочки Стаса Дыбенко.

Сомневаюсь, что эта предосторожность чем-то поможет. Поздно тушить сгоревший дотла дом. Но я слушаюсь Фила, потому что прошлая вольность и так будет стоить нам непозволительно дорого.

– Господи! – Лицо Мари вытягивается от удивления, а макияж на фоне побледневшей кожи теперь кажется еще более ярким. – Что с твоим лицом? Ты плакала?

Она сжимает мой подбородок и, будто я манекен, поворачивает голову в одну сторону, затем в другую. Неутешительно охает, но быстро собирает эмоции в кучу.

– Это Фил тебя довел? Я так и знала, что он конченый му…

– Мари! Фил ни при чем.

– Продолжаешь его выгораживать?

– Нет. Во всем действительно виновата только я.

– О-о, – протягивает Мари и упирает руки в бока. – Подруга, а вот эту фразу забудь. Не знаю, что тебе напел твой недопарень, но это все неправда! Ты лучшая! Слышишь?

Она хватает меня за плечи и напористо встряхивает, будто говоря: «Очнись! Ты прекрасна!» Мне приятна эта поддержка, но легче от нее не становится. Это как пытаться заклеить пластырем ножевое ранение.

– Мари, послушай! – Голос звучит так, будто из меня выкачали все светлые эмоции. Мне тяжело говорить. Каждое слово – как удар. Но я должна ей сказать хотя бы часть правды. – Я совершила серьезную ошибку.

Она открывает рот, но я успеваю вставить:

– Если скажешь, что эту ошибку зовут Фил, то лучше я ничего не стану говорить.

Она всплескивает руками, демонстрируя раздражение, но сдерживает язвительный комментарий. Тогда я продолжаю:

– У меня теперь большие проблемы. И у Фила тоже…

– Ты беременна от него?!

Мимо нас проходит пара девчонок. Обе оборачиваются, когда слышат слова Мари, и одаривают меня осуждающими взглядами.

– Нет! – шиплю я и легонько бью подругу по плечу. – При чем тут это?

– Ты сказала, что у вас проблемы, и я предположила самую очевидную!

– Поверь, все гораздо сложнее…

«И хуже», – добавляю мысленно. Подруге не стоит знать, на какое дно я свалилась. Злорадствовать и причитать «я же говорила» в такой ситуации Мари не станет, но добавить новых проблем способна. И, хуже всего, сама может в них влезть.

И тут меня торкает.

Фил сказал, что Дыбенко станет следить за мной. Ему ничего не стоит узнать, где я живу, и тогда в опасности окажусь не я одна. Мои родители и младший брат, ни о чем не подозревая, будут втянуты во всю эту грязь. Они станут очередными рычагами, но давить будут уже на меня.

Я не готова подвергать их опасности, в которую из-за глупости влезла.

– Я переезжаю к Филу, – уверенно говорю я, прекрасно зная, какая реакция последует дальше.

Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия.

Мари проходит все стадии всего за несколько минут, кроме самой важной. Принять мое решение подруга пока не может. Она ругается такими словами, которые от нее никогда не слышала. Смеется на грани истерики. Недоверчиво хмурится, умоляя: «Ну скажи, что это шутка!»

Но я не шучу. Если Фил не будет возражать, уже сегодня буду ночевать с ним.

Не так я себе представляла нашу первую ночевку… Очередной тычок от судьбы, чтобы не расслаблялась и помнила – так, как я хочу, никогда не будет. Не в этом аду.

– Ангелина! – По коридору к нам несется ответственный за конкурс преподаватель. – Твой номер через пять минут, а ты даже презентацию на компьютер не сбросила! Быстро сюда!

Хочется рассмеяться в голос. Бал, конкурс… Все это такая глупость! Мне нет дела ни до пропущенных этапов, ни до собственного номера, в котором должна была рекламировать свою книгу.

Даже более того. Теперь я понимаю, что делать это не стоит.

Сделка Фила проходит где-то на территории универа. Человек, который примет «товар», явно придет сюда, на вечеринку, чтобы сбыть его часть. Что-то подсказывает – лучше не открывать врагу свою вторую личность – Лину Ринг. Хватит и того, что подставилась Ангелина Кольцова.

– Геля, стой! – Мари ловит меня за плечо, и я оборачиваюсь. – Что все это значит? Что случилось?

– Я не могу рассказать. Прости. Может быть, однажды.

– Ты с ума сошла, – она качает головой, глядя на меня с абсолютным непониманием. Будто не узнает девушку, которую видит перед собой. – Что ты скажешь родителям? Они не одобрят. Не разрешат! Ты ведь знаешь, как они относятся к Филу.

– А я не собираюсь спрашивать разрешения. И домой не вернусь.

Накрываю ладонь подруги своей и прошу:

– Ты поможешь мне хотя бы часть вещей из дома вытащить? Самого основного будет достаточно.

– Нет! – Мари отталкивает мою руку и отлетает назад. Словно это я ее ударила. – Даже не проси! Я не буду соучастницей твоего безумия!

– Пожалуйста.

– Ангелина Кольцова! – кричит преподша, но я даже не оборачиваюсь.

Басит музыка, гул голосов сливается в отдельную мелодию. В коридоре неподалеку от нас заливается смехом компашка незнакомых ребят, и этот звук – как ножом по сердцу.

– Я не знаю, как ему удалось так качественно запудрить тебе мозг, но я не стану! Слышишь? Не стану помогать тебе закапываться в это!

– Кольцова! – Теперь я слышу цокот каблуков, который становится все ближе.

Времени почти не остается. Хватаю подругу за руку и сжимаю обеими ладонями:

– Умоляю тебя, – голос звучит, как расстроенный инструмент. Да и чувствую себя точно так же. Часть струн порвана, а другие играют не музыку, а ее подобие. – Помоги.

Мари оторопело отшатывается, когда выпускаю ее руку. Она ничего не говорит, а мне приходится следовать за преподавательницей. Она отчитывает меня за пропущенные этапы, но я не слушаю. Даже упущенный денежный приз за победу в конкурсе уже не огорчает.

Все это время я строила домик мечты, даже не замечая, что он карточный.

Фил приходит за пару минут до начала моего выступления. Я как раз стою у компьютера, с которого должна транслироваться презентация, и пустым взглядом смотрю на папку, которую теперь ни за что не открою.

– Мне подождать тебя в зале со всеми?

– Нет. Не уходи, пожалуйста.

Ладонь Фила ложится на мою поясницу, и я отворачиваюсь от компа к нему. Взгляд серьезный, глубокий, но, нырнув в него, начинаю захлебываться тоской. Опускаю голову и подмечаю, что рюкзака при Филе больше нет.

– Отдал, – поясняет он, и я киваю.

Короткое слово звучит как точка в относительно беззаботной главе нашей жизни. Теперь у Дыбенко на Фила на один компромат больше.

– Кольцова! Выход через минуту! – раздражающе кричат из коридора.

Снова смотрю в монитор. Я рассыпаюсь под грузом вины и печали, как песочная фигура рушится под тяжелыми каплями дождя.

– Я не буду говорить о Лине.

– Но что тогда? Не выйдешь на сцену? – В голосе Фила сквозит лишь слабая тень волнения. На конкурс ему уже плевать. Так же, как и мне.

– Выйду. Иначе меня загрызут, – кошусь на преподавательницу, которая картинно указывает на наручные часы. – Буду импровизировать.

– Справишься? Я могу выйти вместе с тобой.

Ну почему даже сейчас он остается идеальным парнем? Я не заслуживаю Фила.

– Тогда сделаем так, – говорю я и перекидываю с флешки на компьютер случайный трек.

Как раз в этот момент меня зовут на сцену. Даю указания помощнику и вместе с Филом бегу за кулисы. На меня косятся с презрением, но мне плевать. Какое дело до уничижительных взглядов, когда прошлая жизнь превращается в пыль?

Со сцены объявляют мой выход, и Фил сплетает наши пальцы. Не верю, что он может продолжать относиться ко мне с таким трепетом, когда я подставила его. Ведь если бы не я…

– Не думай.

– Что? – лепечу я, шагая на сцену.

– Не знаю, о чем ты думаешь, но прекращай. Я не злюсь на тебя.

– Но должен!

– Единственный, кто заслуживает моей злости, это Дыбенко.

Хочу возразить, но в глаза уже ударяет направленный на сцену свет. Сзади меня – экран для проектора, но на него ничего не транслируется. Без музыки зал все равно продолжает гудеть: голоса, смешки, свист… Я знаю, какая репутация сложится у меня после этого вечера.

Кольцова пропустила половину конкурса, потому что давала своему парню в закрытом кабинете на последнем этаже.

О да, я уже чувствую, как ползет этот слух. Вижу, как он тянется от одной девушки, что прикрывает губы ладонью, к другой – подставившей ухо под лживый рот.

– Смотри на меня, – в очередной раз за вечер просит Фил, и я подчиняюсь.

Нежность между нами – молодой бутон, что едва раскрыл тонкие лепестки.

Наш секрет – тень, нависшая над цветком.

Фил пытается казаться сильным, но я вижу, что его броня дала трещину. Истекает кровью, но все равно улыбается, чтобы мне не было страшно…

Помощник, который остался за компьютером, наконец включает музыку. Улыбаюсь одними губами, когда слышу первые ноты. Это рок-кавер на главную песню из «Титаника».

Судьба издевается надо мной.

Фил кладет одну ладонь мне на талию, притягивая к себе, а пальцы второй переплетает с моими. Они сжимаются на моей ладони крепче обычного, ведь за стальной хваткой Фил пытается скрыть дрожь, которая бьет нас обоих.

Из-за его плеча замечаю, что в зале все тоже начинают разбиваться по парочкам, чтобы присоединиться к медленному танцу. На нас почти никто не смотрит, но я уверена, что один наблюдатель в зале точно есть. Однако слышать нас не могут.

Мягко сжимаю плечо Фила, прося наклониться, и, когда он делает это, говорю:

– Я перееду к тебе. Если ты не против.

Он молчит и трется лбом о мой висок. Мы медленно покачиваемся под песню, которая звучит, как чистая отчаянная любовь. И эта мелодия так похожа на то, что сейчас чувствую, что слезы застилают глаза.

– Ты достойна лучшего. Не так все должно было случиться.

Ничего не отвечаю. Просто крепче сжимаю ткань водолазки Фила между пальцев. Цепляюсь за него, как могу, каждым касанием крича: «Не уходи. Не исчезай!» Он наклоняется и целует мое плечо рядом с тонкой бретелькой. Легко и невесомо. В этом нет ни страсти, не желания. Только беззвучное «прости».

– Конечно, я не против, чтобы ты жила со мной. – Фил прижимается виском к моему. Его голос звучит так близко, а дыхание щекочет кожу. – Я мечтал об этом, но не хотел, чтобы все случилось вынужденно.

Значит, он понимает, что моя семья теперь тоже в опасности. Не говорил мне этого, так как хотел, чтобы поняла сама? Чтобы не думала, будто он навязывает мне свои желания и переезд?

– Мне так страшно, Ангел.

Солист, вырывая душу из тела, поет знаменитые строки. Музыка задевает во мне незримые струны и натягивает их так, что внутри расползается сосущая, как черная дыра, боль.

Я глотаю слезы, слушая голос Фила, что сплетается с мелодией моего сердца.

– Я ненавижу себя за то, что этим летом посмел решить, будто могу быть с тобой. Хотя бы ненадолго. Хотя бы как друг. Мне не стоило даже приближаться к тебе, ведь я этого не достоин. Не надо было влюблять и влюбляться. Я должен был остановиться, когда все стало заходить слишком далеко.

Музыка глушит всхлип. Фил сильнее вжимает меня в себя, будто норовя втолкнуть под кожу. Жаль, что это у него никогда не получится. Я бы хотела раствориться в нем без остатка, ведь только тогда буду уверена – нас ничто и никогда не разлучит.

Пальцы болят от того, с какой силой, с каким отчаянием впиваюсь в Фила. Горло саднит из-за непролитых слез и крика, который не могу выпустить. Он осел на дне грудной клетки, обвитый сожалениями и страхами, как многотонным якорем.

– Ангелина. – Мое имя, сказанное дрожащим, как дым на ветру, голосом, отзывается внутри сладкой болью. – Ты – самое дорогое, что у меня есть.

Я вскидываю глаза, полные слез, и глупое сердце забывает, как биться.

– Фил, ты тоже…

– Погоди, – просит он, устало прикрыв веки, чтобы спрятать чувства. – Позволь сказать. Я никогда не прощу себя, если с тобой что-то случится. Поэтому поклянись, что больше не ослушаешься меня, если скажу не лезть, бежать или прятаться. Поклянись, что, став частью не лучшей стороны моей жизни, будешь играть по моим правилам. Поклянись, что, если встанешь перед выбором между тобой и мной, ты без раздумий выберешь себя.

Я знаю правильный ответ, но не могу так просто сказать короткое, но решающее слово. Лишь когда Фил прижимается лбом к моему виску и бессильно выдыхает:

– Пожалуйста, Ангел, – я сдаюсь.

– Клянусь.

Глава 15

После того как все девушки заканчивают выступать со своими номерами, вечеринка только набирает обороты. В полночь объявят победительницу, а пока веселье выкручивается на полную.

Но не для нас с Филом.

Несмотря на то что из колонок играет только быстрая музыка, мы покачиваемся, обнявшись, будто танцуем под медленную мелодию, которая звучит лишь для нас. В руках Фила чувствую себя так, словно кто-то обнял меня крылом, защищая. Мы цепляемся друг за друга, бережно оставляя каждое касание в чертогах памяти.

Люди движутся вокруг нас, шумно и вульгарно танцуют, что-то кричат. Так проходит несколько композиций, и я почти не обращаю внимания на суету. Пока взгляд случайно не подмечает нечто странное.

Незнакомый парень что-то вкладывает в ладонь Богдану, делая вид, что пожимает ему руку. Но в свете неоновой вспышки успеваю заметить блеснувший пакетик. Неосознанно крепче сжимаю плечи Фила, и он оборачивается, следя за моим взглядом.

– Не смотри. Не дергайся. Не пытайся его отговорить.

– Но это же Богдан! Нужно остановить его! – Дергаюсь в сторону Богдана, но замираю тотчас, когда замечаю мелькнувшую на губах бывшего друга улыбку.

Он доволен своим выбором, и меня слушать не станет. Если и передумает, то только по своей воле, а не с моей подачи.

– Твои попытки спасти его только разозлят. Не показывай, что знаешь, – надтреснутым голосом просит Фил, и я прячу лицо на его груди.

– Давай уйдем.

– А как же награждение? Разве ты не должна присутствовать?

Должна. Но сегодня это слово ничего не значит.

Не хочу находиться в зале, где кто-то толкает наркоту, которую Фила вынудили притащить. Не хочу читать в его глазах сожаления, которые рвут изнутри нас обоих. Не хочу, чтобы Фил видел, в чем замарал руки и что теперь не сможет исправить.

– Пойдем домой, Фил. Пожалуйста.

Он кивает и за руку выводит меня из зала. Мы идем к комнате участников, чтобы забрать некоторые вещи, когда слышим стук каблуков.

– Геля!

Мари похожа на подстреленную львицу. Все еще гордая, уверенная, но рану, нанесенную мной, скрыть не может, хоть и старается изо всех сил.

Она заходит вслед за нами в пустой кабинет и запирает дверь. Я выступаю вперед, как бы закрывая собой Фила. Знаю, что подруга не станет сдерживать колких слов. Так пусть все они летят в меня.

Я заслужила их. Не Фил.

– Ты серьезно просто возьмешь и уйдешь? С ним?!

Она тычет пальцем мне за спину. Зеленоглазый взгляд похож на весенний ураган, который с корнем вырывает хоть цветы, хоть деревья. Но выдрать из меня чувства к Филу никакой шторм не способен. Даже если имя ему – Мари.

– Мне не нужны твои осуждения. Давай не будем ругаться.

– Поясни мне! Поясни, почему ты так поступаешь? Ты испортила себе конкурс, упустила возможность прорекламироваться, кидаешь меня, Богдана и, хуже всего, своих родителей! Что такого случилось, что ты в один вечер решила бросить все? И ради кого?

– Хватит, – прошу стойко, хотя нервы уже звенят. Я понимаю, что, если не дам Мари хотя бы крохотного пояснения, она не успокоится, поэтому чеканю: – Я устала от осуждений. Устала, что никто не принимает мой выбор. Я хочу быть с Филом, и я буду. Раз родители не хотят этого, то пожалуйста. Я ухожу, чтобы мои отношения больше не мозолили им глаза и перестали быть главной темой в нашем доме.

– И все? Это вся твоя серьезная причина?

– Тебе ли не знать, Мари, как это тяжело, когда каждый твой шаг критикуют.

– Но я не сбегаю!

Развожу руками, не находя, что сказать. Будь на моем месте Мари, как бы она поступила?

– Это все ты, – шипит подруга, глядя на Фила. Злоба искажает ее лицо почти до неузнаваемости, а стальной блеск в глазах пугает даже меня. – Ты портишь ей жизнь! Доволен? Рад, что она подчиняется тебе, как собачонка? Доволен, а?!

Не хочу оборачиваться, не хочу видеть, насколько глубоко слова Мари задели Фила, но все равно понимаю это, когда подруга горько улыбается.

– Ты сам все знаешь, – опустошенно выдыхает она. – Знаешь, что разрушаешь ее, но продолжаешь…

– Хватит! – кричу я и ударяю рукой по парте.

Глаза Мари округляются, она на секунду теряет контроль. Крупная слеза скатывается по блестящей от хайлайтера скуле. Мари моментально приходит в себя, утирает следы слабости и натягивает непроницаемую маску холодной ярости. Но я уже успела заметить, что кроется под ней на самом деле.

– Возьми, – впихиваю в руки Мари ключи от родительской квартиры. Она ошарашенно смотрит на связку, пытается вернуть ее мне, но я отшатываюсь. – Если ты все-таки захочешь мне помочь, то, пожалуйста, забери хотя бы часть моих вещей. Завтра утром дома никого не будет. Родители с Пашей пойдут на его предновогодний утренник. Я помню, что у нас завтра первой физкультура, и прикрою тебя… Если решишься.

– Ты сдурела.

Пропускаю едкие слова мимо ушей и продолжаю:

– И я знаю, что ты можешь отследить, где я буду жить. Можешь не стараться, я готова сама назвать тебе адрес. Но с одним условием.

Замечаю, как пальцы Мари сжимаются на моих ключах.

– Не говори моим родителям, где я, и никогда не приходи сама. Только тогда, обещаю, я не избавлюсь от старой сим-карты, и мы сможем продолжить общаться.

Выжидающе смотрю в глаза Мари, но с каждой секундой она становится все суровее.

– Ты не та Ангелина, которую я знаю. Ты – ненормальная без инстинкта самосохранения. Меняешь все, что имеешь, на… него.

Она с отвращением бросает взгляд на Фила. Мне кажется, что Мари и вовсе плюнет в его сторону, но она просто молча уходит, не забыв хлопнуть дверью.

Я оседаю на одну из парт и закрываю лицо трясущимися руками. Не хочу терять еще и Мари.

Чувствую на плече ладонь Фила и прижимаюсь к ней щекой.

– Нужно не забыть подобрать ключи.

– Ты о чем?

– О моих ключах. Мари ведь не взяла их.

– Вообще-то взяла, – заверяет Фил, и слабый лучик надежды все-таки пронзает черные тучи тоски.

Несмотря на гнев и обиду, Мари не отказалась от меня. И это – лучшая новость за последние дни.

* * *

Мы приезжаем к Филу домой, когда время едва переваливает за полночь. Фил щелкает по выключателю, и тьма падает, точно кулисы. Передо мной – знакомая квартира с пустынным интерьером, но зовется она теперь по-новому. Дом.

Мой дом.

Сбрасываю обувь в коридоре и прохожу в комнату, где на пеленке сонные глаза открывает Пломбир. Белый щенок еще даже не проснулся до конца, но уже радостно виляет хвостом и потявкивает.

Тепло накатывает напополам с тоской по родному дому и семье. Когда я смогу вернуться туда? Когда сумею без страха встретиться с мамой и папой? Когда увижу Пашу?

Пытаюсь успокоиться, поглаживая Пломбира за ухом, но выходит плохо. В голове не укладывается, что все переменилось в одночасье. Еще днем я жила через стенку с родителями и младшим братом, дома всегда пахло свежей едой и мамиными духами. Теперь же мой дом пахнет кофе и цитрусом со слабой ноткой табака.

Мой дом пахнет Филом.

– Будешь спать на диване в зале или в спальне на матрасе? – спрашивает он, хлопоча с постельным бельем. – Я застелю все, выбирай, где тебе удобнее.

– Угу, – киваю я, так и не решив, какой из вариантов нравится больше.

На самом деле – никакой.

– Я не хочу спать одна. Ты не мог бы…

– Я могу перетащить матрас сюда.

– Нет, ты не понял.

Я думала, что сегодняшние беды убили во мне способность переживать из-за всяких мелочей типа этой. Но сейчас, когда наши взгляды сталкиваются, понимаю, что ошибалась. Нам обоим неловко, а мне еще и стыдно.

Он сочтет меня озабоченной… Так ведь?

Неудобный момент прерывает вибрация телефона. Мне стоит только увидеть, от кого входящий, как все переживания становятся на тон тусклее.

– Родители, – тяжело сглатываю я.

Фил понятливо кивает и направляется прочь из комнаты. Прежде чем выйти, он ободряюще касается моего плеча. Он не говорит, что все будет хорошо, потому что это ложь. Но он рядом и поддержит меня. Что бы ни случилось.

– Алло.

– Ангелина, скоро домой? Время уже позднее…

– Мам, – набираю побольше воздуха в грудь и стараюсь говорить как можно жестче, – я не приеду.

Молчание в динамике заставляет ярко представить, как мама недоуменно хмурится.

– Ты задержишься? Тебя встретить?

– Нет. Я не приеду вообще.

Этот разговор дается мне непросто. Я говорю маме, а затем и папе, который перезванивает, когда сбрасываю звонок, все то же самое, что и Мари.

«Вы не принимаете мой выбор. Вы давите на меня. Я не могу так жить».

Правда лишь отчасти, но она – самая безопасная.

Слышу, что мои слова разбивают родным сердца, хочу отказаться от затеи, прямо сейчас поехать к ним, чтобы обнять и успокоить. Но единственное, что могу, это сказать:

– Я ухожу, но вас все равно люблю, – и сбросить звонок.

Ставлю телефон на беззвучный режим и еще несколько минут прихожу в себя. Мари права, все, что сейчас делаю, совсем не в моем духе. Я никогда не была бунтующим подростком, не сбегала из дома, не закатывала ссор и истерик. И, конечно, в этих внезапных переменах родители, как и Мари, будут винить Фила.

Он подходит ко мне со спины и обнимает. Я стеклянным взглядом смотрю в побеленную стену и медленно поглаживаю смуглые руки. Единственные руки, на которые теперь могу смело опереться.

– Я нашел тебе вещи для дома. Скорее всего, будут великоваты…

– Ничего. Спасибо, Фил. Спасибо, что ты со мной.

Пока я переодеваюсь в огромную футболку, которая спускается почти до колен, и собираюсь ко сну, Фил готовит постель. Он расстилает диван и собирается затащить в комнату матрас, но я останавливаю его.

– Я буду спать здесь, – сажусь на край матраса и обхватываю голые ноги руками. Шорты мне не подошли. Слишком большие. Да и зачем они, если футболка ничем не хуже платья?

– Тогда я займу диван.

– Нет. Фил, пожалуйста, останься со мной.

Вижу, как тяжело он сглатывает, но все-таки сдается. Кивает и уходит в душ, откуда совсем скоро приносит свежий запах геля для душа и зубной пасты. Мокрые волосы зачесаны назад, влага с них капает на плечи и спину, оставляя на серой футболке темные пятна. Не снимая шорт, он выключает свет и ложится.

Матрас прогибается под весом его тела. Шуршит ткань одеяла. У нас они отдельные. Фил сказал, что так будет удобнее, но мне кажется, что он просто побоялся меня смутить.

От старого деревянного окна несет холодом. Видимо, где-то в нем есть щели. Я кутаюсь в одеяло и устраиваюсь как можно удобнее на мягкой подушке. Правда, все равно чего-то не хватает.

– Спокойной ночи, Ангел, – шепчет Фил и чмокает меня в уголок рта.

Он тут же отстраняется на свою половину матраса, но одна его рука остается лежать посередине, ровно между нами. Касаюсь его ладони и поглаживаю кончиками пальцев, слыша, как меняется дыхание у нас обоих.

– Знаю, сегодня не лучший день, – едва слышно произношу я, – и в этом есть моя вина. Но мне грустно, что ты меня не обнимаешь.

– Я боялся быть тебе противным, – отвечает он спустя недолгое молчание. – Это ведь твоя первая ночь… в новом доме.

– Теперь ты – мой дом.

Слышу протяжный выдох, но не понимаю, что это. Отчаяние? Досада? Смешок?

От неловкости сбегаю и переворачиваюсь на другой бок. Но не проходит и пяти секунд, как руки Фила притягивают меня к нему. Жар тела опаляет спину, ягодицы и бедра, а чужое дыхание – шею.

Я боюсь пошевелиться, чтобы не нарушить лучший момент этого дня.

– Ты сводишь меня с ума, – признается он, и скоро мы засыпаем.

Глава 16

Мари не приходит на физкультуру, и у меня будто гора с плеч спадает. Значит, подруга все-таки пошла за моими вещами.

Физруку говорю, что Мари отравилась и ушла в медпункт, и он легко ставит ей плюсик за присутствие. Наверное, молодой преподаватель понимает, что после университетских тусовок мало кто способен прийти на физкультуру, которая стоит первой парой.

Занятие проходит очень вяло. Отсутствующих много, а желания заниматься спортом спозаранку – нет вовсе. Даже препод не хочет вести занятие. Он говорит, что сегодня у нас «вольная индивидуальная программа», и уходит.

Разумеется, никто не тренируется и даже не разминается. Кто-то спит на матах или на лавках, девчонки в позе лотоса сидят у зеркала и болтают. Я же прохожу в дальний угол и сажусь у розетки на шар для фитнеса. Телефон, подключенный к живительному току, загорается. Каждое всплывшее уведомление – как удар под дых.

Родители звонили столько раз… Есть даже один пропущенный от Мари. На уведомления из соцсетей даже не смотрю. Вся эта книжная «Игра престолов» сейчас кажется детской перепалкой в песочнице.

Мама, 00:45

И учебу теперь забросишь?

Невольно представляю, какую ужасную ночь я подарила своей семье. Наверняка мама рыдала, а папа безуспешно пытался ее успокоить. И кто я после этого?

Ангелина, 9:10

Нет. Я на занятиях, все хорошо

Делаю фото и отправляю маме. Постараюсь делать так почаще, чтобы хоть сколько-нибудь успокоить родных. Пусть видят, что я в порядке, что не забросила привычную жизнь. Просто сделала выбор, за которым готова идти до конца.

– О, звезда наша!

Вскидываю голову на знакомый голос. В спортивный зал с широченной улыбкой входит Вероника. Обычно серьезная и строгая староста сегодня даже не потрудилась переодеться в спортивную форму. Что ж, предусмотрительно.

– Препод уже ушел, – говорит парень из нашей группы, Влад. Он держится бодрячком, ведь на вчерашней вечеринке даже не стал появляться.

– Отмечусь потом, – отмахивается Вероника, не спуская с меня глаз.

Хочется, чтобы шар подо мной лопнул, и я вместе с ним. Тогда не придется отвечать на странные вопросы Вероники. А они точно будут. По глазам вижу.

– Доброе утро, – мурлычет она и подкатывает ко мне ярко-розовый шар, на который садится. Причем так близко, что наши коленки соприкасаются.

Блокирую телефон и переворачиваю экраном вниз. Натягиваю дежурную улыбку, потому что пока не понимаю, что будет дальше. Наверняка староста отчитает меня за сорванный конкурс. Это ведь Вероника записала меня на «Мисс Белый халат», а я так бездарно слилась. Даже на награждении не присутствовала.

– Если у тебя теперь могут быть проблемы, то вали все на меня, – тараторю я. – Говори, что это я безответственно подошла к конкурсу и разрушила репутацию нашей группы или даже потока. Ты не виновата.

– Это ты к чему? – хмурится Вероника, и я наконец умолкаю.

То есть ругать меня никто и не собирался?

Пока задумчиво царапаю заусенцы, Вероника не сводит с меня глаз. Когда все же поднимаю голову, то чуть не падаю с шара. Она смотрит на меня с жадным предвкушением.

– Ну и взгляд у тебя, – оторопело выпаливаю я. – Как в фильмах ужасов.

Вероника заливисто хохочет, чем будит несколько засонь:

– Если не хочешь, чтобы я тебе глотку зубами вырвала, пустив фонтаны крови, придется ответить на несколько вопросов.

Ее глаза хитро сверкают. Вероника перебирает пальцами, как настоящая злодейка, но по энергетике недотягивает до коварной стервы. Чувствую в ней лишь банальный интерес и страсть до чужих секретов.

– Ладно, – сдаюсь и закатываю глаза. – Спрашивай.

Вероника хлопает в ладоши и подается еще ближе ко мне. В этот момент она похожа на журналиста, который дорвался до звезды.

– Ну, сколько? – играет бровями она.

– Что?

– Сколько раз у вас вчера было?

Мне даже к зеркалу поворачиваться не надо, чтобы увидеть, как заалели щеки. Кажется, что даже ресницы у меня окрасились в красный.

Конечно, я знала, что о нас с Филом вчера все подумали. Но не ожидала, что кто-то пойдет спрашивать вот так в лоб!

– Э-э-э… Нисколько.

– Не ври, – тянет Вероника и хватает меня за плечи. Староста раскачивает меня из стороны в сторону, и в какой-то момент я взвизгиваю от страха.

Мы сейчас обе с этих шаров грохнемся!

Но равновесие все же удается удержать. Жаль, что касается оно лишь тела, а не моего эмоционального состояния…

– Все вчера видели, как вы на сцене танцевали. Там кулисы чуть не вспыхнули от искр между вами, ты же в курсе? Я потому тебе и подсказала про кабинет.

Она подмигивает. Точно так же, как и вчера. Меня захлестывают воспоминания о прошедшем вечере и ночи, и сердце одновременно полнится нежностью и болью. Картинки поцелуев в закрытом кабинете мешаются с ужасными минутами, когда оказалась лицом к лицу с Дыбенко и его шайкой.

– Ничего не было, Вероник. Мы просто… целовались.

– Не верю.

Она пристально смотрит на меня. Ждет, что расколюсь, но я не вру. Когда же она это понимает, то удрученно вздыхает:

– Странные вы. Не боитесь взорваться от воздержания?

Смотрю на старосту с укором, но получается фигово. Смущения во мне больше, чем раздражения.

– Погоди, а сколько вы уже вместе? У вас вообще было?

– Где-то с начала осени. Еще рано для… Ну ты поняла.

– Это ты по каким часам определила, что рано? Кольцова, у тебя какой-то особый календарь? Или, может, ты хочешь, чтобы все было после свадьбы?..

– Господи. – Я не сдерживаюсь и ныряю лицом в ладони. Из-за этого мой голос звучит глухо, будто говорю в банку: – Как ты можешь так спокойно говорить об этом?!

– О чем? О сексе?

– Да хва-атит, – стону я и невольно оглядываю зал.

Не подслушивает ли кто? Иначе я от стыда ведь сгорю! Меня даже собственные мысли о близости с Филом пугают до трясучки, а тут кто-то еще и поговорить об этом со мной решил!

– Слушай, Гель, в этой теме нет ничего такого. Я хотела просто поболтать, но если для тебя это сложно, то не буду докапываться.

– Угу.

– Я ж помочь могу. Подсказать… Но ладно. Давай поговорим о другом. Ты готовишься к зимней сессии? Декабрь уже кончается, поверить не могу…

– Погоди, – резко вскидываю взгляд. – Помочь?

Серые, как туман, глаза вонзаются в мои.

– Если захочешь. Я знаю, что в таких делах иногда нужен совет подруги. Так что имей в виду. Более опытная подруга у тебя есть.

Она мягко улыбается, и в этом нет ни капли былого напора. Я действительно чувствую поддержку и вижу протянутую руку.

Но нужна ли мне эта помощь? На каком мы с Филом этапе? И не тороплю ли я события мыслями и болтовней с Вероникой?

Она понимающе кивает, видя сомнения, что написаны на моем лице, а затем говорит:

– Поступай так, как считаешь нужным. В вопросе любви и чувств лучше полагаться на свое сердце, но один совет я все же дам. Скоро Новый год, Ангелина. Не забудь сделать своему парню подарок.

В зале появляется физрук, и Вероника моментально подрывается с места. Будто и не было между нами этого личного и очень странного разговора. Староста мчит, чтобы отметиться, и я смотрю ей вслед, думая о своем. Однако уже спустя минуту сидеть сложа руки больше не хочется, ведь в зал заходит Мари.

Заметив меня, подруга демонстративно уходит в другую сторону. Садится на лавочку, столкнув ноги нашего спящего одногруппника, и залипает в телефон. Прожигаю ее взглядом, но Зябликовой все нипочем.

– Привет, – встаю перед ней, все еще надеясь на нормальный разговор. – Я тебя прикрыла, пропуска не будет.

– Угу, – она не отрывает глаз от телефона.

Заминаюсь, потому что прекрасно знаю, что следует спросить дальше. Однако вслух задавать вопрос не хочу. Заламываю пальцы, переминаюсь с ноги на ногу. Жду, что Мари сама догадается и расскажет, как все прошло.

Но она умело делает вид, что меня не существует.

Ауч. Это больно.

– Мари… Мои вещи?..

– В раздевалке. Собрала в рюкзак и поставила в угол. Там же найдешь ключи от квартиры. Все? Или еще вопросы будут?

Ее холод жалит сильнее самых ядовитых пчел в мире.

– Все прошло гладко? Тебя никто не заметил?

Ее губы кривятся в ухмылке, полной разочарования.

– Никого дома не было. Теперь можешь ни о чем не волноваться и жить спокойно вместе со своим парнем. Завтраки в постель, разговоры до полуночи, поцелуи и все, что следует после них. Наслаждайся, Ангелина! Наслаждайся, пока люди вокруг тебя страдают.

Спящий на лавке Алан недовольно мычит сквозь сон. Повышенный тон Мари мешает ему спать, а мне – сохранять спокойствие.

– Что ты такое несешь?

– Давай мы не будем опять это обсуждать, а? Ты знаешь, что скажу я. Я знаю, что скажешь ты. Мы опять поругаемся, и каждая останется при своем.

– Мари, ты не знаешь…

– Да в курсе я, что у тебя все «дико сложно» и «чрезвычайно важно». Слышала уже.

– Тогда мне действительно больше нечего сказать.

Внутри все дрожит и гудит. Чувствую себя вулканом, который вот-вот взорвется. Только вместо лавы из меня польются слезы.

Разворачиваюсь на пятках и спешу в сторону раздевалки. Если уж разрыдаюсь, то хотя бы не на глазах у Мари.

– Тебе плевать на своих друзей! – Ее слова ударяют меж лопаток, точно баскетбольный мяч, брошенный со всей силы.

Оборачиваюсь и медленно цежу:

– Мне никогда не было на тебя плевать!

– А я и не о себе. Хороша подруга. Даже не спросила, как дела у Богдана!

Это имя пронзает грудь, как тяжелое ржавое копье. Неужели вчера он все-таки поддался темному искушению?

И в этом есть моя вина.

– Он сильно отравился, а ты даже не знала, – качает головой Мари, но я ее уже не слушаю.

Бегу в раздевалку, чтобы побыть наедине с собой и не слишком утешительными мыслями. От них органы скручиваются в веревки, а к горлу подкатывает тошнота.

Забираюсь с ногами на лавку и захожу в соцсети. Ни одного сообщения от Богдана, ни одного нового поста со вчерашнего дня. А он ведь каждое утро выставляет мотивирующие цитаты… Ровно в восемь!

Лина Ринг, 9:44

Привет. Ты в порядке?

Ответа, конечно же, не следует. Выдалбливаю нервный ритм пальцами по краю смартфона, пока в голове звенит пустота. Что делать дальше? Если Богдан принял что-то на вечеринке… Нет. Не мог же он так поступить?

Нахожу в контактной книге номер Богдана и нажимаю на вызов. Гудки идут, но на звонок никто не отвечает. Тревога превращается из маленькой пираньи в острозубую акулу. Мой страх насыщает пространство тесной раздевалки, как кровь воду.

Хочется собраться и поехать к нему прямо сейчас. Наверняка он пропустил учебу и отлеживается дома. Но я сбежала к Филу, заметая следы трясущимся от страха хвостом не для того, чтобы в итоге вернуться. Но разве можно оставаться в стороне?

Когда уже готовлюсь отбросить телефон и начать собираться, на звонок отвечают.

– Алло? – Мама Богдана говорит устало, но спокойно. Один звук ее голоса уже крошит скалу страхов, что многотонной глыбой давила на сердце.

Все не так уж и плохо.

– Здравствуйте, Светлана Анатольевна! Это Ангелина. Я хотела узнать, как у Богдана дела. Не могла ему дописаться и решила позвонить.

Прикусываю губу, слушая ответ тети Светы:

– Это очень мило, Гелечка! Богдан спит, я унесла телефон на кухню, чтобы уведомления не разбудили случайно. Всю ночь мучился…

– Отравился, – вздыхаю я, и тетя Света тут же подхватывает:

– Жуть как! Хотела даже «Скорую» вызвать, но Богдан ни в какую. Что у вас там такое наливали на празднике?

«Рассыпали», – исправляю мысленно и качаю головой. Еще бы Богдан не хотел вызывать «Скорую»…

Алкоголя на вечеринке не было. Официально. Кто-то, конечно же, пронес свой, но сомневаюсь, что Богдана могли настолько «хорошо» угостить.

Тетя Света ждет моего ответа, который слишком затягивается. Надо что-то придумать.

– Мой одногруппник принес домашнее вино. Наверное, оно было не очень хорошим, судя по тому, что половина моей группы сегодня тоже «отравилась».

– Молодежь, – с укоризной тянет Светлана Анатольевна, а потом восклицает: – О! Слышу, что-то в комнате Богдана гремит! Проснулся, похоже.

– Теть Свет! – зову в трубку. – Дайте, пожалуйста, Богдану телефон…

В динамике что-то шуршит. Похоже, Светлана Анатольевна бежит в комнату сына. Кажется, что внимание к разговору со мной полностью потеряно, но потом женщина говорит:

– Какая же ты молодец, Геля! Я всегда Богдану говорила, что ты хорошая девушка!

Не успеваю я и глазом моргнуть, а звук вновь становится нечетким, голоса глушит какой-то шум. Сквозь него долетают лишь обрывки фраз:

– Поговори… Лучше?.. Она изнервничалась!.. Ну же!

Проходит больше минуты, прежде чем на том конце провода все стихает. Я даже начинаю опасаться, что звонок попросту оборвался, но вдруг слышу нерешительное:

– Привет?

– Богдан! Ты в порядке? Что случилось?

– Геля, – мученически протягивает он так, будто его голова сейчас взорвется. – Я не хочу сейчас…

– Нет! Не сбрасывай!

– Меня тошнит. Голова раскалывается. Я вчера чуть желудок не выблевал… Мне не до тебя.

Знаю, что он готовится оборвать связь, а потому выпаливаю:

– И сколько ты заплатил за то, что тебе толкнули?

Тишина. Хлесткая. Звонкая. Но я знаю, что Богдан еще тут. Слушает меня.

– Не понимаю, о чем ты, – слишком медленно отвечает он, и я зло фыркаю.

– Сколько таблеток ты принял? Или это был порошок?

– Прекрати. Это была простая выпивка.

– Правда? А я уверена, что нет.

Несколько секунд тяжелого молчания сменяются коротким гудком. Вот и все, конец связи.

Сажусь на скамейку, широко расставив колени. Упираюсь в них локтями и закрываю ладонями раскрасневшееся лицо.

А чего я ожидала? Что этот разговор будет другим? Чего хотела добиться?

Даже признайся мне Богдан в том, что принял пару таблеток или еще чего похуже, я ничего с этим сделать не смогу. Взамен получу только осознание – мой старый товарищ сделал первые шаги по скользкой дорожке, ведущей в бездну, с моей подачи. Ведь не пойди я за Филом, его бы не заставили протащить на праздник рюкзак, забитый наркотиками.

Богдан еще легко отделался. Вывернул желудок наизнанку, помучился в постели, но на этом все. А ведь он мог перебрать, и все бы кончилось куда хуже. Из-за меня.

Не выдерживаю. Снова беру телефон и пишу:

Лина Ринг, 10:07

Не понимаю, зачем ты это сделал

Книжный Богдан, 10:09

Мари рассказала мне про твоего ублюдочного парня. Не могу видеть вас вместе

Пока внутри все кипит от обиды и злости, а в мыслях густым туманом стелется разочарование, Богдан отправляет еще одно сообщение:

Книжный Богдан, 10:11

Прости, кину пока в чс. Не хочу говорить

Чат тут же меняется. Строка снизу зарастает красной полосой, через которую не пробиться. Богдан опять сбегает. Только на этот раз все куда страшнее, и в этом есть доля моей вины.

Глава 17

Я знаю, что одна не справлюсь, поэтому в тот же день после долгих раздумий пишу Даше. Без подробностей рассказываю о выходке Богдана и прошу ее помощи.

Даша со страниц, 18:35

Не понимаю, чего ты от меня хочешь. Что я могу сделать?

Лина Ринг, 18:36

Поговори с ним, меня он не хочет слушать. Пожалуйста

Даша со страниц, 18:40

Думаешь, если раньше я тоже торчала, у нас с ним найдутся общие темы?

Лина Ринг, 18:41

Знаю, как это звучит, но ты единственная, кто был на той стороне

Он послушает тебя

Даша со страниц, 18:42

Ему бы в больничку

Лина Ринг, 18:42

Ты понимаешь, что предлагаешь?

Лишь когда сообщение улетает к получателю, я осознаю, что сболтнула лишнего. Я прямым текстом только что сказала, что лечение наложит на Богдана клеймо, которое останется с ним до конца жизни… и даже не подумала, что точно такое же есть у Даши.

Лина Ринг, 18:42

Блин, я не это хотела сказать!

Я про то, что после первого раза, возможно, он сам перехочет продолжать

Даша со страниц, 18:44

Не оправдывайся, Лина.

Я все равно тебя поняла

Ложусь на матрас, широко раскинув руки. Ну и отстой… Я снова все испортила!

Но вот телефон опять вибрирует, а на экране загорается новое сообщение

Даша со страниц, 18:46

Я попробую, но ничего не обещаю

Лина Ринг, 18:46

СПАСИБО!!!

Открываю чат с Богданом, который до сих пор для меня точно предупреждающими лентами перекрыт: «Посторонним вход воспрещен!» Я все еще в блоке. Ну и пускай. Теперь, смотря на аватарку Богдана, я почему-то уверена, что больше он не притронется ни к одной запретной таблетке. Он уже на собственной шкуре прочувствовал откат, а теперь еще и поговорит с той, кто достиг дна, но сумел выкарабкаться обратно.

Такое удается не каждому…

Надеюсь, Богдан не заблочит Дашу так же, как сделал это со мной.

Слышу, как открывается входная дверь, и бегу в коридор встречать Фила. Жду, когда Фил зайдет, и, кажется, нет ничего естественнее. Я бы провела так всю жизнь – в бедной квартире, где в холодильнике только кастрюля с супом, хлеб и пара овощей, если бы знала – каждый вечер Фил будет возвращаться ко мне.

Он входит, и один его вид стирает улыбку с губ. Изнеможенный, он едва стоит на ногах. Я подлетаю к Филу, ныряю под расстегнутую куртку и обнимаю его так, что руки сводит от боли.

Я помню, что не должна лезть в ту страшную и темную сторону его жизни, потому не задаю вопросов. Да и свежие раны терзать не хочу. Но Фил говорит сам:

– Дыбенко сказал, что больше не даст мне говорить с братом, пока не выполню его условия.

– Он хочет, чтобы ты снова… Торговал?

Фил нежно отстраняет меня, снимает куртку и проходит в комнату. Мы садимся на диван друг напротив друга, но глаза опускаем в пол.

– Говорит, что я ловкий и находчивый. Называет талантом, которому нельзя пропадать.

Если бы можно было сцедить яд из голоса Фила, то сейчас мы бы получили самое смертоносное оружие на свете.

– Но ты не соглашаешься?

– Нет. Пока нет…

«Не смотри на меня так, – вспоминаю его слова из далекой осени. – Ради своего брата ты бы поступила так же. Если бы не было иного пути».

Думает ли Фил сейчас так же?

– Он угрожает ему, запугивает этим меня. Говорит, что убьет Даню, и ничего ему за это не будет. Это ведь из-за Дани Стас кучу денег потерял.

– Почему?

Фил смотрит на меня исподлобья, размышляя, стоит ли мне знать. Затем мотает головой, шумно вздыхает и все же делится:

– Даня работал на него, а потом нарушил правила – сам подсел на товар. Из-за этого сорвал кучу сделок, подставил Стаса. Дыбенко хотел заставить Даню все отработать, но от того уже толку не было. Ты бы слышала его, Ангелина… Наркотики совсем ему мозг разъели.

Слушаю его, и кожа словно густым слоем сажи покрывается. Мне всегда казалось, что криминал, наркотики и прочая грязь – это где-то в фильмах, кино, но не в нашей жизни. Не в моей.

– Потом Дыба узнал, что у Дани есть брат, и связался со мной. Сказал, что если хочу, чтобы с братом было все нормально, то должен помочь ему закрыть долг.

– А сам Даня? Где он сейчас?

– Не знаю. Стас где-то прячет его. Дает поговорить со своего телефона, только когда приношу очередную выплату. Правда, в этот раз условия стали жестче.

Фил откидывается на спинку дивана. Желтый свет лампочки, одиноко висящей на тонком проводе, очерчивает выпирающие скулы и гладкий подбородок. Тени шевелятся, когда Фил чуть сильнее сжимает челюсти.

– Неужели с этим нельзя ничего сделать?

– Пока у Стаса денег больше, чем у нас, – нет. Этот говнюк хорошо устроился. Спонсирует центры борьбы с наркозависимостью. На бумагах – благотворительность, а по факту – он их просто крышует.

– Что это значит?

Фил приподнимает голову, чтобы видеть меня, и удивленно приподнимает кончик брови. Я лишь развожу руками. Я действительно не знаю!

– Ну да. Чего еще стоило ожидать от принцессы из башни, – беззлобно произносит он и поясняет: – Стас не только спонсирует больницы. Он делает вообще все, о чем его ни попросят главные шишки, а взамен берет что-то для себя. Обычно все ограничивается покрывательством. Все вокруг знают, кто обеспечивает рехабам приток новых пациентов, но об этом молчат.

Так вот откуда мне знакома фамилия Дыбенко!

Открываю галерею и ищу фото доски, которую сделала во «Втором дыхании». Не уверена, что нужный документ попал в кадр, но все равно ищу снимок. И нахожу.

– Он поддерживает рехаб, в котором лечилась Даша. Там же работает Алекс Шторм.

– Вот видишь, как крепко он всех нас взял за задницы?

Пломбир запрыгивает к Филу на колени, и он ласково теребит щенка за белым ушком.

– Всех, кроме него, – чуть живее добавляет он и наконец-то искренне улыбается.

В этот момент на небе на одну звезду становится больше. Иначе как пояснить, почему все вокруг становится будто чуточку светлее?

– Фил, я думаю, мы могли бы попытаться что-то сделать. Мы знаем о Стасе достаточно, чтобы самим его взять за…

– У него она бронированная, Ангел. Бесполезно даже пытаться.

– Я уже слышала это! Но я не могу так просто смириться. Если верить тебе, то можно прямо сейчас пускать пулю в висок. Все равно ничего не изменить! Стас додавит тебя. Вынудит торговать или быть закладчиком.

– У него есть доказательства того, что я уже испачкался на вашей вечеринке, – мрачно соглашается Фил, вовсе не облегчая ситуацию.

– Именно. И ты предлагаешь просто сидеть и ждать, когда он тебя сломает? Уничтожит так же, как твоего брата?

Фил опускает Пломбира на пол и подается ко мне. Между нашими лицами совсем крохотное расстояние.

– Что ты предлагаешь? – Он проводит пальцем по линии моего подбородка.

– Я думала, что мы могли бы написать на него заявление. Сказать, что это он причастен к тому, что на студенческой вечеринке появился мет. Или что это было?

Фил ничего не отвечает, и я благодарна ему за это. Чем больше деталей я знаю, тем грязнее чувствую себя, тем сильнее задыхаюсь.

– Но?

– Но я сдам тебя вместе со Стасом. Я не хочу…

– Сделай это.

– Что?

Отшатываюсь и изумленно смотрю на Фила. Неужели у меня галлюцинации? Но вот он кивает и повторяет:

– Сделай это. Напиши заявление, поговори с полицией. Можешь сдать меня.

Из груди к горлу подкатывает нервный смех, что ощущается как клубок, в который сцепились все мои переживания.

– Ты с ума сошел? Я никогда не сделаю этого! Не подставлю тебя! Я не…

– Ничего не будет, – уверенно заявляет Фил и встает с дивана. Направляясь в комнату, чтобы переодеться, он поясняет: – Поверь, Стас замнет это дело быстрее, чем ты выйдешь из участка.

Слышу, как скрипит дверца допотопного шифоньера, затем шуршит одежда.

– Почему ты так уверен? Стас спасет себя, но ты-то здесь при чем?

– Я в безопасности, пока выгоден Дыбенко. Он не отпустит меня, когда только-только накинул поводья. К тому же…

Я встаю, приближаюсь к приоткрытой двери, но поворачиваюсь у порога спиной к ней. Так, чтобы не видеть, как Фил переодевается.

– К тому же что?

– Я делал так уже не раз. Все мои заявления будто испарялись.

Спустя неделю Филу удается уговорить меня на эту авантюру. Я впервые иду в участок и пишу заявление. Волнуюсь, руки дрожат. Я до последнего сомневаюсь – должна ли вписывать имя Фила? Однако делаю все, как он велел.

Но не получаю ровным счетом ничего. И даже на звонки, чтобы уточнить, как продвигаются дела, мне отвечают только смехом.

Глава 18

Новый год уже на носу. Последняя учебная неделя проходит в расслабленном режиме. На удивление, нас не заваливают самостоятельными и коллоквиумами. Все – и студенты, и преподаватели – предвкушают праздничный отдых, а потому и занятия проходят легко и даже уютно.

Настроение в универе портит только игнор Мари. Она по-прежнему не хочет со мной разговаривать, но продолжает прожигать меня злобными взглядами. Особенно убийственными они становятся, когда в радиусе пары метров от меня находится Вероника.

После бала нам удалось сдружиться, хотя я бы в жизни не подумала, что буду общаться со старостой. Она всегда казалась мне строгой и какой-то другой, далекой. Просто не моей. А теперь мы сидим за одной партой, вместе обедаем и иногда гуляем после пар.

В последний учебный день мы вместе с Вероникой отправляемся с торговый центр за новогодними подарками. Проходим все этажи, заглядываем в каждый, даже самый маленький отдел.

– У меня много близких, – поясняет девушка, покупая очередную прикольную, но бесполезную штучку в отделе сувениров.

Пока мы гуляем, говорит в основном Вероника. Она рассказывает о своей большой семье, о парне, который учится на курс старше нас, и о его сестре, которой Вероника тоже хочет прикупить презент.

– А ты уже купила что-нибудь родителям и брату? – спрашивает она, поудобнее перехватывая яркие подарочные пакеты, которых у нее целая охапка.

А у меня – ничего. Только полупустой рюкзак.

– Пару дней назад, – вру я. – Родителям взяла чайный набор, а брату – радиоуправляемый вертолет.

– Ого! – Серые глаза озаряет восторг. Так грозовое небо вспыхивает в свете молнии. – Пригласишь поиграть?

– У нас пока ремонт, так что ближе к лету.

Ближе к лету, когда Вероника забудет об этом обещании…

Ведь нет ни вертолета, ни ремонта. Как и нет между мной и родителями былой теплоты.

Я все испортила, когда сбежала. А на днях окончательно усугубила ситуацию, когда родители позвонили и пригласили вместе отметить Новый год.

– Мы поставили елку! – говорили они. – Мы приготовим твою любимую курочку в овощах! Паша тебя очень ждет. И мы тоже! Можешь даже Филиппа с собой взять.

Стоит ли говорить, как невыносимо было вдребезги ломать их попытки помириться? Я сама до боли в груди хочу отметить семейный праздник с родными, но не могу. Хочу хотя бы на пару минут вернуться домой в свою уютную комнату… Но вынуждена забыть об этих мечтах.

– Я все! – наконец объявляет Вероника и вешает на руку последний глянцевый пакетик. – Теперь за твоими покупками?

– Мне только парню подарок нужно взять. Остальное уже готово.

– Идеи есть? Мы ищем что-то конкретное?

Мы садимся на скамейку у декоративного фонтана. Играет новогодняя музыка, всюду горят гирлянды, а по широким коридорам между магазинами гуляют аниматоры в костюмах Снеговиков и Дедов Морозов.

У меня даже слегка улучшается настроение, и я позволяю себе немного расслабиться. Осматриваюсь и понимаю, что сидим мы ровно посередине между отделом купальников и нижнего белья и магазином для творчества.

Вероника замечает мой взгляд и трактует его по-своему:

– Вы ведь уже живете вместе? – озорно улыбается она.

– Не слишком долго. Чуть меньше пары недель.

Вероника придвигается поближе ко мне, заправляет за ухо темную прядь и, понизив голос до шепота, спрашивает:

– Получается, у вас уже было?

– Ты о чем-то другом можешь думать? – заливисто смеюсь я.

Звук моего голоса тонет в десятках других. Никто не обращает на нас с Вероникой внимания.

– Я не отстану от тебя, пока это не случится!

– Да за что-о-о?

– За то, что это преступление! Жить под одной крышей с парнем, который от тебя без ума…

– С чего ты…

– Цыц! Я видела, как он на тебя смотрит! Большего мне знать не надо! Так вот. Жить вместе с таким горячим красавчиком и ни разу не трахнуть его…

– Вероника!!!

Вот теперь, вопреки тому, что на нас действительно никто не смотрит, мне все равно кажется, что нас могут услышать. Становится ужасно неловко, хотя понимаю, что мой стыд – всего лишь таракан в голове. Жирный, скользкий. Так и просится, чтобы его растоптали.

– Гель, ну что за реакция? Ты же взрослая девушка. Он – твой парень. А секс – всего лишь одна из форм любви.

Смотрю на Веронику и не верю, что она моя ровесница. Такая уверенная, спокойная. Она даже выглядит взрослее, и я не понимаю, в чем именно дело. В пышной груди, одежде в строгом, почти деловом стиле или в том, как Вероника держится?

– Так что ты хочешь сказать? – с горящими щеками спрашиваю я.

– Подсказать, – мягко поправляет она и указывает на магазин нижнего белья.

– Не думаю, что это хороший вариант.

– Почему? Потому что ты не готова?

Тяжело сглотнув, вспоминаю все разы, когда, лежа рядом с Филом, целуя его, думала о большем. Когда его футболка чуть задиралась во время сна, и я смотрела на смуглую кожу живота или спины. Вспоминаю, как чарующе он пахнет и как хочется втереть этот аромат в собственную кожу.

– Я готова, – говорю уверенно. – Но Фил…

– Господи, Геля, – закатывает глаза Вероника. – Он готов. На вечеринке я видела это так же четко, как и то, что сдерживается он только ради тебя.

Сколько раз Фил первым разрывал поцелуи? Как часто уходил в душ, оставляя меня с горящими губами и тарабанящим сердцем? Много. Очень много.

Но сколько раз я просила его остаться или продолжить?

Никогда.

– Бред, – все равно отмахиваюсь я. – У него тяжелый период в жизни. Не думаю, что близость со мной – это то, что Филу сейчас нужно.

– Важнее всего искать свет в темные времена, – изрекает Вероника, а я смеюсь:

– Если это цитата Дамблдора, то ты немного напутала.

– Главное, что суть ты поняла.

Она первая встает со скамейки, подхватывает многочисленные пакеты и подбородком кивает на отдел нижнего белья.

– Удиви его, и он приятно отплатит тебе тем же.

* * *

Впервые я собираюсь встречать новогоднюю ночь без родителей, но, к удивлению, волнения не испытываю нисколько.

На плите довариваются яйца – последний ингредиент для самого незаменимого блюда этого праздника. В оливье осталось добавить только их. Пока яйца стучат в кипящей воде, я сижу у окна с хиленьким ноутбуком Фила и печатаю новую главу для книги. Удивительно, но не самые радужные события в моей жизни хорошо сказались на творчестве. Может, потому что я отвлеклась от хейта в свою сторону и стала относиться к нему проще?

На улице уже давно стемнело. В окнах соседних домов сверкают гирлянды, отбрасывая цветные блики на снежок, мягкими подушками лежащий на отливах.

– А вот и горячее! – кричит Фил, едва зайдя в квартиру, и я бегу его встречать.

Он подает плоскую большую коробку, от которой приятно пахнет пиццей.

– Никогда не ела на праздниках еду из доставки, – замечаю, как меняется лицо Фила после этих слов, и спешу добавить: – Это необычно и прикольно, правда! А еще самим готовить не надо.

Сначала я решаю, что Фил мне не поверил. Уж слишком резко он выходит обратно в подъезд. Но я даже к двери подлететь не успеваю, когда та вновь открывается.

Не будь в моих руках пиццы, я бы запрыгала, хлопая в ладоши. А так мне остается только восторженно пищать.

– Она совсем небольшая, – говорит Фил, рассматривая елочную ветку размером с мою руку.

– Зато пахнет как!

После того как Фил помогает мне с салатом, мы наряжаем еловую веточку мишурой, которую находим в кладовке. Пломбир гоняется за искрящейся в свете лампы лентой, и мы смеемся над тем, как старательно щенок это делает. Он уже окончательно оправился и, такое чувство, даже подрос.

Мы опускаем ветку в банку, заполненную водой, и оставляем на подоконнике. Так Пломбир точно ее не перевернет!

– У меня для тебя есть подарок, – сообщает Фил, когда мы доедаем по кусочку пиццы.

Из его телефона играет по-настоящему новогодняя, волшебная музыка, которая заживляет все раны в моей душе. По телевизору, перед которым сидим на полу, откинувшись на диван, без звука, чисто для атмосферы, идет какой-то старый праздничный фильм.

Я никогда не отмечала Новый год так – без заваленного едой стола, в домашней футболке вместо платья и наедине с парнем, которого люблю. В этот раз праздник выдается скромным, но впервые настолько уютным.

– Не рановато для подарка? Полночь только через час.

– У вас в семье принято обмениваться подарками под бой курантов?

– Ага. Раньше родители оставляли подарки под елкой, чтобы мы находили их утром первого января. Но потом Пашка подрос и оказался ужасно нетерпеливым.

Мы смеемся, после чего Фил отодвигает в сторонку коробку с пиццей и всем корпусом поворачивается ко мне.

– Прости, я не знал, как ты привыкла отмечать Новый год. В моем детстве мама отдавала мне подарки задолго до курантов. Вот я и решил…

– Все в порядке. – Я касаюсь его руки, а вторую ладонь просительно протягиваю вперед: – Жду свой подарок!

Фил вынимает из кармана шорт какую-то цветную листовку и протягивает мне. Я буквально чувствую волнение, которое исходит от него, пока рассматриваю флаер.

– Это рекламки с «Магическим дебютом»?

– Да, я распечатал несколько сотен. Какую-то часть раздал сам, какую-то отдал на кассу в «Чао-какао», а что-то попросил раздать друзей. Знаю, это небольшое вложение в продвижение, но…

– Фил!!!

Я налетаю на него с объятиями, и мы заваливаемся на пол. Он обнимает меня за талию и целует, пока лежу на нем. Сердце гулко бьется, будто мои чувства обрели плоть и кулаками долбят в грудину: «Пусти! Пусти!»

– У меня для тебя тоже кое-что есть, – признаюсь я и слезаю с Фила.

– Хочешь отдать сейчас?

Часто киваю и тереблю от волнения край футболки. Убегаю в соседнюю комнату на полминуты, а возвращаюсь в зал уже с подарком.

– Это тебе, – протягиваю ему большую коробку и с волнением наблюдаю, как Фил избавляется от упаковки.

Под ней оказываются мольберт, кисти и краски.

Вопреки всем уговорам Вероники я так и не решилась купить красивое белье. Все эти портупеи, кружева и полупрозрачные ткани казались мне вызывающими. Да и разве это подарок? Фил заслуживает нечто большее, нежели похоть в обертке.

– Я помню, что ты сказал в галерее, когда мы впервые гуляли вдвоем. Ты мечтал стать художником, а я попросила тебя не сдаваться и идти за мечтой. Пусть мой подарок станет шагом к ней.

В глазах Фила – безграничная благодарность и нежность. Эти же чувства он вкладывает в поцелуй, которым награждает меня, притянув к себе.

– Спасибо.

– Опробуем? – указываю на краски я, и Фил без раздумий соглашается. Но с условием…

– Ты когда-нибудь хотела порисовать на стенах?

* * *

Новый год мы встречаем с кисточками в руках и с красками на коже. Мы настоящие цветные далматинцы! Зеленые пятна украшают мои щеки, синие – бедра и голени, а руки оранжевые, как мандарины, тарелка с которыми ждет на диване. Фил тоже измазался, причем куда сильнее меня. Я нарисовала ему кошачьи усики и носик, а на шее изобразила красное сердечко.

И, если честно, оно получилось куда лучше, чем то, что теперь украшает стену в зале. Летний пейзаж больше похож на авангард, который понятен только художнику, но все равно продается за баснословные деньги.

Когда начинают бить куранты, мы целуемся. Помню, что нужно загадать желание, и со всей надеждой беззвучно прошу у Вселенной: «Пожалуйста, позволь нам победить Дыбенко».

За окном вовсю гремят салюты. В другой раз я бы побежала к окну, чтобы посмотреть, но не хочу первой отстраняться от Фила. Он тоже не спешит разрывать поцелуй, и я утягиваю его дальше за собой – приоткрываю губы и впускаю в свой рот горячий язык. Его кончик скользит по моему. Я стискиваю волосы на затылке Фила в кулак, так уговаривая его продолжать. Он чувствует мою податливость и углубляет поцелуй. Теперь его язык танцует смелее, жарче.

Обычно в такие моменты включается обратный отсчет. Еще немного мы просто целуемся вот так, но в какой-то точке Фила будто переклинивает. Он становится осторожнее, нежнее, что остужает наш общий пыл. Все заканчивается объятиями, но в этот раз я хочу другого завершения.

Уж слишком долго я прогревала сама себя. Да еще и Вероника подлила масла в огонь!

Начинаю пятиться к дивану, уводя Фила за собой. Он слушается и, мне кажется, пока что даже не догадывается о том, что я задумала. Я разворачиваюсь так, чтобы Фил оказался ближе к дивану, а потом тихонько толкаю его в грудь, прося сесть. Он делает это и удивленно распахивает глаза, когда я сажусь к нему на бедра.

– Ох, – вырывается из груди, когда собственное разгоряченное тело опускается на что-то твердое.

«Кость» – первая мысль. Но я вижу, как смуглые щеки розовеют.

– Ничего не говори, – прошу я, приложив палец к приоткрывшимся губам. – Пожалуйста.

Фил медленно кивает и тянется вперед за новым поцелуем. Его руки ложатся на мою поясницу, чуть выше ягодиц, обтянутых шортами. Фил кончиками пальцев забирается под футболку, и я чувствую его касания над резинкой шорт.

Могу ли я сделать то же самое?

Ныряю под его футболку ладонями и неуверенно поглаживаю пресс, веду руки к рельефной груди. Фил глухо стонет мне в губы, и я понимаю, что делаю все правильно.

Между ног нарастает ощущение сладкой боли. Сначала я думаю, что это из-за возбуждения Фила, которое ощущается слишком твердым и требовательным, но скоро понимаю – дело только во мне.

Поцелуи не уменьшают пылающего напряжения, а лишь усиливают его. Хочется хныкать от того, как собственное желание изводит тело. Не могу думать ни о чем, кроме этого клубка лавы в моем животе. Ни о чем, кроме Фила.

Губы Фила ласкают мои, его язык переплетается с моим, но я больше не могу терпеть. Наклоняюсь ближе к нему, вжимаюсь грудью в грудь Фила и слегка качаю бедрами.

– Ангел. – Фил откидывает голову на спинку дивана и сильнее впивается в мою поясницу.

Я впервые захожу так далеко. Понятия не имею, правильно ли себя веду и что должна делать, чтобы Филу было хорошо. Но, черт, я точно понимаю, как сделать приятно себе.

Снова двигаю бедрами, уже назад. При этом низко опускаю таз, вдавливаясь в возбужденный член Фила. Прокатываюсь по нему по всей длине, даже сквозь одежду ощущая жар.

– Тебе хорошо?

Глупый вопрос. Стоит лишь взглянуть на лицо Фила, и все становится ясно. Наслаждение – в приоткрытых губах, в трепещущих веках и капельках пота, что выступили на высоком смуглом лбу. Кошачьи усики размазаны. Сердечко на шее пульсирует вместе с веной под ним. В такт тому ритму, что ощущаю под собой.

Фил тяжело дышит и быстро кивает. Он будто пьяный.

Приникаю к его губам и продолжаю тереться об него, наращивая темп. Но в какой-то момент Фил подхватывает меня на руки и несет в ванную комнату. Там он включает душ и, отвернувшись, просит:

– Раздевайся и вставай под воду.

Собираюсь завалить его ненужными вопросами, но понимаю, что он тоже раздевается. На пол летит футболка, а затем все остальное.

Резко отворачиваюсь, но перед глазами стоит отчетливая картинка – голое смуглое тело. Идеальное. Безупречное.

Но сможет ли Фил сказать то же самое обо мне? Я не отличаюсь пышными формами. У меня обычная фигура. Стройная, но на этом все.

– Готова? – спрашивает он, и я беру себя в руки.

Я ведь хотела этого. Так зачем отступать? Тем более из-за глупого страха, что Фил не примет меня.

Снимаю футболку, шорты и влажное от возбуждения белье. Поворачиваюсь к Филу, мелко дрожа. Боюсь того момента, когда его взгляд опустится от моего лица вниз, но этого не случается.

Он смотрит только в мои глаза. И даже когда переносит меня в ванну, не отворачивается.

Мы встаем под душ. Фил задергивает шторку с простым узором и, приобняв меня одной рукой, второй настраивает температуру воды. Горячие струи ударяются о кожу, и я звонко смеюсь, когда мы становимся мокрыми. Фил убирает темные волосы со лба, закидывает их назад, а затем наклоняется и целует меня.

Чем глубже и дольше поцелуй, тем ближе наши тела. И вот я уже животом ощущаю то, к чему недавно прижималась и что так сильно хотела ощутить внутри себя.

Дыхание сбивается.

Что нужно говорить в таких ситуациях? Я должна похвалить размер? Испугаться? Что?!

Вероника советовала не бояться и расслабиться. Но лучше бы она подсказала, куда девать руки!

Руки… Точно.

Собираюсь прикоснуться к Филу, провести ладонью от основания до головки, что прижимается к моему животу, но он вдруг разворачивает меня спиной к себе.

– Нужно отмыться, пока краска не въелась, – поцеловав кончик уха, произносит он и берет с полочки мою мочалку и гель для душа.

– Серьезно? Сейчас?

– Ага, – почти мурчит он и проводит вспененной мочалкой по моей шее.

– Фил, я хочу…

– Т-с. Я знаю.

Он натирает меня пеной с ног до головы, но грудь и живот оставляет напоследок. Я чувствую, что это не просто так, и изнываю, дожидаясь тех самых моментов. И когда они наступают, не сдерживаю стон.

Стоя позади меня, Фил целует меня в шею. Я поясницей чувствую его возбуждение, но концентрируюсь на своем. Оно пульсирует под кончиками пальцев Фила, что поглаживают грудь, а затем мягко ее сжимают. Вскрикиваю, когда он стискивает сосок, одновременно втягивая нежную кожу на шее ртом.

Ноги дрожат, коленки подгибаются. Хочется свести бедра, сжать их, чтобы утолить огонь, но я не желаю, чтобы Фил решил, будто закрываюсь от него.

Его ладони спускаются к животу, а рот продолжает исследовать шею. Я прикусываю губу, когда пальцы Фила доходят до самой горячей, самой жадной точки моего тела. Подушечка указательного пальца нажимает на клитор и мягко его трет. Я всхлипываю, желая большего, прося еще.

И тогда Фил приказывает:

– Поставь одну ногу на край ванной.

– Я поскользнусь.

– Я держу тебя.

Раскрываюсь для него, откидываюсь всем телом на Фила, но не закрываю глаз. Наблюдаю, как его ладони поглаживают и ласкают мои бедра. И я готова вечность смотреть на то, как его смуглая кожа смотрится на светлой моей. Будто молочный шоколад смешали с белым.

Тяжелые капли стучат по животу и, щекоча, катятся ниже. Туда, где кружат пальцы Фила. Он делает все осторожно: надавливает, трет, поглаживает…

– Поцелуй меня, – просит он, и я исполняю его желание.

Запрокидываю голову, уложив затылок на плечо Фила, и позволяю его губам стать моим дыханием. Мысли рассыпаются в сверкающую пыльцу. Внимание рассеивается, а наслаждение растекается по телу. Я постанываю в губы Фила, когда он шире разводит складки и одним пальцем медленно ныряет в глубь меня.

Легкая боль сплетается с удовольствием. Фил разрывает поцелуй и внимательно всматривается в мое лицо, продолжая осторожно двигать пальцем внутри меня.

– Тебе больно.

Морщусь.

– Нет.

– Не ври, Ангел. Я все вижу.

Роняю взгляд, прячась от Фила, прогибаю спину в пояснице навстречу его рукам.

– Не останавливайся. Я хочу большего.

– Я тоже, – мурлычет он и проводит кончиком носа по моей шее. – Но не сегодня.

– Почему?

Голос сочится обидой. Я правда не понимаю. Почему? Мы ведь оба этого хотим! Фил может врать сколько угодно, но от его возбуждения наверняка останется синяк на моем позвоночнике!

– Потому что я не хочу сделать тебе больно. Я не знаю, как… Я не… – Он снова осекается, и в груди разливается тепло. Я догадываюсь, что он хочет сказать, но все равно жду.

– Скажи, – прошу, ощущая, как таю от нежности и любви. – Пожалуйста.

Он тяжело вздыхает. Молчит, одной рукой массируя мою грудь, а второй распределяя по клитору вязкую влагу, которой, чувствую, становится только больше. Фил входит в меня двумя пальцами, растягивая ими изнутри. Вот теперь это действительно больно! Но жжение утихает, когда Фил глухо признается:

– У меня не было секса. Ты моя первая девушка, Ангел.

Соединяю наши губы и жестче насаживаюсь на его пальцы. Фил хочет убрать руку, чтобы не причинять мне боль, но ловлю его запястье.

«Продолжай», – прошу так.

Если Фил хочет подготовить меня к настоящей близости, я готова ему помочь. Боль растворяется в моей любви к Филу, и я окончательно расслабляюсь.

Еще никогда мне не было так хорошо.

Глава 19

Январь

Новогодние праздники пролетают как один день. Большую часть каникул провожу за подготовкой к сессии и написанием новых глав для продолжения «Магического дебюта». Редкие телефонные разговоры с родителями, игнор Мари и Богдана, страх за то, что однажды Стас Дыбенко все разрушит, – в моей жизни почти все остается прежним.

Я привыкаю к жизни с Филом и совсем скоро понимаю, что его дом окончательно стал моим. Когда он уходит в «Чао» или на «вторую работу», я тоскую, но стараюсь заглушить это чувство делом. Пишу книгу, убираюсь или готовлю, как могу. Приходится выкручиваться, ведь разнообразия в продуктах здесь почти нет. В основном наш рацион состоит из картошки, макарон и гречки. Куриное мясо – редкость, из которого всегда стараюсь приготовить что-нибудь вкусное. Моих умений едва ли хватает на что-то грандиозное. Верх моих стараний – отбивные из филе, которые оказываются пересоленными. Правда, Фил все равно их хвалит.

После новогодней ночи мы сильно сближаемся. Почти каждый вечер каникул заканчивается тем же, что случилось после боя курантов. Я меньше стесняюсь своего обнаженного тела и не испытываю стыда, когда вижу Фила без одежды. Особенно после того, как он позволил коснуться себя, вместо того чтобы угождать лишь мне.

Матрас, ванна, кухня, диван… Воспоминания, окрашивающие щеки в красный, теперь живут почти в каждом уголке этого дома. Несмотря на то что даже самые грубые ласки Фила больше не приносят боли, дальше них мы пока не заходим.

* * *

Экзамены проходят на ура. Я сдаю первую в жизни сессию без троек и вылетаю из кабинета, окрыленная успехом и облегчением. Наконец-то можно не учить билеты до глубокого вечера и больше времени уделять книге!

Сдаю зачетку Веронике, которая уговаривает меня отметить конец первого семестра вместе с группой. Ребята собираются пойти в караоке.

– Давай с нами! И парня своего бери, – зазывает Вероника, загадочно улыбаясь.

Она в курсе, что наши отношения с Филом вышли на новый уровень. Пришлось рассказать, а то бы староста ни за что не отстала.

– Я постараюсь. У Фила сегодня смена в кофейне, но вечером – может быть, подойдем.

– Давай-давай! Там все из группы будут!

– И Мари?

– Зябликова тему с караоке и придумала, – кивает Вероника, и мое желание идти отмечать резко рассеивается.

Обещаю подумать и постараться прийти, но уже на пятьдесят процентов уверена, что не явлюсь. Я не раз пыталась помириться с Мари на каникулах, но она на мои сообщения не отвечала. Она открывала их лишь в том случае, если я писала о Богдане. Герасимов помирился с Дашей, которая все-таки смогла его вразумить. Правда, об этом я узнала вовсе не от Богдана…

Вот и получается порочный круг: Богдан – Даша – я – игнорщица Мари.

Дорогие друзья сделали все, чтобы я ощущала себя лишь звеном в этой цепочке глухого телефона.

Выхожу на улицу, на ходу подключая наушники к телефону. Смотрю под ноги, потому что от снега и яркого солнечного света в безоблачный день болят глаза. А потому даже не замечаю, что у тропинки, убегающей от корпуса, кто-то припарковался.

– Ангелина Кольцова.

Этот голос эхом прокатывается по самым болезненным воспоминаниям. Кейс с наушниками выскальзывает из пальцев и падает в сугроб, но я не спешу его искать. Отворачиваться от собеседника, если это Стас Дыбенко, не самая умная затея.

– Что вам нужно?

Он сидит в дорогом авто на водительском сиденье. Дверь открыта со стороны пассажирского, тоже спереди. Стас смотрит на меня с наигранной беззаботностью: руки сложены поверх руля, на узких губах играет легкая улыбка.

– Садись, – не просит, а приказывает он.

Упрямо продолжаю стоять посреди тропинки. Вокруг, как назло, почти безлюдно. На крыльце болтает группка студентов, но им нет дела до незнакомой девчонки.

– Не заставляй меня напрягаться, Ангелина, – с неуместным весельем говорит он и откидывается на обтянутое кожей кресло. – Нам обоим не понравится, если продолжишь меня раздражать.

Мне кажется, что он кивком указывает на задние пассажирские сиденья. Не могу видеть, что там, потому что окна покрыты плотной тонировкой.

– Я не сяду в машину. Я вас не знаю.

– Тогда я допишу к долгу твоего парня еще один нолик, – нагло улыбается Дыбенко и тянется к двери, чтобы ее захлопнуть.

Рука подлетает сама собой. Я хватаюсь за дверь и все же заставляю себя забраться в машину к человеку, которого ненавижу всей душой. Тело не слушается. Суставы будто заржавели. Мне приходится приложить все усилия, чтобы усесться в пассажирское кресло и не сбежать.

– Вот видишь. Не так уж и страшно, правда? Будь добра, закрой за собой дверь.

В последний раз с надеждой смотрю на компашку у входа, но вряд ли они меня вообще заметили. Если Дыбенко увезет меня в лес прямо с университетской стоянки, наводку дать будет некому.

Но деваться некуда. Звук захлопнувшейся двери отрезает от остального мира. Нас окутывают тишина, запах кожи, которой в салоне слишком много, и тяжелый, тошнотворный аромат парфюма моего мучителя.

– Куда вы меня повезете? – говорю это, а сама смотрю в зеркало над приборной панелью.

На задних сиденьях – никого. Дыбенко блефовал, а я повелась, как дурочка.

– Мы никуда не поедем. Просто поговорим.

Такой ответ пугает ничуть не меньше, чем перспектива уехать с Дыбенко в неизвестном направлении. Он явно чего-то хочет, и я на тысячу процентов уверена – его просьба мне не понравится.

– Хотя, – повернувшись ко мне, вспоминает Дыбенко, – после нашей беседы могу отвезти тебя домой.

Дыхание перехватывает.

Я так старалась защитить родных! Сбежала, перестала появляться дома, не вижусь с семьей… И все это было зря?

Хотя на что я надеялась? Даже не имея того влияния, какое есть у Дыбенко, можно добыть почти любую информацию о ком угодно. Моя подстраховка с переездом предсказуемо не сработала.

Но Дыбенко вдруг признается:

– По мне не скажешь, но к Филиппу порой наведываюсь сам.

От облегчения едва не сдуваюсь на кресло лопнувшим воздушным шаром. Моя семья в безопасности… Пока что.

– Ну так что? Поговорим по дороге?

– Не думаю, что нам есть, о чем говорить.

– Говорить – может быть. Но мы можем заключить сделку.

Несмотря на то что я промолчала, Стас все равно заводит машину. Она разогревается по щелчку пальцев, и вот мы уже выезжаем со стоянки.

– Пристегнись. Не хочу, чтобы Филипп пилил мне мозг, что посмел подвергнуть тебя опасности. Что? Не надо так смотреть, Ангелина. Я не злодей и не собираюсь тебе вредить даже случайно.

– То есть, если я откажусь от сделки, вы меня просто отпустите?

– Не уверен, что ты упустишь шанс за маленькую услугу попросить у меня что-то взамен.

– Меня не интересуют деньги.

– Тогда проси не их. – Стас вдавливает газ в пол, и мы ускоряемся. Пролетаем на красный по перекрестку, а потом обгоняем несколько машин, наплевав на двойную сплошную.

Взвизгиваю, уверенная, что мы сейчас врежемся, но Стас лишь смеется.

– Там был красный! – Вцепившись в ремень, я всем корпусом вжимаюсь в кресло. Не хочу разбиться. Не хочу умереть вот так! – Это не по правилам!

– Когда у тебя есть деньги, все правила превращаются в набор звуков и букв. Как и жалобы.

Он разгоняется еще больше, но смотрит вовсе не на дорогу. Ужас забирается глубоко под кожу, когда замечаю взгляд, устремленный на меня. В глазах Стаса безумие сплетается с уверенностью, а веселье с чувством превосходства.

Он что, решил так проучить меня за заявление, которое подала в декабре?

Едва мысль рождается в голове, Дыбенко резко тормозит. Ремень больно врезается в грудь даже сквозь куртку, но если бы не он, то мои мозги бы уже растекались по лобовому стеклу.

– Не упускай шанс, Ангелина, пока я добрый. Я предлагаю сделку, а не заставляю выполнить свой приказ. Упустишь шанс, и второго я не дам.

– Чего вы хотите? – Тяжелое дыхание превращает слова в хриплый шепот. – У меня ничего нет!

– У тебя есть то, чего нет у меня. Доверие и послушание Филиппа. Ради тебя он готов поступиться хоть собственной безопасностью, хоть честью.

Стас прямо в салоне закуривает. Обхватывает сигарету губами, с которых не может прогнать мечтательную улыбку. Не знай я лично, какой он козел, решила бы, что с Филом его связывают исключительно нежные чувства.

Машина припаркована прямо у подъезда Фила, но двери заблокированы. На мою попытку выйти Стас лишь хмыкает.

– Если тебе не нужны деньги, то проси что-нибудь другое. – Он затягивается, а потом оживленно предлагает: – Хочешь, подберу для вас с Филом новое жилье? Не надоело мариноваться в этом вонючем раздолбанном сарае?

– Мне нравится наш дом, – лукавлю я.

– Тогда чего ты хочешь? Могу проплатить всю твою учебу до последнего курса. Даже диплом.

От такого предложения волосы на затылке дыбом встают.

– Нет!

– Тогда говори прямо, чего хочешь. Я устал гадать.

– Сначала вы.

Стас открывает окно и выбрасывает недокуренную сигарету. Запах табака въедается в легкие. Хочется выкашлять его, но терплю.

– У меня не просьба, а ерунда. Мелочь по сравнению с тем, что могу дать взамен.

Это не ответ. Я суживаю глаза и внимательно слежу за Дыбенко. В его поведении не проскальзывает ни намека на неуверенность или слабость. Он ведет себя так, будто уже победил. Хотя… Наверное, так и есть.

Мое неповиновение кончится плохо. Может, не для меня, но для Фила точно.

– Ты должна сходить со мной на мероприятие, где соберутся мои коллеги. Мне не нужно, чтобы ты изображала мою девушку. Мне не нужен ни интим, ни другие услуги. Я лишь хочу, чтобы ты собственными глазами увидела жизнь, от которой Филипп отказывается.

– Вы заставляете его воровать и торговать наркотиками!

– Нет. Я прошу его помогать мне на более высоком уровне. Воровство и закладки – это низшая ступень, с которой Филипп не хочет подниматься.

– Почему именно Фил? Зачем он вам?

– Он талантливый и увертливый. Достаточно умный, чтобы вести дела вместе со мной. Достаточно юркий, чтобы не попасться. Но он упрям. Готов жить в грязи и голоде, лишь бы не марать руки.

– И чем я вам помогу? Не боитесь, что прямо сейчас записываю наш разговор на диктофон?

Он смеется, и от этого звука внутри все стягивается в крохотную точку. В ней сконцентрированы боль, страх и бессильная злоба. А в его смехе – власть и ощущение безграничного контроля.

Я ничего не смогу сделать.

– Записывай. Можешь даже на камеру меня снять и пойти в полицию. Снова.

Он будто ударяет меня по лицу наотмашь. Поджимаю губы и отворачиваюсь. Слепо смотрю сквозь лобовое стекло на пустой двор: снег ложится на скамейки и заметает следы чужого вандализма. Кто-то разломал снеговика.

– Вы думаете, Фил меня отпустит?

– Он может пойти с тобой.

– Но он ни за что не послушает меня, даже если скажу то, что прикажете.

– Это ты сейчас так думаешь. Поверь, Ангелина, я знаю Филиппа давно, а потому вижу – ради тебя он сделает многое. Только попроси. Искренне.

– А что, если я не хочу просить? Никакие богатства не стоят жизней, которые рушите. Вы ведь наркотиками торгуете, я все понимаю!

Стас поправляет и без того до тошноты идеальную укладку. Ведет себя так беззаботно, что от злости начинает потряхивать.

– Сначала посмотри, а потом заявляй. Ну так что? Согласна? От тебя требуется лишь быть красивой и тихой. Не привлекать внимания, мило улыбаться и смотреть по сторонам.

Он слишком наивен, если думает, что я куплюсь на заманчивую картинку. Он не понимает, что такое любовь, раз решил, что толкну Фила в пекло ради денег.

Но сейчас у меня нет права отказаться.

– Говорите, я могу просить взамен все что угодно?

Стас Дыбенко довольно улыбается и мерзко протягивает:

– Наконец-то мы говорим на одном языке.

Глава 20

Я ждала этого момента не один месяц.

Поэтому, когда мой телефон с раннего утра взрывается от уведомлений, несмотря на выходной день, подскакиваю на постели. Фил сопит рядом. Лежит на животе, одна рука – под подушкой, а другая – на моей талии. Когда я сажусь, он ворочается и лениво приоткрывает глаза.

– Только рассвет, Ангел. Спи.

Но остатки сонливости уже растворились в нетерпении. Оно шипит, как пена в бутылке колы, которую хорошенько встряхнули.

«Лишь бы все получилось!» – крутится в голове, пока захожу в соцсети.

Накрываю улыбку ладонью и пищу в руку, потому что сдерживаться дольше не получается. Стас Дыбенко исполнил свою часть договора, и все сработало как надо.

Ролик из вчерашних новостей, где журналист берет интервью у молодого нарколога, Александры Штормовой, уже расползся по интернету. В видео Алекс стоит в белом халате и с гордым видом рассказывает о том, какой перспективный реабилитационный центр – «Второе дыхание».

Идиотка. Она совсем не думала о последствиях, когда вставала перед камерой.

Как я и думала, тщеславие Шторм затмило ее рассудок. Она купилась на предложение выступить с интервью и прорекламировать центр, а заодно и себя как специалиста.

Всего-то надо было попросить Дыбенко организовать «подруге» из рехаба, который он спонсирует, крупное интервью. Шторм даже не поняла, что натворила.

Листаю ленту, которая пестрит скринами из видео, где Алекс стоит в белом халате. На строке внизу экрана значатся ее настоящее имя и должность. Торжествующе ухмыляюсь, читая комменты к этим постам, ведь теперь даже самые яростные фанаты Шторм поняли, кто и откуда слил сплетни про Дашу.

«Я не знал, что она работает врачом! Да еще и наркологом! Кто-нибудь в курсе, где лечилась Даша со страниц?»

«Да какая разница? Ясно ведь, что это Шторм распространила! Да еще и Лину Ринг подставила!»

«Вот ведь конченая #*&@! Не думала, что Алекс Шторм такая *^#@*&!!!»

«Ребят, я не поняла… А зачем она так поступила? Это же разглашение врачебной тайны. Ее разве не должны уволить теперь?»

«Ясно для чего! Подставить Лину Ринг, чтобы убрать фэнтези-конкурентку!»

«*стикер с собакой в шляпе в горящем доме*»

«Пипец. А я ненавидела Ринг… Крысой ее обзывала»

«Н, так думать надо было! Проверять пруфы, а не гнобить человека ни за что!»

Смотрю на знакомую аватарку человека, который оставил последний комментарий. Кто бы говорил… Сам ведь у меня же в комментах возмущался, что таких «мразей» издают.

Захожу на свою страничку и едва не роняю телефон. Брови лезут вверх от взлетевшего количества подписчиков. Комментарии ломятся от слов поддержки и извинений. Раскаиваются даже те, кого чаще всего видела вооруженными гневными тирадами.

Они месяцами грызли меня, пытались как таракана вытравить из книжного мира, а теперь переметнулись. Не верили мне, но очнулись, едва увидели доказательство, которое никто не пытался подсунуть насильно.

«Скажите, а где можно купить вашу книгу? Не могу нигде найти», – пишут из раза в раз, и я не выдерживаю. Захожу в популярные книжные онлайн-магазины, но «Дебюта» действительно ни в одном нет.

Но ведь еще вчера все было в наличии…

Из горла вырывается хриплый смешок. Я откладываю в сторону телефон и ложусь на подушку. Смотрю в потолок и думаю, что сделала то, что еще недавно казалось неисполнимым. Я не просто доказала, что не виновата. Я победила Алекс Шторм и поменяла нас местами. Теперь ее презирают и ненавидят даже преданные фанаты. Теперь ее тиражи будут мертвым грузом лежать на складах и кое-как расползаться, пока мой – раскупили за ночь после выхода новостей.

Алекс наверняка уволят, потому что слухи и разборки выползут за пределы интернета. Неужели она не понимала, что ролик с ее интервью доберется и до книжного сообщества? Настолько хотела сверкнуть перед камерой, что понадеялась на чудо и везение?

Высокомерная дрянь. Она сгубила сама себя.

– Чему улыбаешься? – Сонный голос Фила звучит, как треск поленьев в камине. Такой теплый и уютный.

Поворачиваюсь к нему лицом и покрываю поцелуями щеки, скулы, лоб и подбородок. Фил приглушенно смеется, прогоняя остатки дремоты, и тогда я протягиваю ему телефон.

– Сам посмотри.

Он приподнимается на локтях и листает ленту. Смотрит те же посты и комменты, что и я, пока сама я – смотрю на него. На Филе нет футболки, а одеяло отброшено в сторону. Я уже не раз видела его без одежды, но каждый раз любуюсь, будто впервые.

У него телосложение фигуриста. Фил кажется одновременно и изящным и подкачанным. На плоском животе проступают мышцы, а от пупка к резинке боксеров спускается тонкая полоска темных волосков. Узкие запястья и ладони, а пальцы – ловкие и быстрые.

Уж я-то знаю.

– Бумеранг прилетел ей прямо в лицо. – Фил пролистывает очередную порцию скринов из интервью. – Я знал, что так будет.

– А я не верила, что справедливость восторжествует. На стороне Шторм были аудитория и репутация.

– А на твоей – правда.

…и Стас Дыбенко. Но об этом Филу ни за что не скажу. И свою часть уговора выполню сама. Не посмею втягивать Фила.

Он не должен знать, что я заключила сделку с дьяволом. Схожу на встречу с Дыбенко, а потом придумаю, что делать дальше. В одном уверена точно – больше лажать и втягивать близких в беды нельзя.

Если бы не я, Фила бы не зажали в угол.

Если бы не я, Богдан бы не закинулся таблетками.

– О чем задумалась? – Фил гладит мою щеку и утягивает за собой на подушки.

Луч солнца, заглянувший в окно сквозь морозные узоры, золотой ниточкой ложится на его лицо. Из-за этого один глаз Фила превращается в пылающий осколок солнца – яркий и такой живой.

– О том, что тираж разобрали, – говорю первое, что приходит на ум. – Книги везде кончились. Переживаю, что теперь будет.

– Переживаешь? Почему? Книгу просто допечатают, и все будет хорошо.

– Но моя репутация…

– Восстановлена. Никто больше не посмеет обидеть Лину Ринг.

Я прижимаюсь к нему и целую. Раньше меня больше всего волновали писательские проблемы. Как написать книгу? Потом – как ее издать, продвинуть, продать… Я столько старалась, но, нырнув в новую жизнь с Филом, поняла, какие это мелочи.

Я люблю писать книги, но ненавижу быть писателем.

Пытаться угодить, продать, быть примером… Надоело.

Оставляю на губах Фила робкий поцелуй и ложусь, тесно прильнув к нему. Обвиваю его, как вьюнок, и затихаю. В этот момент торжественно клянусь себе, что отныне писательство будет лишь тем, чем изначально и было для меня, – тихой гаванью, в которой смогу найти покой и умиротворение.

Я начала писать из-за бабушки, желая хоть так утолить тоску по ней. Книги помогли залечить раненое сердце, стали опорой и поддержкой. Издание же извратило это. Писательство стало проблемой, ежедневной борьбой и попыткой доказать всем вокруг, что чего-то стою.

Хватит. Больше я не предам любимое дело и не позволю ему из защитной крепости превратиться в поле боя.

– Я горжусь тобой. – Пальцы Фила путаются в моих волосах, которые он гладит. – И надеюсь, что однажды ты сможешь сказать то же самое в ответ.

– Я могу сказать это уже сейчас, – приподнимаюсь, чтобы смотреть в его глаза.

– Я не сделал ничего стоящего. – Он отводит взгляд, и мне хочется поймать его за подбородок, прося не отворачиваться. – Я обычный парень, который просто пытается выжить.

– Не для меня.

Одним резким движением забираюсь на Фила и целую так жарко, чтобы он забыл глупости, которые только что нес. Вкладываю в поцелуй то, что не посмею сказать вслух: «Я люблю тебя». Говорю это каждым касанием: нежным, как его чувства ко мне; страстным, как мое желание; мягким и осторожным, как притяжение между нами.

«Я люблю тебя. Люблю!»

Его ладони ложатся мне на ягодицы. Фил сжимает их, кончиками пальцев забираясь под ткань белья. Сильнее вдавливаюсь в его пах и шумно выдыхаю в приоткрытые губы:

– Люблю…

Сердце обмирает, когда понимаю, что обронила сокровенное слово вслух. Чувствую, как от лица отливает кровь, но всего на пару секунд и лишь для того, чтобы в следующий миг ударить с новым жаром.

Фил выглядит ошарашенным. Карие глаза в золотых лучах сверкают, как топазы. В них – миллиарды искр, но от них кружится голова. Соскальзываю с Фила и отворачиваюсь набок. Кутаюсь в одеяло по самую макушку, делая вид, что не чувствую, как Фил пытается меня растолкать.

– Ангел… Ангелина! Посмотри же на меня, ну!

Он раскапывает меня из одеяла, как археолог – древнее сокровище. Смотрит на меня сверху вниз, пока пытаюсь не заплакать – от волнения, от любви к нему, от страха за наше будущее.

– Прости ме…

Не успеваю договорить, ведь Фил обрушивается на мои губы яростным поцелуем. Возможно, мне только кажется, но теперь в его губах слышу: «Я люблю тебя! Люблю!»

Я задыхаюсь от тепла, что заполняет собой каждую клеточку тела. Оно прорастает из сердца, но проникает и в легкие, и в кости, и даже в нервные окончания. Мои чувства обостряются. Я будто качусь на американских горках к самой вершине, а затем срываюсь в волшебный полет, когда слышу:

– Я тоже люблю тебя, Ангел.

Больше не закрываю глаз, не отворачиваюсь, ведь хочу запомнить это утро в мельчайших деталях. Хочу, чтобы оно осталось во мне таким же живым и ярким, чтобы всякий раз, закрывая глаза, могла вернуться сюда. К Филу.

К себе, какой бываю только с ним.

Он смотрит мне в глаза, снимая с меня свободную футболку. Не отводит взгляд, когда его ладонь ложится на мою грудь, а жесткая, но теплая подушечка большого пальца кругом обводит затвердевший сосок.

Прогибаюсь в пояснице, и Фил прижимает меня к себе: одна его рука ложится под затылок, а вторая скользит под спину. Миг, в который наши взгляды сплетаются, а после соединяются наши губы.

Позволяю Филу снять с меня белье и сдергиваю с него боксеры. Он ложится сверху, но не придавливает меня, а опирается на локти. Я ощущаю лишь приятную тяжесть и влажный жар между ног. Мы целуемся так, будто это последний день, который можем провести вместе. Забираем и отдаем, дышим этим моментом и растворяемся в нем.

Я даже не замечаю, как мы меняем позу. Фил все еще сверху, но теперь его руки гуляют по моему телу. Каждое касание Фила – настоящее искусство, творящее музыку на струнах моего наслаждения. Стоны, вздохи и звуки поцелуев переплетаются в лучшую музыку на свете.

Вскрикиваю от удовольствия, когда умелые пальцы проникают в меня. Приоткрываю глаза и сквозь трепещущие ресницы смотрю, как сосредоточенно Фил ласкает меня. Он следит за каждым моим вздохом, наблюдает, как вздымается потяжелевшая грудь. Мое возбуждение звучит под его пальцами, как вязкая влага.

Смуглая кожа так красива в первых солнечных лучах… Его руки на моем теле, взгляд, переплетенный с моим… Нет никого красивее Фила. Никого желаннее.

Он – моя любовь. Первая, настоящая, единственная. Я знаю, что больше такого никогда не испытаю. Мое сердце навсегда останется с ним.

В свой первый раз я совсем не чувствую боли. Фил надевает презерватив и осторожно входит.

– Дыши, – просит он хрипло, и я понимаю, что задержала дыхание.

Обхватываю его влажную спину, упираюсь лбом в шею. Шире развожу ноги, позволяя нам стать ближе, прося плотнее слиться в единое целое.

– Не больно?

Мотаю головой и сосредотачиваюсь на ощущениях. Фил входит до упора, но ни боли, ни дискомфорта нет. Убедившись, что я в порядке, он начинает медленно двигаться во мне, изредка глухо постанывая в сжатые губы.

Закрываю глаза и тону в стуке наших сердец. Думаю о том, как странно, но до головокружения приятно ощущать, что тот, кого любишь, настолько близко к тебе.

Обнимаю ладонями любимое лицо и целую. Сначала нежно и трепетно, медленно – в такт плавным движениям Фила. Но потом я открываю губы для новых, страстных ласк и сама толкаюсь бедрами вперед. Язык Фила касается моего, но он не спешит ускорять темп.

– Мне не больно. Все хорошо.

Глядя мне в глаза, он чуть жестче толкается в меня. Затем снова, снова и снова. Когда вместо тени боли или сомнения Фил видит лишь удовольствие, он сдается – мне и сам себе. Темп становится быстрее, дыхание чаще и громче. Еще шире раздвигаю бедра и подстраиваюсь под ритм Фила, сжимаю его внутри себя и с наслаждением наблюдаю, как он сдерживает стон.

Простыня под нами промокла и смята. Одеяло валяется где-то на полу. В щель под закрытой дверью из зала тянется холодный воздух – мы забыли закрыть форточку. Теперь прохлада мягко ласкает разгоряченные тела невидимой рукой, оставляя шлейф из мурашек.

Фил не то рычит, не то стонет, когда ритм становится таким быстрым и жестким, что каждый толчок ознаменовывается шлепком. Выгибаю спину, запрокидываю голову и больше не сдерживаю рвущийся из груди крик.

Я столько слышала про первые разы: что это больно, кроваво и противно, но все оказалось совсем не так, даже несмотря на то, что опыта ни у меня, ни у Фила нет.

Стон встает поперек горла, когда резкий шум врывается в нашу идиллию. Я прикусываю губу, хотя хочется кричать от удовольствия. Фил немного сбавляет темп, но не останавливается. Об этом же просит и меня:

– Не сдерживайся, Ангел.

– Но твои соседи…

По батарее снова стучат так, что облупленная белая краска на тонкой трубе, кажется, сейчас облетит. Смотрю на нее и чувствую, как стремительно краснею.

– Они завидуют. Не думай о них. Думай обо мне. Смотри на меня. Ну же…

– Ах!

– Вот так, умница. Еще.

– А! – кричу громче, и Фил награждает меня стоном.

Я больше не запечатываю в себе страсть. Выпускаю ее с криками, стонами, а иногда даже поскуливаю, умоляя Фила не останавливаться. По батарее не прекращают стучать, но мы только смеемся над этим, когда, наконец, мокрые и уставшие, растекаемся по матрасу.

В душ идем вместе. И я конченая наивная дурочка, раз решила, что все закончилось в спальне.

– Если бы я мог, я бы никогда не выходил из дома, пока ты тут, – обнимает меня Фил, когда мы мокрые и веселые возвращаемся из ванной.

– Нам нужен свой необитаемый остров. Ты, я и никаких проблем.

– Сыграли бы свадьбу под пальмами, а вместо гостей – обезьяны, – мечтательно протягивает Фил.

Смеюсь, пряча за этим смущение. То, что он даже в шутку сказал о нашей свадьбе, – чертовски мило. То есть он думает обо мне в таком ключе? Видит во мне свое будущее?

Огненные бабочки безумно кружат в животе. Я задумчиво перебираю волосы Фила, пока он лежит, умостив голову у меня на бедрах. Что-то читает в телефоне и совсем не замечает, насколько меня смутил.

Дурное счастье пьянит сильнее самого крепкого алкоголя, но даже оно рушится, когда замечаю новое уведомление.

Номер неопознан, но мне и так ясно, от кого сообщение.

??? 12:01

Завтра в шесть заеду за тобой. Будь готова вернуть долг

Глава 21

Мне везет, ведь в вечер, когда Дыбенко должен забрать меня с собой на встречу, у Фила смена в кофейне. Я сразу предупреждаю его, что вечером пойду гулять с Вероникой. Сердце щемит от необходимости врать, но я уверена, что поступаю правильно.

Почему-то верю, что Дыбенко мне вреда не причинит. У него уже не раз был такой шанс, но он им не воспользовался. Думаю, ему действительно нужна не я, а мое влияние на Фила. И пока это так, я в безопасности.

Открываю ноут Фила, включаю музыку из плейлиста, который он собрал специально для меня. Электронная музыка будто переносит в беззаботное лето и успокаивает, пока верчусь у зеркала с косметичкой.

Надеваю черное платье от ДиФо, которое мне подарил Фил. Оно не такое открытое, как наряд с зимнего бала, и вовсе не вызывающее. Никаких блесток, вырезов или вульгарных деталей. Ничего, что способно привлечь ко мне лишнее внимание. Но в то же время платье элегантное и со вкусом. Дыбенко при всем желании не сможет докопаться или сказать, что позорю его своим внешним видом.

Дыбенко приезжает ровно в шесть, как и обещал. Именно в это время мне приходит эсэмэс с лаконичным: «Спускайся».

У подъезда стоит знакомый автомобиль с тонированными стеклами и номером, который наверняка стоит столько же, как квартира Фила. Стиснув зубы, иду к задней двери, но и одна, и вторая оказываются заблокированы. Приходится сесть вперед, рядом со Стасом.

От него исходит аромат богатства: дорогой парфюм, новый костюм, тачка за баснословные деньги. Только вот меня от этого запаха тошнит.

– Филипп решил не идти?

– Ему наскучили светские вечера. К тому же уговор был только на мое присутствие.

– Твоя правда, – криво улыбается мой злейший враг и выводит машину со двора.

Мы отъезжаем от дома и едем по полупустой дороге. Фонари проносятся мимо, их огни – точно хвостатые кометы мелькают перед боковым зрением.

– И как твоя подруга после интервью? Надеюсь, вы обе остались довольны, – говорит Стас с притворной вежливостью. Понимаю ведь, зачем он эту тему завел. Напоминает, что выполнил свою часть сделки, и того же ждет от меня.

– Очень довольны. Все вышло даже лучше, чем я думала, – отвечаю, не глядя в его сторону.

Сижу, привалившись к двери и прижавшись лбом к стеклу. Если бы могла, и вовсе бы вылезла наружу через окно или ехала на крыше. Да даже в багажнике! Лишь бы не рядом с Дыбенко.

Он спокоен и ведет себя вовсе не как маньяк или предводитель мафии. Но я знаю, кто он на самом деле и в чем виноват.

– Не жалеешь, что потратила желание на такую ерунду?

– Нисколько.

Через минут двадцать мы подъезжаем к модному комплексу: нас ждет несколько многоэтажек, в которых есть и спортивные, и конференц-залы, и рестораны. Я заранее угадываю, что наш путь лежит на самый верхний этаж. Я слышала, что там расположен самый дорогой ресторан города с шикарным видом, но посетить его, тем более при таких обстоятельствах, никогда не горела желанием.

– Говорить будешь, только когда я разрешу, – наставляет Дыбенко, пока идем по коридору, где нет никого, кроме его амбалов. Некоторых из них даже узнаю. – Сама к гостям не подходишь, если не подведу и не представлю. Дерзить, ругаться и показывать характер не советую. Все, что выпросишь на свою шкуру, достанется не тебе, а Филиппу. Понятно говорю?

Куда уж понятнее… Будь тихой, красивой и не приноси проблем, иначе они рикошетом отскочат в Фила.

– Поняла.

– Вот и умница. Телефон на входе сдашь в ячейку хранения. То же самое советую сделать с другими вещами. При тебе не должно быть наушников, гарнитуры и прочего. Если увижу… Ну ты сама знаешь.

– Достанется Филиппу, да…

Уже перед лифтом приходится распрощаться с телефоном. Его снова забирает уже знакомый мне Сергей. На этот раз на нем дурацкая рубашка с гавайским принтом, а во рту вместо сигареты – зубочистка. Мужчина гоняет ее языком туда-сюда и при этом не сводит с меня глаз.

Мерзость…

– Ее нужно обыскивать, босс?

Дыбенко с холодом оглядывается на меня. Прямой, как сабля, и взгляд такой же острый. Сначала мне кажется, что вижу не то жалость, не то снисхождение. Но откуда им взяться у человека, который торгует смертью?

– Обыщите. Но не ты, Сергей. Отведи ее к Елене. Пусть хорошенько осмотрит девушку.

Сергей с видом «ничего не поделать» разводит руками и поверженно улыбается мне. Так, будто решение Стаса – упущение для нас обоих.

– Пойдем, конфетка. Отведу тебя к Елене.

Не позволяю коснуться себя, когда Сергей пытается взять меня под руку. Отшатываюсь и неохотно, но с гордо поднятой головой иду сама. Из-за спины слышу смех Дыбенко, и от него вдоль позвоночника ползут мурашки.

Да уж, очень мило, что меня не стали раздевать прямо на входе двое взрослых мужчин! Спасибо, о великий Дыбенко!

Елена оказывается женщиной лет сорока. Ухоженная, даже красивая, но все равно грубоватая, с мужской энергетикой. Едва Сергей передает меня ей, женщина запирает дверь небольшой комнаты, заставленной техникой и чемоданами, и приказывает:

– Раздевайся.

Следующие пять минут превращаются в настоящий ад. Елена поднимает с пола мое платье и проверяет каждый миллиметр ткани. Затем берется и за меня. Нижнее белье приходится снять, а затем покрутиться перед надсмотрщицей. Меня даже на медицинских приемах так не проверяют, как здесь.

Унизительно…

Когда я вновь выхожу к лифтам, Дыбенко сияет, как ограненный алмаз.

– Вы ничего не знаете о гостеприимстве, – цежу я, а он лишь смеется и пропускает меня в лифт.

– Зато я знаю все о том, как сохранить свой авторитет и бизнес.

В здании нет лишних людей. В коридорах расставлены люди Дыбенко, а ходы, ведущие к другим, пустующим сейчас помещениям, перекрыты.

– Вы сняли все здание для своего мероприятия?

Дыбенко подставляет мне локоть, и, как бы я ни противилась, приходится принять предложение. Кладу ладонь в сгиб руки мужчины, и мы вместе заворачиваем в роскошный коридор, ведущий к ресторану.

Звучит классическая музыка, пахнет чужими духами и свежей едой.

– Этот комплекс – моя собственность. Я ничего не снимал.

– Тем не менее все простаивает. Сколько выручки вы потеряли из-за этого вечера?

– Прекрати считать мои деньги, Ангелина. Все равно столько нолей в уме не удержишь. Забыла, что я тебе говорил? Улыбайся и не задавай лишних вопросов. Можешь начинать уже сейчас.

Ресторан на последнем этаже небоскреба – банально до безумия, но как же красиво! Едва мы входим, мой взор прилипает к открывшемуся виду. А он воистину прекрасен, ведь на этаже все стены выполнены из прозрачного стекла.

Город – скопление рассыпанных огоньков. Уверена, они сверкают вплоть до горизонта, но сейчас его не видно. Ночь размыла границы между небом и землей. Лишь свет огней от чужих окон, фонарей и многочисленных вывесок помогает отличить одно от другого.

– А вот и Станислав! – к нам подходит немолодая пара.

Мужчине около пятидесяти, а его спутница немногим младше. Оба, как и все здесь, одеты с иголочки, а на даме еще и сверкают драгоценные камни – в ушах, на шее, пальцах и запястьях. Мне это кажется почти безвкусным, но вряд ли гости Дыбенко хотели проявить чувство стиля. Это демонстрация мощи, которая измеряется в купюрах.

Чувствую себя мышкой, которая случайно забралась в клетку со львами.

Однако Дыбенко – единственный человек, которого я хоть сколько-нибудь знаю. Самой от себя противно, но ничего не могу сделать с желанием спрятаться за его спиной.

Пока Стас обменивается любезностями с мужчиной, его спутница сверлит меня изничтожающим взглядом. Почти физически чувствую, как она сканирует меня. Вот она смотрит на сережки – не бренд, а обычное серебро. Опускает взгляд на пальцы, где нет ни маникюра, ни украшений. Ее взор цепляется лишь за платье от ДиФо. Тогда на лице богачки мелькает что-то вроде снисхождения, и она, вздернув тонкий нос, обращается к Дыбенко:

– Стас, кто это сегодня с тобой? Что за очаровательное создание?

Прикусываю изнутри щеку, чтобы не рассмеяться в голос. Во мне очарования она наверняка видит столько же, сколько в бездомной кошке.

– Это Ангелина Кольцова. Девушка моего сотрудника, который сегодня, увы, не смог присутствовать.

– Как мило, что вы согласились скрасить наш вечер своим присутствием! – Женщина протягивает мне руку, унизанную драгоценностями. Интересно, ей ради этого пришлось сделать усилие над собой?

Смотрю на Стаса и, когда он кивает, пожимаю протянутую ладонь.

– Это Анжела и Антон Дворянских, – рассказывает Дыбенко, когда парочка богатеев отходит от нас к бару. – Не последние люди в городе, так что имей в виду.

– И чем они занимаются? Сбыт, торговля? Плантации? – говорю с насмешкой, явно придуриваясь, но Дыбенко шутку не оценивает.

– Еще одна такая шутка, и у Филиппа на одну здоровую почку станет меньше.

Мне за шиворот будто льда насыпают. Закрываю рот с твердым намерением больше не обронить ни слова.

– У Дворянских свои клиники по городу. Я поддерживаю их бизнес финансово и получаю кое-что взамен. Связи, Ангелина, связи! Пока ты тут – пользуйся. Смотри, запоминай, знакомься. Но не забывай, что говорить можешь, только когда я тебя представлю.

Следующие минут сорок превращаются в тягомотную церемонию, где все повторяется по кругу. Стас знакомит меня с богатыми людьми, они кривят нос и «ненавязчиво» хвастаются своим положением. Одежда, аксессуары, рассказы о новом бизнесе, путешествиях…

Каждый раз, когда кто-то, раздуваясь от гордости, хвалится, Дыбенко легонько касается меня за локоть или между лопаток.

«Ты можешь жить так же роскошно», – говорит его сверкающий и подначивающий взгляд.

Когда обмен любезностями и первые беседы остаются позади, все рассаживаются за круглые столы, накрытые белоснежными скатертями. Гостей уже ждут салаты и наполненные до краев бокалы.

Дыбенко сажает меня рядом с собой за стол, расположенный по центру. Когда он встает, подняв бокал, мини-оркестр перестает играть. Все присутствующие, которых тут не один десяток, оборачиваются на Дыбенко.

Подумать только… Все они знают, чем занимается человек, стоящий перед ними. Здесь собрались верхушки общества из различных структур. Пока Стас представлял меня гостям, я успела насчитать нескольких полицейских, парочку врачей и целую кучу предпринимателей.

Может, они и близко не подходят к делам Дыбенко, но они покрывают его и помогают иными способами. И это, черт возьми, ужасно пугает.

Вот почему мое заявление даже рассматривать не стали. Вот почему Дыбенко на свободе и продолжит творить зло. Он купил на кровавые деньги не только роскошную жизнь, но и людей, которые будут его защищать, лишь бы отхватить кусочек богатства.

Дыбенко толкает праздничную речь. Что-то про юбилей общего дела, которое вслух не называет, но мне и так все ясно. Он именует гостей друзьями и обещает, что общими усилиями они сохранят и приумножат имеющееся. Звучит стройное «ура», которое тонет в звоне бокалов.

Стас салютует мне своим бокалом и улыбается с уверенностью победителя:

– Жизнь без забот, Ангелина, – не это ли предел мечтаний?

Отставляю бокал, так и не притронувшись к напитку. Ковыряю вилкой салат с креветками, иногда поглядывая на парня со скрипкой. Он играет с таким упоением… Интересно, догадывается, для кого?

– Ты никогда не хотела стать звездой?

– Нет. Слишком большая ответственность.

Слышу, как Стас хмыкает. Он откидывается на спинку стула и закидывает ногу на ногу. Торс повернут ко мне, одна рука лежит на спинке, во второй Стас крутит хрустальную ножку бокала.

– Тебе никогда не придется нести ответственность, если Фил примкнет ко мне. Ты станешь девушкой очень богатого человека.

– Ничего не бывает просто так.

Исподлобья смотрю на гостей, что ходят по залу. Они танцуют, беседуют, любуются видом из окна… Такие беззаботные. Будто каждому здесь, кроме меня, плевать на то, кто их окружает.

– Несомненно. Риск есть всегда. Но в моем случае этот риск минимален.

– Подушка безопасности из денег все решает?

– Вот видишь, ты умная девушка и все понимаешь.

Мотаю головой и отодвигаю полную тарелку. В горло ничего не лезет. Все, о чем могу думать, – это побег.

Но Дыбенко не понравится, если уйду. Не понравится, если буду демонстрировать недовольство и, что еще хуже, презрение. Он хочет переманить меня на свою сторону, чтобы я потянула за собой Фила.

Нужно дать ему хотя бы иллюзию желаемого. А дальше… что-нибудь придумаю.

– Если Фил согласится, насколько грязной будет его работа?

Услышав мой вопрос, Дыбенко заметно расслабляется. Купился на наигранную брешь в моей защите?

– Я уже говорил тебе, что грязная работа у него сейчас. Воровство, ломбарды, вечные попытки выторговать побольше… Жалко смотреть на него. Разве нет? А ведь мог бы перебирать бумажки да ходить со мной на встречи. Только и всего.

– Вы держите в заложниках его брата. Думаете, Фил так легко сменит гнев на милость?

– Его брат – кусок дерьма. Я сделал одолжение, когда, хм, взял его под свою опеку.

Во мне бурлит негодование. Еще немного, и злые слова гейзером хлынут наружу. Кто Дыбенко такой, чтобы судить других?

Он смеется над моей тихой злостью. Наклоняется ближе, чтобы никто не услышал его шепот, и говорит:

– Ты знала, что Данил Рехтин пытался продать мне своего брата за дозу?

– Вы врете. Фил не рассказывал мне ничего такого!

– Филипп не знает. После того как его брат приполз ко мне на коленях, обещая заманить Филиппа в ловушку, я понял, что с Данилом дел мы больше иметь не будем.

– И куда вы дели брата Фила?

– Запер в одном из реабилитационных центров, которые спонсирую.

Во мне даже просыпается капелька уважения к Дыбенко, но следующие слова превращают ее в ничто:

– Однако подарок Данила Рехтина в виде его брата мне все же пришлось принять. Не пойми меня неправильно, я человек слова и дела. А семья Рехтиных глубоко в мои дела закопалась. Особенно Данил.

– Фил не должен страдать, возвращая чужие долги.

– Это мышление слабого человека, Ангелина. Сильным плевать, кем латать дыры.

Убираю руки под стол и стискиваю их в кулаки. Кожа на ладонях горит, на ней наверняка останутся полулунные следы ногтей.

Какой кошмар… Люди для него – товар, инструмент, ступени к цели. Бесчеловечно, жестоко!

– Но, знаешь, – взбалтывая остатки шампанского в бокале, продолжает Стас, – я не чудовище. Я готов помогать тянуться вверх тем, в ком вижу потенциал. В Филиппе он есть. Так что подумай, кем ты хочешь видеть своего любимого. Успешным человеком, таким, как я? Или грязью под моими ногами?

Я стискиваю зубы, крепче сжимаю кулаки на коленях. Молчу, потому что не могу заставить себя солгать. Враг все равно прочтет дерзкую правду по упрямому взгляду.

Но Дыбенко отвлекается на телефонный звонок. Наконец-то перестает пригвождать меня взглядом к стулу и отворачивается. С деловым видом слушает собеседника, а потом приказывает:

– Пропустите.

Уже в тот момент я догадываюсь, что случится дальше… Но как он нашел меня?

– Какое счастье, – с приторным весельем делится Дыбенко, – Филипп таки успел на наш праздник!

Я резко встаю из-за стола, когда двери ресторана открываются. Боюсь увидеть Фила в компании прихвостней Стаса, избитым и обессиленным, но в зал он выходит один. Моментально находит меня взглядом и, расталкивая гостей, направляется в мою сторону.

– Не буду мешать вашему воссоединению, – воркует мне на ухо Дыбенко и уходит из-за стола.

Но не тут-то было.

– А ну стой! – рычит Фил в сторону Стаса. Встает рядом, закрывая меня собой, но смотрит на Дыбенко.

Тот оборачивается, и от выражения его лица меня передергивает. Под волчьим оскалом прячется оскорбленное эго, и это не обещает ничего хорошего.

– Фил, не надо, – касаюсь его плеча и чувствую, как напряжены мышцы. Как они еще не прорвали кожу, а заодно темную ткань рубашки?

– Слышал, что она тебе сказала? – Дыбенко вздергивает подбородок и, несмотря на то что он немногим выше Фила, теперь смотрит на него свысока. – Ангелина куда умнее тебя. Слушал бы ее.

– Дыбенко!

Озираюсь по сторонам и в ужасе понимаю, что на нас все смотрят. Дыбенко не простит такого унижения.

Обхожу Фила и встаю перед ним. Цепляюсь обеими руками в его плечи и встряхиваю. «Пожалуйста, приди в себя!»

– Что она здесь делает? – рявкает Фил, прожигая Стаса разъяренным взглядом. Он похож на добермана, которого спустили с цепи и сказали «фас». Клыки оголены в оскале, тело напряжено. Он в любой момент сорвется с места и, не думая о последствиях, разорвет Дыбенко на клочки.

И тогда нам точно конец…

– Почему ты у меня спрашиваешь, Филипп? Поговори сначала со своей девушкой.

– А я уверен, что говорить мне надо как раз с тобой.

В этой звенящей тишине буквально слышу, как терпение Дыбенко с треском лопается. Его глаза в один миг превращаются в бездны, чья тьма тянется до глубин самого ада. Пламя в них взвивается и жалит… Меня.

Дыбенко щелкает пальцами, указывая на меня. Фил дергает меня за руку, пытаясь спрятать за своей спиной, но не успевает. Охранники, что весь вечер скучающе подпирали стены, теперь послушными миньонами окружают нас. Один из них ударяет Филу под ребра, а другие хватают меня.

– Ведите ее на кухню.

Эти огры без раздумий исполняют приказ. Они заводят руки мне за спину так, что вскрикиваю от боли, и толкают к выходу из ресторанного зала. Слышу, как кричит Фил, как сыплются новые глухие удары.

И хуже всего, что все гости молчат. Ни перешептываний, ни сочувственных взглядов или вздохов. Тишина.

– Вон отсюда! – рявкает один из амбалов, когда мы входим в кухню. Повара и их помощники разбегаются, как крысы. Даже плиты не удосуживаются выключить.

От белизны помещения режет глаза. Или, может, дело в слезах, что мои веки еле-еле удерживают? Прислужники Дыбенко подводят меня к безопасной стене, но все равно не отпускают. Поблизости нет ни ножей, ни вилок, ни горячих продуктов или кипящей воды. Ничего, что даже близко помогло бы сбежать.

Но даже если бы было…

Какой толк? Дыбенко сам показал мне, на что способен и как далеко раскинулись его сети. Полезные люди – еще одна валюта, и ее у этого козла довольно.

Мне не сбежать.

Двустворчатые двери распахиваются, когда кто-то толкает в них Фила. Он цепляется за тумбу и удерживается на ногах. Сначала находит глазами меня, поджимает губы и оборачивается на вход. Исподлобья смотрит на Дыбенко, который вальяжно входит следом.

– Всем выйти, – приказывает он. Здоровяки тащат меня к дверям, но Дыбенко добавляет: – Всем, кроме этих двоих. Отпустите девчонку и не трогайте Рехтина.

Амбалы беспрекословно выметаются из кухни. Я тут же начинаю шарить взглядом по столам в поисках хоть чего-то, чем можно защищаться. Замечаю нож на тумбе и делаю несколько робких шагов в ее сторону.

Не привлекать внимания. Не выдавать задуманное!

– Филипп, тебя родители не учили, как нужно вести себя в гостях?

Фил шипит что-то короткое и злобное. Кажется, он обозвал Дыбенко сукой.

Хочется завыть в голос: «Фил, ты не делаешь лучше! Прекрати бесить этого ублюдка!» Но Фил утратил остатки самообладания в тот момент, когда Дыбенко приказал своим шестеркам заломить мне руки.

– А, точно. – Дыбенко снимает пиджак, сбрасывает с крючков на стене полотенца и вешает его вместо них. – У тебя же нет родителей!

Фил выпрямляется во весь рост, а Дыбенко с самодовольным видом закатывает безукоризненно белые рукава рубашки. Если Фил продолжит вестись на провокации, белой она будет оставаться недолго.

– Фил, не слушай его! – кричу я, видя, что он вот-вот выйдет из себя.

– Зачем ты притащил сюда ее?! – пропустив мимо ушей дерзкий выпад, Фил снова берется за свое. – Хотел выманить меня?

Продолжаю медленно двигаться к тумбе. С каждым шагом блик на лезвии ножа ползет все выше к кончику.

– Мне не нужно тебя выманивать, Филипп. Я прекрасно помню, где ты живешь. А она, – Дыбенко с безразличием указывает на меня, – заключила со мной сделку. О, Филипп, не стоит делать такое лицо! Я поставил абсолютно безобидное условие! Я прав, Ангелина?

Стас смотрит на меня, но Фил не оборачивается.

– Д-да, – роняю тихо и делаю новый крошечный шаг.

– Зачем? – глухо произносит Фил, и от звука его голоса внутри расползается сеточка трещин.

Молчу, потому что ни один мой ответ ему не понравится. Зато Дыбенко все никак не может насытиться моментом.

– Я надеялся, что Ангелина вразумит тебя. Хватит уже упускать шансы!

Точно. Хватит!

Подбегаю к тумбе и хватаю нож. Фил оборачивается на меня, широко распахнув глаза, в которых читается панический ужас.

«Зачем?!»

Он пытается поймать меня, когда бросаюсь на Дыбенко, но я оказываюсь неожиданно быстрой и юркой. Проскакиваю мимо Фила и заношу нож, чтобы ударить Дыбенко в горло или грудь. Для нас – это единственный шанс сбежать. Единственная возможность стать свободными.

Но боль пронзает запястье, а горло рвет крик. Нож со звоном падает на белый кафель. Однако лежит он там недолго.

– Ангелина, – цокает языком негодяй, – никогда не берись за оружие, если не умеешь им пользоваться.

А в следующий миг холод тонкой ниточкой скользит по моей шее.

Тонкую, еще неглубокую ранку пощипывает. Из глаз брызгают слезы, которые размывают взор.

– Пусти ее! – ревет Фил и, судя по звуку и мыльному пятну его силуэта, бросается в нашу сторону.

В ту же секунду боль становится сильнее. Дыбенко глубже вдавливает клинок в мою шею, но все еще недостаточно для того, чтобы убить или серьезно ранить.

– Еще шаг, и я вскрою ей глотку.

Фил безоружно поднимает руки и замирает. Дыбенко же грубо встряхивает меня и прямо в ухо рявкает:

– И после этого ты надеешься, что я останусь к вам благосклонен?! Забудь, что я тебе обещал!

– О чем он? Ангелина?

– Ты, – рычит Дыбенко и ножом указывает на Фила, – никогда не выберешься из ямы собственного дерьма. Можешь забыть о повышении или возможности избавиться от меня! Ты будешь делать все, что скажу, ублюдок. Будешь торговать моим товаром, иначе я начну торговать твоей девкой! Будешь моим курьером днем и ночью, иначе я грохну эту суку у тебя на глазах!

Он со всей силы пихает меня в спину. Я захлебываюсь глотком воздуха и падаю на пол. Боль сотрясает все тело, а рыдания мешают дышать. Фил тут же опускается рядом, обнимает меня в заботливый кокон рук. Раньше мне казалось, что его объятия – самое безопасное место на свете.

Но я ошибалась.

Пока Стасу Дыбенко все сходит с рук, покоя мы не найдем нигде.

– Будь послушным песиком, Филипп, и не забывай, что она – последний твой близкий человек.

Я задыхаюсь. Задыхаюсь от паники, слез, ужаса и нахлынувшего чувства безысходности. В голове не вяжется, все кажется каким-то нереальным.

Последний близкий человек? Но как же…

– Что с моим братом? – Фил пытается говорить жестко и громко, но голос его предательски дрожит.

– Данил Рехтин давно мертв, – беззаботно говорит Дыбенко, и даже я чувствую, как мир покачнулся. – Я не терплю должников и тех, кто косячит.

– Н-но я говорил с ним… Ты давал мне позвонить ему после каждой выплаты.

Когда Дыбенко смеется, меня начинает не на шутку тошнить.

– Ты даже не понял, что все это время общался с диктофонными записями. Идиот.

Дыбенко уходит, и я впервые слышу, как плачет Фил.

Он трясется в глухих рыданиях, скорчившись рядом со мной на полу. Неподалеку валяется нож, но нам обоим на него плевать. Единственный шанс застать Дыбенко одного и врасплох упущен. Но сейчас, глядя на холодный клинок, испачканный моей кровью, я не понимаю, о чем думала…

Неужели я серьезно собиралась убить?

Руки дрожат, в глазах стоят слезы, а в горле – горький ком подступившей рвоты. Бегу к раковине, кашляю, сплевываю остатки вывернутого наизнанку желудка и все никак не могу успокоиться.

Если Дыбенко захочет, он может давить теперь и на меня. Покушение – серьезное обвинение, а я преподнесла его на блюдечке.

Сердце стискивает невыносимая боль, когда смотрю на Фила. Он – воплощение горя, высеченное отчаянием и бессилием. Тело скрючено пополам, лоб упирает в колени. Пальцы зарылись в темные волосы и сжимают их, точно намереваясь вырвать.

– Фил, – опускаюсь рядом с ним и обнимаю.

Хочется выдавить дурацкое «прости», но я знаю, насколько это глупо. Даже я сама себя простить не могу за то, что повелась и подставилась. Мне надо было предупредить Фила, а не играть в силачку, способную в одиночку победить хоть несколько кланов мафии, хоть дракона.

Фил мотает головой, но сказать так ничего и не может. Давится всхлипами и горькими слезами. Глядя на него, сама не сдерживаю чувств.

Фил – человек, который потерял все из-за Дыбенко и его наркобизнеса. И вместо того, чтобы помочь, я сделала только хуже.

– Он врет, – выдавливает Фил, мокрой от слез рукой сжимая мою, – всегда врет. Его обещания – пустой звук. Для него я – просто игрушка.

Я не сразу понимаю, что он хочет сказать. А когда до меня доходит, начинаю ненавидеть себя и Дыбенко еще больше.

Весь этот вечер – просто ловушка. Дыбенко никогда не собирался делать Фила равным себе. Вывести его на эмоции, спровоцировать ссору, чтобы выйти на новый уровень шантажа, – вот зачем все это было нужно.

Приди я одна или сразу с Филом, исход все равно один. Дыбенко подстроил бы его любым способом.

– Надо уходить. – Фил утирает слезы рукавом и поднимается с пола. Он старается взять себя в руки, но я вижу, как сложно ему это дается. – Если не свалим вовремя, нам помогут.

– Пойдем, – киваю я и переплетаю наши пальцы.

Уже на выходе из кухни Фил вдруг сбавляет шаг и тормозит у одной из тумб. Сначала я даже пугаюсь. Ему стало плохо? Что-то не так? Но потом замечаю, что Фил склонился над каким-то листком.

– Список гостей, – поясняет он, разглядывая перечень имен и фамилий. Все сгруппированы по столам. Напротив каждой – индивидуальное меню.

Мне это ничего не говорит, но вот Фил… Он достает из кармана телефон и быстро делает снимок.

– Откуда у тебя телефон? Тебя не обыскали на входе?

– Нет. – Он торопливо убирает смартфон обратно в карман. – Я подрался с охранниками, так что им не до обыска было.

Мы покидаем кухню и проходим через зал, полный гостей. Музыканты не перестают играть. На нас будто не обращают внимания. Но я знаю, что один взгляд точно прикован к нам.

До улицы нас никто не провожает.

Глава 22

Февраль

В то время как у Лины Ринг в жизни наступает белая полоса, Ангелине Кольцовой впору свою называть траурной лентой.

Редактор и издательство готовы носить меня на руках. После разоблачения Алекс Шторм моя книга взлетает в топ продаж. Когда кончаются бумажные экземпляры, народ начинает скупать электронку. В честь этого по «Магическому дебюту» запускают аудиокнигу, а дополнительный тираж ставят таким же большим, как и первый. Меня просят выступить с презентациями в крупных книжных, дать интервью или хотя бы записать видео для читателей. Но мне едва хватает сил, чтобы продолжать каждое утро вставать с постели.

Фил все меньше времени проводит дома и выглядит мрачнее обычного. Он сильно похудел всего за пару недель. Синяки и ссадины будто въелись в его кожу. А все потому, что Дыбенко совсем утратил границы. Теперь достаточно лишь одного звонка или эсэмэс, чтобы Фил сорвался с места. Плевать, утро или ночь, рабочий день или выходной. По первому зову он несется к Дыбенко, лишь бы тот не думал воплощать угрозы в жизнь.

Теперь мы оба знаем – он способен на что угодно.

После той ночи Фил несколько дней почти не спал. Обнимал меня, прижимал к себе чуть ли не до хруста в ребрах, зарывался лицом в мои волосы и лежал так, мелко дрожа, до самого утра.

В выходные я работала вместо него в «Чао», потому что Фил был похож на призрака. Новость о гибели брата сломала что-то внутри его, и, наверное, Фил уже никогда не сможет залечить эту рану.

Я же не сомневаюсь, что исход у того вечера мог быть только один. Ведь в телефоне Фила до сих пор хранится сообщение с адресом и коротким текстом: «Приезжай. Твоя девчонка у меня».

Я никогда и никого не ненавидела так яростно и отчаянно. Даже Алекс Шторм не заслуживает и сотой части той злости, что испытываю к Дыбенко. Эти чувства ослепляют, срывают крышу. Не лучшее состояние, но только в нем могла родиться идея, что приходит мне в голову, когда однажды Фил проговаривается…

Он обязан присутствовать на какой-то важной встрече Дыбенко с партнерами. И, судя по тому, где все будет проходить, простыми переговорами дело не ограничится.

Но в этот раз я не совершаю старую ошибку, не молчу и рассказываю о задуманном Филу. Впервые за последние недели вижу, как в карих глазах загорается живой огонек.

Может быть, у нас еще есть надежда?

* * *

Между парами по анатомии и химии у нас большое окно. Обычно все ходят в это время в столовую. Как попало запихиваю вещи в рюкзак и выбегаю из кабинета. Слышу, как зовет Вероника, просит ее подождать, но на ходу придумываю какую-то отговорку и выскакиваю в коридор.

Алан ушел одним из первых, но мне нужно его поймать и поговорить. Желательно наедине, но тут уж как получится. Сломя голову несусь к лестнице, расталкиваю локтями группку студентов у лифта, поскальзываюсь на только что помытом полу.

– Под ноги смотреть надо! Мокро же! – причитает вслед уборщица.

Но я уже вижу темноволосую макушку одногруппника, он как раз сворачивает к столовой.

– Алан! – кричу я, и тот оборачивается. – Погоди!

Выражение удивления на его лице мне понятно. Больше чем за семестр учебы мы почти не общались, только перекидывались приветствиями, и на этом все.

Он дожидается, пока спущусь, и вместе мы отходим в пустой коридор. Он ведет к библиотеке. Она – не самое популярное место в обеденное время.

– Я что-то в кабинете забыл? Староста вызывает?

Он норовит сбежать, но я заверяю:

– Все в порядке! Просто мне нужна твоя помощь.

Раскосые глаза забавно округляются, а на пухлых губах появляется несмелая улыбка.

– Не представляю, чем могу тебе помочь. – Он пытается слинять, но не даю ему это сделать и иду следом. Дальше по коридору, в сторону библиотеки.

– Давай сразу к делу, – говорю, едва поворачиваем за угол. – Скажи, где ты покупал камеру, с которой сдаешь коллоквиумы?

Мы тут же останавливаемся. Несколько секунд Алан озадаченно смотрит на меня, а затем натянуто смеется:

– Не понимаю, о чем ты.

– Не ломай комедию, Алан! Я слышала, как вы с парнями обсуждали это пару месяцев назад.

– Они шутили.

– Пожалуйста, Алан! Просто дай мне контакты продавца.

Лицо Алана бледнеет. Он смотрит туда, откуда мы только что пришли. Кажется, в коридоре мы не одни. За углом слышатся чьи-то торопливые шаги.

– Ты совсем с ума сошла? – шипит знакомый голос. Я пока не знаю, рада ли его слышать, или появление Мари предвещает лишь хорошую выволочку. – А если бы вместо меня сейчас тут был какой-нибудь преподаватель?

Она хватает меня за руку и крепко сжимает. Не сбежать. Зато Алан мигом испаряется из коридора.

Мы с Мари остаемся наедине.

– Из ума окончательно выжила? Учить стало лень, скатываешься на списывание?

Мы так давно не разговаривали, что теперь даже эта перепалка вызывает улыбку. Я соскучилась по Мари, по назиданиям своей доставучей, но любимой подруги.

В зеленых глазах, как обычно, подведенных ярким карандашом, искрятся молнии. Но смотрю в них и не чувствую ничего, кроме облегчения.

– Я тебе до сих пор не безразлична. – Голос дрожит, в горле встает ком.

Лицо Мари вытягивается, на пару секунд она перестает себя контролировать. Миг, и искры гнева превращаются в слезинки – осколки хрусталя.

– Совсем дурная? – Она небольно бьет меня в плечо. – Я с тобой серьезно разговариваю! Ты в курсе, что будет, если тебя поймают с камерой? Это тебе не наушники. Тут все гораздо серьезнее, и отчислением дело не ограничится!

– Мари…

– Вот что ты собралась списывать? Скажи. Я помогу тебе с предметом. Ты только прекращай фигней страдать, поняла? Если ты… Не хочу я, чтобы тебя из универа выгоняли, ясно?!

Смотрю, как она из непробиваемой и жесткой Мари превращается в моего родного Зяблика, и глаза на мокром месте. Подруга тоже едва не хлюпает носом, хотя старается держать эмоции под контролем. Только я все равно вижу, как она прикусывает дрожащую губу и задирает повыше подбородок, чтобы удержать под веками слезы.

Подходящий ли это момент для примирительных обнимашек? Конечно, да.

– Ты такая дура, Ангелина! Терпеть тебя не могу! – Мари звучно всхлипывает, а я смеюсь, хотя у самой наверняка глаза красные.

– А вот я тебя люблю.

– Если бы ты меня любила, то не сбежала бы, ничего не объяснив! Променяла меня на Фила и Веронику. Подруга года!

– Во-первых, ты незаменима, – отстраняюсь и, не утирая слез, смотрю на подругу. – Во-вторых, я не могла тебе рассказать.

Уже вижу, как Мари возмущенно хмурится и открывает рот, чтобы съязвить. Но успеваю выставить вперед руку и сказать:

– У меня есть основания так говорить!

– Но нет мозгов, чтобы вспомнить – я могла бы тебе помочь!

– Знаю. Поэтому теперь исправлю свои ошибки.

* * *

В библиотеке, кроме нас с Мари, никого, но мы все равно занимаем самый дальний столик у закрытого окна. Отсюда хорошо видно весь зал, поэтому мы сразу узнаем, если кто-то зайдет.

Собраться с силами, чтобы вот так вывалить все, что копилось полгода, непросто. До последнего терзаюсь мыслями – а стоит ли? Но я не хочу терять Мари. Мои секреты уже чуть не разрушили нашу дружбу.

– Что же, – выдыхаю я и поднимаю серьезный взгляд на подругу. – Поклянись, что ничего никому не расскажешь.

– Господи, Геля… Куда ты влипла?

– Поклянись.

И только когда с ее губ срывается обещание, я рассказываю все с самого начала – с того вечера на реке, когда Фил украл часы. Не утаиваю ничего. Говорю о Дыбенко, его шестерках и более влиятельных фигурах, что собрались вокруг него.

– У нас есть фотография со списком всех гостей, – произношу еле слышно. Голос срывается на шепот, потому что только так я могу сдержать в нем дрожь.

Не могу без слез вспоминать о том вечере в ресторане. Перед глазами сразу встает образ Фила, которого скрючило от рыданий.

– Фото ничего не даст, – качает головой побледневшая Мари. Эта фраза – первое, что она говорит.

Весь мой рассказ она слушала молча. Ни разу не обвинила ни меня, ни Фила, хотя поначалу, когда я только сказала про то, что он вор, было в ее глазах что-то колючее. «Я же говорила!» – явно собиралась выпалить она, но сдержалась. И чем больше я рассказывала, тем слабее становился гневный огонь в зеленых глазах.

– Мне жаль вас обоих, – вздыхает она, понурив голову. – У Фила не было выбора, а ты… ты просто влюбленная дурочка. Ума не приложу, что теперь делать.

Она опирается локтями о стол и принимается массировать виски.

– Твои родители ведь ничего не знают, да?

– Теперь обо всем знаешь только ты.

Она шумно втягивает воздух и роняет под нос такое отборное ругательство, что даже ушам не верю.

– Ты же понимаешь, в какой глубокой заднице оказалась? Я, честно, не представляю, как вам с Филом или хотя бы тебе выбраться из нее.

– Я не оставлю Фила в беде.

– Да уж. Это я уже поняла… Но твои родители? Ты подумала, что с ними станет, если однажды этот ваш Дыбенко решит, что наигрался? Каково им будет подавать в розыск, клеить объявления с твоими фото или и вовсе опознавать тело по кусочкам, которые выловят из реки?

Удар сердца звенит в ушах тревожным гонгом. Я слишком ярко представляю эту картину. Хочу пуститься в споры, сказать, что Дыбенко не тронет меня. Но он уже приставлял нож к моему горлу. Если Фил оступится, Дыбенко убьет меня, чтобы окончательно его растоптать.

Я зачем-то представляю Фила в тот момент, когда он узнает о моей смерти. Или вовсе видит ее своими глазами. Картинка осколком впивается между ребер, а воображение проворачивает его с каждой новой деталью: кровь, крик, слезы…

– В конце этой недели у Дыбенко сделка, – не своим голосом, слишком серьезным и блеклым, говорю я. – Потому я и просила у Алана контакты человека, который торгует мини-камерами.

– Самоубийство. Фил знает, что ты придумала очередной план приближения собственной смерти?

– Он знает и одобрил его, потому что сама я на той встрече присутствовать не буду. Камера на то и мини – ее никто не заметит, а картинка будет передаваться на назначенное устройство.

– Хочешь приехать заранее и оставить камеру в укромном месте? Не боишься, что камера разрядится, если установить ее слишком рано? А если прийти близко к назначенному часу, можешь попасться. И тогда точно впору писать завещание.

Игнорирую мрачное замечание и делюсь тем, что уже успела узнать:

– Некоторые камеры держат заряд около суток. Этого вполне хватит.

– В этом нужна моя помощь? Хочешь, чтобы поехала с тобой в оговоренное место и разместила камеру?

– Нет, я сделаю это сама, пока Фил будет с Дыбенко. От тебя требуется помощь с оборудованием. Ну и резервную копию видео сохрани у себя. На всякий случай.

Мари нервно смеется и откидывается на спинку стула. Пара давно началась, но мы обе и не думаем уходить из библиотеки.

– Ты неадекватная. В курсе?

С вялой улыбкой развожу руками.

– Геля, если вы с камерой запалитесь, это конец. Да и что вы собираетесь делать с видео? Вы ведь уже писали заявления. Где они теперь?

– Фил сказал, что с видео у нас больше шансов. Я верю ему.

Мари обреченно качает головой. Она выглядит так, будто уже сдалась. Но я не хочу опускать руки. Пока есть надежда, я буду хвататься за нее, даже если риск слишком велик.

– Ты не знаешь, каково это – жить в вечном страхе. Каково быть причастным к бизнесу, который калечит чужие жизни, но не иметь возможности сбежать. Мне больно смотреть на Фила. Каждый раз, когда он возвращается после доставок, я вижу, о чем он думает. Мари, он разносит смерть, которая сгубила его семью. Парень, который потерял из-за наркоты все, вынужден толкать ее другим.

– И ты думаешь, что способна положить всему конец? Простая девчонка против криминальных дядек с пушками?

– Как написано на входе на кафедру латыни, Dum spiro spero.

– Пока дышу, надеюсь? Выпендрежница, – хохочет Мари. Она поднимается из-за стола и вдруг протягивает мне руку: – Что ж, Ангелок, пойдем вместе выбивать из Алана контакты продавца. Сомневаюсь, что много кто торгует такой дичью, так что ссылка нам позарез нужна.

Удивленно моргаю, но все же крепко хватаюсь за протянутую руку.

– Значит, ты со мной?

– Не задавай тупых вопросов. Я хотя бы раз отказывалась помочь надрать кому-то зад?

Я обнимаю подругу, и она смеется. На душе становится тепло, но беспокойство свинцовой тучей кружит рядом. Оно давно впиталось в мою собственную тень.

Глава 23

У нас есть несколько дней, чтобы подготовиться.

Вместе с Мари мы все-таки выбиваем из Алана информацию о продавце, с которым связываемся в тот же день. Мини-камера – крохотная бусинка объектива, пара проводов, приемник сигнала и батарея. Всего ничего, а стоит недешево.

Мари пытается сбить цену, но продавец, с которым встречаемся в его авто, непреклонен. Нам поясняют, как работает эта вещичка, и позволяют проверить ее в деле. Меня устраивают и звук, и качество картинки. Только цена кусается. Однако деваться некуда. Я меняю все карманные деньги на камеру, и мы уходим.

Дома Фил в сотый раз проговаривает наш план. Встреча пройдет под виадуком на левом берегу реки поздним вечером. Чтобы не вызвать подозрений, я приду на место ранним утром и установлю камеру. Затем у нас с Мари будет достаточно времени, чтобы проверить, все ли хорошо работает. Ну а потом… Останется лишь надеяться.

* * *

В день икс Мари просит подождать ее у перекрестка неподалеку от дома Фила. На часах еще нет даже шести утра, а я уже стою под фонарем. Вокруг ни души, и я отчетливо слышу, как внутри, точно таймер на бомбе, щелкает нетерпение.

Я жду, что подруга приедет на такси, но передо мной останавливается темно-зеленая машина. И за рулем – Мари.

– Запрыгивай, – она наклоняется и открывает для меня переднюю дверцу.

Сажусь в машину и, пока пристегиваюсь, удивленно осматриваюсь. Машина выглядит обжитой: красивые пушистые чехлы на сиденьях явно не новые. Яблочный ароматизатор, подвешенный на зеркале, уже почти закончился.

– Чья это машина?

– Моей мамы. – Мари трогается с места, а навигатор, включенный на телефоне, диктует, куда теперь поворачивать. – За хорошую учебу разрешила пользоваться. Поздравлять не стоит, потому что эта прелесть – до первой четверки.

Жизнь меняется, но одно остается прежним – жесткий контроль, которым родители окружили Мари.

В машине играет приятная попсовая музыка. Мы обе знаем эти песни наизусть, но никто из нас не подпевает и даже не пританцовывает плечами. Мари напряженно следит за дорогой, а я то и дело оборачиваюсь и смотрю в зеркала заднего вида. Ужасно боюсь, что за нами может быть слежка, но вокруг по-прежнему никого. Лишь один раз нам навстречу выезжает какой-то автобус, но быстро скрывается за поворотом.

– Твои родители ничего не скажут, что ты так рано из дома ушла?

– Я соврала, что у нас с семи утра самоподготовка по анатомии. Ну типа время, чтобы препараты посмотреть, а то их потом на пары заберут.

– Умно.

– А то.

Мари рассказывает о родителях, о том, как они контролируют ее оценки, а иногда даже домашние задания.

– Они даже не понимают в этом ничего, но постоянно берут мои тетради и смотрят, пишу ли я конспекты. Недавно мама устроила скандал, потому что у меня мало записей по экономике. По экономике, Гель!

– Это предмет для галочки. Даже преподам его вести лень.

– А я о чем? Это бред. Издевательство!

Она жалуется на родных, но между строк все равно читаю, что делает Мари это лишь для того, чтобы отвлечь меня. Нам обеим страшно. Я до конца не уверена, что все получится. А даже если запись будет у нас… Что дальше?

Но я видела, как светились надеждой глаза Фила, когда я рассказала о плане. Этот свет – единственная соломинка, за которую хватаюсь изо всех сил.

Если он верит в эту задумку, то и я буду.

Мари останавливает машину на обочине у самого въезда на виадук. Можно было бы заехать под мост, но я боюсь действовать столь открыто. Снег под конец февраля почти везде притоптан. Никто и не заметит наши с Мари следы среди десятков таких же на сером примятом снегу. Но вот полосы от колес пропустить мимо глаз невозможно.

Судя по всему, под виадуком редко бывает безлюдно. Снег здесь грязный, с кучей следов. Тут и там валяются пустые бутылки, какие-то тряпки. Мари имитирует звук рвоты, когда замечает желтые пятна на снегу.

– Давай сделаем все побыстрее и свалим. Тут мерзко… и воняет.

Нам требуется минут пятнадцать, чтобы найти хорошее место для камеры. В итоге мы заталкиваем ее в трещину в колонне. Вроде неплохо. Обзор должен быть хороший. А если не знать, что в небольшом углублении что-то спрятано, то и не заметишь никогда.

– Так. Давай проверим, как работает, – отряхиваю руки я.

– В темноте ничего не будет видно. Давай я буду смотреть, а ты махни фонариком на телефоне.

Мари включает программу, где пока на экране видны лишь наши нечеткие силуэты. Под виадук дотягивается совсем мало света от фонарей.

– Я оставила телефон в машине.

– Ой-й, пошли тогда быстрее за ним. Спустимся еще.

Мы оставляем камеру и уходим по той же тропе, по которой пришли. И как только приближаемся к машине, я понимаю, что что-то не так. Телефон, который оставила на кресле, разрывается от звонка. А когда сажусь в авто и беру смартфон в руки, понимаю, что пропустила семь звонков от Фила.

– Да?

– Где ты сейчас? – торопливо спрашивает Фил. Судя по шуму ветра, он на улице.

– У виадука. В машине с Мари.

Она обеспокоенно смотрит на меня, положив руки на руль.

– Уезжайте оттуда. Быстро!

Мари не ждет моего указа. Даже без громкой связи услышав слова Фила, тут же заводит машину и трогается с места.

– В чем дело? Мы еще толком камеру не проверили.

– Забей! Просто уходите, ясно? Дыбенко перенес встречу. Он будет у виадука меньше чем через час.

Мари разворачивает машину, и мы едем обратно в центр. Она жестом просит меня пристегнуться. Зажимаю телефон между ухом и плечом и спрашиваю:

– А ты?

– Я буду там вместе с ним.

– Все еще не понимаю зачем… Ты не из его приближенного круга.

– Демонстрация силы, Ангел. Он хочет, чтобы я видел все, но ничего не мог с этим сделать.

* * *

Светает.

Мари останавливает машину у корпуса нашего универа, но на первую пару мы не идем. Подруга ставит телефон на подставку на приборную панель. Программа, в которую транслируются изображение и звук с камеры, включена. Мы напряженно смотрим на экран, ожидая и боясь того момента, когда на темном прямоугольнике покажутся изменения. Пока что там все тот же пейзаж: колонны, кусочек реки, спящей под талым льдом, и пустой берег под мостом.

– Интересно, почему этот ваш Стыдобенко перенес встречу? Почуял, что у него в команде есть крыса?

– Сомневаюсь, что дело в этом. Дыбенко уверен, что выстроил для себя щит из правильных людей. Он не сомневается в своей неприкосновенности. Даже если у него есть подозрения, что Фил что-то задумал, Дыбенко только посмеется над нашим планом.

– Очень радужные перспективы вырисовываются. – Мари поглядывает на студентов, что бегут в корпус к первой паре.

Вижу, что ей не по себе, но и уходить она не собирается. Я уже предлагала оставить меня в машине одну. Мари не согласилась.

– Ты уверена, что наш риск – не пустой? Уверена, что от видео будет толк?

И тут картинка на экране телефона меняется. Позабыв про безрадостную беседу, мы обе подаемся вперед и едва не стукаемся лбами. Вглядываемся в экран, на котором отчетливо видны лица всех, кто пришел на сделку. А их около десяти, включая Фила, который стоит слева и чуть спереди от Стаса.

– Твою ма-ать, – протягивает Мари. – Я думала, такое только во всяких боевичках бывает… Ты посмотри, у них пушки!

Лучше бы она мне этого не говорила. Теперь я только и могу, что смотреть на мужланов, стоящих напротив Фила, и следить за каждым их крохотным движением.

Если начнется потасовка, то Фил пострадает одним из первых.

За грохотом сердца пропускаю все, что говорит Дыбенко и его поставщик. Улавливаю суть лишь в общих деталях, но смотрю только на Фила.

– Мы выбрали хорошее место для камеры, – подбадривает Мари. – Видно все идеально. И звук безупречный. Каждый шорох слышу.

– Запись идет?

– Конечно.

Я киваю и продолжаю взглядом впиваться в экран. Так проходят ужасные двадцать минут. Каждую секунду я боюсь, что все пойдет крахом. Я будто смотрю триллер и ожидаю, что именно сейчас напряжение получит развязку – кто-то сорвется и выстрелит. Черные чемоданы, забитые пакетиками с порошком и таблетками, зальет кровью. Тела начнут падать одно за другим…

Но вот я моргаю, и все оказывается кончено.

Дыбенко пожимает руку незнакомому мужчине. Их помощники обмениваются чемоданами, а потом все расходятся. На экране снова пустой берег в рассветных лучах.

– Получилось, – выдыхает Мари со счастливой улыбкой. – Получилось!

Она накидывается на меня с объятиями, на которые не сразу отвечаю. Все еще не верю, что у нас вышло.

Все еще не знаю, что делать дальше.

* * *

Не успеваю переступить порог и запереть дверь, а Фил уже ловит меня в объятия. Бормочет мне в макушку, как любит меня, как рад, что я в порядке, что все получилось. Не снимая куртки, обвиваю его руками и целую-целую щеки, скулы, его пальцы, что переплетаются с моими.

– Мари сбросила мне видео и сохранила копии у себя. Но что дальше?

– Не думай об этом сейчас, ладно? Давай просто проведем этот вечер вместе. В последнее время так мало хорошего случается.

– Ты прав. Просто я так боюсь…

– Тсс. Я же с тобой. Сейчас все хорошо. Разувайся и проходи. Я приготовил ужин.

Чешу Пломбира за ухом и иду переодеваться. С кухни приятно пахнет запеченной картошкой, которую Фил раскладывает по тарелкам, когда сажусь за стол. Он наливает нам чай и опускается рядом.

Пока мы едим, мой телефон разрывается от уведомлений. Игнорирую их, но Фил подает мне смартфон и говорит:

– Глянь, что там. Вдруг что-то важное?

Смотрю на экран и сразу вижу сообщение от Татьяны. Мой редактор снова обеспокоен тем, что не появляюсь на публике. А ведь сейчас у Лины Ринг время серьезного подъема. Самый хороший шанс, чтобы выступить где-то, заявить о себе и поднять охваты.

– Редактор. Зовет выступить на книжном фестивале в начале марта.

Переворачиваю телефон экраном вниз, но Фил останавливает меня одним лишь взглядом.

– Ангел, но ты ведь всегда хотела этого.

– Я хотела, чтобы моя книга нашла новых читателей, которые ее полюбят. Любят ли они меня – без разницы.

Мари бы сказала, что я упускаю неимоверно крутой шанс пиара. Презентации нужны, в первую очередь, чтобы заявить о книгах, привлечь читателей. Понимаю это, но сейчас у меня нет сил работать на продажи.

– Ты лукавишь. – Фил откладывает вилку и подпирает ладонью подбородок, глядя на меня с озорством. – Ангелина, я уже знаю, что ты не так проста! Книги – это твой голос. Позволь новым людям его услышать.

Что-то подобное я уже слышала, когда готовилась к декабрьскому конкурсу. Тогда преподавательница всеми силами пыталась превратить мое выступление в нудную лекцию о цели и предназначении.

До сих пор вспоминаю с раздражением.

Может, потому что так и не поняла, в чем моя «высшая литературная цель»? Есть ли она у меня? Я пишу только для себя или?..

– Соглашайся, Ангел.

– Ты думаешь, стоит?

– Знаю.

Я отвечаю Татьяне, чем, кажется, очень радую ее. По крайней мере, еще никогда до этого дня редактор не писала мне со смайликами.

Мы с Филом забираемся на диван и, целуясь, очень скоро оказываемся без одежды. Эта близость полна нежности. Каждое касание Фила – признание в любви, которой в нас двоих – бескрайнее море. Когда Фил входит в меня, он смотрит мне в глаза почти неотрывно. Каждая моя эмоция отражается и на его лице: легкое смущение от того, что он движется во мне, чувствует меня целиком; восторг и восхищение… И отчаянный страх в одночасье все это потерять.

Он постоянно спрашивает, как я себя чувствую. Не больно ли? Не слишком ли быстро, грубо? Мотаю головой, и он улыбается.

И эта улыбка почему-то выворачивает меня наизнанку.

– Что не так? – Ласково провожу ладонью по смуглой гладкой щеке.

Фил опускает голову, прижимается лбом к моей шее и ускоряет темп. Нет, так просто он от меня не спрячется.

– Фил?

– Скажи еще раз.

– Что?

– Мое имя.

Облизнув пересохшие губы, исполняю его просьбу. Фил будто становится тверже. Его движения – резче. Я вскрикиваю и сжимаю в кулак темные волосы на его затылке.

– Еще, – просит он. – Пожалуйста.

Он заставляет простонать его имя, глубоко врезавшись в меня. По телу летят осколки звезд, которые срываются с кожи и искрят перед глазами. Я повторяю любимое имя все чаще, громче, пока не срываюсь на крик.

Дыхания сплетаются, как и наши тела. Я подмахиваю бедрами, двигаясь с Филом в один такт, пока он вдруг не отстраняется, чтобы повернуть меня спиной к себе. Мы оба стоим на коленях, он снова входит и обнимает меня так крепко, что трудно вдохнуть.

– Фил, Фил, Фил…

Он съедает мои стоны, накрыв губы горячим ртом. Теперь одна его рука опускается. Пальцы ласкают в такт сумасшедшему ритму, которому подчиняюсь с бешеным восторгом. Прогибаюсь в пояснице, лишь бы еще больше открыться для Фила.

А потом тело сводит судорогой, которая рождается где-то внутри. Там, где меня касался только Фил. Это похоже на медленный взрыв, который рассевает меня на искры. Обмякаю в руках Фила и чувствую, что он тоже сейчас на пике – его наслаждение пульсирует во мне жаром.

– Я люблю тебя. – Он поправляет мои взмокшие волосы и целует в висок. – Все, что я делаю, я делаю ради тебя.

– Знаю. Ты хороший человек, – кончиками пальцев глажу его руки, что так крепко обнимают меня. – И я тоже люблю тебя… Фил.

Так необычно произносить шепотом имя, которое еще недавно криком слетало с припухших от поцелуев губ.

– Тогда ты сделаешь кое-что для меня, Ангел.

Мне не нравится, что его интонация вмиг становится серьезной. Не нравится, что голос его хоть и звучит жестко, но едва слышно дрожит.

Не нравится воспоминание о его горькой улыбке.

– Ты что-то придумал, – понимаю я и поворачиваюсь лицом к нему.

В комнате из источников света – лишь телевизор, работающий без звука. Этого освещения достаточно, чтобы увидеть, как меняется лицо Фила. Он вмиг становится суровее и будто старше.

– Мне не нравится твое молчание.

– А скоро тебе не понравится и то, что скажу.

Сажусь на колени и ладонями обнимаю любимое лицо. Почему мне кажется, что кто-то только что запустил обратный отсчет? И что будет, когда истекут последние секунды?

– Я придумал, как мы победим Дыбенко.

* * *

После разговора с Филом я убегаю в ванную и запираюсь там. Включаю душ на полную, а сама сажусь на пол и рыдаю, не сдерживаясь.

Фил сошел с ума. Его план – мой оживший кошмар. Он с таким же успехом мог бы попросить меня выстрелить ему в висок. И так, и так – верный конец. Только в одном случае он станет быстрым и, возможно, даже безболезненным, а в другом – будет точить, как червь.

– Ангелина! Открой дверь!

– Нет! Нет!!!

Фил стучит, а я мотаю головой и отползаю подальше от двери. Упираюсь спиной в унитаз и притягиваю колени к груди. Не могу успокоиться. Не могу переубедить Фила. Я потратила на это почти час, пытаясь достучаться до него, но он остался непреклонен.

– Ангел, пожалуйста…

– Ты х-хочешь уничтожить себя моими р-руками! – Между словами врезаются всхлипы, я захлебываюсь слезами. – Я не стану тебе помогать!

Слышу, как он прижимается к двери с той стороны и съезжает на пол. Черная полоска тени в щели под дверью говорит о том же.

– Я откажусь, слышишь? – кричу ему. – Не буду казнить тебя, даже если это поможет поймать Дыбенко!

Он молчит. Но не потому, что не знает, что мне ответить. Он позволяет мне высказаться, вылить свою боль. Только вот теперь ее столько, что даже страшно.

Лучше бы я сломала каждую кость в своем теле! Это было бы легче, чем то, что сейчас испытываю.

– Неужели нет другого выхода? Почему все должно закончиться так?..

«Почему ты?» – хочется сказать мне, но сдерживаю самые жгучие слова и запираю их на замок. Проживаю их одна, искренне не понимая, почему судьба так жестока к Филу.

Слышу, как под дверью обеспокоенно тявкает Пломбир. Фил успокаивает пса, а я давлюсь всхлипами.

– Ангел, ты ведь мне клялась. Ты обещала, что в моем мире будешь играть по моим правилам.

Не выдерживаю и открываю дверь. Фил встает передо мной во весь рост, держа на руках Пломбира. Он так спокойно его гладит, будто ничего не случилось. Словно он не просит меня сделать то, что убьет нас обоих.

– Я не могу, – почти беззвучно роняю я.

– Ты понимаешь, что это наш единственный шанс?

Качаю головой. Не понимаю и не хочу понимать.

– Ангелина, дело не только в том, чтобы устранить Дыбенко, и не в моей мести к нему. Победив его, мы спасем очень многих.

– А что, если я не хочу спасать других? Я не хочу быть героем. Все, чего желаю, – жить спокойной жизнью. С тобой.

Уголки его губ дрожат. Фил касается моего лица и утирает одну из тысячи слез.

– Ты же понимаешь, что сейчас это невозможно, – хмуро напоминает он. – Пока Дыбенко…

– Меня уже тошнит от его фамилии! – зло выкрикиваю я, чем не нарочно пугаю Пломбира. – Мы могли бы сбежать. Уехать куда-нибудь. Продать эту квартиру и исчезнуть.

– И жить в постоянном страхе, что он нас найдет? Я так не могу.

– Но это ведь не единственная причина, так?

Хватаюсь за край его футболки и сжимаю в кулак. Пальцы слабеют, когда Фил кивает.

– Я потерял из-за Дыбенко и его наркотиков все. Я бы хотел сбежать, но не могу. Сколько еще таких, как я, он создаст, если мы просто закроем на все глаза и исчезнем? Сколько семей он разрушит?

– Ты не должен приносить себя в жертву.

– Я не должен сбегать, когда у меня есть шанс победить!

Мотаю головой, прогоняя его слова. Не верю, что это происходит с нами. Хочу сбежать в комнату, но Фил ловит меня за руку, притягивает к себе и крепко обнимает.

– Ангел. Пойми, это правда то, чего я хочу.

Слезы впитываются в ткань его футболки на плече. Крепко зажмуриваюсь, но соленые капли все равно сбегают по щекам.

– Ты ведь клялась мне.

– Я бы никогда не стала давать клятв, если бы знала, чем они обернутся.

– А может, стоило обрубить все гораздо раньше?

Я знаю, на что он намекает. Этот разговор у нас заходил не единожды, и я всегда отвечаю одинаково. Даже теперь мое мнение не меняется.

– Даже один год любви лучше, чем век одиночества, – цитирую песню Queen и прикусываю дрожащую губу. Не думала, что однажды прочувствую это на себе. Не знала, что это будет так невыносимо, испепеляюще больно. – Но я не хочу, чтобы у нас был лишь год, Фил. Я не хочу прощаться.

Он наклоняется и целует меня, нежно и трепетно. Я жажду услышать в этом обещание, но ощущаю лишь сосущую пустоту там, где билось сердце.

Глава 24

Март

Подготовка к моему выступлению на книжном фестивале идет полным ходом. Правда, участвую я в нем минимально. Всем руководит Мари, прикрываясь моим аккаунтом в сетях. Она ищет помощи у блогеров – приглашает всех, кого находит, а потом еще и просит поддержки у Даши и Богдана.

К слову, он оправился от декабрьской вечеринки и даже убрал меня из блога, хотя ни разу мне не написал. Из его канала знаю, что он помирился со своей прошлой компанией и ведет прежний образ жизни. Поддерживает меня, как Лину, делает посты по «Магическому дебюту», но игнорирует меня-Ангелину.

Честно говоря, это не задевает. Мне достаточно знать, что с Богданом все хорошо, он не подсел на таблетки и помирился с друзьями. А до остального мне нет дела. Мои мысли заняты другим.

Каждый прожитый день ощущается, как шаг стрелки на часах. Кажется, будто я закинула монетку в автомат и забыла о том, что данное мне время не бесконечно. Сейчас цифры последних секунд горят красным и мигают, напоминая – сеанс подходит к концу.

Фил пытается улыбаться и вести себя как обычно. Он обнимает, целует меня, готовит, ходит на работу в «Чао» и бегает по поручениям Дыбенко.

Все как обычно. Кроме одного.

Я знаю, что конец близко.

* * *

Фестиваль проходит в огромном крытом зале, где умещается множество книжных лавок и сцен. Все они пронумерованы для удобства, а насыщенная программа закреплена в расписании.

Это мое первое настолько крупное мероприятие. Людей вокруг – целое цветастое море, в котором порой улавливаю знакомые лица. Блогеры и другие авторы встречаются здесь так же часто, как обычные посетители, которые ходят от лавки к лавке, набивая шоперы новыми книгами.

Пока я в компании Мари и Фила иду вдоль книжных лавок, меня тоже успевают узнать.

– Лина Ринг! – порой слышу чужой шепот. Особо смелые подходят ко мне и просят сделать фото. Никогда не отказываюсь и стараюсь улыбаться на камеру, но получается просто отвратительно.

– У тебя будто ребра сломаны, а ты пытаешься сделать вид, что это не так, – шепчет Мари, когда очередная парочка девчонок отходит в сторонку.

– Мне нехорошо, – честно говорю я и опираюсь на протянутую руку Фила.

Хватаюсь за него как никогда крепко, хотя понимаю – это все равно что ловить дым. Не от меня зависит, что случится с Филом после моего выступления. Я не смогу ему помочь. И это еще одна причина, почему я до последнего не соглашалась на его план.

Мари обо всем знает. Именно она слушала мои рыдания сквозь динамик. Она готовила для этого выступления все, к чему я даже прикасаться не хочу.

Если бы Фил не умолял меня помочь, я бы удалила чертово видео сделки, я бы ни за что не пришла сюда сегодня.

– Мы справимся, – в очередной раз заверяет он, но я слабо в это верю.

В любом случае этот вечер кончится трагедией, получится у нас или нет.

Он видит, что на мне лица нет, и отводит в сторонку. Мари же делает вид, что очень увлеченно рассматривает книги на прилавке. Мы останавливаемся с Филом у стены, подальше от людных пятачков. Он заглядывает мне в глаза, и я вижу, что он испытывает все то же, что и я.

– Мне тоже страшно, – говорит он, однако легче от этого не становится. – Но я знаю, что так будет правильно. Это освободит нас всех.

Я столько раз слышала эти слова, столько слез пролила, что теперь на них просто не остается сил. Касаюсь лица Фила кончиками пальцев и веду ими от виска до подбородка. В эти мгновения высекаю в памяти его лицо, стараясь запомнить в мельчайших деталях: родинки, реснички, золотые лучики в карих глазах и даже крохотные морщинки.

Это все останется со мной, в моем сердце, которое навеки отдано Филу.

– Ты не передумал? Это действительно то, чего хочешь?

Он тяжело сглатывает и кивает. В этот момент я наконец-то понимаю, ради чего пишу и зачем мне нужен этот «голос».

– Пролей свой свет на правду, Ангел. Сейчас только тебе это под силу.

* * *

Я со стороны наблюдаю, как у главной сцены собираются сотни читателей. Они рассаживаются по амфитеатру из лавочек, у многих замечаю свою книгу. Принесли на подпись. До начала встречи остается еще минут десять, а народ все прибывает. Места кончаются, и многие остаются стоять.

В другой день я бы задалась вопросом – они пришли из-за моего творчества или из-за скандала с Алекс Шторм? Сколько из них ненавидели меня еще пару месяцев назад? Но сейчас я молюсь, чтобы зрителей было как можно больше. И вовсе не для того, чтобы потешить свое эго…

Стою неподалеку от сцены, где суетятся Мари и Богдан. Не знаю, как она уговорила его настолько влиться в процесс и помогать, но благодарна им обоим. Когда все кончится, нужно будет найти в себе силы, чтобы поговорить.

А сейчас все мои мысли крутятся вокруг Фила. К нему же тянется взгляд.

Он сидит в первом ряду и, кажется, совсем не нервничает. Но я хорошо изучила его и вижу, как крепко переплетены в замок пальцы, как напряжены худые плечи. Он ловит мой взгляд и цепко держит его, пока первая не опускаю глаза.

Должна ли я сделать то, о чем Фил просит? Может, еще не поздно передумать?

Краем глаза вижу, как Мари подбегает к ведущей. Указывает на меня и что-то тараторит. Ведущая вопросительно смотрит на меня, и я киваю.

Все верно. Это еще один шаг нашего плана. Мари будет вести встречу со мной. Никаких посторонних не сцене быть не должно.

Меня мутит, когда кто-то касается моего плеча и мягко напоминает:

– Начинаем через пару минут.

Дрожащими руками поправляю несуществующие складки на юбке. Комок слез в горле мешает дышать. Хочется упасть на колени и разреветься в голос.

Не хочу, не хочу, не хочу!

Телефон вибрирует, а на экране загорается сообщение от Фила: «Пожалуйста».

Исполню просьбу – предам себя. Упущу шанс пролить свет на правду – предам Фила.

– Дорогие гости нашего фестиваля! – раздается из колонок, и мое сердце падает в пятки.

Времени на раздумья больше не осталось.

Ведущая от фестиваля зачитывает вступительную речь, а рядом с ней уже стоит Мари. Ждет, когда микрофон перейдет к ней.

– Вы все ждали этого момента! Впервые после выхода книги Лина Ринг выступает на публике! Вы знаете ее роман «Магический дебют»?

Зрители хлопают и поднимают свои экземпляры бумажной книги. Все же не могу сдержать слабую улыбку. Если бы бабушка сейчас была здесь, она бы гордилась мной.

А еще она всегда уважала силу, смелость и жертвенность. И она бы ни за что не одобрила мое желание сбежать, поджав хвост, когда Фил ждет от меня помощи.

«Все эти люди готовы слушать тебя. Так покажи, что этот дар дан тебе не просто так».

Даже не знаю, чей голос звучит в голове. Мой или бабушкин? Но, когда поднимаюсь на сцену, решение уже принято, и ничто не способно его изменить.

Вокруг рукоплещет огромная толпа. Кажется, сюда стянулись все гости фестиваля. Их голоса эхом отражаются от высокого стеклянного потолка, а аплодисменты заглушают даже мое приветствие.

Даю зрителям время на аплодисменты, кручу в руках микрофон, а сама смотрю лишь на Фила. Он ласково улыбается и кивает.

Колючее осознание – я стала известной ради этого судьбоносного момента – отзывается в груди ужасной болью.

– Дорогие друзья, – собственный голос, десятикратно усиленный колонками, кажется чужим, – рада видеть всех вас здесь. Многие лица мне уже знакомы…

Улыбаюсь Даше и ее подругам, подольше задерживаю взгляд на Богдане. Он выдерживает мой взор и наконец улыбается в ответ.

– Знаю, вы собрались здесь, чтобы послушать о моем творческом пути, узнать, как попасть в издательство, раскрутиться и выжить после скандала с топовым автором.

Зрители смеются. Хорошо. Мне важно, чтобы они были расположены ко мне. Иначе ничего не выйдет.

– Но сегодня мы поговорим кое о чем более важном, нежели книжки и популярность. Однако, прежде чем мы начнем, я попрошу всех вас включить камеры. Снимайте видео, запускайте трансляции. То, что вы увидите сейчас, не покажут по телевизору.

Вот и все. Теперь обратной дороги нет.

По лицам собравшихся вижу, что многие в недоумении. В воздухе повисают невысказанные вопросы, но зрители один за другим делают то, о чем попросила. Даже Фил поднимает телефон и поджимает губы в подобии улыбки.

Дурак. Дурак, который шикарно нарядился на собственную казнь.

– Прямо сейчас моя жизнь в опасности. И жизни некоторых из вас – тоже. Мы привыкли полагаться на закон и правосудие, но не все перед его лицом одинаково равны.

К сцене подходит Богдан и включает портативный проектор. Он кивает мне, и я благодарно улыбаюсь. Значит, он тоже обо всем знает? Вижу, что ведущая от фестиваля и несколько организаторов о чем-то встревоженно переговариваются. Нужно ускоряться.

– Внимание на экран! – объявляет Мари, и мы обе расходимся, чтобы не закрывать полотно, на которое транслируются кадры с мини-камеры.

– Это Станислав Игоревич Дыбенко. Кто-то может знать его как успешного бизнесмена и спонсора, который поддерживает больницы и центры реабилитации. Но на деле…

В этот момент люди на видео достают оружие, их спор становится горячее. Мы специально не вырезали звук, хотя в нем полно грязных словечек, за который нас моментально вышвырнут не только со сцены, но и с фестиваля. Но в звуке – вся суть.

Мы с Мари молчим, позволяя зрителям самим понять, что происходит. Дыбенко спрашивает про вес, дозы и примеси. Производитель ручается за качество товара, ведь «это вам не синтетика».

Фил тоже есть на этом видео. Его лицо, как и лица остальных участников, прекрасно видно. Фил на этих кадрах кажется загнанным, потерянным и неуверенным. Однако когда я оборачиваюсь, то вижу совсем другого парня – смелого и решительного. Это одновременно придает сил и разбивает меня на кусочки.

Я знаю, что зрители в недоумении. Они не понимают, что происходит и зачем я показываю эти кадры, но все равно продолжают снимать. Среди них нахожу Дашу. Она держит телефон высоко поднятым, чтобы ничего не укрылось от объектива.

– Вы задаетесь вопросом, при чем здесь мы с вами?

Тишина становится мне ответом. Рука, сжимающая микрофон, дрожит, но я продолжаю говорить:

– Стас Дыбенко втянул моего близкого человека в свои проблемы и теперь шантажирует моей жизнью. Я прошу у вас помощи – распространите информацию о Дыбенко и его помощниках. – На экране появляется фото, которое Фил сделал на кухне ресторана. То самое, где перечислены все гости Дыбенко. – На моем месте может оказаться кто угодно. Кто угодно может искуситься на «товар», который Дыбенко проталкивает в учебные заведения и на вечеринки. У него много союзников, но вместе мы сильнее!

Первые секунды ничего не происходит. Мне кажется, что это конец. Я никого не смогла убедить, мне не верят. Но стоит мне опустить микрофон, зал взрывается гомоном голосов. Не все из них звучат в мою поддержку, но я вижу, что большинство зрителей – мои новые союзники.

– Позволишь?

Я удивленно смотрю на Богдана, который поднимается на сцену и становится рядом со мной. Он протягивает ладонь, и я в ступоре вкладываю в нее микрофон.

– Всем привет, ребят! – машет рукой он. – Многие из вас наверняка знакомы со мной и моим блогом…

– Что происходит? – шепчу Мари, чуть отступив. – Что он делает?

– Встает на твою сторону.

– Так вот, Лина говорит чистую правду. Я сам стал жертвой этого козла. По собственной тупости, конечно, но это был отвратительный опыт.

Не верю. Богдан прямо со сцены рассказывает о том, что закинулся таблетками Дыбенко?! Мотаю головой, но видение никуда не исчезает. Богдан перед огромной толпой совершенно искренне рассказывает о том, как глупость чуть не стоила ему жизни.

– Это просто таблетки! С одной дозы ничего не будет, – протягивает он наигранным голосом, и я догадываюсь, что Богдан изображает продавца с вечеринки. – Знаете, это был самый омерзительный опыт в моей жизни. И страшно подумать, что он мог стать в ней точкой.

Смотрю на Фила. Он все еще снимает и кивает, поджав губы. Знает, так же, как и я, – в том, что случилось с Богданом, есть наша вина.

– Так что, ребят, нам надо приложить все усилия, чтобы этого Дыбенко как можно скорее закрыли подольше и подальше! Нам – всего пара кликов, но они могут спасти жизни!

– Поддерживаю! – со стороны Мари на сцену заходит Даша.

Мы встречаемся взглядами. Мой – ошарашенный, и ее – полный решимости.

Из зала свистят, но умолкают тут же, едва Даша принимает из рук Богдана микрофон. Настает ее очередь делиться своей историей.

– Мне повезло меньше, чем Богдану, и моя зависимость меня чуть не убила. Да, те слухи про мое лечение – не слухи.

Даша продолжает говорить, а я настороженно кошусь туда, где недавно переговаривались организаторы. Боюсь, что они выгонят нас со сцены, но вдруг понимаю, что они тоже снимают.

По коже пробегают мурашки, когда осознаю, что зрителей стало будто бы больше. И все они направили камеры на сцену. Все они поддерживают нас и сделают все, чтобы помочь.

Дыбенко может купить хоть целую армию, но волна, которую мы сегодня поднимем, снесет каждого продажного бойца.

– Дыбенко и его люди будут пытаться замять правду, но вы теперь все видели и знаете. Позвольте узнать и другим! Вместе мы справимся. Мы заставим злодеев заплатить по счетам!

Зал взрывается аплодисментами. Я вижу вспышки камер и искры улыбок, но сама едва могу стоять на ногах. Рядом со мной аплодируют Мари, Богдан и Даша, а я чувствую себя так, будто меня огрели по голове бревном.

Только и могу, что шарить взглядом по толпе и искать Фила, которого там уже нет.

Глава 25

Он ждет меня на улице. Сколько времени он провел у входа, пока продиралась туда сквозь всех, кто жаждал фото или автограф? Мари пыталась намекнуть собравшимся, что мне сейчас не до подписи книжек. Но как могу оттолкнуть тех, кому доверила собственную жизнь? Ведь, если план прогорит, мне не сносить головы.

Опасность была еще одним моим аргументом, когда пыталась отговорить Фила. Но он железно уверен, что все получится. Теперь вижу – почему.

Новость разносится моментально. Телефон взрывается от уведомлений и отметок, а вокруг только и слышу, что разговоры о Дыбенко. И это лишь начало. Мы не позволим этой волне опасть.

– Мари, мне страшно, – говорю в гардеробе, надевая куртку. – Что, если полиция будет медлить? У Дыбенко везде свои люди…

– Ты привлекла много внимания. Трогать тебя сейчас – слишком опасно, – успокаивает она, но в глаза не смотрит.

– А Фил?

– Я уверена, у него есть план.

Я выхожу из здания, где проходит фестиваль, и у дверей встречаю Фила. Мари, Богдан и Даша не следуют за мной, и мы с Филом остаемся наедине. Настолько, насколько это возможно на оживленной вечерней улице.

– Ты поступила правильно.

Он поправляет мою шапку, а я любуюсь им. Восхищаюсь, как искусным клинком, который вот-вот вонзится в мое сердце.

– Я думала, ты ушел. Совсем. Когда не увидела тебя в зале, решила, что то была наша последняя встреча.

– Не хотел, чтобы тебя видели с «парнем с видео». Но я не оставил бы тебя сейчас одну.

– Но скоро это изменится. Так?

– Ангел…

Тающий снег хлюпает под ногами. Вокруг лужи, грязь и слякоть, и это точное отражение того, что сейчас творится у меня в душе.

Мы заходим в незнакомый двор, и я прошу Фила остановиться. Эмоции больше не хотят сидеть под замком. Пока я стояла под объективами камер, держа в руках микрофон, все казалось лишь сном. Я точно наблюдала за собой со стороны. Не было ощущения реальности, но теперь оно нахлынуло, как цунами.

– Я подставила тебя, – первый всхлип рвет горло. Я так старалась его сдержать! – Теперь до тебя доберутся… Стас или закон. Я подставила тебя. Я!

Он отводит меня к лавке у чужого подъезда, усаживает на нее, а сам опускается на корточки. Гладит мои мокрые щеки, по которым слезы льются теперь уже ручьями.

– Это конец, Фил? Что будет дальше?

– С тобой все будет хорошо.

– А с нами?!

Пока содрогаюсь в рыданиях, Фил что-то делает в телефоне. Размазываю слезы и косметику по лицу. Задыхаюсь от рыданий, но все равно лепечу:

– Они заберут тебя у меня. Заберут…

– Ангел, пожалуйста…

– Стас убьет тебя.

– Нет.

– Если не убьет, то ты сядешь, Фил.

Он молчит, и тишина режет по живому.

– Ты знал, что так будет? Конечно, ты знал. Я ненавижу себя за то, что помогла!

– Ненавидишь? За то, что спасешь десятки или даже сотни жизней? Ты видела, что сейчас творится в интернете?

Мотаю головой и впускаю в дрожащую грудь глубокий вдох. Воздух уже пахнет весной. Раньше я любила это время года. Мне казалось, что весна – это всегда новое начало. Но я не хочу делать шаг в это будущее, если рядом не будет шагать Фил.

– А я вот видел. Пока ждал тебя, видео на некоторых каналах уже набрали сотни тысяч просмотров.

– Как?..

– Какой-то новостной паблик разместил репост, так что дело сделано. Общественность недовольна. Теперь Дыбенко не отвертится.

– А ты?

Он недоуменно наклоняет голову, и я повторяю вопрос:

– А ты, Фил? Что будет с тобой? Если ты поможешь следствию, если дашь показания, наймешь адвоката…

Он прерывает мою истерику всего лишь поцелуем. Его губы нежные и горячие, влажные и соленые от слез. Фил, сидя передо мной на коленях, обнимает меня за талию, а я обвиваю руками его шею. Мы оба дрожим, и дело вовсе не в промозглом мартовском ветре.

Цепляюсь за Фила так же крепко, как за призрачную надежду на счастливый финал. Он же обнимает меня робко и смиренно, будто уже знает – жирная точка в нашей истории совсем близко.

Я отстраняюсь от Фила, когда перед глазами мелькает свет фар. Казалось бы, чего такого? Просто машина въехала во двор. Но сейчас весь мир ощущается как нечто враждебное.

Фил оборачивается и встает, и моя тревога только нарастает. Тоже подскакиваю на ноги и цепляюсь за руку Фила.

Еще не вижу, что за машина едет по двору, но боюсь, что это полицейский автомобиль. Меня даже не особо заботит, что мигалок нет, мне просто страшно.

«Не отнимайте его у меня!» – звенит в голове.

Когда я понимаю, что к нам подъезжает вовсе не полицейская машина, внутри все равно все переворачивается.

Я знаю это авто.

В миг, когда окно у водительского места опускается, я леденею изнутри. Секунда ступора, а затем все мешается в кровавую палитру.

– Нет! – вырывается чужой отчаянный крик.

Фил отталкивает меня в тающий снег, а сам бросается вперед в то же мгновение, когда звучит оглушающий хлопок. От этого звука звенит в ушах. Перед глазами – неразбериха из снега и грязи.

На то, чтобы выбраться из сугроба, у меня уходит не больше нескольких секунд, но они оказываются роковыми. Фил лежит на земле в луже собственной крови.

От крика саднит в горле. Я не могу вдохнуть.

Падаю на колени перед ним и, заливая Фила слезами, расстегиваю его куртку.

– Помогите! – слышу знакомый голос. – Человека ранили!

Мне кажется, что это галлюцинация. Откуда здесь может быть Богдан? И Мари?..

Но вот ребята помогают мне освободить грудь Фила от одежды и вместе зажимают пульсирующую рану. К счастью, Дыбенко попал только в плечо. Я не сомневаюсь, что это был именно он. Я узнала его машину и за опустившимся окном в свете приборной панели разглядела искривленное злостью лицо.

– Я вызвала «Скорую», – вместе со звуком быстрых шагов к нам приближается и голос Даши.

Почему они все здесь?

Язык будто онемел. Мысли тоже постепенно атрофируются. Рассудок застилает алая пелена, в ней же тонут мои руки. Кровь не останавливается.

Фил стонет, кричит от боли, но даже в таком состоянии отыскивает в себе силы найти мою руку и сжать.

– Все будет хорошо, – хрипит он, но я не верю, даже когда слышу звук сирены.

– «Скорая»? Уже? – голос Даши.

– Нет, – взвинченно ходит туда-сюда Мари. – Полиция.

Руки крупно дрожат. Вою от внутренней боли и нависаю над Филом, будто смогу спрятать его ото всех.

– Они хотят забрать его? Сейчас?! Нет!

– Ангелина, успокойся, – просит Богдан, но сам едва ли в сознании от вида крови. – Они приехали за Дыбенко.

Ничего не спрашиваю. Тяжело дышу и сильнее зажимаю рану.

Что происходит…

– Фил попросил нас следить за вами, – мягко говорит Мари. – Он знал, что Дыбенко придет за тобой после того, что ты сделала.

– Он сказал, мы должны продолжать стримы, – кивает Богдан. – Потому что это – тоже доказательства.

– Я вызвала полицию сразу, как заметила дорогую тачку, – делится Даша, – а когда услышала выстрел – «Скорую».

Фил смеется сквозь боль и смотрит на меня снизу вверх.

– Мы победили, – едва слышно выдавливает он.

Весь в крови, но в глазах – неподдельное счастье.

Дурак. Какой же он дурак!

«Скорая помощь» приезжает довольно быстро. В машину забирают и меня, и Фила. Врачи суетятся вокруг него, останавливая кровь. Мне же дают успокоительное и осматривают. Ни царапинки.

Всю дорогу я держу Фила за руку и не хочу ее отпускать, даже когда нас доставляют в больницу. Я знаю, что если им удастся сейчас нас разлучить, то вместе нам уже не быть никогда.

Однако двое медбратьев оказываются сильнее хрупкой и напуганной девчонки.

– Фил!!! – кричу я охрипшим голосом.

Замечаю, как он едва приподнимается на каталке, на которой его увозят в хирургическое отделение.

– Фил! Я люблю тебя!

Я не слышу, как он произносит эти слова в ответ, но читаю их на пересохших губах: «Я тоже люблю тебя, Ангел».

Медбратья чувствуют, что мое сопротивление ослабло. Они отпускают меня, и я падаю на колени посреди опустевшего коридора.

В груди пусто. Мое сердце осталось с Филом.

Глава 26

Ночь после фестиваля я провожу в больнице, а утром пытаюсь найти Фила, но меня к нему не пускают. Медсестры выпроваживают из отделения уже на входе, но я успеваю заметить, что у одной из палат собрались люди в полицейской форме… и с оружием.

Паника снова захлестывает, меня вновь поят успокоительными, и я засыпаю на кушетке в каком-то полупустом кабинете. А когда просыпаюсь, рядом уже сидят Мари и родители. Они знают, что случилось, и больше меня одну никуда не пускают.

Мы какое-то время обнимаемся, ничего не говоря. Я плачу, уткнувшись в мамино плечо. Папа успокаивающе гладит меня по дрожащей спине.

– Теперь все будет хорошо, милая.

Стоит ли говорить, что я знаю – это ложь?

Выйдя из больницы, мы все вместе садимся в такси. Родители хотят отвезти меня домой, но последние несколько месяцев у меня их два. Я должна заехать в квартиру Фила, чтобы хотя бы забрать вещи и Пломбира. Бедный, он сидит один взаперти со вчерашнего дня. Нельзя так его оставлять!

– Опасно туда возвращаться! – противится мама, но аргумент с собакой становится решающим.

Мы все-таки едем к дому, в котором в последний раз в своей жизни была по-настоящему счастлива.

Идти по подъезду и знать, что, скорее всего, сюда больше никогда не вернусь, тяжело. Ловить тени воспоминаний и понимать – это конец – невыносимо. Внутри меня будто работают крохотные, но смертельно острые лезвия, и крошат органы на куски.

Мари видит, как мне тяжело, и берет меня за руку. Родители идут сзади, и иногда, когда чуть оборачиваюсь, я замечаю, как они оглядывают здесь все. Знаю, о чем они думают. И в этом хлеву жила наша дочь?

Наверху хлопает дверь, слышится лай. Я мгновенно узнаю Пломбира и собираюсь кометой сорваться с места, но папа останавливает меня, схватив за плечо.

– Лучше уйдем, – просит он тихо. – Вдруг это те люди?

Но вот раздается лязг связки ключей и потявкивание. Плохие люди бы не стали запирать после себя квартиру, не стали бы выводить Пломбира.

Я вырываюсь и поднимаюсь на пролет выше, где сталкиваюсь с женщиной средних лет в темном тренче. На руках она пытается удержать непоседливого Пломбира, но тот изворачивается, чтобы метнуться ко мне. Встает на задние лапы, радостно виляет хвостом и лижет мои руки.

– Здравствуйте, – улыбается незнакомка. – Вы, наверное, Ангелина? Как раз собиралась вам звонить.

Молчу, но глаз не опускаю.

– Я ваш адвокат, Юлия Артемовна. – Она протягивает мне руку, а я отшатываюсь на ступень вниз.

– Я вас не нанимала. И что вы делали у меня дома?

Папа пытается увести меня, мама семенит рядом, а Мари хочет подхватить на руки Пломбира, но тот не слушается подругу, которую видит впервые.

– Меня для вас нанял Филипп Рехтин. Сегодня утром я посещала его в хирургическом отделении, где получила доверенность на продажу квартиры.

Она указывает на нашу с Филом дверь, и мне становится дурно. Юлия читает мое недоверие и, чтобы хоть как-то доказать свои слова, подает стопку листов.

– Посмотрите. Это доверенности и документы на продажу.

Без сомнений, это почерк Фила. Тот самый, каким он прошлым летом вывел «Ангел» на моем кофейном стакане.

Почерк, с которого все началось. Какая ирония – им же все и кончится.

– С каких пор адвокаты занимаются продажей? Учтите, мне нечем вам платить ни за вашу работу, ни за эти дополнительные услуги.

– Ангелина, вам не нужно ничего оплачивать. На это пойдут все деньги с продажи квартиры.

– Чего?! – взвизгивает Мари и выхватывает стопку бумаг. – Сколько же стоят ваши услуги?

Я забываю, как разговаривать. Мне кажется, язык распух, как при анафилактическом шоке. Неповоротливый, чужой, он отказывается шевелиться, пока в голове складывается пугающий пазл.

– Это смешная цена! – возмущается Мари. – Кто в здравом уме продаст квартиру по стоимости коробки из-под фена?!

– Тот, кому срочно нужны деньги, – спокойно поясняет Юлия. – Сумма действительно смешная. Зато покупатели уже есть, они ушли за пару минут до вашего прихода. Сделка назначена на сегодня.

Забираю у Мари документы и нахожу в них подтверждение каждому слову Юлии. И почти на каждой странице – подпись Фила.

Что же ты наделал… Почему не нанял адвоката себе?!

– Я отказываюсь от ваших услуг, пока не поговорю с Филом сама.

– Ваше право. – Юлия пожимает плечами и подает мне визитку. – До скорой встречи, Ангелина Данииловна.

* * *

Дело движется быстрее, чем я могла предположить. И так же быстро я из молодой девушки превращаюсь в безжизненную куклу. С виду все та же Ангелина, но взгляд стал тусклым, и тело будто износилось. Такой, как прежде, мне уже не быть никогда.

Все, чем могу заниматься, – это листать ленту и смотреть, сколько еще людей встало на нашу сторону. Огласка получилась нешуточная, особенно после того, как Богдан и Даша выложили ролики, где Дыбенко стреляет в меня… но попадает в Фила. Энтузиасты по единственному кадру с номером машины вычислили все о ее владельце, что стало очередным доказательством вины Дыбенко.

В нашу поддержку выступили многие медийные личности. Писатели, блогеры, артисты, фотографы, дизайнеры… Я давно подписана на Диану Фогель, но в жизни бы не подумала, что она станет моей союзницей. Ее репосты всегда приносят кучу просмотров и раздувают костер надежды. Меня поддерживает даже Алекс Шторм.

Дыбенко не соскочит.

Мне помогают даже одногруппники и преподаватели, до которых быстро доносятся новости о моей двойной жизни. Однако на время я бросаю учебу, потому что появляться на парах не дают ни разбитое состояние, ни допросы и судебные разбирательства, на которые хожу чуть ли не каждый день. Вместе со мной на них всегда присутствует Юлия.

После нашей первой встречи вечером с незнакомого номера мне позвонил Фил.

– Верь Юлии, она хороший адвокат, – вместо приветствия сразу сказал он, а у меня слезы навернулись на глаза.

– Фил, ты в порядке? Где ты, я приду! Чей это номер? Зачем продал квартиру? Почему ты нанял адвоката мне, а не себе?

Но в трубке уже звучали короткие гудки, а когда я перезвонила, ответила Юлия. Она сказала, что Фил все еще в больнице под надзором полицейских, которые отобрали у него телефон.

Злость во мне мешается с отчаянием.

На первую же встречу со служителями закона мы с Юлией идем вместе, хоть я и думаю, что все это может быть подставой. Однако эти сомнения рассеиваются, когда Юлия из миловидной женщины превращается в настоящего рыцаря с Уголовным кодексом вместо копья.

Она защищает меня от всех каверзных вопросов и нападок. Доказывает отсутствие моей вины, которую старательно пытаются притянуть за уши.

– Она знала, что Рехтин курьер!

– Она писала заявления, которые вы проигнорировали.

– Она сама может быть пособницей Станислава!

– Она сдала его с потрохами, рискуя собственной безопасностью.

Звучит много, ужасно много, вещей, в которых я не разбираюсь. Кажется, что любой закон имеет двойное дно. Я бы в жизни не справилась одна, ведь за случайное необдуманное слово можно сойти за пособницу. Но за меня в основном говорит Юлия. Она берет эту роль и на судебных заседаниях, ведь именно там мне труднее всего держать себя в руках.

Мне плевать на Дыбенко, который, сидя за решеткой в зале суда, все еще пытается выглядеть непричастным. Плевать на его соучастников, которые тоже появляются перед судьей. Всех их приговаривают на серьезные сроки, но радоваться этому сполна не получается.

Ведь на одном из заседаний, в конце концов, за решеткой оказывается и Фил.

Нам не дают поговорить до начала заседания, не подпустят меня к нему и после процесса. Я знаю это, а потому впиваюсь взглядом в Фила, когда его заводят в зал и сажают в тесную каморку, окруженную решеткой.

Несправедливо, что он сидит там же, где был Дыбенко. Парень, которого против воли втянули в этот ад, не должен платить так же дорого, как настоящий убийца и злодей.

Фил сильно осунулся. Руку придерживает специальная шина, из-под одежды выглядывают бинты. Только из-за раненой руки на него не надели наручники.

Все заседание я беззвучно роняю слезы, а Фил улыбается мне, когда наши взгляды встречаются.

Все решено. У Фила нет союзников, нет адвоката. Зато есть обвинение за неоднократный сбыт наркотиков в сговоре и воровство. И пусть он говорит честно и признает вину, его это не спасает.

Судебный приговор для Фила размазывает меня по скамье. Мне хочется отобрать у кого-то из полицейских в зале пистолет и пустить пулю себе в висок, лишь бы не мучиться.

Двадцать лет – невыносимо суровое наказание для парня, который пытался спасти не только себя.

* * *

Я дожидаюсь Фила на улице у здания суда. Не могу даже мысленно признаться, что это не встреча, а прощание.

Стою, прикусив губу и обхватив себя руками. Переминаюсь с ноги на ногу и пытаюсь не заплакать. На улице стоит до омерзения хорошая погода. На небе ни облачка, а весеннее солнце припекает так, что в этой куртке уже жарковато. Звонко поют птицы, и их тени отражаются в лужах тающего снега.

– Гель, пойдем.

Мари ждала меня у выхода все время, что шло заседание. Она не задает ни одного вопроса. Услышала, чем закончилось дело, от других или прочитала прискорбную правду на моем безжизненном лице?

Подруга пытается взять меня за руку, чтобы увести, но в этот момент двери открываются, и наружу под конвоем выходит Фил. Он моментально находит взглядом меня и строго качает головой: «Не подходи». О том же просит и Мари.

Но мое отчаяние сильнее доводов рассудка.

Бросаюсь к нему, окруженному тройкой снаряженных солдат. Мужчины в форме не подпускают, а один из них мягко говорит:

– Нельзя.

Вот и все.

– Фил! Фил!!!

Его заводят в автозак и запирают двери. Я до последнего держу взгляд Фила и бегу за машиной, когда она начинает отъезжать.

– Стой! Стой, Геля!

Мари ловит меня в охапку, и мы обе падаем в липкий грязный снег. На наших куртках он почти сразу тает, оставляя серые разводы.

– Я не верю, что это наше прощание, – глядя бело-синей машине вслед, в слезах говорю я.

Мари сочувственно смотрит на меня, но молчит. Даже из снега не встает, а просто притягивает к себе и обнимает.

– У вас есть шанс проститься, – слышится знакомый голос.

Я вскидываю голову, оборачиваюсь и вижу Юлию. Она совсем невесело улыбается и подсказывает:

– Рана Филиппа зажила еще не до конца. Ему положено долечивание.

– Хотите сказать, его повезли обратно в больницу? – Голос подрагивает, будто кто-то неуверенно дергает гитарные струны.

Юлия слабо кивает. Я отряхиваюсь от снега и собираюсь бежать к ближайшей остановке, но меня останавливает ее голос:

– Ангелина, его палата на первом этаже, на углу северного крыла. Если обойдешь здание больницы, вы сможете поговорить.

– Спасибо! – срываясь на бег, кричу я, а вслед мне летит:

– Только под крышей не стой! Снег ведь сойти может!

Я бегу напролом, наступая в лужи и поднимая такой плеск, что даже прохожие расступаются. Слышу, как за мной пытается поспеть Мари, но ни капли не сбавляю шаг.

Весь окружающий мир кажется большим размытым пятном. Он продолжает жить и кипеть, но я в нем себя чувствую неполноценной и чужой. Меня пережевали и выплюнули, но какой-то важный кусочек все равно теперь утерян.

Мы садимся в первый же автобус и встаем в конце салона. Я смотрю в пол, а Мари в окно. Следит, чтобы мы не проехали нужную остановку.

– Мне жаль, что так вышло, – вздыхает она, когда молчание становится нестерпимым. – Знаю, что мои утешения тебе не нужны. Но просто помни, что я всегда рядом.

– Это не конец, – упрямлюсь я, мотая головой. – Мы с Филом что-нибудь придумаем. Мы справимся. Я буду ждать, навещать его…

– Геля, – в сочувственном тоне – целая горсть мышьяка, который убивает последнюю толику самообладания.

Всего лишь мое имя, но в него Мари вложила все бессилие и безнадежность, которыми теперь пропитана реальность. Я бы расплакалась прямо сейчас, но автобус доезжает до нашей остановки. Я снова бегу, не обращая внимания на слякоть, горящие легкие и слезы, от которых блестит лицо.

Как советовала Юлия, обхожу больницу и иду к северному крылу. Окно заперто, а снаружи – решетка.

– Никого? – Мари привстает на цыпочки, и я следую ее примеру.

Подпрыгиваю, чтобы лучше видеть, и вдруг замечаю чью-то тень. Остолбенело смотрю на мужчину, что подходит к окну с той стороны. Я его знаю, уже видела в конвое Фила. Высокий, в камуфляжной форме, а на поясе висит черная дубинка.

Филу ведь ничего не будет за то, что я пришла сюда?

Пара ударов сердца, и окно открывается. Коленки подгибаются, когда за решеткой появляется Фил.

– Говорите, – слышу басистый голос. – Только недолго, и наружу не высовывайся.

– Понял, – не отводя от меня глаз, кивает Фил. Затем его интонация теплеет, а на губах появляется болезненная улыбка. Он будто выпил яд, убийственный, но безумно сладкий. – Теперь ты в безопасности, Ангел. Дыбенко и все его помощники пойманы.

– Ты счастлив?

Он прикрывает глаза и чуть запрокидывает голову. Я так делаю, когда пытаюсь сдержать слезы.

– И да, и нет.

Краем глаза замечаю, что Мари отошла в сторонку. Так, чтобы все еще видеть меня, но не мешать разговору.

– Зачем ты продал квартиру?

– Чтобы оплатить твоего адвоката. Другого шанса найти деньги у меня не было.

– Почему мне? Почему ты не помог себе? Ты мог хотя бы разделить сумму!

– За меньшие деньги Юлия бы не взялась тебя защищать, а за большие я бы не продал квартиру так быстро. Ты оказалась втянута в разборки с Дыбенко по моей вине. Мне же отвечать за твою безопасность.

– Даже ценой своей жизни? – спрашиваю с надрывом, хотя уже знаю ответ. Тот звучит тоскливым изгибом губ и коротким «да».

Расшатанные нервы подталкивают в спину. Я подаюсь к окну, но Фил отстраняется. Он не позволит себя коснуться, чтобы охранники не решили, будто я что-то передаю. Комок досады саднит в горле, и я замираю под подоконником, так и не подняв рук.

– Я буду навещать тебя так часто, как это возможно.

– Меня перевезут в другой город.

– Я буду приезжать.

– Не стоит, Ангел.

– Я буду ждать тебя!

– Не смей, – звучит ледяным приказом, и я вздрагиваю.

Как взгляд человека одновременно может быть таким любящим, но отталкивающе холодным?

Между нами на незримой струне раскачиваются любовь и нежность, страх и отчаяние. Я знаю, что струна скоро лопнет, но все равно тянусь за Филом, а он, видя это, бьет наотмашь жесткими словами:

– Не ходи ко мне. Не жди меня. Просто забудь.

– Что ты такое говоришь?

Голос срывается, я начинаю заикаться. Мари обеспокоенно оборачивается, но я жестом показываю, что все в порядке. Она неуверенно кивает и остается на месте.

– Ангелина, меня закроют на двадцать лет. Тебе самой сейчас меньше! Неужели не понимаешь, что такой срок – это маленькая жизнь?

– Чего ты боишься, Фил? Что я разлюблю тебя за это время?

– Как раз таки я боюсь того, что не отпустишь. Замкнешься, зациклишься и потратишь львиную долю жизни на ожидание, которое никогда не окупит страданий.

– Не говори так…

– Кем я буду через двадцать лет? Мне будет за сорок. У меня ни образования, ни жилья. Ничего! Только судимость по тяжелой статье. Я стану для тебя обузой.

– Ты ошибаешься.

– Подумай. Ты ведь окончишь университет, устроишься на перспективную работу, продолжишь писать. У тебя будет карьера, популярность и, надеюсь, семья.

– Прекрати, Фил! Ты ведь знаешь, что я люблю только тебя!

Он молчит. Полубоком садится на подоконник и прижимается затылком к оконной выемке. Каждое слово он вырывает из себя на живую. Как бы я хотела заткнуть его поцелуем! Но все, что могу, это топтаться под больничным окном, ловить на себе взгляды охранников и Мари и чувствовать, как изнутри покрываюсь трещинами.

– Помнишь, ты клялась мне?

О-о-о, нет. Он уже припоминал мне эту клятву, и кончилось все просто отвратительно. Что еще он выдавит из того разговора, что случился в танце в свете цветомузыки?

– Ты обещала – если выбор встанет между мной и тобой, ты безоговорочно выберешь себя. Что же, Ангел, время пришло. Отпусти меня.

Качаю головой, как сломанная игрушка на пружинах.

– Нет. Нет, нет, – бормочу под нос.

Хочу закрыть уши руками и убежать. Вернусь завтра, когда Фил осознает, каких глупостей наговорил.

– Помнишь тот балет? – Его голос звучит спокойно и ровно, но я знаю, что внутри Фила рвет такая же буря, что уничтожает меня. – Помнишь, что я сказал про балерину, которая бросилась в огонь за солдатиком?

– Ты сказал, что она глупая. Но ты солгал.

Поднимаю заплаканные глаза и чеканю:

– Иначе почему сам поступил так, как она? Почему отдал мне все, ничего не оставив себе?

Я люблю и ненавижу его карие глаза. Люблю, потому что читаю в них ответное признание. Ненавижу, потому что Фил не может произнести его вслух. Он отталкивает меня уже сейчас, отрезая от себя по кусочку.

– Ты подарила мне лучшие моменты жизни, но нам пора прощаться.

– Нет…

– Отпусти меня и будь счастлива, Ангел.

– Фил! Пожалуйста!

Но он спрыгивает с подоконника и вдруг кричит в сторону коридора:

– Под окном посторонние! Они пытаются разбить стекло!

Все мои надежды разом опадают, точно по ним прошлись косой. Один взмах – пара слов – и внутри остается выжженная пустота.

Фил оборачивается в последний раз и исчезает за спиной охранника, который закрывает окно. Однако даже так слышно, какая суета поднимается в отделении.

– Быстрее. – Мари хватает меня и тащит от больницы тем же путем, которым мы пришли. – Валим отсюда, пока проблем не огребли!

Мы сбегаем, но я обещаю себе, что вернусь завтра. Нам нужно нормально поговорить. Я верну ему свою клятву и дам новую – я дождусь его.

Однако на следующий день, сколько ни стучу в закрытое окно, мне никто не открывает. За ним ничего не видно – не хватает роста, чтобы заглянуть в палату. Тогда иду внутрь и захожу в отделение. Медсестра пытается меня выпроводить, но я так просто не сдаюсь.

– Мне нужно поговорить с Филиппом Рехтиным. Он лежит у вас здесь.

– Девушка, – вздыхает немолодая женщина в хирургической форме. – Никакого Филиппа здесь нет.

– Есть! Он с конвоем…

– Который сегодня утром его увел. Филиппа выписали.

В этот миг мне кажется, что мое сердце обратилось в бумажный лист, а кто-то взял и скомкал его, хорошенько смяв.

– Но ведь он оставил что-то для меня? – запинаясь, спрашиваю я. Тороплюсь, ведь медсестра уже норовит сбежать на пост. – Я Ангелина Кольцова. Может, он написал номер телефона, на который могу позвонить? Или что-нибудь еще?

– Ничего, девушка.

– Нет записки? Но, может, он что-то просил передать на словах?

– Ничего. Простите.

Бросив последний сочувственный взгляд, медсестра уходит. А я так и стою у входа в отделение, где след Фила для меня навсегда обрывается.

И я чувствую, что трещины во мне стали толще и всего за секунду превратили мою душу в ничто.

От меня, от нас с Филом, от нашей истории теперь остались только осколки.

Эпилог

20 лет спустя

Она сидит в окружении цветов, улыбок и вспышек камер. Красивая зрелая женщина, на которую направлен каждый взгляд в заполненном лектории. Несмотря на распахнутые окна, в которые задувает прохладный ветер, в зале душновато. Однако она выглядит безупречно.

Голубое платье чуть ниже колен оттеняет глаза. Светлые волосы уложены в простую, но эффектную прическу. На губах играет легкая, почти неуловимая улыбка – подарок гостям, которые в этот мартовский вечер пришли на презентацию новой книги Лины Ринг.

– Лина, – ведущая, которая сидит рядом с писательницей на обтянутом бархатом диване, подается чуть вперед, – скажите, пожалуйста, сложно ли было писать эту книгу? Сюжет кажется очень мрачным, даже трагичным. Не тяжело ли было носить его в себе?

Ведущая протягивает писательнице микрофон и, как и все в аудитории, замирает в ожидании ответа. Они смотрят на нее с восхищением и обожанием, а она держится непринужденно и легко. К ее свету хочется тянуться, но вряд ли кто-то сумеет его по-настоящему коснуться. Так, мазнет рукой по водной глади, где отражается луна, но до настоящего лика небесного светила никогда не дотронется.

– Моя новая книга посвящена девушке, которая живет в мире, где истинная любовь скрепляет сердца единой судьбой. Даже смерть не может разлучить возлюбленных, ведь когда умирает один, второй затухает вместе с ним. Героиня же по воле злого рока выживает, когда гибнет ее возлюбленный.

Она опускает глаза. Призрак улыбки развеивается.

Зал, затаив дыхание, ждет продолжения рассказа.

– Эта девушка не привыкла жить одна. Всегда она была со своим возлюбленным и видела, как живут другие пары. Вместе, рука об руку. Но когда чья-то ошибка оставляет ее в живых, героиня не понимает, что с этой жизнью делать. Она не может покончить с собой, ведь тогда она лишится права попасть в загробный мир, где встретит своего любимого. Но и жизнь в одиночестве – страшнее ада.

Она замолкает на пару секунд, и каждый в эти мгновения гадает – откуда в молодой женщине столько боли, которую она выливает на страницы?

Но вот срабатывает очередная вспышка, и она будто вымывает всю тоску из облика Лины. Она снова улыбается, но в голубых глазах – ни искорки.

– Это действительно тяжелое произведение, но я не считаю его трагичным. Оно о принятии своей боли, о смирении и о поиске смысла жизни в моменты, когда кажется, что и жить-то больше незачем.

– Выходит, ваша героиня все-таки смиряется с утратой и находит новые причины радоваться жизни? Она становится счастливой?

Лина загадочно склоняет голову и наигранно пожимает плечами:

– Может быть. Узнаете, если прочтете.

Звучит еще несколько вопросов, после которых зал рукоплещет. Зрители поднимаются с мест, чтобы встать в очередь за автографом, но всех их на пути к Лине опережает девочка лет девяти. Она выбегает на сцену с огромным букетом лилий и обнимает расплывшуюся в улыбке звезду.

У нее такие же светлые волосы и голубые глаза, но в чертах лица девочка на мать совсем не похожа. У нее узкие губы и подбородок и широкий лоб, вокруг которого локоны вьются легкими кудряшками. Совсем не как у Лины.

Но вот на сцену поднимается мужчина, и все становится ясно как день. В девочке читаются его черты.

Мужчина обнимает Лину и дочь. Во вспышке камеры блестит кольцо на безымянном пальце. И в этой же вспышке ей чудится, что из зала выскользнула чья-то тень.

Она смотрит на выход, как зачарованная. Читатели обступают со всех сторон, отрезая от той части зала, где исчез один из зрителей. Он стоял в последнем ряду, у самой стены.

– Подпишите, пожалуйста! Лина! Лина!

– Минутку, пожалуйста, – глядя на темный квадрат дверного проема, говорит она и торопливо пускается к выходу.

– Дорогая, ты куда?

Но она уже бежит к выходу, стуча высокими каблуками. Вылетает в коридор, пускается на улицу, наплевав, что куртка где-то в гардеробе.

Это ведь не призрак? Не может быть…

На улице слишком холодно для мартовского вечера. Идет снег, а на лужах в свете фонарей и машинных фар блестит лед. Кожу покрывают колючие мурашки, но она и не думает возвращаться. Наугад бросается вверх по улице, пытаясь догнать… кого?

Люди косятся на нее с изумлением, иногда откровенно выкрикивают:

– Дубак же! Куда в платье?

А она все бежит, охотясь на тень, которая наконец появляется среди десятков чужих силуэтов.

Сердце ёкает, с силой ударяясь о ребра. Старая, но незабытая боль растекается из груди по всему телу и вырывается наружу с криком:

– Филипп!

Он не оборачивается, а капюшон скрывает его лицо. Но она не может ошибиться. Это он! Он!

– Фил! – снова зовет она и захлебывается всхлипом.

Он оборачивается, одним взглядом вышибая душу из тела. В его карих глазах все та же любовь, что и двадцать лет назад, но теперь она обрела другой оттенок – смирение. Однако даже сейчас Ангелина не читает в нем то, что однажды не сумела сказать сама: «Я тебя отпускаю».

Она стряхивает с себя оцепенение и вновь рвется ему навстречу. Поток людей, как назло, становится плотнее. Она не может пробиться сразу, но замечает, как Фил сворачивает за угол.

«За ним! Быстрее!» – пульсирует в висках.

И вот она заходит в тот же проулок, но там уже никого нет. И даже следы на снегу путаются с сотнями таких же.

Он снова исчез. И в этот раз, она не сомневалась, навсегда.

– Мама! Что случилось?

Теплая куртка, пахнущая мужским парфюмом, опускается на плечи прежде, чем Ангелина оборачивается. Она еще несколько секунд смотрит перед собой, в глубине души надеясь, что сейчас он выступит из тени и шагнет ей навстречу. Но ничего не меняется.

– Все в порядке, – улыбается она, даже не замечая, что по щеке катится слеза. – Просто мне показалось, что я увидела кое-кого.

– Но тут никого нет, – тоненько отвечает девочка.

Мужчина гладит дочку по голове, берет жену за руку и шутит:

– Это был призрак, Катенька.

– Призрак? Может, это был наш песик Пломбир?

Это – еще одно напоминание. Еще один осколок, который проворачивают в сердце.

Но она не может плакать. Не при родных, которых так любит. Не по парню, которому клялась отпустить.

– Знаешь, а ведь я помню его еще щенком, – дрогнувшим голосом говорит она и бросает последний взгляд в проулок. Никого.

– Правда? Он был таким же пушистым и беленьким, как Ваниль и Эскимо?

– О, еще как!

Они уходят, все вместе держась за руки. Ангелина улыбается, но губы дрожат.

Ее сердце так и не вернулось домой.

Конец

Content

Таня Свон
Осколки нашей истории

Плейлист

Пролог

Глава 1 Ноябрь

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9 Декабрь

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19 Январь

Глава 20

Глава 21

Глава 22 Февраль

Глава 23

Глава 24 Март

Глава 25

Глава 26

Эпилог 20 лет спустя