Генри Дэвид Торо

Уолден, или Жизнь в лесу

Намерение мое – отнюдь не написать оду хандре,

а побахвалиться так же охотно,

как вскакивающий утром на насест петух,

хотя бы для того,

чтобы пробудить соседей.

Henry David Thoreau

Walden, or Life in the Woods

* * *

© Крузе М., перевод на русский язык, 2023

© Шигапов А., литературный редактор, 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Предисловие

Спустя полтора века после первой публикации книга «Уолден» стала настоящим символом природозащитного, антирыночного и антигосударственного мировоззрения, под девизом «Назад, к природе». А сам Генри Торо такой пылкий оппозиционер, образцовый сумасброд и святой отшельник, что его творение рискует превратиться в Библию – столь же почитаемую всеми, сколь и не читаемую. Лучшие образцы американской классической литературы, в изобилии появившейся в середине девятнадцатого века – «Алая буква» Готорна (1850 г.), «Моби Дик» Мелвилла (1851 г.) и «Листья травы» Уитмана (1855 г.), – стали наиважнейшим «удобрением почвы» к современному американскому самосознанию. К ним можно добавить потрясший всю страну бестселлер «Хижина дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу (1852 г.) и множество эссе Эмерсона. «Уолден» в этом смысле внес наибольший вклад. В нашу эпоху информационного стресса, оглушающей пустоты и заполонивших все электронных игр, среди удрученных, во всем сомневающихся, лишенных работы людей, до сих пор сохраняется мечта: построить домик в лесу, и тем самым преобразовать, упростить и очистить свою жизнь. Говоря звучными словами Торо, «бороться только с существенными жизненными обстоятельствами». Благодаря этому и процветает так называемая индустрия отдыха. Растут продажи автодомов, а выходные люди проводят в загородных домах, построенных в северных лесах или западных горах, где почти нет промышленности и торговли. «Упрощай, упрощай», – советует «Уолден», и мы пытаемся, пытаемся. Несмотря на то, что в двадцать первом веке стремление к деревенской природной простоте сопряжено с дороговизной и транспортными хлопотами.

Торо, несомненно, одобрил бы современные попытки осмыслить его взгляды и последовать примеру. «Уолден» нацелен на преобразование, а спорная цель писателя придает этой книге энергию и напор, как-то затерявшиеся в многословии второго сочинения, увидевшего свет при короткой жизни автора – «Неделя на реках Конкорд и Мерримак» (1849 г).

Как и «Неделя», «Уолден» пестрит воспоминаниями. Он стал плодом постоянного переосмысливания и детализации семи известных черновиков. Торо защищает свое странное затворничество, заявляя с самого начала о себе энергичным и шутливым тоном:

«Я бы не стал посвящать читателей во все подробности своей жизни, если бы не настойчивые расспросы земляков, интересующихся моим бытием. Кто-то счел бы их неуместными, но мне они таковыми не казались, а учитывая обстоятельства, они более чем естественны и актуальны».

Далее описаны обстоятельства, неудовлетворенность повседневностью и мелочными заботами, царившими в окружающем его обществе, а также главное желание – «жить осмысленно, бороться только с существенными жизненными обстоятельствами и осознавать, смог ли я усвоить жизненные уроки. Чтобы не обнаружить в смертный час, что и не жил вовсе». Впрочем, он невольно умалчивает о весьма практичном побуждающем мотиве: желании стать писателем. И, как у многих коллег, нужде в уединенности, тишине и «просторе», где мог бы бродить его разум.

Весной 1845 года Торо построил однокомнатный домик на землях своего наставника Эмерсона, более чем в миле к югу от городка Конкорд, и переехал в него 4 июля, провозгласив собственную независимость. В последующие два года он закончил набросок «Недели на реках Конкорд и Мерримак», позже дополненный. В основу лег сплав на каноэ, совершенный вместе с братом Джоном в 1838 году. Там же написаны первый черновик «Уолдена» и длинное эссе, посвященное Томасу Карлайлу, часть из которого прочитана как лекция в лицее Конкорда в 1846 г.

В июле того же года он отказался платить накопившийся долг по городскому подушному налогу на том основании, что правительство оправдывает и защищает рабство. В результате провел одну ночь в тюрьме, что стало основой знаменитого эссе «Гражданское неповиновение». Чуть позже он впервые поехал в штат Мэн и написал большую часть эссе «Ктаадн».

Торо было двадцать семь лет, когда он поселился в домике у Уолденского пруда. Будущий писатель окончил Гарвард девятнадцатым в рейтинге, пробовал преподавать, помогал своему отцу на семейной карандашной фабрике и подрабатывал у местных жителей за один доллар в день. Два года жил с Эмерсонами в качестве разнорабочего и садовника. Далее покинул Лонг-Айленд, где непродолжительное время давал уроки и изучал литературный рынок. Несмотря на поддержку Эмерсона, несколько стихотворений, опубликованных в ежеквартальном журнале трансценденталистов The Dial, не были замечены. По существу, знаменитым литератором Торо стал лишь после окончания лесной эпопеи 1847 года.

Его внешний вид резко выделялся, и не раз упоминался в мемуарах. Придирчивый, но миролюбиво настроенный Готорн, временами живший в Конкорде, в 1842 году описал Торо так: «Молодой человек, в котором все еще сохраняется слишком много дикой первозданной природы… Он страшен, как смертный грех, – длинноносый, с капризным ртом и с неотесанными, какими-то деревенскими, хотя и вежливыми, манерами… Кажется, что он ведет индейскую жизнь среди цивилизованных людей. Под „индейской жизнью“ я имею в виду отсутствие всяких систематических усилий в добывании средств на жизнь».

Джеймс Кендалл Хосмер вспоминал, как повзрослевший Торо «…стоял в дверях, а его волосы выглядели так, словно причесались сосновой шишкой. Рассеянный взгляд серых глаз, затуманенных глубокими раздумьями о чем-то далеком, выдающийся нос и растрепанная одежда со следами прогулок по лесам и болотам». Его ученик из Нью-Бедфорда, Дэниэль Рикетсон, по словам биографа Уолтера Хардинга, вспоминал «мягкость, доброту и ум синих глаз Торо» и отмечал, что «хотя его руки были длинными, ноги короткими, кисти и ступни крупными, а плечи заметно покатыми, во время ходьбы он отличался силой и энергичностью». Голос его гремел, даже к концу тирады, когда утихал из-за туберкулеза.

Последним путешествием писателя стала отчаянная поездка в Миннесоту, ради якобы целительных свойств ее сухого климата. Как вспоминал пастор унитарианской церкви Роберт Кольер, к которому он заглянул в Чикаго, «слова его были столь же явственными и приятными для слуха, как голос великого певца… Он то и дело на мгновение останавливался, подбирая нужное слово. Или с душераздирающим терпением делал паузу, чтобы справиться с болью в груди. Но когда он заканчивал предложение, оно получалось идеальным и цельным, без изъяна, а слова – совершенными. Когда я время от времени читаю его книги, слышу не свой голос, а звучащий в тот день».

Как же Торо обрел свой литературный голос, куда благозвучнее современному уху, нежели напыщенное, суетное и витиеватое, как и положено бывшему священнослужителю, ораторство Эмерсона? Безграничный простор выразительных и нравоучительных предложений Эмерсона, скорее, утомляет нынешних читателей. Мы словно видим сидящих перед ним слушателей, наслаждающихся эпиграммами и благословениями. Атмосфера Торо более замкнута. Его взор обращен не на аудиторию, а на обширный мир ощущений, увиденных и названных с потрясающей точностью. Возьмем эти фразы, почти из начала «Недели»:

«Мы бесшумно скользили вниз по течению, иногда вспугивая щуренка из его убежища в кувшинках или леща из стайки. Порой медленно и тяжело поднималась маленькая выпь, чтобы ускользнуть от нас, или выпь побольше взлетала из высокой травы при нашем приближении, унося подальше свои длинные ноги, чтобы встать на них в безопасном месте. Черепахи тоже быстро ныряли в воду, когда лодка поднимала рябь на поверхности среди ив, разбивая отражения деревьев. Берега уже не блистали красотой, и еще недавно яркие цветы своими поблекшими красками показывали, что год клонится к закату. Но эти унылые оттенки придавали натуральность, и в остатках жары берега казались мшистыми стенами колодца с прохладной водой».

Все это – текучее созерцание, скользящее от одной выпи к другой, вплоть до парадоксального вывода, что увядающие краски усиливают «натуральность» цветов, словно они выражают какую-то идею. Длинный абзац продолжает список латинских названий цветов на лугах Конкорда, а заканчивается наблюдением автора, как при первых лучах утренней зари на воде внезапно открываются белые кувшинки. «Когда я проплывал мимо, целые поля белых бутонов молниеносной вспышкой открывались передо мной, словно развертывая знамя». Это не совсем «записки натуралиста», как у Гумбольдта или Одюбона, хотя слова и передают свежесть континента, все еще изучаемого и описываемого. Но это и жизнь, детальная манифестация обнадеживающей философии Эмерсона, изложенной теологическим стилем в его дебютной книге «Природа». Где «каждое природное явление – символ некоего духовного», где Природа лежит в основе Души, где «Душа меняется, формируется, преуспевает». Эмерсон одобрительно цитирует ученого-естествоиспытателя Сведенборга: «Видимый мир и взаимодействие его частей есть циферблат мира невидимого», и утверждает: «Аксиомы физики передают законы этики». Торо, впитавший идеализм Эмерсона, погрузился в великую метафору Природы и тоже превратился в подобие ученого. Как он позже назвал себя, «мистиком, трансцеденталистом и вдобавок естествоиспытателем» – и автобиографом. В итоге автор собрал и передал в журналы два миллиона слов: редкие моменты и наблюдения, все более точные и утонченные, собранные отовсюду. Эмерсон, как и другие респектабельные жители Конкорда, скептически относился к столь личным и чудаковатым проявлениям, рассказав своему дневнику, что «Торо не хватает немного честолюбия… Вместо того чтобы возглавить американских инженеров, он стал распорядителем на вечеринке еловых шишек». Тяга Торо к фигуральному «сбору шишек» бросала его в дали. Он бродил по побережью Кейп-Кода, где разбиваются волны, и поднимался на скалистую вершину горы Ктаадн в Мэне. Но все равно возвращался в глушь маленького Конкорда – микрокосма, ставшего для него космосом.

В своей работе «Американский Ренессанс» Ф. О. Маттиссен подчеркивает, сколь многим великие писатели этого периода обязаны английским литераторам семнадцатого века – Донну и Герберту, Марвеллу и Брауну, с их верой в согласованность между малым и большим, собственным внутренним миром и внешним миром Природы. «Сердце человека, – писал Донн, – великая книга творений Бога в миниатюре, и человеку незачем искать более». Джордж Герберт выразился так: «Человек – целый мир, и у него имеется еще один, вспомогательный», – таким образом включая Природу в духовные сферы божественной заботы. Во многом благодаря сходству, метафизическая поэзия семнадцатого века разожгла в духовных потомках пуритан пламя интроспективно заряженных частиц.

«Уолден» живет в своих частностях. Длинная вступительная глава «Хозяйство» – веселое и подробное описание строительства дома – «прочный, крытый гонтом и оштукатуренный, десять футов в ширину и пятнадцать футов в длину. Со стойками высотой восемь футов, с чердаком и чуланом; с каждой стороны – по большому окну с опускными шторами, одна дверь в торце, а напротив нее – кирпичный камин», дополненное списком расходов – всего 28 долларов 11,5 цента. Коротко представив миру программу самообеспечения и жизни без излишеств, он перечисляет немногочисленные покупные продукты и блага, полученные с бобовых плантаций длиной в семь миль. Рассказывает, как приготовить пресный ржаной хлеб и индейскую пищу, а также «вкусную патоку из тыквы или свеклы». Во время другого эксперимента автор ест лесного сурка, «несмотря на его мускусный запах», хотя и сомневается, что тот стал бы подходящим товаром в мясной лавке. Он делится с подробностями ведения хозяйства:

«Работу по дому я считал приятным времяпрепровождением. Когда пол загрязнялся, вставал пораньше и выставлял мебель прямо на траву, включая кровать с постельным бельем.

Лил на пол воду и посыпал его белым песком из пруда, а потом скреб щеткой, пока он не становился чистым и белым…»

Затем – и это прием его чуткой, насмешливой одаренности – он созерцает временно вынесенную мебель и подмечает интересную странность:

«Приятно было посмотреть на пожитки, сложенные небольшой грудой на траве и похожие на цыганский тюк. А трехногий стол, с которого не убирались книги, перо и чернильница, стоял среди сосен и орешника… Стоило увидеть солнечные лучи на этих вещах и услышать, как по ним гуляет ветер. Самые привычные вещи выглядят намного интересней на природе, чем дома».

Торо не был обременен обязанностями, а потому времени хватало посмотреть на многое: как кормят птенцов синицы, как ручейки талой воды струятся вдоль железной дороги, «напоминая, если смотреть сверху, резные, рассеченные на доли, черепицеобразные слоевища некоторых лишайников». Одновременно он ликовал, «подбадриваемый музыкой тысяч звенящих ручейков и речушек, чьи вены наполнены кровью унесенной зимы». А в другие моменты он прислушивался к «слабому тонкому писку» птенца вальдшнепа, ведомого матерью по болоту. В «Звуках», самой виртуозной главе «Уолдена», отшельник слышит не только крики и шорохи многочисленных живых существ, но и, с удивительным одобрением, гудки и грохот поезда, едущего в полукилометре от домика по Фитчбургской железной дороге, вдоль края Уолденского пруда:

«Торговля, вопреки ожиданиям, уверенна и лишена суеты, проворна, предприимчива и неутомима. Вдобавок ее приемы гораздо естественнее многих утопичных начинаний и сентиментальных экспериментов… Я чувствую свежесть и простор, когда мимо с грохотом проезжает товарный поезд, и запах товаров, источающих ароматы весь путь от бостонского Лонг-Уорфа до озера Шамплейн».

Как видно, его восхищение Природой не избирательно; оно включает в себя и «железного коня», с шумом прокладывающего путь через леса и заслужившего несколько страниц хвалебной песни, завершающейся одним из его самых известных стихотворений. Оно начинается так: «Что для меня значит железная дорога? Я никогда не увижу, где она заканчивается».

В Конкорде 1840-х годов, по мнению Торо, люди «жили в тихом отчаянии», эксплуатируя себя так, что «не было времени на то, чтобы не быть просто машиной». В нашем же понимании это пасторальный мир, где паровой двигатель считается высшим техническим достижением, а главная работа – обычный фермерский труд. Именно у фермера, по словам автора, «бедная бессмертная душа, почти раздавленная и удушенная тяжким бременем. Ползущая по дороге жизни, волоча амбар размером семьдесят пять на сорок футов – авгиевы конюшни, которые никогда не будут вычищены». Именно фермера он встречает посреди ночи, когда тот гонит стадо, чтобы успеть на встречу рассвета в Бостоне. Ничем не обремененный отшельник в это время возвращается в уютный домик, чтобы лечь спать.

Писатель был отпрыском мелкого промышленника Джона Торо, производителя карандашей. Он окончил Гарвард, и на местной социальной лестнице числился кем-то вроде джентльмена, с соответствующей прерогативой – иметь не приносящие дохода хобби. Те, кому необходимо работать, слегка морщатся, читая, что «содержать себя на нашей земле – не тяжкий труд, а приятное времяпрепровождение, если мы будем жить просто и мудро», и что «работая около шести недель в году, я могу покрыть все расходы на жизнь». Ведь далеко не каждому предлагают бесплатно участок земли для эксперимента над собой и не многие могут рассчитывать на бесплатную помощь общества близлежащего городка. Торо же иронизирует над тем, что большинство людей вынуждены работать, и игнорирует волну изнуряющего труда на заводах, захлестнувшую Новую Англию. Во время недели, проведенной на реках Конкорд и Мерримак, он почти не замечает фабрик, сделавших эту реку первой индустриальной зоной Нового Света. Жестокую фабричную эксплуатацию Мелвилл в свое время попытался подчеркнуть в рассказе «Тартар служанок».

Протест Торо нацелен все же на конечный продукт промышленности – потребительство, заставляющее нас покупать ее продукцию. Он предложил обходиться малым: «Богатство человека соразмерно количеству вещей, от которых он отказался». Сюда входит и отказ от секса – «Детородная энергия расслабляет нас и делает нечистыми в минуты распутства, но воодушевляет и вдохновляет, когда мы добродетельны». К этому, как распознал Готорн, присовокупляется отказ от большинства взаимоотношений, формирующих цивилизацию. В итоге – возврат к «индейской жизни» и более того – к той степени личной независимости, которое не потерпело бы ни одно человеческое общество, включая племенное. Уединение в домике и краях, возвышенных его главным трудом, роскошны, но финансировались прибылью, созданной сложным рабовладельческим обществом. Даже такой непоколебимый последователь Торо, как Э. Б. Уайт, признал в статье, посвященной столетию мыслителя, что «усердному экономисту придется нелегко, если он надеется найти в книге четкую систему экономической мысли», и что Торо иногда писал так, словно «все его читатели были неженатыми мужчинами со связями». Ведь собственный переезд Уайта на побережье штата Мэн тоже стал возможен благодаря рекламным доходам нью-йоркского журнала.

Но хотя «Уолден» нельзя считать панацеей, его можно смаковать как приправу – душистую, помогающую обрести ясность мысли. Уайт, вспоминая свое воодушевление книгой в юности, рассматривал «Уолден» как «приглашение на танец жизни, убеждающее озабоченного читателя, что эта музыка играет и для него тоже, если он будет слушать и переставлять ноги». «Любите свою жизнь, – писал Торо, – в любой ее бедности».

«Уолден» можно принимать как противоядие от апатии и тревоги. Он поддерживает бодростью духа и увлекательной чувственностью. Времена, когда писалась книга, слыли непростыми. Торо был достаточно зрел, имея возможность дать больше себе и стране, озабоченной проблемами рабства и грядущей Гражданской войны. Хотя он не придавал большого значения промышленной революции, но чувствовал кризис доверия, когда даже самое лишенное догматов компромиссное унитарианство требовало слишком много веры. Изучение природы вело к натурализму и философскому материализму. В начале «Уолдена» цитируется «Дарвин, натуралист», видевший «обитателей Огненной Земли», ходивших «свободно обнаженными, в то время как европеец дрожал от холода в своей одежде». Такими были образцовые граждане писательской Утопии, «обходящиеся без всего». Написанная Уолтером Хардингом биография «Дни Генри Торо» (1965 г.) рассказывает нам, что слабый здоровьем мыслитель в 1860 году прочел «Происхождение видов» Дарвина и «написал об этой книге шесть страниц в одной из своих тетрадей… Ему очень понравилась эта книга». Но теологический фурор, произведенный этим исследованием, не интересовал его и не оказал влияния на собственное мышление. Он лишь однажды поделился в «Уолдене» «легким умопомрачением» от негостеприимной Природы, но во время слабого дождя это настроение быстро сменилось ощущением «бесконечного и необъяснимого дружелюбия, словно сама атмосфера поддерживала меня». В общем, «трудно впасть в черную меланхолию, если живешь на Природе и еще сохраняешь свои чувства».

Своими терпеливыми наблюдениями Торо напоминает Дарвина, а своей изобретательной практичностью – Бенджамина Франклина. В отличие от большинства трансценденталистов, он мог делать. Ухаживать за садом и заниматься ремонтом у Эмерсона, или воплотить в жизнь работой плотника причудливую фантазию Бронсона Олкотта о летнем доме. «Я владею столькими ремеслами, сколько у меня пальцев на руках», – говорится в «Уолдене». Между 1849 и 1861 годами он совершил более двух сотен изысканий в Конкорде и его окрестностях. Торо также фигурирует в технологической истории карандаша Генри Петроски («Карандаш», 1990 г.) как изобретатель. Вскоре после окончания Гарварда он изобрел дробильную машину в семь футов высотой, захватывающую самые легкие частицы графита, поднявшиеся в воздух выше всех. Какое-то время карандаши Торо считались лучшими в Америке, поскольку содержали наименьшее количество песка. Мы еще больше верим рассказчику «Уолдена» и его духовным устремлениям благодаря повторяющимся примерам его практических умений. Призыв к бесплотности начинается с ловкого приема насаживания топора на рукоятку: «Однажды, при срезке ствола орешника, топор соскочил. Я сделал клин, забил его камнем, и положил насаженный на эту рукоятку топор в пруд, чтобы дерево разбухло. В нем у самого дна притаилась ямчатоглазая змея. И она без всякого видимого неудобства лежала там все то время, более четверти часа – возможно, потому, что еще не совсем очнулась от спячки. Мне подумалось, что и люди остаются в своем жалком и примитивном положении примерно по той же причине. Но если они почувствуют силу Весны, пробуждающей их, то непременно поднимутся к более высокой и одухотворенной жизни». Выживая в лесу, он познал физические процессы. Например, разбухание намокшей древесины, поглощение опавшими листьями солнечного тепла: «стихии помогали мне протоптать тропу в лесу через самый глубокий снег, ибо, когда я однажды прошел, ветер сдул дубовые листья на мои следы. Они улеглись там и, поглощая солнечные лучи, растопили снег, чем не только осушили тропу для ног, но и указывали по вечерам путь темным пунктиром».

Пруд, покрытый зимним льдом, склоняет Торо к особо внимательному наблюдению. Как тщательному изучению весеннего таяния снегов, так и побуждению тщательно рассмотреть зимнее замерзание пузырьков воздуха – «узких, продолговатых, перпендикулярных льду, около полудюйма в длину, острых конусов, направленных остриями вверх». Во время оттепели они расширялись и сливались, «часто напоминали серебряные монеты, высыпанные из мешка, лежащие друг на друге». В конце фразы он поднимает свое почти ничтожное исследование «бесконечного числа крошечных пузырьков» до звучного вывода: «Они – словно маленькие духовые ружья, стреляющие в лед, чтобы он трескался и ухал». А потом быстро переходит на другую тему – тайну микроорганизмов, когда спрашивает: «Почему вода в ведре быстро тухнет, а замороженная всегда остается свежей?» Как бы то ни было, этот вопрос растворяется в сухой шутке: «Поговаривают, что в том и есть отличие между страстями и разумом».

Как строительство железных дорог открывает новую геологию, так и рубка льда для хозяйственных нужд зимой 1846–1847 годов дает Торо новые возможности для изучения. Он замечает различия в его оттенках так же точно, как его современник, художник-пейзажист Фредерик Эдвин Черч, переносивший на холст айсберги. В начале 1846 года Торо осознал, какие возможности дает замерзший Уолденский пруд для проведения значимых исследовательских работ. «При помощи компаса, цепи и эхолота», пробивая дыры по прямым линиям в разных направлениях, он зондирует глубину, представляя читателю нарисованную карту пруда в масштабе «40 родов на дюйм», а также схему дна. Долгое время ходили слухи, что пруд бездонен: «Удивительно, сколько еще люди будут верить в бездонность пруда, не удосужившись измерить его глубину». Землемер с гордостью объявляет: «Но могу заверить своих читателей, что у Уолдена достаточно твердое дно, а глубина хоть и необычно велика, но совсем не поразительна». Пруды мельче, чем мы себе представляем: «Большинство прудов, если их опустошить, станут лугами, не глубже тех, что мы часто видим». Большинство загадок в точности так же являются плодами отсутствия попыток терпеливого научного изучения. Те, кто впервые читают «Уолден», могут быть удивлены тем, насколько большая часть его энергии посвящена эмпирическому исследованию и выявлению. Романтичный служитель природы носит изысканные очки, более подобающие Франклину и философам. Цель Торо – примирить нас, после веков смутного человеческого эгоизма, с Природой как она есть, безжалостной и беспощадной. Необходимо, чтобы нас призвали из коллективных удобств и иллюзий деревенской жизни.

«Нам нужен стимул дикой природы… Природы никогда не будет достаточно. Нас должна наполнять силами демонстрация ее неистощимой силы, могущества и титанических возможностей… Нам надо быть свидетелями того, что есть что-то, выходящее за границы обыденности. Что какая-то жизнь свободно пасется там, куда мы никогда не зайдем. Нас веселит, когда мы наблюдаем стервятника, питающегося падалью. Она вызывает у нас отвращение и уныние, он же получает от такой пищи здоровье и силы».

Торо рассказывает, что на тропе к его домику лежала дохлая лошадь, чей запах его отталкивал, но приободрял тем, что «она придавала уверенности в хорошем аппетите и несокрушимости бытия». Видение «Природы с окровавленными клыками и когтями», вызывавшей сожаление у Теннисона и других христиан Викторианской эпохи, лишь воодушевляло отшельника: «Мне нравилось видеть, что Природа настолько изобилует жизнью, что может позволить себе пожертвовать несметным числом существ, охотящихся друг на друга. Ее нежные создания могут так невозмутимо стираться с лица земли, словно их и не было никогда, – например, головастики, которых глотают цапли, или черепахи и жабы, раздавленные на дорогах. Иногда она проливает целые дожди из плоти и крови. При таком обилии случайностей не стоит придавать им значения. Мудрец может подумать, что Вселенная непорочна. Ведь яд не ядовит, и ни одна рана не смертельна. Но сочувствия весьма шатки…»

Он, некоторым образом, провозглашает смертную основу нашего органического существования и при этом требует не только принять мироздание, как предлагает другой представитель трансценденталистов, Маргарет Фуллер, но и ликовать в нем.

Собственную смерть (от туберкулеза, в возрасте сорока четырех лет) Торо встретил с безмятежностью, восхитившей большинство жителей Конкорда. Известны его слова тем, кто пытался подготовить умирающего к переходу в иное состояние: «Мир един в моменте». Он не совсем отрицал бессмертие души. Некоторые его фразы допускают такую возможность, и рядом с приведенными выше фразами писатель вспоминает, как «дикая речная долина и леса купались в таком чистом и ярком свете, что пробудил бы и мертвых». И делает вывод: «Не может быть более убедительного доказательства бессмертия. В таком свете все должно жить». Хотя его значение не совсем ясно, можно считать это всплеском животного оптимизма после длиннейшего, реалистичного восторжения природой, как химической, молекулярной и математической конструкцией. Природа удержана в крепких руках науки и лишена антропоморфизма даже в замысловатой форме, выраженной неоплатонизмом Эмерсона.

Больше никакого идеализма, никаких платонических форм, никаких блестящих архетипов, существующих независимо от отдельных вещей. «Нет идей вне вещей», – скажет в следующем веке Уильям Карлос Уильямс, подарив девиз модернизму. Поэзия Уильямса, Элиота и Паунда показывала, что вещи, пусть даже собранные фрагментарно и образно, без выписанных эмоциональных и логических связок, придают живость языку и непосредственность связке писателя с читателем. Нас до сих пор восхищает именно «вещизм» прозы Торо, неуемная энергия, с которой он перескакивает от детали к детали, от образа к образу, в то же время влача некоторую часть метафизического бремени трансцендентализма. Без этого бремени, которое заметно легче в посмертно изданных работах «Леса Мэна» и «Кейп-Код», он удерживается в шаге от звания внимательного и красноречивого автора травелогов. Однако хаотическая, окутанная туманами вершина горы Ктаадн – «сырье планеты, сброшенное из невидимой каменоломни» – и обломки судов, и перекрученные ветром яблони Кейп-Кода позволяют нам почувствовать метафизический трепет человека, столкнувшегося в лице безжалостной природы с образом чего-то гнетущего внутри самого себя и очищающего одновременно.

Последние годы жизни Торо, когда взгляды аболиционистов и рабовладельцев дошли до настойчивых предзнаменований кровавой войны, были отмечены (и даже заслужили печальную славу) его пылкой поддержкой налетчика Джона Брауна, с которым он коротко встретился в Конкорде и нашел его «весьма здравомыслящим человеком, вдумчивым и практичным», обладающим «тактом и благоразумием», а также спартанскими привычками, к тому же питающимся скудно, как солдат. Миролюбивый Торо превозносит этого мрачного убийцу по практичной причине: Браун предпринимает действия, жестокие действия против санкционированного насилия рабовладельческого государства:

«Это был его личный принцип, что у человека есть признанное право применить насилие к рабовладельцу с целью спасти раба. Я согласен с ним… Я не хочу ни убивать, ни быть убитым, но предвижу обстоятельства, при которых оба этих события стали бы неизбежными. Мы сохраняем так называемый мир в нашем обществе, ежедневно совершая мелкое насилие».

Взгляды Торо роднят его с революционерами 1960-х. За установленным порядком он видел насилие, за частной собственностью – порабощение, а за газетными «новостями» – сейчас это шире распространено, чем сорок лет назад – личное мнение. «Обман и иллюзии принимаются за чистейшую правду, в то время как действительность кажется вымышленной». Слово «реальность» многократно повторяется в «Уолдене»: «Возьмемся за себя, начнем работать и протиснем ноги через грязь и тину мнений, предубеждений, традиций, иллюзий и видимости… пока не доберемся до твердого дна и лежащих на своем месте камней, которые сможем назвать реальностью… Мы жаждем только реальности, будь то жизнь или смерть. Если мы действительно умираем, пусть услышится хрип в наших глотках и почувствуется холод в конечностях. Но если живы, займемся своим делом».

Темному безбрежью безразличия материальной Природы мы можем противопоставить только краткий свет своей осознанности, подобно лампе в хижине. Пробуждающее благословение «Уолдена» заставит нас почувствовать, что это честная борьба на равных. Соединенные Штаты 1850 года, с населением двадцать три миллиона человек, были достаточно маленькой страной, чтобы воспринимать их единым целым. Хотя Торо и был знаменит своей одиночной жизнью в лесу, словно Мелвилл – «человек среди каннибалов», он слыл общительным. Когда писатель в 1856 году навещал своих друзей, семью Лумис из Кембриджа, ему вручили новорожденную Мейбл Лумис, и в этот неловкий момент он держал ее головой вниз.

Потом она прославилась как первый редактор поэзии Эмили Дикинсон, а в двадцатом веке – как главный пример сексуально удовлетворенной и свободной викторианской женщины в социально-историческом романе Питера Гэя «Нежная страсть». В 1852 году Торо, будучи уже знакомым с большинством писателей Новой Англии, посетил комнату Уолта Уитмена в Бруклине, где тот жил в неряшливой обстановке со своим слабоумным братом. Хотя у них были разные мнения относительно обывателя – Уитмен позже определил янки как обладающих «чрезмерно обостренным чувством высокомерия», а Торо заявил о стихах некоторых нью-йоркских поэтов как о «мягко говоря, нехороших, просто чувственных… словно это слова животных» – оба произвели друг на друга приятное впечатление. «Он замечательный человек», – написал Торо об Уитмене в письме, а о сборнике его стихов – «В целом они кажутся мне очень смелыми и американскими, за некоторым исключением. Я не верю, что все произнесенные проповеди, даже вместе взятые, сравнимы по силе наставлений».

Со временем «Листья травы» и «Уолден» стали двумя великими свидетельствами американского индивидуализма, заверяя Новый Свет, которому всегда не хватало уверений в ценности, силе и красоте свободной личности.

Джон Апдайк

Май, 2003 г.

Хозяйство

Эти страницы – точнее, большая их часть – написаны в лесу, в миле от любой живой души, в доме, построенном мною на берегу Уолденского пруда, в городке Конкорд, штат Массачусетс. Пропитание добывалось исключительно собственным трудом. Так я прожил два года и два месяца. А теперь снова вернулся на время к цивилизованной жизни.

Я не стал бы посвящать читателей во все подробности моей жизни, если бы не настойчивые расспросы земляков, интересующихся моим бытием. Кто-то счел бы их неуместными, но мне они таковыми не кажутся. А учитывая обстоятельства, они более чем естественны и уместны. Некоторые спрашивали, чем я питался, не страдал ли от одиночества, не боялся ли и тому подобное. Других интересовало, сколько жертвовалось на благотворительность. А многодетные любопытствовали, скольких бедных детишек я содержал. Так что прошу прощения у тех читателей, кому безразлична моя персона, если попытаюсь ответить на подобные вопросы в книге. В большинстве их повествование не ведется от первого лица, и местоимение «я» опускается, но здесь оно сохранится. И это будет главным отличием от прочих писателей, если говорить о собственном эго. Мы склонны забывать, что рассказ обычно ведется от первого лица. Я не говорил бы о себе так много, если б знал кого-то, как себя самого. К сожалению, недостаток опыта вынуждает ограничиться самоописанием. Со своей стороны, я жду от каждого автора простого и честного рассказа о собственной жизни, а не сплетен о других. Пусть пишет, словно родным из дальних краев, ведь если эти истории реальны, то непременно произошли за тридевять земель.

Пожалуй, эти страницы адресованы в основном бедным студентам. Остальные читатели могут удовлетвориться тем, что им близко. Никто, надевая пальто, не старается порвать его по швам, ведь оно может кому-то подойти по размеру.

Я должен кое-что сказать. Это касается не столько китайцев или обитателей Сандвичевых островов, сколько вас, читающих эти страницы, – то есть жителей Новой Англии. Кое-что об условиях вашей жизни – в особенности внешних условиях или обстоятельствах – в этом городе, как и любом другом. Неизбежна ли их сегодняшняя убогость, можно ли их улучшить или нет. Я немало ходил по Конкорду, и везде – в лавках, в конторах, в полях – мне казалось, что местные жители накладывают на себя епитимью тысячами разных способов. Я слышал об индийских браминах, восседающих меж четырех костров и смотрящих прямо на солнце. А иногда висящих вниз головой над пламенем или смотрящих в небеса через плечо, «пока не утрачивается возможность вновь принять естественное положение, а через искривленную шею в желудок не лезет ничего, кроме жидкостей». Я слышал о пожизненно самоприкованных цепью у подножия дерева, или измеряющих своими телами, подобно гусеницам, просторы обширных империй, или стоящих на одной ноге на вершине столба. Но даже эти формы сознательного самобичевания вряд ли более невероятны, чем сцены, наблюдаемые мной ежедневно. Двенадцать подвигов Геракла пустячны по сравнению с теми, что совершали мои соседи. Ведь их всего двенадцать, и каждый был конечен. Но эти люди из Конкорда никак не прогонят и не захватят в плен чудовище, и не закончат тяжкий труд. У них не было сподвижника Иолая, прижигающего раскаленным железом шею, с которой только что слетела голова гидры, чтобы на этом месте не выросло две новых.

Я вижу юношей, живущих в моем городе и имеющих несчастье унаследовать фермы, дома, амбары, скот и сельскохозяйственный инвентарь. Все это легче получить, чем потом избавиться. Им было бы лучше родиться в чистом поле и вскормиться волчицей – тогда яснее представляешь, какая пашня ждет твой плуг. Кто сделал их рабами земли? Почему они должны батрачить на своих шестидесяти акрах, когда человек обречен за жизнь съесть лишь пригоршню грязи? Почему, едва появившись на свет, они роют себе могилы? Им приходится жить навьюченными всем скарбом, как бы ни было это тяжело. Я встречал множество бессмертных душ, почти раздавленных и удушенных своим тяжким бременем. Ползущих по дороге жизни, волоча амбар размером семьдесят пять на сорок футов, свои Авгиевы конюшни, которые никогда не будут вычищены, и в придачу сотню акров земли – пашню, покос, пастбище и лесную делянку! Те же, кто не вписан в завещание, лишены ненужной обузы и обслуживают всего нескольких кубических футов собственной плоти, находя это вполне достаточным.

Но люди жестоко заблуждаются. Душа человеческая обречена лечь в землю и превратиться в компост. Воображаемая судьба, обычно называемая необходимостью, заставляет, согласно одной старой книге, копить сокровища, какие обязательно попортят моль и ржавчина, или украдет вор. Жизнь сия глупа, и они поймут это в конце ее, а то и раньше. Говорят, что Девкалион и его жена Пирра создали эллинов, бросая за спину камни:

Inde genus durum sumus, experiensque laborum,

Et documenta damus qua simus origine nati [1].

Или, как написал поэт Рэли в своей звучной манере:

С тех пор наш род жестокосердный,

терпящий боль и заботы,

Доказывает, что плоть – из камня.

Не стоит слепо повиноваться глупому оракулу, бросающему за спину камни не глядя.

Большинство людей невежественны, даже в нашей сравнительно свободной стране. Они настолько заняты надуманными делами и чрезмерно тяжким трудом, что не успевают попользоваться лучшими дарами жизни. Непосильная работа скрючила их пальцы и вогнала в дрожь. Получается, что трудяга не способен раскрыть полноту своей натуры. Он не может вести себя искренне с людьми, иначе его труд упадет в цене. У него нет времени на то, чтобы не быть просто машиной. Как он может помнить о своем невежестве (а это крайне необходимо для развития), если все время практикуется? Мы должны время от времени бесплатно кормить и одевать его, принимать от всего сердца, прежде чем судить о нем. Лучшие свойства нашей натуры, подобно румяным яблокам, могут сохраняться только при бережном обращении. Но мы не относимся трепетно ни к себе, ни к другим.

Как известно, некоторые из нас бедны. Им трудно жить, иногда, фигурально выражаясь, еле переводя дух. Иногда читающие эту книгу не способны заплатить за обед или сменить изношенную одежду. Тратят на чтение взятое взаймы или украденное время, чтоб хотя бы на часок позабыть о своих кредиторах. Совершенно очевидно, какой жалкой и нелепой жизнью они живут – знакомо по опыту. Вы всегда на пределе, пытаетесь стать бизнесменом и избавиться от долгов, которые издревле были пучиной, называемой римлянами aes alienum, «чужая медь», по металлу их монет. Живете и умираете, вас хоронят на эту чужую медь. Всегда обещаете заплатить, обещаете заплатить завтра, но умираете сегодня, по уши в долгах. Ищете, как выслужиться, как втереться в доверие любым способом, лишь бы не противозаконным, чтобы не попасть в каталажку. Обманываете, льстите, голосуете, покрываетесь скорлупой вежливости или напускаете вид тонкого и туманного великодушия, лишь бы убедить соседа заказать у вас обувь, шляпу, верхнюю одежду, бакалею или экипаж. Наживаете болячки, чтобы отложить запас на случай болезни, спрятать его в старом комоде, в потаенной щели или, для сохранности, в кирпичном здании банка. Не важно куда, не важно, много или мало.

Удивительно, насколько мы бываем легкомысленными, придавая столько внимания чуждой нам форме порабощения, называемой «рабством негров». При том, что и север, и юг заполонены множеством видов жестокого рабства. Тяжело иметь южного надсмотрщика, а северного – еще тяжелее. Но хуже, если ты сам себе надсмотрщик. И еще рассуждают о божественной природе человека! Посмотрите на возницу, что тащится по дороге на рынок днем и ночью. Разве в нем есть что-то божественное?

ЭТИ СТРАНИЦЫ – ТОЧНЕЕ, БОЛЬШАЯ ИХ ЧАСТЬ – НАПИСАНЫ В ЛЕСУ, В МИЛЕ ОТ ЛЮБОЙ ЖИВОЙ ДУШИ, В ДОМЕ, ПОСТРОЕННОМ МНОЮ НА БЕРЕГУ УОЛДЕНСКОГО ПРУДА, В ГОРОДКЕ КОНКОРД, ШТАТ МАССАЧУСЕТС.

ПРОПИТАНИЕ ДОБЫВАЛОСЬ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО СОБСТВЕННЫМ ТРУДОМ. ТАК Я ПРОЖИЛ ДВА ГОДА И ДВА МЕСЯЦА.

А ТЕПЕРЬ СНОВА ВЕРНУЛСЯ НА ВРЕМЯ К ЦИВИЛИЗОВАННОЙ ЖИЗНИ.

Его высшее предназначение – кормить и поить своих кляч! Что для него собственная судьба в сравнении с торговыми интересами? Стремится ли к тому, чтобы стать сквайром, вызывающим ажитации? Насколько подобен богу, насколько бессмертен? Посмотрите, как трепещет и подхалимничает, как неосознанно и вечно чего-то боится, не будучи ни бессмертным, ни божественным, но рабом и узником собственного мнения о себе, славы, заслуженной собственными деяниями. Общественное мнение – вовсе не тиран по сравнению с нашим самомнением. Именно то, что человек думает о себе, определяет или даже предопределяет его судьбу.

Найдется ли аболиционист Уилберфорс, помогающий самоосвобождению даже на Карибских островах фантазии и вест-индского воображения? А наши дамы до смертного дня вышивают подушечки и не подают ни малейших признаков интереса к своей судьбе. Словно убивают время, не поранив вечность.

Множество людей живет безнадежно. То, что зовется смирением, на поверку лишь вынужденное отчаяние. Из отчаявшегося города вы уезжаете в отчаявшуюся деревню, где утешаетесь бесстрашием норок и ондатр. Устоявшаяся, но неосознанная отчаянность выражена даже человеческими играми и развлечениями. В них нет радости, ведь они случаются только после работы. Но мудрость не допускает отчаянных поступков.

Когда мы размышляем над тем, что катехизис определяет главной целью человека и его истинными потребностями, кажется, что люди умышленно выбрали обычный образ жизни, потому что предпочли его любому другому. На самом деле они искренне убеждены, что выбора нет. Но смышленые и здоровые натуры помнят восход солнца на чистом небе. От предубеждений никогда не поздно отказаться. Ни одному образу мыслей или образу действий, даже самому древнему, нельзя доверять безоглядно. То, что сегодня твердится или принимается за истину, завтра окажется ложью, легким дымком мнений, уверенно принятым за тучу, должную пролить благодатный дождь на поля. Старики уверяют, что вы не сможете исполнить задуманное, а вы пробуете – и оказывается, что можете. Потому старые дела – для стариков, новые – для молодых. Предки когда-то не обладали знаниями, чтобы добыть топливо для костра, а потомки кладут сухие дрова под котел и мчатся вокруг земного шара со скоростью птиц, что убило бы предков. В качестве наставника старость не лучше, а хуже юности, ведь она утратила намного больше, чем приобрела. Не уверен даже в том, что мудрейший человек, прожив свою жизнь, понял хоть что-то о ее безусловной ценности. У стариков нет ни одного важного совета молодым, ведь их собственный опыт чрезвычайно ограничен, а их жизни стали полным провалом – как они уверены, по уважительным причинам. Возможно, у них сохранились остатки веры, противоречащей этому опыту, а они просто не так молоды, как были. Я прожил на этой планете около тридцати лет и до сих пор не услышал от старших мало-мальски ценных или хотя бы искренних советов. Они не сказали и уже не скажут ничего по существу. Моя жизнь – огромный опыт, еще не испытанный, но проку в том, что они его уже испытали, нет. Если у меня и есть опыт, который я считаю ценным, мои наставники точно ничего об этом не говорили.

Один фермер разглагольствует: «Нельзя жить только на растительной пище, потому что она не дает питания костям». И он добросовестно посвящает часть дня снабжению своего организма строительным материалом для костей. Меж тем, пока говорит, идет за быками, чьи кости взрощены на травянистой пище, и они тащат его вместе с тяжелым плугом через все препятствия. Некоторые вещи на самом деле необходимы только в определенных кругах, самых беспомощных и ущербных, в то время как в других они – предметы роскоши, а в прочих и вовсе неизвестны.

Кому-то кажется, что вся человеческая жизнь изучена предками, – и высоты, и низины, – и они обо всем позаботились. По словам Ивлина, «мудрый Соломон указывал даже нужные расстояния между деревьями, а римские преторы решали, как часто вы можете заходить на землю соседа для сбора желудей, упавших на нее, чтобы это не считалось нарушением права владения, и какая доля ему принадлежит». Гиппократ оставил указания, как мы должны стричь ногти: вровень с кончиками пальцев, не короче и не длиннее. Несомненно, сами скука и уныние, истощающие разнообразие и радости жизни, восходят к Адамовым временам. Но человеческие способности не измерены, и невозможно судить человека по делам его предков – так мало всего было испробовано. Какими бы ни были до сего времени твои неудачи, «не огорчайся, дитя мое, ибо кто может установить, что ты не сделал?».

Мы можем исследовать наши жизни тысячами простых испытаний. Представить, к примеру, что солнце, дарующее урожаю бобов зрелость, одновременно освещает целую планетарную систему. Если бы я помнил об этом, то избежал бы некоторых ошибок. Это не просто свет, при котором я работаю мотыгой. Ведь звезды – вершины чудесных треугольников! Представьте, сколько далеких живых существ в разных уголках Вселенной одновременно размышляют об одном. Природа и человеческая жизнь столь же многообразны, как устройство наших тел. Кто может описать возможности другого человека? И может ли быть большее чудо, чем на мгновение взглянуть на жизнь по-иному? Мы могли бы за один час побывать во всех эпохах мира и во всех мирах эпох. Нет опыта столь увлекательного и познавательного, включая историю, поэзию и мифологию.

Большую часть из того, что мои соседи называют хорошим, я в глубине души считаю плохим, и если я в чем-то раскаиваюсь, то, скорее, в своем хорошем поведении. Какой дьявол внушил мне благонравие? Вы, старик семидесяти лет небесславной жизни, можете высказать мне глубочайшую мудрость, но я слышу настойчивый внутренний голос, и он требует держаться подальше от ваших советов.

Одно поколение отказывается от затей предыдущего, как от севших на мель кораблей.

Думаю, мы можем намного больше доверяться жизни. Отказаться от части заботы о себе и искренне даровать ее другим. Природа приспособлена к нашей слабости, как и к силе. Беспрестанная тревога и напряжение у некоторых превратились в форму болезни, почти неизлечимую. В наших привычках преувеличивать важность своей работы. «И сколько же еще не сделано! А что, если захвораешь?» – вот насколько мы насторожены. Решив не жить верой, если можно ее избежать, весь день проводим в тревоге, а вечером нехотя читаем молитвы и обрекаем себя на неопределенность.

Мы настолько полностью и бесхитростно подчинены жизни, что почитаем ее и отрицаем возможность изменений. Утверждаем, что это единственный путь. Но ведь путей столь много, сколько радиусов, идущих из центра окружности. Любое изменение есть чудо, требующее размышлений, но именно чудеса происходят каждый момент. Конфуций сказал: «Истинное знание состоит в том, чтобы знать, что мы знаем то, что знаем. И не знаем того, чего не знаем». Предположу, что, если хоть один человек уразумеет доступное лишь воображению, остальные построят на этом свои жизни.

Давайте на минуту задумаемся о том, с чем связана большая часть упомянутых тревог и забот и насколько необходимо тревожиться или заботиться. Есть некоторые преимущества в простой сельской жизни, даже посреди внешней цивилизации. Хотя бы для понимания, что на самом деле необходимо и как можно это получить. Полезно просмотреть старые торговые книги и узнать, что люди обычно покупали в лавках, что запасали. То есть выяснить самые необходимые продукты. Ведь все современные усовершенствования почти не влияют на основные законы существования и наши скелеты наверняка не отличаются от скелетов наших предков.

Между тем под «предметами первой необходимости» я подразумеваю добываемые человеком с самого начала или ставшие после долгого использования настолько нужными, что лишь немногие (да почти и никто) пытаются обойтись без них, будь то из-за невежества, бедности или согласно мировоззрению.

В этом смысле существует только один предмет первой необходимости – Пища. Для бизона в прерии – несколько дюймов вкусной травы и вода, чтобы напиться, если только он не ищет Кров в лесу или в тени горы. Ни одному из животных не требуется большего, чем Пища и Кров. Предметы первой необходимости для человека в нашем климате можно довольно точно распределить на несколько групп: Пища, Кров, Одежда и Топливо; ведь без этого мы не готовы свободно и успешно решать истинные проблемы. Человек изобрел не только дома, но и одежду, и приготовленную пищу. Благодаря случайно обнаруженному теплу огня и его использованию, бывший поначалу роскошью, обогрев постепенно перерос в насущную необходимость. Мы видим, как коты и собаки приобретают ту же вторую натуру. Благодаря должным Крову и Одежде мы по праву сохраняем собственное внутреннее тепло. Но при избытке Топлива, когда внешнее тепло превышает наше внутреннее, возможно приготовление пищи. Натуралист Дарвин рассказывает об обитателях Огненной Земли: в то время, когда его партия, состоящая из хорошо одетых людей, жалась к огню, дрожа от холода, обнаженные дикари, сидевшие поодаль от огня, к его величайшему удивлению, «обливались потом, словно поджариваясь». Как нам рассказывают, обитатель Новой Голландии свободно ходит обнаженным, когда европеец дрожит от холода в своей одежде. Нельзя ли сочетать закаленность дикарей с умом цивилизованного человека? По мнению ученого Либиха, человеческое тело – печь, а пища – топливо, поддерживающее внутреннее горение в легких. В холодную погоду мы едим больше, в теплую – меньше. Жизненное тепло есть результат медленного горения, а болезнь или смерть наступают, когда пламя слишком быстрое, или гаснет из-за нехватки топлива, или из-за какого-то дефекта тяги. Конечно, жизненное тепло нельзя путать с пламенем, но аналогия верна. Из вышеизложенного следует, что выражение «животная жизнь» почти синонимично выражению «жизненное тепло». Ведь Пищу можно считать топливом, поддерживающим огонь внутри нас, а Топливо тратится лишь на приготовление этой Пищи или увеличение тепла наших тел извне. Кров и Одежда также служат сохранению тепла, создаваемого и поглощаемого.

Итак, главнейшая потребность наших тел – сохранять тепло, жизненное тепло внутри. Не зря мы суетимся вокруг Пищи, Одежды и Крова, а также постелей – нашей ночной одежды. Разоряем птичьи гнезда и выщипываем пух с грудок птиц, чтобы приготовить этот кров внутри крова – как крот, чья постель из травы и листвы находится в самой глубине норы! Бедняк имеет обыкновение жаловаться на холодный мир; и именно холодом, не только социальным, но и физическим, объясняется большая часть наших страданий. В некоторых широтах лето дает человеку возможность райской жизни. Топливо, за исключением нужного для приготовления Пищи, в это время не нужно. Солнце греет вовсю, и многим плодам, для того чтобы стать пригодными в пищу, достаточно его лучей. Пища там в целом более разнообразна и ее легче добыть, а Одежда и Кров нужны меньше или не нужны вовсе.

В наши дни и в нашей стране, как я могу судить по опыту, в предметы первой необходимости входят некоторые орудия: нож, топор, лопата, тачка и тому подобное, а для занимающихся наукой – лампа, канцелярские принадлежности и несколько книг, но их можно приобрести почти за бесценок. Хотя некоторые, поступая неразумно, отправляются на другую сторону земного шара, в варварские и пагубные для здоровья регионы, и на десять – двадцать лет посвящают себя торговле с тем, чтобы просто жить – другими словами, сохранять в себе комфортное тепло – и умереть в Новой Англии. Обладающие несметным богатством поддерживают не просто комфортное тепло, а противоестественный жар. Как я изложил выше, они, несомненно, приготовлены à la mode.

Большинство предметов роскоши и многие из так называемых жизненных удобств не только не нужны, но и, несомненно, мешают развитию человечества. Касательно роскоши и комфорта, мудрейшие всегда жили более простой и скромной жизнью, чем бедняки. Древние китайские, индуистские, персидские и греческие философы были классом, беднее которого нет, если говорить о внешнем богатстве, но богаче которого быть невозможно, если говорить о внутреннем. Мы знаем о них не так много. Примечательно то, что мы знаем о них хотя бы то, что знаем. Это же касается более современных реформаторов и меценатов. Никто не может быть беспристрастным или мудрым наблюдателем человеческой жизни, если только не находится на той возвышенности, которую нам следует называть добровольной бедностью. Плоды роскошной жизни столь же роскошны, будь то в сельском хозяйстве, торговле, литературе или искусстве. Теперь есть профессора философии, но нет философов, хотя преподавать похвально, лишь если ты похвально жил. Быть философом – это не просто иметь острый ум и даже не основать школу, а так любить мудрость, чтобы жить в соответствии с ее предписаниями. Жить просто, независимо, великодушно, уверенно. Это значит решать жизненные проблемы не только теоретически, но и на практике. Успех великих ученых и мыслителей зачастую схож с царедворческим – он не королевский, но и не человеческий. Гении преодолевают трудности, чтобы жить традиционно, как их отцы, и никоим образом не зачинают более благородную породу. Но почему люди вырождаются? Что заставляет род угасать? Какова природа роскоши, ослабляющей и разрушающей народы? Уверены ли мы, что ее совершенно нет в наших собственных жизнях? Философ опережает свое время, даже если говорить о внешней стороне его жизни. Он не сыт, не укрыт, не одет, не согрет, в отличие от своих современников. Как человек может быть философом и не поддерживать свое жизненное тепло наилучшим образом?

ОДНО ПОКОЛЕНИЕ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ЗАТЕЙ ПРЕДЫДУЩЕГО, КАК ОТ СЕВШИХ НА МЕЛЬ КОРАБЛЕЙ.

Когда человек согрелся несколькими упомянутыми способами, что он хочет после? Конечно, не больше того же тепла – не более обильной и сытной пищи, не большего и более красивого дома, не лучшей и более роскошной одежды, не больше неугасимого и более жаркого огня и тому подобного. Когда он получил необходимое для жизни, есть альтернатива получаемым излишествам. Это – заняться, наконец, жизнью – теперь, когда он освободился от смиренного тяжкого труда. Когда почва готова для семени, оно дает корешок, а потом безбоязненно выпускает ростки. Зачем человек так глубоко укореняется в земле, если не настолько же вырасти в небеса? Ведь благородные растения ценны плодами, растущими среди воздуха и света, далеко от земли. К ним не относятся как к более простым и пригодным в пищу, которые хотя и могут быть двухлетними, выращиваются только до тех пор, пока образуют плодоносные корни. Для этого их вершки часто срезают, так что многие и не догадываются, что они цветут.

У меня нет намерения устанавливать правила для сильных и мужественных натур, думающих о своих делах, будь то на небесах или в аду. Возможно, они строят роскошнее и тратят щедрее богачей, без малейшей угрозы разориться и не осознавая, как жить. Если, конечно, они на самом деле таковы, как им представляется. Не буду поучать и тех, кто находит ободрение и вдохновение именно в существующем порядке вещей и пестует его с нежностью и воодушевлением влюбленных. – Я и себя отношу, в некоторой степени, к их числу. Не поучаю и тех, кто имеет хорошую работу, при любых условиях, и кто знает, хорошую работу они имеют или нет. Я обращаюсь в основном ко множеству неудовлетворенных людей. Тем, кто бездейственно жалуется на тяжелую жизнь большую часть времени, вместо того чтобы улучшить ее. Есть те, кто жалуется сильнее и безутешнее, потому что они, по их словам, выполняют свои обязанности. Я также думаю о том, что внешне состоятельный, но самый ужасающе нищий класс из всех – накопивший хлам, но не знающий, как его использовать или избавиться, и таким образом сковавший себе золотые или серебряные вериги.

Если попытаться рассказать, как я желал провести прошедшие годы, это наверняка удивило бы читателей, так или иначе знакомых с моей невыдуманной историей. И это точно поразило бы тех, кто ничего о ней не знает. Упомяну только некоторые из идей, которые лелеял.

В любую погоду, в любое время дня или ночи я думал о том, чтобы как можно лучше использовать каждый момент и отметить его зарубкой на своей трости. Не пропустить встречу двух вечностей, прошлого и будущего, что и есть момент настоящего, и идти ровно по этой черте. Вы должны простить некоторые неясности, потому что в моем ремесле куда больше секретов, чем у других, и при этом они не умышленно хранимые, а неотделимы от его природы. Я был бы рад рассказать все, что знаю о нем, и никогда не писать на своих воротах: «Вход воспрещен».

Давным-давно я потерял охотничью собаку, гнедого коня и горлицу, и до сих пор их ищу. Спрашивал о них многих путников, описывая приметы и клички. Я встретил одного или двух человек, которые слышали лай гончей и топот коня, и даже видели горлицу, исчезающую за облаком. Казалось, им так хотелось найти беглецов, словно они сами их потеряли.

Предвосхищать не только восход и зарю, но и, если возможно, саму Природу! Как часто по утрам, летом и зимой, я начинал заниматься делами намного раньше любого из соседей. Многие жители городка наверняка встречали меня уже возвращавшимся с работы – будь то фермеры, отправившиеся в Бостон еще в утренних сумерках, или лесорубы, идущие на делянку. Я никогда физически не помогал солнцу взойти, это правда. Но, без сомнения, мне было чрезвычайно важно присутствовать при восходе.

Как много осенних, да и зимних дней я провел за городом, пытаясь услышать то, что несет ветер, услышать и разнести его слова! Я вложил в это чуть ли не всего себя, и в придачу терял дыхание, выбегая ему навстречу. Если бы дело касалось любой из политических партий, то в кратчайший срок об этом написали бы в «Газете».

Иногда я всматривался с потаенного утеса или дерева, чтобы сообщить о новом пришельце, или ожидал по вечерам на вершине холма, когда небо начнет валиться, чтобы поймать хоть что-нибудь. Но ни разу не поймал что-то существенное, да и это, словно манна небесная, исчезало на солнце.

Я долгое время работал репортером в скромном журнальчике, чей редактор никогда не считал нужным публиковать мои многочисленные статьи. И как это обычно бывает с писателями, за все усилия не получал ничего, кроме труда. Но все же в данном случае усилия сами по себе считались наградой.

Долгие годы я добровольно назначал себя инспектором снежных бурь и гроз и исправно выполнял обязанности. Был смотрителем, если не больших проезжих дорог, то лесных троп и коротких путей, поддерживая их в порядке. Мосты через овраги оставались проходимыми в любое время года, и многочисленные прохожие проверяли их пригодность.

В окрестностях городка я приглядывал за дикими животными, причинявшими добросовестному пастуху немало забот, перепрыгивая через изгороди. Следил за редко посещаемыми углами и закоулками фермы, хотя и не всегда знал, на каком именно поле работают сегодня Иона или Соломон, ведь это меня не касалось. Я поливал бруснику и карликовую вишню, каменное дерево и красную сосну, черный ясень, белый виноград и круглолистную фиалку, ведь в засуху они могли совсем зачахнуть.

В общем, скажу без хвастовства, что я долго и добросовестно занимался своими делами, пока не стало очевидным, что горожане не внесут меня в список городских чиновников и не предложат оплачиваемую синекуру. Могу поклясться, что я исправно вел свои счета, но они никогда не проверялись, и уж тем более не принимались и не оплачивались. Да я к этому и не стремился.

Не так давно бродячий индеец пришел продавать корзины в дом известного адвоката, живущего в моем квартале. «Хотите их купить?» – спросил он. «Нет, нам они не нужны», – был ответ. «Как! – воскликнул индеец, выходя из ворот. – Вы хотите, чтобы мы из-за вас голодали?» Видя, в каком достатке живут его работящие белые соседи, и зная, что адвокат должен только плести слова, и каким-то чудом за этим следуют деньги и вес в обществе, – он сказал себе: «Я займусь делом, я буду плести корзины – это то, что я умею». Думая, что его дело – плести корзины, а дальше – дело белого человека их купить. Но он не понял, что необходимо сделать так, чтобы другие захотели купить товар или, по крайней мере, притворились, что хотят купить, или сделать что-то еще для продажи. Я тоже плел своего рода корзины из мягкого материала, но у меня не получилось их продать. Но я хотя бы думал, что мне стоит просто их плести. Вместо изучения способов продажи я размышлял, как избежать необходимости продавать. Жизнь, которую люди превозносят и считают успешной, видится таковой только с одной стороны. Почему мы должны приукрасить одну сторону за счет других?

Обнаружив, что мои сограждане не собирались предложить местечко в суде, в приходе или где-либо еще, а на жизнь нужно зарабатывать самому, я пристальнее, чем ранее, посмотрел в сторону леса, где был своим. Там можно было сразу заняться делом и не ждать, пока накопится капитал, а использовать имеющиеся скудные средства. Цель отправки к Уолденскому пруду заключалась не в экономии или кутеже, а чтобы заниматься личными делами без помех.

Глупо отказываться от такой возможности по недостатку здравомыслия, предприимчивости и делового таланта.

Я всегда старался обрести навыки делового человека. Они крайне необходимы. Например, для торговли с Поднебесной империей достаточно маленькой счетной конторы на побережье, где-нибудь в Салем-Харбор. Вы будете вывозить исключительно местную продукцию – в основном лед и сосновую древесину, немного гранита, всегда на отечественных судах. Это будет отличная негоция. Лично контролировать все мелочи, быть одновременно лоцманом и капитаном, владельцем и страховщиком. Покупать, продавать и заниматься счетами, читать каждое полученное письмо и писать (или хотя бы читать) каждый ответ. Днем и ночью наблюдать за разгрузкой ввозимых товаров, быть на разных участках почти одновременно, поскольку самые ценные грузы часто разгружают на побережье Джерси. Придется также самому быть собственным телеграфом, неутомимо оглядывать горизонт, окликая все приближающиеся к берегу суда, и притом обеспечивать постоянную поставку товаров на столь отдаленный и огромный рынок. Еще знать о состоянии всех рынков, перспективах войны и мира повсюду и предвидеть изменения в торговле и цивилизации – с выгодой используя результаты исследовательских экспедиций. Отслеживать новые морские пути, изучать все навигационные усовершенствования и карты. Определять расположение рифов, новых маяков и бакенов. И всегда, всегда выверять логарифмические таблицы, потому что из-за ошибки в пустяковом вычислении судно часто наталкивается на скалу, а не причаливает к пирсу – такова печальная судьба Лаперуза. Придется идти в ногу с наукой во всем мире, изучать жизни великих путешественников и мореходов, великих первооткрывателей и купцов, от Ганнона и финикийцев до наших современников. Наконец, необходимо время от времени вести учет располагаемых запасов. Эта работа требует от человека способностей, а вопросы прибылей и убытков, учета тары и всевозможных проверок – еще и универсальных знаний.

Я подумал, что Уолденский пруд станет отличным местом для ведения дел, не только из-за железной дороги и возможности продавать лед. Он предлагает преимущества, не нуждающиеся в огласке, как хорошего порта в подходящем месте. Это не болота Невы, нуждающиеся в засыпке под строительство с обязательной забивкой свай. Говорят, что наводнение с западным ветром и ледоход на Неве могут стереть Санкт-Петербург с лица земли.

Мое дело почти не требовало капиталовложений, потому и трудно понять, откуда взялись необходимые средства. Сразу перейду к практической стороне вопроса в части Одежды. Обеспечивая себя ею, мы чаще руководствуемся любовью к новизне и мнением людей, чем настоящей потребностью. Пусть усердный работник вспомнит, что предназначение одежды – сохранение жизненного тепла и сокрытие прилюдной наготы. Тогда он оценит, сколько необходимой или важной работы может выполнить, не пополняя свой гардероб. Короли и королевы, натягивающие наряд лишь единожды, пусть и сшитый портным специально для их величеств, не знают, как удобно носить платье впору. Они ничуть не лучше деревянных козел, на которых развешивают чистую одежду. С каждым днем наше одеяние все больше становится частью нас, получая отпечатки хозяйского характера, пока не будет убрано в чулан. С неохотой, иногда не без лекарских пилюль, оттягивая момент на потом, словно торжественно расстаемся с частью своего тела. Никто не падал в моих глазах из-за заплатки на костюме, хотя люди обычно больше беспокоятся о модной или чистой одежде, чем о чистой совести. Но даже незаштопанная прореха обнажает единственный порок – небрежность. Иногда я пытаю знакомых вопросом: кто из них смог бы носить брюки с заплатой или хотя бы с парой лишних стежков на коленке? Большинство свято верит в жизненный крах от такой оказии. Им проще приковылять в город со сломанной ногой, чем в порванных штанах. При несчастье с ногами джентльмена их обычно можно подлечить. Но если сие приключится со штаниной, ему уже не помочь, ибо он чтит не нормы приличия, а то, что за них выдается. Мы редко знаем человека, но намного чаще – его сюртук и брюки.

Напяльте на пугало свой наряд и встаньте рядом. Найдется ли хоть один, приветствующий вас, а не пугало? Проходя однажды мимо кукурузного поля, я увидел шляпу и сюртук на палке и узнал в них владельца фермы. С нашей последней встречи его лишь немного потрепала непогода. Я слышал о собаке, которая гавкала на каждого незнакомца, приближавшегося к владениям, но промолчала при виде обнаженного вора. Интересный вопрос: насколько люди сохранили бы статус, лишившись одежды? Могли бы вы уверенно выбрать из группы приличных людей тех, кто принадлежит к самому уважаемому классу? Когда мадам Пфейффер во время своего авантюрного путешествия вокруг света оказалась уже недалеко от дома, в азиатской части России, она, по ее словам, решила сменить дорожное платье на что-нибудь подобающее для встречи с властями, поскольку «теперь была в цивилизованной стране, где о людях судят по одежде». Даже в городах нашей демократичной Новой Англии случайно приобретенное благосостояние, показываемое одеждой и экипажами, дарует его обладателю почти всеобщее уважение. Но многочисленные люди, выказывающие такое уважение, по сути, являются дикими язычниками, нуждающимися в миссионерах. Кроме того, из-за одежды появилось шитье – работа, которую можно назвать бесконечной, ибо женское платье никогда не бывает готово.

Человек, нашедший дело, не нуждается в новой робе. Сойдет и старая, невесть сколько пролежавшая на пыльном чердаке. Старые ботинки прослужат герою дольше, чем его лакею (если у героя есть лакей), а босые ноги старше ботинок, но при этом на ходу. Только те, кто ходит на званые обеды и в государственные конторы, должны иметь новую одежду – меняемую так же часто, как носящий ее человек. Но если мои сюртук и брюки, шляпа и ботинки сгодятся для того, чтобы молиться в них богу, их вполне можно носить, разве нет? Вы видели, чтобы старое пальто действительно износилось так, что распоролось на лоскуты, и его нельзя было бы отдать любому бедняку, который мог бы отдать его еще более бедному? И разве мы не говорим, что богаче тот, кто может обойтись меньшим? Остерегайтесь мероприятий, где требуется приличная одежда, но не ее приличный носитель. Если сам человек не стал приличным, как новый наряд придется ему впору? Если вас ожидает какое-то мероприятие, попробуйте пойти туда в поношенной одежде. Все люди хотят не чем-то обходиться, а что-то делать или даже кем-то быть. Возможно, мы вообще не должны приобретать новый костюм, каким бы поношенным или грязным ни был старый, до тех пор пока не станем настолько состоявшимися, настолько предприимчивыми или некоторым образом добравшимися до берега, что будем чувствовать себя новыми людьми в старом. И тогда сохранять старое платье станет равным держать молодое вино в старых бутылках. Наш сезон линьки, как у пернатых, должен стать жизненным переломом. Гагара отправляется на уединенные пруды, чтобы пережить его там. Так и змея меняет свою кожу, и гусеница избавляется от своего облика червяка – путем внутреннего строительства и роста. Ведь одежда – не что иное, как внешняя оболочка и мирская суета. В противном случае обнаружится, что плывешь под чужим флагом, и в конце концов неминуемо падешь в собственных глазах, как и в глазах человечества.

Мы меняем наряд за нарядом, словно растем только снаружи, как растение, а не внутри. Наша верхняя, часто изысканная и причудливая одежда – словно эпидермис, или поверхностный слой, который никак не влияет на нашу жизнь и может быть снят где угодно, без особых последствий. Более плотная одежда, носимая постоянно, превращается в анатомическую оболочку. А рубашки – родная кора, которую нельзя снять, не окольцевав, то есть не повредив, человека. Все народы так или иначе носят ее подобие. Человек должен одеваться просто и лаконично, чтобы собираться даже в темноте, как тот древний философ, вышедший с пустыми руками из осажденного врагами города. Один плотный предмет одежды обычно заменяет три тонких, а дешевая одежда продается по цене, посильной большинству покупателей. Если теплое пальто можно купить за пять долларов, и оно прослужит столько же лет, плотные штаны – за два доллара, пару сапог из воловьей кожи – за полтора, летнюю шляпу – за четверть доллара, а зимнюю шапку за 62 с половиной цента, – а лучше сшить ее дома почти задарма, – то неужели человек настолько беден, что с гардеробом, купленным на заработанное, не смог бы снискать уважения здравомыслящих людей?

Когда я заказываю одежду определенного кроя, портниха мрачно говорит: «Так теперь не шьют» – не уточняя, кто те люди, которые «не шьют», словно цитирует слова властей, безличных, как Судьба. И мне сложно получить желаемое из-за ее нежелания поверить, что клиент заказывает осмысленно, но не рассудительно. Эта догматичная фраза погружает в раздумья, я повторяю мысленно каждое слово отдельно, чтобы понять их смысл и осознать, какое отношение эти они, которые «шьют», имеют ко мне и насколько они авторитетны в вопросе, касающемся исключительно меня. И, наконец, отвечаю ей загадочно и без уточнений: «Да, буквально вчера не шили, но теперь шьют». К чему ей снятые мерки, если она измеряет не характер, а только ширину моих плеч, словно я вешалка для пальто?

Мы поклоняемся не мифическим Грациям или Паркам, но моде. Она прядет, ткет и кроит, словно имеет на это право. Главная обезьяна в Париже надевает дорожное кепи, и все обезьяны в Америке делают то же самое. Иногда я отчаиваюсь получить хоть что-то простое и настоящее, сделанное на этом свете руками мастеров. Прежде людям пришлось бы лечь под мощный пресс, чтобы выдавить из себя старые манеры, да так, чтобы не скоро встать на ноги. Но потом непременно найдется один со странной личинкой в голове, не убиваемой даже огнем, и все ваши труды пойдут прахом. Как бы там ни было, мы не должны забывать, что пшеницу из египетской гробницы сохранила мумия.

В любой стране умение одеваться так и не превратилось в искусство. Люди довольствуются тем, что могут приобрести. Как матросы после кораблекрушения, они напяливают на себя то, что нашли на берегу, и, немного отдалившись, будь то в пространстве или во времени, осмеивают наряды друг друга. Каждое поколение потешается над устаревшей модой, но свято придерживается новой. Нам забавно рассматривать костюмы Генриха VIII или королевы Елизаветы, схожие с нарядами вождей Каннибальских островов. Любая одежда, снятая с человека, жалка или гротескна. Только серьезный взгляд владельца и праведная жизнь, прожитая в ней, сдерживают смех окружающих и освящают гардероб. Если Арлекина прихватят колики, его костюму также не поздоровится. Когда в солдата попадает пушечное ядро, портянки окрашиваются пурпуром.

Детская и варварская тяга мужчин и женщин к новым фасонам заставляет их трясти и трясти калейдоскоп, присматриваясь к узорам, пока не обнаружится форма, выбранная нынешним поколением. Фабриканты уяснили, что эта тяга – всего лишь прихоть. Из двух вещей, отличающихся лишь цветом нескольких нитей, одна будет стремительно распродаваться, а другая – пылиться на полке, хотя зачастую в следующем сезоне вторая входит в моду. В сравнении с этим татуаж вовсе не богомерзкий обычай, как принято считать. Его нельзя назвать варварским лишь потому, что рисунки втравлены в кожу неизменно.

Невозможно поверить, что наша фабричная система идеальна для изготовления одежды. Условия труда с каждым днем становятся все больше похожими на английские. Не удивляйтесь тому, ведь ее главная цель – не хорошо и добротно одетое человечество, а просто обогащение корпораций. Люди обычно добиваются лишь заранее поставленных целей. Так что, если сейчас они терпят неудачу, лучше бы им нацелиться на что-то повыше.

Не буду отрицать, что Кров теперь превратился в предмет первой необходимости, хотя есть отдельные люди, обходящиеся без него в течение долгого времени и в более холодных странах. Сэмюэль Лэнг говорит, что «лапландец, в своей меховой одежде и меховом мешке, накинутом на голову и плечи, будет много ночей спать на снегу при морозе, способном прикончить человека в любой шерстяной одежде». Он видел их спящих. Правда, добавляет: «Они не более выносливы, чем другие люди». Но, возможно, человек не так долго жил на земле, пока не открыл для себя удобство, предлагаемое жильем.

ЧЕЛОВЕК, НАШЕДШИЙ ДЕЛО, НЕ НУЖДАЕТСЯ В НОВОЙ РОБЕ.

«Домашний уют» – понятие, первоначально означавшее в большей степени удовольствия от самого жилища, а не семьи. Хотя эти удобства весьма ограниченны и не важны в местах с климатом, где дома укрываются обычно зимой или в сезон дождей, а две трети года используются разве что как защита от солнца. В нашем климате он когда-то был нужен летом только как место для ночлега. В индейской письменности вигвам служил символом окончания дневного перехода, и ряд их, вырезанных или нарисованных на стволе дерева, обозначал количество привалов. Человек не очень-то крепок и вынослив, потому вынужден искать способ укрыться, и стены весьма для этого подходят. Он появился на свет голым и бездомным, что достаточно приятно в тихую теплую погоду и в дневное время. Дождливый сезон или зима, не говоря уже о жгучем солнце, могли с корнем извести племя человеческое, если бы люди не поспешили обеспечить себя кровом. Если верить преданию, Адам и Ева обзавелись приютом раньше, чем одеждой. Человек хотел дом – место, где тепло и уютно, причем сначала он ищет физическое тепло, а потом тепло своих близких.

Представляется, как давным-давно, в период младенчества человеческой расы, один предприимчивый смертный прополз через дыру в скале в поисках укрытия. Каждый ребенок словно заново открывает мир, и ему нравится быть на улице, даже когда сыро и холодно. Он играет в «домик», как и в лошадку, ведомый инстинктом. Кто не помнит интерес, с которым в юности смотрел на нависшие скалы или что-то, напоминающее пещеру? Это была природная тоска нашего первобытного предка, часть которого до сих пор жива. От пещер мы доросли до крыш из пальмовых листьев, коры, ветвей деревьев, спряденного и натянутого льна, травы и соломы, досок и дранки или камней с черепицей. И теперь мы не знаем жизни на открытом воздухе, совсем оцивилизовавшись. Велико расстояние от родного очага до чиста поля. Возможно, неплохо бы проводить дни и ночи наедине с небесными телами, коль поэт меньше творил бы под крышей, а святой не укрывался ею так долго. Ведь птицы не поют в пещерах, а голубки не лелеют свою невинность в голубятнях.

Если уж намереваешься построить дом, следует использовать немного практичности, свойственной янки. Иначе по итогу соорудишь мастерскую, лабиринт без выхода, музей, богадельню, тюрьму или роскошный мавзолей. Для начала поймите, что абсолютно необходим совсем простой кров. Я видел в этом городе индейцев племени пенобскот, живших в палатках из тонкой хлопковой ткани, в снегах почти с фут высотой. Понятно, что им хотелось бы защиты от ветра, да повыше.

Когда-то вопрос честного заработка при сохранении свободы для истинных стремлений мучил меня сильнее, чем сейчас, – увы, время делает нас бесчувственными. Я частенько смотрел на большой короб у железной дороги, шести футов в длину и трех в ширину, где рабочие оставляли на ночь инструмент. Подумалось, что каждый человек, находящийся в трудном положении, мог бы купить такой за доллар, проделать несколько отверстий для притока воздуха и забираться в него по ночам, или во время дождя. Если закрыть на крючок крышку, можно получить свободу для полета чувств. Это совсем не худший или жалкий вариант. Вы можете засиживаться в нем допоздна и в любое время выходить без опасения встретиться с землевладельцем или домоуправом, требующим арендную плату. Многие из тех, кто просто замучился платить ренту за более роскошный и большой короб, не замерзли бы насмерть и в этом.

Я вовсе не шучу. Хозяйство – предмет, к которому можно относиться легкомысленно, но наладить его не так легко. Хороший дом для крепкого и выносливого народа, проводившего большую часть жизни под открытым небом, когда-то строился почти целиком из материалов, приготовленных Природой. Гукин, служивший суперинтендантом по делам индейцев в Массачусетской колонии, написал в 1674 году: «Лучшие из их домов очень аккуратно, плотно и тепло крыты древесной корой, содранной со стволов в период, когда деревья налиты соком, и собранной в большие куски, пока она еще зеленая… Более простые крыты циновками, сплетенными из камыша. Они не менее крепкие и теплые, хотя и не так хороши, как первые… Некоторые насчитывают шестьдесят или сто футов в длину и тридцать футов в ширину… Я часто останавливался в вигвамах и считаю их не холоднее лучших английских домов». Он добавляет, что обычно они отделывались изнутри добротными расшитыми циновками и вмещали различную утварь.

Индейцы развились настолько, что регулировали силу ветра веревкой и циновкой, подвешенной над отверстием в крыше. Такое жилье строилось, по сути, за день-два, а разбиралось-собиралось за несколько часов. Каждая семья владела таким домом или хотя бы его частью.

Семьи дикарей имеют столь хороший кров, насколько могут позволить, и который удовлетворяет их примитивные потребности. Но, хотя и птицы небесные имеют гнезда, и лисы имеют норы, и дикари имеют вигвамы, в современном цивилизованном обществе своим жильем владеет не более половины семей. В больших цивильных селах и городах число домовладельцев крайне невелико. Остальные ежегодно платят за внешние декорации, ставшие необходимыми круглый год, по цене деревни индейских вигвамов, и потому остаются бедными всю жизнь. У меня нет цели настаивать на недостатках аренды по сравнению с владением, но очевидно, что дикарь владеет своим кровом из-за малой стоимости, в то время как цивилизованный человек снимает жилье потому, что не может позволить себе владение. Не может он в обозримом будущем и позволить себе снять получше. Мне возражают, что за эти деньги бедный цивилизованный человек получает настоящий дворец вместо дикарского вигвама.

Годовая арендная плата от двадцати пяти до ста долларов – таковы цены в нашей местности. Она дарует удобства, достигнутые за века: просторные комнаты, чистые обои и штукатурку, румфордский камин, лепнину, венецианские шторы, медные трубы, пружинные замки, просторный погреб и множество прочих. Но как случилось, что их пользователь обычно бедный цивилизованный человек, в то время как дикарь, у которого их нет, богат? Как может быть богатым дикарь? Если утверждается, что цивилизация действительно улучшает общественное положение человека (это действительно так, хотя улучшить его может только мудрец), то она обязана улучшить и жилища, не удорожая их. Ведь цена вещи равна количеству жизни, которое требуется отдать взамен, немедленно или на протяжении времени. Обычный дом в наших краях стоит около восьмисот долларов, и на сбор этой суммы уйдет от десяти до пятнадцати лет жизни рабочего, даже не обремененного семьей. Мы исходим из материальной цены труда, равной доллару в день, – у кого-то больше, у кого-то меньше. То есть он должен потратить в среднем более половины своей жизни на то, чтобы заработать себе на вигвам. Так что уплата арендной платы будет худшим выбором из двух зол. Обменяет ли дикарь вигвам на дворец при таких условиях?

Таким образом преимущества владения дорогой собственностью сводятся к инвестиции на будущее, чтобы отложить деньги на похороны. Но, возможно, человеку и не потребуется хоронить себя самому. Тем не менее в этом разница между цивилизованным человеком и дикарем. Имеется в виду благо цивилизованной жизни как института, поглощающего жизнь отдельного человека ради сохранения и улучшения жизни всей расы. Но я хочу показать, каких жертв требует это преимущество, и предложить по возможности способ жизни с его сохранением, но без страданий от всяческих недостатков. Что вы имеете в виду, возглашая библейски, что нищие всегда рядом, или что отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина?

«Живу Я! – произносит Господь Бог, – не будут вперед говорить пословицу эту в Израиле».

«Ибо вот, все души – Мои: как душа отца, так и душа сына – Мои: душа согрешающая, та умрет».

Когда я размышляю о своих соседях, фермерах Конкорда, не менее зажиточных, чем иные классы, представляется, что в большинстве своем они усердно трудятся двадцать, тридцать или сорок лет, прежде чем могут оформить настоящее владение своей фермой, обычно унаследованной по закладной или купленной в долг. Треть этого труда идет на оплату домов, но расплатиться до конца, как правило, не удается. Правда, обременения иногда превышают стоимость фермы, так что она сама превращается в одно большое обременение. И все же находится наследник, хотя он осведомлен об издержках. Наведя справки у податных чиновников, я с удивлением узнал, что они не могут с ходу назвать дюжину жителей города, свободно и полностью владеющих своими фермами. Если вы хотите узнать историю поместий, спросите в банке, где они заложены. Человек, который уже расплатился за свою ферму, работая на ней, – явление настолько редкое, что каждый сосед покажет на него пальцем. Я сомневаюсь, наберется ли в Конкорде хотя бы трое таких. То, что говорят о торговцах – мол, подавляющее большинство, чуть ли не девяносто семь из ста, обязательно прогорит, – справедливо и о фермерах. Так и с негоциантами: один из них рассказал, что, по сути, большинство банкротств не материальны, а всего лишь служат отказом от выполнения обязательств, из-за их неудобства. Другими словами, провалы следует искать в моральной плоскости. Но это никак не красит ситуацию и позволяет предположить, что даже оставшиеся трое из ста не преуспели в спасении своих душ, а обанкротились еще сильнее тех, кто честно разорился. Банкротство и отказ от выплаты по обязательствам – мостки, с которых большая часть нашей цивилизации летит кувырком, в то время как дикарь стоит на неупругой доске голода. При этом Мидлсекская выставка рогатого скота проводится у нас ежегодно с большим успехом, словно все суставы сельскохозяйственной машины работают исправно.

Фермер старается решить проблему источника существования более сложным путем, чем сама проблема. Для покупки шнурков он торгует стадами скота. С непревзойденным мастерством расставляет силки с волосковой пружиной, чтобы поймать удобство и независимость, а потом, поворачивая назад, сам попадает в них ногой. В этом причина его бедности, и по той же причине все мы бедны, несмотря на окружающую роскошь, – по сравнению с дикарями, которым доступны тысячи благ. Как говорит Чапмен,

Фальшивое общество людей —

Из-за суетного величия

Вся небесная радость улетучивается.

И когда фермер получает свой дом, он становится не богаче, а беднее. Не он получил дом, а дом получил его. По моему мнению, Момус справедливо отвергал жилище, построенное Минервой, потому что она «не сделала его переносным, во избежание нежелательного соседства». Это и сейчас так, ибо дома стали такой неподъемной собственностью, что мы чаще отбываем в них срок, а не проживаем. Плохое соседство, которого следует избегать, обусловлено нашей собственной никчемной личностью. Я знаю в городе по меньшей мере одну или две семьи, уже давно продающих свои домики на окраинах, для переезда в поселок, но все безрезультатно, и только смерть освободит их.

Допустим, что большинство способно либо иметь собственный кров, либо арендовать современное жилище со всеми удобствами. Но цивилизация улучшала наши дома, в отличие от их обитателей. Она создала дворцы, но наполнить их рыцарями и королями не так легко. И если устремления цивилизованного человека не выше, чем устремления дикаря, если большую часть своей жизни он занят только тем, что добывает предметы первой необходимости и удобства, то почему наши жилища должны быть лучше дикарских вигвамов?

Чем же обходится бедное меньшинство? Если часть людей, учитывая их материальное положение, можно ставить выше дикарей, то другая часть расположится ниже. Роскошь одного класса уравновешивается нищетой другого. С одной стороны – дворец, с другой – приют для неимущих и «тихая бедность». Масса батраков, строивших пирамиды для погребения фараонов, питались лишь чесноком, и их прах развеял ветер. Каменщик, соорудивший карниз дворца, плетется с наступлением ночи в лачугу куда хуже вигвама. Ошибочно предполагать, что в цивилизованной стране многочисленная прослойка граждан не может жить в совершенно диких условиях. Я имею в виду опустившихся бедных, а не опустившихся богатых.

Чтобы понять это, достаточно заглянуть в хибары, понатыканные повсюду вдоль железных дорог, этого новейшего достижения цивилизации. В часы ежедневных прогулок я вижу там людей, живущих в кромешной грязи. Вся зима с открытой дверью, чтобы проникал свет, поленниц не видно, и их даже трудно представить. И стар и млад постоянно ежатся из-за давней привычки дрожать от холода и невзгод, так что можно пересчитать все их ребра и позвонки. Без сомнения, они из того класса, чьим трудом созданы достижения нашего времени. Условия жизни рабочих любой специальности в Англии, этом огромном работном доме мира, приблизительно такие же.

Или давайте обратимся к Ирландии, считающейся одной из самых чистых и просвещенных стран мира. Сравните благосостояние ирландца с состоянием индейцев, полинезийцев или любых других дикарей до того, как оно ухудшилось из-за вторжения цивилизованного человека. Хотя я не сомневаюсь, что вожди этого народа не менее мудры, чем многие цивилизованные правители. Их положение доказывает только, какая убогость совмещена с цивилизацией. Не буду упоминать рабочих в наших южных штатах, производящих основные экспортные товары – основу экономики региона. Достаточно ограничиться теми, кто, как говорится, живет в средних условиях.

Многие из них никогда не задумывались на тему жилищных условий, и потому бедны всю жизнь без необходимости. Просто в силу мнения, что их дом обязан быть не хуже соседского. Как если бы они носили сюртук лишь того фасона, что под силу портному. Или, постепенно отказавшись от пальмовой шляпы или шапки из шкуры сурка, жаловались на тяжелые времена, потому что не могут позволить себе купить корону! Можно придумать дом еще удобнее и роскошнее теперешнего, но при этом придется признать, что его содержание не по карману.

Должны ли мы всегда стараться получать как можно больше, а не довольствоваться малым? Должен ли обыватель так настойчиво учить молодого человека путем правил и примеров, что ему необходимо приобрести ряд роскошных лаковых туфель и зонтов, выставленных до конца жизни в пустых гостиных для пустых гостей? Почему наша мебель не может быть такой простой, как арабская или индейская? Когда я думаю о меценатах нашего племени, которых мы возвеличили как посланцев небес, передавших небесные дары человеку, я не припомню никакой свиты у их ног, никакого вагона, груженного модной рухлядью. Если бы я мог допустить – не будет ли это странным допущением? – чтобы наша меблировка была изысканней, чем у арабов, то только в мере морального и умственного превосходства! Сейчас наши дома загромождены и загрязнены ею, и хорошей хозяйке должно вымести большую часть в мусорную яму, не оставляя утреннюю работу на потом.

Утренние заботы! Когда зарумянится Аврора и послышится музыка Мемнона, какими должны быть утренние заботы человека в этом мире? На столе моем валялось три кусочка известняка. Более всего ужасала необходимость стряхивать с них пыль ежедневно, в то время как воображаемая мебель все еще покрывалась пылью, и я с отвращением выкинул их в окно. И как в таком случае владеть меблированным домом? Лучше посидеть на открытом воздухе, ведь на траве не скапливается пыль, если только земля не вспахана.

Живущие в роскоши и расточительстве задают моду, и ей усердно следует толпа. Путник, останавливающийся в «лучших гостиных домах», вскоре обнаруживает, что содержатели считают его царем Сарданапалом. И если он смирится с их благими побуждениями, то вскоре полностью обессилит. Полагаю, что в железнодорожном вагоне мы склонны потратить на роскошь больше, чем на безопасность и удобство, и он грозит стать ничем не лучше современной гостиной с ее диванами, оттоманками, маркизами и сотнями других восточных штучек, перенятых на Западе. Хотя их придумывали для дам в гареме и женоподобных уроженцев Поднебесной империи, и даже их названия стыдно знать американцу. Лучше бы я сидел на тыкве и полностью распоряжался ею, чем жался на бархатном диване. Право, лучше ехать на гужевой повозке по земле, дыша чистым воздухом, чем отправиться на небеса в причудливом вагоне туристического поезда, всю дорогу вдыхая малярию.

Сама простота и нагота жизни человека в первобытные века предоставляли по меньшей мере преимущество странствий на природе. Восстановив силы пищей и сном, он продолжал путешествие. Находил пристанище в шалаше под луной, пробирался через долины, пересекал равнины и поднимался на горные вершины. Но люди становились орудиями своих орудий. Человек, срывающий фрукты для утоления голода, стал фермером. Тот, кто стоял под деревом, ища укрытие, – домовладельцем. Теперь мы больше не делаем привал на ночь, а обосновались на земле и забыли о небесах. Мы приняли христианство просто как усовершенствованный метод сельскохозяйственной культуры. Мы построили на этом свете фамильный особняк, а для того света огородили фамильный склеп. Лучшие произведения искусства прославляют борьбу за освобождение от земной доли, но их воздействие лишь делает низменную долю удобной, чтобы забыть высшую.

В нашем городке отродясь не находилось места произведениям изящных искусств. Если бы что-то и дошло в целости, то не нашлось бы достойного пьедестала ни в наших жизнях, ни в домах и на улицах. Нет гвоздя, чтобы повесить картину, нет полки для бюста героя или святого. Размышляя о том, как наши дома строятся и оплачиваются (или не оплачиваются) и как в них ведется и поддерживается хозяйство, я удивляюсь, что пол не проламывается под гостем, пока тот любуется безделушками на каминной полке, и не отправляет его в подпол, к надежной и настоящей, хоть и земляной, основе.

Так называемая богатая и утонченная жизнь – состояние, до которого надо допрыгнуть, и я не понимаю радостей изящных искусств, украшающих ее. Ведь мое внимание полностью занято процессом прыжка. Насколько помнится, самые длинные и настоящие из них, совершенные только благодаря человеческим мускулам, делает одно племя кочевых арабов, пролетающих, как говорят, двадцать пять футов в длину. Без опоры обычный человек непременно свалится оземь, не преодолев такое расстояние.

Так вот, первый вопрос обладателю непомерной собственности: а что для тебя опора? Один ли ты из девяноста семи, потерпевших неудачу? Или один из трех преуспевших? Ответь мне на эти вопросы, и я, возможно, обращу внимание на твои безделушки и найду их красивыми. Ведь телега перед лошадью и некрасива, и бесполезна. Прежде чем наряжать дома красивыми предметами, надо очистить стены, и наши жизни должны быть очищены, а прекрасное домашнее хозяйство и прекрасная жизнь станут им фундаментом. Нынче же чувство прекрасного лучше всего развивается на открытом воздухе, где нет ни дома, ни домовладельца.

Старина Джонсон в своем «Чудотворном провидении», говоря о первопоселенцах нашего города, его современниках, упоминает, что «они зарывались под склон холма, устраивая себе первое убежище, а землю накидывали на бревенчатый настил и сооружали на земле дымокур, у самой высокой стены». Они «не строили себе дома, – говорит он, – пока земля, с Божьего благословения, не уродила хлеб, накормивший их». Урожай первого года был столь скуден, что «долгое время они очень тонко нарезали свой хлеб». Секретарь новых провинций, записывая в 1650 году на голландском сведения для переселенцев, утверждает более определенно, что «те в Новых Нидерландах, а особенно в Новой Англии, кто не имеет возможности сразу выстроить желаемый фермерский дом, выкапывают в земле квадратную яму, похожую на погреб, шести или семи футов в глубину и настолько длинную и широкую, насколько им кажется уместным. Укрепляют землю изнутри деревом со всех сторон и обкладывают древесину корой или чем-то подобным, чтобы земля не осыпалась. Полом для этого погреба служат доски, а потолком – деревянные брусья. Крышу же возводят из очищенных бревен, покрывая их корой или дерном так, что потом могут жить в этих домах со своими семьями в сухости и тепле по два, три и четыре года. Это можно понять по перегородкам, идущим через эти погреба и делящим помещение на части, если семья большая. Состоятельные и влиятельные люди Новой Англии, когда колонии только зарождались, строили так первые жилища по двум причинам: во-первых, чтобы не тратить время на строительство и не голодать следующий сезон; во-вторых, с целью не отвращать бедных работников, привезенных в большом числе с родины. Через три или четыре года, когда местность стала подходящей для сельского хозяйства, они построили себе красивые дома, потратив на них несколько тысяч».

В действиях наших предков имелась хотя бы видимость благоразумия, поскольку их принципом было удовлетворять прежде всего самые насущные потребности. Но удовлетворены ли они сейчас? Когда я думаю приобрести роскошное жилище, меня останавливает неготовность страны принять человеческую культуру. Мы все еще вынуждены нарезать свой духовный хлеб намного тоньше, чем наши праотцы нарезали пшеничный. Это не значит, что надо пренебречь всеми архитектурными изысками, даже в самые тяжелые времена. Но пусть дома наши сначала станут прекрасными изнутри – там, где соприкасаются с нашими жизнями, как раковина с моллюском, а не будут покрыты ею. Но увы! Я был внутри одного или двух, и знаю, чем они украшены.

Мы не такие уж неженки и вполне можем пожить в пещере или вигваме, одеваясь в шкуры, но предпочитаем пользоваться преимуществами человеческих изобретений и промышленности, пусть и задорого. В таких скромных городках доски, дранка, известь и кирпичи дешевле, и их проще достать, чем подходящие пещеры, цельные бревна и кору в нужных количествах, а также хорошо обожженную глину и плоские камни. Я с пониманием рассуждаю об этих материалах, ибо сам имел с ними дело и теоретически, и практически. Обладая большей сметкой, мы могли бы использовать их во благо цивилизации и таким образом стать богаче нынешних нуворишей. Цивилизованный человек – лишь более опытный и мудрый дикарь. Но поскорее перейдем к моему собственному эксперименту.

Ближе к концу марта 1845 года я одолжил топор и отправился в ближайший лес у Уолденского пруда, где решил построить себе дом. Дело началось с вырубки высоких прямых веймутовых сосен, еще молодых, для досок. Сложно начинать без займов, но это самый великодушный способ заинтересовать ближних в твоем предприятии. Владелец топора при передаче наказал беречь как зеницу ока, но получил его обратно более острым, чем отдавал. Я работал на красивом склоне, покрытом сосновым лесом, сквозь который виднелись пруд и небольшая поляна в лесу, со взмытыми ввысь хвойными и орешником. Лед на пруду еще не растаял. Он был темным и насыщенным водой в пятнах полыней. В дни трудов иногда шли небольшие снегопады. Вдоль железной дороги, куда я выходил по пути домой, тянулась вдаль желтая песчаная насыпь, сверкавшая в безветренном воздухе. Сияли на весеннем солнце струны рельсов, и слышалось, что жаворонки, пиви и другие птицы уже прилетели, чтобы провести с нами еще один год. Это были приятные дни весны, когда зима человеческого недовольства оттаивала вместе с землей и оцепеневшая жизнь начинала пробуждаться.

Однажды, при срезке ствола орешника, топор соскочил. Я сделал клин, забил его камнем и положил насаженный на эту рукоятку топор в пруд, чтобы дерево разбухло. В нем у самого дна притаилась ямчатоглазая змея. И она без всякого видимого неудобства лежала там все то время, более четверти часа, – возможно, потому, что еще не совсем очнулась от спячки. Мне подумалось, что и люди варятся в жалком и примитивном положении примерно по той же причине. Но если они почувствуют силу Весны весен, пробуждающей их, то непременно достигнут более высокую и одухотворенную жизнь.

Я и раньше встречал змей по пути во время утренних заморозков, чьи части тел онемели и застыли в ожидании согревающего солнца.

Первого апреля пошел дождь, и лед растаял. Утром, окутанным туманом, гоготал потерянно и метался над прудом гусь, отбившийся от стаи.

Так я провел несколько дней, рубя и обтесывая древесину. Правил узким топором стойки и стропила, не забивая голову навязчивыми или научными мыслями, и лишь напевая про себя:

Люди говорят, что знают многое.

Но увы! Все улетело на крыльях —

Искусство и науки,

И тысячи орудий.

Ветер дует —

Вот и все, что знает каждый.

Брусья для стоек получились шириной в шесть квадратных дюймов. Большую их часть я обтесал только с двух сторон, а стропила и доски для пола – с одной, оставив кору. Так они стали не менее прямыми и более прочными, чем распиленные. На каждом брусе аккуратно вырезал пазы и шипы для соединения с другими, одолжив к тому времени другие инструменты.

Дни работы в лесу выдавались не очень долгими. Сидя в полдень среди срубленных сосновых веток, я обычно обедал бутербродом с маслом и читал газету, служившую оберткой. Хлеб немного впитывал хвойный аромат моих рук, покрытых толстым слоем смолы. Еще до окончания работ я стал скорее другом, а не врагом сосен. Хотя некоторые из них были безжалостно срублены, мы лучше сблизились. Иногда из леса приходил на звуки топора бродяга, и мы приятно болтали над нарубленными щепками.

Я работал без спешки, с удовольствием, но к середине апреля уже справился с основной частью задания. Сруб для дома был готов к сборке.

Хибара Джеймса Коллинза, ирландца с Фитчбургской железной дороги, была куплена для разбора на доски. Она считалась весьма добротной. Когда я пришел взглянуть на нее, хозяина не было дома. Я обошел ее незаметно снаружи, поскольку окно располагалось очень высоко и глубоко. Небольшие размеры, остроконечная двускатная крыша – больше и не разглядишь из-за пятифутовых наростов грязи вокруг, словно их сложили компостной кучей. Крыша, хоть и покоробленная, ломкая от солнца, сохранилась лучше. Дверной порог отсутствовал, вместо него под дверью зиял открытый лаз для кур.

Миссис К. подошла к двери и пригласила меня посмотреть домишко изнутри. Туда же попутно забежали куры.

Лачуга утопала в темноте, а ее земляной пол оказался сырым, липким и неровным. То тут, то там валялись доски, которые нельзя было убрать. Хозяйка зажгла лампу, чтобы показать мне крышу и стены изнутри, а также что дощатый пол тянется под кровать, и предупредила, чтобы я не оступился и не упал в подполье – что-то вроде грязной дыры глубиной два фута. По ее словам, «над головой хорошие доски, везде хорошие доски, и окно хорошее». Дескать, в него когда-то вставили целых два стекла, но недавно кот разбил их, вырываясь на свободу. Избу украшали печь, кровать, лавка, родившийся здесь же младенец, шелковый зонтик от солнца, зеркало в позолоченной раме и совершенно новая кофемолка, приколоченная к дубовой жерди – вот и все.

Вскоре вернулся Джеймс, и стороны ударили по рукам. Я должен заплатить четыре доллара и двадцать пять центов этим вечером, он освобождает жилье к пяти утра следующего дня, не вздумав сбагрить кому-то еще, и я вступаю во владение домом в шесть. Хозяин сказал, что ранний отъезд к выгоде, можно будет избежать довольно расплывчатых и абсолютно несправедливых требований насчет платы за землю и дрова. Это, заверил он меня, единственное обременение. В шесть часов я разминулся с ним и его семьей на дороге. Все их пожитки – постель, кофемолка, зеркало, куры (то есть все, кроме кота) уместились в один большой тюк. Кот убежал в лес и стал диким, а позже, по слухам, угодил в силки, расставленные на сурков, и таким образом перешел в мир иной.

Тем же утром я разобрал это жилище, вытащив гвозди, и перевез его на маленькой тачке к берегу пруда, где разложил доски на траве, чтобы на солнце они выпрямились и побелели. Только ранний дрозд пропел мне раз-другой, когда тачка катилась по лесной тропе. Юный Патрик предательски рассказал, что сосед Сили, ирландец, во время перевоза утянул самые прямые и годные гвозди, скобы и костыли себе в карман. Потом, когда я вернулся, он просто стоял там, на месте разрушенного дома, перебросился со мной парой слов и выглядел бодрым, беззаботным, с чистыми помыслами. По его словам, «работы сейчас маловато». Он был там в роли публики, что помогало превратить вроде бы непримечательное событие во что-то вроде выноса богов из Трои.

Я выкопал погреб в южном склоне холма, на месте сурочьей норы, обрубая при этом корни сумаха, ежевики и другой скудной растительности – шесть квадратных футов на семь футов в глубину. Углубил до чистого песка, в котором картофель не замерзнет суровой зимой. Стенки оставил уступчатыми и не выложил их камнями. Солнце все равно никогда туда не проникало, потому песок должен держаться прочно.

Это была работа на пару часов. Я получал особое удовольствие, копая землю, ибо почти на всех широтах люди углубляются ради постоянной температуры. Под самым великолепным городским домом до сих пор можно обнаружить подпол, где по-дедовски хранятся корнеплоды, а после кончины роскошного строения потомки еще долго будут видеть его след в земле. Жилище до сих пор служит всего лишь неким крыльцом у входа в нору.

Наконец, в начале мая, я поставил сруб – при помощи некоторых знакомых, созванных больше для укрепления добрососедских отношений, чем по необходимости. Ни один человек никогда так не гордился своими помощниками. Уверен, что им суждено помочь в строительстве более величественного сооружения.

Дом начал обживаться с 4 июля, как только был обшит досками и крыт крышей. Доски, аккуратно скошенные по краям и уложенные в напуск, совершенно оградили его от дождя. Перед обшивкой я в одном конце заложил фундамент для камина, перенеся на руках пару тачек камней от пруда вверх по склону. Камин достроился уже после осенних полевых работ, но до того как огонь понадобился для обогрева, и какое-то время я по утрам готовил еду на свежем воздухе, прямо на земле. До сих пор думается, что такая готовка в некоторых отношениях удобнее и приятнее обычной. Если гроза начиналась до того, как хлеб испечется, я закреплял несколько досок над огнем и сидел под ними, глядя на свою буханку и с тем проводя несколько занятных часов. В некоторые дни, когда приходилось много работать руками, читалось совсем мало. Клочки бумаги, лежавшие на земле или служившие мне мундштуком или скатертью, развлекали не хуже гомеровской «Илиады».

Возможно, стоило все делать еще более неторопливо. Обдумывать, например, какое значение имеют дверь, окно, подпол и чердак, и не строить ничего до тех пор, пока не найдешь причину получше временной нужды. Есть нечто общее, связанное с выживанием, в человеке, строящем собственный дом, и птице, вьющей гнездо. Быть может, если бы люди строили жилища собственными руками и достаточно простым честным способом обеспечивали пищей свои семьи, то поэтические способности развивались бы в каждом. Ведь все пташки поют, когда вьют гнездо. Но увы! Мы похожи на коровьих птиц и кукушек, откладывающих яйца в чужие гнезда, и не радующих лесного путника своей трескотней и немелодичным щебетанием.

Откажемся ли мы когда-нибудь от удовольствия строительства, уступив его плотнику? Каков вклад архитектуры в опыт большинства людей? Никогда во время прогулок я не встречал человека, занятого таким простым и естественным делом, как строительство своего дома. Мы принадлежим обществу. И это не только портной, «девятая часть человека», а в той же степени пастор, торговец и фермер. Где заканчивается разделение труда? И какой цели оно в конечном итоге служит? Без сомнений, другой тоже может думать за меня, но сие не означает цели, чтобы я перестал думать сам.

Правда, в этой стране есть так называемые архитекторы. Я слышал как минимум об одном, одержимом идеей, что в создании архитектурных украшений есть зерно истины, необходимость – и потому красота. Для него это звучало откровением. Возможно, с его точки зрения, так и есть, но на самом деле лишь немногим лучше обычного дилетантства. Он, сентиментальный реформатор в архитектуре, начал с карниза, а не фундамента. По сути, вкладывал зерно истины в украшения – как миндаль или семечко тмина в засахаренную сливу. Но я убежден, что миндаль полезнее без сахара, а хозяин должен честно строить дом внутри и снаружи, и пусть украшения появятся сами по себе.

Неужто разумный человек сочтет, что украшения пришли извне и кем-то вставлены в кожу? Что черепахе вручили пятнистый панцирь или моллюску – перламутровую раковину, как обитателям Бродвея построили церковь Святой Троицы? Но к архитектурному стилю своего дома человек имеет отношения не больше, чем черепаха – к своему панцирю, да и солдату незачем тратить время на окраску знамен точным цветом своей доблести. Враг его и так узнает. К тому же солдаты бледнеют, когда дело доходит до боя.

Мне кажется, что этот архитектор перегибается через карниз и боязливо шепчет свою полуправду грубым жильцам, которые на самом деле осведомлены получше него. Я знаю, что видимая архитектурная красота постепенно росла изнутри кнаружи, из потребностей и характера жильца, который и есть единственный строитель. Из некой неосознанной правдивости и благородства, без малейших помыслов о внешнем виде; и какая бы еще красота этого рода ни появилась, ей будет предшествовать столь же неосознанная красота жизни.

Самыми интересными домами в этой стране, как известно художнику, следует признать непритязательные, скромные бревенчатые дома и коттеджи, принадлежащие преимущественно бедноте. Именно оболочка хозяйской жизни, а не только внешний декор формирует их живописность. Столь же интересным станет загородный дом мещанина, когда его жизнь упростится и сделается приятной, а стиль жилища перестанет вызывать кривотолки. Почти все архитектурные украшения абсолютно бессмысленны, и сентябрьская буря сорвала бы их как павлиньи перья, не повредив значимые части. Те, у кого в погребах нет олив и вина, могут обойтись без архитектуры. Что, если бы подобные хлопоты возникали вокруг украшений литературы и авторы наших Библий налепили бы финтифлюшек, как архитекторы на церкви? Так слеплены belles-lettres и beaux-arts, с их любителями.

По правде, много ли дела человеку до того, сколько бревен уложено поверх потолка и под ним и какими цветами вымазан сруб. Это о чем-то говорило бы, уложи и покрась их он сам. Но дух обитателя испарился, и он занимается строительством собственного гроба – архитектор могилы и «плотник» лишь иные названия гробовщика. Кто-то говорит, находясь в отчаянии или испытывая безразличие к жизни, что надо взять из-под ног горсть земли и выкрасить дом в ее цвет. Думает ли он о своей последней и скромной обители? С таким же успехом можно подкинуть монетку. Как много, должно быть, у него свободного времени! Зачем вам брать пригоршню грязи? Лучше покрасить жилище в цвет характера, и пусть оно бледнеет или краснеет за вас. Отличная затея для улучшения архитектурного стиля небольших домов! Когда украшения будут готовы, тогда их и наденут.

До наступления зимы я построил камин и обшил стены, уже непроницаемые для дождя, дощечками гонта – кривоватыми и наполненными древесной влагой. Они получились из верхних срезов бревен, чьи края пришлось выровнять рубанком.

Таким образом у меня есть прочный, крытый гонтом и оштукатуренный дом десяти футов в ширину и пятнадцати в длину, со стойками высотой восемь футов, с чердаком и чуланом. С каждой стороны – по большому окну с опускными ставнями, одна дверь в торце, а напротив нее – кирпичный камин. Точная стоимость моего дома, если покупать по обычной цене использованные материалы, но не считать работу, выполненную своими руками, приведена ниже. Я подробно рассказываю об этом, потому что очень немногие могут назвать точную стоимость их домов, а еще меньше (если вообще кто-нибудь) – указать расходы на материалы для строительства:

Это все материалы, за исключением леса, камней и песка, взятых на правах поселенца. А еще у меня есть маленький, примыкающий к дому дровяной сарай, слепленный в основном из остатков. Теперь намереваюсь построить дом великолепнее и роскошнее любого на главной улице Конкорда, как только мне этого захочется, не дороже нынешнего.

Таким образом, обнаружилось, что исследователь, нуждающийся в крове, может приобрести его на всю жизнь по цене, не больше ежегодной арендной платы. Если вам кажется, что я излишне хвастаюсь, примите во внимание, что это похвала человечеству, а не себе. Огрехи мои и сбивчивость не повлияют на правдивость слов. Невзирая на большую долю лицемерия и притворства – плевел, неотделимых от пшеницы, но чрезвычайно огорчительных, – я задышу свободно и дам себе волю, облегчающую и морально, и физически. Твердо уверен, что не стану адвокатом дьявола из-за скромности, а постараюсь говорить правду.

В Кембриджском колледже только арендная плата за комнату для студента, немногим большую по размеру моей, составляет тридцать долларов в год. Хотя у корпорации имелось преимущество строительства тридцати двух комнат стеной к стене и под одной крышей. Но их жильцы страдают из-за неудобств, причиняемых множеством шумных соседей, да еще и комната может находиться на четвертом этаже. Думается, при большей мудрости нам потребовалось бы меньше образования, поскольку основная его часть уже входила бы в основу. Да и за учебу меньше платить.

Удобства для студентов в Кембридже или где-либо еще требуют жертв в десять раз больше, чем при хорошей организации с обеих сторон. То, куда уходит больше всего денег, вовсе не реальная студенческая нужда. Например, плата за обучение – важная статья расходов, в то время как намного более ценное обучение, получаемое при общении с самыми культурными из своих современников, не стоит ничего.

Для основания колледжа, в большинстве случаев, собирают по подписке доллары и центы, а затем слепо следуют принципу разделения труда, доведенному до крайности, тогда как этот принцип нуждается в скептицизме. Они зовут подрядчика, превращающего строительство в предмет спекуляций, а тот нанимает ирландцев или других рабочих только для того, чтобы заложить фундамент. В это время будущие студенты, как считается, готовятся к обучению. И за такие оплошности платят поколения за поколением.

Думаю, для студентов или желающих получить пользу, даже фундамент лучше закладывать самостоятельно. Ученик, оберегающий желанный отдых вечным увиливанием от любого труда, необходимого человеку, не получает ничего, кроме стыдного и затратного досуга, обманно лишая себя опыта, способного сделать досуг плодотворным. «Но, – возразят мне, – вы же не имеете в виду, что студенты должны работать руками, а не головой?» Я утверждаю нечто иное, но схожее – они не должны играть в жизнь или просто изучать ее, в то время как общество поддерживает их в этой дорогой игре, но честно проживать ее от начала и до конца. Что может научить молодежь лучше, чем проба на своем опыте? Ведь он тренирует разум получше математики.

Например, если я захочу обучить мальчика искусству и наукам, я не отправлю его в дом к профессору. Ведь там преподается и практикуется все, что угодно, кроме искусства жизни. Он наблюдал бы за миром через телескоп или микроскоп, но никогда собственными глазами. Изучал бы химию, но не узнал, как печется хлеб. Или механику, но не узнал бы, как заработать ею на жизнь. Открыл бы новые спутники Нептуна, но не увидел пылинки в собственном глазу или не узнал, спутником какого бездельника он является сам. Был бы пожранным чудовищами, роящимися вокруг него, рассматривая в это время чудовищ в капле уксуса.

Кто добьется больших успехов к концу месяца: парень, смастеривший себе складной нож из руды, выкопанной и выплавленной собственноручно, согласно знаниям, вычитанным ровно для этого труда, или парень, посещавший в это время университетские лекции по металлургии и получивший перочинный ножик «Роджерс» от своего отца? Кто бы с большей вероятностью порезал себе пальцы? К окончанию колледжа мне, к изумлению, сообщили, что я изучил навигацию! Но если хоть раз пройтись по гавани, узнаешь о ней гораздо больше. Даже бедный студент изучает только политическую экономию, в то время как экономия жизни, то есть философия, в наших колледжах зачастую преподается абы как. А последствия таковы, что пока ученик читает Адама Смита, Рикардо и Сэя, он вводит своего отца в безнадежные долги.

Дело с «современными улучшениями» обстоит так же, как с нашими колледжами. Есть мнение, что они не всегда позитивны. Дьявол взимает свой процент за первый взнос и многочисленные дальнейшие вложения до конца. Изобретения зачастую оказываются красивыми игрушками, отвлекающими внимание от серьезных вещей. Они – не что иное, как усовершенствованный инструмент для достижения несовершенной цели, которой так легко достичь, если она уже не достигнута. Это как проехать по железной дороге, ведущей в Бостон или Нью-Йорк. Мы с великой поспешностью строим магнитный телеграф между Мэном и Техасом, но эти штаты вполне могут не сообщить друг другу ничего важного. Оба окажутся в затруднительном положении, как мужчина, всерьез возжелавший быть представленным именитой глухой женщине и добившийся своего. Но когда ему в руку вложили конец ее слуховой трубки, сказать было нечего. Словно бы главная цель – говорить быстро, а не благоразумно. Мы хотим построить туннель под Атлантическим океаном, чтобы сделать Старый Свет на несколько недель пути ближе к Новому. Но первой просочившейся через границу и достигнувшей американского уха новостью вполне может стать коклюш у принцессы Аделаиды. Кроме того, человек, чья лошадь пробегает милю за минуту, не несет самых важных вестей. Он не благовестник и не появляется перед нами, вкушая акриды и дикий мед. Вряд ли чемпион скачек Летающий Чайлдерс удосужился возить мешки с кукурузой на мельницу.

Один знакомый сказал мне: «Удивлен, что ты не откладываешь деньги, так любя путешествия. А мог бы сегодня же сесть в вагон и отправиться в Фитчбург, посмотреть страну». Но я мудрее, и понял, что самый быстрый путешественник – тот, кто передвигается пешком. Объясняю ему: «Давай посчитаем, кто доберется туда первым. Расстояние тридцать миль, плата за проезд – девяносто центов. Почти дневной заработок, хотя еще помнится время, когда рабочим на этой самой дороге платили шестьдесят центов в день. Итак, я сейчас пойду пешком и доберусь туда до ночи. Подобные расстояния преодолевались мною даже неделю подряд. Ты тем временем заработаешь на проезд и прибудешь туда завтра. Возможно, даже этим вечером, если повезет найти работу в сезон. Вместо того чтобы отправиться в Фитчбург, отработаешь здесь большую часть дня. И даже если железная дорога пройдет через весь земной шар, я наверняка все время буду впереди. А насчет „увидеть страну“ и получить подобный опыт – так я превзойду тебя и в этих знаниях».

Таков общий закон, не обойденный еще ни одним человеком. А про железную дорогу мы можем сказать, что она столь же широка, как и длинна. Опутать ею земной шар и сделать доступной для всех – все равно что выровнять поверхность планеты. У людей есть смутное представление о том, что если они вступят в артели и поработают лопатой достаточно долго, чтобы однажды куда-нибудь поехать, то и глазом не моргнут, как отправятся в путь, причем задаром. На вокзал устремляется толпа, кондуктор кричит «Занимаем места!». Но когда дым рассеивается и оседает пар, становится ясно, что поехали очень немногие, а остальных подавил поезд. И это будет называться «несчастный случай». Нет сомнений, что те, кто заработает на проезд, наконец смогут поехать, но только если доживут. Увы, к тому времени они потеряют способность приспосабливаться к новой обстановке и желание путешествовать. Эта трата лучшей части жизни на зарабатывание денег с целью насладиться сомнительной свободой во время наименее ценного ее отрезка. Вспоминается один англичанин, рванувший в Индию для того, чтобы сначала сколотить состояние, а затем вернуться на родину и зажить поэтом. Лучше бы он сразу обосновался на чердаке. «Что?! – восклицает миллион ирландцев, появляясь из всех лачуг этого мира. – Разве железная дорога, построенная нами, не хороша?» – «Да, – отвечаю я, – сравнительно хороша, это так. Вы могли бы сделать хуже. Но желаю вам, как своим ближним, проводить время достойнее, чем копать эту грязь».

Еще до конца строительства дома я, желая покрыть непредвиденные расходы десятью или двенадцатью долларами честным и приятным способом, засадил около двух с половиной акров легкой песчаной почвы, преимущественно бобами. Также развел немного картофеля, кукурузы, гороха и репы. Весь участок занимал одиннадцать акров земли, в основном поросшей соснами и орешником, и в прошлом году продавался по восемь долларов и восемь центов за акр. Один фермер заявил, что он «не годится ни на что, кроме выращивания писклявых белок». Я не удобрял землю навозом, поскольку не владел им, а был всего лишь поселенцем. Не намеревался также культивировать ее в дальнейшем и не обработал сразу весь участок мотыгой. Во время вспашки я вытащил несколько вязанок пней, еще долго служивших мне топливом, и оставил на их месте небольшие круги нетронутой земли. Летом их легко было опознать по более пышно растущим бобам. Мертвый, по большей части непригодный для продажи лес за моим домом и плавник из пруда тоже пошли на дрова. Упряжку и пахаря пришлось нанять, хоть я и сам брал в руки плуг.

В первом сезоне расходы на ферму – орудия, семена, работу и прочее – составили 14 долларов 72½ цента. Семена кукурузы мне дали. Если ты не сажаешь больше чем нужно, расходы не стоят упоминаний. Я собрал двенадцать бушелей [2] бобов и восемнадцать бушелей картофеля, а помимо этого – горошек и сладкую кукурузу. Желтая кукуруза и репа были высажены слишком поздно для хорошего урожая. Мой общий доход от фермы составил:

И это не считая съеденного и еще не проданного ко времени подсчета, что можно оценить в 4 доллара 50 центов. Оставшееся на руках более чем компенсировало недостаток выращенной зелени. Таким образом, учитывая сегодняшнюю ценность человеческой души и невзирая на кратковременность эксперимента, я в целом уверен, что справился лучше любого фермера в Конкорде.

На следующий год дела пошли в гору, поскольку перекопалась вся требуемая земля, около трети акра. Ни в малейшей степени не испытывая благоговейного трепета перед авторитетными исследованиями земледелия, в том числе Артура Юнга, я уяснил из опыта двух лет, что, если хочешь жить просто и питаться выращенным собственными руками, а выращивать не больше, чем можешь съесть, и не обменивать это на всякие роскошные и дорогие вещи, тебе понадобится обрабатывать лишь несколько родов земли. Будет дешевле мотыжить участок, чем вспахивать его на быках и время от времени выбирать новое место, чем удобрять старое. Так можно сделать всю необходимую фермерскую работу одной левой и в удобное время летом, не привязываясь к быку, лошади, корове или свинье, как сейчас.

Я говорю на эту тему непредвзято, на правах не заинтересованного ни в успехе, ни в провале современных экономических и общественных механизмов. Я был независимее любого фермера в Конкорде, поскольку не прикреплялся к дому или хозяйству, а мог следовать сиюминутным стремлениям, зачастую причудливым. Мои дела уже шли лучше, чем у них, и даже если бы сгорел дом или пропал урожай, все оставалось бы почти так же хорошо, как прежде.

Я склоняюсь к мысли, что не люди держат стада, а стада держат людей, ведь животные намного свободнее. Фермеры и быки работают друг на друга, но если мы проанализируем только необходимые обязанности, то увидим, что быки имеют большое преимущество – их ферма намного просторнее хозяйского домика. Человек выполняет часть своей работы за быка, шесть недель заготавливая сено, и это не мальчишеские игры.

Разумеется, ни одна страна, живущая простотой во всех ипостасях, – другими словами, страна философов – не совершила бы такую невероятную ошибку, как использование труда животных. Правда, страны философов никогда не существовало, и вряд ли она скоро появится. Впрочем, нет уверенности и в том, что ее появление желательно. Как бы там ни было, я никогда не укрощал коня или быка и не заставлял его пахать, просто из-за страха стать конюхом или пастухом. И если общество выигрывает, поступая таким образом, не станет ли выигрыш одного человека проигрышем другого и удовлетворится ли мальчик-подручный конюха наравне с хозяином?

Соглашусь, что некоторые общественные работы не могут выполняться без помощи животных, и пусть человек делит эту славу с быком и конем. Но следует ли из того вывод, что он не выполнит самостоятельно еще более достойные задачи? Когда люди начинают какую-то необязательно необходимую или художественную, но роскошную и бессмысленную работу с помощью домашнего скота, неизбежно, что некоторые полностью подменяют быка, или, другими словами, становятся рабами сильнейшего. Человек не только работает на скотину, живущую в нем, но и, как символ этого, обслуживает скотину, гуляющую рядом с ним. Хотя у нас много добротных домов из кирпича или камня, благосостояние фермера до сих пор измеряется тем, насколько его хлев больше дома. Говорят, что в нашем городе самые большие дома отстроены для быков, коров и лошадей. От них не отстают и общественные здания, но вот помещений для свободной молитвы или свободного слова не хватает.

Почему государства ищут способ увековечить себя в архитектуре, а не способности абстрактно мыслить? Насколько «Бхагават-гита» более достойна восхищения, чем все руины Востока! Замки и храмы – роскошь для принцев, но простой и независимый ум не трудится по их приказу. Гений не служит императорам, и материал для него не серебро, золото или мрамор, не считая малого.

Для какой цели, скажите на милость, отесано так много камней? Когда я посещал Аркадию, не видел там ни одного. Государства одержимы безумным стремлением оставить после себя целые горы тесаного камня, дабы увековечиться в памяти. Что, если бы такие же усилия потратить на шлифовку и полировку манер? Один пример благоразумия памятнее всех монументов высотой до луны. Мне больше нравится видеть камни на их месте. Величие Фив отличалось вульгарщиной. Низкая каменная стена, огораживающая поле честного человека, более осмысленна, чем стовратные Фивы, совсем забывшие об истинной цели жизни.

Варварские и языческие религии строят великолепные храмы, как и цивилизация. Но только не христианский мир. Большинство камней, обтесанных государством, идут на строительство его надгробия. Оно заживо хоронит себя. А пирамиды удивительны более тем, что так много людей попало в кабалу и потратило свои жизни на сооружение гробницы для одного честолюбивого олуха. Было бы мудрее и человечнее утопить его в Ниле, а потом кинуть тело собакам. Может, я и придумал бы какое-то оправдание им и ему, но как-то недосуг.

Религия и любовь строителей к своему искусству почти одинаковы по всему миру, будь то здание египетского храма или банка Соединенных Штатов. Оно стоит больше, чем с него можно получить. Побудительный мотив – тщеславие в сочетании с любовью к чесноку и бутерброду. Господин Балком, многообещающий молодой архитектор, чертит твердым карандашом и линейкой проект на обратной стороне своего Витрувия, а потом на работу нанимаются «Добсон и сыновья», каменотесы. Когда тридцать веков будут взирать с банка на вас, человечество его зауважает. Среди высоких башен и монументов нашего города жил когда-то сумасшедший парень, решивший прокопать тоннель до Китая. По его словам, он продвинулся так далеко, что слышал дребезжание китайских горшков и чайников. Но я не настолько дурак, чтобы любоваться проделанной им дырой. Многие интересуются монументами Запада и Востока, чтобы знать их создателей. Мне же, напротив, интересно, кто в те времена не занимался подобными пустяками.

Но продолжим со статистикой. Занимаясь в поселке межеванием, плотничьими и другими поденными работами, я выручил 13 долларов 34 цента. Ведь ремесел у меня столько, сколько пальцев на руках.

Хотя и прожил там более двух лет, все же приведу расходы на еду за восемь месяцев, а именно с 4 июля по 1 марта. Не считая выращенных мной картофеля, небольшого количества молочной кукурузы и гороха, и не учитывая стоимости не проданного на последнюю дату, они составили:

Все эксперименты, оказавшиеся неудачными.

Да, в общей сложности я проел 8 долларов 74 цента. Но говорю о своей вине так откровенно, зная, что большинство читателей виновны еще более и что их поступки выглядели бы в печатном виде не лучше. На следующий год я иногда ловил на обед всяческую рыбу, а один раз зашел так далеко, что забил сурка, разорявшего бобовое поле. Отправил его душу Аллаху, как сказал бы татарин, – и съел, отчасти ради эксперимента. Но, несмотря на сиюминутное удовольствие и мускусный привкус, я понимал, что из постоянного употребления не выйдет ничего хорошего, даже если взять уже освежеванную сурочью тушку у деревенского мясника.

Одежда и некоторые непредвиденные расходы в этот же период, хотя из этого вряд ли можно строить какие-то умозаключения, составили:

Все денежные расходы, не считая стирку и штопку, которые я по большей части отдавал на сторону, а счета за них еще не получил, составили:

И это все, и даже более чем все, необходимые траты в нашей части света.

Теперь я обращаюсь к читателям, зарабатывающим самостоятельно. Чтобы прокормиться, я продавал продукцию с фермы:

Если вычесть итог из суммы расходов, остается 25 долларов 21¾ цента. Это очень близко к начальным средствам и размеру понесенных расходов. С другой стороны, помимо досуга, независимости и сохраненного таким образом здоровья, у меня есть уютный дом, в котором можно жить сколько вздумается.

Эта статистика кажется случайной, а потому не поучительной, но все же имеет определенную полноту, а потому и ценность. Мне не давали ничего бесплатного. Приведенные выше данные говорят, что только еда стоила в денежном выражении около двадцати семи центов в неделю. Почти два года это был хлеб из ржаной и кукурузной муки без дрожжей, картофель, рис, немного соленой свинины, патока и соль, а также питьевая вода. Было очень уместно, что я, большой любитель индийской философии, питался преимущественно рисом. В ответ на неодобрение некоторых заядлых придир, могу также заявить, что время от времени обедал в городе, зачастую в ущерб домашним делам. Делал это и раньше, и уверен, что так будет и впредь. Но обед в гостях – обычное дело, он ни в малейшей степени не влияет на такую сравнительную статистику.

РЕЛИГИЯ И ЛЮБОВЬ СТРОИТЕЛЕЙ К СВОЕМУ ИСКУССТВУ ПОЧТИ ОДИНАКОВЫ ПО ВСЕМУ МИРУ, БУДЬ ТО ЗДАНИЕ ЕГИПЕТСКОГО ХРАМА ИЛИ БАНКА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ. ОНО СТОИТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ С НЕГО МОЖНО ПОЛУЧИТЬ.

Мой двухлетний опыт научил меня, что добыть необходимое пропитание можно почти без малейшего труда, даже в наших широтах. Человек может придерживаться такой же простой пищи, как животные, и при этом сохранять здоровье и силу. Я приготовил обед, удовлетворительный в нескольких смыслах, из одного лишь портулака (Portulaca oleracea). Нарвал его на кукурузном поле, сварил и посолил. Латинское название приведено из-за аппетитности обычного. И скажите на милость, чего еще может желать разумный человек в мирные времена, во время обычного обеда, кроме достаточного количества початков сладкой молочной кукурузы, сваренной в подсоленной воде? Даже небольшое практиковавшееся мною разнообразие объяснялось уступкой требованиям аппетита, а не здоровьем.

Но люди докатились до того, что часто голодают не отсутствием необходимого, а из-за желания излишеств. Лично я знаю хорошую женщину, считающую причиной смерти сына питьевую воду, кроме которой он ничего не пил.

Читатель может понять, что я рассматриваю предмет скорее с экономической, а не с диетической точки зрения. Надеюсь, он не рискнет проверить на практике мою воздержанность, если только у него нет богатой кладовой.

Хлеб я поначалу выпекал из чистой кукурузной муки и соли. Получались настоящие кукурузные лепешки, выпеченные на огне под открытым небом, – на щепке или конце деревянной рейки, отпиленной во время постройки дома. Они обычно пропитывались дымком и имели сосновый привкус. Я пробовал и пшеничную муку, но в итоге обнаружил, что самой удобной и вкусной является смесь ржаной с кукурузной. В холодную погоду печь на свежем воздухе было весьма зябко. Несколько буханок, одна за другой, укладывались и переворачивались так же осторожно, как египтянином – яйца, из которых выводятся цыплята. Они получались настоящими плодами из крупы, которые я вызревал. В моем восприятии хлебцы благоухали подобно другим благородным плодам, и я хранил их как можно дольше, завернув в ткань.

В изучении древнего и незаменимого искусства хлебопечения использовались все доступные источники. Я заглядывал в первобытные времена появления пресного хлеба, когда после дикости орехов и мяса человек впервые познал умеренную изысканность мучного продукта. Шаг за шагом он путешествовал в своем исследовании, от случайного сквашивания теста, открывшего действие дрожжей, и через различные последующие способы ферментации до тех пор, пока не пришел к «доброму, вкусному, полезному хлебу», хлебу насущному. Закваска считается душой хлеба, наполняющей его клетчатку, и потому религиозно хранимой, как огонь весталок – несколько драгоценных бутылочек, подозреваю, впервые были доставлены «Мейфлауэром» и распространились в Америке. Ее влияние все еще растет, разбухает, идет тестяными волнами по всей стране, как начало начал. Я регулярно и исправно добывал закваску в деревне, пока, наконец, как-то утром не забыл правила и не залил дрожжи кипятком. Благодаря этому аналитическому, а не умозрительному открытию, обнаружилось, что даже она не особо нужна, и с тех пор я успешно без нее обходился. Хотя большинство домохозяек чистосердечно уверяли, что не может быть безопасного и полезного хлеба без дрожжей, а пожилые люди предрекали мне быстрое угасание жизненных сил. Тем не менее обнаружилось, что дрожжи совсем не обязательный ингредиент, и, прожив без них год, я все еще с вами, радостный, что избавился от тривиальности необходимости нести в кармане бутылочку закваски, которая может лопнуть и пролить содержимое, к сильному расстройству. Проще и приличнее от нее отказаться.

Человек – животное, лучше других приспособленное к любому климату и обстоятельствам. В моем хлебе также отсутствовали кристаллическая сода, другая кислота или щелочь. Кажется, я пек его по рецепту, данному примерно в двухсотом году до нашей эры Марком Порцием Катоном. «Panem depsticium sic facito. Manus mortariumque bene lavato. Farinam in mortarium indito, aquae paulatim addito, subigitoque pulchre. Ubi bene subegeris, defingito, coquitoque sub testu». Что я понимаю: «Замешивай тесто так. Как следует вымой руки и квашню. Насыпь в квашню муку, постепенно лей воду и старательно меси тесто. Когда ты хорошо его вымесишь, придай ему форму и выпекай под крышкой» – то есть в пекарском котелке. И ни слова о закваске. Но я не всегда питался хлебом насущным. Одно время из-за пустоты своего кошелька не ел ни крошки более месяца.

Каждый житель Новой Англии мог бы без труда сам выращивать зерно в этом краю ржи и кукурузы, без оглядки на чужие неустойчивые рынки. Но мы настолько далеки от простоты и независимости, что в Конкорде свежую вкусную муку редко продают в лавках, а дробленая кукуруза мало кем употребима. В большинстве случаев фермер скармливает выращенное зерно скоту и свиньям, покупая в лавке муку, которая вовсе не полезней, но дороже. Я осознал, что могу легко вырастить бушель-другой ржи и кукурузы, тем более первая вырастает на самой бедной земле, да и последняя не требует лучшей. Молоть зерно можно ручной мельницей, таким образом обходясь без риса и свинины. Опытным путем обнаружилось, что при нужде в сладком из тыквы или свеклы получается хорошая патока. Всего-то потребно высадить несколько канадских кленов, чтобы получать ее попроще. А пока все это растет, можно пользоваться другими заменителями. Потому что, как пели наши пращуры:

«Мы можем сделать настойку, чтоб сладко было на губах,

Из тыквы и пастернака, и скорлупы грецкого ореха».

Чем я солил пищу? Приобретение соли, простейшего из продуктов, могло стать уместным поводом для посещения морского побережья. Чтобы обойтись вовсе без нее, нужно пить поменьше воды. Не припоминаю, чтобы индейцы были озабочены соляной добычей.

Таким образом я мог вовсе избежать торговли и обмена – во всяком случае, пищевого. Кров у меня уже был, оставалось только раздобыть одежду и топливо. Брюки я сейчас ношу суконные, сотканные фермерской семьей, – хвала небесам, в человеке до сих пор остается много добродетели. Полагаю, падение от фермера к рабочему настолько же велико и памятно, как падение от человека к фермеру, – а уж человеческого топлива в новой стране хватает с избытком. Если бы мне не разрешили поселиться в выбранном месте, я мог приобрести один акр земли по той же цене, за которую продавалась обработанная земля, – а именно, восемь долларов и восемь центов. Хоть и считал, что повысил стоимость земли, поселившись на ней.

Есть определенный класс сомневающихся, задающих вопрос – возможно ли прожить только на растительной пище? Чтобы сразу перейти к сути проблемы – а суть и есть вера, – я привык отвечать на подобное, что могу питаться одними гвоздями. Если они этого не понимают, то не смогут понять и большую часть сказанного. Со своей стороны, я рад слышать об экспериментах подобного рода. Например, один юноша две недели питался жесткой сырой кукурузой, используя свои зубы вместо ступки. Белки попробовали делать так и преуспели. Человеческое общество интересуется такими экспериментами, за исключением недееспособных старух и владельцев акций мельничных компаний – те как раз могут тревожиться.

Моя мебель, собранная частично своими руками, как и предметы обихода, не стоила ничего сверх указанного выше. В набор входили кровать, столик, письменный стол, три стула, зеркало диаметром три дюйма, пара железных подставок для дров и каминные щипцы, чайник, кастрюля с длинной ручкой, сковорода, черпак, таз для умывания, два ножа и вилки, три тарелки, одна чашка, одна ложка, кувшин для масла, кувшин для патоки и лакированная лампа. Никто не беден настолько, что вынужден сидеть на тыкве. Для этого надо быть совсем беспомощным. На деревенских чердаках множество стульев, самых лучших, отдающихся даром. Мебель! Слава богу, я могу сидеть и стоять без помощи мебельного склада.

Какой человек, кроме философа, смог бы видеть без стыда, что его мебель погружена в телегу и едет по стране, выставляя на всеобщее обозрение нищенские пустые ящики? А ведь это дорогая сполдинговская мебель. Осмотрев подобный груз, я никогда бы не угадал, чья она – богатея или бедняка. Такой владелец всегда кажется впавшим в нищету. Более того, чем выше навалено, тем беднее. Каждая поклажа выглядит свалкой дюжины лачуг, и, если одна лачуга бедна, весь груз дешевеет в дюжину раз. Скажите на милость, зачем вообще переезжать, если не избавиться от мебели, этой заскорузлой кожи? Чтобы уже переместиться из бренного мира в иной, заново меблированный, а старье оставить на сожжение. Это как если пристегнуть пожитки, словно капканы, к ремню человека, и он не мог бы передвигаться по пересеченной местности, не волоча за собой свой капкан. Удачлива лиса, оставившая в капкане хвост. И ондатра отгрызает лапу, чтобы освободиться.

Но человек удивительным образом утратил свою приспособляемость. Как часто он оказывается в тупике! «Сэр, возможно, я слишком дерзок, но что вы подразумеваете под тупиком?» Если вы проницательны, то увидите за спиной встреченного человека все, чем он владеет, и большую часть из того, чем якобы не владеет. Все, вплоть до кухонной утвари и хлама, хранимого и не сжигаемого. Он покажется впряженным в этот воз и продвигающимся в единственно возможном направлении. Человек, забредший в тупик, – тот, кто проник через лаз или ворота и не смог протащить за собою воз с мебелью. Невозможно не сострадать кажущемуся свободным, щеголеватому, подтянутому мужчине, подпоясанному мечом и готовому к бою, но беспокоящемуся о «мебели», застрахована ли она. «Но что будет с моей мебелью?!» Так веселая бабочка попадается в паучьи сети. Расспросите с пристрастием тех, кто долгое время казался неимущим, и обнаружите в их сараях кое-что сохранное. Я смотрю на сегодняшнюю Англию, как на старого джентльмена, путешествующего с большим багажом, забитым хламом. Все накопленное долгим ведением домашнего хозяйства не сжигается, за недостатком смелости. К примеру, большой сундук, маленький сундук, картонка и узел. Выбросьте по меньшей мере три первых. Здоровый человек не способен взять кровать на прогулку, а больному я посоветовал бы бросить свою постель и бежать. Встреченный мною иммигрант пошатывался под тяжестью тюка со сложенным скарбом – и тюк смотрелся огромным жировиком, вскочившем на шее. Путник был жалок не скромным размером имущества, но вынужденностью нести все это. Если мне понадобится тащить свой капкан, я позабочусь о том, чтобы он был легким и не повредил жизненно важные органы. Но самым мудрым было бы никогда не совать в него руку.

ЧЕЛОВЕК – ЖИВОТНОЕ, ЛУЧШЕ ДРУГИХ ПРИСПОСОБЛЕННОЕ К ЛЮБОМУ КЛИМАТУ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ.

Меж тем шторы в доме не стоили мне ни цента, ведь закрываться не от кого. Нет никаких любителей таращиться в окна, кроме солнца и луны, а я рад, когда они заглядывают. От луны молоко не киснет и мясо не портится, а солнце не повредит мою мебель, и ковер из-за него не выцветет. Если иногда оно слишком горячит, я нахожу более экономичным укрываться за природной занавесью, а не добавлять еще один пункт в хозяйственные расходы. Как-то одна дама предложила коврик. Но у меня нет ни свободного места в доме, ни времени на его чистку, и я отказался, предпочитая вытирать ноги о дерн перед дверью. Лучше избегать зла изначально.

Не так давно я присутствовал на аукционе пожитков дьякона, проведшего весьма плодовитую жизнь:

«Зло, причиненное человеком, переживет его».

Как обычно, большая часть скарба оказалась хламом, накопившимся еще при жизни собирателя. Среди прочего значился засушенный ленточный червь. И теперь, пролежав полвека на чердаке и в мусорных ямах, эти вещи не были сожжены. Вместо очистительного уничтожающего огнища провели аукцион, размножающий хлам. Соседи охотно собрались, чтобы взглянуть на них, раскупили все и аккуратно перенесли на свои чердаки и в мусорные ямы. Там они пролежат до тех пор, пока теплится жизнь, а потом все начнется снова. Когда человек умирает, поднимается пыль.

Было бы полезным перенять обычаи, распространенные у некоторых дикарских народов, по ежегодному обряду избавления от лишнего. Они понимают суть, не важно, проводится он на самом деле или нет. Разве не хороша идея праздновать «буск», или «праздник первых плодов» – обычай индейцев муккласс, описанный Бартрамом? «Когда поселок празднует буск, – говорит он, – жители загодя обеспечивают себя новой одеждой, горшками, сковородками, прочей домашней утварью и мебелью. Собирают всю поношенную одежду с другими старыми вещами, подметают и моют свои дома, площади и весь поселок. Избавляются от грязи, собранной вместе с остатками зерна и другими старыми продуктами в одной общей куче, и уничтожают огнем. После принятия снадобий и трехдневного поста все огни в поселении тушат. Во время поста они воздерживаются от утоления любого аппетита и любой страсти. Объявляется всеобщая амнистия, и все преступники могут вернуться к людям».

«На четвертое утро верховный жрец зажигает на городской площади новый огонь, потерев друг о друга сухие деревяшки. Каждый дом в поселке получает новое и чистое пламя».

Затем они три дня пируют кукурузой и плодами нового урожая, танцуют и поют, «а четыре следующих дня ходят друг к другу в гости и веселятся с друзьями из соседних поселков, которые тем же способом очистили и подготовили себя».

Мексиканцы тоже практикуют подобное очищение каждые пятьдесят два года, веруя, что пришло время конца света.

Едва ли мне довелось слышать о более истинном таинстве, определяемом словарем, как «внешнее и видимое проявление внутреннего и духовного величия». Без сомнения, сами небеса изначально вдохновили их, хотя и нет записей библейских откровений.

Более пяти лет я содержал себя исключительно собственным трудом и обнаружил, что при работе около шести недель в году могу покрыть расходы на жизнь. Все зимы, а также большая часть летнего времени оставались свободными для обучения. Я старательно пробовал работать в школе и выяснил, что расходы получались соразмерными или даже превосходящими доход. Ведь приходилось должным образом одеваться и учить, не говоря уже о том, чтобы думать и верить, да еще и тратить время в придачу. А поскольку я учил не ради блага других, а лишь для заработка на жизнь, это оказалось провалом.

В пробах торговать обнаружилось, что понадобится лет десять, чтобы сдвинуться в этом деле с мертвой точки. И при этом наверняка направишься прямиком к дьяволу. Я на самом деле боялся, что к тому времени займусь так называемым хорошим бизнесом. Прежние попытки понять, чем можно зарабатывать на жизнь, оживляли печальный опыт, полученный из-за потакания советам друзей. Он крутился в моей голове и сдерживал изобретательность.

Я часто и серьезно думал о сборе черники. Дело нехитрое, а небольшая прибыль вполне достаточна при моих величайших навыках довольствоваться малым. К тому же капитал почти не требуется, и мало отвлекаешься от любимых занятий, как я имел глупость думать. В то время как мои знакомые без колебаний начинали торговать или выбирали другие профессии, я находил это начинание мало отличавшимся от остальных. Все лето бродить по холмам и собирать ягоды, попадающиеся на пути, а затем без забот сбывать их, и таким образом пасти стада Адмета. Я также мечтал о том, что мог бы собирать дикие лекарственные травы или привозить на телеге вечнозеленые растения тем горожанам, кому нравятся напоминания о лесе. Но с тех пор понял, что торговля оскверняет все, чего ни коснется, и накладывает проклятие даже на продажу посланий с небес.

Предпочитая свободу всем прочим вещам, я мало зарабатывал и при этом вполне преуспевал. Не хотелось тратить время на зарабатывание денег для роскошных ковров, изысканной меблировки, искусно приготовленных блюд или дома в греческом стиле. Если найдутся люди, приобретающие вещи без помех и знающие, как ими пользоваться после покупки, уступаю им пальму первенства. Некоторые «трудолюбивы», и кажется, что они любят труд ради самого труда. Возможно, он удерживает от большего вреда, и посему глупо им советовать. Если не знаешь, чем заняться на досуге, если он увеличится вдвое, я посоветую работать в два раза усерднее – до тех пор, пока не выкупишь себя, – а затем подпишу тебе вольную.

Мне же самую большую независимость дает поденный труд, особенно потому, что для содержания требуется работать всего тридцать или сорок дней в году. День работника заканчивается с заходом солнца, и после этого он может свободно посвящать себя увлечениям, не имеющим ничего общего с трудом. Работодатель же, занятый из месяца в месяц, не имеет передышки круглый год.

Словом, благодаря и вере, и опыту я убежден, что содержать себя на нашей земле – не тяжкий труд, а приятное времяпрепровождение, если мы будем жить просто и мудро. Ведь занятия простых народов становятся развлечением для цивилизованных. Совсем не обязательно, чтобы человек зарабатывал на жизнь в поте своего лица, если только не потеет быстрее меня.

Один знакомый юноша, унаследовавший несколько акров земли, сказал, что подумывает жить как я, если соберет необходимые средства. Не хотелось бы, при любом раскладе, таких последователей. Пока он честно скопирует мой путь, я уже нащупаю другой. Я желал бы миру как можно больше разнонаправленных людей, чтобы каждый очень внимательно искал свою собственную дорогу и следовал ею, а не маршрутом отца, матери или соседа. Юноша может строить, сажать или ходить под парусами, только не препятствуйте ему делать то, что он хочет. Мы мудры лишь математически, как моряк или беглый невольник, идущие по Полярной звезде, но этого руководства будет достаточно на всю жизнь. Мы можем не прийти в свой порт в расчетное время, но выберем правильный курс.

Что истина для одного, тем более истинно для тысячи. Большой дом не стоит дороже маленького пропорционально размеру, ведь несколько комнат прячутся под одной крышей, под ними лишь один погреб, и разделены они одной стеной. Но я всегда предпочту отдельное жилище. Более того, обычно дешевле построить его самому, чем убеждать другого в преимуществах общей стены. И если вы построите ее, наверняка сделаете тонкой для удешевления, а другой человек может оказаться плохим соседом и станет содержать ее в исправности. Возможное сотрудничество между людьми чрезвычайно ограничено и неосновательно. И как мало в этом настоящих гармоничных связей, неслышимых человеку! Если они вообще есть.

Если человек верует, с той же верой он сможет сотрудничать со всеми. Если же веры нет, продолжит жить как все, к какой компании ни присоединится. Сотрудничать, и в самом высоком, и в самом низком смысле, означает вместе зарабатывать на жизнь. Вроде с недавних пор считается, что двое юношей должны вместе путешествовать по свету. Один – без денег, зарабатывая по пути и стоя у мачты или за плугом, второй – с переводным векселем в кармане. Нетрудно понять, что они не смогут долго быть компаньонами или партнерами, ведь один вовсе не будет работать. Они расстанутся при первом же столкновении интересов в дороге. Помимо всего прочего, путешественник-одиночка может отправиться в путь хоть сегодня, а нуждающийся в паре вынужден ждать компаньона, и может пройти много времени, пока они соберутся.

Но я слышал и мнения, что одиночки слишком эгоистичны. Признаю, что до сей поры очень редко позволял себе участвовать в благотворительных мероприятиях. Я достаточно жертвовал чувству долга, и среди прочего, этим удовольствием. Кое-кто использовал все свое красноречие, дабы убедить меня поддержать одну бедняцкую семью. И майся я от безделья – ведь дьявол всегда находит занятие для бездельника – попробовал бы силы в благотворительности. Но даже когда я решался успокоить Небеса, взяв на содержание некоторых безнадежных бедняков, чтобы обеспечить им сносный комфорт, и делал им предложение, все они без колебаний предпочитали оставаться нищими. Поскольку многие жители моего города всецело посвятили себя помощи ближним, я уверен, что хотя бы один человек может освободиться для других, менее гуманных дел. Для благотворительности нужен дар, как и для всего остального. Нести добро – одна из профессий, где нет свободных мест. Честные попытки заниматься этим принесли мне удовлетворенное осознание несоответствия со складом ума. Нельзя осознанно и решительно пренебрегать главным призванием, творя требуемое обществом добро и спасая Вселенную от гибели. Более того, уверен, что иная бесконечно большая непреклонность, схожая с моей, и есть главный спаситель.

Но не пристало стоять между человеком и его даром. Тому, кто делает свое дело, отвергнутое мной, и делает его от всего сердца и души, я скажу: «Упорствуй, даже если мир назовет сие злом – как, скорее всего, и будет».

Мой случай отнюдь не исключителен, и, без сомнений, многие из читателей приведут похожие аргументы. Когда речь идет о деле, я без колебаний говорю (и не уверен, что соседи согласятся), что считаю себя прекрасным наемным работником, но так ли это, должен выяснить работодатель. Когда творишь добро в общепринятом смысле слова, сторонись главного пути и не планируй понапрасну. Люди, в сущности, утверждают: «Где бы и каким бы ты ни был, начни бесцельно и преднамеренно творить добро, даже во зло себе». Проповедуя, я бы сформулировал иначе: «Настройся на то, чтобы быть хорошим». Как если бы солнце, разгоревшееся до яркости луны или звезды шестой величины, остановилось на этом и расхаживало туда-сюда, как Славный Малый Робин. Заглядывало бы в каждое окно, тревожило лунатиков, портило мясо и рассеивало темноту. И все это вместо своего обыкновения увеличивать с рассветом доброжелательный жар и милосердие до той яркости, что ни один смертный не сможет взглянуть ему в лицо. И обходить одним днем весь мир по своей орбите, творя добро, – или, как открыла точная наука, чтобы мир обращался вокруг него, становясь лучше.

Мифический бог Фаэтон, желающий доказать свое небесное происхождение любовью к ближнему, получил на один день солнечную колесницу, но сошел с проторенного пути, сжег несколько кварталов домов на нижних улицах небес, обжег поверхность земли, высушил все источники и сотворил великую пустыню Сахару. Тогда Юпитер ударом молнии швырнул его головой вниз на землю, и солнце, опечаленное смертью Фаэтона, не светило целый год.

Нет запаха хуже того, чем воняет протухшая доброта. Это человеческая, небесная падаль. Знай я наверняка, что вы подходите к моему дому с сознательным намерением причинить добро, бежал бы со всех ног, как от сухого и знойного ветра в африканских пустынях. Он называется «самум» и забивает рот, нос, уши и глаза песком, пока вы не задохнетесь. Страшно, что я должен получить переносимое им добро, и его вирус попадет в мою кровь. Нет уж, лучше привычно страдать от зла. Человек не станет для меня добрым, если накормит голодного, согреет замерзшего или вытащит меня, упавшего, из канавы. Я могу найти вам ньюфаундленда, который сделает то же самое. Благотворительность не есть любовь к ближнему в широком смысле. Говард считался исключительно добрым и достойным человеком, получив за это награду.

Но чем была бы сотня Говардов для нас, если бы их благотворительность не помогала нам в положении, когда мы наиболее всего заслуживаем помощи? Вряд ли проходило благотворительное собрание с искренними предложениями облагодетельствовать меня или мне подобных.

НЕТ ЗАПАХА ХУЖЕ ТОГО, ЧЕМ ВОНЯЕТ ПРОТУХШАЯ ДОБРОТА. ЭТО ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ, НЕБЕСНАЯ ПАДАЛЬ.

Иезуиты ничего не могли поделать с индейцами, которые, будучи сжигаемыми на костре, сами предлагали новые способы пыток своим мучителям. Будучи выше физических страданий, они возвышались и над предлагаемым миссионерами утешением. Закон – поступать с другими так, как хочешь, чтобы поступили с тобой, – неубедителен для тех, кому все равно, как с ними поступят. Кто по-своему любит своих врагов и легко прощает им все прегрешения.

Убедитесь, что предлагаете бедным помощь, в которой они более всего нуждаются, даже в виде примера, для них недосягаемого. Жертвуя деньги, отдавайте вместе с ними себя, а не просто самодовольно бросайте их. Иногда мы совершаем удивительные ошибки. Часто бедняк не столько замерзший и голодный, сколько грязный, оборванный и отталкивающий. Это отчасти его выбор, а не только невезение. На подаренные деньги он наверняка купит еще обносков. Я имел обыкновение сочувствовать неуклюжим ирландским рабочим, рубившим лед на пруду, из-за их скудной и поношенной одежды, в то время как дрожал в своей более чистой и модной, пока однажды в холодный день один из них не упал в воду и не зашел в мой дом, чтобы согреться. Рубщик снял три пары штанов и две пары чулок, прежде чем раздеться догола. Они выглядели довольно грязными и потрепанными, но парень мог позволить себе отказаться от дополнительной предложенной одежды, потому что имел много своей. А погружение в воду оказалось необходимым для очистки. Тут я начал жалеть себя и понял, что подарить мне фланелевую рубашку намного благотворительнее, чем отдать рубщику целый магазин готового платья. Тысяча зарубок на ветвях зла приходится на одну, нанесенную по корню, а тратящий излишне времени и денег на нуждающихся лишь увеличивает нищету, которую тщетно пытается облегчить. Это благочестивый рабовладелец, отдающий вырученную за каждого десятого раба сумму на воскресный отдых для всех остальных. Некоторые проявляют свою доброту к бедным, нанимая их на кухню. Но разве не стали бы они добрее, наняв туда самих себя? Вы хвастаете тем, что тратите десятину дохода на благотворительность, но может, стоило бы потратить и остальные девять десятых, на этом успокоившись? Так, общество возвращает себе только десятую часть своей собственности. Объясняется ли это щедростью собственника или нерадивостью судебной власти?

Благотворительность – почти единственная добродетель, должным образом ценимая человечеством. Мало того, она сильно переоценена нашим эгоизмом. Как-то солнечным днем в Конкорде крепкий бедняк расхваливал мне одного земляка – по его словам, доброго к несчастным, подразумевая себя. Добренькие дядюшки и тетушки народа всегда более уважаемы, чем его подлинные духовные отцы и матери.

Однажды я слышал преподобного лектора, весьма ученого и разумного, рассказывающего об Англии. После перечисления ее знаменитостей в науке, литературе и политике – Шекспира, Бэкона, Кромвеля, Милтона, Ньютона и других – он начал говорить о ее христианских героях, ставя их выше всех остальных великих, словно того требовала профессия. Это были Пенн, Говард и миссис Фрай. Почувствуйте фальшь и лицемерие сего. Последние не относились к лучшим мужчинам и женщинам Англии, а лишь к ее лучшим благотворителям.

Я не принижаю ничего похвального, имеющего отношение к благотворительности, но просто требую справедливости к тем, кто своей жизнью и трудом облагодетельствовал человечество. И не ценю более всего праведность и добросердечие человека, ведь они служат только его стеблем и листьями. Растения, чью зелень мы высушиваем для заварки травяного чая больным, имеют малое употребление и нужны лишь знахарям. Я предпочитаю цветы и плоды человека – чтобы от него плыл аромат, и общение наше как бы наполнялось спелостью. Хочется не отдельного и мимолетного действия доброты, но его постоянного изобилия, неосознанного и не стоящего ни гроша. Это благотворительность, искупающая множество грехов. Жертвователь слишком часто окутывает человечество флером напоминаний о собственных давних печалях, именуя его состраданием. Но лучше делиться своей смелостью, а не отчаянием, своим здоровьем и покоем, а не болезнями, и позаботиться о том, чтобы последние не распространялись.

С каких южных равнин слышатся причитания? В каких широтах обитает язычник, нуждающийся в просвещении? Кто тот невоздержанный и грубый человек, которого мы должны наставить на путь истинный? Если человек страдает настолько, что не может ничем заниматься – даже если у него всего лишь болит живот, место сосредоточения сочувствий, – он сразу же возжелает изменить мир. Будучи микрокосмом, он обнаруживает, что мир объелся неспелыми яблоками, – и это настоящее открытие, сделанное самостоятельно. Ему кажется, что сам земной шар – огромное неспелое яблоко, и страшно даже подумать о том, что дети человеческие вкусят кислятины. Его стремительная благотворительность немедленно отыскивает эскимосов и патагонцев, охватывая также многолюдные индийские и китайские деревни. И так, за несколько лет благотворительной деятельности, которую власти тем временем используют в своих корыстных целях, он, несомненно, излечивается от своей диспепсии. Земной шар слегка зарумянивается с одной или двух сторон, словно начинает поспевать, жизнь теряет жестокость, вновь становясь приятной и полной. Я никогда не представлю себе большей чудовищности, чем уже совершенной. Не знал и никогда не узнаю человека худшего, чем я.

Уверен, что реформатор, будь он даже благочестивейшим сыном Божьим, удручен не столь сочувствием ближним, находящимся в бедственном положении, сколь личным страданием. Как только дела пойдут на лад, придет весна, и утро забрезжит над постелью, он без объяснений покинет своих щедрых соратников. Могу оправдать свой отказ читать лекции о вреде табака тем, что никогда не жевал его. Наказание сие должны нести его бывшие жеватели, хотя и у меня найдется много чего пережеванного, и против чего я могу читать лекции. Если вас вовлекут в некую благотворительность, пусть левая рука не будет знать, что делает правая, ведь это совершенно не важно. Спасайте утопающих и завязывайте свои шнурки. Проводите время, занимаясь свободным трудом.

Наши нравы были испорчены общением с праведниками. Наши сборники церковных гимнов наполнены мелодичной хулой вечнотерпимого бога. Даже пророки и искупители скорее облегчали страх, а не укрепляли человеческие надежды. Нигде не записана простая и безудержная радость дару жизни, запоминающееся восхваление бога. Здоровье и успех идут мне на благо, какими бы отдаленными и отчужденными они ни казались; все болезни и неудачи вводят в печали и идут во вред, какое бы сочувствие ни вызывали. Если бы мы действительно хотели возродить человечество истинно индейским, ботаническим, магнетическим или природном методом, то следовало бы самим уподобиться Природе, став простыми и благополучными. Разогнать нависшие тучи и впитать порами немного жизни.

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ – ПОЧТИ ЕДИНСТВЕННАЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ, ДОЛЖНЫМ ОБРАЗОМ ЦЕНИМАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВОМ. МАЛО ТОГО, ОНА СИЛЬНО ПЕРЕОЦЕНЕНА НАШИМ ЭГОИЗМОМ.

Не надо желать быть надсмотрщиком над бедными, но надо пытаться стать одним из самых достойных людей в мире.

Прочтено в поэме «Гулистан» («Розовый сад») шейха Саади Ширази: «Они спросили мудреца, почему из множества прославленных деревьев, созданных Всевышним высокими и тенистыми, ни одно не называют азадом, то есть свободным, кроме кипариса, на котором не растут плоды? Какая в этом тайна? Он ответил, что каждое дерево имеет подобающий плод, с назначенной порой свежести и цветения, равно как сухости и увядания. Кипарис их не имеет, будучи всегда пышным. Азады, или люди свободной веры – той же природы. Не обращайся своим сердцем к преходящему, ведь река Дижла, она же Тигр, будет течь через Багдад и после исчезновения династий калифов. Если твоя рука полна, будь щедр, как финиковая пальма, но, если тебе нечего отдавать, стань азадом, или свободным человеком, как кипарис».

Стихотворное дополнение.

Притязания бедности

Не много ли ты хочешь, бедный человек,

Требуя места под небесами,

Лишь потому, что хижина твоя или корыто для купанья

Лелеют добродетель лени или поучения

На солнце дармовом и у ключей тенистых,

С кореньями и травами в горшочках; где твоя десница

Терзает те людские страсти, идущие от разума,

На чьих корнях взрастают добродетели,

Природу унижает, притупляет разум,

И, как Горгона, превращает Человека в камень.

Нам не нужно скучное общество

Твоего необходимого воздержания,

Или этой неестественной глупости,

Которая не знает ни радости, ни печали, и твою вынужденную

Бездеятельную силу духа мы не будем возносить фальшиво

над деянием.

Тот жалкий выводок, презрения достойный,

Застрявший в серости,

Становится тебе холопьим разумом; мы развиваем

Лишь добродетели, которые способны допустить излишества,

И смелость, щедрые поступки, великодушие царей,

Разумный взгляд и благородство,

Не знающее края, и эту добродетель доблести,

Которой древность не оставила названий,

Но лишь узоры: Геркулес, Ахилл,

Тесей. Вернись в свою отвратительную нору;

И когда ты увидишь новую сферу для просвещения,

постарайся узнать, кем были эти достойные люди.

Т. Кэрью

Где я жил и зачем я жил

Наступает в жизни пора, когда мы все чаще рассматриваем любую местность как участок под будущий дом. Так что я со всех сторон исследовал места в пределах дюжины миль от города. Зная цены, скупал в своем воображении все приличествующие фермы, одну за другой. Обходил владения каждого фермера, пробовал яблоки-дички, разговаривал с ним о сельском хозяйстве. За любую цену соглашался купить его двор, мысленно закладывая его самому хозяину. Иногда даже предлагал цену получше – то есть делал все, кроме купчей. Вместо нее брал слово, обожая поболтать, и поддерживал разговор, одновременно с самим фермером. А после, получив удовольствие от долгих бесед, отступал, предоставив ему дальше заниматься делами.

Из-за этого опыта друзья стали считать меня своего рода маклером по продаже земельных участков. Где бы я ни присел, там мог бы основать жилище, и потому оказывался в центре окружающего пейзажа. Что такое дом, если не sedes, сиденье? И лучше, если это сиденье в сельской местности. Я нашел множество мест для дома, которые вряд ли подорожают в ближайшее время. Хотя они и считаются слишком удаленными от городка, на мой взгляд, это городку далеко до них. «Ладно, здесь я мог бы жить», – говорил я себе и жил там час, летней и зимней жизнью. Представлял будущие наблюдения, как бежит за годом год, дрожа всю зиму и встречая весну. Где бы ни построили свои дома будущие обитатели этой местности, считайте, что их опередили. Мне хватало дня, чтобы мысленно разделить участок на сад, лесное угодье и пастбище и решить, какие из прекрасных дубов или сосен стоит оставить расти перед дверью, а откуда каждое из увядших деревьев смотрелось бы лучше всего. Далее я оставлял землю под паром, ибо богатство человека соразмерно количеству вещей, от которых он может позволить себе отказаться.

Воображение уносило меня так далеко, что я даже получал право первого выбора из нескольких ферм – а оно было самым желанным, – но так и не впутался в реальное владение.

Ближе всего приблизила к владению покупка Холлоуэлл-Плейс. Уже началась сортировка семян и сборка материалов для изготовления тачки, чтобы перевозить на ней туда-сюда необходимое. Но еще до подписания купчей, жена фермера (у каждого человека есть такая) передумала и решила оставить как есть. Он предложил мне десять долларов отступных для расторжения договора. По правде говоря, у меня оставалось всего десять центов, и я никак не мог сообразить, был ли я человеком с десятью центами, или человеком с фермой, или с десятью долларами, или со всем этим богатством целиком. В общем, оставил ему и десять долларов, и ферму, ибо довольно с меня мороки. Или, скорее, в порыве щедрости, я продал ему ферму ровно за те деньги, которые давал за нее, а поскольку фермер не был богачом, сделал подарок – десять долларов, и у меня еще остались мои десять центов, семена и материалы для тачки. Таким образом я обнаружил, что являюсь зажиточным человеком без ущерба своей бедности. Но пейзаж остался со мной, и с тех пор я ежегодно забираю причитающееся, безо всякой тележки. Кстати, о пейзажах:

Я монарх всего, что обозревал,

И здесь мое право неоспоримо.

Я часто видел, как поэт уходит, насладившись самым ценным урожаем фермы, тогда как неприветливый аграрий думает, что тот получил всего лишь несколько диких яблок. Но владелец долгие годы не узнает о том, что поэт воспел его делянку в стихах, а меж тем рифма – самая приятная из невидимых изгородей. Он забрал ее себе, выдоил и получил все сливки, а фермеру осталось только снятое молоко.

Меня по-настоящему привлекала в ферме Холлоуэлл абсолютная уединенность – она находилась примерно в двух милях от городка и в полумиле от ближайшего соседа. От дороги ее отделяло широкое поле, а соседство с рекой защищало туманами от весенних заморозков. Серость и обветшалость построек, развалившиеся изгороди, отделявшие во времени от прежних хозяев, дуплистые и покрытые лишайником яблони, обгрызенные кроликами, – все показывало, каким станет будущее окружение.

Но более всего – воспоминание о ферме из моих первых путешествий вверх по реке, когда ее дом скрывался за густой порослью красных кленов, через которую доносился лай собаки. Я очень спешил купить ее, прежде чем владелец закончит убирать оставшиеся валуны, срубит дуплистые яблони и выкорчует молодые березки, выросшие на пастбище, – короче, внесет всяческие «улучшения». Ради наслаждений будущими преимуществами я был готов, как Атлант, взвалить мир на плечи (кстати, никогда не слышал, чтобы он взимал за это мзду) и делать все возможное, чтобы заплатить и свободно владеть. Ведь было понятно, что она дает самый обильный урожай лишь тому, кто сможет позволить себе не хозяйничать на ней. Но все вышло по-иному.

Итак, для фермерства большего масштаба, чем всегда имевшийся у меня садик, были заготовлены семена. Многие думают, что со временем семена становятся лучше. Я не сомневаюсь, что время отделяет зерна от плевел, и когда, наконец, они будут высажены, вряд ли разочаруюсь. Но наказал бы своим ближним раз и навсегда: «Как можно дольше живите свободными, вне заключения. Без разницы, сидите ли вы на ферме или в окружной тюрьме».

Катон Старший, чей труд «О сельском хозяйстве» считается моей путеводной звездой, говорит (и единственно известный перевод превращает цитату в чистейший вздор): «Когда ты думаешь о приобретении фермы, обдумай это, не покупай из алчности. Не пожалей сил на осмотр и не думай, что будет достаточно обойти ее один раз. Чем чаще ты будешь там бывать, тем больше ею возрадуешься, если она хороша». Вряд ли я куплю ее из-за алчности, но буду обходить и обходить столько, сколько буду в ней жить, и похороните меня тут, чтобы порадоваться напоследок.

Моим следующим опытом такого рода стал нынешний, и опишу-ка его во всех подробностях, а для удобства умещу опыт двух лет в один. Как уже отмечено, я не намерен писать оду унынию, но обещаю бахвалиться так же охотно, как петух на утреннем насесте – хотя бы для побудки соседей.

Мой переезд в лес, то есть жизнь с ночевками, а не только днем, случайно совпал с Днем независимости 4 июля 1845 года. Тогда дом еще не готовился к зиме, а всего лишь защищал от дождя. Он не был оштукатурен, отсутствовал камин, стены с широкими щелями состояли из грубых, попорченных непогодой досок, и по ночам сквозь них струилась прохлада. Прямые белые отесанные стойки, недавно обструганные дверь и наличники придавали ему чистый и свежий вид, особенно по утрам, когда дерево пропитывалось росой, так что представлялось, что к полудню из него проступит сладкая смола. В моем воображении он более-менее сохранял утренний облик на протяжении всего дня, напоминая один домик в горах, где я побывал годом ранее. То было светлое неоштукатуренное жилище, подходящее для приема странствующего бога, и где богиня могла бы разложить свои наряды. Ветры, проносящиеся над ним, точно так же овевали горные хребты и несли обрывки мелодий, или небесные отзвуки земной музыки. Утренний ветер дует всегда, поэма сотворения мира не прерывается. Но мало у кого есть уши, чтобы насладиться ею. Олимп может возвышаться повсюду, но точно в пределах земли.

Единственным домом, что я владел ранее, не считая лодки, была палатка, используемая время от времени в летних походах. Она до сих пор лежит свернутой на чердаке. Но лодка, несколько раз сменив владельцев, уплыла по реке времени. Теперь же появилось более основательное жилище, и я немного обустроился в нашем мире.

Это почти не обшитое сооружение словно выкристаллизовывалось вокруг меня и воздействовало на своего строителя. Подобно контурному рисунку, оно наводило на размышления. Мне не следовало выходить наружу для глотка свежего воздуха, ведь и в доме он не терял своей свежести. Даже в самую дождливую погоду я не столько сидел внутри, сколько просто скрывался за дверью.

В Хариванше сказано: «Обитель без птиц – словно мясо без приправ». Моя обитель не была такой – я внезапно обнаружил, что соседствую с птицами, но не посадив их в клетку, а посадив в клетку себя рядом с ними. Приблизился не только к пернатым из палисадников и садов, но и к тем диким и более интересным лесным певуньям, что почти никогда не поют жителям деревни – к лесному дрозду, вертлявому дрозду, красно-черной пиранге, овсянке, козодою и многим другим.

Я обосновался на берегу небольшого пруда, примерно в полутора милях к югу от городка Конкорд. На возвышении, посреди обширного леса между ним и Линкольном, и в паре миль к югу от единственного в наших местах поля славной битвы, сражения при Конкорде. Но моя делянка расположилась так низко, что противоположный берег, лесистый, как и все остальные, примерно в полумиле, стал самым отдаленным горизонтом.

Первую неделю пруд казался мне ледниковым озером высоко на склоне горы, чье дно поднято выше поверхности других озер. На восходе виделось, как он сбрасывает ночное одеяние из тумана. То там, то тут постепенно обнажалась гладкая зеркальная поверхность, временами покрытая мелкой рябью. Клочки тумана, как привидения, украдкой отступали в разных направлениях в лес, словно после окончания ночного тайного собрания. Роса оставалась на деревьях тут дольше обычного, словно на склонах гор.

Наиболее интересным соседство с этим маленьким озером случалось в перерывах между ласковыми августовскими грозами, когда и воздух, и вода совершенно неподвижны, но небо затянуто тучами. Середина дня успокаивала вечерней умиротворенностью, и где-то рядом пел дрозд, слышный от берега до берега. Такая пора на озере наиболее спокойна, а просвет в тучах над ним неглубок и нахмурен. Вода, полная света и отражений, сама превращается в нижние, намного более важные небеса. С соседнего холма, где лес недавно вырубили, открывался приятный панорамный вид на юг через пруд и широкую ложбину между холмами. Они и образовали берег своими отлого опускающимися склонами.

Казалось, что в том направлении через лесистую долину течет река, но реки-то и не было. Туда я и глядел: между ближайших зеленых холмов и поверх, на отдаленные и более высокие холмы у самого горизонта, подернутые синим. А если привстать на цыпочки, то мельком ухватишь небольшую часть поселка и вершины еще более синих и высоких горных хребтов на северо-западе, эти благородные монеты с собственного монетного двора небес. Но в других направлениях, даже с этой точки, я ничего не видел, кроме окружающего леса.

Хорошо, когда неподалеку есть вода, – она оживляет и орошает землю. Даже самый маленький колодец имеет одну ценность: заглядывающий в него видит, что земля не континент, а островок. Это настолько же важно, как и то, что он сохраняет масло в прохладе. Когда я смотрел с вершины через пруд в направлении лугов Сэдбери, словно приподнятыми во время половодья над бушующей долиной миражом, как монета в миске с водой, вся земля за прудом казалась тонкой коркой, изолированной и затопленной даже этим небольшим потоком разбушевавшейся воды. И напоминала, что я все же поселился на суше.

Хотя вид от порога дома был еще уже, ни в малейшей степени не чувствовалось стесненности или ограничений. В моем воображении оставалось достаточно простора. Невысокое, поросшее низкими дубами плато, в которое переходил противоположный берег, тянулось вдаль, до прерий Запада и степей Тартарии, имевших достаточно места для всех кочевых племен. «В мире нет счастливых, кроме свободно наслаждающихся необъятным простором», – сказал Дамодара, когда его стадам потребовались новые бескрайние пастбища.

И место, и время изменились. Я поселился поближе к самым привлекательным частям Вселенной и ее историческим эпохам. Место моего проживания казалось столь же отдаленным, как область из ночных наблюдений астрономов. Мы склонны представлять редкие и восхитительные места в самых неземных уголках Вселенной, за созвездием Колесницы Кассиопеи, вдали от шума и суеты. Я обнаружил, что мой домик именно так и уединен, в новом и не оскверненном уголке. Если только возможно селиться рядом с Плеядами или Гиадами, Альдебараном или Альтаиром, то я действительно обосновался там. Или даже еще дальше от своей прежней жизни, сияя и мерцая ясным лучом ближайшему соседу, который может обнаружить меня только в безлунные ночи. Таким был уголок мироздания, выбранный для самовольного поселения:

Однажды жил да был пастух,

Он думал о высоком, таком,

Как горы, где его

Стада кормились постоянно.

Что мы должны думать о жизни пастуха, если его стада всегда забредают на те пастбища, что выше помыслов?

Каждое утро радостно побуждало меня сделать жизнь простой и невинной, как сама Природа. Я, как древние греки, искренне молился Авроре. Рано вставал и купался в пруду – это стало одним из лучших занятий, как религиозный обряд. Говорят, на ванне полководца Чэнь Тана было высечено: «Ежедневно полностью обновляйся, делай это снова и снова, и всегда». Все понятно – утро возвращает времена героев. Тихое жужжание москита, совершавшего невидимый полет по комнате с первыми проблесками зари, когда я сидел с открытыми дверью и окнами, впечатляло не меньше, чем любая труба, поющая о славе. Это был реквием Гомеру, воздушные «Илиада» и «Одиссея», воспевающие ярость и скитания. В этом было что-то грандиозное: неизменный показ, вплоть до запретного, неувядающей жизнеспособности и плодородия мира.

Утро – самая незабываемая часть дня. Час пробуждения, когда в нас меньше всего сонливости, и хотя бы на минутку просыпается та наша половинка, что любит дремать все оставшееся время. Пустым будет день, если можно его так назвать, в который нас зовет не Дух, а механическое расталкивание каким-нибудь прислужником. В который мы просыпаемся не от собственной вновь обретенной силы и внутренних устремлений, сопровожденных мелодиями небесной музыки, а от фабричных гудков. И не от аромата, наполняющего воздух, – к жизни лучшей, чем вчерашняя. Даже ночь дарует плоды и подтверждает, что она не хуже дня. Тот неверующий, что в каждом дне есть утренний час более ранний и заветный уже оскверненного, отчаялся в жизни и следует по пути, ведущему вниз и во тьму. После частичного прекращения плотской жизни душа человека – а точнее, его органы – каждый день набирается новых сил, а его Дух снова пытается сделать жизнь благородной. Я сказал бы, что все знаменательные события совершаются утром и в утренней атмосфере. В Ведах говорится: «Все разумное просыпается по утрам».

Поэзия, искусство, и самые памятные деяния людей берут начало с раннего часа. Все поэты и герои, подобно Мемнону, – сыновья Авроры, и изливают музыку на рассвете. Для того, чья гибкая и могучая мысль не отстает от солнца, весь день продолжает нескончаемое утро. Не важно, что показывают часы, или чем занимаются люди. Утром я бодрствую и внутренне расцветаю. В попытках стряхнуть с себя сон морально преображаюсь. Почему нам так трудно дать подробный отчет о своем дне – может, из-за дремоты? Ведь мы неплохо считаем. Не одолей нас сонливость, мы бы наделали свершений. Миллионы достаточно бодры для физического труда, но лишь один на миллион достаточно бодр для плодотворной умственной работы, и только один на сто миллионов – для поэтической или божественной жизни. Быть бодрствующим означает быть живым. Мне ни разу не попадался полностью бодрствующий человек. И как смотреть ему в глаза?

Мы должны научиться просыпаться и бодрствовать, и не при помощи механических будильников, а бесконечно ожидая рассвета и в самый крепкий сон. Ничего не вдохновляет более, как несомненная способность человека возвысить свою жизнь путем осознанного усилия. Это похоже на мастерски написанную картину, изящную статую и прочие предметы искусства. Но еще чудеснее будет описать саму атмосферу и обстановку жизни – и нам это подвластно, в духовном смысле. Влияние на качество дня является высшим из искусств. Задача каждого человека – сделать свою жизнь, даже в мелочах, достойной размышлений, возникающих в самые возвышенные и важные часы. Если мы осекаемся или истощаемся из-за скудости имеющихся знаний, оракулы внятно подскажут, что нужно делать.

Я ушел в лес потому, что желал жить осмысленно, встречаясь лицом к лицу только с серьезными жизненными обстоятельствами. Осознать, смог ли усвоить жизненные уроки, чтобы не обнаружить в смертный час, что и не жил вовсе. Я не хотел жить тем, что жизнью-то и не назовешь, ведь она слишком дорога мне.

Не желал я и практиковать смирение, если только оно не будет совершенно необходимо. Хотелось глубоко погрузиться в жизнь и высосать все ее соки, жить так стойко и по-спартански, чтобы отбросить все, что не является важным, выкосить широкую полосу и выскоблить ее, загнать жизнь в угол и свести ее к простейшим понятиям. А если она окажется посредственной, то познать сию посредственность во всей ее полноте и гениальности, растрезвонив о ней на весь мир. Если же она окажется возвышенной, изучить на собственном опыте и суметь честно рассказать в следующем труде. Мне кажется, что большинство людей странным образом не уверены в жизни, будь от дьявола она или от бога, и довольно опрометчиво приходят к заключению, что главная цель – «прославлять Бога и наслаждаться им вечно».

И все же мы живем недостойно, как муравьи, хотя, по легенде, давным-давно превратились в людей. Словно пигмеи, сражающиеся с журавлями, делаем ошибку за ошибкой, получаем затрещину за затрещиной, а наша высшая добродетель припасена на случай необязательной и предотвратимой нужды. А жизни растрачиваются по пустякам. Честному человеку вряд ли есть нужда считать более чем на десяти пальцах рук. В редких случаях он может прибавить десять на ногах, а остальное взять за целое.

Простота, простота, простота! Послушайте, пусть у вас будет два-три дела, а не сотня или тысяча. Вместо миллиона сосчитайте полдюжины, и пусть ваши счета уместятся на кончике большого пальца. Посреди бурного моря цивилизованной жизни может быть столько туч и штормов, зыбучих песков и множества других препятствий, что человек должен жить с точным расчетом пути, если не хочет пойти ко дну и никогда не добраться до порта. Научитесь точно считать и упрощайте, упрощайте! Вместо трех раз в день ешьте только один, если в том будет нужда, вместо ста различных блюд достаточно пяти. Соответственно сокращайте и все остальное.

Наша жизнь похожа на Германский союз, состоящий из мелких государств, границы которых постоянно меняются так, что даже немец не может сказать, где они проходят сегодня. Сама страна, со всеми так называемыми внутренними улучшениями, внешними и наносными, настолько громоздка и запущена, словно хозяйство, загроможденное мебелью. Она запуталась в собственных силках, разрушила себя роскошью и непродуманными расходами, нехваткой расчета и достойной цели, как и миллионы проживающих на ее территории семейств. Единственным лекарством и для страны, и для семей следует считать строгую экономию, суровую спартанскую простоту жизни и благородную цель. Она слишком быстро живет.

Люди думают, что Государство непременно должно торговать, вывозить лед, общаться по телеграфу и мчаться со скоростью тридцать миль в час, даже не сомневаясь, надо ли это им или нет. Но нет почти никаких сомнений относительно того, надо ли нам жить как бабуинам или как людям. Если бы мы не делали шпалы, не ковали рельсы и не посвящали работе дни и ночи, а кое-как занимались своими жизнями, чтобы улучшить их, кто бы строил железные дороги? А если железные дороги не построены, как же вовремя попасть на Небеса? Но если мы останемся дома и будем думать о своих делах, кому будут нужны железные дороги? Не мы едем по рельсам, а они едут по нам.

А вы задумывались, что за шпалы лежат в основе железнодорожного полотна? Каждая – человек, ирландец или янки. Сверху положены рельсы, а они засыпаны песком, выдерживая плавный проезд вагонов. Уверяю вас, они лежат, не шелохнувшись. И каждые несколько лет укладывают новую партию, и проезжают по ней. Так, пока некоторые с удовольствием едут по рельсам, другие имеют несчастье лежать под ними. А если поезд переезжает сонного лунатика – эту лишнюю шпалу, криво уложенную, и будит его, то вагоны тут же останавливают, и поднимается шум-гам, словно это чрезвычайное происшествие. Я рад был узнать, что на каждые пять миль требуется бригада людей – следить, чтобы шпалы ровно лежали в своих кроватях. Это значит, что когда-нибудь они снова проснутся.

Почему нужно жить в такой спешке и попусту растрачивать свою жизнь? Мы намереваемся страдать от голода еще до того, как проголодаемся. Говорят, «один стежок, сделанный вовремя, стоит девяти», потому люди делают тысячу стежков сегодня, чтобы не делать девять завтра. В своей работе мы не совершаем ничего существенного. Похоже на болезнь «пляска святого Витта», или просто беспокойное состояние. Стоит мне несколько раз потянуть за веревку колокола приходской церкви, как при пожаре, то есть не вызванивая мелодию, вряд ли найдется хотя бы один фермер с окраины Конкорда (невзирая на кучу утренних дел), один мальчишка или одна женщина, которые не бросили бы все и не пришли на звук. Но вовсе не для спасения из пламени имущества, а, честно говоря, чтобы поглазеть, как оно горит, уж коли суждено сгореть. Поджигатели, как известно, не мы, потому поглазеем, как его тушат, и примем участие, если захочется свеликодушничать. И так будет, даже если загорится приходская церковь. Только человек вздремнет после обеда на минутку, как, проснувшись, тут же поднимает голову и спрашивает: «Что нового?», словно все остальное человечество стояло на часах. По той же причине некоторые дают распоряжение будить их каждые полчаса, а в благодарность рассказывают, что приснилось. После ночного сна новости так же обязательны, как завтрак. «Умоляю, расскажите мне, что нового случилось с каким-то человеком где-то на земном шаре» – и человек читает за кофе с булочками, что этим утром на реке Уошито кому-то выбило глаз. Ни на миг не задумываясь о том, что сам живет в темной, непостижимой, огромной пещере совершенно слепым.

Я, в свою очередь, мог легко обходиться без почты. Через нее передается крайне мало важной информации. За всю свою жизнь получил всего пару писем (и написал их столько же), достойных оплаты за пересылку. Дешевые почтовые услуги есть та система, через которую вы всерьез предлагаете человеку пенни за его мысли, что так часто и безобидно обыгрывается в шутках.

Да и в газетах никогда не прочтешь важных новостей. Узнав однажды раз, как кого-то ограбили или убили, или он погиб от несчастного случая, или чей-то дом сгорел, или какой-то корабль потерпел крушение, или какой-то паровой котел взорвался, или чью-то корову переехал поезд на Западной железной дороге, или застрелили бешеную собаку, или масса саранчи появилась зимой, отпадает надобность читать о таких же событиях повторно. Одного раза вполне достаточно. Если познакомился с принципом, почему должны заботить миллионы его частных случаев и применений? Для философов все так называемые новости – лишь сплетни, а те, кто их издает и читает, похожи на старых дам за чашкой чая. Но сколько же падких на это чтиво! Я слыхал, что на следующий день после доставки в отделение газет с зарубежными новостями образовалась такая давка, что несколько его больших стекол были разбиты. А ведь эти новости острый ум мог написать заранее, за двенадцать месяцев или двенадцать лет, и весьма точно.

Возьмем, например, Испанию. Если вы знаете, как время от времени упоминать Дона Карлоса и инфанту, Дона Педро и Севилью с Гранадой в нужной пропорции (имена могли немного измениться с тех пор, как я читал газеты) и подавать корриду, если нет других развлечений, это будет правдой до последней буквы и даст ясное представление о сегодняшнем положении дел или беспорядках в Испании – не хуже, чем самые емкие и здравые репортажи под таким заголовком в газетах. А из Англии последней важной вестью, пожалуй, была революция 1649 года. И если вы узнали историю ее урожаев в среднем за год, больше не понадобится к ней возвращаться, разве что интерес не носит чисто финансовый характер. Тот, кто редко заглядывает в газеты, может судить, что за границей не происходит ничего нового, и Французская революция не исключение.

Что нового! Насколько важнее знать то, что никогда не устареет! «Кью-Пе-Ю (крупный сановник царства Вэй) послал человека к Кхунг-Цы узнать новости. Кхунг-Цы заставил вестового сесть рядом с собой и спросил: „Что делает твой господин?“ Вестовой с уважением ответил: „Мой господин желает уменьшить число своих грехов, но никак не может справиться“. Потом посланник ушел, а философ заметил: „Что за достойный вестовой! Что за достойный вестовой!“»

Проповедник, вместо глупой проповеди для сонных фермеров в воскресный день – ведь воскресенье завершает трудную неделю, а не начинает свежо и бодро новую, – должен бы прокричать громовым голосом: «Остановитесь! Отставить! Почему на вид так быстро, а на самом деле невероятно медленно?»

Притворство и иллюзии считаются чистейшей правдой, а реальность – выдумкой. Если бы люди неукоснительно придерживались только реальности и не давали ввести себя в заблуждение, жизнь, по сравнению с нынешней, могла стать сказочной историей из «Тысячи и одной ночи». Если бы мы уважали только неминуемое и имеющее право быть таковым, наши улицы наполнились бы музыкой и поэзией. Лишь неспешные умственные упражнения приводят к осознанию великого и достойного, существующего постоянно и абсолютно. Мелкие страхи и мелкие удовольствия – лишь тени реальности, что всегда воодушевляет и облагораживает. Закрывая глаза и засыпая, соглашаясь быть обманутыми напускным, люди повсюду создают и утверждают повседневную рутинную жизнь и привычки, построенные на фундаменте из чистых иллюзий.

Дети, играющие в жизнь, распознают ее истинные законы и отношения яснее взрослых, не сумевших достойно прожить ее, но считающих себя умудренными опытом. Иначе говоря – неудачников. В одной индуистской книге я прочел: «Жил царский сын, высланный в младенчестве из родного города и воспитанный лесником. Повзрослев, он стал считать себя принадлежащим к тому варварскому племени, где вырос. Один из министров отца, обнаружив его, поведал правду о том, кто он. Его ошибочное представление о себе исчезло, и он осознал себя принцем. Так и душа, – продолжает индуистский философ, – из-за привходящих обстоятельств ошибается насчет себя, пока святой учитель не откроет ей правду, и тогда осознаешь себя Брахмой». Я осознаю, что мы, обитатели Новой Англии, живем такой посредственной жизнью, потому что наш взор не проникает сквозь омут обыденности. Мы думаем, что существует то, что, как нам кажется, существует. Если бы человек шел через этот город и видел только реальность, куда бы, по вашему мнению, делась «Мельничная запруда»? Если бы он рассказал нам о реальных вещах, которые узрел, мы бы не узнали место по его описанию. Взгляните на молельню, здание суда, тюрьму, лавку или жилой дом и скажите, что они реально представляют из себя на не предвзятый взгляд. И ваш рассказ заставит их развалиться.

Люди почитают далекую правду, укрытую на задворках Солнечной системы, за самой отдаленной звездой, до Адама и за последним человеком. Да, вечность хранит нечто истинное и возвышенное. Но все эти времена, пространства и случаи существуют здесь и сейчас. Сам бог достигает высшей точки в настоящем моменте, и ему не быть более божественным. В полной мере постичь его благодать можно лишь, постоянно вдыхая и впитывая окружающую реальность. Вселенная послушно отвечает нашим представлениям; движемся ли мы быстро или медленно, путь уже проложен. Так посвятим свои жизни осмыслению. У поэтов и художников никогда еще не было такого честного и благородного замысла, но, возможно, его сможет осуществить кто-нибудь из потомков.

Проведем один день осмысленно, как Природа, чтобы скорлупа ореха или крыло москита, упавшие на рельсы, не могли столкнуть нас с пути. Встанем рано и попостимся или разговеемся, но спокойно и без суеты. Пусть гости приходят и уходят, пусть звонят колокола и плачут дети – день состоит не только из этого. Почему мы должны подчиняться и плыть по течению? Да не опрокинемся и не утонем на той ужасной стремнине и в водовороте, находящихся на полуденном мелководье и называемых обедом. Переживите эту опасность, и вы спасены, ведь оставшийся путь пойдет вниз по склону. С напряженными нервами, с утренней бодростью проплывите мимо него, ищите другой путь, привяжите себя к мачте как Одиссей. Если паровой котел засвистит, пусть свистит, пока не охрипнет от натуги. Если колокол звонит, почему мы должны бежать? Мы лучше подумаем, что это за мелодия. Возьмемся за себя, начнем работать и протиснем ноги через грязь и тину мнений, предубеждений, традиций, иллюзий и видимости – весь этот ил, покрывающий земной шар, от Парижа до Лондона, от Нью-Йорка до Бостона и Конкорда, от церкви и государства до поэзии, философии и религии, – пока не доберемся до твердого дна и лежащих на своем месте камней, называемых реальностью, и скажем: «Вот оно, и это не ошибка». А потом начнем, имея point d’appui под паводком, морозом и огнем – место, где вы можете заложить стену или государство, или надежно поставить фонарный столб или, возможно, прибор, но не ниломер, а реаломер, чтобы будущие поколения могли узнать, насколько глубок временами был паводок заблуждений и иллюзий. Если вы встанете прямо напротив факта, лицом к лицу с ним, то увидите, как солнце отсвечивает на обеих его поверхностях, словно на ятагане, и почувствуете, как его лезвие рассекает ваше сердце и костный мозг, и так счастливо завершите свой земной путь. Мы жаждем только реальности, будь то жизнь или смерть. Если действительно умираем, пусть услышится хрип в наших глотках и почувствуется холод в конечностях. Но если живы, займемся делом.

Время – всего лишь река, в которой я рыбачу. Я пью из нее, но пока пью, вижу песчаное дно и понимаю, насколько она мелка. Тонкий поток утекает, а вечность остается. Я хотел бы напиться с глубины и рыбачить в небе, чье дно состоит из камешков звезд. Я не могу сосчитать до одного. Не знаю даже первой буквы алфавита и всегда сожалею, что не так мудр, как в день появления на свет. Ум – словно мясницкий нож, он обнажает и рассекает путь к тайной причине вещей. Я не желаю работать руками больше необходимого. Моя голова и есть мои руки и ноги. Я чувствую, что в ней сосредоточены самые лучшие способности, а инстинкт подсказывает, что голова – орган, предназначенный выяснять суть вещей, для чего некоторые животные используют рыла и лапы. С ее помощью я хотел бы рыть и прокапывать свой путь через эти холмы. Ведь где-то неподалеку наверняка спрятана богатейшая жила. Можно судить об этом по волшебной лозе и тонким поднимающимся испарениям. И здесь я начну копать.

Чтение

Все люди, выбирай они себе занятия поосновательнее, стали бы преимущественно студентами и наблюдателями. Ведь собственные природа и предназначение интересны всем. Накапливая имущество для себя или потомков, основывая семью или государство, или даже достигая славы, мы в итоге смертны. Но бессмертны, имея дело с истиной, и нет нужды бояться ни перемен, ни случайностей.

Старейший египетский или индийский философ приподнял угол покрывала со статуи божества и оставил трепещущую мантию приподнятой до сих пор. Я смотрю на явившееся великолепие, потому что это я был в нем, когда он действовал, а теперь мы снова поменялись местами. Ни одна пылинка не осела на ткани, ни одно мгновение не пролетело с момента открытия этого божества. Время, которое мы можем улучшить, или то, что может быть улучшено, не является ни прошлым, ни настоящим, ни будущим.

Место, где я жил, располагало не только к размышлениям, но и к серьезному чтению посильнее университета. И хотя обычная библиотека находилась слишком далеко, я более чем когда-либо подпал под влияние книг, обошедших весь мир, и чьи сентенции были впервые написаны на коре, а теперь просто время от времени копируются на льняной бумаге. Как говорит поэт Мир Камар Уддин Маст: «Просмотреть все пространство духовного мира, сидя на месте, – такое преимущество дали мне книги. Опьянеть от одного стакана вина – я познал это удовольствие, когда пил хмельной напиток эзотерических учений». Все лето у меня на столе лежала «Илиада» Гомера, хотя страницы листались только изредка. Поначалу беспрестанная физическая работа по достройке дома и окучиванию бобов не давала возможности изучать больше. Хотя я утешал себя возможностью чтения в будущем. Я прочел одну или две малосодержательные книги о путешествиях в перерывах между работой, пока такое времяпрепровождение не заставило стыдиться самого себя. Зачем же тогда здесь жить?

Студент может читать Гомера и Эсхила на греческом языке, не боясь погрязнуть в беспутстве или роскоши, ибо предполагается, что он в какой-то мере подражает их героям, посвящая страницам утренние часы. Героические книги, даже напечатанные нашими буквами, всегда написаны на языке, мертвом для нынешнего вырождающегося времени. Мы должны кропотливо искать значение каждого слова и строки, домысливая большее, чем дозволяет их всеобщее употребление, и исходя из нашей собственной мудрости, доблести и благородства.

Современная дешевая и изобильная печать, со всеми ее переводами, ни на йоту не приблизилась к героическим античным писателям. Они, как и прежде, кажутся обособленными, а их произведения – редкими и диковинными. Стоит потратить дни юности и драгоценные часы на понимание хотя бы нескольких слов древнего языка, поднятых над тривиальностью улиц и становящихся неизменными ориентирами и побуждениями. Фермер недаром запоминает и повторяет несколько услышанных им латинских слов.

Иногда говорят, что изучение классики когда-нибудь уступит место более современным и практичным наукам. Но самый неугомонный студент всегда будет изучать классические произведения любого языка и любой древности. Ведь что такое классика, как не записанные благороднейшие мысли человека? Классические произведения – единственные не выродившиеся оракулы, и в них есть ответы на самые современные вопросы, каких не было даже в античных Дельфах и Додоне. Мы же не пренебрегаем изучением природы из-за ее древности.

Осмысленное чтение правильных книг в правильном расположении духа есть благороднейшее из занятий. Одно из тех, что требуют от читателя большего, чем другие, повседневные. Ему необходима подготовка, подобная той, что проходили атлеты, с твердым намерением посвятить своей цели почти всю жизнь. Книги надо читать с теми же осознанностью и вниманием, с которыми они были написаны.

Недостаточно просто говорить на их языке, из-за значительной разницы между устной и письменной речью – слышимой и читаемой. Первая обычно преходяща, это всего лишь звук, речь, говор, он почти животный, и мы учимся ему бессознательно, как животные, от наших матерей. Вторая же есть плод зрелости и опыта первого. Если та – речь наших матерей, то эта – речь отцов, определенные и отобранные выражения, слишком значимые. Чтобы усваивать их на слух и заговорить, надо родиться заново.

Толпы людей в Средние века, умевшие только говорить на древнегреческом и латыни, не были наделены от рождения способностью читать работы гениев, написанные на этих языках. Ровно потому, что те писались не на разговорных древнегреческом и латыни, а на доступном немногим литературном языке. Люди не изучали более благородные диалекты Греции и Рима, и даже сами свитки с шедеврами считались ими замаранной бумагой. Вместо этого ценилась дешевая современная литература. Но когда у нескольких народов Европы появились собственные, пусть и примитивные, письменные языки, удовлетворявшие потребностям их зарождающейся литературы, возродилось обучение, и ученые смогли разглядеть за давностью веков сокровища античности. То, что римская и греческая толпа не могла услышать, некоторые ученые через несколько веков смогли прочитать, и лишь немногие из них и сейчас читают это.

Как ни красноречив оратор, благороднейшее письменное творчество обычно возвышается над мимолетной устной речью, как небесный свод с его звездами парит над облаками. Именно там светят звезды и обитают астрономы, умеющие прочитать их и расшифровать. Они не туманны, как наши ежедневные разговоры и улетучивающееся дыхание. То, что на форуме называется красноречием, при внимательном рассмотрении зачастую оказывается демагогией. Оратор поддается вдохновению по преходящему поводу и обращается к окружающей толпе тех, кто может его слышать. Писателя же вдохновляет его более размеренная жизнь. Смущенный действом и толпой, возбуждающими оратора, он обращается к разуму и сердцу человечества, ко всем и во все времена, к людям, понимающим его.

Неудивительно, что во время походов Александр брал с собой «Илиаду» в драгоценном ларце. Написанное слово – святейшая реликвия, приближенная к жизни. Оно одновременно ближе всего нам и универсальнее любого другого произведения искусства. Его можно перевести на любой язык и не только прочесть, но и уловить с уст любого человека, не только представить на холсте или в мраморе, но и изваять из дыхания самой жизни.

Символы мыслей древнего человека воплощены в современную речь. Две тысячи лет придали памятникам древнегреческой литературы, как и ее мраморным памятникам, выдержанный золотистый осенний оттенок, ибо привнесли собственную благость и божественную атмосферу во все земли для защиты от разрушения временем. Книги – бесценное богатство мира, достойное наследие всех поколений и народов. Старейшие и лучшие из них по праву занимают полки в каждом доме. У них нет причин защищать себя, а поскольку они просвещают и поддерживают читателя, здравый смысл не позволит от них отказаться. Их авторы считаются естественной и бесспорной аристократией любого общества, влияющей на человечество больше, чем короли или императоры.

Когда неграмотный и зачастую насмешливый торговец своей предприимчивостью и усердием зарабатывает желанный досуг и независимость, его принимают в круг состоятельных, в высший свет. И там он неизбежно обнаруживает еще более высокие, но пока недоступные ему круги ума и таланта, ощущая неполноту своего воспитания, ничтожность и недостаточность своих богатств. Ему приходится проявлять здравый смысл и прикладывать усилия, чтобы обеспечить своим детям интеллектуальную культуру, так остро не хватающую. И таким образом стать основателем семьи.

Те, кто не научился читать древнюю классическую литературу на оригинальном языке, имеют очень неполные знания об истории человеческой расы. Удивительно, но она не была точно воспроизведена ни одним современником, если таким воспроизведением не считать саму нашу цивилизацию. Ни Гомер, ни Эсхил, ни даже Вергилий еще не изданы на английском языке – произведения совершенные, основательные и прекрасные, как само утро.

Если коснуться более поздних писателей, не взирая на их таланты, они редко, если вообще когда-либо, равнялись с древними по красоте, законченности, бессмертности и героизму литературных трудов. О забвении классиков говорят только несведущие. Время забыть придет лишь со знаниями и гениальностью, благодаря которым можно прислушаться к ним и оценить. Богат будет век, когда классические реликвии – и более древние и более ценные, чем классические, но еще менее известные священные писания народов накопятся в еще большем количестве. Когда Ватикан наполнится Ведами, Зендавестами и Библиями, произведениями Гомера, Данте и Шекспира, и все грядущие века последовательно сложат свои трофеи на всемирном форуме. Только по этой стопке книг мы сможем, наконец, подняться к небесам.

Произведения великих поэтов до сих пор еще не прочитаны человечеством, потому что прочесть их могут только великие поэты. А пока что прочли толпой, глазеющей на звезды, – по большей части астрологами, а не астрономами. Большинство людей учится грамоте только для пустячного удобства, как и считать – исключительно для учета расходов, и чтобы их не обдурили. Но они почти ничего не знают о чтении, как благородном умственном занятии. Хотя только оно в высоком смысле – не успокаивающая роскошь и позволение вздремнуть благородным способностям, а то, что можно прочитать, только став выше, и чему мы посвящаем часы бодрствования.

Выучив буквы, мы должны читать лучшее, что есть в литературе, а не бесконечно повторять «а» да «б» и слова из одного слога, как ученики первого класса, сидя всю жизнь на самых низких скамейках в первом ряду. Большинство людей удовлетворены, если прочли, услышали и частично осознали мудрость одной хорошей книги – Библии, а всю остальную жизнь бездействуют и растрачивают способности на бульварное чтиво.

В нашей библиотеке есть произведение в нескольких томах под названием «Малое чтение». Поначалу я думал, что оно относится к городу с таким названием – Литтл-Ридинг, в котором не довелось побывать. Есть те, кто, подобно бакланам и страусам, может переварить что угодно даже после самого сытного обеда из мяса и овощей, привыкнув к тому, чтобы ничего не пропадало. Если прочие подобны машинам для производства такого корма, то они – машины для его чтения. Они читают девятитысячную историю о Завулоне и Софронии и их неземной любви – каким непростым был любовный путь, и как они бежали, спотыкались, снова вставали и шли дальше, при любых обстоятельствах! Как какой-то несчастный бедняк забрался на шпиль, хотя ему не стоило подниматься даже на колокольню. А потом, загнав его туда безо всякой нужды, счастливый романист трезвонит в колокола, чтобы все сбежались и услышали: «О Боже! Как же он спустится обратно!» Считаю, лучше бы они превратили честолюбивых героев романов всего мира во флюгеры, как перед этим в созвездия, чтобы те крутились, пока не заржавеют и не свалятся, перестав беспокоить честных людей своими проделками. Когда романист в следующий раз ударит в колокол, я не шелохнусь, даже если горит молитвенный дом.

«Рыцарский роман известного автора „Прыжок на цыпочках“, перу которого принадлежит и роман „Кап-да-Кап“, будет выходить главами ежемесячно, так что поторопитесь, заказывайте заранее!» И все это они читают с вытаращенными глазами, живым примитивным любопытством и желудками, что твои заточенные жернова. В точности как четырехлетний ребенок глотает двухцентовое издание «Золушки» в позолоте – безо всякого улучшения в произношении, ударениях, выразительности или способности извлекать мораль. Результатом становится ухудшение зрения, застой в органах и общее разрушение всех умственных способностей. Такие имбирные пряники выпекаются повсеместно, куда обильнее посконного хлеба из пшеничной, ржаной или кукурузной муки, и сбываются лучше.

Лучшие книги не читает даже так называемая искушенная публика. Что же являет собой культура Конкорда? В этом городе, за очень редкими исключениями, нет спроса на интеллектуальную, или хотя бы приличную литературу, включая английскую, на доступном языке. Даже выпускники колледжа и «образованный класс» очень мало или вообще не знакомы с английской классикой. А уж записанная мудрость человечества – древние классические произведения и Библия, доступные всем желающим, – не вызывают ни малейшего желания с ними познакомиться.

Я знаю одного лесоруба средних годов, выписывающего французскую газету, – по его словам, не для новостей (он выше этого), а чтобы «практиковаться» как уроженцу англоязычной Канады. На вопрос о самых важных жизненных целях он ответил, что, помимо изучения французского языка, хочет улучшить свой английский. Так же поступают выпускники колледжей, выписывая англоязычную газету. Много ли собеседников найдет читатель одной из лучших английских книг, чтобы обсудить ее с другими? Или, предположим, он только что прочел в оригинале греческое или латинское классическое произведение, чьи лавры знакомы даже невеждам. Не найдя иных интересантов, он вынужденно замолчит о нем. Ведь даже в наших колледжах вряд ли сыщется профессор, постигший со всеми трудностями языка на том же уровне остроумие и прекрасный слог древнегреческого поэта и способный доброжелательно поделиться мыслями с понятливым читателем, героически одолевшим поэму.

А кто в этом городе сможет назвать хотя бы одно заглавие Священных Писаний или Библии? Большинство не знает, что все народы, а не только иудеи, имели священные книги. Любой человек с готовностью сойдет с дороги, чтобы подобрать серебряный доллар. Но есть золотые слова мудрецов древности, подтвержденные последующими веками, а мы при этом не заглядываем дальше легких книг, азбуки и учебников, и окончив школу, беремся за «Малое чтение» и сборники рассказов, подходящих мальчикам и полуграмотным. Потому наше чтение, беседы и мысли находятся на примитивном уровне, достойном лишь пигмеев и карликов.

Я стремлюсь к знакомству с более образованными людьми, чем жители Конкорда, их имена здесь почти неизвестны. Неужто мне суждено лишь слышать о Платоне, так никогда и не прочитав его? Как если бы Платон был моим земляком, ни разу не встреченным, или ближайшим соседом, так и не донесшим слова мудрости. Как это возможно? Его «Диалоги», полные бессмертия, лежат на полке, но я все равно никогда не читал их. Мы невоспитанны, бедны и невежественны, и в этом смысле я, признаюсь, не вижу большого различия между неграмотностью моего земляка, который совсем не умеет читать, и безграмотностью того, кто читает книги для детей и слабоумных. Мы должны сравняться с самыми достойными представителями античности, но сперва нужно познать их уровень. Мы – раса глупцов, и в своих интеллектуальных потугах поднимаемся не выше газетных колонок.

Но не все книги бестолковы, как их читатели. Вероятно, в них есть слова, описывающие нашу суть. Если услышать и понять, они бы улучшили жизнь, как утро или весна, и заставили бы нас посмотреть на нее под иным углом. Множество людей начали все заново, прочитав нужное произведение.

Возможно, существует книга, объясняющая чудеса и рассказывающая о новых, выражающая невыразимое. Те вопросы, что беспокоят, озадачивают и ставят в тупик, когда-то приходили в голову всем мудрецам без исключений, и каждый отвечал в меру способностей своими словами и своей жизнью. Более того, вместе с мудростью мы учимся свободе от предрассудков.

Одинокий фермер с окраины Конкорда, переживший необычный религиозный опыт второго рождения и влекомый, как утверждает, своей верой к молчаливой серьезной исключительности, может не поверить, что тысячи лет назад Заратустра прошел тот же путь и имел схожий опыт. Но он, будучи мудрецом, знал, что это присуще всем, был терпим к соседям и даже убедил людей молиться. И тогда пусть фермер почтительно приобщится к Заратустре, а благодаря освобождающему воздействию всех достойных людей – к самому Иисусу Христу, и пусть «наша церковь» предастся забвению.

ДЕЙСТВИЯ СООБЩА – ВОТ ЧТО СООТВЕТСТВУЕТ ДУХУ НАШИХ УЧРЕЖДЕНИЙ. И УЖ ЕСЛИ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА БЛАГОПРИЯТСТВУЮТ, МЫ БОГАЧЕ ИНОГО АРИСТОКРАТА.

Мы кичимся тем, что живем в девятнадцатом веке и развиваемся быстрее других государств. Но задумайтесь, как мало заботится наш городок о собственной культуре. Я не желаю ни чрезмерно хвалить своих земляков, ни ждать похвалы, ибо это не поспособствует прогрессу. Нам нравится, чтобы нас раззадоривали, подгоняли, как быков, коими мы и являемся, заставляли бежать рысью. У нас неплохая система начальных школ – но только начальных; для нас же самих нет никакой школы, кроме полуголодного лицея в зимнее время и крохотной библиотеки, недавно созданной по предложению штата. Мы готовы тратить на всякую телесную пищу, нежели на пищу духовную. Пора основать высшие школы, чтобы мы, став мужчинами и женщинами, не прекращали образования.

Пришло время поселкам стать университетами, а их немолодым горожанам – научными сотрудниками, ведь, если они действительно живут в достатке, досуг позволит до конца жизни заниматься прогрессивными науками. Должен ли мир навсегда ограничиться одним Парижем или Оксфордом? Почему студенты не могут жить и получать гуманитарное образование под небом Конкорда? Почему мы не можем нанять лектора уровня Абеляра? Увы! Нам велено кормить скот и присматривать за лавкой, а на школу не хватает времени. Так и получаются недоучки.

В нашей стране городок должен играть роль европейского аристократа и покровительствовать искусствам, ведь он достаточно богат. Не хватает лишь великодушия и утонченности. Он может тратить достаточно денег на вещи, ценимые фермерами и торговцами, но никогда не даст ни гроша на действительно важное для более талантливых людей. Этот город потратил семнадцать тысяч долларов на ратушу, спасибо судьбе или политике, но и за столетие не потратит столько денег на живые умы – истинную плоть, должную заполнить материальную оболочку. Для зимней работы лицея ежегодно по подписке собирают сто двадцать пять долларов, и нет в нашем городе лучшего применения деньгам, на любые другие цели.

Если мы живем в девятнадцатом веке, почему бы не воспользоваться его преимуществами? И почему тогда наша жизнь глубоко провинциальна? Если мы беремся читать газеты, почему бы не пропускать бостонские сплетни и не выписать сразу лучшую в мире газету вместо того, чтобы мусолить кашу «нейтральной семейщины» или листать «Оливковые ветви» здесь, в Новой Англии? Пусть нам пришлют отчеты всех научных обществ, и тогда мы поймем, знают ли они хоть что-нибудь. Почему мы должны оставлять на усмотрение Harper & Brothers и Redding & Co. выбор литературы? Как аристократ с развитым вкусом окружает себя культурой своего уровня – талантами, познаниями, остроумием, книгами, картинами, статуями, музыкой, философией и тому подобным – так пусть делает и городок, не ограничиваясь учителем, пастором, звонарем, приходской библиотекой и тремя членами городского управления. На том лишь основании, что их предки-первопоселенцы смогли пережить холодную зиму на голых камнях, обойдясь малым.

Действия сообща – вот что соответствует духу наших учреждений. И уж если обстоятельства благоприятствуют, мы богаче иного аристократа. Новая Англия может нанять всех мудрецов мира, на полном пансионе, и искоренить свою провинциальность. Нам нужна высшая школа. Пусть вместо аристократа у нас появятся аристократические поселки. Если понадобится, не построим очередной мост через реку, будем ходить в обход, чтобы перебросить хотя бы один пролет моста через темную пропасть окружающего нас невежества.

Звуки

Но пока мы ограничены книгами, пусть даже классическими, и читаем на языках, более схожих с провинциальными наречиями, легко позабыть язык, на котором все вещи и события говорят без метафор – единственно многословный и образцовый. Предается гласности многое, но мало что издается. Лучи пробиваются сквозь ставни, но забываются мгновенно, стоит лишь открыться окну. Ни один метод или научная дисциплина не заменит обычную внимательность. Как сравнить лучший курс истории, философии или поэзии, или лучшее общество, или самый правильный жизненный распорядок со способностью видеть необходимое? Хотите вы быть студентом-читателем или все же провидцем? Знающим свою судьбу, видящим настоящее и идущим в будущее.

В первое лето я не читал книги, а окучивал бобы. Хотя нет, частенько бывали дела и поинтереснее. Иногда невозможно пожертвовать красотой момента ради любой работы, умственной или физической. Ведь жизненные горизонты должны раздвигаться.

Иногда летним утром я, вволю искупавшись, посиживал с восхода до полудня в залитом солнцем дверном проеме. Погружался в мечты, среди сосен, орешника и сумаха, в спокойном одиночестве и тишине, пока птицы пели вокруг или тихо пролетали сквозь домик. Иногда лучи солнца, пронзавшие западное окно, или шум повозки на дальней дороге напоминали о ходе времени. В такие отрезки я духовно рос, словно кукуруза по ночам, и они были намного полезнее любой физической работы. Это время не вычеркнуто из жизни, но дано помимо и сверх отпущенного судьбой. Примерно так жители Востока размышляют о смысле жизни, после чего бросают работу.

Обычно я не замечал, как тикают часики. День словно существовал для освещения моих занятий – только что было утро, и вот уже – подумать только! – вечер, а ничего достойного не сделано. Вместо восторженных песнопений молча улыбался бесконечной удаче. Как воробей, сидящий на орешнике перед моей дверью, чирикал трелью, так и я из своего гнездышка тихо смеялся или приглушенно напевал.

Время не делилось на часы или дни недели, носящие отпечаток языческих божков, и не тревожилось тиканьем стрелок. Я жил, как индейцы пури, про которых говорят, что «для „вчера“, „сегодня“ и „завтра“ у них есть только одно слово, а различие в значениях выражается направлением назад для „вчера“, вперед для „завтра“ и вверх для „сегодня“». Горожане могут считать меня абсолютным лоботрясом, но, с точки зрения птиц и цветов, такое поведение отнюдь не странно. Человек должен уповать на самого себя, и никак иначе. День на природе очень спокоен, но не допускает праздности.

Такой образ жизни имеет преимущество над городским, вынуждающим искать развлечения повсюду, включая общество и театр. Он сам по себе – развлечение, не теряющее новизны, спектакль из множества бесконечных сцен. Если ты зарабатываешь на жизнь и упорядочил ее в лучшем виде, унывать не придется. Следуй своему гению, и он станет открывать новые перспективы ежечасно.

Работу по дому я считал приятным занятием. Когда пол загрязнялся, вставал пораньше, выставлял всю мебель на лужайку, включая кровать с постельным бельем, заливал пол водой и посыпал его белым песком из пруда. Потом щеткой скреб его до состояния белизны, и уже к завтраку утреннее солнце просушивало дом достаточно для возвращения и продолжения умственных упражнений.

Приятно наблюдать пожитки, сложенные на траве небольшой грудой, похожей на цыганский тюк. Рядом, среди сосен и орешника, громоздился трехногий стол, с которого не убирались книги, перо и чернильница. Вещам словно бы нравилось, что их вынесли, и они не хотели обратно в дом. Иногда так и подмывало натянуть над ними тент и посидеть там! Стоит увидеть солнечные лучи на домашнем скарбе и услышать, как по нему гуляет ветер.

Самые привычные вещи выглядят намного интересней на природе, чем дома. Рядом на ветке сидит птица, под столом растет мята, его ножки оплетает ежевика, а вокруг – сосновые шишки, каштаны и листья земляники. Возможно, природные формы перешли в столы, стулья и кровати именно потому, что те когда-то были ее частью.

Мой дом стоял на склоне холма, прямо на опушке большого леса, среди молодых виргинских сосен и орешника. Всего в полудюжине родов от пруда, куда вниз по склону вела узкая тропа. Перед домом росли земляника, ежевика и мята, зверобой и золотарник, молодые дубки и карликовая вишня, черника и земляной орех. Ближе к концу мая карликовая вишня, Cerasus pumila, украсила края тропы нежными цветами, собранными в цилиндрические соцветия на коротких ветках. Осенью эти ветки усыпались крупными красивыми ягодами, и тяжелыми венками склонились по обеим сторонам тропы. Я попробовал их, почти несъедобных, чисто из вежливости к Природе. Сумах, Rhus glabra, в изобилии разросся вокруг дома, пробиваясь через сделанную мной насыпь и достигнув пяти-шести футов уже в первый сезон. Его широкие перистые тропические листья выглядели красиво, хоть и необычно. Сухие омертвевшие прутья в конце весны неожиданно обзавелись крупными почками, превратившись, словно по волшебству, в тонкие зеленые и нежные ветви, диаметром около дюйма. Они росли так опрометчиво, нагружая свои слабые сочленения, что я иногда слышал у окна, как свежая и нежная ветка неожиданно падала на землю, сломанная собственной тяжестью, в совершенно безветренную погоду. Цветы сумаха привлекали множество диких пчел, а в августе увесистые гроздья ягод, постепенно набиравшие ярко-малиновый бархат, снова сгибали и ломали нежные ветки.

Этим летним днем я сижу у окна, а над поляной кружат ястребы. Стремительные дикие голуби стайками по двое-трое пролетают передо мной или беспокойно сидят на ветвях веймутовой сосны за околицей, наполняя воздух воркованьем. Скопа поднимает рябь на зеркальной поверхности пруда и выуживает рыбу, норка крадется из болота мимо моей двери и ловит на берегу лягушку, осока склоняется под тяжестью овсянок, порхающих с места на место.

Последние полчаса перестукиваются пассажирские вагоны, везущие путников из Бостона за город. Они то затихают вдали, то вновь слышатся, как хлопанье крыльев куропатки. Ведь я живу не в такой отдаленной местности, как мальчик, отправленный однажды к фермеру в восточную часть городка, но вскоре сбежавший обратно домой, жалкий и соскучившийся. Он никогда не бывал в глухом захолустье, без родных и близких, и даже без привычного гудка паровоза! Сомневаюсь, осталось ли сейчас в Массачусетсе такое место:

Воистину, селенье наше стало мишенью

Для одной из стрел железнодорожных рельсов,

И над нашей тихой равниной разносится – «Конкорд».

Фитчбургская железная дорога проходит по кромке пруда, примерно в сотне родов к югу от моего участка. Я обычно хожу в городок вдоль ее насыпи, связывающей в некотором смысле меня с обществом. Рабочие на товарных поездах, разъезжающие по всей дороге из конца в конец, кивают, как старому знакомому. Ведь они встречают меня так часто, что наверняка принимают за путевого обходчика, каковым я и являюсь, по сути. Тоже с удовольствием ремонтировал бы рельсы на одном из участков земной орбиты.

Свисток паровоза пронзает лес летом и зимой. Он звучит как крик ястреба, кружащегося над фермерским двором, и сообщает о прибытии в городок множества неугомонных торговцев из большого города или предприимчивых сельских лавочников с другой стороны. При встрече поездов эти джентльмены зычно предупреждают друг друга убраться с дороги, и этот крик иногда накрывает всю местность. Вот тебе твоя бакалея, деревня! Это тебе, селянин! И не сыщешь ни одного фермера, настолько независимого, чтобы отказаться от покупки.

«А вот тебе товар взамен!» – кричит свисток паровоза из деревни. Бревна, смахивающие на длинный таран, едут со скоростью двадцать миль в час к городским стенам, а стульев нагружено столько, что можно усадить всех утомленных и угнетенных горожан. Деревня придвигает мягкий стул городу с чрезвычайно неуклюжей вежливостью. Обираются индейские холмы, поросшие черникой, все ягоды с клюквенных лужаек подчистую срываются и отправляются в город. Туда везут хлопок, оттуда – ткань; туда везут шелк, оттуда – сукно; туда везут книги, оттуда – умы, их сочиняющие.

Паровозы с вагонами удаляются по орбите планеты, а точнее кометы, потому что наблюдатель не может знать, вернется ли он когда-нибудь в нашу солнечную систему, двигаясь с такой скоростью в неизвестном направлении. Его орбита не выглядит замкнутой кривой, с облаком пара, трепыхающимся позади золотистыми и серебристыми кольцами, похожим на пушистые облака, плывущие высоко в небе. Там они разворачиваются и открываются свету, словно странствующий полубог, этот Зевс, собирающий тучи, мог бы взять все закатное небо для маскировки своего поезда.

Когда я слышу, как железный конь будит холмы громоподобным фырканьем, сотрясает землю копытами и пышет пламенем из ноздрей (не знаю, попадет ли он в новую мифологию), мне кажется, что на земле наконец-то появилось достойное племя. Если бы все было так, как выглядит, и люди покоряли природу с благородной целью! Если бы паровозное облако испаряло героические деяния или несло человеку пользу, как дождевое облако над фермерскими полями, то силы природы и сама Природа радостно помогали бы людям и стали надежными друзьями.

Я смотрю на утренние поезда с тем же чувством, что и на восход солнца, который вряд ли приходит чаще. Шлейфы дыма стелются далеко позади них и поднимаются все выше и выше, отправляясь в небо. Вагоны отправляются в Бостон, дым на мгновение скрывает солнце и бросает тень на мое отдаленное поле.

Тень похожа на небесный поезд, по сравнению с которым настоящий, прижимающийся к земле – всего лишь зубец копья. Конюх железного жеребца рано встал этим зимним утром, когда звезды еще светили над горами, покормил и запряг его. Развел огонь, вдохнувший живительный жар и заставивший тронуться с места. Будь дело столь же невинным, сколь ранним!

Когда пути скрывает глубокий снег, к коню прикрепляют снежный отвал, и этим гигантским плугом вспахивают колею от гор до побережья моря. Вагоны катятся и вытряхивают неугомонных людей с их товарами по всей стране, как семена из гнездовой сеялки. Огненный конь летит по стране целый день, останавливаясь только на отдых хозяина. Топот и непокорное фырканье будят меня в полночь, когда в лесной лощине он, покрытый снегом и льдом, борется с непогодой. До стойла этот трудяга доберется лишь с утренней звездой, чтобы сразу же продолжить путь, без отдыха и сна. По вечерам из стойла слышится, как он выдыхает излишнюю энергию дня, чтобы успокоить нервы, остудить печень и мозг, и несколько часов поспать железным сном. Ах, если бы этот процесс был таким же героическим и убедительным, насколько продолжительным и неутомимым!

Далеко через безлюдные леса за пределами городков, куда забредает только охотник, и в день, и в самую темную ночь мчатся ярко освещенные вагоны, не знающие своих пассажиров. Вот остановка у великолепного вокзала в поселке или большом городе, где собираются общительные зеваки, а вот – в Зловещем Болоте, среди испуганных сов и лис. Отправления и прибытия поездов стали главными событиями деревенского дня. Они уходят и приходят с такой регулярностью и точностью, а их свистки слышны так далеко, что фермеры сверяют по ним часы, и таким образом один хорошо работающий институт регулирует целую местность.

Разве люди не стали немного пунктуальней с появлением железной дороги? Разве на вокзале они не говорят и не думают быстрее, чем на почтовой станции? В самой вокзальной атмосфере есть что-то электризующее. Меня потрясали сотворенные им чудеса, а некоторые соседи-домоседы, которых не вытащишь в Бостон, были тут как тут при ударе станционного колокола. Теперь принято следовать железнодорожному порядку – например, часто и прямо предупреждают, чтобы ты убирался с дороги. В этом случае нет времени на читку закона об охране порядка или предупредительный залп поверх голов толпы. Мы построили судьбу, богиню Атропос, которая никогда не свернет с пути (неплохое имя для паровоза, кстати). Людям объявляют, что в определенные час и минуту ее арбалетные стрелы будут выпущены в точки с определенными координатами; но это никак не влияет на дела, а дети идут в школу по запасному пути. Жизнь стала куда более размеренной. Так мы все воспитаны, подобно сыновьям Телля. Воздух полон невидимых стрел. Каждая тропа, кроме собственной, – тропа судьбы, потому не сбивайтесь со своей.

В торговле мне нравятся ее предприимчивость и отвага. Она не заламывает отчаянно руки в мольбах Юпитеру. Я вижу, как эти люди ежедневно занимаются своим делом, с разной степенью смелости и удовлетворения. Делая даже больше, чем предполагают, подчас находя себе применение лучше сознательно задуманного. Менее впечатляет героизм тех, кто полчаса продержался на передовой линии в битве при Буэна-Виста, чем неизменная и неунывная храбрость тех, кому местом зимовки служит снеговой плуг. Тех, кто совершает подвиги не только в три часа утра, что Бонапарт считал самым редким видом мужества, но чье мужество неустанно, и засыпает только со снежной бурей, или когда мышцы стального коня заморожены. Этим утром, во время Великого снегопада, чьи метели все еще бушуют и леденят кровь, я слышу приглушенный звук паровозного колокола, пробивающийся через туманную завесу их замерзшего дыхания и возвещающий, что поезда идут без задержек, не взирая на снежную бурю в северо-восточной части Новой Англии. И я вижу покрытых снегом и изморозью пахарей. Их головы, как валуны Сьерра-Невады, открытые всей Вселенной, виднеются над отвалом, выворачивающим отнюдь не легковесные маргаритки и гнезда полевых мышей.

Торговля, вопреки ожиданиям, уверенна и лишена суеты, проворна, предприимчива и неутомима. Вдобавок ее приемы гораздо естественнее многих утопичных начинаний и сентиментальных экспериментов – вот чем объясняется невиданный успех. Я чувствую свежесть и простор, когда мимо с грохотом проезжает товарный поезд, и запах товаров, источающих ароматы весь путь от бостонского Лонг-Уорфа до озера Шамплейн. Они напоминают мне о дальних странах, коралловых рифах и Индийском океане, о тропических краях и огромных размерах Земного шара.

Я сильнее ощущаю себя гражданином мира при виде пальмовых листьев, прикроющих следующим летом светловолосые головы в Новой Англии, а также манильской пеньки, скорлупы кокосов, старой джонки, джутовых мешков, металлического лома и ржавых гвоздей. Вагон порванных парусов сейчас более понятен и интересен, чем когда их превратят в бумагу и печатные книги. Кто нагляднее потрепанных парусов напишет историю бурь? Они – печатный набор, не требующий правки. Вот идет дерево из лесов Мэна, не успевшее сплавиться к морю во время последнего паводка и подорожавшее на четыре доллара за тысячу, потому что много его унесло и раскололо. Сосна, ель, кедр – первого, второго, третьего и четвертого сортов, а совсем недавно все это росло в лесу и манило медведей, лосей и канадских оленей. Затем следует известь из Томастона, первосортный товар. Ее отвезут далеко в холмы, прежде чем погасить. Также кипы лоскутов, самых разнообразных оттенков и качества, влачащих наижалкое состояние, до которого могут опуститься хлопок и лен.

В какой мусор способны превратиться платья устаревших фасонов, нигде не нужных, разве что в Милуоки! Бывшие модные изделия из английского, французского или американского ситца, шотландки, муслина и прочих тканей были собраны отовсюду – и от модников, и от бедноты, – чтобы превратиться в однотонную бумагу, на которой напишут реальные истории о настоящей жизни, высокой и низкой.

А этот закрытый вагон пахнет соленой рыбой, характерной вонью Новой Англии и торговли, напоминающие мне о Большой Банке и рыбном промысле. Кто не пробовал ее, провяленную так, что никак не испортишь, заставляющую краснеть от стыда святые образа? Ею вы можете мести или мостить улицы и колоть лучину для растопки, а возница укроет тушками себя и свою поклажу от солнца, дождя и ветра. А лавочник, как однажды в Конкорде, может закрепить одну над дверью вместо вывески, начиная свое дело, и рыбка провисит до тех пор, пока постоянный покупатель не распознает, что это – животное, овощ или минерал, или пока она не побелеет как снег. Если же положить ее в кастрюлю и сварить, получится отличное серовато-бурое блюдо для субботнего обеда.

Затем едут испанские кожи с хвостами, все еще закрученными и задранными с тех времен, когда носившие их быки мчались по пампасам испанского побережья Америки, воплощая упрямство и доказывая неизлечимость всех врожденных пороков. Признаюсь, что, узнав истинный нрав человека, я не питаю надежд изменить его к лучшему или к худшему. Как говорят на Востоке, «как ни грей, не прижимай, и ни обвязывай хвост шавки, даже через двенадцать лет труда он сохранит изначальные формы». Единственное, что можно сделать с теми старыми больными хвостами, – сварить из них клей, что обычно и делается, да так, что и не отдерешь потом.

А вот большая бочка черной патоки или бренди, адресованная Джону Смиту из Каттингсвилля, Вермонт. Этот торговец из района Зеленых Гор возит товар для соседских фермеров. Сейчас, наверное, стоит у своей лавки и думает о поставках, прибывших на побережье, и как они могут повлиять на цены. Рекламирует покупателям, раз двадцатый за утро, что со следующим поездом ожидает товар высшего качества. О нем уже объявлено в «Каттингсвилль Таймс».

Пока эти товары едут вверх по географической карте, другие едут вниз. Предупрежденный свистком, я оторвался от книги и увидел длинную сосну, срубленную на дальних северных холмах. Она преодолела длинный путь через Зеленые Горы и Коннектикут, стрелой пронеслась за десять минут через городок, и вряд ли вы увидите ее еще раз, ведь она превратится в… мачту какого-то большого корабля.

И чу! Идет поезд с живым грузом, везущий под открытым небом скот с тысяч холмов – из овчарен, хлевов и коровников – отовсюду, кроме горных пастбищ. Перегонщики с кнутами и пастушата развалились прямо посреди стада. И все это проносится как листья, сдуваемые с гор сентябрьскими бурями. Воздух наполнен мычанием телят и блеянием овец, суетой быков, словно мимо проезжает вся сельская долина.

Когда старый баран-вожак во главе стада звенит колокольчиком, горы сами прыгают, как овцы, а небольшие холмы – как ягнята. В середине поезда едет полный вагон гуртовщиков, приравненных теперь своему стаду. Маясь от безделья, они все равно сжимают в руках бесполезные в дороге кнуты, как талисманы ремесла. Но куда делись собаки? Они поддались стадному чувству, отстали и сбились со следа. Мне кажется, что я слышу их лай за холмами Питерборо или учащенное дыхание на западном склоне Зеленых Гор. Они не успеют заскочить в последний вагон. Они теперь тоже не при деле, их преданность и смекалка никому не нужны. Скроются с позором в своих конурах или одичают, вступив в союз с волками и лисами. Так проносится мимо сельская жизнь.

Вот ударил вокзальный колокол, нужно сойти с путей и пропустить вагоны:

Что такое для меня рельсы?

Я никогда не ходил посмотреть,

Где они заканчиваются.

Они заполняют несколько оврагов,

А в насыпях гнездятся ласточки,

Ветер вослед разгоняет песок,

И разрослась ежевика.

Но я перехожу пути, словно лесную проселочную дорогу. Не хочется ослепнуть и оглохнуть из-за дыма, пара и свиста.

Теперь, когда поезда ушли, а вместе с ними и беспокойный мир, рыбы в пруду уже не чувствуют грохота, и я стал совершенно одинок. Возможно, до конца этого длинного дня мои размышления прервет лишь слабый скрип экипажа на дальней дороге.

Иногда по воскресеньям, при попутном ветре, доносился звон колоколов Линкольна, Эктона, Бедфорда или Конкорда. Тихие, приятные и похожие на природные мелодии, достойные слияния с глушью. На больших расстояниях эти звуки глухо вибрируют над лесом, словно перебирают сосновыми иглами, как струнами арфы. Все дальние звуки становятся похожими, превращаясь в музыку всемирной лиры. Атмосфера в унисон окрашивает отдаленные горные хребты в приятный голубоватый оттенок. В этой мелодии, искаженной воздухом и сыгранной каждым листиком, каждой иголкой в лесу, до меня долетают звуки, подхваченные и измененные силами природы, перетекшие эхом из долины в долину. Эхо тоже в некотором смысле оригинальный звук, в этом его волшебство и очарование. Оно не просто копирует лучшее из колокольного звона, но добавляет в него голос леса; те же банальные слова и ноты, но пропетые дриадами.

Вечером в лесу приятно и мелодично замычала чья-то корова. Поначалу я принял ее за голоса менестрелей, бродивших по холмам и долам со своими песнями. К разочарованию, хоть и приятному, мелодии перетекли в простые и естественные коровьи звуки. Не хочу показаться насмешливым, но высоко оценю пение этих юношей, ведь когда воспринимаешь его коровьим мычанием, это означает приближение к звучанию Природы.

В некоторые дни лета регулярно в половине восьмого, после вечернего поезда, козодои читали получасовую всенощную с пня у двери или на коньке крыши. Это происходило ежевечерне, точно по часам, с отклонением не более пяти минут по солнцу. У меня была редкая возможность познакомиться с их привычками. Иногда я слышал, как стайка птиц одновременно пела в разных частях леса, отставая друг от друга разве что на один такт, и так близко, что различались не только щелканье после каждой ноты, но часто и своеобразное жужжание, как у мухи в паутине, только погромче. Иногда одна из них кружила вокруг меня в лесу, словно на веревочке, при малейшем приближении к гнезду. Остальные голосили с перерывами всю ночь, особенно музыкально перед рассветом.

Когда другие птицы замолкают, песню подхватывают ушастые совы, оглашая лес древним плачем. Их мрачный крик поистине в духе Бена Джонсона. Мудрые полуночные колдуньи! Это не скромно поэтическое «ту-уит, ту-у», а без дураков, самый печальный кладбищенский напев, взаимные утешения любовников-самоубийц, вспоминающих о муках и радостях божественной любви в адских кущах. Но мне нравится внимать их причитаниям и унылым откликам, разносящимся вдоль опушки леса. Они слегка напоминают мелодичные трели птиц, словно бы это темная и печальная сторона музыки со стенаниями и вздохами, издаваемыми с энтузиазмом. Они – уныние, подавленность и печальные предчувствия падших душ, бродивших по земле в человечьем обличье по ночам и творивших темные дела. Теперь же искупают грехи пронзительным уханьем или заупокойной прямо на месте преступления. Они дают мне новое ощущение многообразия и вместимости природы, нашего совместного обиталища. «О-о-о-о-о, лучше бы я никогда не р-р-р-родилась!» – вздыхает сова на этом берегу пруда и, ведомая неутолимым отчаянием, перелетает на другую ветку дуба. «Лучше бы я никогда не р-р-р-родилась!» – с трепетной прямотой отвечает ей другая, на противоположном берегу, и это «р-р-р-родилась» глухо разносится даже из такой глухомани, как леса Линкольна.

Ухающая сова тоже пела мне серенады. Если до нее рукой подать, вам может показаться, что это самый печальный звук в Природе, словно таким образом хочет повторить и сделать рефреном своей песни предсмертные стоны страдальца – бедного и слабого, утратившего надежду. Воющего, как зверь, хотя и с человеческими всхлипываниями, на пороге долины теней, что звучит еще более жутко из-за булькающей мелодичности. Пытаясь повторить совиное уханье, я непроизвольно начинаю со звуков «гл», выражающих желеобразную стадию поражения мозга, достигшего омертвения всех здоровых помыслов. Словно завывает вампир, идиот или безумец. Но другая сова отвечает из далеких лесов напевом, кажущимся на расстоянии весьма мелодичным: «У-ху-ху, уре-ху». И звуки эти обычно мне приятны, слышны ли днем или ночью, летом или зимой.

Я радуюсь крикам сов. Пусть они издают безумное и маниакальное уханье вместо людей. Эти звуки совершенно уместны на болотах и в сумеречных лесах, вне дневного света, и выражают характер обширной первозданной природы, не познанной людьми. Они воплощают непроницаемые сумерки, полные неудовлетворенных желаний, присущих каждому из нас. Весь день солнце освещало поверхность дикого болота, где растет черная ель, облепленная бородатым лишайником, где кружат маленькие ястребы, в вечнозеленых кустах лепечет синица, а ниже притаились куропатка и кролик. Но вот приходит другой, более мрачный и печальный день, и другие твари вылезают на свет, по-своему истолковывая предназначение Природы.

Поздним вечером я слышал лай собак, отдаленный грохот телег по мостам, чей звук громче всех, а иногда снова мычание печальной коровы на дальней ферме. А тем временем по всему берегу трубят в полный глас лягушки-быки. Это души старых пьяниц и гуляк, упорные, до сих пор нераскаянные, поющие песню-приманку в адском озере реки Стикс – да простят мне это сравнение нимфы Уолдена, ведь здесь почти нет водорослей, хотя лягушки водятся. Они бережно хранят шумные обычаи праздничных пиров, но их голоса охрипли и помрачнели, словно насмехаясь над весельем. Вино праздника потеряло аромат и стало обычным напитком, раздувающим брюхо. Не опьянит больше, затуманивая воспоминания о прошлом, а просто перенасытит, пропитает влагой и вспучит животы.

Самая важная лягушка возложила подбородок на сердцевидный лист-слюнявчик, уселась на северном берегу, набрала презренной воды и передает чашу пития далее, исторгая из себя «тр-р-р-о-онк, тр-р-р-о-онк, тр-р-р-о-онк!». Из отдаленной заводи немедленно летит ответный пароль – это вторая по старшинству и размеру отхлебнула положенное; а когда обряд обойдет по кругу весь берег, церемониймейстер удовлетворенно исторгнет «тр-р-р-о-онк!», и каждая квакушка, вплоть до самой худосочной, скопирует по очереди, подтверждая правильность обряда. Церемония снова и снова пойдет по кругу, пока утренний туман не развеется на солнце и патриарх не скроется в пруду. Опоздавшие время от времени будут тщетно квакать «тро-онк», ожидая ответа.

Не уверен, что хоть раз слышал на своей поляне «кукареку!», и даже подумывал завести петуха вместо певчей птицы. Этот бывший индийский фазан наиболее узнаваем, и, если бы не одомашнился, кукареканье в наших лесах заглушило бы гогот гуся и уханье совы. Только представьте кудахтанье кур, заполняющих паузы, когда призывный глас их владыки стихает! Неудивительно, что человек сделал эту птицу домашней, не говоря уже о профите в виде яиц и куриных ножек.

Только подумайте, как здорово прогуляться зимним утром в лесу, изобилующем курятиной, – в их родном лесу, – и слышать, как дикие петухи кукарекают, сидя на деревьях, а их чистые и пронзительные голоса разносятся на мили окрест, отражаясь от земли и заглушая более тихое щебетанье других птиц. Это бы держало людей в тонусе. Кто не вставал бы с петухами, ежедневно все раньше и раньше, пока не приобрел бы настоящее здоровье, богатство и мудрость? Голос этой иноземной птицы воспет поэтами всех стран наряду с родным многоголосьем певчих. Смелому петушку подходит любой климат, он осваивается лучше местных уроженцев. Всегда здоров, его легкие сильны, никогда не унывает.

Даже моряк, носимый в океанах, просыпается от его крика, но только не я. Мне не довелось держать ни собаки, ни кошки, ни коровы, ни свиньи, ни кур – так что могу утверждать, что соскучился по домашним звукам – я не слышал ни маслобойки, ни прялки, ни фырчащего кофейника, ни даже посвистывающего чайника, и ни плачущего ребенка, которого надо успокоить. Старомодный человек сошел бы с ума от такого или умер от тоски. Даже крысы в стенах вымерли от голода, а точнее от скудости объедков. Водились только белки на крыше и под полом, козодой на коньке крыши, кричащая под окном голубая сойка, заяц и сурок, а за домом – ушастая сова, стая диких гусей или гагара на пруду и лиса, тявкающая по ночам. Даже жаворонок или иволга, эти скромные полевые птицы, никогда не залетали на мою поляну. На дворе не кукарекал петух и не кудахтали куры. У меня не было двора! Зато неогороженная Природа гостила прямо у дверного порога. Под окнами рос молодой лес, а дикий сумах и плети ежевики проникали прямо в погреб. Крепкие болотные сосны терлись о гонт и скрипели, требуя больше места, а их корни прорастали в подпол. Ураганный ветер не срывал мне крышку погреба или ставни, вместо этого он ломал или вырывал с корнем сосну за домом, и она превращалась в дрова. Великая снежная буря не заносила дорожку через двор к воротам, потому что не было ни ворот, ни двора, ни самой дорожки в цивилизованный мир!

Одиночество

Я наслаждаюсь дивным вечером, чувствуя его всем телом, впитывая каждой клеточкой. Удивительно непринужденно вхожу в царство Природы, как органичная его часть. Пробираюсь по каменистому берегу пруда без сюртука, хотя сейчас прохладно, облачно и ветрено. Ничто не привлекает внимания, все явления природы для меня повседневны.

Лягушки-быки трубным гласом приветствуют ночь, а легкий бриз разносит над водой журчанье козодоя. Перехватывает дыхание жалостью к дрожащим листьям ольхи и тополя, но душевное равновесие мое, подобно озеру, покрыто рябью, а не вздымается волнами. Вечерний ветер гонит мелкие волны, но они не ближе к буре, чем зеркальная гладь. Хоть уже и стемнело, ветер все еще шумит в лесу, волны все еще плещут, а невидимые создания убаюкивают песней. Полный покой никогда не наступит здесь. Дикие животные не отдыхают, а выходят на охоту; лиса, скунс и кролик хищно бродят по полям и лесам. Они – стражи природы, связующие дни жизни воедино.

Вернувшись домой, я обнаруживал визитные карточки непрошеных гостей: букет цветов, венок из хвойных веток или имя, нацарапанное карандашом на желтом листе грецкого ореха или щепке. Те, кто редко бывает в лесу, подбирают его маленький кусочек и играют с ним по дороге, а потом оставляют, намеренно или случайно. Кто-то сорвал ивовый прутик, сплел его в колечко и оставил на столе. Так я узнавал о появлении гостей в мое отсутствие – по согнутым веточкам, примятым травинкам или отпечаткам обуви. Нередко даже определял пол, возраст или характер по едва заметно оставленным следам, будь то брошенный цветок или пучок травы, иногда найденный далеко, у железной дороги, почти в полумиле от дома. По стойкому запаху сигары или трубки я часто понимал, что по дороге, в шестидесяти родах отсюда, проходил путник.

Обычно вокруг нас достаточно просторно. Горизонт не потрогаешь вытянутой рукой, а густой лес не растет прямо под дверью. Нас всегда разделяет расчищенное, знакомое, обустроенное пространство, когда-то отвоеванное у Природы, прибранное к рукам и огороженное. Но к чему мне такой простор и размах, в несколько квадратных миль безлюдного леса, отданных во владение другими людьми? Ближайший сосед – в целой миле отсюда, и с любого места не видать никого, если только не подняться от дома на вершину холма. Горизонт, обрамленный лесами, принадлежит только мне; по одну сторону – вид на отдаленную железную дорогу у берега пруда, по другую – изгородь, выставленная вдоль лесной дороги.

Но, по большому счету, кругом безлюдно, как в прериях. Так могут выглядеть Азия или Африка, а не только Новая Англия. У меня есть мои солнце, луна и звезды – собственный крохотный мир. По вечерам никто не проходил мимо дома и не стучал в дверь, словно я остался последним человеком на земле. Лишь весной изредка приходили из города ловить сомиков, не столько в Уолденском пруду, сколько в дебрях собственной души, насаживая на крючки темноту. Но вскоре они удалялись, обычно без улова, «мир уступая молчанью и мне», не оскверняя своим присутствием апогей ночи.

Уверен, люди до сих пор боятся темноты, хотя появились христианство и свечи, а все ведьмы давно повешены. Но, по опыту, самое приятное и нежное, самое невинное и благородное общество нужно искать в природе, даже мизантропам и меланхоликам. Никто не испытает депрессии, если живет на лоне природы и еще способен чувствовать. Любая буря покажется Эоловой арфой здоровому и невинному уху. Ничто не повергнет простого и смелого человека в вульгарную печаль. Пока я дружу с временами года, жизнь не превратится в тягостную обузу. Легкий дождик, поливающий мои бобы и заставляющий сидеть дома, не мрачен и тосклив, а полезен. Хоть и не дает мотыжить, но справляется лучше мотыги. Если он льет так долго, что семена гниют в земле, а картофель гибнет в низинах, то поможет уродиться траве на холмах, этим помогая и мне.

Сравнивая себя с другими людьми, мне кажется, что боги благосклоннее ко мне намного больше, чем я того заслуживаю; словно из их рук я получаю защиту, уверенность и охрану, недоступные другим. Я не хвалюсь, но принимаю божественную похвалу. Мне неведомы чувство одиночества или подавленности. Лишь однажды, через несколько недель лесного отшельничества, я на час задумался о том, нужны ли соседи для спокойной и здоровой жизни. Находиться в одиночестве становилось некомфортным, но одновременно я осознавал, что сиюминутное умопомрачение скоро пройдет. Под шум дождя, в момент кручины, я вдруг ощутил в Природе, в мелодии ее капель и звуков растений вокруг жилища такое приятное и благотворное общество, такое бесконечное и необъяснимое дружелюбие, словно сама атмосфера поддерживала меня. Все преимущества человеческого соседства, какие только можно вообразить, превратились в ничто, и с тех пор я больше о них не думал. Каждая сосновая иголка увеличивалась от симпатии и искала дружбы. Даже сцены, ранее представлявшиеся дикими и мрачными, стали близки и понятны, как и то, что ближайшей кровной родней может быть вовсе не человек, и нигде я более не стану чужаком:

Скорбь до срока иссушает печальных;

Кратки их дни в мире живых,

О, прекрасная дочь Тоскара.

Наиприятнейшие часы жизни проводились во время длинных сезонных дождей, хлеставших с обеда до вечера, а порой и целый день. Непрерывный шум и звон капель насылали умиротворение; ранние сумерки возвещали наступление долгого вечера, когда множество мыслей успевало пустить корни и раскрыться. Сильнейшие северо-восточные дожди проверяли на прочность деревенские дома, когда служанки стоят наготове у входа с тряпками и ведрами, чтобы не затопило. Я же сидел за дверью своего маленького домика, который весь и был входом, и радовался его защите. Однажды в сильную грозу молния ударила в большую болотную сосну на другом берегу пруда, прорубив в стволе очень заметную и идеально правильную спиральную борозду сверху донизу, дюйм на пять, словно украшение на прогулочной тросточке. На днях я снова прогуливался мимо и ощутил благоговейный трепет, подняв глаза вверх и увидев эту отметку, теперь еще более заметную чем 8 лет назад, при том ужасающем и неотвратимом ударе с небес.

БЛИЖАЙШИЙ СОСЕД – В ЦЕЛОЙ МИЛЕ ОТСЮДА, И С ЛЮБОГО МЕСТА НЕ ВИДАТЬ НИКОГО, ЕСЛИ ТОЛЬКО НЕ ПОДНЯТЬСЯ ОТ ДОМА НА ВЕРШИНУ ХОЛМА. ГОРИЗОНТ, ОБРАМЛЕННЫЙ ЛЕСАМИ, ПРИНАДЛЕЖИТ ТОЛЬКО МНЕ.

Мне часто говорят: «Наверняка в лесу вы чувствовали себя одиноким и хотели стать поближе к людям, особенно в дождливые и снежные вечера». На это так и хочется возразить: «Вся обитаемая земля не более чем точка в пространстве. Как вы думаете, насколько далеко друг от друга живут два самых отдаленных жителя вон той звезды, ширину диска которой мы не можем определить нашими инструментами? Почему я должен чувствовать себя одиноким? Разве наша планета не в Млечном Пути? Вопрос, который вы задаете, кажется мне пустяковым.

Что за пространство отделяет человека от ближних, делая его одиноким? Я выяснил, что сколько ни шагай навстречу, не породнишь два разума. Какого соседства мы желаем более всего? Разумеется, не скопления людей – на станции, почте, в баре, церкви, школе, бакалейной лавке, Бикон-Хилле или Файв-Пойнтс, где собирается больше всего народа. Но близости к вечному источнику нашей жизни, хотя неизвестно, поможет ли опыт найти его – того мы ищем, словно растущая у воды ива, тянущая корни. Она будет разной для разных натур, но это то место, где мудрец выкопает себе погреб…»

Как-то вечером на Уолденской дороге я обогнал своего земляка, обладающего тем, что называется «недурное состояние» (хотя я никогда не размышлял о нем объективно). Он гнал на рынок пару голов скота и поинтересовался, как можно было отказаться от всяческих жизненных удобств. Я ответил, абсолютно серьезно, об изначальной уверенности, что такая жизнь мне понравится. И пошел домой спать, а он все прокладывал путь через темноту и грязь в Брайтон (или Яркий город), куда должен был добраться лишь к утру.

Любая вероятность пробуждения или воскрешения мертвеца делает неважными все обстоятельства. Место этого события всегда одно и то же, и оно неописуемо радостно. Мы по большей части радуемся лишь внешнему и наносному. А на самом деле все это служит причиной нашего смятения. Ближе ко всему сущему его созидающая сила. Рядом с нами беспрерывно исполняются величайшие законы. Ближе всех не нанятый работник, с которым мы любим поболтать, а тот работник, что сделал нас самих.

«Сколь обширно и глубоко влияние таинственных сил Неба и Земли!

Мы пытаемся постичь их, но не видим; мы пытаемся услышать их, но не слышим; соединенные с сущностью вещей, они неотделимы от них.

Они – причина того, что во всей Вселенной люди очищают и освящают свои сердца и празднично одеваются, принося жертвенные дары предкам. Это океан утонченного ума. Они повсюду – над нами, слева, справа; они окружают нас со всех сторон».

Мы – объекты интересующего меня эксперимента. Учитывая обстоятельства, нельзя ли хоть ненадолго обойтись без общества друзей, чтобы нас развлекали лишь собственные мысли? Конфуций верно заметил: «Добродетель не останется брошенкой, у нее непременно найдутся соседи».

Благодаря разуму мы покидаем свою оболочку, оставаясь при этом в здравом уме. Сознательным усилием можно отстраниться от действий и их последствий; все хорошее и плохое пронесется мимо, как поток воды. Мы не полностью вовлечены в Природу. Я могу быть и плавником в реке, и Индрой, следящей за ним с небес. Меня может взволновать театральное представление, как может не взволновать и реальный случай, касающийся напрямую. Я знаю себя только как человеческое существо, вместилище мыслей и чувств, но сознаю определенную двойственность, благодаря которой могу отстраниться от себя так же, как от другого. Каким бы прочувствованным ни был мой опыт, осознаю наличие скептической части себя, наблюдающей, но не разделяющей его; и часть эта не более моя, чем и вы. Когда пьеса жизни, оказавшаяся трагедией, подходит к финалу, зрители расходятся восвояси. Для них это всего лишь вымысел, игра воображения. Такая двойственность легко делает нас плохими соседями и друзьями.

Я нахожу благотворным постоянное одиночество. Пребывание в компании, даже самой дружеской, вскоре становится утомительным и отвлекающим от главного. Мне нравится быть одному. Я так и не нашел товарища приятнее одиночества в общении. Мы зачастую более одиноки, когда уезжаем за границу и находимся среди людей, чем когда остаемся в своих покоях. Думающий и работающий человек всегда одинок, и пусть остается таковым. Одиночество не измеряется милями между близкими. По-настоящему усердный студент в одном из переполненных ульев Кембриджского колледжа одинок, как дервиш в пустыне. Фермер может весь день махать в лесу мотыгой или топором и не чувствовать одиночества, потому что он занят. Но, придя вечером домой, не усидит в комнате, предоставленный собственным мыслям. Ему нужно «увидеться с приятелями», чтобы развлечься и вознаградить себя за дневное одиночество. Потом он удивляется, как студент может заниматься всю ночь и большую часть дня без скуки и уныния, но не может понять, что студент, хотя и находится в доме, все равно работает на своей делянке и рубит свой лес, и тоже ищет развлечений в обществе, хотя и в более разнообразных формах.

Людское общество обычно малоценно. Мы встречаемся слишком часто, у нас нет времени обрести друг в друге новую ценность. Три раза в день за едой знакомим близких с новым вкусом все того же старого заплесневелого сыра, коим являемся. Мы вынуждены были договориться о наборе правил, называемых этикетом и вежливостью, чтобы не разругаться вдрызг. Встречаемся на почте, на вечеринке и каждый вечер у домашнего очага, живем в тесноте, мешаем и спотыкаемся друг о друга. Из-за этого теряется взаимное уважение. Редкие встречи, несомненно, увеличили бы важность и сердечность общения.

Представьте фабричных работниц. Они никогда не бывают одни, даже во сне. Лучше, когда на одну квадратную милю приходился всего один обитатель, как у меня. Ценность человека заключается не в его коже, чтобы о нее непременно тереться.

Я слышал о человеке, заблудившемся в лесу, умиравшем от голода и усталости под деревом. Его одиночество облегчили причудливые видения больного воображения, которые он посчитал реальными. Так и мы, обладая телесным и душевным здоровьем, можем постоянно развлекать себя подобным, хотя более нормальным и естественным, обществом и считать себя не одиночкой.

БОГ ОДИНОК, А ДЬЯВОЛ МНОГОЛИК, У НЕГО БОЛЬШАЯ КОМПАНИЯ, И ИМЯ ИМ – ЛЕГИОН.

У меня в хижине водится неплохая компания, особенно по утрам, когда никто не заходит. Позвольте предложить несколько сравнений, чтобы выразить идею. Я не более одинок, чем гагара, громко хохочущая на пруду, или сам Уолденский пруд. Какая компания есть у этого одинокого озера, скажите на милость? Тем не менее в его голубых водах отражаются не демоны уныния, а ангелы. Солнце одиноко, за исключением пасмурной погоды, когда подчас кажется, что их два, но одно – явно фальшивое.

Бог одинок, а дьявол многолик, у него большая компания, и имя им – легион. Я не более одинок, чем отдельно растущий на пастбище коровяк, одуванчик, бобовый лист, щавель, слепень или шмель. Я не более одинок, чем мельничный ручей, флюгер, Полярная звезда, южный ветер, апрельский ливень, январская оттепель или первый паук в новом доме.

В долгие зимние вечера, когда валит снег, а в лесу завывает ветер, меня иногда навещает старый поселенец и первый владелец этих мест. По слухам, он выкопал Уолденский пруд, обложил его камнем и высадил вокруг сосны. Старик травит байки о былых временах и новой вечности; мы вдвоем приятно проводим вечер, весело общаясь и обмениваясь взглядами на жизнь, даже без яблок или сидра. Это самый мудрый и веселый друг, любимый мною, который скрывается подобно судье Гоффу с тестем Уолли. Многие думают, что он уже умер, но никто не может показать, где похоронен.

По соседству также живет пожилая дама, почти невидимка. Я иногда люблю прогуляться в ее ароматном саду с травами, собирая лекарственные растения и слушая сказки, – она бесподобный рассказчик, и ее воспоминания уходят во времена более древние, чем сама мифология. Она может объяснить истоки любого мифа, ибо эти события происходили во времена ее молодости. Румяная и цветущая старая дама, радостная в любую погоду и в любое время года, наверняка переживет своих детей.

Несказанная благодетельность Природы – солнца, ветра и дождя, лета и зимы – неизменно предлагает нам море здоровья и веселья. И сколько в ней неизменного сочувствия к человеческому роду! Вся яркость солнца померкнет, ветра по-человечьи вздохнут, тучи прольют слезы, а леса сбросят листву и наденут траурные одежды посреди лета, если хотя бы один человек заскорбит, имея на то достаточные основания. Разве могу я не понимать землю? Разве я сам отчасти не состою из листьев и почвы?

Какое снадобье поможет сохранить здоровье, умиротворение и удовлетворенность? Это не мое и не твое старинное средство, а универсальные растительные лекарства нашей праматери Природы, коими она сохранила вечную юность и на своем веку пережила множество «Старых Парров», питая здоровье их сгнившими останками. Как лучшее лекарство, дайте мне глоток чистого утреннего воздуха вместо одного из этих пузырьков со знахарской микстурой, зачерпнутой из Ахерона или Мертвого моря, что возят на длинных черных фургонах, иногда приспосабливаемых для перевозки бутылок.

Утренний воздух! Если люди не припадут к его источнику, тогда мы разольем его по бутылкам и продадим в лавках для пользы тех, кто потерял свой подписной билет на утреннюю порцию. Но помните, его невозможно сохранить даже до полудня и даже в самом холодном погребе, он раньше вышибет пробку и последует на запад, по стопам Авроры. Я не почитатель Гигиеи, дочери старого травника Асклепия, что изображена в виде статуи со змеей в одной руке и змеиной чашей в другой. Мне более по нраву Геба, чашеносица Юпитера, дочь Юноны и дикого латука, обладавшая способностью возвращать богам и людям энергию юности. Вероятно, она была единственной абсолютно здоровой, разумной и крепкой юной леди из всех, когда-либо ходивших по земле. И куда бы ни пришла, там наступала весна.

Посетители

Я, как и все, весьма общителен и вполне готов на время присосаться пиявкой к любому полнокровному попутчику. Натура моя не отшельническая, вполне способная пересидеть самого запоздалого завсегдатая бара, приди туда по делу.

В доме моем имелось три стула: первый для одиночества, второй для друга, третий для общества. Когда гости появлялись неожиданно и в большем количестве, им предлагался только третий стул. Но обычно они толпились стоя, чтобы поместиться. Удивительно, сколько грузных мужчин и женщин может вместить небольшая хибара. Под ее крышей одновременно бывало до тридцати душ вместе с телами, но при расставании мы зачастую понимали, что не стали ближе друг к другу.

Многие из наших домов, и общественных, и частных, с их бесчисленными комнатами, огромными залами и винными погребами, кажутся мне непомерно большими для своих хозяев. Они настолько обширны и великолепны, что обитатели кажутся тараканами, заполонившими обстановку. Так и вижу герольда, созывающего хозяев роскошных Тремонта, Астора или Дома заседаний в Мидлсексе, но вместо них через площадь крадется несуразная мышь, немедленно исчезающая в дыре на мостовой.

В такой крохотной хижине я испытывал только одно неудобство – было трудно отодвинуться от гостя на достаточное расстояние, когда мы изрекали гениальные мысли правильными словами.

Вашим мыслям нужен простор, чтобы они подготовились к плаванью и прошли пару галсов, прежде чем войти в порт. Пуля вашей мысли должна правильно сместиться и отрикошетить, чтобы выйти на окончательную и устойчивую траекторию до уха слушателя, иначе она просто пробьет ему висок. Нашим сентенциям тоже необходимо пространство для разворота и построений в ряд с паузами. Между людьми, как и между народами, должны пролегать широкие и естественные границы, и даже просторная нейтральная зона.

Я обнаружил, что разговор через пруд с собеседником, стоящим на другом берегу, приносит невероятное удовольствие. В моем доме мы были так близки, что не могли слышать соседа, не могли говорить достаточно тихо, чтобы быть услышанными. Когда вы бросаете два камня в спокойную воду рядышком, расходящиеся от них круги разбивают друг друга. Если мы многословны и громогласны, то можем позволить себе стоять близко, щека к щеке, и чувствовать чужое дыхание, но если мы говорим сдержанно и обдуманно, то предпочитаем держаться на расстоянии, чтобы не обдавать ближних животным жаром и потом.

Если мы наслаждаемся близким общением с внешними и высшими материями, то должны не только молчать, но и физически находиться настолько далеко, чтобы не слышать голосов. На этом уровне речь необходима лишь тугоухим, но существует множество прекрасного, чего не выразишь словами в крике. Как только разговор переходил в возвышенный и величественный тон, мы постепенно отодвигали свои стулья, пока не оказывались в противоположных углах, но и тогда нам обычно не хватало пространства.

Но моей «лучшей» комнатой, моей гостиной, всегда готовой к посетителям и чей ковер не выгорал от солнечных лучей, оставался сосновый лес за домом. Летними днями прибывали важные гости, и я проводил их туда, где вышколенная прислуга подметала пол, протирала мебель и поддерживала порядок.

Если гость приходил один, мы разделяли скромную трапезу. Беседе вовсе не мешало то, что я попутно мог замешивать заварной пудинг или наблюдать, как хлеб поднимается и зарумянивается в золе. Но если в дом набивалось двадцать гостей, о еде и речи не заходило. Хлеба хватило бы только на двоих, потому ритуал угощения отменялся сам собой. Воздержанность почиталась и никогда не считалась нарушением гостеприимства, но самым должным и продуманным порядком. Лишняя трата и упадок физических сил, обычно нуждающиеся в восстановлении, чудесным образом замедлялись, сохраняя жизненную энергию. Таким способом я мог бы развлекать тысячу, а не двадцать гостей, и, если кто-то уходил расстроенным и голодным, он мог быть уверен в моем сочувствии. И хотя многие домохозяйки в этом сомневаются, новые обычаи лучше старых. Вам не требуется строить свою репутацию на пирушках. Как по мне, ничто не отпугивает от частых визитов в гости, как обеденная церемония – с этим не сравнится ни один Цербер. Считайте это очень вежливым и тонким намеком на то, что не надо беспокоить ею хозяев. Я решил никогда впредь не посещать такие дома. Лучшим девизом моего домика стали строки Спенсера, написанные гостем на желтом листе грецкого ореха, как на карточке:

Немало их пришло в скромный дом,

Не ищущих развлечений, ведь их здесь нет;

Их пир – отдых и свобода;

Благородные довольствуются малым.

Когда Уинслоу, впоследствии ставший губернатором Плимутской колонии, отправился пешком через лес с официальным визитом к Массасоиту, вождю племени вампаноагов, и прибыл туда уставшим и голодным, тот благосклонно принял делегацию, но о еде даже не заикнулся. Когда наступила ночь, по воспоминаниям Уинслоу, «он уложил нас в постель вместе с собой и своей женой. Индейцы легли на одном краю, мы – на другом. Это был обычный дощатый настил, поднятый на фут от пола и накрытый тонкой циновкой. Еще двое его коллег из-за нехватки места легли вплотную к нам и на нас; так что мы устали от отдыха больше, чем от пути». В следующий полдень Массасоит «принес две пойманные рыбины», каждая оказалась раза в три больше леща – «Их сварили, но не менее сорока человек ожидали своей доли. Большинству что-то досталось. Это вся пища, что мы съели за две ночи и день, так что, если бы не припасенная куропатка, вернулись бы обратно голодными». Они отправились восвояси, боясь впасть в состояние бреда из-за недостатка пищи и сна, вызванного «варварским пением дикарей», привыкших убаюкивать себя песнями, и желая добраться до дома, пока оставались силы на дорогу.

Ночлег действительно сопровождался неудобствами, хотя неудобства на самом деле были высокой честью. Но что еще могли бы сделать индейцы с угощением? Им самим было нечего есть, но они проявили достаточно мудрости для понимания, что извинением еды не заменишь. Так что просто потуже затянули пояса и ничего о ней не объясняли. Когда Уинслоу посетил их в следующий раз, в сезон изобилия, недостатка в угощениях не было.

Люди живут повсюду. Когда я поселился в лесу, ко мне приходило больше посетителей, чем в любое другое время жизни. Обстоятельства нередко тому благоприятствовали. Но по пустякам беспокоили крайне редко. В этом отношении гости отсеиваются самим расстоянием от городка до выселок. Я так углубился в великий океан одиночества, питаемый реками общества, что по большей части до меня доставали только лучшие их отложения. Кроме того, они доносили свидетельства о неизученных и первозданных континентах на другом берегу.

Кто посетил этим утром мое обиталище, если не настоящий герой Гомера или малоазиат из Пафлагонии с таким поэтическим именем, что и не приведешь, – канадец, лесоруб и изготовитель стоек, способный обработать пятьдесят бревен за один день. Последний раз он поужинал сурком, пойманным его собакой. Гость тоже слышал о Гомере, и «если бы не книги», то он «не знал бы, чем заняться в дождливые дни», хотя, скорее всего, за множество дождливых сезонов не прочел ни единой до конца. Один священник из далекого прихода, умевший говорить по-гречески, научил его читать строки в Новом Завете; а теперь, пока он держит книгу, я должен переводить ему отповедь Ахилла Патроклу: «Что это так ты заплакан, Патрокл, дорогой мой, подобно девочке малой?»

Или, быть может, о Фтии один что-нибудь ты услышал?

Жив, говорят, еще Акторов сын, отец твой Менетий,

Жив посреди мирмидонцев Пелей Эакид, мой родитель.

Смерть их обоих для нас величайшую скорбь принесла бы.

Он ответствует: «Хорошо». Держит под мышкой большую вязанку коры белого дуба для больного, собранную воскресным утром. «Думаю, не грех заняться этим сегодня», – молвит он. Считает Гомера великим писателем, ни разу не прочитав. Трудно найти более простого и прямого человека. Порок и недуг, что наложили темную моральную тень на мир, для него словно не существуют. Двенадцать лет назад ему было около двадцати восьми, когда пришлось покинуть отчий дом в Канаде, чтобы работать в Штатах для покупки фермы у себя на родине. Он был слеплен по грубому лекалу – крепкое, но неповоротливое тело, имеющее некоторую грациозность, толстая загорелая шея, темные густые волосы и сонные голубые глаза, приобретавшие иногда выразительность. Из одежды – серая суконная шляпа с низкой тульей, потрепанное пальто цвета шерсти и яловые сапоги. Мужчина поглощал мясо в невероятных количествах и обычно носил свой обед в оловянном ведерке на работу – рубку леса в паре миль от моего дома. Едой служили холодное мясо, часто сурочье, и кофе в каменной фляжке, привязанной веревкой к поясу, – иногда он делился этим питьем.

Дровосек проходил мимо по моему бобовому полю рано утром, добираясь до работы без торопливости, присущей янки. Он не любил надрываться и не беспокоился, что зарабатывает только на пропитание. Частенько оставлял обед в кустах, если его собака по дороге ловила сурка, и шел полторы мили назад, чтобы освежевать тушку и спрятать ее в погребе. Еще и размышлял неспешно, не стоит ли опустить добычу до ночи в пруд – его любимая тема для подобных рассуждений. Проходя мимо по утрам, он обычно восхищался: «Какие толстые голуби! Если бы мне не приходилось работать каждый день, я смог бы добыть охотой столько мяса, сколько потребно – голубей, сурков, кроликов, куропаток – черт возьми! За день запасти недельный рацион».

Он был умелым лесорубом и не отказывал себе в некоторых выкрутасах и излишествах своего искусства. Рубил деревья ровно и под самый корень, чтобы сильнее росли новые побеги, а по срезам можно было проехать на санях. Вместо того чтобы оставлять целое дерево как подпорку для поленьев, обтесывал его до тонкого колышка или лучины, легко ломаемые рукой.

Он заинтересовал меня потому, что был очень спокоен и одинок, и вместе с тем счастлив, а глаза излучали кладезь благодушия и довольства. Его радость ничем не омрачалась. Иногда я видел его валящим деревья в лесу, и он встречал меня довольным смехом, приветствуя на канадском диалекте французского, хотя и умел говорить по-английски. Когда я подходил, он прерывал работу, с плохо скрываемой радостью ложился на ствол срубленной сосны и, отодрав кусочек луба, скатывал из него шарик, жуя его во время беседы. В нем было столько жизнерадостности, что он иногда буквально покатывался со смеху, а насмешить могло что угодно, заставлявшее задуматься или позабавиться. Глядя на деревья, канадец восклицал: «Ей-богу, мне нравится заниматься рубкой. Не нужно иного занятия». Иногда во время досуга мужчина весь день развлекался в лесу стрельбой из карманного пистолета, салютуя самому себе через равные промежутки времени. Зимой он разводил костер и грел в чайнике свой обеденный кофе, а когда прилетали синицы, они садились ему на руку и клевали картофелину прямо из рук. Ему нравилось, «когда рядом эти маленькие пташки».

В нем чувствовалось нечто животное, а по выносливости и уверенности в собственных силах лесоруб мог дать фору сосне или скале.

Как-то я спросил, не устает ли мой случайный сосед к вечеру, проработав весь день. Он ответил искренне и серьезно: «Такого не случалось ни разу в жизни». Но ум и духовное начало дремали в нем, аки в младенце. Его обучали только тем бесхитростным и никчемным способом, коим католические священники просвещают аборигенов. Ученики эти никогда не придут к осознанности, а лишь укрепят веру и почитание, как ребенок не становится мужчиной, а остается играть в песочнице. Когда Природа сотворила будущего лесоруба, она наделила его сильным телом и терпимостью к судьбе, укрепила всесторонним уважением и доверием к людям и оставила большим ребенком на всю жизнь.

Он был настолько искренним и простодушным, что не описать никакими словами, как невозможно представить своему соседу сурка. Ведь простота понятна всем одинаково и предоставляет возможность разобраться в ней самому. Люди просто платили ему за работу, помогая поесть и одеться, но никогда не интересовались его мнением. Он оставался простым и скромным от природы совершенно неосознанно. Лишенным всяких дерзновений, и тем не отличался от толпы себе подобных. Образованных людей считал полубогами. Если ему говорили, что сейчас придет умник, он считал, что такой возьмет все на себя, а о нем позабудет, и можно будет остаться в тени.

Сосед никогда не слышал ни слова похвалы. Особенно уважал писателей и проповедников, считая их выступления чудом. Когда я открылся ему, что довольно много пишу, он поначалу думал, что имеется в виду чистописание, поскольку и сам обладал красивым почерком. Иногда я находил название его родной деревни, изящно выписанное на снегу у дороги, с правильными французскими надстрочными знаками, и знал, кто автор. На вопрос, не хотелось ли ему написать что-нибудь свое, он ответил, что читал и писал письма для неграмотных, но никогда не пробовал записывать собственные мысли. Нет, совершенно невозможно представить, с чего надо начать, это просто убийственно, а еще нельзя забывать о правописании!

Я слышал, что один именитый мудрец и реформатор спросил, не хотелось ли ему изменить мир. На что лесоруб ответил с удивленным смешком и канадским акцентом, не подозревая, что это скорее философский вопрос: «Нет, мир меня вполне устраивает». Любой мыслитель получил бы в его речах богатую пищу для размышлений. Незнакомцы обычно считали, что он не знает вообще ничего и ни о чем. Мне тоже казалось временами, что таких я не видел прежде, и не понимал, был ли он мудрым, как Шекспир, или просто несмышленышем, как ребенок; заподозрить ли в нем прекрасное поэтическое сознание или обычную глупость. Один сосед сравнил его, идущего неторопливо через городок в своей маленькой, натянутой на голову шапке, и насвистывающего, с переодетым принцем.

Его настольными книгами были откидной календарь и учебник арифметики. В последней он неплохо разбирался, а первая служила своего рода энциклопедией, содержащей все основные человеческие знания. В определенной степени так оно и есть. Мне нравилось расспрашивать его о современных реформах, и его точка зрения отличалась простотой и практичностью. Раньше с ним об этом никогда не говорили. «А смог бы ты обойтись без фабрик?» – спрашивал я. Он отвечал, что носит одежду из серого домотканого вермонтского сукна, и она неплохо скроена. Можно ли обойтись без чая и кофе? Какие у нас есть еще напитки, кроме воды? Он настаивал хвою хемлока и пил этот настой, считая его в жару лучше воды. Когда я спросил, может ли он обойтись без денег, лесоруб разъяснил их необходимость в русле мнения большинства философов о происхождении самого института и его латинского термина pecunia (деньги), означавшего первоначально pecus (скот). Если бы он владел быком и хотел купить в лавке иголки с нитками, то было бы неудобно или вовсе невозможно каждый раз обменивать часть животного на товар. Он защищал постулаты лучше любого философа, приводя истинную причину их существования по отношению к себе, не приводя никаких других доводов. В другой раз, услышав Платоново определение человека – двуногий без перьев – с демонстрацией ощипанного петуха, названного «платоновым человеком», он возразил, что есть важное отличие: колени сгибаются не в ту сторону.

Временами сосед-лесоруб восклицал: «Как я люблю поговорить! Ей-богу, я мог бы говорить днями напролет!» Однажды, после разлуки в несколько месяцев, я спросил, нет ли новых мыслей. «Боже правый! – ответил он. – Если работяга типа меня не растеряет те мысли, что были, это уже хорошо. Если напарник, с которым ты вместе мотыжишь, норовит поспешить, то уж и не до мыслей, ты должен сосредоточиться на сорняках».

В таких случаях он иногда первым интересовался, продвигается ли моя работа. В один зимний день я спросил, всегда ли он доволен собой, желая, вместо священника, навести на внутренние размышления и поиски высоких смыслов жизни. «Доволен! – ответил он. – Всяк доволен по-своему. Кто-то, живя в достатке, просидит с удовольствием весь день спиной к камину и животом к столу, ей-богу!»

Однако мне так ни разу и не удалось пробудить в нем духовное. Все его понятия крутились вокруг простой целесообразности, какая бывает и у животных. Впрочем, так можно сказать о большинстве людей. Если я предлагал какой-то способ улучшения жизни, сосед отвечал без малейшего сожаления, что теперь уже слишком поздно. И при этом искренне верил в честность и прочие добродетели.

И все же он обладал хоть и слабым, но определенно позитивным началом, думая иногда самостоятельно и выражая собственное мнение. Это явление было настолько редким, что заслуживало пути в десять миль, чтобы его понаблюдать, и равнозначно обновлению иного общественного института. Хотя он мялся и выражался неясно, мысль всегда оставалась достойной. Весьма примитивной и погруженной в животное начало, но тем не менее глубже обычных рассуждений образованного человека. Правда, мысли эти редко вызревали и превращались в высказывания. Он давал основания думать, что даже в низших слоях попадаются одаренные люди, какими бы скромными и неграмотными они ни казались. У них всегда есть собственный взгляд и отсутствие непонимающего притворства. Они бездонны, как Уолденский пруд, хотя считаются темными и мутными.

Многие путешественники делали крюк, чтобы увидеть меня и побывать в гостях, а в качестве предлога напрашивались на стакан воды. Я сообщал им, что пью из пруда, и указывал направление, вручая черпак. Жизнь в глуши не избавляет от ежегодного наплыва посетителей на первое апреля, когда все куда-то едут.

Обычно обходилось без эксцессов, хотя среди посетителей попадались и диковинные экземпляры. Слабоумные из богаделен являлись для шапочного знакомства, но я заставлял их поупражнять остатки разума и открыться; в таких случаях темой нашей беседы был ум, и потому усилия обычно вознаграждались. Более того, обнаружилось, что некоторые из них поумнее попечителей и членов городской управы. Пора бы уже поменять их местами.

Нужно понимать, что нет особой разницы между умными и полоумными. Например, как-то посетил меня безобидный неотесанный бедняк. Я часто видел его и других несчастных, работавших живой изгородью, – они стояли или сидели на ведрах в поле, чтобы скот не разбрелся вместе с ними. Бедняк высказал желание жить, как я, и пожаловался, невероятно просто, искренне и вместе с тем более чем скромно, что ему «не хватает ума». Так он выразился. Бог создал его убогим, хотя декларируется, что на небесах заботятся о всех одинаково. «Я всегда был таким, – пояснил он, – с самого детства. Никогда не отличался способностями, как иные сверстники. У меня хилый умишко. Думаю, так боженьке угодно».

Самим собой он подтверждал истинность своих слов, так и оставшись для меня метафизической загадкой. Редко с кем познакомишься на такой благодатной почве – все сказанное было невероятно простым, искренним и честным. Чем более он пытался принизить себя, тем сильнее возвышался в моих глазах. Поначалу я приписывал результат своему чуткому обхождению. На основе правдивости и откровенности, заложенной этим бедным слабоумным нищим, наши отношения могли бы стать примером даже для мудрецов.

Бывали у меня в гостях и те, кого не считают городской беднотой, но, несомненно, принадлежащие к бедноте мировой. Просители, взывающие не к вашему гостеприимству, а к вашему милосердию. Те, кто искренне просит помощи, но сразу предупреждают, что сами себе помочь не хотят. Я не против, чтобы у гостя, появившегося по любой причине, был лучший в мире аппетит, но не считаю просителя своим гостем. Были визитеры, не понимающие, что пора уходить, хотя я нарочито занимался своими делами и отвечал им с возрастающей холодностью. В сезон миграции ко мне заглядывали люди самых разных умственных способностей. У некоторых ума было столько, что хоть отбавляй, а иногда попадались совершенно забитые беглые, все время начеку, как лиса в басне – не слышно ли лая псов, идущих по следу. С мольбой они смотрели на меня, словно цитируя:

«О христианин, отправишь ли меня обратно?»

Был среди них и настоящий беглый раб, которому я помог отправиться дальше, в сторону Полярной звезды. Попадались люди с одной мыслью, подобные курице с одним цыпленком, оказавшимся утенком. Бывали люди с тысячью мыслей и лохматыми куриными головами, способными лишь следить за сотней цыплят – те гонятся за одним жуком, и каждое утро массово пропадают, а курицы из-за этого чахнут и облезают. А еще люди с идеями вместо ног – своего рода интеллектуальные сороконожки, от которых дрожь бежит по телу. Кто-то предложил завести книгу, в которой посетители писали бы свои имена, как в Белых горах. Но увы! У меня для этого слишком хорошая память.

Я не мог не подмечать некоторые особенности своих гостей. Казалось, что девушкам, юношам и молодым женщинам обычно нравилось находиться в лесу. Они смотрели на пруд и рвали цветы, весело проводя время. Деловые же люди, включая фермеров, думали только об одиночестве и работе. Поражались огромному расстоянию, на котором я жил от их общества, и, хотя утверждали, что бродить в лесу им по нраву, очевидно, кривили душой. Не знавшие отдыха, преданные своему делу люди, чье время целиком подчинялось зарабатыванию на жизнь или сохранению накопленного; священники, говорившие о боге так, словно имели на него монополию, и не выносившие иных мнений; врачи и юристы; взволнованные домохозяйки, заглядывавшие в буфет и постель, когда меня не было дома – как бы еще миссис N узнала, что ее простыни свежее моих? Юноши, уже утратившие юность и решившие, что в выборе профессии будет безопаснее идти проторенными дорогами. И все они обычно говорили, что в моем положении невозможно нести добро ближним.

Так вот в чем дело! Старые, немощные и робкие люди любого возраста и пола думали, как правило, о болезнях, несчастных случаях и смерти, а жизнь представлялась им полной опасностей. Но какая может быть опасность, если вы о ней не думаете? Они считали, что предусмотрительный человек должен селиться в безопасных местах, где доктор Б. прибежит в любой момент. Городок для них служил в буквальном смысле слова со-обществом, союзом взаимной обороны, и можно предположить, что они даже чернику собирают с аптечкой. Но пока человек жив, всегда есть опасность, что он умрет, хотя эту опасность можно соразмерно уменьшить полнотой жизни. Человек сидящий рискует не меньше, чем человек бегущий.

Наконец, были самозваные реформаторы, самые докучливые из всех и думающие, что я всегда напеваю:

Вот дом, который построил я;

А вот человек, который живет в доме,

Который построил я.

Но они не знали, что есть еще третья строка:

А вот люди, которые досаждают человеку,

Который живет в доме, который построил я.

Я не боялся ястребов, потому что не держал цыплят, но опасался хищных птиц, преследующих человека.

У меня также появлялись и более приятные гости. Дети собирали ягоды, железнодорожные рабочие в чистых рубашках совершали воскресную утреннюю прогулку. Рыболовы и охотники, поэты и философы – словом, все искренние паломники, приходившие в лес в поисках свободы, забывая на время о поселке, – их я готов был приветствовать словами: «Добро пожаловать, англичане! Добро пожаловать!», ибо с этим народом я общался.

Бобовое поле

Тем временем мои бобы, общей длиной рядов в семь миль, с нетерпением ожидали окучивания. Рано посаженные успели заметно подрасти, и откладывать стало невозможно. В чем смысл этого традиционного и почтенного занятия, сродни рядовому подвигу Геракла, неизвестно. Я полюбил свои грядки, хотя их оказалось намного больше, чем требовалось. Они привязали меня к земле, источнику силы Антея. Но к чему все это? Одному богу известно. Странным трудом я занимался все лето – обрабатывал клочок земли, где прежде росли только лапчатка, ежевика, зверобой и другие сладкие лесные ягоды, и вместо них растил бобы.

Что я должен знать о бобах, или бобы обо мне? Я ухаживаю за ними, окучиваю, целыми днями присматриваю – вот мой ежедневный труд. Приятно посмотреть на их широкие листья. Мои помощники – роса и дожди, увлажняющие сухую почву, и то плодородие, что заложено в ней самой, по большей части бедной и истощенной. Мои враги – черви, прохладные дни и, более всего, сурки. Последние съели подчистую четверть акра. Но какое право я имел вырывать зверобой и другие растения, разрушая древний травяной сад? Совсем скоро выращенные бобы станут для них слишком жесткими, и надо опасаться новых врагов.

Я хорошо помню, как четырехлетним меня привезли из Бостона в этот город, ставший родным, через лес и поле, к пруду. Одна из самых давних сцен, отложившихся в памяти. А теперь моя флейта по вечерам будит эхо над теми же самыми водами. Здесь до сих пор стоят сосны старше меня, а если некоторые и упали, я распилил их на дрова и приготовил ужин. Повсюду пробивается молодая поросль, готовя новый пейзаж для глаз других детей. На пастбище растет тот же зверобой из многолетнего корня, и я сам помогаю создавать сказочный пейзаж из детских снов, а результаты можно наблюдать в этих бобовых листьях, стеблях кукурузы и картофельной ботве.

Я засадил около двух с половиной акров на холме, а поскольку землю здесь расчистили всего лет пятнадцать назад, пришлось выкорчевать две или три вязанки пней. Земля ничем не удобрялась, но в течение лета при обработке обнаруживались наконечники стрел, говорившие о том, что давным-давно здесь обитало какое-то вымершее племя. Оно высаживало кукурузу и бобовые еще до того, как белые люди пришли расчищать участок, и потому почва несколько истощилась.

Еще до того как хоть один сурок или белка перебегали дорогу, или солнце поднималось над дубками, когда еще лежала роса, я принимался уничтожать полчища надменных сорняков и посыпать их головы прахом, по библейскому завету. Хотя фермеры и отговаривают, желательно все же работать, пока не высохнет роса. Рано утром я работал босой и возился, точно скульптор, во влажном и сыпучем песке, но позже днем солнце обжигало мне ноги. Оно светило, пока я окучивал бобы, медленно проходя взад и вперед по желтому песчаному склону между длинными зелеными рядами длиной пятнадцать родов. Один их конец упирался в дубовый молодняк, где можно отдохнуть в тени, а другой – в заросли ежевики, чьи зеленые ягоды успевали слегка потемнеть, пока я заходил на следующий круг.

Выполоть сорняки, подсыпать свежей земли под бобовые стебли, подбадривая сорняк, мною и посаженный, заставить желтую почву мыслить нынешним летом бобовыми листьями и цветами, а не полынью, поповником и бором, заставить землю говорить «бобы» вместо «трава» – таков мой ежедневный труд. Лошади и прочий скот, батраки и мальчишки почти не помогали, у меня не было новомодных земледельческих орудий, потому работа продвигалась медленно, а я буквально сроднился со своими бобами.

Но физический труд, даже на грани монотонности, никогда не бывает худшим из занятий. В нем есть постоянная и бессмертная мораль, а ученому он приносит желаемый результат. Для путников, ехавших непонятно куда на запад через Линкольн и Уэйленд, я был настоящим agricola laboriosus (трудолюбивым пахарем). Они удобно сидели в своих двуколках, упершись локтями в колени, свободно распустив вожжи и проплывая мимо местности с трудолюбивым домоседом. Но вскоре ферма исчезала у них из виду и из памяти. Мой участок был единственным открытым и возделанным полем на большом пространстве по обе стороны дороги, поэтому они уделяли ему так много внимания.

Иногда полевой работник слышит намного больше пересудов и замечаний проезжающих, чем нужно: «Сажать бобы так поздно! Горох так поздно!» – потому что я продолжал высаживать, когда другие начинали окучивать, и благочестивому селянину это казалось дико. «Кукуруза, да это на корм скоту; кукуруза на корм скоту». «Неужели он там живет?» – спрашивает черный капор у серого сюртука, а фермер с грубыми чертами лица натягивает поводья и останавливает клячу, чтобы спросить, что я там делаю, если навоза в борозде не видать. Советует удобрить землю опилками или какими-нибудь очистками, или, может, золой или гипсом. Но у меня целых два с половиной акра борозд, вместо тележки – мотыга, и две руки, чтобы тащить ее, а опилки находятся далеко. Проезжавшие мимо путники сравнивали вслух мой участок с теми, что попадались по дороге, определяя его место в сельскохозяйственном мире. Это было единственное поле, не попавшее в отчет г-на Кольмана.

Кто вообще определяет ценность урожая, даруемого Природой на более обширных, не обработанных человеком полях? Урожай английского сена внимательно взвешивается, высчитывается, сколько в нем влаги, силикатов и окиси калия; но во всех лощинах и высохших прудах в лесу, на пастбищах и болотах гибнет богатый и разнообразный урожай, не собранный человеком. Мой участок служил неким связующим звеном между дикими и возделанными полями – как некоторые государства цивилизованы, другие – полуцивильны, а прочие и вовсе – дикарские или варварские. Мой участок выглядел наполовину культивированным полем. Я выращивал бобы, радостно возвращавшиеся в дикое и первобытное состояние, а мотыга исполняла для них Ranz des Vaches.

Поблизости, на самой верхней ветке березы, все утро поет пересмешник (или, по-другому, певчий дрозд). Он рад моему обществу, и если никого нет, перелетает на поле другого фермера. Пока ты сажаешь семена, кричит: «Брось его, брось его, прикрой его, прикрой его, выдерни его, выдерни его, выдерни его». Но это не кукуруза, и потому семенам такой враг не опасен. Непонятно, помогает ли в высадке семян его болтовня, любительское исполнение Паганини на одной струне или двадцати, но все же я предпочитал его выщелоченной золе или гипсу. Дешевая подкормка, и в нее верилось.

ФИЗИЧЕСКИЙ ТРУД, ДАЖЕ НА ГРАНИ МОНОТОННОСТИ, НИКОГДА НЕ БЫВАЕТ ХУДШИМ ИЗ ЗАНЯТИЙ. В НЕМ ЕСТЬ ПОСТОЯННАЯ И БЕССМЕРТНАЯ МОРАЛЬ, А УЧЕНОМУ ОН ПРИНОСИТ ЖЕЛАЕМЫЙ РЕЗУЛЬТАТ.

Подгребая землю посвежее мотыгой вдоль рядов, я тревожил прах неведомых племен, живших под этими небесами в доисторические времена, и извлекал на свет божий их небольшие охотничьи орудия. Они валялись вперемешку с природными камнями, обожженными индейскими кострами или солнцем, а также с глиняными и стеклянными осколками, оставленными более поздними земледельцами. Когда мотыга звякала о камни, ее музыка эхом отражалась в лесу и в небе, аккомпанируя труду и вознаграждая несметным урожаем. Это уже были не просто бобы, и не я с бобами; вспоминалось с гордостью и сожалением о знакомых, которым непременно нужен большой город, чтобы послушать ораторию.

Солнечными днями под вечер, после рабочего дня, над головой кружил козодой, как соринка в глазу неба. Время от времени он падал камнем вниз с таким свистом, словно небеса разорвались в лоскуты, хотя их гладкий свод оставался невредимым. Эти маленькие сорванцы откладывают яйца на земле, голом песке или среди камней на вершинах холмов, где мало кто их найдет; грациозные и изящные, словно рябь на пруду, как листья, поднятые ветром и плывущие по воздуху. Такое сходство свойственно Природе.

Ястреб – воздушный брат волны, над которой он парит, озирая просторы. Его идеальные, наполненные воздухом крылья под стать неоперившимся подрезанным крыльям морской стихии. Иногда я наблюдал за парой ястребов, круживших высоко в небе, поднимаясь и опускаясь, сближаясь и разлетаясь, в унисон моим мыслям. Или за дикими голубями, пролетавшими из этого леса в соседний с легким звуком трепещущих крыльев и поспешностью поезда. Или моя мотыга добывала из-под гнилого пня медлительную, зловещую, покрытую несуразными пятнами саламандру, напоминавшую о Древнем Египте и Ниле, хоть и современница. Когда я останавливал работу и опирался на мотыгу, эти звуки и сценки, наблюдаемые с любого места на участке, служили источником неиссякаемых удовольствий от сельской природы.

В праздничные дни город стреляет из больших пушек, отдающих в этом лесу как пугачи, и иногда даже доносит обрывки маршей. Когда я трудился на бобовом поле, пушки звучали как взорвавшийся гриб-дождевик, а при нежданных военных маневрах весь день терзало смутное ощущение, что на горизонте что-то чешется и болит, как при наступлении эпидемии лихорадки или скарлатины, пока, наконец, порыв попутного ветра, пролетавшего над полями по дороге на Уэйленд, не доносил об упражнениях «ополченцев». По отдаленному гулу казалось, что это роятся чьи-то пчелы, а соседи, по совету Вергилия, бьют в самую звонкую домашнюю утварь и издают слабый звук колокольчиков, пытаясь загнать их обратно в улей. А когда звук затихал вдали, и даже попутные ветры больше ничего не доносили, я знал, что все до последнего трутни успешно загнаны в Мидлсекский улей, и теперь увлечены намазанным медом.

Я чувствовал гордость, зная, что свобода Массачусетса и всей нашей отчизны находится в таких надежных руках. Возвращаясь к окучиванию, наполнялся невыразимой уверенностью и мог радостно трудиться со спокойной верой в будущее.

Когда играло несколько оркестров, это звучало так, словно городок раздувался огромными мехами, и все здания с громким шумом то расширялись, то опадали. Но иногда до леса доносились действительно величественные и одухотворенные мелодии трубы, поющей о славе. Я чувствовал отважно, что мог бы с удовольствием насадить на вертел целого мексиканца – стоит ли вообще беспокоиться по такому пустяку? – и выискивал глазами сурка или скунса, чтобы выместить на нем всю решимость. Мелодии маршей казались такими же отдаленными, как Палестина, и напоминали о крестовых походах, вызывая дрожь у верхушек поселковых вязов. Это был один из великих дней; хотя небо над моим участком выглядело обычным, без изменений.

Долгое знакомство с бобами – посадка, окучивание, сбор, лущение, переборка и продажа (последнее – труднее всего) – стало замечательным опытом. Сюда же добавим «поедание», ведь они пополняли рацион. Я вознамерился познать бобы. Когда они росли, я окучивал с пяти часов утра до полудня, а остальной день обычно посвящал другим делам.

Также стоит учесть близкое и странное знакомство с разнообразными сорняками (в описании будут некоторые повторения, ибо и в самом труде немало повторений). Ты безжалостно разрушаешь их нежные стебли и создаешь несправедливость мотыгой, сравнивая с землей целые ряды одних растений и упорно выращивая другие. Это понтийская полынь, это кипрей, это щавель, это поповник – возьмись за них, изруби, вынь корни на солнечный свет, не дай им оставить ни одного кусочка в тени, или они повернутся другой стороной вверх и через два дня будут зелены, как лук-порей. Долгая война, но не с журавлями, а с сорняками, этими троянцами, на стороне которых выступают солнце, дождь и роса. Вооруженный мотыгой, я ежедневно помогал бобам и прореживал ряды их врагов, наполняя канавы мертвыми сорняками.

Множество крепких воинов с гребнем на шлеме, возвышавшихся на целый фут над своими многочисленными товарищами, были сражены моим оружием и повержены в прах.

То лето некоторые современники посвятили изящным искусствам в Бостоне или Риме, другие – медитации в Индии, а иные – торговле в Лондоне или Нью-Йорке. Я же, как и другие фермеры Новой Англии, копался в земле. Не то чтобы бобы шли мне в пищу, ибо по части бобовых я пифагореец и всегда обменивал их на рис, но кто-то же должен работать в полях хотя бы ради сбора метафор и оборотов речи для будущих баснописцев.

В целом это было редкое удовольствие, и длись оно подольше, переросло бы в совершенное беспутство. Хотя я не удобрял бобы и даже не окучивал их полностью, но необычайно хорошо поработал мотыгой и по итогу был вознагражден. Как писал Ивлин, «правда то, что ни один компост или удобрение ни в малейшей степени не сравнимы с постоянным рыхлением и перелопачиванием земли». В другом месте он добавляет: «Земля, особенно свежая, обладает определенным магнетизмом, притягивающим соль, силу или добродетель (можете подобрать свое название), придающим ей жизнь и смысл всего нашего труда. А навоз и другие отвратительные смеси всего лишь помогают ее улучшению». Более того, мой участок был одним из тех «изнуренных и истощенных полей, наслаждающихся отдохновением», и, как полагает сэр Кенелм Дигби, берущих «жизненные силы» из воздуха.

В общем, я собрал двенадцать бушелей бобов. Расходы приведу более подробно, ибо жалуются, что г-н Кольман рассказал главным образом о дорогостоящих экспериментах фермеров-джентльменов; мои же оказались следующими:

Мои доходы (отцу семейства пристойнее продавать, а не покупать) составили:

Таковы результаты сельскохозяйственного эксперимента. Сажайте обыкновенные белые кустовые бобы примерно первого июня, рядами длиной три фута на расстоянии восемнадцати дюймов друг от друга. Внимательно отбирайте для посева свежие, круглые и сортовые бобы. В первую очередь остерегайтесь червей, а на проплешинах высаживайте новые растения. На открытом участке остерегайтесь сурков, начисто обгрызающих самые нежные молодые листочки. Затем они приступают к молодым побегам и, сидя на задних лапах, как белки, поедают их вместе с бутонами и завязавшимися стручками. Но главное – соберите урожай как можно раньше. Лишь до заморозков он будет годным к продаже, избавляя от крупных потерь.

Я научился еще кое-чему: поклялся, что следующим летом не буду выращивать бобы и кукурузу, а лучше высажу пока еще не утерянные семена искренности, правды, простоты, веры, невинности и прочих добродетелей. Потрачу меньше труда и удобрений и посмотрю, вырастут ли они на этой почве, чтобы стать мне опорой. Ведь такими посевами земля еще точно не истощена.

«Увы»! – сказал я себе. Теперь прошло еще лето, и еще, и еще, и признаюсь читателям, что семена, если они действительно были добродетельными, съедены червями или потеряли всхожесть, а потому не взошли. Обычно потомки не смелее или боязливее отцов. Это поколение наверняка продолжит ежегодно сажать кукурузу и бобы, как индейцы много веков назад, научившие первопоселенцев.

Не так давно я, к своему удивлению, увидел старика, ковыряющего мотыгой дырки в земле, – семидесятый раз в своей жизни, но не для могилы! Почему бы жителю Новой Англии не попробовать новое дело, и вместо очередного взращивания зерна, картофеля, кормовой травы и садов, выпестовать что-то иное? Почему мы так заботимся о семенных бобах и совсем наплевали на новое поколение людей? Мы должны искренне радоваться встрече с человеком, обладающим хотя бы некоторыми из названных мною качеств, ценимых выше любых посевов, по большей части рассеянных в воздухе. А в нем они укоренились и пошли в рост.

К примеру, попалось нам на пути такое трудноуловимое качество, как правда или справедливость, хотя бы в малом количестве или новом виде. Мы должны поручить посланникам отправлять такие семена на родину, а Конгресс должен помогать распределять их по всей стране. К чему искренне соблюдать формальности? Мы бы никогда не обманывали, не оскорбляли и не изгоняли друг друга из-за собственного малодушия, будь в нас хоть зернышко правды и дружелюбия. Неправильно встречаться наспех. С большинством людей я вообще никогда не встречаюсь, потому что у них вечно нет времени – они заняты своими бобами. А ведь мы все хотим дружить не с человеком, вечно горбатящимся на работе и отдыхающим в перерывах прямо на своей мотыге, превращаясь в гриб, а с личностью, не просто выпрямившей спину, а приподнявшейся над землей, как ласточка, спустившаяся с неба и гуляющая по земле:

Временами он расправлял крылья,

Словно хотел в небеса, затем складывал их.

Нам должно казаться, что мы беседуем с ангелом. Хлеб не всегда насыщает желудок, но всегда приносит добро и даже расслабляет суставы, делая нас гибкими и неунывающими. Тогда мы не думаем о тревогах и осознаем великодушие Природы, ощущая чистую и высокую радость.

Древняя поэзия и мифология говорят о том, что когда-то земледелие считалось священным искусством. Но мы занимаемся им с непочтительной поспешностью и невнимательностью, имея целью только большие фермы с обильными урожаями. У нас нет праздников, нет процессий или церемоний, кроме выставок скота и так называемого Дня благодарения, в которых фермер мог бы выразить понимание святости своего призвания или священного происхождения профессии. Но его привлекают награды и пиршество. Он приносит жертвы не Церере или Земному Юпитеру, а скорее адскому Плутону. Из алчности и себялюбия, из-за позорной привычки (от которой не свободен ни один из нас) считать землю, главным образом, своей собственностью или средством получения другой собственности, пейзаж уродуется, земледелие низводится на низшую ступень, а фермер влачит самое жалкое существование.

Он знает Природу лишь как грабитель. Катон говорит, что доходы от земледелия особенно добродетельны и справедливы (maximeque plus qusestus), а по словам Варрона, древние римляне «звали свою землю Матерью, или Церерой, и считали, что обрабатывая ее, ведут добродетельную и полезную жизнь, и только они принадлежат к потомкам короля Сатурна».

Мы забываем, что солнце равно освещает возделанные поля, леса или прерии. Все они одинаково отражают и поглощают его лучи, и первые – всего лишь малая часть великолепной картины, предстающей светилу во время ежедневного пути. Для него вся земля одинаково возделана, как сад. Посему надо принимать пользу его света и тепла с подобающими доверием и щедростью.

Что из того, что я купил семена бобов, а осенью собрал урожай? Широкое поле, так долго созерцаемое, не воспринимает меня главным землепашцем, оно смотрит вдаль на тех, кому больше обязано плодородием, кто поливал ее и заставлял зеленеть. Эти бобы приносят урожай вовсе не мне. Разве не растут они отчасти для сурков? Пшеничный колос (по-латыни spica, ранее speca, от spe – «надежда») не должен быть единственной надеждой хлеборобов; его зерно (granum, от gerendo – «плодоносный») – не единственный плод. И как тогда случиться неурожаю? Разве я не должен радоваться изобилию сорняков, чьи семена – птичья житница? Совсем не важно, заполнят ли поля фермерские амбары. Настоящий хлебороб обязан избавиться от тревоги, как белка не проявляет никакой озабоченности, будет ли в этом году в лесу много каштанов или нет. Просто ежедневно трудиться, отказавшись от притязаний на весь урожай своих полей, и мысленно принести в жертву не только первые, но и последние плоды.

Поселок

До полудня я работал мотыгой или, бывало, читал и писал, а потом купался в пруду, практикуясь в пересечениях его бухточек. Смывал трудовую грязь или разглаживал последнюю морщину после умственных занятий, и во второй половине дня был совершенно свободен. Почти ежедневно прогуливался до поселка, чтобы послушать местные сплетни, передаваемые из уст в уста, из газеты в газету. В гомеопатических дозах они по-своему освежают, как шум листвы или кваканье лягушек. Как я ходил в лес, чтобы увидеть птиц и белок, так я ходил и в поселок, чтобы увидеть взрослых и детишек, а вместо шума ветра в соснах – грохот повозок.

По одну сторону от моего дома, на заливных лугах, обитала колония ондатр; по другую, среди вязов и платанов, угнездился поселок, где жили всегда чем-то занятые люди. Они интересовали меня не более луговых собачек, сидящих у своих норок или бегающих посудачить с соседями. Я часто ходил туда, чтобы понаблюдать за их образом жизни. Поселок казался мне огромным отделом новостей, и в одном его райончике, чтобы заработать на содержание, подражали издательству Redding & Company на бостонской Стейт-стрит, продавая орехи, изюм, соль, муку и прочую бакалею. Некоторые обладали таким нюхом на свежий товарец, а именно – новости, и таким хорошим пищеварением, что могли непрерывно восседать в присутственных местах, не двигаясь с места и позволяя новостям вариться и проходить сквозь них, подобно пассатам. Они вдыхали новости, словно эфир, вызывающий оцепенение и нечувствительность к боли – иначе он причинял бы страдания, – но не влияющий на сознание.

Когда я проходил через поселок, то непременно видел этих достойных людей, сидевших на лестнице и гревшихся на солнышке, наклонившись вперед, и время от времени оглядывавших улицу хищным взглядом. Другие, руки в карманах, прислонялись к своим амбарам, словно подпирая их кариатидами. Они обычно проводили время на улице и слышали все, что разносит ветер. Эти мельницы могут перемолоть любые новости, которые потом высыпят в домашние лотки на более тонкую обработку.

Я заметил, что жизненно важными для поселка были бакалейная лавка, бар, почта и банк, а в качестве необходимых механизмов в удобных местах хранились колокол, пушка и пожарная помпа. Дома же расположились так, чтобы получше разглядеть приезжих: рядами, друг напротив друга, так что любой незнакомец должен был пройти через строй, а каждый мужчина, женщина или ребенок мог влепить ему затрещину. Конечно, разместившиеся ближе к началу улицы, где видно лучше всего и можешь ударить первым, платили за место побольше. А обитатели окраин, где зияли длинные пустыри между домами, и путник мог перепрыгивать через заборы или свернуть на тропинки и таким образом ускользнуть, платили минимальный земельный и оконный налог.

Для привлечения приезжих по всей улице висели вывески; некоторые нацелились на аппетит, как трактир или съестной погребок, другие – на прихоти, как галантерея или ювелирный магазин, прочие – на волосы, ноги или одежду, как цирюльник, башмачник или портной. Еще страшнее казалось приглашение зайти в любой из этих вертепов, ведь примерно в это же время они собирали гостей. Чаще всего я удачно избегал опасности, либо идя к цели решительно и без раздумий, как те, кого прогоняют через строй, либо сосредоточив мысли на высоком, как Орфей, «громко воспевающий под звуки лиры хвалу богам, заглушая голоса Сирен и избегая приключений». Иногда улепетывал, не беспокоясь о приличиях и используя любую дырку в изгороди, так что никто не мог меня найти. Возникла привычка врываться в гостеприимные дома, и, узнав перемолотые и просеянные свежайшие новости о видах на войну и мир и долго ли еще не развалится наш свет, уходить переулками, спасаясь в лесу.

Когда я задерживался в городке допоздна, было очень приятно возвращаться домой ночью, особенно темной и непогожей. Дрейфовать от ярко освещенного поселкового салона или лектория к уютной гавани в лесу, с мешком муки на плече. Плотно задраить люки и спуститься под палубу вместе с веселым экипажем мыслей, оставив у руля лишь телесную оболочку, или даже привязав штурвал, если путь был прямым. Во время плавания, пока греешься в каюте у огня, приходит много гениальных мыслей.

В любую погоду меня ни разу не выбрасывало на берег, хотя и пережил несколько жестоких штормов. Даже в обычную ночь в лесу темнее, чем кажется многим. Мне часто приходилось смотреть вверх, на просвет между деревьями, чтобы уточнить путь. А там, где не видать колеи от повозок, нащупывать ногой едва заметную тропинку или держать курс по определенным деревьям, прикасаясь к ним руками и узнавая их на ощупь – например, пару сосен, растущих в восемнадцати дюймах друг от друга в самой гуще леса.

Иногда я возвращался домой очень поздно, в темную и дождливую ночь, на ощупь по невидимой тропе. Весь путь мечтал и был погружен в свои мысли, пока не пробуждался, протягивая руку к дверному засову. Я не мог вспомнить ни единого шага на пути и полагал, что тело само нашло дорогу домой, как ложка находит путь ко рту.

Несколько раз, когда гостю доводилось засиживаться допоздна, а ночь оказывалась темной, мне приходилось провожать его до проселочной дороги, а потом указывать нужное направление, держась которого, лучше доверять своим ногам, а не глазам. Одной такой ночью я показал путь двум юношам, рыбачившим на пруду. Они жили примерно в миле через лес и часто ходили этой дорогой. Спустя день или два один из них поведал, что им пришлось бродить рядом со своим имением до самого утра, промокнув насквозь под ливнем. Я слыхал, что многим удавалось заблудиться даже на улицах поселка, когда темнота настолько густа, что, как говорится, ее можно потрогать. Некоторым жителям окраин, приезжавшим в городок за покупками в своих фургонах, приходилось там ночевать. И джентльмены, и леди, направляясь в гости, делали крюк в полмили, нащупывая тротуар ногой и не зная, когда повернуть.

Заблудиться в лесу в любое время – удивительный и незабываемый, и к тому же полезный опыт. Часто в метель даже днем выходишь на знакомую дорогу и понимаешь, что невозможно определить, где поселок. Хотя ты знаешь, что проходил здесь тысячу раз, все кажется незнакомым, словно это дикая дорога в Сибири. Ночью растерянность лишь усиливается. На обычных прогулках мы неосознанно прокладываем курс, как лоцманы, ориентируясь по привычным маякам и мысам, а если и отклоняемся от курса, все же держим в голове направление к одному из ближайших ориентиров. Стоит только заблудиться или пойти в обратном направлении – ибо человеку достаточно одного поворота с закрытыми глазами, чтобы совершенно потеряться, – сразу сталкиваешься с размахом и неизвестностью Природы. Каждому человеку приходится заново настраивать компас с каждым пробуждением, будь то ото сна или размышлений. Пока не потеряешься, или мир не потеряет тебя, не осознаешь бесконечность нашей связи.

Как-то под конец первого лета я пошел в поселок забрать ботинок у башмачника, был арестован и посажен в тюрьму за неуплату налогов и отрицание власти государства, имеющего привычку покупать и продавать мужчин, женщин и детей прямо у дверей сената, как скот. На самом деле я удалился в лес по другим причинам. Но куда бы ни делся человек, люди будут преследовать его и насаждать свои мерзкие порядки, принуждая вступить в их мрачное тайное сообщество. И я мог бы вынужденно сопротивляться с переменным успехом, мог стать одержимым психической яростью против общества, но предпочту, чтобы общество взбунтовалось против меня, ведь это оно исступлено. К счастью, на следующий день я освободился, забрал ботинок из починки и вернулся в лес как раз к обеду из черники с холма Фейр-Хэвен.

КАЖДОМУ ЧЕЛОВЕКУ ПРИХОДИТСЯ ЗАНОВО НАСТРАИВАТЬ КОМПАС С КАЖДЫМ ПРОБУЖДЕНИЕМ, БУДЬ ТО ОТО СНА ИЛИ РАЗМЫШЛЕНИЙ. ПОКА НЕ ПОТЕРЯЕШЬСЯ, ИЛИ МИР НЕ ПОТЕРЯЕТ ТЕБЯ, НЕ ОСОЗНАЕШЬ БЕСКОНЕЧНОСТЬ НАШЕЙ СВЯЗИ.

Мне никто и никогда не досаждал, кроме слуг государства. Я ничего не запирал ни на замок, ни на задвижку, кроме ящика стола с документами. У меня даже не было гвоздя под дверной или оконный крючок. Я не запирал дверь ни ночью, ни днем. Даже если отсутствовал несколько дней, даже когда следующей осенью провел две недели в лесах Мэна. И при этом хижина оберегалась лучше, чем цепью солдат. Усталый бродяга мог отдохнуть и погреться у очага, любитель литературы – приятно провести время с одной из нескольких книг, лежавших на столе, а любопытный – открыть дверь в чулан и посмотреть на остатки обеда, или что будет на ужин. Хотя множество людей всех сословий ходило мимо на пруд, мне это не доставляло особых неудобств, и никогда ничего не пропадало, кроме томика Гомера, неуместно позолоченного. Думаю, это был один из солдат, стоявших неподалеку лагерем. Живи все люди в моей простоте, мы бы не знали краж и грабежей. Они происходят только в тех сообществах, где одним принадлежит больше, чем достаточно, в то время как у других нет необходимого. Книжки Гомера в переводе Поупа должны быть незамедлительно распределены по справедливости:

Nee bella fuerunt,

Faginus astabat dum scyphus ante dapes.

Люди не затевали войны,

Когда спросом пользовались деревянные плошки.

«Вы, кто управляет государственной политикой, почему наказываете людей? Возлюбите добродетель, и народ ответит добродетелью. Добродетели правителей подобны ветру, а добродетели обычного человека подобны траве. Когда дует ветер, трава склоняется».

Пруды

Иногда, пресытившись обществом людей и сплетнями, утомив всех друзей из поселка, я шел на запад, прочь от своих привычных мест, в еще более безлюдные окрестности, «к свежим лесам и новым долинам». Провожал закаты ужином из черники и голубики на холме Фейр-Хэвен и собирал ягоды про запас. Плоды не раскрывают свой подлинный вкус ни покупателям, ни фермерам. Есть только один способ познать его, мало кем используемый. Спросите пастуха или куропатку, каковы вкус и аромат черники. Если вы никогда не собирали ее, то сие вам неведомо. Черника никогда не доходит до Бостона, там ее не пробовали с тех пор, как она перестала расти на трех городских холмах. Восхитительный вкус и сама суть ягоды теряются вместе с пушком, истираемым в телеге торговца, и она превращается в обычную еду. До тех пор, пока царит Вечная Справедливость, ни одна невинная черничка не должна покидать свой холм.

Изредка, закончив дневную работу мотыгой, я присоединялся к одному нетерпеливому товарищу, с утра рыбачившему на пруду, где он застывал молчаливым и неподвижным, как утка или плавающий лист. Рассмотрев к моему приходу различные философские учения, он обычно делал вывод, что принадлежит к древней секте киновитов.

Был еще один старик, отличный рыбак и опытный мастер по дереву, считавший мой дом рыбацкой мастерской. Мне нравилось, когда он восседал на пороге и чинил снасти. Временами мы встречались на пруду, он в одном конце лодки, я – в другом, но лишь изредка перекидывались словами, потому что в последние годы он почти оглох. Иногда старик напевал псалом, что вполне гармонировало с моими жизненными принципами. Так что наши отношения отличались цельностью и гармоничностью, и вспоминать их намного приятней, чем связанные речью. Когда же, по обыкновению, не с кем было общаться, я будоражил эхо: стучал веслом по борту лодки, наполняя окружающие леса разбегающимися кругами звуков, растравляя их, как сторож вольера своих диких зверей, пока не добивался рычания из каждой лесистой долины и с каждого склона холма.

Теплыми вечерами я часто сидел в лодке, поигрывая на флейте и наблюдая за окунями. Они словно зачарованные застывали вокруг меня, а луна плыла над неровным дном, усеянным обломками деревьев. Когда-то давно мы с приятелями в поисках приключений приходили на пруд темными летними ночами. Разводили костер прямо у кромки воды для привлечения рыб и ловили сомов блесной с червями. Глубокой ночью, наигравшись, подбрасывали высоко в воздух, как фейерверки, горящие головешки. Они падали в пруд и гасли с громким шипением, внезапно погружая пространство в полную темень. И через эту тьму мы, насвистывая, расходились обратно по домам. А теперь я живу на этом берегу.

Иногда, засидевшись в гостях до тех пор, пока семья хозяев не уходила спать, я возвращался в лес и ловил при свете луны рыбу для завтрашнего обеда, под серенады сов, лисиц, а иногда и под скрипящий крик неизвестной птицы. Это были незабываемые и чтимые мной впечатления, когда стоишь на якоре, при глубине сорок футов и в двадцати или тридцати родах от берега, окруженный тысячами мелких окуней и уклеек, пускающих рябь по воде при свете луны, и связан длинной льняной леской с таинственными придонными рыбами. Иногда я дрейфовал в легком ночном бризе, протягивая по пруду леску длиной шестьдесят футов, то и дело ощущая легкое подергивание, сообщавшее, что на том конце рыскает живое существо с неясными намерениями. Наконец, ты медленно вытягиваешь, перебирая леску руками, рогатого сома, дергающегося и извивающегося в воздухе. Необычайно странно, особенно темными ночами, ощутить это слабое подергивание, в то время как мысли заняты темами мироздания и бродят в философских сферах. Оно прерывает твои мечты и снова связывает тебя с Природой. Казалось, что в следующий раз я мог бы забросить леску в воздух, а не в воду, – субстанцию едва ли не гуще. Таким образом я словно ловил двух рыб на один крючок.

Уолденский пейзаж довольно скромен, хотя и очень красив. Его нельзя назвать величественным, и он вряд ли покажется интересным тому, кто не считает себя завсегдатаем или местным жителем. Но пруд настолько примечателен глубиной и чистотой, что заслуживает обстоятельного описания. Это зеленый колодец полмили в длину и окружностью в милю и три четверти, площадью около шестидесяти одного с половиной акра. Служит неиссякаемым источником посреди сосновых и дубовых лесов, без видимого притока или истока, за исключением облаков и испарения. Окружающие холмы круто поднимаются из воды на высоту от сорока до восьмидесяти футов, а на юго-востоке и востоке – так и вовсе ста – ста пятидесяти футов. Все они поросли лесом.

Водоемы в Конкорде оптически двухцветны, в зависимости от расстояния, и более правильный – ближний. Цвет издалека чаще зависит от освещения и повторяет оттенок неба. Летом в ясную погоду на небольшом расстоянии они кажутся синими, особенно если вода неспокойная, да и на дальнем почти такими же. В непогоду пруды иногда приобретают темный синевато-серый оттенок. Хотя, говорят, море может быть в один день синим, а в другой – зеленым, без заметного изменения погоды. Я как-то видел, что местность покрылась снегом, а вода и лед в нашей реке остались зелеными, почти как трава.

Некоторые считают синий «цветом чистой воды и в жидком, и в твердом состоянии». Но если рассматривать пруды прямо с лодки, видно, что цвета различны. Уолден иногда синий, а иногда зеленый, даже с одного места. Он разделяет землю с небесами, приобретая оттенок обоих. С вершины холма отражает цвет неба, но вблизи у берега играет желтоватым оттенком в местах, где виден песок. Далее идет светло-зеленый, постепенно темнеющий и переходящий в однородный темно-зеленый на середине пруда. При определенном освещении он даже с вершины холма отливает ярко-зеленым у берегов. Некоторые объясняли это отражениями листвы, но рядом с песчаной насыпью железнодорожного полотна вода в нем не менее зеленая, как и весной, до появления листьев. Возможно, таким кажется смешение преобладающей синей воды с желтым песком.

Таков цвет его глаз. Такова и его часть, где весенний лед, согретый отраженным жаром солнца, а также земным теплом, тает первым и образует узкий канал вокруг все еще замерзшей середины. Как и в других наших водоемах, в ясную погоду и при очень неспокойной воде, когда поверхность волн отражает небо под прямым углом или получает больше света, с небольшого расстояния синий оттенок пруда кажется немного темнее неба.

В это время, находясь у его поверхности и ловя отражения, я замечал несравненную, непередаваемую голубизну, словно на переливчатом шелке или лезвии меча, небеснее самого неба. Все это перемежалось с первоначальным темно-зеленым оттенком другой стороны волн, казавшимися сравнительно мутными. Этот зеленовато-голубой муар запомнился похожим на лоскуты зимнего неба, видные через облака на западе перед закатом.

Меж тем стакан воды из пруда на свету столь же прозрачен, как и воздух. Известно, что массивный кусок стекла имеет зеленоватый оттенок – как говорят мастера, из-за своей «плотности», – а маленький его кусочек бесцветен. Я не проверял, какова должна быть плотность уолденской воды, чтобы отливать зеленым. Вода в нашей речке черная или темно-коричневая, если смотреть на нее сверху вниз, и придает телу купальщика желтоватый оттенок. Но вода Уолдена настолько чиста, что тело купальщика кажется белее алебастра, а еще более ненатуральным оно выглядит из-за увеличенных конечностей в искаженных пропорциях, и этот чудовищный эффект делает его подходящим натурщиком для Микеланджело.

Вода настолько прозрачна, что можно без труда разглядеть дно даже на глубине двадцати пяти или тридцати футов. Если грести по ней, достаточно глубоко от поверхности можно увидеть стайки окуней и уклеек, длиной всего в дюйм. Первых легко распознать по поперечным полоскам и решить, что они весьма аскетичны, питаясь в местной скудости.

Однажды зимой, много лет назад, я вырубал во льду лунки, чтобы ловить щурят, и бросил топор на лед, выходя на берег. Тот, словно ведомый злым гением, скользнул и упал прямо в одну из лунок, глубиной двадцать пять футов. Из любопытства я лег на лед и заглянул в нее. Топор стоял на обухе немного в стороне, его ручка смотрела вверх и покачивалась туда-сюда в такт пульсу пруда. И он так и стоял бы, пока со временем топорище не сгниет, но я решил его потревожить. Проделал рядом еще одну лунку при помощи пешни, срезал ножом самую длинную березку, какая нашлась поблизости, смастерил скользящую петлю и прикрепил ее к концу импровизированного шеста. Затем осторожно опустил его вниз, накинул петлю на конец топорища и потянул утонувший инструмент, пока не вытащил его.

Берег пруда сложен поясом из гладких округлых белых камней, напоминающих брусчатку, кроме пары коротких песчаных пляжей. Он настолько крут, что во многих местах можно нырнуть сразу с головою, и, если бы не удивительная прозрачность, вы бы уже не увидели дна до противоположной стороны. Некоторые думают, что пруд бездонный. В нем нет илистых мест; обычный наблюдатель может обнаружить отсутствие водорослей и необычных растений, кроме как на недавно затопленных небольших лугах, не относящихся к самому пруду. При ближайшем рассмотрении ты не увидишь ни ириса, ни камыша, ни даже желтой или белой кувшинки, а только несколько маленьких водокрасов и рдестов, да парочку бразений. Растения эти купальщик может и не заметить, а они чисты и светлы, как сама вода. Камни тянутся на род-два от берегов, а затем дно покрывается чистым песком, за исключением самых глубоких мест, где залегает ил (возможно, это остатки листьев, падавших в воду осень за осенью) и ярко-зеленые водоросли, цепляющие якоря даже в середине зимы.

У нас есть еще одно похожее озерцо – Белый пруд в Найн-Акр-Корнере, примерно в двух с половиной милях к западу. И хотя мне знакомы почти все пруды на двенадцать миль окрест, нет ни одного столь чистого и похожего на колодец, как эта парочка. Уолденскую воду пили племя за племенем, любовались и измеряли глубину, а затем исчезали с лица земли, а она все так же зелена и прозрачна. Неиссякаемый источник! Возможно, в то весеннее утро, когда Адама и Еву изгнали из Эдема, пруд уже существовал, и тогда по нему бил легкий весенний дождь, сопровождаемый туманом и южным ветром, и плавали многочисленные утки и гуси, не желавшие ничего знать о библейском грехопадении, когда им так уютно в этой чистой воде. И уже тогда уровень пруда поднимался и опускался, он очищал свои воды, раскрашивал их в нынешние оттенки и получил от небес патент на право быть единственным Уолденским прудом в мире, дистиллятором небесной росы. Кто знает, в легендах скольких позабытых народов он назван Кастальским источником? Или какие нимфы правили им в Золотом веке? Это драгоценный камень чистейших кровей в короне Конкорда.

Возможно, первые поселенцы водоема успели здесь наследить. Я внезапно обнаружил идущую вокруг всего пруда узкую тропу, похожую на уступ. Она то поднималась, то опускалась, то приближалась к кромке воды и отдалялась от нее – даже там, где на берегу только что вырубили густой лес. Возможно, она ровесница здешним обитателям, начиная с охотников-аборигенов, и до сих пор ею пользуются современники. Тропка особенно заметна, если стоять зимой посередине пруда сразу после легкого снегопада: четкая волнистая белая линия, не заслоненная травой и ветками, видная с расстояния в четверть мили во многих местах, где летом она почти неразличима даже вблизи. Снег словно печатает ее чистым рельефным шрифтом. Ухоженные участки с виллами, которые здесь когда-нибудь построят, возможно, сохранят ее следы.

Уровень воды в пруду поднимается и опускается, но как регулярно и с какими промежутками, не знает никто, хотя, как обычно, делают вид знатоков. Уровень обычно выше зимой и ниже летом, без разницы, при какой погоде – дождливой или сухой. Я помню времена, когда пруд был на фут или два мельче, а после моего отъезда он углубился по меньшей мере на пять футов.

В одном месте в него врезается узкая песчаная коса, с глубоким дном по одну сторону. На ней, в шести родах от берега, я примерно в 1824 году варил в котелке чаудер, что было невозможным в течение следующих двадцати пяти лет. А еще мои друзья слушали с недоверием, что несколько лет спустя я часто рыбачил с лодки в уединенной бухточке в лесу, в пятнадцати родах от единственного известного им берега. Ведь это место давно превратилось в луг. Но уже два года уровень воды постоянно поднимается, и теперь, летом 1852 года, он на все пять футов выше, чем в мое время, или так же высок, как тридцать лет назад, и на лугу снова можно рыбачить.

Таким образом, высота зеркала меняется на шесть-семь футов. Однако с окружающих холмов стекает мало воды, поэтому ее уровень, скорее всего, повышают подземные родники. Этим летом высота пруда вновь снижается. Примечательно, что приливы и отливы, независимо от периодичности, длятся по многу лет. Я наблюдал одно повышение и два частичных снижения, и ожидаю, что лет через двенадцать – пятнадцать уровень воды снова станет рекордно низким на моей памяти.

Пруд Флинта, в миле к востоку, похож в этом на Уолденский, хотя и отличается многочисленными впадающими и вытекающими ручьями. Соединенный системой небольших прудиков, он недавно, одновременно с Уолденом, достиг максимального подъема. То же самое относится, по наблюдениям, к Белому пруду.

Повышение и падение уровня воды в Уолдене, происходящие с длинными промежутками, приносят практическую пользу. Если вода держится на максимуме год и более, хоть и затрудняя прогулки вокруг пруда, она уничтожает кусты и деревья – болотную сосну, березу, ольху, осину и другие, выросшие на берегу. А вновь опускаясь, оставляет берег свободным. Так что, в отличие от многих прочих водоемов, с ежедневными приливами и отливами, его берег самый чистый. На моем был уничтожен и выкорчеван, словно рычагом, ряд болотных сосен высотой пятнадцать футов, и по их размеру можно определить, как давно вода последний раз поднималась на максимум. Благодаря такому движению воды пруд оберегает берег, и деревья не могут занять его по праву владения. Образно говоря, на губах озера не растет борода. Время от времени оно облизывает свои щеки. Когда вода высоко, ольхи, ивы и клены пускают в нее из всех сторон своих стволов, с высоты трех-четырех футов от земли, множество жилистых красных корней разной длины, чтобы удержаться. И я видел кусты голубики у берега, обычно бесплодные, но приносящие в таких условиях обильный урожай.

Некоторые затрудняются объяснить, почему берег словно специально вымощен. Все мои земляки слышали легенду (старейшины поговаривали, что еще в юности), что давным-давно индейцы собрали совет на вершине холма, высотой с нынешнюю глубину пруда, и сильно сквернословили, хотя обычно этот порок им несвойственен. Холм вдруг сильно задрожал и провалился, а спаслась лишь старая скво по имени Уолден, в честь которой и назвали пруд. Считается, что, когда холм затрясся, с его склона скатились камни, образовавшие нынешние берега.

В любом случае пруда когда-то не было, а теперь он есть. Этот индейский миф вовсе не противоречит словам уже упомянутого мною старого поселенца, хорошо помнившего момент, когда он впервые пришел сюда с «волшебной лозой». Луг тогда окутался легким туманом, а ореховый прутик упорно указывал вниз. Здесь он и решил выкопать колодец. Груды камней вряд ли можно объяснить тряской соседних холмов, но я заметил, что они густо усыпаны похожими, так что пришлось сложить из них валы по обеим сторонам от железной дороги. Кроме того, больше всего камней у обрывов, так что, к сожалению, никаких загадок. Я определил, кто был мостильщиком. Если название пруда не произошло от какой-то английской местности (например, Сэффрон Уолден), можно предположить, что изначально он назывался Уолд-Ин, то есть «огороженный».

Водоем служил мне колодцем. Четыре месяца в году его вода так же холодна, как чиста в любое время – не хуже городской, если не лучше. Зимой любая вода под открытым небом холоднее, чем в родниках и колодцах, защищенных от мороза. Однажды я продержал емкость с пяти часов вечера до полудня следующего дня, шестого марта 1846 года. Температура воды, простоявшей в комнате, была 5,5 °C, то есть на один градус ниже, чем только что поднятая вода одного из самых холодных колодцев в поселке, притом что термометр в комнате временами показывал до 18 °C и даже до 21 °C, отчасти из-за нагретой солнцем крыши. В тот самый день температура воды в Бойлинг-Спринг была 7 °C, то есть теплее, чем в остальных измеренных, хотя летом она более всех холодна, если только не смешивается с водой из мелких мест или застоявшихся поверхностной.

Более того, летом Уолден никогда не прогревается так, как остальные водоемы, находящиеся на солнце, что объясняется его глубиной. В жару я обычно ставил полное ведро воды в погреб, где за ночь она охлаждалась и держалась таковой весь день; хотя была также вода из источника неподалеку. Спустя неделю прудовая вода не теряла свежести и не имела привкуса насоса. Если кто-то решит разбить недельный лагерь на берегу пруда, ему придется лишь врыть где-нибудь в тени ведро воды, на глубину в несколько футов, и такая роскошь, как лед, ему не понадобится.

В Уолдене попадались молодые семифунтовые щуки. А одна, не замеченная вовремя рыболовом, как-то утащила с большим проворством за собой спиннинг, установленный на восемь фунтов. Попадались также окуни и сомики, некоторые весом более двух фунтов, уклейки, голавли и плотва (Leuciscus pulchellus), очень редко – лещи (Pomotis obesus). Пару раз вытаскивал угрей, одного весом в четыре фунта – я рассказываю об этом так подробно, потому что рыба может гордиться только своим весом, и это единственные угри, известные в наших краях. Я также смутно помню маленьких рыбок, длиной около пяти дюймов, с серебристыми боками и зеленоватой спиной, чем-то похожих на ельца, а упомянуты они в основном для связи фактов с вымыслами.

Но в целом пруд не блещет изобилием рыбы. Главная его гордость – щуки, хотя и не в значительных количествах. Как-то я видел щук по меньшей мере трех разновидностей, одновременно трепыхавшихся на льду. Одна – длинная и плоская, стального цвета, ничего особенного; вторая – светло-золотистая, с зеленоватыми переливами удивительно насыщенного оттенка, такие здесь в основном и обитают; а третья – золотистая, по форме похожая на вторую, но ее бока усыпаны маленькими темно-коричневыми или черными пятнышками, вперемешку с редкими светло-красными. Этим она чрезвычайно походила на форель. Название reticulatus ей не подходит – скорее guttatus.

Вся эта рыба очень мясистая и тяжелее, чем ждешь от размера. Уклейки, сомики и окуни, как и прочая рыба, обитающая в пруду, намного чище, красивей и с более плотным мясом, чем в реках. Да и в большинстве других прудов тоже, ведь уолденская вода намного чище. Потому они сильно отличаются, и ихтиологи могли бы отнести некоторых к новым разновидностям.

Здесь также водятся черепахи, особый вид лягушек, есть немного двустворчатых моллюсков. В окрестностях пруда встречаются следы ондатр и норок, а временами забредает иловая черепаха. Иногда, спуская утром лодку на воду, я вспугивал такую, прятавшуюся на ночь. Весной и осенью на пруду плавают утки и гуси, мимо проносятся древесные ласточки (Hirundo bicolor), зимородки срываются из заводей, а летом вдоль каменистых берегов «тетекают» пятнистые кулики (Totanus macularius). Иногда я вспугивал скопу, сидевшую на веймутовой сосне. Но сомневаюсь, чтобы этот пруд, в отличие от Фейр-Хэвена, хоть когда-то осквернялся крылом чайки. Самое большее, что он терпит, – одна гагара в год. И это все достойные упоминания живые обитатели Уолдена.

В тихую погоду вы можете увидеть с лодки, рядом с песчаным восточным берегом и в других местах на восьмифутовой глубине, прямо посреди голого песка, округлые груды мелких, размером меньше куриного яйца, камней диаметром в полдюжину футов и высотой около фута. Поначалу думается, что индейцы зачем-то сложили камни на льду, а потом, когда лед растаял, они опустились на дно. Но уж слишком у них правильная форма, а некоторые совсем новые. Они похожи на те, что можно обнаружить в реках, но здесь нет ни чукучанов, ни миног, и я не знаю, какие рыбы могли бы их сложить. Возможно, это гнезда голавлей. Они придают дну приятную загадочность.

Берег достаточно разнообразен, чтобы не быть скучным. Я мысленно по очереди представляю западную часть, изрезанную глубокими бухточками, более обрывистую северную и украшенную фестонами южную, где идущие друг за другом мысы заходят один за другой, образуя неизведанные бухты. Лес живописнее всего, если смотреть с середины крохотного озера, окруженного холмами, что поднимаются прямо от кромки воды. Гладь с его отражением не только образует лучший передний план, но и очерчивает самую естественную границу своими извилистыми берегами. Ничто не ранит и не нарушает ее плавные контуры, как бывает там, где часть леса вырубают топором или к нему примыкает обработанное поле. Деревьям хватает места, чтобы расти в сторону воды, и каждое протягивает к ней самую крепкую ветвь. Природа связала естественную кайму, и взгляд мало-помалу поднимается от низких кустов на берегу к самым высоким деревьям. Здесь почти нет следов человека. Вода омывает берега, как и тысячу лет назад.

Озеро – самая красивая и выразительная часть пейзажа. Это земное око, и, заглядывая в него, наблюдатель измеряет свою собственную глубину. Речные деревья, поросшие на берегах, обрамляют его, как нежные реснички, а поросшие лесом холмы и утесы подобны насупленным бровям.

Стоя тихим сентябрьским днем на ровном песчаном пляже в восточном конце пруда, когда легкая дымка делает размытыми очертания противоположного берега, я понял, откуда взялось выражение «зеркальная поверхность озера». Если вы наклонитесь и посмотрите головой вниз, она выглядит тончайшей паутинкой, натянутой через долину, и мерцает на фоне дальнего соснового леса, разделяя воздушные слои. Вам покажется, что можно пройти под водой, не промокнув, к холмам на другом берегу и что скользящие над ней ласточки могут на нее усесться. По правде, они иногда ошибочно заныривают под зеркало, но быстро исправляются. Если посмотреть через пруд на запад, то придется обеими руками закрыть глаза от солнца как отраженного, так и настоящего, ибо они одинаково яркие. Если все же внимательно всмотреться в слой воды между ними, он покажется гладким, буквально как стекло. За исключением, может быть, тех мест, где россыпью носятся водомерки, высекающие движениями мельчайшие искры, где утки чистят перья, или ласточка проносится так низко, что задевает его. Бывает, что рыба выпрыгивает из воды вдалеке и описывает в воздухе дугу в три-четыре фута, и в месте прыжка появляется яркая вспышка, и еще одна – при ударе по воде, а иногда вся дуга кажется серебристой. Или то тут, то там по зеркалу проплывает пушок семян чертополоха, и рыбы пытаются схватить его, снова пуская рябь по воде. Она похожа на расплавленное стекло, остывающее, но еще не застывшее, и редкие соринки на ней чисты и прекрасны, как шлиры.

Часто можно различить еще более гладкую и темную воду, словно невидимой паутиной отделенную от остальной, как плавучий бон для отдыхающих водяных нимф. С вершины холма видны прыжки рыб почти в каждой части пруда – так щуренок или уклейка хватают насекомых с гладкой поверхности, явно тревожа равновесие всего озера. Просто чудесно, с какой точностью демонстрируется обычное дело – убийство, совершенное рыбой, с расходящимися по воде кругами до полудюжины родов в диаметре.

Все это я вижу со своего наблюдательного пункта. С расстояния в четверть мили можно заметить даже водяного жука (Gyrinus), безостановочно передвигающегося по гладкой поверхности. Жуки эти слегка бороздят воду, образуя заметную ямку, по обеим сторонам от которой расходятся линии, а водомерки скользят по поверхности, не оставляя заметной ряби. Когда поверхность волнуется, все исчезают, но в тихую погоду они обычно покидают убежище и смело скользят вперед от берега короткими толчками, пока не разбредутся по поверхности.

В один из погожих осенних дней, когда солнечное тепло так ценно, хорошо сидеть на пне и умиротворенно наблюдать за кругами ряби, постоянно тревожащими гладь. Без них она стала бы невидимой, среди отражений неба и деревьев. В моменты покоя обширная поверхность быстро разглаживается и успокаивается, дрожащие круги убегают к берегам, и она снова застывает, как ваза с водой. Выпрыгнет ли рыба, насекомое ли упадет в пруд – тотчас же бежит кругами рябь красивыми линиями, словно неостановимо струится его фонтан, этот тихий пульс жизни, колыхание его груди.

Трепет радости и трепет боли неразличимы. Как спокойны все события на озере! Творения рук человеческих сверкают, словно опять весна. Каждый лист и прутик, камень и паутинка блестят сейчас в середине дня, словно покрытые утренней росой. Каждое движение весла или насекомого вызывает вспышку света, а если весло падает, какое приятное эхо оно вызывает!

В такой день, в сентябре или октябре, Уолден – идеальное лесное озеро, обрамленное камнями, представляющимися столь драгоценными, словно их мало или они редки. Быть может, на поверхности земли нет ничего столь ясного, чистого и одновременно большого, как этот пруд. Небесной воде не нужна изгородь. Народы приходят и уходят, не оскверняя его. Это зеркало, которое не может разбить ни один камень, его амальгама никогда не сойдет, его позолоту постоянно обновляет Природа; ни бури, ни грязь не могут омрачить его всегда свежую поверхность. Зеркало, в котором тонет любая грязь, а солнечная метла его подметает и обмахивает. Оно не сохраняет следы ничьего дыхания, но его дыхание плывет облаками высоко над поверхностью и отражается в глубинах.

Водная стихия отражает стихию воздушную. Она непрерывно получает новую жизнь и движение, находясь между землей и небом. На земле колышутся только трава и деревья, но на воде все покрывается рябью от ветра. По световым бликам я вижу, где бриз пробегает по воде. Замечательно, что довелось смотреть на ее поверхность. Быть может, мы научимся так смотреть и на поверхность воздуха, отмечая все трудноуловимые дуновения.

В последние дни октября, при начале сильных заморозков, водомерки и водяные жуки исчезают. В эти тихие дни обычно ничто не тревожит водную гладь. Как-то в ноябре, в тихую погоду после многодневных гроз, когда небо сплошь затянуло тучами, а воздух заполнился туманом, я увидел, что пруд стал необычайно гладким, так что трудно разглядеть поверхность, только она отражала уже не яркие октябрьские краски, а сумрачные ноябрьские оттенки холмов.

Хотя я шел на лодке как можно тише, легкие волны убегали так далеко, что почти покидали поля зрения, и заставляли отражения рябить. Но глядя на поверхность воды, я замечал тут и там, на расстоянии, легкое мерцание, словно несколько водомерок спаслись от заморозков и сбились в стаю. Или, быть может, такая гладкая поверхность выдавала места, где со дна били ключи. Медленно подойдя на веслах к одному из таких мест, я был немедленно окружен косяком мелких окуней, около пяти дюймов в длину, насыщенного бронзового цвета. Они играли в зеленой воде, то и дело поднимаясь к поверхности, поднимая рябь и иногда оставляя пузырьки. Я плыл по прозрачной и бездонной воде, отражающей облака, словно по небу на воздушном шаре, а их движения казались полетом или парением в воздухе. Будто небольшая стая птиц проносилась прямо подо мной, справа или слева, с плавниками, похожими на распущенные паруса.

В пруду плавало много таких косяков, коротавших межсезонье до того, как зима закроет широкое окно ледяными ставнями. Из-за них гладь озера иногда казалась взволнованной легким бризом или упавшими дождевыми каплями. Если я приближался неосторожно и вспугивал рыбешек, они резко били хвостами и поднимали зыбь, словно кто-то хлестнул по воде ветвистым суком, и мгновенно прятались в глубине.

Наконец ветер усилился, туман сгустился, поднялась волна, и окуни попрыгали намного выше, наполовину выскакивая из воды. Сотня темных точек, длиной в три дюйма, одновременно поднималась над поверхностью. В один год я даже 5 декабря заметил немного ряби на воде. Вот-вот начинался сильный дождь, и воздух уже наполнился туманом, поэтому пришлось поспешно налечь на весла и погрести в сторону дома. Дождь стремительно усиливался, и, хотя капель на щеках не чувствовалось, я приготовился промокнуть насквозь. Но рябь, вызванная окунями, неожиданно исчезла – я вспугнул их и заставил уйти на глубину. Так что в тот день удалось выйти сухим из воды.

Один старик, часто бывавший на этом пруду более полувека назад, когда того еще затеняли окружающие леса, поведал, что вода просто кишела утками и другими водоплавающими, а в небе парило множество орлов. Он приходил рыбачить на старой долбленке, найденной на берегу. Лодку смастерили из двух сосновых бревен, выдолбленных и скрепленных вместе, а концы срезали под прямым углом. Она получилась неуклюжей, но прослужила много лет, пока не пропиталась водой и улеглась на дно. Непонятно, чья она была, – возможно, принадлежала пруду. Веревку для якоря он сплел из лыка орешника.

Один старик-гончар, живший у пруда еще до Революции, рассказал, что на дне лежит железный сундук. Иногда он подплывает к берегу, но, если подойти поближе, снова исчезает в глубине. Мне было приятно слышать о старой долбленке, заменившей индейские каноэ. Те делались из того же материала, но в формах поизящнее, из растущего на берегу дерева, упавшего в воду и плавающего там не одно десятилетие, как самое подходящее для озера судно.

Я помню, что, когда впервые исследовал дно, там лежало множество больших стволов. Их когда-то повалило ветром, или кто-то оставил на льду после зимней рубки, когда дрова дешевели. Но теперь они почти исчезли.

Когда я впервые проплывал на лодке по Уолдену, он был полностью окружен густыми и высокими лесами, сосновыми и дубовыми, а в некоторых бухточках виноградные лозы обвивали прибрежные деревья и сплетались в своды, под которыми могла пройти лодка. Холмы, образующие его берега, настолько круты, а лес был настолько высок, что с восточного конца пруда он казался амфитеатром для лесных спектаклей. По молодости я проводил там много часов, плывя летними днями по воле ветра. Выгребал на середину и ложился спиной на лодочные скамейки, грезя наяву, пока коснувшаяся песка лодка не будила меня. Я вставал, чтобы посмотреть, какой берег уготовила мне судьба. Это были дни, когда безделье стало самым привлекательным и продуктивным занятием. Незаметно пролетали утренние часы, ибо так я предпочитал проводить лучшую часть дня. Богатством моим были не деньги, но солнечные часы и летние дни, щедро расточаемые. Но нисколько не жаль, что они проведены не в мастерской или за учительским столом.

С тех пор как я покинул эти берега, лесорубы еще больше опустошили их, и уже давно невозможно побродить между рядами деревьев, в просветах которых иногда блестит вода. Так что простите мою Музу, замолчавшую навеки. Могут ли птицы петь, когда их рощи вырублены?

Теперь и лежавшие на дне стволы деревьев, и старая долбленка, и окружавшие пруд опушки исчезли. Жители поселка, едва ли знающие сюда дорогу, не купаются и не пьют воду, а думают, как бы провести ее, не менее священную, чем для индусов Ганг, по трубам в поселок, для мытья посуды! Получить Уолден, повернув кран или вытащив затычку! Этот дьявольский Железный конь, чье оглушительное ржание слышно по всему городу, замутил своим копытом воды Бойлинг-Спрингс, и это он съел все леса на берегу Уолдена. Это троянский конь, приведенный наемниками-греками, и в его брюхе прячется тысяча воинов! Где же защитник страны, Мур из Мур-Холла, способный встретиться с ним у Глубокой расселины и вонзить копье отмщения меж ребер ожиревшего врага?

И все же из знакомых природных мест Уолден был лучшим, сохранившим чистоту. С ним сравнивали многих людей, но очень немногие заслуживают такой чести. Лесорубы оставляли голыми один берег за другим, ирландцы построили рядом свинарники, железная дорога нарушила его границы, и даже добытчики льда как-то поимели зимний куш. Но сам он не изменился – в нем та же вода, на которую я смотрел в юности. Изменился я сам. Несмотря на все волны и рябь, у него так и нет ни одной постоянной морщины. Он вечно молод, и я по-прежнему могу стоять на берегу и видеть, как ласточка почти ныряет в воду, ловя насекомых. Этим вечером он вновь поражает, словно мы не встречаемся ежедневно вот уже более двадцати лет. Да, это он – Уолден, то самое лесное озеро, обнаруженное давным-давно. Где прошлой зимой вырубили лес, у берега начал расти новый, такой же крепкий. На его гладь поднимаются те же мысли, он истекает радостью и счастьем для себя, Создателя, и, быть может, для меня. Пруд, несомненно, сотворен смелым человеком, безо всякого лукавства. Он руками вырыл округлое водное ложе, углубил, очистил его мысленно и завещал Конкорду. Я вижу по воде, что она думает о том же, и почти спрашиваю: Уолден, это ты?

Это не моя мечта,

Написать красивую строку.

Я не мог бы быть ближе к Богу и Небесам,

Чем когда живу у Уолдена.

Я – его каменистый берег,

И пролетающий над ним ветер,

В моих ладонях

Его вода и песок,

А его глубины —

В моих мыслях.

Поезда никогда не останавливаются, чтобы полюбоваться им. Хотя наверняка машинисты, кочегары, кондукторы и пассажиры с сезонным билетом часто проезжают мимо и становятся лучше, когда смотрят на него. Машинист обязательно вспомнит, хотя бы раз в день, что созерцал эту умиротворенность и чистоту. Пусть даже увиденное единожды, оно помогает смыть следы Стейт-стрит и паровозную сажу. Его можно называть «Божьей росой».

Я упоминал, что у Уолдена нет видимых притоков и истоков. Но с одной стороны он связан, пусть отдаленно и не прямо, цепью небольших водоемов, с прудом Флинта, находящимся выше, а с другой – прямо и очевидно с рекой Конкорд, через такие же пруды ниже по течению. Если благодаря долгой и аскетичной жизни, как у отшельника в лесах, он столь чудесно очистился, будет очень жаль, когда сравнительно грязные воды пруда Флинта смешаются с ним, или сам Уолден впустую отдаст свою свежесть океанской волне.

Пруд Флинта, или Песчаный пруд, в Линкольне – наше крупнейшее озеро и внутреннее море. Он лежит примерно в миле к востоку от Уолдена. Говорят, что в нем сто девяносто семь акров, и рыбы водится больше, но сравнительно мелко и не очень чисто. Я часто отдыхал, гуляя к нему через лес. Он стоил этого похода хотя бы для того, чтобы ощутить свободу свежего ветра, увидеть набегающие волны и подумать о жизни моряков. Осенью в ветреные дни я ходил туда собирать упавшие и вынесенные из воды каштаны.

Однажды, медленно шагая по поросшему осокой берегу, где ветер обдает лицо свежими брызгами, я наткнулся на трухлявый остов лодки без бортов. От нее мало что сохранилось, кроме отпечатка плоского днища, валяющегося среди камышей. Но очертания четко прорисовались, в виде большого сгнившего листа кувшинки с прожилками. Остов настолько впечатлял, что его можно было легко представить на морском берегу, с вполне ясной моралью. К этому времени он превратился в перегной, малоразличимый на берегу пруда, с проросшими камышами и шпажником.

Мне нравилось любоваться рябью на песчаном дне в северном конце пруда Флинта. Под давлением воды оно затвердело и уплотнилось под ногами, если брести по мелководью, а камыш, росший змейкой, своими волнистыми линиями повторял направление волн. Там же я находил множество любопытных шаров идеально сферической формы, сплетенных из травы, корней или шерстебельника, от полудюйма до четырех дюймов в диаметре. Они перекатываются туда-сюда на мелководье по песчаному дну, иногда прибиваясь к берегу. Скатаны сплошь из травы, но иногда в середину замывает немного песка. Судя по всему, это результат воздействия волн, как галька, но даже самые маленькие из них появляются только в определенное время года. Кроме того, я подозреваю, что волны не столько создают, сколько обтачивают уже сформированный предмет. В сухом состоянии эти шары хранят свою форму сколь угодно долго.

Пруд Флинта! Такова убогость наших названий. Какое право имел грязный и глупый фермер, чей надел граничил с этой небесной водой и чьи берега он безжалостно оголил, дать ей свое имя? Скупец, больше любивший зеркальную поверхность доллара или блестящего цента, в которой отражалось собственное бесстыжее лицо. Который даже диких уток, севших на пруд, считал вторгшимися в его владения. Чьи пальцы превратились в кривые и жесткие длинные когти из-за долгой привычки хватать, с ловкостью гарпии. Это название не по мне. Я хожу туда не за тем, чтобы видеть или слышать о том, кто никогда не наблюдал пруд, кто никогда не купался в нем, кто никогда не любил его, кто никогда не защищал его, кто никогда не сказал о нем доброго слова и не благодарил бога за чудесное создание. Лучше бы пруд назвали в честь плавающих рыб, пернатых или четвероногих, часто бывающих на нем, полевых цветов, растущих на его берегах, или какого-нибудь дикаря, чья нить жизни тесно переплелась бы с его историей.

Но не в честь того, кто не мог предъявить на него никаких прав, кроме купчей, данной соседом-единомышленником или местной властью. Того, кто заботился лишь о денежной стоимости, чье присутствие стало проклятием для всего берега. Кто истощил землю вокруг и желал бы истощить его воды, кто сожалел, что это не покос и не клюквенная поляна, кто осушил бы его и продал донный ил – здесь не было ничего, дающего прибыток. Пруд не вращал его мельницу, а пейзажи для любования он не считал привилегией.

Я не уважаю ни его труд, ни его ферму, где все имеет свою цену. Он отвез бы на рынок даже здешние виды и своего бога, рассчитывай хоть сколько-то выручить. Ведь он ходил на рынок, чтобы молиться своему богу, на его ферме ничего не росло бесплатно. Его поля не давали урожая, на его лугах не росли цветы, деревья не носили плодов, они интересны лишь долларом. Он не любил красоту своих фруктов, он считал их созревшими только тогда, когда они превращаются в деньги. Бедность обладает намного более истинным богатством. Чем беднее фермер, тем более он мною уважаем и интересен. Образцовая ферма? Ее дом стоит как поганка на навозной куче, комнаты для людей, лошадей, быков и свиней, – все смешаны, чистые с грязными. Все забито людьми! Огромное сальное пятно, пахнущее навозом и пахтой. Идеальная ферма, удобренная сердцами и умами людей! Как если бы вы выращивали картофель на церковном кладбище! Вот она, образцовая ферма.

Нет-нет; если и называть красивейшие места в честь людей, пусть эти люди будут благороднейшими и достойнейшими. Пусть наши озера получат, наконец, истинные имена, как море Икара, где «берега еще славят смелую попытку».

Крохотный Гусиный пруд лежит на моем пути к пруду Флинта. В миле на юго-запад находится Фейр-Хэвен, расширение реки Конкорд. Говорят, оно занимает около семидесяти акров. А в полутора милях за Фейр-Хэвеном лежит Белый пруд, площадью около сорока акров. Таков мой озерный край. Эти пруды вместе с рекой Конкорд составляют мои водные угодья, перемалывая приносимое зерно днем и ночью, год за годом.

С тех пор как лесорубы, железная дорога, да и я сам осквернили Уолден, Белый пруд стал самым привлекательным, если не красивейшим, из всех наших озер. Не слишком удачное и банальное название произошло от удивительной чистоты его воды или цвета песка. И все же во всех отношениях он лишь младший брат Уолдена. Они настолько похожи, что кажутся соединенными под землей. Одинаковые каменистые берега, одного оттенка вода. Как и на Уолдене, если в душную жаркую погоду смотреть вниз через лес на неглубокие бухточки, мутноватая вода в них видится сине-зеленой или серо-зеленой, из-за цвета дна.

Много лет прошло с тех пор, как я часто наведывался туда, увозя тачками песок для изготовления наждачной бумаги, и до сих пор навещаю. Один завсегдатай предлагает назвать его Изумрудным озером. Быть может, ему больше подойдет название «озеро Желтой Сосны», и вот по какой причине. Лет пятнадцать тому назад из глубокой части пруда, далеко от берега, торчала верхушка болотной сосны – их в здешних краях называют желтыми. Предполагалось, что место затопило, а это дерево – все, что осталось от первобытного леса. Я выяснил, что уже в 1792 году один из горожан составил «Топографическое описание города Конкорда», ныне хранящееся в архивах Массачусетского исторического общества. Автор, после рассказа об Уолденском и Белом прудах, добавляет: «Посреди Белого, при низкой воде, можно увидеть дерево, видимо, выросшее здесь изначально, хотя его корни находятся в пятидесяти футах под поверхностью воды. Верхушка его сломана и в том месте насчитывает четырнадцать дюймов в диаметре».

Весной 1849 года я разговорился с человеком из Сэдбери, жившим возле пруда, и он признался, что вытащил из воды это дерево лет десять или пятнадцать назад. Оно произрастало в двенадцати – пятнадцати родах от берега, а глубина воды там была футов тридцать – сорок. Однажды зимой он с утра вырубал лед, а во второй половине дня решил с помощью соседей достать эту старую желтую сосну. Во льду пропилили канал к берегу и тащили ее вдоль по нему и наверх на лед с помощью быков. Но еще до того, как всерьез взяться за работу, он с удивлением обнаружил, что дерево стояло перевернутым, обломками ветвей вниз, и тонкая верхушка прочно закрепилась в песчаном дне. Комель сосны был около фута в диаметре, и люди рассчитывали распилить его на хорошие бревна, но эта гниль годилась только на дрова. Остатки ее, с заметными насечками топора и дятлов, сложили под навес. Он решил, что дерево умерло еще на берегу, пока ветер, в итоге, не повалил его в пруд. Верхушка пропиталась водой, а комель все еще оставался сухим и легким, поэтому ствол перевернулся и ушел под воду не тем концом.

Отец моего собеседника, при возрасте восьмидесяти лет, не смог вспомнить, когда дерево там появилось. На дне можно до сих пор увидеть несколько массивных бревен, и из-за волн на поверхности они выглядят как огромные извивающиеся водяные змеи.

Лодки редко оскверняли этот пруд, ибо почти ничего ценного для рыболова в нем нет. Вместо белых кувшинок, которым требуется ил, или обычного шпажника в чистой воде встречается поросль редких голубых ирисов (Iris versicolor). Они поднимаются с каменистого дна вдоль всего берега, а в июне к ним слетаются колибри. Цвет их голубоватых острых листьев и цветов, а особенно их отражений, удивительно гармонирует с серовато-зеленой водой.

Белый пруд и Уолден – огромные кристаллы на поверхности земли, Озера света. Будь они ручных размеров и навсегда застывшими, их бы давно унесли рабы, как драгоценные камни для украшения императорских корон. Но они жидкие и обширные, и потому навеки принадлежат нам и нашим потомкам, но мы пренебрегаем ими и гонимся за алмазом Кохинур. Они слишком идеальны, чтобы иметь рыночную цену; в них нет примесей грязи. Насколько они прекрасней наших жизней, насколько они чище наших нравов! Мы никогда не узнаем у них что-то предосудительное. Насколько они прекраснее прудика перед дверью фермера, в котором плавают его домашние утки! Сюда прилетают только их чистые дикие собратья. Обитающие в Природе люди не ценят ее по достоинству.

Пышное оперение птиц и их пение гармонируют с цветами, но какие юноши или девушки могут стать единым целым с дикой буйной красотой природы? Она цветет почти в одиночестве, вдали от городов, где обитают люди. А вы еще разглагольствуете о небесах! И при этом позорите землю.

Ферма Бейкера

Иногда я бродил по сосновым рощам, стоявшим как храмы или эскадры кораблей под парусами, с искривленными ветвями, все в пятнах света. Они были такими приятными, зелеными и тенистыми, что друиды оставили бы свои дубы, чтобы молиться им. Еще я любил гулять в кедровом лесу за прудом Флинта, где деревья, усыпанные синими ягодами с белесым налетом, тянулись все выше и выше, до самого входа в Вальхаллу, а стелющийся под ними можжевельник устлал землю венками, полными плодов. Ходил и на болота, где лишайник гирляндами свисал с черных елей, и поганки, эти круглые столы болотных богов, покрывали землю. Где пни украсились самыми красивыми грибами, похожими на бабочек или улиток. Где росли гелониас и бересклет, где красные ягоды бузины светились глазами чертенят, где древогубец обвивал и душил в объятиях деревья твердых пород, а ягоды падуба своей красотой заставляли забыть о доме. Где ослепляли и соблазняли другие неизвестные и запретные лесные плоды, слишком прекрасные для смертного.

Вместо визитов к ученым я много раз посетил деревья редких видов, спрятанные в отдаленных местах посреди пастбища, в глубине леса, болота или на вершине холма. Был у черной березы, некоторые выдающиеся экземпляры которой достигают у нас двух футов в диаметре; у ее кузины, желтой березы, облаченной в просторную золотистую парчу, такую же благоухающую, как и вся родня. Навещал бук, безукоризненно гладкоствольный, красиво расписанный лишайником. В нашей округе сохранилась лишь одна буковая рощица, кроме отдельных деревьев. Считается, что ее посадили голуби, когда-то привлеченные вкусными орешками. Любо-дорого посмотреть, как искрят серебристые щепки при рубке этого дерева! Видел и американские липы, и грабы, и Celtis occidentals – каменное дерево, представленное у нас в единственном числе. И особенно высокую сосну, подходящую для корабельных мачт, и самый красивый хэмлок, стоявший посреди леса как пагода, и еще множество других. Это были мои алтари для круглогодичных обрядов.

Однажды я очутился у самого края радуги. Она захватила нижний слой атмосферы, раскрасила лес и ослепила, как сияющий разноцветный кристалл. В этом озере радужного света я плавал, подобно дельфину. Продлись радуга подольше, она бы окрасила мои дела и жизнь. Я шел по железнодорожному полотну, удивлялся ореолу света вокруг тени, и с удовольствием воображал себя одним из святых. Один из гостей заявил, что вокруг теней ирландцев, шедших рядом, никакого ореола не было, что так отмечены только местные уроженцы.

Бенвенуто Челлини рассказывает в своих мемуарах, что после ужасного видения в замке Св. Ангела над тенью его головы по утрам и вечерам появлялся сияющий нимб, было ли то в Италии или во Франции, особенно заметный, когда трава намокала росой. То же явление наблюдал и я, обычно утром, но и в другое время тоже, включая полнолуние. Хотя оно и не редко, но обычно не замечается, а при развитом воображении, как у Челлини, вполне может превратиться в суеверие. К тому же он говорил, что о чуде знают немногие. Но разве они уже не чувствуют себя избранными, осознавая, что пользуются вниманием?

Как-то днем я отправился рыбачить на Фейр-Хэвен, чтобы дополнить скудный овощной рацион. Путь лежал через лес к Плезант-Мидоу, прилегающий к ферме Бейкера, – уголок, воспетый поэтом:

Твой вход – приятный луг,

Где несколько мшистых яблонь растут

Рядом с красноватым ручьем,

Где плавает ондатра,

И быстрая форель

Пролетает стрелой.

Я думал поселиться там до того, как отправился к Уолдену. Рвал крюком яблоки, перепрыгивал через ручеек, распугивал ондатр и форелей. Это был один из дней, тянущихся бесконечно долго, когда много чего может произойти. Ими наполнена большая часть нашей жизни, и к тому времени уже половина моей. По пути зарядил ливень, вынудивший полчаса простоять под сосной, складывая над головой шалашик и используя носовой платок как накидку.

И когда я, наконец, пробрался сквозь заросли понтедерии, по пояс в воде, то неожиданно обнаружил себя в тени свинцовых туч. Гром бабахнул с такой силой, что пришлось обратиться в слух. Я подумал, что боги, должно быть, гордятся, обратив в бегство бедного безоружного рыболова своими могучими молниями. Так что я поспешил найти укрытие в ближайшей брошенной хижине, стоявшей в полумиле от любой дороги, но зато близко к пруду.

И строил здесь дом поэт

Назад тому много лет,

Чтобы владеть обычной хижиной,

Отданной судьбе на разрушенье.

Так говорит Муза. Но обнаружилось, что в ней теперь живет ирландец Джон Филд, с женой и несколькими детьми. Самый старший был широкоскулым мальчиком, отцовым помощником, прибежавшим с болота, чтобы укрыться от дождя. И до сморщенного, похожего на прорицательницу-сивиллу младенца с конусообразной головой, что сидел на отцовском колене, как в дворянской резиденции, и с любопытством таращился на незнакомца из своего сырого и голодного дома. Привилегия младенчества – не знать, последний ли ты представитель знатного рода, надежда и путеводная звезда человечества, а может, бедный заморыш, отпрыск Джона Филда.

Так мы и сидели вместе под той частью крыши, что меньше протекала, пока лил дождь и гремел гром. Я не единожды сиживал там и прежде, еще до того как корабль с этой семьей прибыл в Америку. Джон Филд явно был честным, трудолюбивым, но бестолковым человеком. Его жена, с круглым, блестящим от жира лицом и обнаженной грудью, наверняка обладала неимоверной терпеливостью, чтобы постоянно готовить обеды в огромной печи. Она все еще надеялась, что когда-нибудь их положение улучшится. Ее рука всегда сжимала тряпку, хотя хижина утопала в грязи.

Куры, тоже укрывшиеся от дождя, важно расхаживали по комнате, как члены семьи, и, как по мне, слишком очеловечились, чтобы их можно было зажарить. Они останавливались, заглядывали мне в глаза и многозначительно клевали башмак. Тем временем хозяин рассказал свою историю, как тяжело он работает «на болоте» на соседнего фермера, вскапывая землю на лугу лопатой или мотыгой всего по десять долларов за акр и право пользоваться удобренной землей один год. Его юный круглолицый сын весело работал с отцом, не зная, каким невыгодным делом тот занят.

Я попытался помочь им, поделившись, что он мой ближайший сосед и что я зарабатываю на жизнь так же, хотя и пришел сюда порыбачить и выгляжу как лодырь. Что живу в крепком, светлом и чистом доме, дешевле, чем обычная ежегодная арендная плата за такую развалину, как у него. И что он, если бы захотел, мог бы за пару месяцев построить собственный дворец. Что я не употребляю ни чай, ни кофе, ни сливочное масло, ни молоко, ни свежее мясо, и потому мне не приходится трудиться, чтобы заработать на них. Так что, если не пашешь как вол, не приходится усиленно питаться, и еда обходится в сущие пустяки. А если для него главное чай, кофе, сливочное масло, молоко и говядина, он вынужден зарабатывать на них тяжелым трудом, а когда много трудишься, приходится много есть, восстанавливая силы, – вот и получается что в лоб, что по лбу, хотя в лоб получается даже больше, чем по лбу, потому что он недоволен и растрачивает свою жизнь задарма.

А ведь он считал, что выиграл, отправившись в Америку, потому что здесь можно ежедневно иметь чай, кофе и мясо. Но единственно подлинная Америка – страна со свободой выбора такого образа жизни, что можно обойтись малым, и где государство не заставляет вас оплачивать рабство и войну, прямо или косвенно.

Я умышленно говорил с ним как с философом. Было бы прекрасно, начни люди освобождаться, оставляя все луга на земле непаханными. Человеку не обязательно изучать историю, чтобы узнать, как улучшить собственную культуру. Но увы! Культура ирландца – дело, к которому надо подходить со своего рода моральной мотыгой.

Я сказал ему, что для тяжелой работы на болоте ему требуются плотные башмаки и прочная одежда, которые все равно быстро пачкаются и изнашиваются. Я же ношу легкую обувь и тонкую одежду, стоимостью в два раза дешевле, и выгляжу джентльменом (а на самом деле это не так), и за час-другой, при желании, легко наловлю рыбы на два дня, или заработаю достаточно денег на неделю. Если бы он и его семья жили просто, они могли бы все вместе летом собирать чернику ради удовольствия.

На этом месте Джон вздохнул, а его жена, подбоченившись, уставилась на меня, и, казалось, оба начали думать, хватит ли у них капитала, чтобы начать такую жизнь, или знаний арифметики, чтобы ее вести. Для них это было плаванием вслепую, без представления о пункте назначения, так что я предполагаю, что они до сих пор отважно борются с жизнью, лицом к лицу, не покладая рук, не обладая умением вбить в ее массивные опоры клин и разломать по частям, лишь надеясь срубить грубо, как чертополох. Но их положение крайне шаткое – увы, не дружа с арифметикой, Джон Филд терпит поражение.

– Вы когда-нибудь ловите рыбу? – спросил я.

– Да, время от времени, когда отдыхаю; я ловлю хороших окуней.

– А на какую наживку?

– Я ловлю уклеек на червя, а потом на них – окуней.

– Может, порыбачишь сейчас, Джон? – проворковала его жена с сияющим от надежд лицом, но супруг не торопился.

Дождь уже закончился, и радуга над восточным лесом обещала хороший вечер; мы распрощались. У выхода я попросил попить, надеясь взглянуть на дно колодца, чтобы завершить осмотр их владений. Но увы! Он то мелеет, то засыпается песком, а к тому же порвалась веревка, и ведро прохудилось. Тем временем, нашлась подходящая посуда. Воду кое-как очистили и после долгого ожидания подали жаждущему – еще теплую и не отстоянную. Я подумал, какие же помои они пьют, и, закрыв глаза и отгоняя сор в обратном направлении, выпил за хозяев, по-настоящему гостеприимных. Не надо привередничать, когда время показывать хорошие манеры.

После дождя я покинул дом ирландца и снова направился к пруду. Стремление побыстрей заняться ловлей щучек, преодолевая отдаленные луга, трясины и болота, бредя по заброшенным и диким местам, на мгновение показалось мне пустячным для выпускника колледжа. Но стоило сбежать по склону холма к рдеющему западу, с радугой над головой и каким-то тихим звенящим звуком, доносившимся через чистый воздух незнамо откуда, мой добрый гений прошептал: «Иди, рыбачь и охоться по долам и весям, день за днем, все дальше и дальше, без опаски отдыхая у всех ручьев и домашних очагов. Помни своего Создателя в дни юности. Беззаботно вставай до рассвета и ищи приключений. Пусть полдень застает тебя у разных озер, а ночь застигает дома. Нет полей больших, чем эти, нет игр благороднее играемых тобою. Расти на свободе, согласно своей природе, как эти осоки и папоротники, которые никогда не станут сеном. Пусть гремит гром, угрожая уничтожить урожай фермеров. До тебя ему нет дела. Укройся под тучей, пока они бегут к телегам и сараям. Зарабатывай на жизнь не трудом, а развлечением. Радуйся земле, но не владей ею.

Без мужества и веры люди застряли в нужде, покупая и продавая, и проживая свою жизнь, как рабы».

О, ферма Бейкера!

Пейзаж, где самое прекрасное —

Немного невинного солнечного света.

Никто не приходит порезвиться

На твоем огороженном лугу.

Ты не споришь ни с кем,

И никогда не ставишь в тупик вопросами,

Такая же скромная, как и на первый взгляд,

Одетая в простой коричневый кафтан.

Придите, кто любит

И кто ненавидит,

Дети святой голубки

И отпрыски Гая Фокса,

И повесьте злые умыслы

На крепкие ветви деревьев!

Люди смиренно ночуют дома, а уходят лишь на ближнее поле или улицу, откуда виден их дом. Их жизнь угасает, потому что они снова и снова дышат спертым воздухом. Их утренние и вечерние тени простираются дальше ежедневных маршрутов. А надо бы возвращаться домой издалека, после приключений, опасностей и открытий, приобретя новый опыт и характер.

БЕЗ МУЖЕСТВА И ВЕРЫ ЛЮДИ ЗАСТРЯЛИ В НУЖДЕ, ПОКУПАЯ И ПРОДАВАЯ, И ПРОЖИВАЯ СВОЮ ЖИЗНЬ, КАК РАБЫ.

Я не успел дойти до пруда, как каким-то ветром надуло Джона Филда, решившего этим вечером все же отложить работу «на болоте». Но ему, бедолаге, удалось вытащить всего пару рыбешек, в то время как я наловил уже добрую связку. Он заметил, что такова его фортуна, но, когда мы пересели в лодке, фортуна тоже пересела. Бедный Джон Филд! Полагаю, что он не прочтет эти строки, если только не решит извлечь из них пользу. Он думает, что может жить в совершенно новой стране так же, как привык жить в старой – ловя окуней на уклеек. Возможно, иногда это и срабатывает. Перед ним открыты все просторы, но он остается бедным, потому что рожден быть бедняком, наследуя ирландскую бедность, танец «Бабушка Адама» и заболоченные пути. Ни он, ни его потомки не выйдут в люди, пока их привыкшие ходить по болоту перепончатые ноги не обуются в сандалии с крыльями.

Высшие законы

Пока я, волоча удочку, возвращался домой через лес со связкой рыбы, совсем стемнело. Вдруг через тропинку прокрался сурок. Я почувствовал острый свирепый восторг, желая поймать его и съесть прямо сырым. Не потому, что был голоден, но испытывая голод к дикому, в его воплощении.

Пару раз я уже рыскал по лесу со странной несдержанностью, как полуголодная гончая, разыскивая дичь, пригодную в пищу, и никакая не показалась бы чересчур дикой. Дичайшие сцены стали по непонятной причине привычными. Я обнаружил в себе и до сих пор ощущаю природную склонность к более высокой, или так называемой духовной жизни, как у большинства людей, но в то же время и другую склонность – к первобытному состоянию и первобытной жизни.

Обе ипостаси уважительны, дикое любимо не менее благого. Рыбная ловля привлекает вольным духом и приключениями. Иногда мне нравится грубо взять жизнь и провести день по-животному. Рыбалка и охота, увлечения с ранней юности, близко знакомят с Природой. Они заводят в такие места, которые иначе в этом возрасте и не найдешь. Рыболовы, охотники и лесорубы, проводящие полжизни в полях и лесах на лоне Природы, гораздо лучше наблюдают за ней в рабочих перерывах, чем даже философы и поэты, лишь воображающие о ней. Природа не боится протянуть им руку. В прериях путешественник естественным образом превращается в охотника, в верховьях Миссури и Колумбии – зверобоя, а у водопада Сент-Мэри – рыболова. Тот, кто просто путешествует, узнает все кое-как из вторых рук и не вызывает доверия. Интересна подтвержденная практика, ибо лишь человеческий опыт можно назвать гуманитарной наукой.

Ошибочно утверждение, что янки мало развлекаются, потому что мало празднуют, а у мужчин и юношей меньше игр, чем в Англии. Дескать, тут доступны простые развлечения для одиночек – охота, рыбная ловля и тому подобное, еще не уступившие место играм. Почти все мальчики Новой Англии, мои современники, в возрасте от 10 до 14 лет держали в руках охотничье ружье, а места для охоты и рыбной ловли имелось вдосталь, в отличие от заповедников английской знати. Они были даже обширнее, чем у дикарей. Потому неудивительно, что их не интересовали детские игры на пустыре. Но сейчас уже кое-что меняется, и не из-за увеличения населения, а из-за нехватки дичи, ибо охотник даже больший друг четвероногих, чем Общество защиты животных.

Когда я жил у пруда, любил побаловаться рыбкой. По сути, я удил по той же необходимости, что и первые рыболовы. Любые доводы гуманности, придуманные против этого занятия, фальшивы, и касаются больше философии, чем чувств. Сейчас я говорю только о рыбной ловле, поскольку об охоте на пернатую дичь у меня уже давно сложилось другое мнение, и я продал ружье, еще живя в городе. Не то чтобы я менее гуманен, чем другие, просто не ощущал свои чувства задетыми. Мне не жаль рыб или червей, это привычка.

А вот охота на птиц – дело иное. В последние годы прогулок с ружьем моим оправданием служило изучение орнитологии и поиск только новых или редких птиц. Но, надо признаться, для занятия орнитологией есть способы и получше. Она требует настолько пристального внимания к повадкам птиц, что лишь по этой причине можно отказаться от ружья. Однако, вопреки недовольству гуманистов, я сомневаюсь, можно ли равноценно заменить охоту. И когда друзья обеспокоенно спрашивают, стоит ли разрешать сыновьям охотиться, я вспоминаю ее роль в моем воспитании и отвечаю: «Да. Сделайте из них охотников, пусть и любителей. А если получится, то и великих охотников, чтобы не нашлось для них ни в одном лесу достаточно крупной дичи, – настоящих ловцов человеческих душ». Здесь я согласен с мнением монахини Чосера:

И устарел суровый сей устав:

Охоту запрещает он к чему-то

И поучает нас не в меру круто.

В истории каждого человека, как и в истории человечества, наступает пора, когда охотники становятся «лучшими людьми», как их называло племя алгонквинов. Можно лишь пожалеть мальчика, ни разу не стрелявшего, ведь он не стал более человечным, а его образованием, увы, пренебрегли. Таков был мой ответ о юношах, желающих охотиться, в уверенности, что это возрастное. Ни один человек, переросший беспечное мальчишество, не станет бесцельно убивать живые существа, имеющие право на жизнь. Умирающий заяц плачет, как ребенок. Предупреждаю вас, матери, что мои симпатии не всегда филантропичны.

Таково обычное знакомство молодого человека с лесом и с самим собой, настоящим. Он сначала идет туда как охотник и рыболов и, если в него заронено семя лучшей жизни, становится после поэтом или естествоиспытателем, не забывая о ружье и удочке. Но большинство людей так и не выросло из детских штанишек. В некоторых странах редко встретишь священника-охотника. Такой мог бы стать хорошей пастушьей собакой, но вряд ли является добрым пастырем.

Единственное, что могло задержать моих земляков на полдня у Уолденского пруда, взрослого или ребенка, помимо рубки леса или льда, была рыбная ловля. Обычно день не считался удачным без связки наловленной рыбы, хотя позволительно было все это время любоваться прудом. Они могли приходить туда тысячу раз, пока тяга к рыбалке не выпадала осадком на дно, очищая помыслы, но этот очистительный процесс не останавливался. Губернатор и его совет едва ли вспомнят о пруде, хотя и рыбачили там мальчишками. Теперь они слишком стары и почтенны для рыбной ловли, а потому больше не хотят его знать. Но даже они ожидают, что в конце концов попадут на Небеса.

Законодатели занимаются прудом лишь для предписаний, сколько крючков там можно использовать, но понятия не имеют о главном крючке, которым можно выудить сам пруд, насадив на него законодателей, как наживку. Таким образом, даже в цивилизованных обществах эмбрион человека проходит через охотничью стадию развития.

В последние годы я снова и снова осознавал, что не могу ловить рыбу без потери толики самоуважения. Я пробовал снова и снова. Я достиг в этом мастерства, и со своими собратьями приобрел обостренное чутье, но каждый раз после рыбалки чувствую, что затеял ее зря. Думаю, так оно и есть. Пока еще смутное ощущение, но таковы и первые проблески утра. Несомненно, во мне дремлет инстинкт, присущий более низким существам, и, хотя с каждым годом рыба ловится все реже, не становлюсь ни человечнее, ни даже мудрее. Но я понимаю, что, если придется жить в глуши, соблазн стать усердным рыболовом и охотником возродится. Помимо всего прочего, в такой еде и вообще в мясе есть что-то весьма нечистое.

Понятно, почему появилась работа по дому, и откуда берется стремление, требующее немалых трудов, ежедневно выглядеть чистым и респектабельным, держа дом в чистоте, без бардака и неприятных запахов. Будучи не только джентльменом, которому подавались блюда, но и самому себе мясником, судомойкой и поваром, я могу утверждать на основании разностороннего опыта. В моем случае практическим возражением против животной пищи была именно ее нечистота. Кроме того, выловленная и приготовленная рыба не насыщала по-настоящему. Она казалась мелкой и ненужной, и результат не стоил усилий. Вместо нее можно было съесть немного хлеба или несколько картофелин – меньше хлопот и грязи.

Как многие мои современники, я в течение многих лет мало употреблял животную пищу, чай, кофе и тому подобное. Не столько из-за вредных последствий, сколько из-за малой привлекательности. Отвращение к животной пище прививается не опытом, а инстинктами. Мне казалось лучшим во многих отношениях жить в бедности и питаться скудно, и, хотя так жить не довелось, я заходил достаточно далеко, чтобы удовлетворить свое воображение. Уверен, что каждый, кто хоть раз возжелал сохранить высшие или поэтические способности, особенно склонен к вегетарианству, да и вообще ест мало. Я нашел в «Общей естественной истории насекомых» Кирби и Спенса знаменательный факт, что «некоторые взрослые насекомые, хоть и снабжены органами питания, не пользуются ими», и авторы формулируют «общий закон, гласящий, что почти все взрослые особи едят намного меньше личинок. Прожорливая гусеница, превратившаяся в бабочку, и ненасытная личинка, ставшая мухой», насыщаются одной-двумя каплями меда или другой сладости. Брюшко под крыльями бабочки продолжает напоминать о гусенице. Этот лакомый кусочек соблазняет насекомоядных. Потому обжора есть человек в стадии личинки, в ней пребывают целые народы. Народы без фантазии и воображения, ценящие лишь набитое брюхо.

МОЖНО ЛИШЬ ПОЖАЛЕТЬ МАЛЬЧИКА, НИ РАЗУ НЕ СТРЕЛЯВШЕГО, ВЕДЬ ОН НЕ СТАЛ БОЛЕЕ ЧЕЛОВЕЧНЫМ, А ЕГО ОБРАЗОВАНИЕМ, УВЫ, ПРЕНЕБРЕГЛИ.

Трудно раздобыть и приготовить простую чистую еду, не оскорбляющую дух, но его следует кормить вместе с телом, за одним столом. И это вполне возможно. Умеренно поедаемые плоды не заставят стыдиться своего аппетита или отвлечься от важных дел. Но стоит добавить в блюдо ненужную приправу, и оно отравит вас. Вовсе не стоит обильно питаться. Большинство людей постыдятся, если их застанут за собственноручным приготовлением обеда, подаваемого обычно другими, будь то растительного или скоромного. И пока дело обстоит так, мы не цивилизованны и, даже представляясь джентльменами и леди, не являемся истинными людьми, что определенно надо менять. Напрасно спрашивать, почему мясо и жир неприемлемы, это просто факт. Разве не позор, что человек – хищное животное?

Это правда, что он может прожить, в значительной степени, охотой на других животных. Но как же отвратительно ловить силками кроликов или забивать ягнят! Благодетелем человечества станет тот, кто научит ограничиваться более невинной и полезной пищей. Опираясь на собственный практический опыт, я не сомневаюсь, что судьба человеческой расы – постепенное совершенствование и отказ от поедания животных, такой же твердый, как прекращение людоедства у дикарей под влиянием цивилизации.

Если прислушаться к тишайшим, но неумолимым призывам своей правдивой души, непонятно, к каким крайностям или даже безумствам это приведет; однако именно этим путем и надо идти, решительно и уверенно. Даже самый слабый, но уверенный протест, выраженный одним здоровым человеком, рано или поздно возобладает над всеми порочными обычаями человечества. Зов души еще никого не заводил в тупик. Даже если результатом стала телесная слабость, не стоит сожалеть, ведь такая жизнь согласуется с высшими принципами. Если день и ночь встречаются с радостью, а жизнь источает аромат цветов или душистых трав, если она становится свободнее, ближе к звездам и бессмертию – празднуйте успех. Вся природа поздравляет вас, и вы можете заслуженно счесть себя счастливым. Величайшие достижения и достоинства ценятся меньше всего. Мы легко начинаем сомневаться в их существовании, быстро забываем. Но они – высшая реальность. Обычно самые поразительные и правдивые истории не рассказываются друг другу. Истинный урожай моей повседневной жизни неуловим и неизъясним, как оттенки утра и вечера. Это собранная звездная пыль, кусочек радуги, отломленный собственными руками.

Я никогда не был чересчур брезглив, и подчас, если была в том нужда, мог с удовольствием съесть жареную крысу. Рад, что так долго пью исключительно воду, как и предпочитаю естественное небо раю курильщика опиума. Хотелось бы всегда сохранять трезвость; а степеней опьянения бесконечно много. Вода должна быть единственным напитком мудреца. Вино не столь благородно, и представьте, как вы выплескиваете утренние надежды вместе с чашкой горячего кофе или вечерние – с чаем.

О, как низко я паду, если соблазнюсь этими напитками! Даже музыка может быть опьяняющей. И такие, казалось бы, пустяковые причины разрушили Грецию и Рим, разрушат Англию и Америку. Кто не предпочтет всему иному опьянение свежим воздухом?

Самой серьезной моей причиной избегать долгого тяжкого труда была нужда употреблять столь же тяжелые пищу и напитки. Но, по правде говоря, теперь я менее разборчив в еде. Я не молюсь перед ужином и не испрашиваю благословения – потому, что стал не мудрее, а грубее и безразличнее с годами, как это ни прискорбно. Возможно, такими вопросами терзаются исключительно молодые, ведь только их увлекает поэзия. Но мой опыт «нигде», а мое мнение здесь. Впрочем, я далек от того, чтобы причислять себя к избранным, о которых в Ведах говорится, что «обладающий истинной верой в Вездесущее Высшее Существо, может есть все», то есть он не обязан знать, из чего приготовлена пища или кто ее состряпал. И даже в их случаях привилегии ограничены Ведами «временем бедствий».

Кто не получал неописуемое удовольствие от пищи, не зависящее от аппетита? Я был сильно взволнован, осознав, что обязан духовными познаниями такому заурядному и грубому чувству, как вкус. Благодаря ему я вдохновлялся, а съеденные на холме ягоды питали дух. «Душа не хозяйка себе, – говорит Цзэн-цзы, – ты смотришь, но не видишь; ты слушаешь, но не слышишь; ты ешь, но не знаешь вкуса еды».

Познавший истинный вкус своей пищи никогда не станет обжорой, иной же станет им обязательно. Пуританин ест корку черного хлеба с тем же аппетитом, как городской депутат – суп из черепахи. Человека оскверняет не пища, попадающая в рот, а сопутствующее чревоугодие. Дело не в качестве и не в количестве, а в пристрастии к чувственным наслаждениям, когда поглощаемое предназначено не поддержать тело или пробудить к духовной жизни, а накормить гробовых червей, которым мы достанемся. Если охотник питает пристрастие к черепахам, ондатрам и другим подобным диким лакомствам, то светская дама балует себя заливным из телячьих ножек или привезенными из-за моря сардинами – и они равны. Он ходит на мельничный пруд, она – в кладовую. Удивительно, как они могут – как все мы можем – жить такой отвратительной животной жизнью, исключительно ради чревоугодия.

Но ведь она имеет нравственное начало. Между добродетелью и пороком не бывает даже кратчайшего перемирия. Добро – единственный надежный вклад. В музыке арфы, играющей над всем миром, нас увлекает именно эта позитивная нота. Арфа – путешествующий агент Страхового общества Вселенной, рекомендующий вступить в него, а наши скромные добродетели – обязательный взнос. И хотя юноша в конце концов вырастет безучастным, законы Вселенной не таковы, они неизменно на стороне самого неравнодушного. Прислушивайтесь к каждому ветерку, чтобы услышать укор, а он обязательно есть, и несчастлив тот, кто его не слышит. Мы не можем тронуть струну или перенастроить лады, но завораживающая мелодия морали пронизывает насквозь. Всякий надоедливый шум на большом расстоянии слышится музыкой, высокомерной слащавой сатирой на ничтожность нашей жизни.

ВОДА ДОЛЖНА БЫТЬ ЕДИНСТВЕННЫМ НАПИТКОМ МУДРЕЦА. ВИНО НЕ СТОЛЬ БЛАГОРОДНО, И ПРЕДСТАВЬТЕ, КАК ВЫ ВЫПЛЕСКИВАЕТЕ УТРЕННИЕ НАДЕЖДЫ ВМЕСТЕ С ЧАШКОЙ ГОРЯЧЕГО КОФЕ ИЛИ ВЕЧЕРНИЕ – С ЧАЕМ.

Мы осознаем свое животное начало, набирающее силу в дремоте духовности. Оно пресмыкающееся и плотское, его не изгонишь полностью, как червей из тела. Можно лишь отстраниться, но не изменить его природу. Боюсь, оно обладает здоровьем, потому и мы бываем здоровы, но не чисты. На днях я подобрал нижнюю челюсть кабана с белыми крепкими зубами и клыками, предполагавшими здоровое и могучее животное, далекое от духовности. Это создание преуспело иными путями, нежели умеренность и чистота. «То, чем человек отличается от зверей, – говорит Мэн-цзы, – очень незначительно; обычные люди утрачивают это стремительно, а лучшие люди заботливо сохраняют». Кто знает, какова жизнь, очисти мы свой дух? Если бы жил мудрец, учивший чистоте, я бы незамедлительно отправился его искать. «Власть над нашими страстями, и над органами чувств, и над добрыми деяниями провозглашена Ведами совершенно необходимой для приближения разума к богу». Хотя дух может кратковременно повести за собой тело, управляя всеми его частями и возможностями, превращая грубую чувственность в чистоту и преданность. Детородная энергия расслабляет нас и делает нечистыми в минуты распутства, но воодушевляет и вдохновляет, когда мы добродетельны. Целомудрием цветет человек, а Гениальность, Героизм, Святость и тому подобные качества – принесенными им плодами. Человек устремляется к Богу открытыми дорогами чистоты. То и дело чистота наша вдохновляет, а грехопадение подвергает унынию. Благословен уверенный, что низменное в нем умирает день за днем, а божественное воцаряется. Увы, не существует тех, кто не стыдится постыдной примесью своего низшего и животного начала. Боюсь, мы лишь такие полубоги, как фавны и сатиры, у кого божественное объединено с животным. Мы рабы своего аппетита, и потому отчасти наша жизнь – наш позор:

Как счастлив тот, кто определил место

Своим зверям и вырубил леса в своем разуме!

Кто может пользоваться конем, козлом, волком и любым

зверем,

И сам при этом не становится для всех ослом!

Иначе человек не только стадо свиней,

Но и те демоны, что заставили

Их бежать без оглядки, сделав их хуже.

Чувственность едина во множестве своих форм, и чистота едина. Нет разницы, ест ли человек сладострастно или пьет, совокупляется или спит. Все это – единое вожделение, и нам достаточно увидеть человека за любым из занятий, чтобы понять, насколько он сластолюбив. Нечистый не может ни стоять, ни сидеть чисто. Если атаковать гадину у одного входа в нору, она выскочит из другого. Для целомудрия необходимо воздержание.

Что такое целомудрие? Как человеку понять, целомудрен ли он? Он не может этого знать. Мы слышали об этой добродетели, но не знаем ее сути. Мы рассуждаем о ней лишь понаслышке. Мудрость и чистота рождаются тяжелым трудом, а невежество и чувственность – из праздности. Чувственность студента есть привычка умственной лени.

Нечистый человек непременно ленив. Любит посидеть у камина, поваляться на солнце и отдыхает, не устав. Чтобы избежать нечистоты и грехов, работайте истово, даже если чистите конюшню. Трудно победить природу, но ее необходимо победить. Какой прок от того, что ты христианин, когда ты не чище и не религиознее язычника, когда не можешь воздержаться от соблазнов? Я знаю немало теософских учений, считающихся языческими. Их заповеди заставили бы читателя устыдиться и побудили выполнять хотя бы обряды.

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК СТРОИТ ХРАМ СВОЕГО ТЕЛА И ПОСВЯЩАЕТ ЕГО БОГУ. СТРОИТ СОВЕРШЕННО ПО-СВОЕМУ, И НИКОМУ НЕ УДАСТСЯ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ЭТОЙ ДОЛИ, ПРОСТО ОБТЕСЫВАЯ МРАМОР. ВСЕ МЫ СКУЛЬПТОРЫ И ХУДОЖНИКИ, А НАШ МАТЕРИАЛ – СОБСТВЕННЫЕ ПЛОТЬ, КРОВЬ И КОСТИ.

Сомневаюсь, стоит ли это обсуждать, но не из-за темы (меня не беспокоит, насколько непристойны мои слова), а потому что приходится признаваться в собственной греховности. Мы свободно и без стыда рассуждаем об одной форме чувственности и молчим о другой. Мы настолько испорчены, что не можем просто говорить о естественных отправлениях человеческого организма. В древности в некоторых странах о каждой функции говорили с уважением, и она регулировалась законом. Законодателю-индусу ничто не казалось пустячным, как бы оно ни оскорбляло современные нравы. Он учит, как есть, пить, совокупляться, опорожняться и всему подобному, возвышая низменное и не оправдывая фальшиво, называя пустяками.

Каждый человек строит храм своего тела и посвящает его Богу. Строит совершенно по-своему, и никому не удастся избавиться от этой доли, просто обтесывая мрамор. Все мы скульпторы и художники, а наш материал – собственные плоть, кровь и кости. Благородные начинания немедленно улучшают черты человека, а низменные и чувственные их огрубляют.

Как-то сентябрьским вечером Джон Фармер сидел на пороге после тяжелого трудового дня, и его разум все еще не отошел от проделанного. Он искупался и присел, чтобы дать отдохнуть и душе. Вечер выдался довольно прохладным, и некоторые соседи опасались заморозков. Фермер недолго оставался наедине с мыслями, как вдруг услышал игру на флейте. Ее звуки резонировали с настроением. Он все еще думал о своей работе и, хотя груз размышлений продолжал давить, вдруг почувствовал, насколько это все малозначительно. Ежедневная пахота показалась не более чем облезающим эпидермисом. А звуки флейты, лившиеся в ухо из иных миров, задействовали совсем другие способности, до сих пор дремавшие. Они тихо уплывали вместе с улицей, поселком и штатом его проживания. Какой-то голос сказал ему: «Почему ты остаешься здесь, живешь жалкой и тяжелой жизнью, когда тебе уготовано достойное существование? Над другими полями сияют те же звезды».

Но как поменять жизнь и на самом деле туда переселиться? Все, что он смог придумать – практиковать новую аскезу и преисполниться к себе уважением, дабы разум снизошел до тела и наставил на путь истинный.

Дикие соседи

Иногда я рыбачил с компаньоном, тащившимся ко мне через весь поселок. Ловля рыбы на обед при этом превращалась в светский раут, как и ее поедание.

Отшельник. Интересно, что сейчас творится в мире. Эти три часа я почти ничего не слышу, кроме треска цикад в зарослях комптонии. Все голуби спят на жердочках, сложив крылья. А что это слышится из-за леса? Не фермерский ли рожок протрубил к обеду? Работники собираются отведать вареной солонины с сидром и кукурузные лепешки. Почему люди так утруждаются? Тому, кто не ест, не надо работать. Интересно, сколько они сжали сегодня? Как жить и философствовать в поселениях, где не смолкает собачий лай? Ах, да – домашнее хозяйство! Следить, чтобы чертовы дверные ручки сияли, и намывать лохани погожим днем! К черту эти дома. В дупле и то лучше: никаких утренних визитов и званых обедов, только стук дятла. А там кишат толпы и припекает солнце. Как по мне, им слишком достается в этой жизни. А у меня есть вода из родника и буханка черного хлеба на полке. Чу! Я слышу шорох листьев. Это голодная деревенская собака вышла на охоту? Или заблудившаяся свинья, по слухам, бродит в лесу, – ее следы я видел после дождя. Звуки становятся ближе – мой сумах и шиповник дрожат. А, это вы, господин Поэт. Как вам нравится нынешний мир?

Поэт. Взгляни на те тучи, как они нависли! Это лучшее за сегодня. Ничего подобного не увидишь на старых картинах, ничего подобного нет и в других землях, если только у испанского побережья. Это настоящее средиземноморское небо. Я решил, что нужно порыбачить, ведь с утра во рту ни маковой росинки не побывало.

Вот настоящее занятие для поэтов. Единственное ремесло, которому я выучился. Ну что, пойдем?

Отшельник. Не могу противиться. Моей черной горбушки хватит ненадолго. С удовольствием пойду с вами, но нужно закончить одно серьезное размышление. Думаю, уже скоро. Пока оставьте меня ненадолго одного. Но чтобы не откладывать в долгий ящик, накопайте червей для наживки. Земляные черви редки в этих местах, где земля не знает навоза, они почти исчезли. Копать их так же интересно, как рыбачить на сытый желудок, так что не сдерживайте себя. Советую поработать лопатой вон там, среди земляных орехов, где качается зверобой. Обещаю по одному червю на каждые три лопаты земли, если внимательно перебирать корни травы, как при прополке. Или будет умным отойти подальше, ведь известно, что количество жирной наживки увеличивается пропорционально квадрату расстояния.

Отшельник (один). Погодите-ка, на чем я остановился? Думаю так: мир предлагает мне два варианта – должен ли я отправиться на Небеса или на рыбалку? Если довести это размышление до конца, насколько вероятно, что такая приятная возможность предоставится вновь? Я был так близок к разгадке сущности бытия, как никогда в своей жизни. Но боюсь, что мысли упущены. Если бы это помогло, я бы подозвал их свистом. Когда нам делают предложение, будет ли мудрым ответить: «Мы подумаем»? От моих мыслей не осталось и следа, и путь снова затуманен. О чем я думал? Это был весьма смутный день. Попробую три фразы Конфуция, может, они вернут изначальный настрой.

Непонятно, дурное ли это расположение духа или начинающийся экстаз. Помнить. Возможность предоставляется только единожды.

Поэт. Ну что же, Отшельник, я не слишком скоро? Добыл всего тринадцать отличных червей, не считая нескольких порванных или слишком маленьких, но и они сойдут для мелкой рыбешки, не закрывая весь крючок. Эти деревенские червяки слишком велики – уклейка может съесть такого, даже не добравшись до крючка.

Отшельник. Хорошо, собираюсь. Мы пойдем на реку Конкорд? Там хороший клев, когда вода стоит не высоко.

Почему мир состоит только из видимых предметов? Почему с человеком соседствуют только знакомые животные, будто бы в щель между досками может пролезть исключительно мышь? Подозреваю, что лучше всего животных использовали в баснях «Пилпай и К», ибо все они – в некотором роде вьючные мулы, нагруженные нашими мыслями.

Мыши, обитавшие в моем доме, были не обычными, завезенными в нашу страну, а дикими местными (Mus leucopus), которые не водятся в поселке. Я послал экземпляр видному натуралисту, и он сильно заинтересовался. При строительстве дома одна мышь устроила в подполе гнездо, и пока я не положил настил и не вымел стружки, регулярно приходила к обеду и подбирала крошки у моих ног. Вероятно, она не знала человека. Скоро мышь совсем привыкла, залезала на мои башмаки и вверх по одежде. Она могла легко взбираться на стены комнаты короткими прыжками, напоминая белку. Когда я однажды облокотился на стол, вскарабкалась по одежде, пробежала по рукаву и стала носиться вокруг бумажного свертка с обедом. Я прижимал его плотнее к себе, уворачиваясь и играя в «А ну-ка, отними». Когда же взял двумя пальцами кусок сыра и подержал его неподвижно, мышь подбежала и съела его, сидя на моей руке, потом умыла морду и лапы, как муха, и убежала.

Вскоре чибис устроил гнездо в сарае, а на сосне напротив нашла приют малиновка. В июне куропатка (Tetrao umbellus), очень пугливая птица, провела из леса за домом свой выводок прямо под окнами, кудахтая по-куриному, и всем своим поведением доказывая, что она и есть лесная курица. Птенцы по сигналу матери мгновенно разбегаются при вашем появлении, словно их сдувает ветром. Они так похожи на сухие листья и веточки, что многие путники наступали прямо на выводок и слышали, как вспархивает взрослая птица, тревожно крича и пища, или видели, как она волочит крылья, стараясь привлечь к себе внимание, но не подозревали, кто крутится под ногами.

Мать иногда мельтешит перед вами в таком растрепанном виде, что вы не можете понять, что это за существо. Птенцы прижимаются к земле, замирают и распластываются, часто пряча голову под лист, и слушают только указания своих родителей, даваемые издалека, и даже ваше приближение не заставит их снова побежать и выдать себя. Вы можете даже наступить на них или пристально разглядывать с минуту, но не обнаружить. В такое время я даже держал их на ладони, но и тогда они лежали без страха и движения, повинуясь матери и инстинкту. Этот инстинкт настолько развит, что однажды, когда я положил их обратно на листья, и один из них случайно завалился на бок, то десять минут спустя был обнаружен в том же положении, вместе с собратьями. Они не голые, как большинство птенцов, и развиты даже получше цыплят. Удивительно взрослое и в то же время невинное выражение их широко раскрытых ясных глаз просто незабываемо. В них отражается не только ум, но и младенческая чистота, и мудрость, приобретенная с опытом. Такие глаза не рождаются вместе с птенцом, они – ровесники небесного отражения.

В лесах не сыщешь еще один такой алмаз, и путники редко заглядываются на его прозрачные грани. Невежественный или равнодушный охотник зачастую подстреливает родителя и приносит этих невинных в жертву хищникам. А уцелевшие со временем смешиваются с опавшей листвой, на которую они так похожи. Говорят, что как только наседка их высидит, и треснет скорлупа, они тут же разбегаются по сигналу тревоги и могут потеряться, потому что не слышат голоса матери, сзывающей их обратно. Вот такие у меня были курочки и цыплята.

Удивительно, как много созданий дико и свободно, хотя и скрытно, живут в лесу и при этом добывают пропитание в окрестностях городов, о чем знают только охотники. Насколько невидимо умудряется жить выдра! Она вырастает до четырех футов в длину, а это рост мальчика, но способна не попадаться людям на глаза.

Прежде в лесу за домом я видел енота. По ночам иногда раздавался его скулеж. В полдень, после работы, я обычно час или два отдыхал в тени, обедал и немного читал у родника. Он питал болото и ручей, вытекающий из-под холма Бристерс, в полумиле от моего поля. Путь к нему вел вниз через несколько поросших травой лощин, с молодыми соснами, и далее заводил в большой лес.

Там, в тени и уединении, под раскидистой веймутовой сосной, было достаточно чистого и прочного дерна для посиделок и пикников. Я раскопал источник и соорудил колодец с чистой водой, из которого можно зачерпнуть горстью, не замутив ее. Летом, когда вода в пруду нагревалась, я ходил туда почти ежедневно. Рядом тетерка со своим выводком выкапывала из грязи червяков. Птенчики стайкой бежали по земле, а она летела вдоль берега примерно в футе над ними, но заметив меня, оставляла деток и кружилась, приближаясь, до дистанции в четыре или пять футов. Тетерка притворялась, что сломала крылья и ноги, привлекая мое внимание и спасая птенцов, которые по приказу уже двинулись с тонким писком через болото. Или я слышал писк птенцов и при этом не мог увидеть взрослую птицу. Над источником между соснами сидели и горлицы, перелетая иногда с ветки на ветку, и красная белка, сбегавшая вниз с ближайшего дерева. Она особенно свыклась со мной и проявляла любопытство. Надо лишь долго и тихо посидеть в каком-нибудь красивом месте в лесу, чтобы все его обитатели по очереди показались вам.

Но приходилось бывать свидетелем и менее мирных событий. Однажды по дороге к дровнику (точнее, к куче пней) два больших муравья, рыжий и черный, ожесточенно дрались друг с другом. Сцепившись мертвой хваткой, они уже не отпускали, а упорно боролись и неустанно катались по щепкам. Присмотревшись, я изумленно обнаружил, что щепки были усыпаны сценками единоборств – это была не дуэль, но война. Война между двумя племенами муравьев, где-то один на один, но зачастую – двое рыжих против одного черного.

Легионы этих античных мирмидонян покрывали все холмы и долины моего дровника, и земля уже усеялась мертвыми и ранеными, рыжими и черными. Это была единственная битва, свидетелем которой мне довелось стать, единственное поле боя, по которому я ступал в самый разгар сражения. Гражданская война красных республиканцев с черными монархистами. Каждая сторона вела смертельную, но беззвучную битву; люди-солдаты никогда не бились так храбро.

Я наблюдал за парой, сцепившейся в смертельных объятиях посреди солнечной долины из щепок. Приближался полдень, а они были готовы драться до заката солнца или до испускания духа.

Маленький красный боец как клещами обхватил голову своего противника и в процессе борьбе ни на миг не оставлял попыток отгрызть один из вражеских усиков прямо у корня – другой уже был откушен. В это время более сильный черный швырял его из стороны в сторону и, судя по всему, уже лишил нескольких конечностей. Они сражались с упорством бульдогов, и ни один не собирался отступать. Очевидно, что их боевым кличем был девиз герцогов Кентских «Победа или смерть!». Тем временем по склону этой долины шел одинокий красный муравей, несомненно, полный возбуждения. Он или уже расправился с врагом, или еще не вступил в битву – скорее всего, последнее, потому что все конечности были на месте, – а мать наказала ему вернуться со щитом или на щите. Или он был муравьиным Ахиллесом, отложившим гнев где-то в сторонке, а теперь желающим отомстить за Патрокла или спасти его. Он еще издалека увидел этот неравный бой, ибо черные были почти в два раза крупнее красных, и, ускорив шаг, подошел ближе, пока не остановился, настороженный, в полудюйме от бойцов. Затем, улучив момент, атаковал черного воина и начал кусать его правую переднюю ногу, оставив врагу право выбрать любую из собственных конечностей для атаки. И вот их стало трое, объединенных до конца жизни, словно протянулась новая связующая нить, крепче любых замков и цемента.

Я бы уже не удивился, обнаружив у комбатантов военные оркестры на щепках повыше, играющие национальные гимны для ободрения медлительных и утешения умирающих. Я даже разволновался, словно они были людьми. Чем дольше в этом варишься, тем меньше ощущаешь различий. Действительно, в скрижалях Конкорда, если не всей Америки, не записано ни одной битвы, хотя бы близко сравнимой с муравьиной, будь то по числу воинов или проявленному героизму. По масштабам и кровопролитию это был Аустерлиц или Дрезден. Битва при Конкорде! Двое убитых со стороны патриотов и раненый Лютер Бланшар! А здесь каждый муравей был Баттриком! «Огонь! Ради бога, огонь!» – и тысячи разделяют судьбу Дэвиса и Хосмера. Здесь не воевали наемники. Не сомневаюсь, что они дрались за принципы, как наши предки, а не за отмену трехпенсовой пошлины на чай. И результаты этой битвы будут важными и незабываемыми для всего поколения, по меньшей мере, как результаты битвы при Банкер-Хилле.

Я взял щепку, на которой сражались трое вышеупомянутых мною муравьев, отнес ее в дом и положил под стакан на подоконник, чтобы понаблюдать, чем все завершится. Держа лупу над первым из рыжих, увидел, что он усердно отгрызает переднюю лапку врага и уже оторвал оставшийся усик. Но его собственная грудь полностью разорвана и уже открыла жизненно важные органы челюстям черного воина, чья броня на груди оказалась слишком толстой, чтобы рыжий мог ее пробить. Темные бусинки глаз страдальца горели той яростью, что пробуждается только войной. Они бились под стаканом еще полчаса, а когда я заглянул снова, черный солдат уже оторвал головы своим врагам, и они, все еще живые, висели на нем, как жуткие трофеи на конском седле, держась мертвой хваткой. Победитель, уже без усиков, почти без лапки, и с прочими бесчисленными ранениями, из последних сил пытался избавиться от ноши. Наконец через полчаса это ему удалось. Я поднял стакан, и он в этом изувеченном состоянии уполз с подоконника.

Интересно, пережил ли муравей в итоге эту битву и провел ли остаток своих дней в каком-нибудь Доме инвалидов, но вряд ли с того дня стал на что-то годным. Я так и не узнал, кто победил и какова причина войны, но весь оставшийся день чувствовал себя таким взволнованным и встревоженным, словно у моего порога произошла людская битва – напряженная, яростная и кровавая.

Инсектологи Кирби и Спенс утверждают, что муравьиные баталии описаны уже давно, со всеми датами. По их словам, единственным современным автором, бывшим их свидетелем, считается естествоиспытатель Юбэр. «Эней Сильвий, – говорят они, – дав очень подробное описание одной битвы, происходившей с величайшим упорством между крупным и мелким видами на стволе груши, добавляет, что „эта битва велась во времена папы Евгения IV в присутствии Николаса Писториенсиса, видного адвоката, описавшего всю историю битвы с величайшей точностью“. Подобное столкновение крупных муравьев с мелкими описано также Олафом Магнусом. Он говорит, что мелкие муравьи, одержавшие победу, похоронили тела своих солдат, а трупы врагов оставили на съедение птицам. Это событие произошло перед изгнанием тирана Кристиана II из Швеции». Битва же, наблюдаемая мною, произошла во время президентства Полка, за пять лет до принятия Закона Уэбстера о беглых рабах.

Многие деревенские псы, годные только для загона черепахи в погреб, уносили свои могучие тела в лес без ведома хозяев, тщетно вынюхивая старые норы лисиц и сурков. Такой пес, ведомый обычно мелкой дворняжкой, ловко лавирующей в лесу и способной наводить настоящий ужас на его обитателей, сильно отставал от своего вожака и брехал на случайную белку, наблюдавшую за ним с дерева. А потом, пустившись бежать и ломая кусты своим весом, представлял, что идет по следу отбившейся от семьи песчанки. Как-то я с удивлением увидел кошку, разгуливающую по каменистому берегу пруда, ведь они редко уходят так далеко от дома. Чувство было взаимным. Ведь даже самая домашняя кошка, всю жизнь пролежавшая на коврике, чувствует себя в лесу как дома и своими ловкими скрытными маневрами доказывает, что она местная не менее обычных лесных обитателей. Однажды, собирая ягоды, я встретил в лесу кошку с маленькими котятами, совершенно одичавших, и все они, как и их мать, выгнули спины и злобно зашипели.

За несколько лет до моего лесного поселения в одном из фермерских домов в Линкольне, ближайшего к пруду и принадлежавшего мистеру Джилиану Бейкеру, жила так называемая крылатая кошка.

В июне 1842 года она, как обычно, охотилась в лесу (я не уверен, был это кот или кошка, поэтому употребляю «она»). Хозяйка рассказала мне, что она появилась в округе чуть больше года назад, в апреле, и они в конце концов взяли ее к себе. Кошка была темного коричневато-серого цвета с белым пятном на шее, белыми кончиками лапок и большим, пушистым, как у лисы, хвостом. Зимой ее шерсть становилась гуще и длиннее на боках, свисая с них крыльями в десять или двенадцать дюймов длиной и два с половиной дюйма шириной. Подбородок опоясывала целая муфта, отстающая с верхнего края и свалявшаяся, как войлок. Весной же вся отросшая шерсть отваливалась.

Мне дали пару ее «крыльев», и я до сих пор их храню. В них нет никакой перепонки. Некоторые думали, что она была помесью белки-летяги или другого дикого животного. Это возможно, ибо если верить натуралистам, союз куницы и домашней кошки может породить помесь, способную давать потомство. Если бы я держал кошку, такая точно бы подошла, ибо почему кошка поэта не может быть крылатой, как его конь?

Осенью, как обычно, прилетели полярные гагары (Colymbus glacialis), чтобы линять и купаться в пруду, оглашая лес диким хохотом рано поутру. Только заслышав о прилете, все охотники на Мельничной запруде уже наготове: они прибывают на двуколках и пешком, по двое-трое, с патентованными ружьями, коническими пулями и биноклями. Они идут через лес, шурша осенними листьями, минимум по десять человек на одну гагару. Некоторые располагаются на ближнем берегу пруда, другие – на противоположном, чтобы бедная птица не смогла ускользнуть, и если она нырнет здесь, то должна вынырнуть там. Но вот задувает добрый октябрьский ветер, он шелестит листвой и поднимает рябь на поверхности воды, так что гагару невозможно ни услышать, ни увидеть, хотя ее враги оглядывают пруд в бинокли и будят лес звуками выстрелов. Волны великодушно поднимаются и сердито разбиваются, маскируя водоплавающих птиц, так что наши охотники вынуждены отступать в город, к лавкам и повседневности.

Но они часто бывают и удачливыми. Когда рано утром я выхожу за водой, эта величественная птица иногда выплывает из бухты всего в нескольких родах от меня. Попытки догнать ее на лодке, вслед птичьим маневрам, оканчивались неудачно – она ныряла и совершенно исчезала, иногда до конца дня. Но наверху мы были равны, хотя в дождь ей обычно удавалось исчезнуть.

Как-то очень тихим октябрьским днем, когда они усеивают озера словно пух молочая, я греб вдоль северного берега, тщетно оглядывая пруд в поисках гагары. Вдруг одна, отплыв от берега на середину прямо передо мной, дико захохотала и тем выдала себя. Я погнался за ней на веслах, и она нырнула, но, когда вынырнула, стала еще ближе. Затем снова скрылась под водой, и, когда на этот раз появилась на поверхности, между нами было уже пятьдесят родов – я неправильно вычислил направление и сам помог ей улизнуть. И снова она громко и долго хохотала, теперь не без основания. Птица так ловко маневрировала, что я не мог подобраться к ней даже на дюжину родов. Каждый раз, выныривая, она поворачивала голову туда-сюда и невозмутимо оглядывала пруд, очевидно, выбирая направление, чтобы вынырнуть там, где водяная гладь шире всего и расстояние от лодки безопасно.

Удивительно, насколько быстро гагара принимает решение и воплощает его в жизнь. Она сразу утащила меня в середину пруда, и увести ее оттуда оказалось невозможным. Пока она обдумывала очередной ход, я пытался его предугадать. Это была увлекательная игра на глади пруда – человек против гагары. Шашка противника неожиданно ныряет под доску, и задача – передвинуть свою к вероятному месту ее появления. Иногда птица неожиданно всплывала с другой стороны, вероятно, проскальзывая прямо под лодкой. Она была настолько выносливой, что как бы далеко ни заплыла, могла немедленно снова нырнуть. И даже самый недюжинный ум не предугадает, в каких пучинах пруда ее несет стремительной рыбкой, ибо хватает силенок достать дно пруда в самом глубоком месте. Говорят, в озерах Нью-Йорка гагар ловили на крючки для форели на глубине восемьдесят футов, хотя Уолден еще глубже.

Как, должно быть, удивляются рыбы, когда видят этого громоздкого гостя из другого мира, плывущего среди их косяков! Хотя она уверенно двигалась под водой, как на поверхности, и плыла там намного быстрее. Пару раз я видел рябь на воде, быстрый подъем головы, чтобы осмотреться, и мгновенное погружение. Проще перестать грести и ждать нового появления, чем продолжать попытки вычислить, где она вынырнет вновь. И пока я напряженно всматривался в поверхность воды на одном направлении, позади меня снова неожиданно раздавался ее потусторонний хохот. Но почему, проявив такую изворотливость, она неизменно выдавала себя? Разве ее белая грудка недостаточно заметна?

Я решил, что дело в птичьей глупости. Обычно ее выдавал плеск воды при выныривании. Но через час она оставалась такой же свежей, охотно ныряла и уплывала даже дальше, с гладкой грудкой, усердно работая под водой своими перепончатыми лапками. Ее обычной мелодией был этот демонический хохот, схожий с голосами водоплавающих птиц, но иногда, при успешном маневре и долгом нырке, она испускала протяжное потустороннее завывание, больше похожее на волчье – словно зверь приник мордой к земле и истошно воет. Это и была песня гагары – дичайший из криков, оглашающих лес вдоль и поперек. Я решил, что она, уверенная в собственных силах, высмеивает мои старания. Хотя к тому времени небо затянуло тучами, пруд был настолько гладким, что было видно, даже без звуков, где она разбивает поверхность. Ее белая грудка, неподвижность воздуха и спокойствие воды играли на моей стороне. Наконец, вынырнув в пятидесяти родах, она протяжно завыла, словно взывая о помощи к богу гагар. Тут же подул восточный ветер, поднимая рябь на поверхности и наполняя воздух дымкой мелкого дождя. Я был убежден, что это ответ на молитву гагары, и ее бог разгневался на меня, так что счел нужным дать ей уйти вдаль по поднявшейся ряби.

Осенними днями я часами наблюдал за утками, ловко менявшими курс на виражах и державшимися середины пруда, подальше от охотника. В заболоченных протоках Луизианы такие трюки оказались без надобности. При взлете они иногда кружили над прудом на большой высоте, откуда без труда разглядывали другие водоемы реки. Утки казались черными пятнышками в небе, а когда я решал, что они уже улетели, закладывали вираж в четверть мили наискось и усаживались в дальней безлюдной части пруда. Но непонятно, что еще, кроме безопасности, они получали, плавая на середине Уолдена. Если только не любовь к его воде по схожим причинам, что и у меня.

Новоселье

В октябре я ходил на луга у реки за виноградом и собирал гроздья, более красивые и ароматные, чем вкусные. Любовался, хотя и не рвал, клюквой, ее маленькими вощеными самоцветами в виде жемчужно-красных бусинок в луговой траве.

Фермеры собирают их уродливым гребнем, раздирая гладкий луг, небрежно меряют в бушелях или долларах и продают добычу в Бостон и Нью-Йорк. Там ягоды будут подавлены, для услады вкуса местных любителей природы. Так мясники вырывают языки бизонов из травы прерий, не обращая внимания на растерзанное и увядшее растение.

Прекрасные плоды барбариса тоже лишь услаждали взор, зато собрался небольшой запас диких яблок, не заинтересовавших хозяина земли и прохожих, для запекания. Когда поспели каштаны, я припас на зиму полбушеля. В это время года приятно побродить по тогда безграничным каштановым лесам Линкольна (теперь они уснули вечным сном под железной дорогой) с мешком за плечами и тростью, разбивая колючую оболочку плодов, не дождавшихся заморозков. Шуршала листва, громко протестовали красные белки и сойки, чьи полусъеденные каштаны я иногда воровал. Ведь в выбранных ими колючих плодах хранились, несомненно, лучшие ядра.

Иногда я забирался на деревья и тряс их. Каштаны также росли за моим домом, а одно большое дерево, почти затенявшее его в периоды цветенья, благоухало букетом на всю округу, но почти все его плоды доставались белкам и сойкам. Последние стаями слетались ранним утром и выклевывали плоды из колючих оболочек еще до созревания. Я уступил им деревья и посещал отдаленные леса, где росли только каштаны. Как выяснилось, их плоды неплохо заменяют хлеб.

Кстати, это не единственный его заменитель. Копая однажды червей для рыбалки, я обнаружил земляной орех (Apios tuberosa) – почти мифический плод, служащий аборигенам картофелем. Не знаю, ел ли его в детстве, как рассказывают, и не приснился ли он мне. Оказалось, что я часто видел его сморщенный красный бархатистый цветок, поддерживаемый стеблями других растений, но не знал, что это он. На распаханных землях орех почти исчез. Он сладковатый, напоминает вкус мороженого картофеля, и вкуснее вареный, а не жареный. Этот клубень казался неясным обещанием Природы вырастить когда-нибудь детей и выкормить их простой пищей. В нынешние времена откормленного скота и обширных нив этот скромный корнеплод, бывший тотем индейского племени, совсем забыт или известен исключительно цветком.

Но как только Природа вновь воцарится, прихотливые и роскошные английские злаки исчезнут под натиском многочисленных врагов, без человеческой заботы. Дикий ворон вернет последнее кукурузное зерно на великое поле индейского бога с юго-запада, откуда его и принесли. И тогда почти исчезнувший земляной орех возродится и разрастется, несмотря на заморозки и глушь, докажет, что он местный, и вернет свою древнюю гордость как пища охотничьего племени. Должно быть, его создатели и меценаты – индейские аналоги богов Цереры или Минервы, а когда наступит господство поэзии, листья и корешки с клубнями изобразят в произведениях искусства.

Уже к первому сентября я увидел несколько маленьких кленов с покрасневшими листьями на другом берегу пруда. Они окружали белые стволы трех осин, росших из одного корня, у кромки воды. О, как много дум наводит этот цвет! И постепенно, с течением времени каждое дерево проявляло свою натуру и любовалось отражением в гладком зеркале озера. Каждое утро управляющий этой галереи заменял одну из старых картин новой, более яркой и гармонично раскрашенной.

В октябре к моему обиталищу, как на зимние квартиры, тысячами слетелись осы. Они облепили внутреннюю сторону окон и верхушки стен, иногда отпугивая гостей от визита. Каждое утро я выметал порцию впавших в спячку от холода, не особо беспокоясь о том, чтобы избавиться от остальных, – было даже лестно, что они считали мой домик желанным приютом. Осы никогда не докучали всерьез, хотя даже спали со мной, а после постепенно исчезали, прячась в скрытные щели от зимы и невероятных холодов.

Как и насекомые, я, перед уходом на зимовку в ноябре часто появлялся на северо-восточном берегу Уолдена. Солнце, отражаясь от соснового леса и каменистого берега, делало его самой теплой стороной пруда. Согласитесь, намного приятнее и полезнее согреваться под солнцем, пока это возможно, чем у искусственного огня. Так что я грелся у тлеющих углей, оставленных летом, как ушедшим охотником.

Когда дело дошло до строительства камина, пришлось изучить искусство каменной кладки. В ход пошли старые кирпичи, их приходилось очищать мастерком. Так я много чего узнал о качестве и кирпичей, и мастерков. Раствору на них было лет пятьдесят, и говорят, что он продолжал твердеть, но это одно из тех мнений, которые люди любят долдонить, будь они верными или нет. Сами мнения со временем твердеют и пристают все крепче, и потребуется множество ударов мастерком, чтобы очистить от них старого умника. Многие месопотамские деревни построены из старых кирпичей очень хорошего качества, добытых на развалинах Вавилона, а раствор на них еще старше и, возможно, крепче.

А вот меня потрясла необычайная прочность стали, перенесшей так много сильных ударов, но так и не износившейся. Из моих кирпичей и прежде клали камин, и хотя на них не было клейма Навуходоносора, я постарался выбрать как можно больше каминных кирпичей – так меньше труда и отходов. Швы между ними закладывались камнями, набранными на берегу пруда, а раствор смешивался с белым песком, оттуда же.

Больше всего времени отнял камин как жизненно важная часть дома. Я работал очень неторопливо, и, хотя принялся за дело с утра, к ночи кирпичная кладка выросла всего на несколько дюймов. Она и послужила мне подушкой, хотя не припомню, чтобы из-за этого затекла шея, плохо гнущаяся с более давних времен.

Примерно в то же время ко мне на две недели прибился поэт, что вынудило найти для него место. Он принес собственный нож, а у меня было два, и мы чистили их, втыкая в землю. Гость разделял со мной тяготы готовки. Приятно было наблюдать, как сооружение постепенно растет, становясь все более ровным и прочным. Я полагал, что хоть дело и продвигается медленно, зато кладка прослужит долго. Камин – практически независимое сооружение, покоящееся на земле и подымающееся через дом к небесам, и даже если все сгорело, он иногда продолжает стоять, проявляя свою важность.

За дело я взялся ближе к концу лета и провозился до ноября. Северный ветер уже остужал пруд, хотя для достижения успеха ему пришлось беспрерывно дуть несколько недель – настолько тот глубок. Когда я стал по вечерам разжигать камин, еще до того, как оштукатурил дом, тяга была особенно хороша из-за многочисленных щелей между досками. Однако вечера ощущались приятными в этом прохладном и полном воздуха помещении, со стенами из грубых коричневых досок и потолком из неочищенных балок. Дом стал нравится мне намного меньше после штукатурки, хотя, по правде, приобрел уют.

Разве не должны все помещения, в которых обитают люди, быть достаточно высокими, чтобы под потолком стояла темень, а на балках по вечерам играли дрожащие тени? Такие формы более приятны воображению, чем фрески или фешенебельная обстановка. Можно сказать, что я начал обживаться только сейчас, когда использовал хижину для обогрева, а не только как кров. У меня имелась пара старых подставок, чтобы держать дрова рядом с очагом. Приятно было смотреть, как на задней стенке сложенного собственноручно камина собиралась сажа, и угли ворошились с большим удовольствием, чем обычно. Мое жилище было тесноватым, и вряд ли бы там разгулялось эхо, но оно казалось просторным из-за отсутствия соседей поблизости.

Все нужное в доме собралось в одной комнате: она была кухней, спальней, гостиной и столовой, и я наслаждался всеми удовольствиями, которые получают от проживания в доме родители и дети, хозяева и слуги. Катон говорит, что глава семьи (patremfamilias) должен иметь в своей загородной вилле «cellam oleariam, vinariam, dolia multa, uti lubeat caritatem expectare, et rei, et virtuti, et glorias erit», то есть «погреб для масла и вина, много бочек, ибо это пригодится в ожидании трудных времен, будет для него преимуществом, добродетелью и славой». В моем погребе хранились небольшой бочонок картофеля и около двух кварт гороха, в котором завелся долгоносик, а на полках – немного риса, кувшин патоки и по пеку ржаной и кукурузной муки.

Я иногда мечтаю о большем и многолюдном доме Золотого века, построенном из прочных материалов без пряничных украшений. И тоже с одной комнатой в виде просторного, простого, основательного зала без потолка или штукатурки. С голыми балками и обрешеткой, поддерживающими своего рода нижнее небо над головой, не пропускающее дождь и снег. Где выделяются парные стропила, ждущие от вас почтения, где вам придется выразить глубокое уважение поверженному Сатурну прежней династии, переступая через порог. Похожий на пещеру дом, где поднимаешь факел на шесте, чтобы увидеть крышу; где можно найти пристанище в камине, в углублении окна или на деревянных скамьях. Кто-то бы поселился в одном конце зала, а иные – в другом, или обосновался наверху, на балках, вместе с пауками, по желанию. Дом, в который попадаешь сразу, открыв наружную дверь без лишних церемоний. Где уставший путник может помыться, поесть, побеседовать и поспать, не ища другого места. Тот приют, до которого с радостью добираешься в ненастную ночь, потому что там есть все необходимое для дома и ничего для домашнего хозяйства. Где вы сможете сразу увидеть все сокровища дома, и где каждая вещь, необходимая человеку, висит на своем крючке. Одновременно и кухня, и буфетная, и гостиная, и спальня, и кладовая, и чердак, где найдется такая нужная вещь, как бочонок или лестница, такая удобная мебель, как буфет, и услышится как кипит горшок, и засвидетельствуется почтение огню, готовящему обед, и печке, выпекающей хлеб. Где главным украшением служат необходимые мебель и утварь, где стирка не откладывается, огонь не угасает, а хозяйка всегда в добром расположении духа.

Где вас иногда попросят сойти с крышки, когда кухарке нужно спуститься в погреб, так что вам не придется топать ногой, узнавая, что под ногами – прочная почва или пустота. Дом, открытый изнутри и заметный, как птичье гнездо, где нельзя войти через переднюю дверь и выйти через заднюю, не увидев кого-нибудь из жильцов. Где гостю предоставляется возможность пользоваться чем угодно, где от него не закрывают аккуратно семь восьмых площади, запирая в комнате и говоря при этом «чувствуйте себя как дома» – в одиночной камере.

В наше время хозяин не допускает вас к своему камину, он нанимает каменщика, чтобы тот построил гостевой очаг в коридоре, а гостеприимство выродилось в искусство держать вас на расстоянии. Стряпня окружена такой тайной, словно задумано вас отравить. Я осознаю, что побывал во многих владениях, откуда меня могли бы законно попросить на выход, но не припоминаю, чтобы посетил множество домов. Я мог бы по пути в своих обносках навестить короля и королеву, живущих простой жизнью в подобном доме, но, если когда и попаду в современный дворец, единственное, что хотелось бы узнать, – как поскорее из него выбраться.

Сам язык наших гостиных теряет силу и вырождается в болтовню, наши жизни выражаются иными символами, а его метафоры и тропы скрылись из виду. К ним приходится продираться сквозь подносы и столики с закусками. Словом, гостиная чрезвычайно далека от кухни и мастерской. Даже обед обычно – лишь притча об обеде. Только дикарь достаточно близок к Природе и Истине, чтобы ходить их тропами. Как может ученый, живущий на Северо-Западных территориях или на острове Мэн, сказать, что принято на кухне?

Однако лишь парочка моих гостей была достаточно смелой, чтобы остаться и разделить мучной заварной пудинг. Но стоило ему лишь приблизиться к столу, они предпочитали удрать, словно от землетрясения. Так мой дом выдержал огромное количество пудингов.

Я не штукатурил его до начала заморозков. Привез на лодке песок побелей и почище с противоположного берега пруда – а в ней я могу возить нужное с расстояний куда более дальних. К тому времени дом уже был со всех сторон обшит дранкой. В процессе я радовался, что всаживал каждый гвоздь одним ударом молотка, и мне хотелось переносить штукатурку с мастерка на стену аккуратно и быстро.

Вспоминался один тщеславный парень, прогуливавшийся по городку в праздничной одежде и раздававший советы рабочим. Однажды он отважился перейти от слов к делу. Засучил рукава, схватил мастерок, уверенно набрал полную лопатку раствора, самодовольно посмотрел на обшивку и замахнулся на стену. К его полному конфузу, все содержимое мастерка тут же полетело на парадный пиджак. Я снова восхитился экономичностью и удобством штукатурки, придающей красоту и не пропускающей холод, и вместе с тем ощутил все трудности работы штукатура. Какую жажду испытывают кирпичи, поглощающие влагу из раствора еще до того, как успеваешь его разровнять, и как много ведер воды расходуется на крещение нового жилища. Предыдущей зимой я изготовил немного извести, сжигая раковины Unio fluviatilis из нашей реки, просто ради эксперимента. Так что было понятным, откуда взять строительные материалы. При нужде можно раздобыть хороший известняк в миле-другой от дома и самому его обжечь.

Самые затененные и мелкие бухточки пруда заледенели задолго до сильных морозов. Первый лед особенно интересен и безупречен: твердый, темный и прозрачный, он дает наилучшую возможность изучить дно на отмелях. Можно лечь во весь рост на дюймовый лед, как водомерка на поверхность спокойной воды, и вволю рассматривать дно, находящееся всего в двух или трех дюймах от вас, словно картину под стеклом. Там, где какое-то создание ползало и поворачивало обратно, в песке прочертились бороздки. Дно усеяно коконами личинок ручейника, состоящими из мелких зерен белого кварца и похожими на останки затонувших судов. Возможно, это они избороздили песок, ведь некоторые лежат прямо в бороздках, но это маловероятно – слишком уж они глубоки и широки.

Но интереснее всего структура льда, и надо воспользоваться самой ранней возможностью изучить ее. Если присмотреться ко льду наутро, как он образовался, обнаружится, что большая часть вроде бы вмерзших пузырьков на самом деле расположена под ним, и еще больше поднимается со дна. В это время лед еще сравнительно прочный и темный, сквозь него видна вода. Чистые и красивые пузырьки диаметром от одной восьмидесятой до одной восьмой дюйма, и сквозь лед в них отражается ваше лицо. На квадратном дюйме их может поместиться тридцать – сорок штук. Присутствуют пузырьки и внутри льда – узкие, продолговатые, перпендикулярные поверхности конусы, около полудюйма в длину, остриями вверх. Но если лед совсем свежий, в нем чаще встречаются сферические пузырьки, прямо один над другим, как нитка бус. Те, что внутри, не так многочисленны и заметны тех, что снаружи.

Иногда я бросал камни, проверяя прочность льда, и те, что пробивали, заносили с собой воздух большими белыми пузырями. Однажды спустя двое суток эти заметные пузыри все еще застыли на месте, хотя сверху нарос дюйм наледи, четко видный по стыку между слоями. Но из-за парочки последних теплых дней, словно бабьим летом, лед потерял прозрачность. Исчезли под ним темно-зеленая вода и дно, он стал беловато-матовым или серым, и, хотя вдвое толще, вряд ли прочнее прежнего, ведь воздушные пузырьки сильно увеличились из-за тепла, слились и потеряли правильные очертания. Они уже не стояли друг на друге, но лежали слоями, как серебряные монеты, высыпанные из мешка, или забивали тонкими хлопьями небольшие трещинки. Красота льда исчезла, и рассматривать дно было уже невозможно.

Терзало любопытство, как расположились большие пузыри в наросшем льду. Я выломал кусок с пузырем среднего размера и перевернул его нижней стороной. Новый лед нарос вокруг пузыря и под ним, так что воздушную капсулу зажало двумя слоями. Она поместилась в нижнем, но прижималась к верхнему и напоминала линзу, с округлыми краями, толщиной в четверть дюйма и четырех дюймов в диаметре. Удивительным образом лед подтаял прямо под пузырем с необычайной правильностью, в форме перевернутого блюдца высотой в пять восьмых дюйма в середине, оставив там тонкую перегородку, толщиной не более одной восьмой дюйма. Ее изрешетили мелкие воздушные капельки, прорвавшиеся вниз, а самые крупные из них и вовсе прорвали лед. Предположительно, бесчисленные крошечные пузырьки, изначально находившиеся под поверхностью льда, теперь в него вмерзли, и каждый топил лед как зажигательная линза. Они – словно маленькие духовые ружья, стреляющие в лед, чтобы он трескался и ухал.

Наконец зима вступила в права. Я как раз закончил штукатурить. Ветер стал завывать вокруг дома, словно наконец-то получил разрешение. Ночь за ночью в темноте с криками пролетали гуси, громко хлопая крыльями. Некоторые садились на Уолден даже после того, как землю замело, другие же низко пролетали в сторону Фейр-Хэвена, направляясь в Мексику. Несколько раз, возвращаясь из городка поздно вечером, я слышал, как стая гусей или уток семенит по сухим листьям у глубокой лужи за домом, разыскивая еду, а затем тихий гогот или кряканье вожака на отходе.

В 1845 году Уолден впервые целиком замерз в ночь на 22 декабря, а пруд Флинта с прочими мелкими прудами и рекой – на десять дней раньше, в 1846 году он замерз 16-го числа, в 1849-м – примерно 31, а в 1850-м – около 27, в 1852 году – 5 января, в 1853-м – 31 декабря. Снег укрыл землю уже с 25 ноября, сразу же нарисовав зимний пейзаж вокруг. Я еще глубже скрылся в своей раковине, стараясь поддерживать жаркий огонь и в доме, и в сердце.

Теперь на свежем воздухе появилась новая работенка: собирать в лесу валежник, принося его в руках или на спине, а иногда тащить волоком сухие сосны подмышками под навес. Отличной добычей стала старая лесная изгородь, знававшая лучшие времена. Я принес ее в жертву Вулкану, потому что бог Термин уже отвернулся. Насколько интереснее становится событие, называемое человеческим ужином, когда ты рыскаешь в снегу, чтобы раздобыть, а вернее, украсть топливо для его готовки! Хлеб и мясо сразу становятся вкуснее. В пригородных лесах обычно хватает сухостоя и всяческих древесных отходов для множества очагов, но сейчас они не пользуются спросом, и, по мнению многих, мешают расти молодняку.

На пруду также встречался сплавной лес. Летом нашелся плот из неошкуренных сосновых бревен, сбитый ирландцами при строительстве железной дороги. Его я частично вытащил на берег. Проведя два года в воде, а затем полгода на суше, он был совершенно невредим, хотя и влажен даже после просушки. Как-то зимним днем я забавлялся, отправляя его бревна скользить через пруд почти на полмили, и либо скользил по льду за пятнадцатифутовым бревном, положив один его конец себе на плечо, либо связывал несколько бревен вместе березовым прутом и тащил их длинной ольховой веткой с крюком на конце. Хотя они полностью пропитались водой и словно налились свинцом, но все же не просто горели, но и давали сильный продолжительный жар. Возможно, это объясняется тем, что смола, ограниченная водой, коптит дольше, как в лампе.

Гилпин, рассказывая о жителях английского приграничного района, говорит, что «захват территории нарушителями и построенные вследствие этого дома и изгороди на границах леса по старому кодексу считались серьезными нарушениями и строго наказывались как purprestures, приводящие к ad terrorem ferarum-ad nocumentum forestse и подобному», то есть к распугиванию дичи и ущербу для леса. Но я желал сохранить дичь и лес сильнее охотников и лесорубов, словно сам был лордом Уолдена. Сгори любой участок леса, даже от моей неосторожной руки, я горевал бы намного дольше и безутешнее иных владельцев. Тем более они зачастую сами в этом замешаны. Вот бы нашим фермерам, вырубающим лес, хотя бы отчасти почувствовать благоговейный страх, ощущаемый древними римлянами, когда те прореживали священную рощу, посвященную одному из богов. Они прорубали поляны для лучшего освещения (lucum conlucare), а после приносили искупительную жертву и молились: «Кто бы ты ни был, бог или богиня, кому посвящена эта роща, будь милостив ко мне, моей семье, моим детям» и так далее.

Примечательно, как высоко ценится лес даже в наше время и в новой стране – повыше золота. Ведь несмотря на все открытия и изобретения, ни один человек не пройдет мимо кучи дров. Она так же ценна для нас, как и для наших саксонско-нормандских предков. Те мастерили из дерева луки, а мы производим ружейные приклады. Более тридцати лет назад Мишо сказал, что цена на дрова в Нью-Йорке и Филадельфии «почти такая же, а иногда и выше, чем на лучшие дрова в Париже, хотя этой огромной столице ежегодно требуется более трехсот тысяч кордов, и на расстоянии в три сотни миль она окружена возделанными равнинами». В нашем городке цена на дрова ежегодно растет, и вопрос лишь в размере нынешнего удорожания. Ремесленники и лавочники, рыскающие в лесу только за этим, обязательно посещают дровяные базары и даже щедро оплачивают привилегию подбирать щепки за лесорубами. Вот уже много лет люди идут в лес за топливом и материалом для поделок – житель Новой Англии и Новой Голландии, парижанин и кельт, фермер и Робин Гуд, Гуди Блейк и Гарри Джилл. По всему миру принц и крестьянин, ученый и дикарь одинаково нуждаются в лесных сучьях, чтобы согреться и приготовить еду.

Не мог обойтись без них и я. Каждый человек смотрит на свою поленницу с некоторым вожделением. Мне нравилось, что она была сложена прямо перед окном, а чем больше хранилось щепок, тем лучше они напоминали о приятной работе. У меня имелся старый ничейный топор, им зимой у солнечной стены дома кололись пни, выкорчеванные на бобовом поле. Как предсказал мой помощник во время вспашки, они согреют меня дважды: во время рубки и растопки. Так что ни одно другое топливо не могло дать больше тепла.

Тот топор мне посоветовали отдать деревенскому кузнецу, на осадку. Но я поправил его саморучно, приладив добытую в лесу рукоятку из орешника и заставив работать. Пусть и тупым, но хотя бы хорошо насаженным.

Несколько корневищ смолистой сосны оказались настоящим сокровищем. Интересно узнать, сколько этой пищи для огня до сих пор скрыто в земных недрах. В прежние годы я часто проводил «разведочные работы» на голом склоне холма, где когда-то стоял сосновый лес, и выкорчевывал смолистые сосновые корни. Они почти не поддаются рубке. Сердцевина пней возрастом не менее тридцати лет будет крепка, хотя подкорье полностью сгнивает, что видно по толщине коры, образующей кольцо на уровне земли в четырех или пяти дюймах от центра ствола. Вы изучаете эти пласты топором и лопатой и добираетесь до хранилища костного мозга, желтого, как говяжий жир. Можно представить, что это глубоко спрятанная в земле золотоносная жила. Но обычно я разжигал огонь сухими листьями, принесенными из леса и запасенными в дровнике еще до снега. Тонкие щепочки свежего орешника идут в растопку лесорубам, ночующим в лесу. Изредка и мне удавалось раздобыть немного. Когда на горизонте дымили печные трубы поселка, я тоже уведомлял диких обитателей долины Уолдена, что проснулся, столбом дыма:

Легкокрылый дым, икарийская птица,

Твои перья плавятся в полете наверх,

Жаворонок без песни, вестник зари

Кружишься над домами, как над гнездом;

Или ты ускользающие сон и тень

Полуночного видения, собирающие одежды;

Ночью прячешь звезды, а днем

Затемняешь свет и пятнаешь солнце;

Лети, фимиам, вверх от моего очага,

И попроси бога простить это чистое пламя.

Дрова от свежего, только что срубленного дерева подходили лучше всего, хотя и редко использовались. Иногда, во время зимних прогулок, я оставлял огонь в камине, а когда возвращался спустя три-четыре часа, заставал его живым. Получается, что дом не пустовал в мое отсутствие, словно в нем оставалась веселая домохозяйка. Там жили я и Огонь, и обычно этой домохозяйке можно было доверять.

Хотя однажды при колке дров вдруг подумалось, что надо бы заглянуть в окно и проверить, не загорелся ли дом. Насколько помнится, это случилось лишь однажды. Я заглянул и увидел, что искра попала на кровать. Ворвался в дом и затушил ее, когда уже прожглась дыра размером с ладонь. Но домик стоял в таком солнечном и укрытом от ветра месте, а его крыша была столь низкой, что огонь легко гасился в любой зимний день.

В моем погребе завелись кроты. Они обгрызли треть картофеля и свили себе уютное гнездо из оберточной бумаги и волоса, оставшегося после отделки. Даже самые дикие животные любят уют и тепло, подобно человеку, и могут пережить зиму только потому, что столь заботливо защищают себя от морозов. По мнению некоторых друзей, я поселился в лесу исключительно с целью замерзнуть.

Животное просто устраивает гнездо в укромном месте и согревает его теплом своего тела. Человек же, открыв огонь, научился обшивать досками просторное жилище и согревать его, вместо того чтобы прятаться. Жилье оснащается постелью, в которой можно снять с себя тяжелую одежду и сохранить кусочек лета посреди зимы. Окна впускают свет, а лампы удлиняют его день. Таким образом, он поднялся на пару ступеней над инстинктом и сберег время для занятий искусством. Даже когда я долго мерз под порывами ветра и тело начинало коченеть, силы быстро восстанавливались, а жизнь возрождалась, стоило лишь добраться до теплого очага. Но даже самые роскошные дома не могут дать нам большего, и совершенно понятно, от чего в итоге погибнет человечество. Нити его жизни в любой момент может легко оборвать сильный порыв северного ветра. Мы продолжаем вести летосчисление с Холодных пятниц или Великих снегопадов, но чуть более холодная пятница или более сильный снегопад легко положат конец существованию человека на земном шаре.

Следующей зимой я для экономии пользовался маленькой кухонной плитой, ведь лес не принадлежал мне. Но она держала тепло хуже открытого камина. С тех пор стряпня стала, по большей части, не поэтическим, а просто химическим процессом. В наше время плит скоро забудется, как мы запекали картофель в золе, по-индейски. Плита не только занимала место и наполняла дом запахами, она скрывала огонь, и я словно потерял товарища. Ведь вы всегда способны разглядеть в огне душу. Рабочий, всматриваясь в него вечером, очищает мысли от шлака и озабоченности житейскими делами, накопившимися за день. Но я уже больше не мог сидеть, уткнувшись в пламя, и на ум снова и снова приходили подходящие слова поэта:

Никогда, яркий огонь, не отказывай мне

В твоем тепле, отражении жизни, симпатии.

Что, если мои надежды столь же ярко взметнутся ввысь?

Что, если моя удача угаснет к ночи?

Почему же ты изгнан из нашего очага и зала,

Ты, которого все так приветствовали и любили?

Или твое существование было слишком причудливым,

Чтобы освещать обычную жизнь, такую тусклую?

Или твое яркое пламя таинственно общалось

С нашими близкими душами? Слишком дерзкие тайны?

Мы в безопасности и сильны, но теперь сидим

У очага, где не пляшут тени,

Где нет ничего веселого или грустного, только огонь,

Согревающий нам ноги и руки, но не возвышающий нас;

У этого маленького практичного костра

Настоящее может сидеть и дремать,

Не боясь, что придут призраки из темного прошлого

И будут говорить с нами у несравненного огня из старых дров.

Миссис Хупер

Бывшие обитатели и зимние гости

Я выдержал несколько веселых вьюг и провел несколько радостных зимних вечеров у камина, когда снаружи яростно кружился снег, и даже уханье совы стихало. Во время прогулок по многу недель не встречалось никого, кроме тех, кто изредка приходил нарубить дров и отвезти их на санях в поселок.

Но стихия помогала мне протоптать тропу в лесу через самый глубокий снег, ибо когда я однажды прошел, ветер сдул дубовые листья на следы. Они улеглись там и, поглощая солнечные лучи, растопили снег, чем не только осушили тропу, но и указывали путь по вечерам своей темной полоской.

Для общения мне приходилось вызывать в воображении бывших обитателей этих лесов. Многие горожане помнят, как дорога у моего дома оглашалась смехом и разговорами, а обрамлявший ее лес усеяли садики и хибары, хотя в те времена он был гораздо гуще. Я помню, что в некоторых местах сосны с двух сторон царапали дилижанс своими ветками, а женщины и дети, которым в одиночку приходилось идти пешком в Линкольн, боялись и зачастую бежали большую часть пути. Хотя это была обычная скромная дорога, ведущая в соседние поселки. Она когда-то приятно удивляла путника большим, чем теперь, разнообразием и дольше оставалась в памяти. Также ею пользовались группы лесорубов. Там, где теперь открытые поля тянутся от поселка к лесам, она вела через поросшее кленами болото по бревнам, остатки которых до сих пор лежат под нынешней пыльной дорогой, идущей от бывшей фермы Стрэттона, где теперь богадельня, к холму Бристерс.

К востоку от моего бобового поля по другую сторону дороги жил Катон Инграм (не древнеримский Утический Катон, а современный, Конкордский), раб Дункана Инграма, эсквайра. Рабу построили хижину и разрешили жить в Уолденском лесу. Некоторые утверждали, что он был родом из Гвинеи. Кое-кто помнил его делянку в ореховых зарослях. Он дал деревьям расти, пока к старости они могли пригодиться, но в конце концов ее заполучил делец помоложе и побелее. Хотя и тот предпочел тесный домик. Еще сохранился полуразрушенный погреб Катона, но о нем знают немногие, поскольку от путника его закрывает сосновый перелесок. Теперь он зарос гладким сумахом (Rhus glabra) и пышными кустами раннего золотарника (Solidago stricta).

А у самого края моего поля, поближе к городку, стояла хибарка цветной женщины, прядшей лен для горожан, и по Уолденским лесам разносилось пронзительное пение ее громкого и сильного голоса. В войну 1812 года жилище подожгли досрочно освобожденные пленные английские солдаты, когда ее не было дома. Кошка, собака и куры сгорели. Жила она тяжело, почти невыносимо. Один старик, завсегдатай этого леса, помнит, что однажды проходил мимо ее дома и слышал бормотание над булькающим горшком: «Вы все кости, кости!» Там, в дубовых зарослях, попадаются кирпичи.

Вниз по дороге, с правой стороны, на холме Бристерс когда-то жил Бристер Фриман, «рукастый негр», раб сквайра Каммингса. Там до сих пор растут яблони, которые он посадил, а потом ухаживал. Сейчас они стали большими и старыми, но на мой вкус их плоды остались кисловатыми дичками. Не так давно я прочел его эпитафию на старом кладбище Линкольна. Могила находится немного в стороне, рядом с безымянным погребением британских гренадеров, павших во время отступления от Конкорда. Там он назван Сиппио Бристером, хотя правильнее Сципион Африканский, и «цветным мужчиной», словно потерявшим цвет. Надпись также жирно подчеркнула дату смерти, чтобы сообщить миру факт его жизни.

С ним жила Фенда, его гостеприимная жена. Она умела гадать, но говорила только приятное. Крупная, круглая и черная, чернее, чем все дети ночи, – настоящее темное светило, какие никогда не восходили над Конкордом ни до, ни после.

Ниже по склону, слева, на старой дороге в лесу есть следы поместья семьи Стрэттон. Их фруктовый сад когда-то занимал весь склон холма Бристерс, но с тех пор его поглотили сосны, за исключением нескольких пней, чьи старые корни до сих пор дают отростки плодоносным деревьям поселка.

Еще ближе к городу, на другой стороне дороги, прямо на опушке леса виднелось обиталище Брида, широко известное проказами демона, не имевшего определенного названия в древней мифологии, но игравшего заметную и удивительную роль в жизни Новой Англии. Он заслуживает собственного жизнеописания, как и любой мифологический герой. Сначала является под личиной друга или батрака, а потом грабит и убивает всю семью, и имя его – Новоанглийский Ром. Но история пока не должна рассказывать о разыгравшихся здесь трагедиях, пусть время пройдет и немного смягчит их, затянув голубоватой дымкой. Согласно самому неясному и сомнительному преданию, здесь когда-то работала таверна; колодец – все тот же, из его воды готовили напитки для путников и ею же поили коней.

Люди встречались, слушали и рассказывали новости, и снова расходились кто куда.

Всего дюжину лет назад хижина Брида все еще оставалась целой, но давно опустела. Она была размером с мою. Если не ошибаюсь, домик сожгли проказливые мальчишки в одну из ночей перед выборами. Я тогда жил на окраине поселка и только-только погрузился в чтение «Гонтиберта» Давенанта.

В ту зиму мучила постоянная сонливость, непонятно откуда. Возможно, наследственность, ибо у меня имелся в родне дядя, засыпавший во время бритья и вынужденный по воскресеньям перебирать проросший картофель в погребе, чтобы не заснуть и соблюдать священный день отдохновения. А может, дело было в попытках прочесть от корки до корки антологию английской поэзии Чалмерса. Она на голову разбила мое племя нервиев. Но только я опрокинул голову на книгу, как заголосил пожарный колокол, и тотчас туда помчались пожарные машины, возглавляемые беспорядочной толпой мужчин и мальчишек. Я прибежал одним из первых, перепрыгнув через ручей. Мы – те, кому и раньше приходилось тушить пожары, – думали, что разгорелось далеко к югу, за лесом, может быть амбар, или лавка, или жилой дом, или все вместе. «Это амбар Бейкера!» – кричал один. «Это дом Кодмана!» – утверждал другой. А потом над лесом взлетели снопы искр, словно провалилась крыша, и мы все заорали: «Конкорд, на помощь!» Тяжело груженые фургоны промчались мимо с бешеной скоростью, везя, в числе остальных, обязательного агента страховой компании. А колокол пожарной машины, ехавшей более медленно и уверенно, поминутно звонил позади, и самыми последними, как потом поговаривали, шли поджигатели, поднявшие тревогу. Так мы продолжали бежать, как настоящие идеалисты, отвергая подсказки инстинктов, пока на повороте дороги не услышали треск и не почувствовали настоящий жар огня из-за стены, и не поняли, что прибыли на место.

Близость огня быстро охладила пыл. Поначалу мы думали вылить на дом маленький прудик, но потом решили дать догореть останкам, уже ни на что не годным. Осталось лишь сгрудиться вокруг пожарной машины и толкаться, громогласно выражая свои чувства или тихо вспоминая грандиозные пожары, пережитые ранее, как например, пожар в лавке Баскома. Между нами говоря, если бы мы вовремя прибыли сюда с нашей «бадьей», да и полный пруд был рядом, этот грозный вселенский пожар превратился бы в новый всемирный потоп. В конце концов все разошлись, не причинив никакого вреда, вернулись ко сну и к «Гондиберту». Из этого произведения я исключил бы кусочек предисловия, где говорится, что остроумие служит порохом души: «большинству людей остроумие неизвестно, как индейцам неизвестен порох».

Случилось так, что на следующий вечер, примерно в тот же час, я шел этим же путем через поля и услышал тихие причитания на месте пожара. Подошел в темноте поближе и обнаружил единственного уцелевшего члена семьи, знакомого мне, наследника ее добродетелей и пороков. Пожар был интересен только ему. Лежа на животе и глядя поверх стены погреба на все еще тлеющие внизу угли, он по своему обыкновению что-то бормотал. Он весь день работал далеко на заливных лугах и сразу же, как только выпала свободная минута, пришел к дому своего детства. Несчастный лежа заглядывал в погреб со всех сторон и под всеми углами, словно высматривая свое сокровище, спрятанное между камней, – там, где не было совершенно ничего, кроме кучи кирпичей и золы. Дом исчез, а он смотрел на останки. Его утешало сочувствие, выраженное самим моим присутствием, и он показал мне, насколько позволяла темнота, где находится крытый колодец, – уж тот-то точно цел. Потом на ощупь шел вдоль стены, разыскивая журавля, поставленного отцом, с железным крюком, которым ведро с водой крепилось к тяжелому концу, – все, за что теперь можно ухватиться. Ему хотелось убедить меня, что это был самый лучший и по уму сделанный колодец. Я понял это и до сих пор почти каждый день обращаю на него внимание во время прогулок, ибо там закреплена история семьи.

А еще левее, где видны колодец и кусты сирени у стены и где теперь открытое поле, жили Наттинг и Ле Гросс. Но обратимся в сторону Линкольна.

Еще дальше в лесу, у границы дороги с прудом, обитал горшочник Уаймен, снабжавший земляков глиняной посудой и оставивший продолжателей династии. Они не были богаты и владели участком из милости властей, а шериф часто наведывался туда, тщетно пытаясь собрать налоги и для порядка «прикрепляя бирку», как следовало из отчетов, ведь у них не имелось ничего, что можно было заграбастать.

Однажды в середине лета, когда я мотыжил, человек, везший гончарные изделия на рынок, остановил лошадь рядом с моим полем и спросил про младшего Уаймена. Давным-давно он купил у него гончарный круг и хотел знать, что с ним сталось. Я читал в Священном Писании о горшочной глине и гончарном ремесле, но никогда не приходило в голову, что наши горшки не сохранились с библейских времен и не выросли на деревьях, как горлянки, а кто-то изготовляет их рядом по соседству.

Последним обитателем этих лесов до меня был ирландец Хью Куойл (если я правильно написал его имя) по прозвищу Полковник Куойл, занявший дом Уаймена. Ходили слухи, что он участвовал в битве при Ватерлоо. Будь он жив, я бы заставил его вспомнить о сражениях. Здесь же бывший солдат работал землекопом. Наполеон отправился на остров Святой Елены, а Куойл – в Уолденские леса. Все, что я о нем знаю, трагично. Он был человеком с хорошими манерами, как тот, кто повидал свет, и говорил учтивее, чем это полагалось приличиями. Даже в разгар лета носил шинель, страдая от белой горячки, а лицо его наливалось пунцовым цветом. Он умер на дороге у подножия холма Бристерс с моим появлением в лесу, так что я не помню его как соседа.

Перед тем как его хижину, считавшуюся «злополучной», снесли, я в ней побывал. На высокой дощатой кровати лежали обноски, так что казалось, что это был он сам. У камина валялась разбитая трубка, как библейский «кувшин, разбитый у источника». Она не могла быть символом смерти, ведь он упоминал, что никогда не посещал родник Бристерс. На полу были разбросаны засаленные карты – короли бубен, пик и червей. Один цыпленок, черный и молчаливый, как ночь, не пойманный управляющим, сидел на насесте в соседней комнате и ждал Братца Лиса. За домом смутно угадывался сад, высаженный, но ни разу не прополотый из-за приступов лихорадки, хотя уже пришло время сбора. Он зарос чередой и репейником, и последний прицепился к моей одежде – вот и все плоды. В задней части дома недавно растянули шкуру сурка – трофей его последнего Ватерлоо, но ему уже больше не требовались ни теплая шапка, ни рукавицы.

Теперь только канавы в земле отмечают места, где стояли эти жилища. Каменные подвалы засыпаны землей, а на солнечных лужайках растут земляника, малина, орешник и сумах. Там, где торчала каминная труба, высится теперь болотная сосна или корявый дуб, а ароматная черная береза качается на месте порога. Иногда яма колодца заменяет бывший родник, или он надежно укрыт до черного дня плоским камнем и дерном последним из обитателей.

Какое это, должно быть, печальное дело – закрывать колодцы! Одновременно открываются колодцы слез. А эти погребные ямы, похожие на старые заброшенные лисьи норы, – все, что осталось на месте суматошной и шумной человеческой жизни, где когда-то поочередно говорили мильтоновское «о судьбе начертанной, свободной воле и о предвидении все ж безусловном» на разных языках. Но все, что я смог понять из многочисленных заключений, ограничивается тем, что «Катон и Бристер пускали пыль в глаза», что почти так же назидательно, как история более известных философских школ.

Сирень буйно растет еще целое поколение после исчезновения и двери, и притолока, и порога, каждую весну раскрывая свои ароматные цветы, срываемые задумчивым путником. Когда-то ее посадили в палисаднике детские руки, ухаживали за ней, а теперь она стоит у бывших стен, на заброшенном пастбище, вытесняемая молодым лесом. Последняя из могикан, единственная выжившая из семьи. Темнокожие дети вряд ли думали, что крохотный отросток всего с двумя почками, воткнутый в тени дома и каждый день поливаемый, так хорошо укоренится, что переживет и их, и сам дом, затенявший его, и даже огород и фруктовый сад взрослых, и робко расскажет свою историю одинокому путнику полвека спустя после их жизни и смерти, расцветая так же пышно и благоухая так же сладко, как в первую весну. Я до сих пор замечаю ее нежные, сдержанные, приятно сиреневые оттенки.

Но почему этот маленький поселок, этот зачаток чего-то большего вымер, тогда как Конкорд только расцвел? Здесь не было природных благ, например, хороших источников? Но из глубокого Уолденского пруда и прохладного родника Бристера можно долго пить полезную воду, а эти люди пользовались ею разве что для разбавки спиртного. Все они были племенем, страдающим от жажды. Почему не процветали изготовление корзин и щеток, плетение циновок, поджаривание кукурузы, льнопрядение и гончарное дело, которые заставили бы глушь цвести, как роза, а многочисленные потомки унаследовали бы землю своих отцов? Бесплодная земля по меньшей мере защитила бы от испорченности, свойственной жителям урожайных низин. Увы! Насколько мало следы этих обитателей украсили пейзаж! Быть может, Природа сделает новую попытку – со мной, как первым поселенцем, и мой дом, построенный прошлой весной, станет старейшим в деревушке.

На моем месте люди никогда не селились. Избави меня бог от города, построенного на месте развалин, чей материал – руины, чьи сады – кладбища. Почва там выбелена и проклята, и еще до того как придет срок, сама земля будет разрушена. Вот такими воспоминаниями я вновь заселил лес и убаюкивал себя.

В это время года у меня редко бывали гости. Когда снег набирал глубину, неделю и две подряд ни один путник не отваживался приблизиться к хижине, а мне жилось уютно, как полевке, домашнему скоту или птице, которые, как говорят, долгое время выживают под сугробами даже без пищи. Или как семье того первопоселенца в городке Саттон нашего штата, чей дом в его отсутствии полностью занесло Великим снегопадом 1717 года, и он обнаружился индейцами только по отверстию в сугробе, сделанному уходящим из дымовой трубы теплом. Так спасли семью. Но ни один дружественный индеец не озаботился моей судьбой, да и не должен был, раз хозяин сидит дома.

Великий снегопад! Как весело о нем слышать! Тогда фермеры со своими работниками не могли выбраться в леса и болота, и им приходилось валить тенистые деревья прямо перед домами. А когда снежный наст затвердел, они рубили стволы в болотах на высоте десяти футов от земли, как обнаружилось следующей весной.

Когда сугробы достигли максимума, тропа длиной примерно в полмили от дороги к дому превращалась в извилистый пунктир с широкими промежутками между точками. Всю неделю при спокойной погоде я делал одинаковое количество шагов равной длины, туда и обратно, умышленно и точно, как циркуль-измеритель, наступая в свои же глубокие следы, часто наполненные влагой с небес. Зима приучает нас к заученной точности движений. Но никакая погода не могла помешать прогулкам, или, скорее, выходам за границу дозволенного, ибо я частенько проделывал восемь-десять миль по самому глубокому снегу на свидание с буком, желтой березой или старой приятельницей-сосной. Когда подо льдом и снегом ветви сосен опускались, их верхушки заострялись, и они превращались в ели.

Еще я любил пробираться по глубокому снегу на вершины самых высоких холмов, где глубина снега почти два фута, стряхивая себе на голову новую метель на каждом шагу. Иногда полз и пробирался туда на четвереньках, когда даже охотники отсиживались на зимних квартирах.

Однажды я развлекался, наблюдая с небольшого расстояния за неясытью (Strix nebulosa), сидевшей средь бела дня на одной из нижних стволовых веток веймутовой сосны. Она, скорее всего, слышала мои движения и хруст снега под ногами, но не могла разглядеть. При сильном шуме птица вытягивала шею, топорщила перья и широко открывала глаза, но вскоре ее веки снова опускались, начиналась дрема. Я тоже почувствовал сонливость, понаблюдав с полчаса, как она, подобно крылатой кошачьей сестре, сидит с полузакрытыми глазами. Меж ее век виднелась лишь узкая щелочка, оставленная для связи. Так, с полузакрытыми глазами, подсматривая из страны снов, она пыталась опознать пятнышко, прервавшее ее сновидения. Наконец, при более громком звуке моего приближения неясыть беспокойно приподнялась и лениво повернулась на своем насесте, словно раздраженная тем, что ей мешают спать. А потом поднялась в воздух и полетела между соснами, неожиданно широко раскинув крылья, совершенно беззвучно. Там, находя путь между сосновых ветвей скорее тонким ощущением их близости, а не зрением, будто нащупывая сумеречную тропу чувствительными перьями, она выбрала новый насест, где спокойно ожидала новый день.

Когда я шел по длинной насыпи железной дороги, проложенной через луга, то не раз встретил порывистый колючий ветер, ибо там он максимально открыт. А когда мороз бил меня по одной щеке, я по-христиански подставлял и другую, хоть и язычник. На гужевой дороге, идущей с холма Бристерс, было не легче. Ведь я все еще ходил в город, словно мирный индеец, когда скопившийся на широких открытых полях снег сугробами заваливал уолденскую дорогу, и следы последнего путника заметались за полчаса. А по возвращению приходилось увязать там, где работящий северо-западный ветер наметал пушистые сугробы вокруг крутых поворотов дороги, и не было видно ни заячьих следов, ни даже мелких следов оленьей мыши. Хотя даже посреди зимы обычно удавалось найти теплое болото с бьющими ключами, где круглый год зеленеют трава и заячья капуста, а иногда и какая-нибудь выносливая птица дожидается возвращения весны.

Порой в снегопад, возвращаясь вечером с прогулки, я пересекал глубокие следы лесоруба, выходящие из дверей. Хижина пахла его трубкой, у очага валялись стружки. Или воскресным днем, если случалось быть дома, слышался скрип снега под ногами предусмотрительного фермера, пробиравшегося сюда ради «общения». Он считался одним из немногих «батраков на своей ферме», надевших рабочую блузу вместо профессорской мантии и способных как философствовать о государственных институтах, так и выносить навоз со скотного двора. Мы говорили о суровых и простых временах, когда люди в холодную погоду сидели у больших костров, с ясными головами. В отсутствие десертов проверяли крепость своих зубов на многочисленных орехах с толстой скорлупой, брошенных мудрыми белками, ибо они обычно пусты.

Тот, кто приходил в мой дом из самых дальних мест, по глубочайшим сугробам и в суровые вьюги, был поэтом. Фермер, охотник, солдат, репортер и даже философ боязливы, но ничто не может отпугнуть поэта, ибо он движим чистой любовью. Кто предскажет его приходы и уходы? Его дело может исполниться в любой час, даже когда спят врачи. Мы оглашали хибарку громогласным хохотом или наполняли звуками степенной беседы, заглаживая вину перед долиной Уолдена за долгое молчание. Бродвей показался бы тихим и пустынным по сравнению с этим представлением. Через приличествующие промежутки времени раздавались взрывы смеха, и неважно, к какой шутке они относились: сказанной или грядущей. Мы создали множество «совершенно новых» жизненных теорий за скудной тарелкой жидкой каши, сочетающей волшебство пиршества с ясностью мыслей, необходимой философу.

В последнюю зиму моей жизни у пруда гостил еще один незабываемый человек. Он добирался через поселок сквозь снег, дождь и темноту на огонек лампы в зарослях деревьев, чтобы разделить со мной длинные зимние вечера. Один из последних философов Коннектикута, он сначала торговал вразнос товарами родного штата, а потом, по его словам, «своим мозгом». Им он торгует и до сих пор, толкуя бога и срамя человека, принося вместо плодов земных лишь плоды мыслей, как орех дарит зрелое ядро. Я думаю, он верует сильнее любого другого, живущего на земле. Его слова и мировоззрение всегда говорят о чем-то гораздо лучшем, чем привыкли видеть другие, и если с течением времени он все же разочаруется, то самым последним из людей. Он не ставит на настоящее. Но хотя сейчас его сравнительно недооценивают, когда придет время и вступят в силу законы, о которых большинство не подозревает, главы семей и стран придут к нему за советом:

Как слеп тот, кто не видит покой!

Истинный друг человека, почти единственный друг человеческого прогресса. Старик Бессмертный с неистощимым терпением и верой разъясняет образ бога, запечатленный в телах людей, обезображенными и согбенными подобиями которого они являются. Своим радушием он охватывает детей, нищих, безумцев и ученых и думает обо всех, обычно не без широты и изящества. Думаю, ему надо бы содержать караван-сарай на всемирной дороге, где могли бы останавливаться философы всех народов, а на его вывеске должно быть начертано: «Отдых для человека, но не для его зверя. Входите те, у кого есть досуг и добрый нрав, кто искренне ищет истинный путь». Это, вероятно, самый здравомыслящий человек и с наименьшим количеством причуд из всех, с кем мне довелось встречаться, и вчера он был таким же, каким останется завтра.

С ним мы прогуливались и беседовали, совершенно забыв обо всем мире, ибо он не придерживался ни одной из традиций, а был свободнорожденным, ingenuus. На какую дорогу ни сверни, небеса словно встречались с землей – так он украшал собою пейзаж. Человек в синих одеждах, с подходящей крышей в виде небосвода, отражающего его спокойствие. Я не допускаю мысли, что он однажды умрет, ведь природа просто не сможет без него обойтись.

У каждого из нас имелись хорошо просушенные щепки мыслей, мы садились и остругивали их, пробуя свои ножи и любуясь чистым желтоватым волокном веймутовой сосны. Шли вброд так тихо и благоговейно или тянули сеть так ровно, что рыбы мыслей не пугались, не теряли течения и не боялись рыболова на берегу, но торжественно приплывали и уплывали, как облака, плывущие по небу на западе, и перламутровые стада, что иногда появляются и исчезают. Так мы трудились, пересматривая мифологию, дополняя то одну, то другую басню и строя воздушные замки для тех, кто не мог найти достойного фундамента на земле.

Великий Наблюдатель! Великий Ожидающий! Общение с ним было «Тысячью и одной ночью» Новой Англии. Ах, какие обсуждения мы вели, мы втроем – отшельник, философ и старый поселенец, о котором я рассказывал. Ими моя хибара расширялась и сотрясалась, и неизвестно, на сколько фунтов давление там поднималось выше атмосферного. От этого расходились швы, так что их следовало бы конопатить большим сгустком скуки, чтобы предотвратить течь, но такой пакли я собрал уже достаточно.

Был еще один, для «серьезных бесед» в его доме, о которых я буду помнить долго. Время от времени и он заглядывал ко мне. И больше никакого общества у меня не было.

И здесь, как везде, я иногда ожидал Гостя, который никогда не приходит. В «Вишну-пуране» говорится: «Хозяин дома должен вечером ожидать во дворе гостя так долго, сколько надо для дойки коровы, или дольше, если ему хочется». Я часто исполнял этот долг гостеприимства, ожидая достаточно долго для того, чтобы можно было подоить целое стадо коров, но человек из города так и не пришел.

Зимние животные

Когда пруды крепко замерзали, открывались не только новые и более короткие пути во многие места, но и новые виды с их поверхности на окружающие пейзажи. Когда я переходил через заснеженный пруд Флинта, он неожиданно показался безбрежным и пугающим, словно море Баффина, хотя мне часто доводилось кататься по нему на лодке или коньках. Холмы Линкольна окружали снежную равнину, и я не узнавал прежних окрестностей. Рыбаки с собаками, похожими на волков, медленно брели по льду и напоминали эскимосов или охотников на тюленей. В туманную погоду они маячили как сказочные существа, и не разберешь – гиганты или пигмеи.

Я шел напрямки, направляясь читать вечерние лекции в Линкольн, не проходя ни по одной дороге, без единого дома между моим собственным жилищем и лекционным залом. На попутном Гусином пруду обитала колония ондатр. Они строили хижины высоко надо льдом, но зверьков в них не замечалось. Уолден, как и прочие пруды, обычно был бесснежным, за исключением редких наносов. Он служил мне дворовой площадкой для прогулок, когда снег повсюду навалил почти на два фута, и жители поселка не могли выйти с улиц. Здесь, вдали от цивилизации, где покой нарушался только очень редким звоном колокольчиков на санях, я катался по льду на ногах и коньках, словно на обширном и хорошо утоптанном лосином выгоне, окруженном дубовыми лесами и величавыми соснами, чьи ветви согнулись под снегом или ощетинились сосульками.

Зимними ночами, а иногда и зимними днями издалека сиротливо, но мелодично ухала сова. Такой звук издала бы промерзшая земля, если ударить по ней подходящим плектром. То был настоящий lingua vernacula Уолденского леса, хорошо знакомый мне, хотя я ни разу не видел кричащую птицу. Зимними вечерами редко открывалась дверь без его звонкого «Ху-ху-ху, хуурер-ху» – и первые три слога чем-то походили на «Как дела?», а иногда это было только «ху-ху».

Как-то в девять вечера ранней зимою, когда пруд еще не замерз, я вздрогнул от громкого гусиного крика над домом, и у самой двери услышал трепетанье крыльев, похожее на лесную бурю. Они пролетели через пруд в сторону Фейр-Хэвен, и свет в моей хижине, видимо, отпугнул их. Стая продолжила полет, а ее вожак постоянно кричал через равные промежутки времени. Вдруг где-то совсем близко от меня филин, которого не спутаешь ни с кем, начал ритмично отвечать гусю самым резким и страшным голосом, какой может издать лесная птица. Словно решил разоблачить и опозорить этого незваного гостя с Гудзонова залива, продемонстрировав большие диапазон и силу крика местного уроженца, и прогнав его уханьем с горизонта Конкорда. Что ты хотел, потревожив нашу крепость ночью, принадлежащей мне? Или ты думал, что я в этот час дремлю, и мои легкие не так хороши, как твои? Бу-ху, бу-ху, бу-ху! Это был один из самых потрясающих диссонансов, когда-либо слышанных мною. И все же, тонкий слух мог разобрать элементы гармонии, не звучавшие на наших равнинах.

Я также слышал стоны льда на пруду, моего гигантского приятеля в этой части Конкорда, словно его беспокоили вздутие и плохие сны, ему не спалось, и он хотел повернуться. Или в мороз меня будило потрескивание земли, словно кто-то подъехал в экипаже к двери, а утром обнаруживалась трещина в земле длиной в четверть мили и шириной в треть дюйма.

Иногда я слышал лисиц, пробегавших по снежному насту в лунные ночи в поисках куропатки или другой дичи. Они тявкали отрывисто и зло, как лесные псы, словно мучимые тревогой или желавшие что-то выразить, вырваться на свет, чтобы стать обычными собаками и свободно бегать по улицам. Ибо если человечество насчитывает столетия, разве не может у диких животных идти процесс цивилизации, как он идет среди людей? Мне они казались недоразвитыми, роющими норы людьми, все еще требующими защиты, ждущими преображения. Иногда одна из них приходила под окно, привлеченная светом, тявкала свое лисье ругательство и исчезала.

На рассвете меня обычно будила красная белка (Sciurus Hudsonius), снующая по крыше и стенам дома так, словно ее именно для этого прислали из леса. За зиму я выбросил полбушеля незрелых кукурузных початков на наст у двери и развлекался, наблюдая за повадками разных животных, завлеченных приманкой. Кролики обычно приходили в сумерках и наедались до отвала. Днем прибегали и убегали красные белки, еще сильнее радуя своими маневрами. Сначала белка настороженно приближается из дубравы, коротко прыгая по снежному насту, как лист, гонимый ветром. Вот она делает несколько прыжков в одну сторону с необычайной скоростью и затратой энергии, невероятно быстро передвигаясь «рысью», словно на нее сделали ставку, – а вот уже бежит в другую, но никогда более пяти футов.

А потом она вдруг останавливается с пресмешным выражением мордочки, неожиданно кувыркнувшись, словно все взоры Вселенной устремлены на нее. Ведь все движения белки, даже в самой малообитаемой лесной глуши, предполагают зрителей, как движения танцовщицы, и она тратит больше времени, выжидая и осматриваясь, чем требуется просто пройти все расстояние напрямую – хотя я и не видел, чтобы белка шла. А потом, не успеешь и глазом моргнуть, как она уже на вершине молодой сосны, цокает и попрекает воображаемых зрителей, одновременно говоря сама с собой и со всем миром, а по какой причине – непонятно, даже ей самой. Наконец, она добирается до кукурузы, выбирает подходящий початок и скачет все теми же замысловатыми траекториями на верхушку поленницы, перед окном, где сидит часами, поглядывая прямо на меня и время от времени добывая себе новый початок. Поначалу жадно обгрызает их, бросая наполовину объеденные, пока, наконец, не начинает привередничать и играться с едой, поедая только содержимое зерна. А когда початок, лежащий на дровах, выскальзывает из неаккуратной хватки и падает на землю, она смотрит на него забавно и неуверенно, как на живого, и размышляет: подобрать, взять новый или убежать. Сейчас она думает о кукурузе, а в следующую минуту прислушивается к ветру. Так маленькая нахалка успевала до полудня испортить много початков, пока, наконец, не хватала какой-нибудь подлиннее и потолще, куда поболее себя, и убегала с ним в лес, как тигр уносит буйволенка, с зигзагами и частыми остановками, царапая им наст, словно он был слишком тяжелым для нее, и постоянно падая по диагонали, но полная решимости обязательно довести дело до конца. Необычайно легкомысленное и привередливое существо! И так она удалялась с ним домой, на вершину сосны в четырехстах или пятистах родах от меня, а потом в лесу тут и там находились разбросанные початки.

Наконец, прилетают сойки, чьи неблагозвучные крики слышны задолго до их настороженного приближения, с расстояния в одну восьмую мили. Они опасливо и скрытно перелетают с дерева на дерево, все ближе и ближе, подбирая зерна, оброненные белками. Затем, усевшись на ветку болотной сосны, пытаются как можно быстрее проглотить зерна, слишком большие для их глоток. Давятся, а потом с большим трудом отрыгивают их и тратят час на попытки расколоть ударами клюва. Они были откровенными воровками, и я не особенно их уважал. А вот белки, хотя и пугливые поначалу, действовали уверенно, беря то, что принадлежит им по праву.

Тем временем слетались и стайки синиц-гаичек. Подбирали крошки, оставленные белками, летели к ближайшей ветке, зажимали зерна коготками и молотили по ним маленькими клювиками, как по насекомым в коре дерева, пока не затолкают в узенькую глотку. Маленькая стайка этих синичек ежедневно прилетала, чтобы пообедать на моей поленнице или собрать крошки у двери. Они перепархивали с тихим попискиванием, похожим на звяканье льдинок в траве, или с более бодрым «дай, дай, дай». А иногда в весенний день со стороны леса раздавалось их неутомимое летнее «фе-бе». Они настолько освоились, что одна уселась на охапку дров, уносимую в дом, и бесстрашно принялась клевать сучки.

Однажды, когда я окучивал сад в поселке, ко мне на плечо присел воробей. Так судьба вручает самые важные в жизни эполеты. Наконец и белки вполне одомашнились, иногда даже пробегая прямо по башмаку, если это кратчайший путь.

Когда земля еще не покрылась целиком снегом, а затем и в конце зимы, когда на южном склоне холма и вокруг моей поленницы снег уже таял, по утрам и вечерам из леса прилетали покормиться куропатки. Куда ни пойдешь в лес, они разлетаются, хлопая крыльями и стряхивая снег с сухих веток. Он падает вниз в солнечных лучах, как золотая пыль, ибо смелая птица не боится зимы. Ее часто заносит; поговаривают, что она «иногда слету ныряет в мягкий снег, где может скрываться день или два». Я нередко вспугивал их и на открытой полянке, куда птицы являлись из леса на закате, поклевать почки диких яблонь. Они неизменно прилетают каждый вечер к знакомым деревьям, где их и подстерегает лежа коварный охотник. Растущие у леса фруктовые сады страдают от них более всего. А мне в любом случае радостно, что куропатка находит еду. Это истинные птицы Природы, питающиеся почками и родниковой водой.

Темным зимним утром или коротким зимним вечером иногда слышалось, как свора гончих рыщет по всему лесу, с лаем и визгом преследуя зверя, не в силах противостоять азарту погони. Охотничий рожок трубит время от времени, означая, что позади своры идет человек. Лай снова оглашает лес, но лиса не удирает на открытое пространство пруда, и свора не преследует своего Актеона. А вечером охотники возвращаются с трофеем – одним-единственным лисьим хвостом, свисающим с саней, – и ищут ночлег. Они рассказывают, что останься лиса в недрах норы, она бы уцелела, а убегай по прямой – ни одна гончая не догнала бы ее. Но, оставив преследователей далеко позади, она останавливается отдохнуть и прислушаться, пока они не догонят ее, а когда убегает, то делает круг к своему логову, где ее поджидают охотники. Хотя она может взбираться на отвесные скалы, а потом спрыгивать с них далеко в сторону, и еще знает, что запах теряется в воде. Один охотник вспомнил, что однажды лиса, преследуемая собаками, выскочила на Уолден, когда лед был покрыт мелкими лужами, пробежала немного по нему, а потом вернулась на тот же берег. Вскоре прибежали гончие, но след потерялся.

Иногда свора собак охотится сама по себе и пробегает мимо моей двери, вокруг дома, с визгами и лаем, не обращая на меня внимания, словно охваченная безумием. Ничто не может отвлечь их от погони. Так они бегают кругами, пока не нападут на свежий лисий след, ради которого мудрая гончая готова пожертвовать всем остальным. Как-то ко мне зашел человек из Лексингтона, чтобы спросить насчет своего беглого пса, охотившегося уже неделю. Но боюсь, он не был рассудительным, ибо на все ответы каждый раз переспрашивал: «Что вы тут делаете?» Он потерял собаку, а нашел человека.

Один молчаливый старый охотник, раз в год приходивший искупаться в теплом озере и заглядывавший ко мне, рассказал, что однажды много лет назад взял ружье и пошел прогуляться по Уолденскому лесу. И по дороге в Уэйленд услышал приближавшийся лай гончих. Вскоре лиса перепрыгнула через изгородь на дорогу и мгновенно на другую сторону леса, так что пуля не задела ее. Позади увлеченно гналась старая сука с тремя щенками – они охотились сами по себе и снова исчезли в лесу. Вечером того же дня в густом лесу к югу от Уолдена он услышал вдали, в направлении Фейр-Хэвена, лай тех же собак, все еще преследовавших лису, все ближе и ближе, теперь уже с Уэлл-Мидоу, а вот уже и с фермы Бейкер. Он долго стоял и слушал приятную охотничью музыку, как вдруг появилась лиса, лавируя в лесной чаще и легко прокладывая путь. Ее прыжки заглушал сочувственный шум листвы. Быстрая и бесшумная, державшая ухо востро, она оставила преследователей далеко позади; вспрыгнув на валун среди деревьев, села спиной к охотнику и прислушалась, повернувшись. На мгновение сочувствие удержало руку, но быстро прошло. Он с быстротой молнии навел ружье, и – бах! Мертвая лиса упала с валуна на землю.

Охотник остался на месте и прислушивался к собакам. Они все приближались, и теперь все своды ближнего леса наполнялись их яростным лаем. Наконец, внезапно появилась старая гончая, уткнувшаяся мордой в землю и, как одержимая, кусавшая воздух. Она бежала прямо к валуну, но заметив мертвую лису, внезапно онемела от удивления и молча закружила вокруг нее. Один за другим появлялись щенки, и подобно матери, умолкали в замешательстве. Охотник поднялся и встал рядом с ними – загадка была решена. Они молча ждали, пока он снимал с лисы шкуру, затем некоторое время плелись за ним и, наконец, свернули в лес.

Тем же вечером сквайр из Уэстона пришел в домик охотника из Конкорда, чтобы спросить насчет своих гончих, и сказал, что уже неделю назад они убежали из уэстонских лесов и охотятся самостоятельно. Конкордский хозяин рассказал все, что знал, и предложил ему шкуру, но тот отказался и ушел. В ту ночь он не нашел своих собак, но на следующий день узнал, что они переплыли через реку и добрались до одной фермы, где и переночевали. Там их хорошо покормили, и ранним утром они убежали дальше.

Рассказавший мне это охотник также припомнил некоего Сэма Наттинга, который охотился на медведей у гряды Фейр-Хэвен, а потом обменивал их шкуры на ром в Конкорде. Сэм хвастался, что видел там даже лося. У Наттинга была знаменитая гончая по имени Бергойн (он произносил это как «Буджайн»), которую мой собеседник часто брал на охоту. В «гроссбухе» одного старого купца из нашего города, который также подвязался капитаном, городским секретарем и заседателем, я нашел следующую запись: «18 янв. 1742–3 гг. Кредит Джону Мелвену под 1 серую лисицу 0–2–3». Теперь они тут не водятся. И в его же конторской книге: 7 февраля 1743 года Езекия Стрэттон получил кредит «под ½ кошачьей шкуры 0–1–4½»; разумеется, это была дикая кошка, ибо Стрэттон служил сержантом во время старой французской войны, и не стал бы брать кредит за охоту на менее благородную дичь.

Кредиты также давали под оленьи шкуры, и они продавались ежедневно. Один человек до сих пор хранит рога последнего оленя, убитого в окрестностях нашего города, а другой рассказал мне подробности охоты, в которой участвовал его дядя.

Тогда здесь собралась многочисленная и веселая компания охотников. Среди них запомнился костлявый Нимрод, любитель срывать листок у дороги и с его помощью издавать звуки, мелодичнее и воинственнее любого охотничьего рожка.

В лунную полночь на тропе встречались гончие, рыскающие по лесу. Они боязливо уступали дорогу и молча ожидали в кустах, пока я не пройду. Белки соперничали с дикими полевками за мой запас орехов. Вокруг хижины росло много болотных сосен, от одного до четырех дюймов в диаметре, и предыдущей зимой их обглодали мыши. Для них зима выдалась необычайно суровой, ибо снег лежал так долго и много, что грызунам приходилось добавлять в свой рацион сосновую кору. Эти деревья вырастали на фут и летом казались в расцвете сил, хотя кору с них сняли кольцами, но спустя еще зиму неизбежно погибали. Невероятно, что одна мышь может получить на обед целую сосну, обгрызая кору вокруг, а не вдоль. Но тем самым прореживаются густорастущие деревья.

Местные зайцы-беляки (Lepus Americanus) стали почти домашними. Один вырыл под домом нору и жил там всю зиму, отделенный от меня только полом. Каждое утро, стоило только пошевелиться, он пугал меня, стремительно удирая – стук-стук-стук – и в спешке ударяясь головой о половую доску. На вечерней заре зайцы привыкли приходить к двери, чтобы погрызть выброшенные картофельные очистки, а их цвет сливался с землей, так что и не разглядишь маневров. Иногда в сумерках я то терял из виду, то снова находил зайца, замершего под окном. Когда дверь вечером открывалась, они с визгом и прыжками улепетывали. Но вблизи это была ходячая жалость.

Как-то вечером один из них сидел у двери в паре шагов от меня, поначалу дрожа от страха, но не желая убегать. Бедное крохотное существо, худое и костлявое, с потрепанными ушами, острым носом, тонкими лапами и куцым хвостиком. Казалось, что у Природы уже не осталось благородных кровей для созидания, и взяли что осталось. Его большие глаза казались юными и больными, почти опухшими. Я сделал шаг, и вот! Он кинулся прочь пружинистыми прыжками по снежному насту, туловище и конечности грациозно вытянулись, и вскоре между мною и им оказался целый лес. Свободная дичь доказала мощь и величие Природы. Не просто так он такой тонкий. Значит, такова его природа (lepus предположительно происходит от levipes – легконогий).

Что за край без кроликов и куропаток? Одни из самых простых и коренных животных, старинные и почтенные семейства, известные и в древности, и сейчас. Цвета самой Природы, сама ее суть, ближайшие родственники листьев и земли, и друг друга, будь у них крылья или лапы. Когда вы вспугиваете кролика или куропатку, вряд ли покажется, что перед вами дикое существо – оно просто природное и ожидаемое, как шорох листьев. Какие бы перемены не произошли, куропатки и кролики продолжат водиться в изобилии, как истинные уроженцы своей земли. Если лес вырубают, укрытием становятся молодая поросль и кусты, и количество их только прибавляется. Местность, где не прокормится заяц, должна быть крайне скудной. И те, и другие в изобилии водятся в наших лесах, и в окрестностях любого болота можно увидеть тропу куропатки или кролика, перегороженную ловушками из прутиков или пастушьими силками из конского волоса.

Пруд зимой

После тихой зимней ночи я просыпался с впечатлением, что безуспешно пытался ответить на заданный во сне вопрос: что-как-когда-где? Но это была рассветная Природа, ее спокойное и довольное лицо заглядывало в широкие окна, а уста не вопрошали. Я проснулся, когда ответ уже был дан Природой и светом дня. На земле, усеянной молодыми соснами, лежит глубокий снег, а сам склон холма с моей хижиной, казалось, говорит: «Вперед!» Природа не спрашивает и не дает ответов никому из нас, смертных. Она уже давно приняла решение. «О, принц! Наши глаза с восторгом созерцают и передают душе разные чудесные зрелища этой Вселенной. Пелена ночи, несомненно, – часть этого великолепного творения; но приходит день, чтобы открыть нам плод великого труда, простирающегося от земли в иные пространства».

Затем я приступаю к утренней работе. Сначала прихватываю ведро с топором и иду искать воду, если только это не сон. После холодной и снежной ночи для ее поисков нужна «волшебная лоза». Каждую зиму жидкая дрожащая поверхность пруда, столь чувствительная к любому ветерку и отражающая свет, становится твердой на фут или полтора в глубину, так что может выдержать самые тяжелые упряжки. Иногда ее покрывает снег такой же глубины, и тогда она не отличима от любого поля. Пруд, как сурки на окружающих холмах, закрывает глаза и засыпает на три месяца или даже больше. Стоя на заснеженной равнине, словно на пастбище среди холмов, я сначала на фут прорезаю снег, потом на фут прорубаю лед и открываю под ногами окно. Встав на колени, чтобы напиться, заглядываю в тихую рыбью гостиную с неизменно светлым песчаным полом, куда, словно через иллюминатор, проникает мягкий свет. Там царит вечный тихий покой, как в янтарном вечернем небе, гармонирующий со спокойным и ровным нравом обитателей. Небо лежит под ногами, как и над головой.

Ранним утром, на свежем морозце, приходят люди с удочками и скромным запасом провизии. Закидывают тонкие лески через снежное поле, ловят щучек и окуней. По-настоящему дикие персоны, инстинктивно не доверяющие общепринятым обычаям и авторитетам. Своими приходами и уходами они связывают городки в самых уединенных местах. Знающие науку природы не менее, чем горожанин науки придуманные, сидят в плотной суконной одежде на сухих дубовых листьях и обедают. Они никогда не сверяются с книгами, и могут объяснить куда меньше, чем сделать.

То, чем они занимаются, еще малоизучено. Вот один ловит щуку, используя для наживки взрослого окуня. Вы удивленно заглядываете в его ведро, словно он запер летний пруд у себя дома. Скажите на милость, откуда все это взялось посреди зимы? Ах да, черви надерганы из гниющих бревен на промерзшей земле, и рыба приманена ими. Сама жизнь рыбака внедрена в Природу глубже всех исследований натуралиста, да и сам он интересен для изучения. Пока исследователь аккуратно поднимает мох и кору ножом в поисках насекомых, рыбак разрубает бревна топором до сердцевины так, что содержимое разлетается во все стороны. Обдирая деревья, он зарабатывает на хлеб. Такой человек имеет право рыбачить, и мне нравится наблюдать, как оживает в нем Природа. Окунь глотает личинку майского жука, щука заглатывает окуня, а рыболов глотает щуку – так заполняются все просветы на шкале бытия.

Прогуливаясь в туманную погоду вокруг пруда, я поражался примитивным методам менее искусных рыболовов. Они клали ольховые ветки на узкие проруби, в четырех-пяти родах друг от друга и от берега, привязывали конец лески к палке, чтобы не утащило, перекидывали свободный конец лески через ольховый прут, примерно в футе над водой, и привязывали к нему сухой дубовый лист. Если лист дергается вниз – значит, клюнуло. Полпути вокруг пруда равномерно торчали сквозь туман эти ольховые прутья.

О, уолденские щуки! Когда я вижу их лежащими на снегу или в вырезанных во льду ванночках, наполненных водой, то всегда удивляюсь их редкой красоте. Они – словно сказочные рыбы, столь же чуждые нашим улицам и лесам, как Аравия чужда конкордской жизни. Их ослепительная и бесподобная красота отличается от мертвенно-бледной трески или пикши, чья слава гуляет в народе. Они не зеленые, как сосны, не серые, как камни, и не синие, как небо, а отличаются еще более редкими оттенками цветов и драгоценных камней, как у жемчужин, живых nuclei или кристаллов уолденской воды. Разумеется, они целиком и полностью принадлежат Уолдену, они сами маленькие Уолдены животного царства. Удивительно, что эти великолепные золотисто-изумрудные рыбы еще ловятся в нашем водоеме, под грохочущими повозками, почтовыми каретами и позвякивающими санями, следующими по Уолденской дороге. Мне никогда не удавалось увидеть их ни на одном рынке – там бы они приковали всеобщее внимание. После нескольких судорожных подергиваний выловленная щука легко испускает смертный водяной дух, вознесенный еще до скорбной минуты в разреженное небо.

Я жаждал найти давно потерянное дно Уолденского пруда, а потому внимательно обследовал его компасом, цепью и лотом в начале 1846 года, до вскрытия льда. Ходило множество слухов о дне, или скорее о его отсутствии, – разумеется, совершенно беспочвенных. Удивительно, сколько еще люди будут верить в бездонность пруда, не удосужившись измерить глубину. Лишь за одну прогулку я посетил два таких «бездонных» озера. Многие верили, что Уолден простирается прямо до обратной стороны земного шара. Некоторые, долго вглядываясь сквозь обманчивую ледяную преграду слезящимися глазами и боясь заболеть воспалением легких, в спешке заявляли, что видели огромные дыры. В них якобы «можно провезти воз сена», было бы кому везти, и это, без сомнения, исток реки Стикс, вход в преисподнюю. Другие привозили из поселка целый воз каната в дюйм толщиной, но и им не удавалось найти дно, ибо когда грузило уже опускалось, они все травили веревку в тщетной попытке измерить свою безмерную способность верить в чудеса. Но могу заверить читателей, что у Уолдена достаточно твердое дно на правдоподобной, хоть и необычной, глубине.

Глубина пруда легко измеряется рыбацким линем и камнем весом фунта в полтора. Я точно определил, когда камень оторвался от дна, по усиленному натяжению, пока вода не проникла под него и не помогла мне. Наибольшая глубина составила сто два фута, и к ней можно добавить те пять футов, на которые вода поднялась с тех пор, – итого сто семь футов. Эта необычная глубина для пруда такой маленькой площади поражает воображение. А что, если все пруды будут мелкими? Разве сие не занимало бы человеческие умы? Замечательно, что наш пруд сотворен глубоким и чистым, словно некий символ. Пока люди верят в бесконечность, некоторые озера будут считаться бездонными.

Один фабрикант, прослышавший об измерениях, решил, что это не может быть правдой, ибо, насколько он знаком с плотинами, песок не лежит под крутыми углами. Но глубина прудов, вопреки общему мнению, несопоставима с площадью, и, если их осушить, они не превратятся в просторные долины. Это вам не лощины между холмами; и даже Уолденский пруд, столь необычно глубокий для своей площади, в вертикальном сечении через центр напомнит мелкую тарелку.

Большинство озер, если их осушить, превратятся в луга, не глубже обычных. Уильям Гилпин, бесподобный и обычно очень точный исследователь природы, описывает шотландское озеро Лох-Файн, как «залив с соленой водой, глубиной шестьдесят или семьдесят морских саженей и шириной четыре мили». В длину же оно около пятидесяти миль, и окружено горами. Также он замечает: «Если бы мы могли увидеть его сразу после древнего обвала или другого созидающего удара Природы, до затопления водой, оно показалось бы зияющей бездной!

Сколь высоки крутые холмы, столь низко

Дно, широкое и глубокое,

Вместительное ложе воды».

Но если пропорционально сравнить кратчайший диаметр озера Лох-Файн с Уолденом, выглядящим в вертикальном сечении мелкой тарелкой, окажется, что оно в четыре раза мельче. Это слишком много для преувеличенной невероятности глубины осушенного шотландца. Многие живописные долины с их протяженными кукурузными полями занимают именно такие «ужасающе глубокие расселины», лишенные воды, хотя убедить в этом наивных пейзан могут только знания и проницательность геолога. Пытливый глаз нередко определяет берега доисторического озера в низинах холмов, и никакое последующее повышение равнины не скроет их происхождение. Проще всего, как знают дорожные рабочие, обнаружить углубления по лужам после ливня. Но наше богатое воображение, дай ему волю, ныряет глубже и взмывает выше самой Природы. Так что глубина океана покажется вам весьма незначительной в сравнении с его площадью.

Поскольку глубина измерялась через лед, я точнее определил рельеф дна, чем при исследовании чистых гаваней, и был удивлен его общей однообразностью. В самой глубокой части несколько акров оказались ровнее любых полей, открытых солнцу, ветру и плугу. В одном месте, на произвольной линии, глубина менялась в пределах фута на протяжении тридцати родов. В середине пруда я мог заранее вычислить изменение глубины в радиусе ста футов в любом направлении с точностью до трех или четырех дюймов. Некоторые говорят о глубоких и опасных ямах даже на ровном песчаном дне, но в таких условиях все выбоины сглаживаются водой. Однообразность дна, его гармония с берегами и грядой соседних холмов были столь идеальны, что любой отдаленный мыс давал себя измерить с другой стороны пруда, а его формы безошибочно определялись с противоположного берега. Мыс становится гребнем и отмелью, а долина и ущелье – глубоководьем и проливом.

Когда я составил карту пруда в масштабе «десять родов к одному дюйму» и записал результаты измерений, всего более ста, обнаружилось примечательное совпадение. Заметив, что максимальная глубина находится в середине, я положил линейку вдоль карты и поперек. Выяснилось, что наибольшая длина пересекается с наибольшей шириной ровно в точке максимальной глубины, несмотря на то что дно на середине пруда почти ровное, а его очертания правильными не назовешь. Причем горизонтальные размеры включали в себя бухточки. И я подумал: «Нельзя ли использовать этот принцип для определения не только глубины пруда или лужи, но и океана?» Не будет ли он правилом и для измерения высоты гор, если считать их противоположностями долин?

Мы знаем, что холм выше всего не в самой узкой своей части. В трех из пяти (то есть во всех, где я измерил глубину) бухтах наблюдалась отмель, идущая прямо поперек входов, а внутри глубина увеличивалась. Так что отмель показывала, что вода вдается в сушу не только горизонтально, но и вертикально, образуя водоем или отдельный пруд, а направление двух мысов указывает направление отмели. Каждая гавань на морском побережье тоже имеет мель у входа. В соответствии с тем, насколько вход в бухту шире ее, глубина воды за мелью больше глубины внутри гавани. Таким образом, определив длину и ширину бухты, а также характер окружающих ее берегов, мы получим необходимые данные для выведения формулы под все случаи.

Для проверки точности измерений глубины, имея лишь данные наблюдений за поверхностью и характером берегов, я нарисовал план Белого пруда, площадью около сорока одного акра, без островов и видимых стоков-притоков. Линия его наибольшей ширины находилась очень близко к линии наименьшей – на противоположных берегах два мыса выступали навстречу друг другу, а две бухты вдавались в сушу. Я решил нанести точку максимальной глубины на небольшом расстоянии от последней линии, но все же на линии наибольшей длины. Реально максимальная глубина оказалась в пределах сотни футов от этой точки, еще дальше в выбранном направлении, глубже всего на один фут, а именно – шестьдесят футов. Конечно, течение или остров сильно осложняют задачу.

Знай мы все законы Природы, понадобился бы всего лишь один факт или описание одного явления для расчетов всех нужных параметров. Но сейчас мы оперируем малым количеством законов, и ошибки в вычислениях вызваны не беспорядочностью Природы, а недостатком необходимых данных. Наши представления о законе и гармонии обычно ограничены частными случаями, но гармония есть совокупность намного большего числа законов, вроде бы противоречивых, но на деле согласных, просто еще не открытых. Каждый закон – как точка обзора. Например, для путешественника очертания горы меняются с каждым шагом, превращаясь в бесконечное число профилей при одной незыблемой форме. Даже если расколоть или пробурить, невозможно постичь ее в целостности.

Мои выводы из наблюдений за прудом истинны и для этики. Здесь действует закон средних чисел. Правило двух диаметров ведет нас не только к центру Солнечной системы, но и к человеческому сердцу. Проведите линии длины и ширины через всю совокупность отдельных ежедневных поступков и волн жизни человека, захватив его бухты и заливы, – там, где они пересекаются, образуется вершина или глубина его характера. Нужно лишь знать характер его берегов и примыкающие обстоятельства, чтобы вычислить глубину и скрытность дна. Если он окружен гористыми обстоятельствами и ахиллесовыми берегами, чьи вершины затеняют и отражаются в душе, можно предположить подобную глубину в нем самом. А низкий и гладкий берег говорят, что он мелок.

Так же и наши тела – мощный выступающий лоб показывает соответствующую глубину мысли. Отмель у входа в каждую из наших бухт определяет склонность, и каждая на время служит гаванью, в которой мы удержаны и отчасти заперты. Эти склонности обычно не прихоти, а их форма, размер и направление определены выступами берега, древними осями поднятия. Каждая мель постепенно растет из-за штормов, приливов или течений. Отлив обнажает дно, и углубление в берегу, где укрывалась мысль, становится отдельным озером, отрезанным от океана. Так мысль получает собственные качества, превращаясь из соленой в пресную, становясь вкусным чаем, мертвым морем или болотом. Можно ли предположить, что при явлении человека миру где-то над морем выступает новая отмель? Правда, мы столь плохие штурманы, что бросаем мысли в открытом море, и они движутся вдоль берега без гавани, заходя в бухты поэзии или стремясь в общественные порты, где встают в сухие доки науки. Там их ремонтируют заново, и ни одно естественное течение не придаст им самобытности.

В поиске притока и стока Уолдена я не обнаружил ничего, кроме дождя, снега и испарений. Вероятно, с помощью термометра и линя можно было их обнаружить, ибо у истока вода самая холодная летом и теплая зимой. Когда рабочие рубили здесь лед в 1846/47 годах, часть кусков однажды признали негодной из-за недостаточной толщины для ровной укладки с остальными. Таким образом ледорубы обнаружили, что в одном месте лед на два-три дюйма тоньше, чем везде, – это заставило их решить, что там бил родник. Они также показали мне другое место, где предположительно зияла «промоина», через которую вода из пруда просачивалась под холмом на соседний луг. Меня подтолкнули к ней на льдине, чтобы посмотреть. Она оказалась небольшой впадиной в десяти футах под поверхностью воды. Гарантирую, что пруд не придется паять, если не обнаружить течь побольше. Один из них предположил, что, если найдется такая «промоина», можно проверить соединение с лугом, подкинув к стоку цветной порошок или опилки и поставив сито в луговом ручье, чтобы оно поймало частицы, принесенные течением.

При измерении глубины лед толщиной шестнадцать дюймов волновался под легким ветерком, как вода. Известно, что на льду нельзя применять нивелир. В одном роде от берега наблюдалось наибольшее колебание, если измерять нивелиром, закрепленным на берегу и направленным на рейку с разметкой на льду. Оно составляло три четверть дюйма, хотя лед казался крепко примерзшим к берегу. Возможно, в середине было и больше. Кто знает, можно ли более точными инструментами определить колебания земной коры? Когда две ноги нивелира стояли на берегу, а третья – на льду, и прицел был направлен над последней, почти ничтожные колебания высоты льда составляли разницу в несколько футов для дерева на другом берегу. Когда я начал делать проруби для измерений, на льду под глубоким снегом оставалось три или четыре дюйма воды, и нижний слой снега оказался промокшим. Но вода тут же потекла из этих прорубей и продолжала течь два дня глубокими потоками, подмывшими лед со всех сторон и внесшими едва ли не основной вклад в осушение поверхности пруда. Бегущая вода подняла лед, и он всплыл. Это словно прорубить отверстие в днище корабля, чтобы дать воде выйти. Когда такие проруби замерзают, а потом идет дождь, и, наконец, новые заморозки образуют поверх всего свежий гладкий лед, он красиво расписан изнутри темными фигурами, напоминающими паутину. Эти ледяные розетки образованы каналами из водяных струй, текущих со всех сторон к центру. А иногда, при мелких лужах, я видел свою двойную тень – одна на голове у другой. Первая была на льду, вторая – на деревьях или на склоне холма.

В холодном январе, когда снег и лед толсты и прочны, предусмотрительный хозяин уже приходит из поселка, чтобы добыть лед для летних напитков. Как это поразительно и даже трогательно-мудро – предвидеть июльскую жару и жажду сейчас, в январе, когда ты в толстом пальто и варежках. Обычно мы не запасаемся так заранее и не храним сокровища этого света для утоления жажды на том. Он рубит и пилит в зимнюю стужу прочный пруд, лишает крыши обиталище рыб и увозит на телеге саму их стихию и воздух, закрепив ее цепями и сложив, как поленья, в холодные погреба до самого лета. Когда лед везут по улицам, он издали кажется остекленевшей лазурью. Ледорубы – веселые ребята, у них всегда наготове шутки, и при моем появлении обычно приглашали пилить вместе прорубь, и чтобы я стоял снизу.

Однажды утром зимой 1846/47 годов сотня северян налетела на наш пруд, и с ними множество возов, груженых неприглядными земледельческими орудиями – санями, плугами, сеялками, дернорезками, лопатами, пилами и граблями. Каждый вооружился обоюдоострым багром такого типа, что не описан в «Новоанглийском фермере» или «Земледельце». Непонятно, прибыли они, чтобы сеять озимую рожь, или какой-нибудь другой злак, недавно завезенный из Исландии. Удобрений я не видел и потому предположил, что люди хотят просто перекопать землю по моему примеру, думая, что почва здесь глубока и достаточно долго пробыла под паром. Северяне рассказали, что всем руководит фермер-джентльмен, желающий удвоить свое состояние. Оно, как я понял, уже составляло полмиллиона, и чтобы приумножить каждый доллар, хозяин решил снять единственную шкуру с Уолденского пруда посреди холодной зимы.

Гости сразу же взялись за дело и пахали, боронили, прикатывали, бороздили организованно, словно намереваясь устроить образцовую ферму. Но когда я приготовился повнимательнее понаблюдать за семенами, брошенными в борозды, группа парней поблизости вдруг принялась снимать саму целинную почву мощными рывками прямо до песка, а точнее – до воды. Она богата родниками, и служит местной terra firma, вывозимой на санях. Тогда я догадался, что в этой трясине нарезается торф. Они приходили и уходили каждый день с особым гудком паровоза, как стая арктических птиц из полярного круга.

Но иногда скво Уолден мстила, и работник, идущий позади своего воза, поскальзывался и проваливался в трещину в земле, ведущую прямо в тартарары. Храбрый до этого, он вдруг робел, теряя жизненное тепло, и был рад найти приют в моем доме, признавая, что у печки гораздо лучше. А иногда промерзшая земля разрывала лемех, или плуг намертво застревал в борозде, и его приходилось оттуда вырубать.

В общем, сотня ирландцев под присмотром нескольких янки ежедневно приезжала из Кембриджа на добычу льда. Они рубили его на куски привычным способом, подвозили к берегу на санях, быстро вытягивали на ледяную платформу, поднимали в воздух баграми и подъемными блоками на конной тяге и складывали ровными штабелями, как бочонки с мукой – бок о бок, ряд поверх ряда, прочным фундаментом обелиска, способного проткнуть облака. Ледорубы похвастались, что в хороший день могут добыть тысячу тонн – столько снимается примерно с одного акра. Во льду, как и на terra firma, появились глубокие выбоины и колдобины, ибо сани проезжали по одной колее, а лошади неизменно ели овес из кусков льда, выдолбленных внутри, как ведра. Так они складывали бруски под открытым небом в штабель высотой тридцать пять футов и площадью шесть или семь родов, прокладывая сено между внешними слоями, чтобы не было доступа воздуха. Если ветер, даже необычайно холодный, найдет лазейку, он выдует во льду большие пустоты, лишь местами оставляя слабые опоры или бруски, и в конце концов повалит штабель. Сначала он выглядел как огромная голубая крепость или Вальхалла, но когда они набили в щели грубое луговое сено, и оно покрылось инеем и сосульками, штабель стал похож на старинные, поросшие мхом и убеленные сединой руины из голубого мрамора – обитель Зимы, той старухи, что мы видим в откидном календаре, словно она решила скоротать с нами лето.

Работники считали, что даже четверть этого льда не прибудет к месту назначения, а два или три процента растают в вагонах. И все же большую часть груды ждала другая, непредвиденная участь. Или лед оказался некондиционным и содержал слишком много воздуха, или по какой-то другой причине, но он так и не попал на рынок. Глыбу весом около десяти тысяч тонн, добытую зимой 1846/47 годов, в конце концов накрыли сеном и досками. В июле это покрытие сняли и часть льда увезли, а остаток пролежал на солнце все лето, следующую зиму, и окончательно растаял только к сентябрю 1848 года. Так что пруд вернул себе большую часть.

Как и вода, лед Уолдена вблизи имеет зеленый оттенок, а на расстоянии – красивый голубой. Вы можете легко отличить его от белого льда реки или от просто зеленоватого некоторых соседних прудов. Время от времени большой кусок соскальзывает с саней ледоруба на улицу поселка и лежит там неделю огромным изумрудом, привлекая прохожих. Я заметил, что зеленоватая уолденская вода в замороженном виде часто кажется голубой с одинаковых ракурсов. Так впадины пруда иногда зеленеют зимой, но на следующий день, замерзнув, отливают синевой. Возможно, цвет льда объясняется содержанием света и воздуха, и самый прозрачный будет самым голубым. Это весьма интересный для изучения объект. Мне говорили, что ледники на Свежем пруду хранятся по пять лет и не становятся хуже. Почему вода в ведре быстро тухнет, а замороженная всегда остается свежей? Поговаривают, что в том и есть отличие между страстями и разумом.

Шестнадцать дней я наблюдал из окна, как сотня человек работает усердными землепашцами, с упряжками, конями и почти всеми земледельческими орудиями. Такие картинки помещают на первой странице откидных календарей. Глядя на них, вспоминалась басня о жаворонке и жнецах или притча о сеятеле. Теперь их нет, и через месяц я буду по-прежнему смотреть из окна на чистую сине-зеленую воду Уолдена, отражающую облака и деревья в дымке испарений, без единого признака пребывания человека. Быть может, я услышу хохот одинокой гагары, ныряющей и чистящей перья, или увижу одинокого рыбака в лодке, похожей на плавучий лист, рассматривающего одинокое отражение в волнах там, где недавно трудилась сотня человек.

Таким образом, похоже, что изнемогающие от жары жители Чарлстона и Нового Орлеана, Мадраса, Бомбея и Калькутты пьют из моего колодца. По утрам я купаю разум в колоссальной и космогонической философии «Бхагават-гиты», возрастом уже в несколько цивилизаций. По сравнению с ней современный мир и его литература кажутся ничтожными и банальными. Не относится ли эта философия к некоей предыдущей стадии существования человечества? Настолько далеко ее превосходство от наших понятий.

Я откладываю книгу, иду за водой к колодцу, и подумать только! Встречаю там слугу брамина, жреца Брахмы, Вишну и Индры. Он до сих пор читает Веды в храме на Ганге или отдыхает в корнях дерева с коркой хлеба и кувшином воды. Я встречаю его слугу, посланного хозяином за водой, и наши ведра опускаются вместе в один колодец. Чистая вода Уолдена смешивается со священной водой Ганга. Попутными ветрами она разносится по мифическим островам Атлантиды и Гесперид, следует путем Ганнона и, пройдя мимо Тернате и Тидоре, вливается через Персидский залив в тропические течения Индийского океана, заканчивая путь в портах, чьи названия знакомы только Александру Великому.

Весна

Из-за широких проток, оставленных ледорубами, пруд обычно вскрывается раньше, ибо растревоженная ветром вода даже в холодную погоду размывает окружающий лед. Но в тот год Уолден вновь укрылся новой толстой шубой. Он не вскрывается рано, как иные пруды нашей округи, из-за большей глубины и отсутствия проходящих течений, заставляющих лед таять. Даже в 1852/53 годах, когда зима стала серьезным испытанием для водоемов. Обычно это происходит на первое апреля, на неделю – десять дней позже, чем у прудов Флинта и Фейр-Хэвен.

Таяние начинается с северной стороны и на отмелях, которые и замерзают первыми. Уолден лучше любого другого водоема указывает на фактическое начало сезона, ибо наименее всего подвержен временным колебаниям температуры. Крепкий мартовский мороз, длящийся несколько дней, может существенно задержать вскрытие иных прудов, а температура Уолдена повышается почти беспрерывно. Термометр, опущенный в его центр 6 марта 1847 года, показал 0 °C, или точку замерзания; рядом с берегом он показал 0,5 °C. В тот же день в середине пруда Флинта температура воды в дюжине родов от берега составила 0,3 °C, а под футовым льдом на мелководье – 2,2 °C. Эта разница в 1,9 градуса между берегом и серединой Флинта, как и его скромная глубина, показывают, почему он вскрывается значительно раньше Уолдена. В это же время лед на мелководье был на несколько дюймов тоньше, чем в центре.

В разгар зимы вода на середине пруда самая теплая, а лед – самый тонкий. Кроме того, каждый, кто летом ходит по воде вдоль берега, ощущает, насколько теплее вода у берега, глубиной всего три-четыре дюйма, чем на отдалении. Там же, где глубоко, она теплее на поверхности, чем у дна. Весной солнце нагревает не только воздух и землю, его тепло проникает через лед толщиной в фут и более. На мелководье оно отражается от дна, таким образом согревая воду и одновременно растапливая поверхность льда сверху и снизу. Это делает его неровным и заставляет внутренние пузырьки воздуха расширяться вверх-вниз, пока лед не становится совсем в дырочку и исчезает вдруг под одним весенним дождем.

Лед, как и дерево, обладает зернистой структурой, и когда его слои начинают таять или становятся «ячеистыми», подобно сотам, воздушные ячейки в любом расположении находятся под прямым углом к поверхности воды. Если под водой близко к поверхности утоплены камень или бревно, лед над ними намного тоньше, и чаще полностью растапливается отраженным теплом. Мне рассказали об опытах в Кембридже, когда вода замораживалась в мелком деревянном резервуаре. Несмотря на то что холодный воздух циркулировал и сверху, и снизу, отраженные от дна солнечные лучи вполне уравновешивали это воздействие. Когда посреди зимы теплый дождь растапливает на Уолдене смерзшийся снег и оставляет на середине твердый темный или прозрачный лед, вдоль берегов наблюдается полоса ноздреватого, хотя и более толстого, белого льда шириной род или более, образованная отраженным теплом. А еще сами пузырьки воздуха внутри льда действуют как зажигательные стекла, растапливая лед снизу.

На пруду ежедневно наблюдаются погодные явления всего года, только в малом масштабе. Каждое утро мелководье прогревается быстрее глубоководья, хотя и не очень сильно, а вечером остывает еще быстрее, до самого утра. День олицетворяет собою год. Ночь – это зима, утро и вечер – весна и осень, а время около полудня – лето. Треск и гул льда говорят об изменении температуры.

Одним погожим утром, 24 февраля 1850 года, я после холодной ночи пришел на пруд Флинта, чтобы провести там день, и с удивлением заметил, что при ударах по льду обухом топора он отзывается как гонг или хорошо натянутый барабан, разнося звук на много родов окрест. Пруд начал гудеть примерно через час после восхода солнца под воздействием солнечных лучей, падавших из-за холма. Он потягивался и зевал, как просыпающийся человек, начиная шуметь все громче и громче, три или четыре часа. В полдень немного подремал и снова загудел ближе к ночи, когда солнце скрылось за горизонт. В определенную погоду пруд с поразительной точностью стреляет из вечерней пушки. Но в середине дня, когда во льду много трещин, а воздух менее упруг, он полностью теряет резонанс и не оглушает водоплавающих с ондатрами. Рыбаки говорят, что «бабаханье пруда» пугает рыбу и не дает ей клевать. Пруд грохочет не каждый вечер, и я не могу предсказать время. В отличие от меня, не замечающего изменений в погоде, пруд их ощущает.

Кто ожидает от такого большого, холодного и толстокожего создания тонкой чувствительности? Но у него есть законы, согласно которым он послушно грохочет в нужное время с той же неотвратимостью, с какой весной распускаются почки. Земля живая и полностью покрыта папиллами. Самый большой пруд так же чувствителен к атмосферным изменениям, как и капелька ртути в барометре.

Одним из преимуществ переселения в лес была возможность наблюдать на досуге за приходом весны. Лед на пруду рыхлеет, и когда я иду, то могу вдавить в него каблук. Туманы, дожди и пригревающее солнце постепенно растапливают снег, дни заметно удлиняются. Я понимаю, что смогу дотянуть до конца зимы, не пополняя поленницу, потому что уже не требуется долгая растопка. Высматриваю первые признаки весны, чтобы услышать случайную песню залетевшей птицы, трескотню полосатой белки, чьи запасы иссякают, или увидеть сурка, выглянувшего из зимнего убежища.

13 марта, когда уже напевали трясогузки, воробьи и дрозды, лед все еще был почти в фут толщиной. Становилось теплее, но все еще не заметно, чтобы его размывало водой или ломало и уносило, как в реках. И хотя вдоль берегов появилась полоса талой воды шириной в полрода, середина оставалась просто рыхло-ледяной. Нога проваливалась в него местами с толщиной в шесть дюймов. Но он мог полностью исчезнуть и к следующему вечеру, после теплого дождя, унестись с туманом прочь. В один год я прошел через середину пруда всего за пять дней до полного исчезновения льда. В 1845 году Уолден впервые полностью вскрылся 1 апреля, в 1846 году – 25 марта, в 1847 году – 8 апреля, в 1851-м – 28 марта, в 1852-м – 18 апреля, в 1853-м – 23 марта, в 1854-м – около 7 апреля.

Все, что связано со вскрытием водоемов и установлением погоды, особенно интересно нам, живущим в климате с такими огромными перепадами. Когда приходят теплые дни, обитатели рек слышат по ночам треск льда с пугающим уханьем – громким, как артиллерийская пальба. Словно оковы рвутся из конца в конец, и в течение нескольких дней лед стремительно исчезает. Так при землетрясениях вылезает из ила аллигатор.

Я знавал одного старика, который тщательно наблюдал за Природой и казался абсолютно сведущим во всех ее явлениях, словно еще мальчишкой помогал ей приделывать киль на стапелях. Теперь он повзрослел и вряд ли сможет больше узнать о природе, даже доживя до мафусаиловых лет. Я бы сильно удивился его изумлению любым явлением природы, ибо полагал, что между ними нет секретов.

Он рассказал, что одним весенним днем взял ружье и лодку, решив немного поохотиться на уток. На лугах все еще лежал лед, но с реки он совсем сошел. Мой приятель беспрепятственно проплыл вниз по течению от своего Сэдбери до Фейр-Хэвен и неожиданно обнаружил, что большая часть пруда покрыта прочным льдом. Но день казался слишком теплым для такого количества. Не обнаружив дичи, он укрыл лодку у одного из островов, а сам спрятался в кустах на южном берегу, дожидаясь уток. На три-четыре рода от берега лед уже растаял, обнажив спокойную и теплую водную гладь с илистым дном, которое так любят пернатые. Старик решил, что утки наверняка скоро появятся, и неподвижно пролежал там около часа. Вдруг раздался тихий и очень далекий, но удивительно величественный и впечатляющий гул, не похожий ни на что слышанное ранее. Рокот постепенно нарастал, словно готовя незабываемый финальный аккорд. Мрачный шум и рев показались похожими на звук приближения огромной стаи пернатой дичи, решившей сесть, и охотник, схватив ружье, поспешно и взволнованно вскочил. Но, к удивлению, лишь увидел, что тронулся весь лед, а гул издавала кромка, трущаяся и ломавшаяся о берег. Поначалу ледяная шапка слегка ломалась и крошилась, но потом вспучилась и разбросала обломки по всему острову, поднимая их торосами до самой остановки.

Наконец, солнечные лучи падают под прямым углом, а теплые ветры приносят туман и дождь, растапливая сугробы. Солнце рассеивает туман и освещает пестрый ландшафт, желтовато-коричневый и местами белый курящийся паром, которым путник прокладывает свой путь с островка на островок, подбадриваемый музыкой тысяч звенящих ручейков и речушек, чьи вены наполнены кровью уносимой зимы.

Немногие явления доставляли мне большее удовольствие, чем наблюдения за формами оттаявшей глины и песка, сползающих по склонам глубокой выемки вдоль железнодорожной насыпи на пути в поселок. Это явление не слишком распространено, хотя появление железных дорог сильно увеличило количество свежих срезов нужного материала. Этим материалом и был песок из частичек разной величины и насыщенности оттенков, обычно с небольшой примесью глины.

Когда весной отступали морозы, или даже в зимние оттепели, песок сползал по склонам, как лава, иногда прорывая снег и затапливая его в совершенно новых местах. Бесчисленные струйки переплетаются между собой, демонстрируя некую смесь, подчиняющуюся наполовину закону течений, а наполовину – растительного мира. Стекая, песок принимает форму сочных листьев или лоз и образует уйму мясистых побегов шириной более фута. При виде сверху они могут напоминать резные черепицеобразные слоевища некоторых лишайников, кораллы, следы чьих-то лап, мозги, легкие, кишки или всевозможные экскременты. Это поистине гротескная растительность, чьи формы и цвета отлиты в бронзе. Своего рода архитектурная листва, более древняя и классическая, чем акант, цикорий, плющ, виноград и прочие растения. При других обстоятельствах им суждено стать загадкой для геологов будущего.

Вся выемка впечатляла меня так, словно была пещерой со сталактитами, выставленной на всеобщее обозрение. Разнообразные оттенки песка необычайно насыщенны и приятны. Они включают в себя различные железистые цвета, коричневый, серый, желтоватый и красноватый. Достигая дренажной канавы, текущая масса разбегается потоками у подножия насыпи. Отдельные струи теряют полуцилиндрическую форму, постепенно становясь более плоскими и широкими, набирают больше влаги и сбегаются вместе, пока не образуют почти плоскую песчаную поверхность, разнообразных и красивых оттенков. В ней все еще можно обнаружить первоначальные растительные формы. И наконец, уже в самой воде они превращаются в отмели, похожие на те, что образуются в устьях рек. Растительные формы при этом растворяются в донной ряби.

Вся насыпь, высотой от двадцати до сорока футов, иногда на четверть мили с одной или с двух сторон, покрывается массой таких песчаных прожилок, причем всего за один весенний день. Замечательной эту листву делает стремительное появление. Когда я вижу с одной стороны непримечательную насыпь (потому что солнце поначалу согревает одну сторону), а с другой – великолепную флору, созданную за час, то впечатляюсь, словно в мастерской Художника, создателя бытия. Словно эту насыпь разрисовали при мне, и с неутомимой энергией наносят все новые рисунки. Я чувствую, что стал ближе к жизненно важным органам земли, потому что этот песчаный поток своей листообразной массой чем-то похож на органы животного. Таким образом в самом песке вы найдете зачатки лиственных контуров.

Неудивительно, что снаружи земля выражает себя листьями, производя на свет образ, заключенный внутри. Атомы уже знают этот закон и носят в себе. Свисающий с дерева лист видит свой прототип. Внутри, будь то тело земли или животного, это влажная мясистая долька – слово, особенно применимое к печени, легким и слоям жира (λειβω, labor, lapsus – течь или скользить вниз, падение; λοβος, globus – доля, шар; а также мочка, висячее ухо и другие слова). А снаружи это сухой тонкий лист, спрессованный и высушенный. Коренные согласные в слове «доля» – «д» и «л’», где мягкую массу «л’» (однодольной или двудольной) подталкивает сзади жидкая «д». В слове «глобус» гортанный «г» добавляет к значению слова вместительность глотки. Перья и крылья птиц – тоже листья, просто более сухие и тонкие. Так совершается и переход от бесформенной личинки в земле к воздушной порхающей бабочке.

Сам земной шар постоянно изменяется, перемещается и обретает крылья на своей орбите. Даже образование льда начинается с тонких прозрачных слоев, словно вливающихся в формы из отпечатков листьев растений на водной глади. Целое дерево само по себе – один лист, а реки – листья еще больших размеров, чьи прожилки рассекают землю. Поселки и города можно представить яйцами насекомых в лиственных пазухах.

Когда солнце уходит, песок перестает сползать, но утром вновь начинает течь, разделяясь на бесчисленные ручьи. Так образуются кровеносные сосуды. Если приглядеться получше, то заметишь, что сначала из подтаявшей массы вытекает поток размягченного песка с каплеобразным концом, похожим на подушечку пальца. Медленно и слепо нащупывает путь вниз, пока солнце не поднимется выше, не повысятся температура и влажность. Тогда его самая жидкая часть, пытаясь повиноваться закону инертных веществ, отделяется от потока и образует в нем собственный извилистый канал или артерию. Эта маленькая серебристая струя скользит, как молния, от одного мясистого листа или ветви к другому, то и дело пропадая в песке. Удивительно, как стремительно и одновременно безупречно формируется текущий песок, используя свой лучший материал для формирования острых берегов канала.

Таковы и истоки рек. Кремниевые вещества речных отложений можно сравнить с костной системой, а мелкозернистую почву и органику – с волокнами плоти или клеточной ткани. Что такое человек, если не масса растопленной глины? Подушечка человеческого пальца – застывшая капля. Пальцы рук и ног текут к своим концам из растаявшей массы тела. Кто знает, как могла бы расшириться и растечься человеческая плоть под жаркими небесами? Разве рука – это не раскидистый пальмовый лист с долями и прожилками? Фантазируя, ухо можно представить лишайником (umbilicaria), растущим на боковой стороне головы, с мочкой в виде капли. Губы (labium, от labor) – наплывы по сторонам пещероподобного рта. Нос – выразительно застывшая капля или сталактит. Подбородок – самая крупная капля, стекающая с лица. Щеки – оползни со лба в долину лица, встретившие сопротивление скул и стекающие по ним. Каждая закругленная доля листа – набухшая и застывшая капля разных размеров. Дольки – как пальцы листа, и сколько их, столько и направлений течения, а тепло и другие благоприятные факторы позволяют растекаться еще дальше.

Так заурядный склон иллюстрирует принцип всех природных процессов. Наш Создатель запатентовал только лист. Какой Шампольон расшифрует этот иероглиф, чтобы мы, наконец, перевернули новый лист, воодушевляющий посильнее роскоши и плодородия виноградников? Правда, он полон экскрементов и залежей печени, легких и кишок, словно земля вывернута наизнанку. По крайней мере, мы знаем, что у Природы есть внутренности, и это еще раз доказывает ее материнство. Мерзлота покидает землю, уступая место Весне. Она предшествует весенней зелени и цвету, как мифология предшествует поэзии. Ничто так не очищает от зимней испарины и несварения. Это убеждает меня, что Земля все еще не вышла из младенчества и протягивает во все стороны детские пальчики. Даже на самой лысой голове появляются новые кудри, нет ничего неживого. Эти листообразные груды лежат вдоль насыпи, словно печной шлак, показывая, что нутро Природы «пышет и жарит».

Земля – не просто осколок мертвой истории, не слежавшиеся слои книжных страниц, изучаемые лишь геологами и антикварами, а живая поэзия, словно листья на ветках, предшествующие цветам и плодам. Не ископаемая, а живая земля, с великой внутренней сущностью, на которой паразитирует вся животная и растительная жизнь. Ее родовые муки исторгнут наши останки из могил. Вы можете плавить металлы и заливать их в самые красивые формы, но они никогда не сравнятся с контурами русел расплавленной земли. И не только она, но и все ее содержимое пластично, как глина в руках гончара.

Совсем скоро не только на этих насыпях, но и на каждом холме, равнине, в каждой низине мороз выйдет из земли, как четвероногое из норы после зимней спячки. Отправится под музыку на поиски моря или мигрирует с облаками в другие края. Оттепель, с ее мягкой силой, могущественнее Тора с его молотом. Первая растапливает, второй разбивает на куски.

Когда земля отчасти освободилась от снега и несколько теплых дней немного подсушили ее поверхность, было приятно сравнивать первые нежные признаки года-младенца с величественной красотой увядших растений, переживших зиму – сухоцветом, золотарником, аистником и изящными дикими травами. Зачастую они заметнее и интереснее, чем летом, словно их красота до сих пор не созрела. Даже пушица, рогоз, коровяк, зверобой, таволга, лабазник и другие сорняки с крепкими стеблями, эти неисчерпаемые житницы, потчующие рано прилетевших птиц, хранимы овдовевшей Природой. Люблю согнувшиеся макушки пушицы, похожие на снопы. Зимой они напоминают о лете и принимают формы, охотно копируемые искусством. В царстве растений они гармонируют с представлениями, сложившимися в разуме человека, наподобие астрономии. Это древний орнамент, старше, чем греческие или египетские. Многие явления Зимы наводят на мысли о ее невероятной учтивости и хрупкой изысканности. Мы привыкли к описаниям яростного тирана, но она нежно вплетает украшения в распущенные волосы лета.

С приближением весны красные белки повадились попарно забираться под дом. Сновали прямо под ногами, когда я читал или писал, странно фыркали и цокали, издавали неслыханно мелодичные и урчащие звуки. Стоило топнуть ногой, они только громче щебетали, позабыв про страх и уважение в своих безумных выходках и отрицая главенство человека. «Нет, нам все равно, цок-цок!» Они оставались совершенно глухими к моим доводам или отказывались признавать их силу, разражаясь убедительной бранью.

Первый весенний воробей! Год начинается с новых надежд. Над почти обнаженными и влажными полями слышится робкое серебристое щебетанье трясогузки, певчего воробья и дрозда-белобровика, словно последнее звенящее падение зимних хлопьев. К чему в это время история, хронология, предания и все писанные откровения? Ручьи поют веселые гимны весне. Полевой лунь низко парит над лугом, уже высматривая проснувшуюся мелкую живность. В ложбинах слышен оседающий талый снег, а на прудах стремительно исчезает лед. Трава вспыхивает на склонах холмов весенним пожаром – «et primitus oritur herba imbribus primoribus evocata» – словно земля исторгает внутренний жар поприветствовать возвращение солнца. И цвет этого пламени не желтый, а зеленый – травинка, символ вечной юности, стройной зеленой лентой устремляется из земли в лето, пока еще удерживаемая холодом, но в скором времени снова спешащая вперед.

Силой новой жизни поднимаются побеги над прошлогодней сухой травой, растущей упорно, подобно роднику, пробивающемуся сквозь землю. В этом они почти одинаковы, ибо в июне, когда день увеличивается, а ручейки пересыхают, травинки превращаются в желобки, и стада пьют из этого вечнозеленого источника, а косари заблаговременно готовят из него зимний корм. Так и человеческая жизнь отмирает только до корня, направляя свою зеленую травинку в вечность.

Уолден стремительно тает. Вдоль северного и западного берегов появились полыньи шириной в два рода, а у восточного берега еще шире. От основного покрова отломилось огромное ледяное поле. Я слышу, как в кустах на берегу щебечет певчий воробей: «олит-олит-олит, чип-чип-чип, чи-чар, уисс-уисс». Он тоже помогает ломать лед. Как красивы гладкие изгибы ледяных окромок, слегка повторяющие изгибы берега, но более правильные! Они необычайно тверды благодаря недавним коротким заморозкам и все в орнаменте, словно пол во дворце. Но ветер впустую скользит на восток по молочно-матовой поверхности, пока не добирается до живой глади за ними. Просто восхитительно созерцать искрящую на солнце водную ленту – голое лицо пруда, полное восторга и юности. Словно он рассказывает о радости живущих в нем рыб, а песок на берегах – серебристые отблески чешуи leuciscus, словно он сам как одна подвижная рыба. Таков зимне-весенний контраст. Уолден был мертв, а теперь снова ожил.

Но этой весной, как уже упоминалось, лед таял быстрее.

Переход от зимней стужи к ясной и мягкой погоде, от темных, еле ползущих часов к светлым и деятельным всегда незабываем, и о нем возвещает все. Мне он показался мгновенным. Жилище вдруг наполнилось потоками света, хоть и приближался по-зимнему хмурый вечер, а по крыше стекал дождь со снегом. Я выглянул из окна – смотри-ка! Там, где вчера громоздился серый холодный лед, сегодня светился прозрачный пруд, уже спокойный и полный надежд. Его дно отражало вечернее небо лета, хотя того еще не было в помине, ожидаемого лишь за далекими горизонтами.

Раздалась трель малиновки, чуть ли не первая за много тысячелетий, и еще столько же я буду ее помнить – все ту же приятную мелодию из прошлого. О, вечерняя малиновка на склоне летнего дня в Новой Англии! Если б я только мог найти ее ветку! Именно ее, и именно ту ветку. А не дрозда Turdus migratorius.

Болотные сосны и молодые дубы вокруг дома, стоявшие поникшими, неожиданно вернули свежесть. Выпрямились, стали выглядеть ярче, зеленее и живее, словно отмытые дождем. Я знал, что он больше не пойдет. Закончилась ли зима или еще нет, можно понять по любой ветке в лесу или даже по собственной поленнице.

Темнело. Стоя у дверей, я неожиданно услышал крик гусей, летевших низко над лесом, словно усталые припоздавшие путники с южных озер позволили себе громкие жалобы и взаимное утешение. Зашелестели их крылья. Направляясь к моему дому, птицы неожиданно заметили свет, тихо описали несколько кругов и сели на пруд. Я вошел в дом, закрыл дверь и провел свою первую весеннюю ночь в лесу.

Утром сквозь туман с порога виднелись плавающие на середине пруда гуси, такие большие и шумные, что Уолден казался искусственным прудиком, вырытым на забаву. Но стоило выйти на берег, они снова поднялись по сигналу вожака, громко хлопая крыльями. Все двадцать девять выстроились в косяк, кружа над моей головой, и потянулись под ритмичное «хонканье» ведущего прямо в Канаду, надеясь разговеться в ее мутных водоемах. Тут же стая уток поднялась и взяла курс на север, по пятам за своими шумными родственниками.

Целую неделю туманными утрами я слышал зовущий гогот какого-то одинокого, летавшего кругами гуся, искавшего подругу и наполнявшего лес звуком большей жизни, чем тот смог бы вместить. В апреле снова появились голуби, быстро летающие небольшими стайками, а в положенное время над моей поляной защебетали ласточки. Хотя вряд ли в городе их было так много, что щедро отсыпали и мне. Представилось, что они члены древнего рода, обитавшего в дуплах деревьев еще до появления белого человека.

Почти во всех странах предвестниками и глашатаями весны считают черепах и лягушек. Потом прилетают птицы с щебетаньем и ярким оперением, появляются и расцветают растения, дуют ветры, исправляя колебание полюсов и сохраняя равновесие Природы.

Как любое время года кажется нам лучшим в свою пору, так и приход весны напоминает сотворение Космоса из Хаоса и наступление Золотого века:

Eurus ad Auroram, Nabathaeaque regna recessit,

Persidaque, et radiis juga subdita matutinis.

Эвр к Авроре тогда отступил, в Набатейское царство,

В Персию, к горным хребтам, озаряемым утренним светом.

И родился человек. Из сути божественной создан,

Был он вселенной творцом-зачинателем лучшего мира,

Иль молодая земля, разделенная с горним эфиром

Только что, семя еще сохранила родимого неба?

Один теплый дождь заставляет траву позеленеть. Так и наши чаяния становятся ярче от благородных мыслей. Благословенны живущие настоящим и пользующиеся каждым приятным случаем, как та трава, радостная малейшей упавшей на нее росинке. Не тратили бы время на искупление незамеченных или упущенных возможностей, что именуется исполнением долга. Мы еще живем зимой, а уже наступила весна. Благодатным весенним утром отпускаются все человеческие грехи и утихают пороки. Пока такое солнце сияет, самый закоренелый грешник получит прощение. Наша вновь обретенная невинность способна разглядеть и невинность своих ближних.

Быть может, вчера вы знали своего соседа как вора, пьяницу или сластолюбца. Просто жалели или презирали его, и считали мир безнадежным. Но вот солнце ярко сияет и согревает первое весеннее утро, вновь создавая мир. И вы застаете соседа за каким-нибудь благостным делом и видите, как его иссохшее развращенное тело наполняется спокойной радостью и славит новый день. Как он чувствует влияние весны с младенческой невинностью, и все его проступки забыты. Он излучает не только благожелательность, но и некоторую святость, ищущую выражения слепо и безуспешно, как новорожденный инстинкт, и эхо с южного склона холма какое-то время не доносит ни одной сальной шутки. Вы видите, как невинные чистые побеги готовы вырваться из-под его огрубевшей шкуры и попробовать начать жить заново. Они нежны и свежи, как молодые побеги. Даже он по-библейски «вошел в радость Господина своего». Почему тюремщик не распахнет двери тюрьмы, почему судья не закроет дело, почему проповедник не распустит паству? Потому что они не повинуются божественному указанию и не принимают прощения, свободно даруемые всем.

«Стремление к добру, каждый день создаваемому в спокойном и благотворном дыхании утра, приводит к тому, что человек в своей любви к добродетели и ненависти к пороку немного приближается к первозданности, как ростки появляются на месте вырубленного леса. Подобным образом зло, сотворенное человеком в течение дня, препятствует развитию появившихся зачатков добродетелей и разрушает их.

Раз уж эти ростки добродетели уничтожаются, вечерней благодати недостанет для их сохранности. А как только перестанет хватать, природу человечью уже не отличишь от животной. Люди, видя такого дикаря, полагают, что он никогда не обладал врожденным разумом. Но истинны и верны ли их убеждения?»

Первым век золотой народился, не знавший возмездий,

Сам соблюдавший всегда, без законов, и правду, и верность.

Не было страха тогда, ни кар, и словес не читали

Грозных на бронзе; толпа не дрожала тогда, ожидая

В страхе решенья судьи, – в безопасности жили без судей.

И, под секирой упав, для странствий в чужие пределы

С гор не спускалась своих сосна на текущие волны.

Смертные, кроме родных, никаких побережий не знали.

Вечно стояла весна; приятный, прохладным дыханьем

Ласково нежил зефир цветы, не знавшие сева.

29 апреля я рыбачил с берега у моста Найн-Эйкр-Корнер, стоя на трясунке и корнях ивы, где прячутся ондатры. Услышал необычное дребезжание, немного похожее на колышки, когда мальчишки проводят по ним пальцами. Посмотрев вверх, увидел небольшого изящного ястреба, похожего на козодоя. Хищник то взмывал, как гребень на волне, то падал на род или два, снова и снова, демонстрируя нижние стороны крыльев. Они сверкали на солнце, как атласные ленты или перламутровая изнанка раковины.

Зрелище напомнило соколиную охоту и все благородно-поэтическое, что с ней связано. Птице подходило имя Мерлин, но мне было не до этого. Я наблюдал самый одухотворенный полет в своей жизни. Он не порхал бабочкой и не парил, как большие ястребы, а с гордой уверенностью резвился в воздушных полях. Взмывая снова и снова со странным клекотом, свободно и прекрасно падал, переворачиваясь воздушным змеем. А затем прекращал падение, словно никогда не ступал на terra firma. Один во всей Вселенной, он резвится, и никто не нужен, кроме этого утра и воздуха. Но он не одинок, одинока без него земля под крылом. Где в этих небесах родная мать, где родня, где его отец? Небожитель, он казался связанным с землей лишь яйцом, выведенным в расщелине утеса, или свитым гнездом в углу облака из обрезков радуги и закатного неба, выстланным мягкой летней дымкой земли. А гнездится ли сейчас в вихрях облаков?

В тот день я еще наловил необыкновенно золотистых, серебристых и ярких медных рыб, сияющих, как ожерелье из драгоценных камней. Ах! Много раз доводилось пробираться в эти луга первым весенним утром, прыгая с кочки на кочку, по ивовым корням. Дикая речная долина и леса в ту пору купались в чистом и ярком свете, поднявшего бы из могилы и мертвеца. Вот вам убедительнейшее доказательство бессмертия. В таком свете все оживает. О, Смерть, где твое жало? О, Могила, где твоя победа?

Наша городская жизнь замерла бы без неизведанных лесов и лугов вокруг. Дикая природа необходима, как источник бодрости: иногда перейти вброд болото, где прячутся выпь и серая куропатка, услышать крик бекасов; почувствовать запах шелестящей осоки там, где гнездятся самые дикие и нелюдимые пернатые, а норка крадется брюхом к земле. Мы искренне хотим все исследовать и изучить, одновременно желая таинственности и загадок бесконечно дикой и потому непостижимой планеты.

СТРЕМЛЕНИЕ К ДОБРУ, КАЖДЫЙ ДЕНЬ СОЗДАВАЕМОМУ В СПОКОЙНОМ И БЛАГОТВОРНОМ ДЫХАНИИ УТРА, ПРИВОДИТ К ТОМУ, ЧТО ЧЕЛОВЕК В СВОЕЙ ЛЮБВИ К ДОБРОДЕТЕЛИ И НЕНАВИСТИ К ПОРОКУ НЕМНОГО ПРИБЛИЖАЕТСЯ К ПЕРВОЗДАННОСТИ, КАК РОСТКИ ПОЯВЛЯЮТСЯ НА МЕСТЕ ВЫРУБЛЕННОГО ЛЕСА.

Нам всегда будет мало Природы. Нас окрыляет демонстрация ее неистощимой силы и титанического могущества: морское побережье с обломками кораблей, дикие прерии с живыми и умирающими деревьями, грозовая туча и ливни по три недели, вызывающие паводок. Нам надо быть свидетелями чего-то выходящего за грани, наблюдать жизнь, какую никогда сам не проживешь. Нас ободряет, когда стервятник питается презираемой нами падалью, получая от нее здоровье и силы.

В низине у тропы, ведущей к моему дому, валялась дохлая лошадь, заставлявшая делать крюк, особенно по ночам, когда сильно воняло. Но она придавала уверенности в здоровом аппетите и несокрушимости бытия, примиряя с неудобствами. Мне нравилось видеть, что Природа настолько изобилует жизнью, что может позволить себе пожертвовать несметным числом существ, охотящихся друг на друга. Ее нежные создания могут так невозмутимо стираться с лица земли, словно их и не было вовсе, – например, головастики, которых глотают цапли, или черепахи и жабы, раздавленные на дорогах. Иногда она проливает целые дожди из плоти и крови. При таком обилии случайностей не стоит придавать им значения. Мудрец может подумать, что Вселенная непорочна. Ведь яд не ядовит, и ни одна рана не смертельна. Но сочувствия весьма шатки, они должны быть действенными, а основания – не шаблонными.

В начале мая дубы, орешник, клены и другие деревья вокруг пруда начинают выделяться среди сосен, добавляют пейзажу яркости, словно солнце в пасмурные дни, пробившееся сквозь туман и озаряющее лучами холмы. Третьего или четвертого числа на пруд прилетела гагара, а через пару дней – козодои, коричневые пересмешники, вертлявые дрозды, пиви, тауи и другие птицы. Задолго до этого щебетал дрозд-отшельник. Уже вернулся чибис и заглядывал в окно, раздумывая, похож ли дом на подходящее для жизни дупло. Он зависал в воздухе на хлопающих крыльях и сжимал лапки, словно держась за воздух во время осмотра владений. Зеленовато-желтая, как сера, пыльца болотных сосен вскоре покрыла пруд, камни и трухлявую древесину на берегу. Да так густо, что хоть собирай полный бочонок. Это те самые «серные ливни», о которых пишут в романах. Даже в драме Калидасы «Шакунтала» мы читаем о «родниках, окрасившихся желтым, золотистой пыльцой лотосов». И так весна катилась к лету, словно идешь по траве, что чем дальше, тем выше.

Так закончился мой первый год жизни в лесу, а второй был схож с ним. Я окончательно покинул Уолден 6 сентября 1847 года.

Послесловие

Доктора мудро советуют больному сменить климат и обстановку. Слава богу, наши края – не весь мир. В Новой Англии не растут конские каштаны, тут редко заливается пересмешник. Дикий гусь – больший космополит, чем мы. Он завтракает в Канаде, обедает в Огайо и приглаживает на ночь перья в южных болотах. Даже бизон умудряется идти в ногу со сменой времен года и объедать луга в Колорадо лишь перед сезоном зеленой и вкусной травы в Йеллоустоуне. Но мы почему-то считаем, что смена жердяных изгородей на каменные стены вокруг ферм обезопасит наши жизни и решит судьбу. Если вас выбрали городским секретарем, не получится поехать летом на Огненную Землю, зато можете оказаться в геенне огненной. Так что Вселенная шире, чем кажется.

Но все же следует чаще поглядывать за гак-борт судна, подобно любопытным пассажирам, а не убивать время плавания за расщепкой канатов, как глупые матросы. Противоположная сторона земного шара – место проживания наших адресатов. Путешествия есть плавание по большому кругу, а предписания врачей нужны лишь для кожных болезней. Один устремляется в Южную Африку поохотиться на жирафа, совершенно ненужную дичь. И как долго, скажите на милость, человек может заниматься этой ерундой? Охотиться на бекасов и вальдшнепов не менее увлекательно, но, несомненно, благороднейшая дичь – это ты сам.

Направь свой взгляд вовнутрь, и ты найдешь

Тысячу еще не открытых областей

В своем разуме. Путешествуй по ним

И стань знатоком внутренней космографии.

Что есть Африка, что есть Запад? Разве наш собственный внутренний мир не белое пятно на карте? При исследовании он может оказаться чернее побережья. Что мы откроем: истоки Нила, Нигера, Миссисипи или Северо-Западный путь вдоль нашего континента? Разве эти проблемы как-то заботят человечество? Разве географ Франклин – единственный пропавший человек, так истово разыскиваемый своей женой? Разве г-н Гриннелл знает, где он сам находится?

Лучше быть Мунго Парком, Льюисом, Кларком и Фробишером своих собственных рек и океанов. Исследуйте, как они, собственные северные широты, с грузом консервов для поддержания сил, и складывайте пустые банки в пирамиду высотой до небес, как памятник достигнутым целям. Было ли консервированное мясо изобретено лишь для сохранения наших тел? Нет. Чтобы стать Колумбом новых континентов и миров внутри себя, открывать новые пути не для торговли, но помыслов. Каждый человек – властелин царства, в сравнении с которым Российская империя – не более чем карликовое государство, бугорок, оставленный льдами. Многие становятся патриотами, не имея самоуважения и жертвуя большим ради меньшего. Они любят землю, в которую их зароют, но не дух, оживляющий плоть. Патриотизм для них – обычная причуда.

В чем было значение Национальной научно-исследовательской экспедиции, со всем ее пафосом и затратами, как не в косвенном признании того факта, что в нравственном мире есть континенты и моря, где каждый человек – перешеек или залив, еще не изученный им самим? Но куда легче проплыть много тысяч миль через холода, шторма и каннибалов на правительственном судне с пятью сотнями матросов и помощников-юнг, чем исследовать в одиночку личное море, собственные Атлантический и Тихий океаны:

Erret, et extremes alter scrutetur Iberos.

Plus habet hie vitae, plus habet ille viae.

Пусть они бродят и изучают диковинных австралийцев.

Во мне больше бога, а в них – дороги.

Зачем ехать в кругосветное путешествие – чтобы сосчитать кошек на Занзибаре? Но займитесь хотя бы этим, пока нет занятия получше. Вдруг получится отыскать фантастическую «Симмсову Дыру» и через нее заглянуть в себя. Англия и Франция, Испания и Португалия, Золотой Берег и Невольничий Берег – все они граничат с личным морем, но ни одно из их судов не отбилось от суши, хотя только так можно уплыть в Индию. Если вы хотите говорить на всех языках и перенять обычаи всех народов, путешествовать дальше всех путешественников, привыкнуть к любой погоде и заставить Сфинкса врезаться головой в камень, точно следуйте наставлению старого философа и познайте Себя. Вот где потребуются зоркость и мужество. Лишь побежденные и дезертиры идут воевать, на военную службу вербуются только трусы. Отправляйтесь же прямо сейчас в долгий путь на запад, что не кончается у Миссисипи или Тихого океана, не ведет в дряхлые Китай или Японию, а уходит дальше, по касательной земного шара, летом и зимой, днем и ночью, на закате солнца и на закате луны и, наконец, на закате самой Земли.

Говорят, что Мирабо разбойничал, «чтобы выяснить, сколь решимым нужно быть для открытого неповиновения священным законам общества». Он заявил, что «солдату, сражающемуся в строю, не требуется и половины мужества грабителя», «что честь и религия никогда не противодействовали продуманной и твердой решительности». Эта затея считалась мужественной с древних времен, и все же праздной, если не отчаянной. Здравомыслящий человек обычно оказывает «открытое неповиновение священным законам общества», повинуясь еще более священным законам, и таким образом проявляет решимость без дополнительного риска. Если человек не противопоставляет себя обществу и повинуется законам естественного поведения, ни одно справедливое правительство, если повезет встретить такое, не сочтет его бунтовщиком.

Я покинул лес по столь же важной причине, что и поселился в нем. Возможно, мне казалось, что можно прожить еще несколько жизней, не тратя время на одну главу. Удивительно, как легко и непринужденно мы выбираем путь и укатываем себе колею. Я не пробыл на Уолдене и недели, как уже протоптал ногами тропинку от двери до берега пруда – и через пять лет ее довольно легко найти. Правда, наверняка по ней ходили и другие, и потому она не заросла. Поверхность земли мягка и с удовольствием собирает человеческие следы. Таковы и тропы, по которым бродит ум. Но какими же затоптанными и пыльными должны быть главные дороги мира, как глубоки колеи традиций и условностей! Я не желал быть праздным пассажиром, а отправился в плавание матросом и стоял на палубе мира, откуда лучше всего видны горы в лунном свете. Да и сейчас не желаю ее покидать.

Опыт показывает, что, если человек уверенно идет к мечте и пытается жить воображаемой им идеальной жизнью, его непременно ждет успех, недостижимый в обыденности. Он оставит многое позади и пересечет невидимую грань, а вокруг и внутри него сформулируются новые, всеобщие и более свободные законы. А может, старые законы будут переизданы в более свободном формате и истолкуются в его пользу, позволяя жить по праву сильных мира сего. Чем более он упростит жизнь, тем менее сложными окажутся законы Вселенной, и одиночество перестанет быть одиночеством, бедность – бедностью, а слабость – слабостью. Если вы построили воздушные замки, труд не пропадет втуне; именно там им и место. Осталось лишь подвести фундамент.

Англия и Америка предъявляют странное требование: вы должны говорить на их языке. Ни человек, ни поганка так не вырастет. Словно это так важно, и без этого вас никто не поймет. Будто бы Природа поддерживает единый порядок понимания, не делая различий между птицами и четвероногими, летающими и ползающими, а лучшие образцы английского – это «тс-с-с» и «ш-ш», понятные Брайту. Будто бы безопасность только в глупости. Более всего я опасаюсь, что мои выражения недостаточно экстравагантны, смогут ли они выйти далеко за узкие пределы повседневности, чтобы соответствовать истине моих убеждений. Экстравагантность! Она зависит от того, насколько ты загнан. Кочующий буйвол, ищущий новые пастбища в иных широтах, не так экстравагантен, как корова, которая во время дойки переворачивает ведро, перепрыгивает через изгородь скотного двора и бежит к теленку. Я хочу говорить без каких-либо границ, как пробуждающийся человек с такими же людьми, ибо убежден, что не могу преувеличить настолько, чтобы заложить фундамент истинного выражения. Кто, послушав мелодию, впредь будет опасаться, как бы не наговорить экстравагантного? Ради будущего или возможного жизнь должна быть неясной с фасада, а ее контуры – тусклыми и туманными, как тени, мерцающие в испарениях под солнечными лучами. Изменчивая правда наших слов должна обнаруживать несовершенство остатка формулировок. Их правда мгновенно выхолаживается, оставляя лишь могильный камень буквального смысла. Слова веры и благочестия неопределенны, хотя для избранных натур значимы и благозвучны.

Зачем опускаться в низины сознания и превозносить их как здравый смысл? Самый здравый смысл – смысл спящих, выражаемый храпом. Иногда мы склонны относить умников к полоумным, ибо можем оценить всего треть их ума. Некоторые ворчали бы и на утреннюю зарю, просыпаясь достаточно рано. «Ссылаются, – как я слышал, – что стихи Кабира имеют четыре различных смысла: иллюзию, дух, ум и эзотерическое учение Вед»; но в этой части света поводом для жалоб считается сочинение с двусмысленным толкованием. Почему Англия пытается найти средство от болезни картофеля, но всем наплевать на средство от болезни ума, которая распространена намного более широко и опасно?

Не претендую на неясность, но был бы горд, если на этих страницах не найдут других серьезных недостатков, как в уолденском льду. Покупателям с Юга не нравится его голубой цвет, говорящий о чистоте, считая его мутным, и предпочитают кембриджский – белый, но с привкусом водорослей. Чистота, обожаемая людьми, подобна туманам, окутывающим землю, а не лазурной выси.

Некоторые утверждают, что мы, американцы, как и все современники, – интеллектуальные карлики по сравнению с древними, или даже людьми эпохи Елизаветы I. Но разве это важно? Живая собака всегда лучше мертвого льва. Должен ли человек пойти и повеситься, потому что принадлежит к расе пигмеев и не станет более крупным пигмеем, чем есть? Пусть каждый занимается своим делом и пытается быть тем, кем рожден.

Почему мы отчаянно спешим преуспеть, причем в таких же отчаянных начинаниях? Если человек не поспевает в строю, возможно, он слышит другого барабанщика. Так пусть шагает под свою музыку, какой бы неторопливой или отдаленной она ни была. Ему не нужно созревать одновременно с яблоней или дубом. Разве он должен превращать свою весну в лето? Если естественный порядок вещей еще не установлен, какой реальностью его заменить? Мы не должны разбиться о земную суету. Нужно ли биться над возведением небесного потолка из голубого стекла, если мы продолжим любоваться настоящим неосязаемым небом, словно сооружения и не существует?

В городе Кауру жил один мастер, всегда стремящийся к совершенству. Как-то он задумал сделать посох. Решив, что для несовершенного изделия время много значит, а совершенное – вне времени, мастер поклялся, что его творение будет совершенным во всех отношениях, даже если станет единственным в жизни. Он немедленно отправился в лес за деревом, твердо решив, что посох нуждается в лучшем материале. И пока он искал и отвергал одно дерево за другим, его друзья постепенно состарились за своей работой и умерли. Но сам он не состарился ни на минуту. Целеустремленность, решимость и высокое благочестие одарили его вечной юностью, хотя сам он об этом не знал. А поскольку не шел на уступки Времени, оно сошло с пути и лишь сокрушалось в отдалении, не сумев победить.

Пока мастер нашел подходящую деревяшку, город Кауру превратился в древние развалины. Он уселся на один из могильных холмов, чтобы обстругать заготовку. Но пока создавалась нужная форма, закончилась местная династия Кандагаров. Концом палки он написал имя последнего из правителей на песке, а затем продолжил трудиться. К тому времени как посох отшлифовался и отполировался, погасла путеводная звезда Кальпы. Прежде чем он приделал наконечник и украсил набалдашник драгоценными камнями, Брахма бесконечно просыпался и засыпал. Но почему я решил рассказать об этом? С последним нанесенным штрихом на глазах изумленного мастера посох неожиданно превратился в удивительнейшее из всех творений Брахмы. Он создал новую систему изготовления посохов, целый мир с совершенными и привлекательными пропорциями, в котором на место старых городов и династий пришли более справедливые и славные. Сейчас же груда все еще свежих стружек у ног говорила об иллюзорности времени, и его прошло не более чем требуется одной искре разума Брахмы, чтобы упасть на фитиль смертного разума и воспламенить его. Материал был идеален, как и его искусство. Разве мог результат не быть совершенством?

Любая видимость дела в конечном счете не сравнится с пользой истины. Истина единственная не знает износа, но мы обычно питаемся иллюзиями. Подчиняясь собственным слабостям, придумываем сущности, ставим себя в неестественное положение, оказываясь таким образом в ситуации двойственности, выбраться из которой труднее вдвойне. В минуты просветления же принимаем во внимание только факты, видим ситуацию, как она есть. Так говорите, что должны, а не ожидаемое другими, ведь любая истина лучше выдумки. Когда Том Хайд, лудильщик, стоял у виселицы, ему разрешили последнее слово. «Передайте портным, – произнес он, – чтобы не забывали завязывать на нитке узелок перед первым стежком». А молитва его товарища по несчастью давно забыта.

Какой бы жизнь ни была жалкой, примите ее и живите ею, не сторонитесь и не ругайте. Она не настолько плоха, как вы сами. Она кажется беднее всего, когда вы утопаете в богатстве, а критикан найдет изъяны даже в раю. Любите свою жизнь в любой бедности. Порой самые отрадные и незабываемые часы проводятся даже в ночлежке. Заход солнца отражается в окнах богадельни так же ярко, как и в особняке богача, а снег у ее двери тает той же весной. Спокойный духом человек может жить и там, и там с одинаковым удовольствием и приятными мыслями.

Мне часто кажется, что городская беднота наиболее независима. Возможно, ее дух достаточно высок, чтобы радушно принимать дары. Большинство считает недостойным получать поддержку от города, но еще чаще не чурается нечестных заработков, что куда постыднее. Культивируйте бедность как садовую траву, как шалфей. Не беспокойтесь о новом, будь то одежда или друзья, лучше перелицуйте старое, вернитесь к началу. Вещи не меняются, меняемся мы сами. Продайте одежду, но храните разум. Бог позаботится о том, чтобы вы не остались в одиночестве. Если бы я до конца своих дней был заперт на чердаке, мир оставался бы таким же огромным, будь со мной мои мысли.

Философ сказал: «Армию из трех дивизий можно лишить одного генерала, и тем расстроить ее ряды, но человека, даже самого презренного и грубого, невозможно лишить мыслей». Не стремитесь развиваться нетерпеливо, подвергаясь множеству влияний и направлений – все это суетное. Униженность, как и темнота, открывает божественный свет. Вокруг сгущаются тени бедности и скудости, «но вот – мир ширится пред удивленным взором». Даже если ты разбогател, как Крез, цели должны оставаться неизменными, как и средства к существованию. Более того, если бедность ограничивает возможности, – например, не хватает денег на книги и газеты, – оставь самые важные и жизненно необходимые дела, дающие организму больше сахара и крахмала. Жизнь у самой косточки слаще всего, и не даст пропасть от безделья. Истинное великодушие выигрышно даже в нищенском бытии. На излишние деньги можно купить только излишества, а потребности души за деньги не продаются.

Я живу в углу свинцовой стены, в чей состав подмешали немного колокольной бронзы. Часто в полуденный отдых до ушей извне доносится сбивающий с мысли tintinnabulum. Это судачат современники. Соседи рассказывают о своих интрижках с известными джентльменами и дамами, о знаменитостях, с которыми они отобедали. Но сейчас подобные вещи интересны мне не более чем сплетни «Дейли Таймс». Все интересы и разговоры крутятся вокруг нарядов и манер, но гусь останется гусем, под каким соусом его ни подай. Мне говорят о Калифорнии и Техасе, об Англии и обеих Индиях, о достопочтенном г-не N из Джорджии или Массачусетса, обо всех мимолетных явлениях, пока я не захочу выпрыгнуть из их двора, как тот мамлюк. Мне нравится осознавать свою миссию – не идти во главе торжественной процессии, с помпой и тщеславием, но спокойно занять место рядом с Создателем мира, если позволят. Не жить в беспокойном, нервном, шумном и пошлом девятнадцатом веке, а задумчиво провожать его мимо.

Что празднуют люди? Они записываются в комитет по подготовке и ежечасно ожидают указаний. Бог – лишь его председатель, а Уэбстер назначен спикером. Мне нравится взвешивать и принимать решение, склоняясь к привлекательному варианту, а не висеть на краешке весов, пытаясь склонить их стрелку. Не предполагать ситуацию, а принимать как есть, идти единственно возможной тропой, на которой ни одна сила не сможет противостоять. Нет смысла возводить арку без прочного фундамента. Так что давайте не будем делать глупости, а просто поищем твердую опору, существующую везде.

Есть рассказ про путника, спросившего у мальчугана, твердое ли дно у болота на пути. Тот ответил утвердительно. Но вскоре лошадь погрузилась по самую подпругу, и всадник попенял мальчику: «Ты же вроде пообещал твердое дно?» «Так и есть, – был ответ, – но вы не прошли и половины пути до него». То же касается и болот, и зыбучих песков общества, но мальчик, знающий такие премудрости, должен быть стариком. Значимо лишь то, что думают, говорят или делают в чрезвычайных обстоятельствах. Не хочется быть тем, кто бездумно вбивает гвоздь в оштукатуренную дранку, – я потом вовсе не смог бы уснуть. Дайте молоток и позвольте тщательно ее пощупать, не полагаясь на замазку. А потом вбить гвоздь в нужное место, да так надежно, чтобы не стыдно было проснуться среди ночи и с удовольствием подумать о своей работе, приглашая Музу. И только тогда поможет вам бог. Каждый вбитый гвоздь должен стать еще одним винтиком Вселенной, и продолжайте работать.

Вместо любви, денег и славы дайте мне истину. Я сидел за столом со множеством яств и вин, с подобострастными слугами, но без истинной искренности, и ушел голодным от этого негостеприимства. Оно было столь холодным, что не нуждалось во льду. Мне рассказывали о возрасте вина и известности его марки, но я думал о более старом, и в то же время новом и чистом вине лучшего сбора, которого у них нет и быть не могло. Вся эта роскошь, дом, владения и «развлечения» для меня нисколько не значительны. Я бывал у короля, но он заставил ожидать в приемной и вел себя как негостеприимный хозяин. Зато по соседству жил человек в дупле дерева, с поистине королевскими манерами. Лучше погостить у него.

Как долго мы будем отираться у крылечка, упражняясь в пустых и заплесневелых реверансах, неуместных для всякого труженика? Словно начинать день с долготерпения, при этом отправляя других на окучивание картофельных грядок, а днем проповедовать христианскую кротость и любовь к ближнему с истинным великодушием!

Каковы же китайская спесь и заскорузлое самодовольство человечества! Нынешнее поколение возводит себя в последние представители знатных династий. В Бостоне, Лондоне, Париже и Риме общество гордится давней родословной, чванливо рассуждая о своих успехах в искусстве, науке и литературе. Есть записи философских обществ и публичные панегирики «Великим людям!». Точно старый добрый Адам, размышляющий о собственной добродетели. «Да, мы совершили великие деяния и спели бессмертные божественные песни» – что значит «бессмертны, пока мы будем помнить о них». Научные общества и великие люди Ассирии – где они сейчас? Мы всего лишь юные философы и экспериментаторы! Еще ни один из моих читателей не прожил полную человеческую жизнь. И сейчас в жизни современников наступает лишь первая весна. В нашем Конкорде уже случалась семилетняя чесотка, но семнадцатилетняя саранча еще впереди. Мы знакомы лишь с пятнышком своего обитания на земном шаре, не более. Большинство из нас не углублялись на шесть футов под землю и не поднимались на столько же. Мы не знаем, где находимся, к тому же почти половину времени спим. И при этом считаем себя мудрецами, установив на планете свои порядки. Воистину, глубокие мыслители, честолюбивые души!

Стоя над букашками, ползущими среди сосновых иголок под пологом леса с глаз долой, я спрашиваю себя, почему они так скромны и стараются скрыться от меня, возможного покровителя, в чьей власти принести им утешительную весть. И тут же вспоминаю о всемирном Покровителе и Разуме, утвержденным надо мною, человеком-букашкой.

Мир беспрестанно пополняется притоком нового, в то время как мы невероятно скучаем. Достаточно лишь предположить, какие проповеди до сих пор слушают в самых просвещенных странах. Там есть слова радости и печали, но только в припеве гнусавого псалма посреди куплетов обыденности и посредственности. Мы считаем, что сменяема только одежда. Говорят, что Британия велика и почитаема, а Соединенные Штаты могущественны. Мы не верим, что за каждым человеком, помысли он такое, может подняться и упасть такая волна, что способна раскачать Британскую империю, как щепку. Кто знает, какая семнадцатилетняя саранча вылезет из земли? Правительство моей страны не было создано, как британское, в послеобеденных беседах за вином.

Внутренняя жизнь – как вода в реке. В нынешнем году она может подняться выше, чем когда-либо, и затопить пересохшие нагорья, вызвав цепь событий, которые лишат крова ондатр. В местах нашего обитания не всегда была суша. В глубине материка видны берега, омывавшиеся древними потоками еще до того, как наука начала записывать половодья.

Все слышали историю, обошедшую Новую Англию, о крепком и красивом жуке, выведшимся в сухой столешнице старого стола из яблоневой древесины. Шестьдесят лет тот простоял на кухне фермера сначала в Коннектикуте, а потом в Массачусетсе. Яичко отложилось в живое дерево много лет назад, что выяснилось при подсчете годовых колец. Несколько недель слышалось, как жук прогрызает себе путь, вылупившись, скорее всего, под нагревом самовара.

Кто, услышав это, не укрепил в себе веру в воскресение и бессмертие души? Кто знает, какова была прекрасная и окрыленная жизнь яйца, погребенного много веков под множеством концентрических слоев иссохшей жизни общества? Сначала его отложили под кору зеленого дерева, постепенно превращавшегося в надежный гроб, а потом много лет прогрызался путь наружу. И вот жучка изумленно слышит человеческая семья, сидящая за праздничным столом; он неожиданно появляется в будничной обстановке, потому что пришло его время идеальной летней жизни.

Я не знаю, поймут ли все это Джон или Джонатан, но завтрашний день не придет сам собой. Свет, слепящий глаза, всего лишь тьма. Заря займется только в момент пробуждения. День еще впереди, а Солнце – всего-то утренняя звезда.

* * *

Примечания

1

Следовательно, мы – выносливый народ, испытываем лишения и доказываем свое происхождение, от которого мы произошли на свет.

2

Бушель – единица объема, используемая в английской системе мер, равная 36,3 л.

Content

Генри Дэвид Торо
Уолден, или Жизнь в лесу

Предисловие

Хозяйство

Где я жил и зачем я жил

Чтение

Звуки

Одиночество

Посетители

Бобовое поле

Поселок

Пруды

Ферма Бейкера

Высшие законы

Дикие соседи

Новоселье

Бывшие обитатели и зимние гости

Зимние животные

Пруд зимой

Весна

Послесловие

Примечания