Елизавета Дворецкая

Весна незнаемая

© Дворецкая Е., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Часть первая. Зимний Зверь

Глава 1

Первым утром нового года Веселина проснулась раньше всех в доме, а может быть, и во всем Прямичеве. В просторной избе купца Хоровита было тихо: от подполья, где вылизывал мисочки домовой, до холодных, заваленных сеном повалуш нигде не раздавалось ни голоса, ни шороха. Домочадцы спали, утомленные вчерашним празднеством, посапывали на полатях и на лавках девять младших Хоровитовых детей. Восьмилетняя Волошка спала с зажатым в кулаке недоеденным печеньем – масляную головку у новогодней коровки она отгрызла вчера, а задняя часть осталась. Для воробьев.

Веселина выползла из-под овчинного одеяла, сунула ноги в черевьи. Печка давно погасла, изба простыла за ночь, было зябко, но Веселина прямо в рубахе шагнула к окну и нетерпеливо сдвинула заслонку. В щель пролился яркий дневной свет, потянуло свежим, бодрящим холодком. Не так уж часто зимой случается проспать до света, и этот день, пришедший как бы без утомительно долгого и хмурого зимнего рассвета, казался чудом, подарком богов. Веселина заторопилась одеваться. Праздничная сряда, вчера сброшенная на лавку кое-как, лежала беспорядочным ворохом белой ткани, красной вышивки, пестрой тканой тесьмы. Очелье, обшитое разноцветными стеклянными бусинами, завалилось и вовсе под лавку. Веселина тихо смеялась про себя, копаясь в ворохе одежды, поднимая вздевалку за вывороченный рукав – вот поди пойми, где тут верх, где низ! «Неудобно порты через голову надевать» – вспомнилось, как говорит Громобой, и Веселина фыркнула, не в силах удержать смех. Даже эта утренняя путаница веселила ее, и одновременно томило нетерпение скорее разобраться и вырваться на улицу, к свету и свежему воздуху. Это совсем не та улица, что была вчера, – ведь пришел новый год! Казалось, за дверью избы ее ждет какое-то новое, небывалое счастье, и Веселина торопилась скорее встретиться с ним. И что за важность, если вздевалка помялась: мать не видит, а для прочих и так сойдет! Веселина была не самой опрятной девушкой в Прямичеве, но ее хорошему настроению, задору и веселью, а значит, и успехам это ничуть не мешало.

По всему дому были рассеяны следы вчерашнего празднования: остатки угощений, шкуры и берестяные раскрашенные личины, Волошкина трещотка, деревянные копья и щиты маленьких братьев. Веселина ничуть не удивилась бы, если бы среди праздничного беспорядка на лавке (или под лавкой) у дверей, где вчера горой были навалены соседские шубы и кожухи, сейчас обнаружился бы похрапывающий Прамень-косторез или Вьюга, Нахмуров сын. Вчера посад так хорошо погулял, что многие, уж верно, смотрели новогодние вещие сны не дома, а там, где привелось упасть. А уж в доме богатого купца не было недостатка ни в угощении, ни в пиве, ни в меду, ни в браге.

На столе и сейчас еще стояла неубранная посуда. Распустив косу и дергая гребнем густые светло-русые пряди, Веселина совала в рот то огрызок пряника, то ложку холодной каши – хорошо, ничего искать не надо, все на столе! Заплетя косу и умывшись, Веселина набросила платок, полушубок и, подпоясываясь на ходу, устремилась наружу – так хотелось ей скорее впустить новый год.

Отворив дверь из сеней во двор, она немножко постояла на пороге, с радостью вдыхая воздух чудесного дня – яркого, ослепительного и свежего. Новогодняя ночь отрезала, навсегда оставила позади и хмурый месяц студен, и тоску по умирающему солнцу. Пройдя через эту священную ночь, как само солнце проходит под землей, мир вынырнул в новый светлый день, омытый и обновленный, и все в нем было пронизано тем самым ликованием и счастьем, которые проснулись в душе Веселины этим утром. За остаток ночи успел выпасть снег, и Веселина, не заставшая снегопада, ахнула от восторга. Вся прошлогодняя земная грязь: пятна золы и навоза, многочисленные перепутанные следы, щепки, осколки глиняных горшков, клочки сена, ветки и палки, оброненные личины, мочальные хвосты и бороды – все исчезло, землю покрыл пушистый, ослепительно-белый снег, и новое солнце бросало в него неисчислимые звезды. В сугробах играли красные, зеленые, синие, огненные искры, как напоминание о летней росе. До конца зимы оставалось еще три долгих месяца, но самое темное, самое тяжелое время года было позади, и дышалось легко: казалось, новая весна уже где-то рядом, рукой подать.

Ворота были не заперты и тоже, казалось, дремали. Сколько же раз им вчера пришлось отвориться, впуская гостей! Всю эту ночь на улицах было шумно и оживленно: ходили волхвы из Перунова святилища на горе и из Велесова святилища над Ветляной, за ними толпами валил народ. Соседи ходили к соседям, родичи к родичам, друзья к друзьям и даже недруги к недругам; стайками воробьев бегали дети, кто с пирогом, кто с пряником в руке. Все это кричало, пело, угощало и угощалось; на углах улиц горели костры, знаменуя возрожденное яркое солнце, молодежь водила хороводы и затевала игры. И теперь даже сами крыши домов и серые тыны казались утомленными этим неистовым весельем.

Осторожно ставя ноги на снег – жаль мять такую красоту, вот бы поверху перелететь как-нибудь! – Веселина пробралась за ворота и оказалась на улице. Двор Хоровита стоял на окраине прямичевского посада, возле вымола на берегу Ветляны, где летом приставали ладьи, а сейчас виднелись десятки распряженных саней. На улице еще было пусто, и только один человек попался на глаза Веселине. Не она одна так рано поднялась! Но тут же она узнала встречного и фыркнула, в досаде даже прикрыв лицо варежкой. Ах, вовсе не Беляя хотела она увидеть, глядя в сторону Кузнечного конца!

Но ради Нового года Веселина скрыла разочарование и, сама себе состроив досадливо-смешную рожу, тут же улыбнулась встречному. Беляй, рассудительный парень из Кузнечного конца, вовсю торопился к ней, и его круглое румяное лицо, украшенное широкой улыбкой, сейчас удивительно походило на праздничный блин. Заметив это, Веселина расхохоталась и не сразу сумела справиться со смехом, чтобы ответить на приветствие.

– Здравствуй, боярышня светлая! – Не понимая, чем успел так ее насмешить, Беляй остановился в двух шагах, поклонился и даже снял шапку. – Чтобы ты и в новом году была так хороша, так разумна и прилежна, так станом стройна, лицом бела и румяна…

Вид у него был смущенный, но довольный: к Веселине-то он и направлялся и теперь был рад, что она не успела никуда ускользнуть. Затихшая было девушка фыркнула снова. Беляй давно завел привычку звать ее боярышней, и если поначалу это ее смешило, то потом стало вызывать одну досаду. Вот ведь заладил – нет бы чего-нибудь новенькое придумать! И говорит-то он всегда так обстоятельно и долго, а ей трудно было выстоять на одном месте, пока он кончит свою «величальную песню». И хвалит-то он ее всегда не за то, что у нее есть на самом деле: ни особым разумом, ни домовитостью и прилежанием старшая дочь Хоровита не отличалась. И была не настолько тщеславна, чтобы упиваться пустой лестью.

– Да ладно тебе глупости болтать! – Веселина махнула рукой, не дослушав по всем правилам построенное поздравление. – Вот заладил с утра! Колядок мы вчера наслушались, до сих пор в ушах звенит. Или тебе пирожка не хватило? Погоди, я тебе вынесу потом. Чего ты так рано поднялся-то? Раньше всех? Или… Где медведюшка-батюшка? Не видел его сегодня? Спит еще?

Беляй недоуменно приподнял брови. На губах его висела праздничная улыбка, но серые глаза похолодели. Веселина ядовито сощурилась: даже и обидеться толком не может! Напрасно она дразнила его разговорами о другом – Беляй делал вид, что ни о какой ревности и не слыхал.

Ты медведюшка мой батюшка,

Ты не тронь мою коровушку,

Ты не тронь мою коровушку,

Не губи мою головушку…

– поддразнивая, стала напевать Веселина, приплясывая на снегу.

При этом она лукаво поглядывала на Беляя, но мыслями была опять в прошедшей ночи – когда играли «в медведя». Рослый «медведь», одетый в косматую шкуру, с жутким ревом бегал по пустырю, где сходились Велесова улица и Кузнечный конец, ловя визжащих девушек. Сверкали на снегу отблески костра, бревна тынов в темноте казались дремучим лесом; орали стоящие кругом парни, гремели трещотками, и было жутко, как будто все взаправду. Веселине было жарко, точно праздничный огонь горел внутри нее, она бегала со всеми и визжала не только от веселья, но и от жути, от древнего ужаса жертвы… И сейчас еще захватывало дух, когда вспоминалось, как «медведь» поймал ее, как она барахталась изо всех сил, но не могла вырваться из его цепких и крепких, как железо, косматых лап… Как он оторвал ее от земли, и она била ногами в воздухе, визжа до хрипоты; как он бросил ее в сугроб и навалился на нее так, что она и вправду испугалась, что задавит. В лицо ей сыпалась холодная снежная пыль, а потом «медведь» откинул с головы звериную личину и стал ее целовать, и от него веяло таким жаром, что сам сугроб, казалось, должен был растопиться. И она уже не понимала, на каком она свете, и будто бы не пустырь на углу был вокруг нее, а Велесово подземелье с огненной рекой, и не Громобой, сын кузнечного старосты Вестима, обнимал ее, а сам древний бог-зверь, ежегодно приходящий за жертвой… Кровь кипела, сердце выскакивало из груди, дух замирал от восторга и ужаса. И всю ночь, даже во сне, не оставляло ее это томление, живое ощущение, будто он все еще рядом…

Вежливый и скучноватый Беляй был рядом с этими воспоминаниями бледен, как ночной светлячок рядом с солнцем. Да вот беда: богиня Лада заставляет любить, не разбирая, есть ли надежда на взаимность. Веселина была, конечно, не для Беляя, и не нужен он был ей, когда все прямичевские парни, не исключая и княжеских отроков, так и вились вокруг нее. На первый взгляд казалось, что ничего в ней особенного нет, но в Прямичеве Веселина считалась красавицей. Мягким и простым чертам ее лица до настоящей красоты многого не хватало: четкости, глубины. А еще ума. Веселину никто не назвал бы глупой, но она никогда не давала себе труда думать. Жизнь для нее была проста, лежала впереди широкой прямой дорогой. Она редко задумывалась о завтрашнем дне – его заслоняли заботы и забавы сегодняшнего. Белое лицо, почти без румянца, только с легкой розовой тенью на щеках, всегда было открыто и ясно, и при взгляде на него каждому веяло в душу ощущением почти младенческой нежности и чистоты. Светло-серые, с голубоватым отливом глаза искрились весельем из-под пушистых, светлых, едва заметных бровей, а губы были яркими, как спелый шиповник. Красива была и коса, светло-русая, гладкая и длинная, с легким золотистым отливом, а на висках и на шее вились мягкие приятные кудряшки. Но рассмотреть всю эту прелесть было трудно, так как Веселина всегда была в движении: лицо играет, глаза стреляют по сторонам, даже коса мечется от плеча к плечу. Все вокруг ее занимало, и она постоянно, даже разговаривая с кем-нибудь, вертела головой по сторонам, как птичка. Нравом она была легка, уживчива, приветлива, но не горяча сердцем и не привязчива: ее дружелюбие как бы скользило по людям, никого не выделяя, а взгляд искал не кого бы приласкать, а чем бы позабавиться. Беляй, в общем-то, был отличным женихом: неглупым, честным и трудолюбивым. Но все эти качества имеют цену только в долгой жизни, а для Веселины, занятой сегодняшним днем, они ничего не значили. Она не была обеспокоена, как всякая девушка, поиском среди парней единственного суженого, а болтала и смеялась с любым, с кем ей только не было скучно. Отец и мать сокрушались, видя, что их дочку, самую красивую в посаде, не так-то легко будет выдать замуж. Но Веселина только отмахивалась от уговоров и призывов быть поразумнее: судьба придет – за печкой найдет, судьбу и пешком не обойти, и конем не объехать.

Если кто-то и занимал ее больше других, то только Громобой из Кузнечного конца. Громобой был самым сильным парнем Прямичева: никто никогда еще не одолевал его в кулачных боях Медвежьего велика дня, и своей силой он славился далеко за пределами Прямичева. Всякой девушке было бы лестно поймать такого сокола, но Громобой, хотя ему и сравнялось уже целых двадцать пять лет, о женитьбе не думал и обращал на Веселину мало внимания.

Посад понемногу просыпался, от дерновых и тесовых крыш потянулся вверх целый лес густых, спокойных в безветрии дымовых столбов. Скрипели ворота, где-то стучал топор, повизгивал свежий снег под ногами, отовсюду долетали веселые голоса, приветствия, поздравления. Разговаривая с Беляем, Веселина то и дело отвлекалась, чтобы поклониться кому-нибудь из проходящих мимо, а сама все постреливала глазами в Кузнечный конец. С того места, где она стояла, он был виден насквозь, видны были и яркие ворота Вестимова двора, покрытые резьбой и раскрашенные красным и синим. Створки были закрыты, и их неподвижность томила Веселину, и она нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Пока Громобой не появится, новый год для нее не придет по-настоящему.

Да и дома ли он ночевал? А что, если… задержался у кого-нибудь?

– Ну, кланяйся своим от меня! – Веселина махнула Беляю рукой и пошла по улице, но он будто не заметил, что с ним попрощались, и двинулся следом.

– А у нас еще что вчера было! – торопливо начал он, будто только что вспомнил: вот сейчас расскажет и сразу уйдет. – Ты обсмеешься! Иду я вчера от Овсеня, еще Солома был и Миловид с нами…

– Стой! – Веселина вдруг взмахнула рукой, будто отгоняя комара, и Беляй послушно замолчал.

Наверху, в небе, творилось что-то невероятное. Уже некоторое время, рассеянно слушая Беляя, Веселина посматривала вверх, но не верила глазам: казалось, дым из-за ближайшего тына застилает взор… Но нет! Воздух вдруг потемнел, ослепительное сияние снега погасло, как будто чья-то злая рука украла первый день года и сразу бросила мир в глубину вечерних сумерек. Белые облака стали густо-серыми, словно барашки вдруг обернулись волками. По улице вниз с горы хлынул стылый, резкий ветер, дернул подол, холодом прогладил щеку, точно плоской стороной лезвия ножа. По белому снегу под ногами побежали волнистые серые тени.

Люди на улице и у ворот прерывали разговоры и поздравления, смотрели вверх, охали, вскрикивали. Что-то черное, как пустота глубокого колодца, надвигалось на солнце и заслоняло его собой прямо на глазах окоченевших от ужаса прямичевцев. Темнота стремительно летела вниз, как губительная сеть, опутывая белый свет. В хлевах замычали коровы, заржали лошади, собаки по всем улицам подняли жуткий и жалобный вой. Небо, только что бледно-голубое и ровное, вмиг стало темным и неоглядно глубоким, каким не бывает оно ни днем ни ночью, когда взгляду препятствуют то свет, то тьма. Сейчас оно раскрылось на страшную глубину, и оттуда, как хозяева, потревоженные внезапным вторжением в жилище, остро выглянули недовольные холодные звезды.

К ногам Веселины упала и закопошилась в снегу ворона, беспомощно распластав черные крылья. Но Веселина даже не глянула на нее; прижимая руки к груди, она завороженно смотрела вверх и не могла вздохнуть от ужаса. Черный круг сожрал уже половину солнечного лика, и от новорожденного ягненка-Хорса остался только ущербный рог, пылающий багрянцем. Облака вокруг солнца сначала окрасились красным, словно кровь, потом налились огнем, так что невольно хотелось пригнуться, закрыть голову руками в ожидании, что сейчас на землю прольется пламенный дождь. Черная пасть тьмы все глубже заглатывала Хорса, от него оставалось так мало, что тьма вокруг стала плотной, зеленоватой, как глубокая вода. И, как вода, она душила.

– Зи… Зимний Зверь! – с трудом одолев судорогу в горле, прошептала Веселина.

Звук собственного голоса, даже такого, помог ей опомниться. С трудом сглотнув, она пыталась крикнуть, досадуя на свою беспомощность и изо всех сил стараясь ее одолеть:

– Люди! Это Зимний Зверь! Гоните его, пока все не съел! Гоните его! Гоните!

С усилием сдвинув увязшие в снегу непослушные ноги, Веселина шагнула к ближайшему тыну, сорвала с кола большую пивную корчагу, вымытую после вчерашнего пиршества, и обеими руками грохнула ее об тын. Корчага с треском разбилась, тяжелые глиняные осколки посыпались в снег и пропали. Но люди вокруг опомнились и поняли, что нужно делать. Всхлипы сменились криками; прямичевцы кинулись по дворам, каждый хватал первое, что попадалось под руку, лишь бы могло греметь: поленья, железные сковороды, песты, котлы, разбросанные везде трещотки и рожки. Сосед Прамень молотил палкой по пустым ведрам, в раскрытых воротах громыхало перевернутое свиное корыто. Тетка Нарядиха возле своих ворот держала в одной руке железную сковороду для праздничных блинов, а в другой – деревянную ручку-хваталку от этой же сковороды и молотила одним об другое, зажмуря от страха глаза и изредка взвизгивая.

Через улицу промчался рослый рыжеволосый парень в наброшенном на одно плечо кожухе, и ненадетый рукав кожуха летел за его спиной, едва поспевая за хозяином. Веселина заметила его краем глаза и воодушевилась, как будто его присутствие обеспечивало скорую победу. Одолев ужас, помня только, что для победы надо побольше шуметь, она металась по улице и колотила палкой по тынам и воротам, по горшкам, вывешенным на кольях на просушку, кричала во все горло, словно силилась разорвать путы тьмы, павшие на землю.

Громобой скрылся в воротах Вестимова двора, и через несколько мгновений из-за тына полетели звонкие тяжелые удары молота по наковальне. Ему ответили другие; молоты и молоточки многочисленных прямичевских кузнецов били по наковальням, по неоконченным заготовкам, по крицам, приготовленным для будущей работы.

– Гоните его! Гоните! – вразнобой кричали прямичевцы и шумом толкали прочь злого зимнего духа, раскрывшего пасть на новорожденного солнечного ягненка.

С горы, где стоял прямичевский детинец, долетел гулкий, протяжный удар, похожий на голос грома, скатился и рассыпался по улочкам и дворам посада, потом еще один и еще. Это Зней, волхв Перунова святилища, колотил в било, созывающее на священные празднества. Посадские жители оборачивались к детинцу, на лицах проступали облегчение и надежда, как если бы они слышали приближение самого Перуна.

И устрашенный Волк разжал зубы; тьма ненадолго замерла, а потом стала редеть. Потухли облака, так и не пролив на землю огненный дождь, солнечный ягненок покатился из пасти тьмы назад, на волю. Небо посерело, потом снова стало голубым, а Зимний Зверь побледнел и растаял. Звезды спрятались в своих глубинах, тени метнулись по углам и забились в щели. Крики ярости и страха сменились радостными, ликующими.

– Слава тебе, Хорсе пресветлый! Слава! Чуры нас спасли! Солнышко наше трисветлое! Солнышко! – десятками густых и звонких голосов кричала вся улица.

Со слезами радости люди кланялись солнцу, спасенному их собственными усилиями.

Побросав палки и прочее, прямичевцы утирали слезы, смеялись и обнимались. Из толпы потрясенно кричащих и плачущих женщин выбралась Веселина. Платок с ее головы сбился на спину, коса растрепалась, по щекам текли слезы, и она на ходу смахивала их то ладонью, то тыльной стороной руки. Потрясение еще не схлынуло, от ужаса и возбуждения ее била дрожь, глаза плакали, а рот смеялся. Было чувство, что сама она вот только что избежала гибели, что это за ней приходил Зимний Зверь, на нее раскрывал свою черную жадную пасть…

Она шла по улице, ничего перед собой не видя, и остановилась только тогда, когда уперлась в кого-то большого и теплого. Чьи-то руки взяли ее за плечи и слегка встряхнули. Слегка – это для обладателя рук, а для Веселины сотрясение получилось весьма внушительным. Она подняла голову: перед ней стоял тот рыжий парень, что промчался по улице, как ураган, и так вовремя спугнул Зимнего Зверя ударами кузнечного молота. И полушубок по-прежнему был на нем надет только одним рукавом, а второй болтался за спиной.

– Громобой! – Веселина вцепилась обеими руками в рубаху у него на груди и дернула. – Ты видел? Видел? Это что же такое? Я чуть с ума не сошла!

– Было бы с чего сходить – ума-то у тебя отродяся не бывало! – низким, глубоким и грубовато-насмешливым голосом утешил ее парень. – Ревешь-то чего? Раньше надо было реветь, а теперь поздно! Убежал волчонок!

– Убежал! Гнали, вот и убежал! – Веселина обиженно вытерла глаза кулаком. Вид Громобоя вызвал в ней разом и облегчение, и досаду. – Ты бы спал подольше – он бы нас всех съел.

– Ну меня-то не съел бы!

– Тебя-то конечно! Об тебя-то зубы обломаешь… Пусти! – Веселина рванулась. – Медведь рыжий!

– Рева-корова! – Усмехаясь, Громобой выпустил ее, и она отскочила от него на пару шагов. – Зимний Зверь-то, может, за тобой и приходил. Ради твоей красы ненаглядной!

– Да уж конечно, не на тебя любоваться! – задиристо ответила Веселина. – Да ты посмотри, как ты вырядился-то! – ахнула она вдруг и опять дернула его за распахнутый ворот рубахи. – Оделся-то шиворот-навыворот! Ох, быть тебе битым!

Громобой посмотрел на себя: вышитая праздничная рубаха была на нем надета наизнанку. Веселина захохотала над его удивленным лицом, потом сама себя перебила:

– Стой, а ты откуда бежал-то? Ты ведь не дома ночевал! А где же тебя лешии свалили? Под тыном где-нибудь? Не замерз, медведюшка-батюшка? Или тебя там пригрел кто-нибудь?

– А тебе-то что? – Громобой глянул на нее и ухмыльнулся. – Уж тебя-то я не спрошу, где мне ночевать!

– Ну, и иди себе! – мигом нахмурившись, в досаде крикнула Веселина. – Иди, чего встал? Я тебя видеть не хочу!

Громобой повел плечом: дескать, не хочешь – не надо, я и не навязываюсь. Повернувшись, он пошел куда-то вдоль улицы. Веселина блестящими от гнева глазами смотрела ему вслед; румянец ее разгорелся ярче, нежность в лице сменилась досадой, что совсем не шло к ее мягким чертам. Она смотрела на удаляющуюся спину Громобоя, на рукав полушубка, смешно болтающийся сзади: почему-то все полушубки на нем выглядели так, будто они ему малы. А все двери перед ним казались узкими, кровли – низкими, дома – тесными.

Плохо начался новый год! И Зимний Зверь напал, и с Громобоем опять поругалась! Последнее было даже хуже. Он не оглядывался, и Веселину мучило горячее досадливое чувство, будто она держала в руках что-то дорогое и важное, но упустила, опять упустила! Громобой не давался ей, ее улыбки и задорные взгляды отскакивали от него, как от каменной горы. Иные встречи кончались ссорой, как сейчас, на пустом месте, Веселина злилась на него, а еще больше злилась, потому что знала: если сегодня к вечеру он не забудет о ссоре – он-то не придавал им особого значения – и не придет, то сама она пойдет к нему, делая вид, что все забыла.

А не ходить к нему у нее не было сил. День казался потерянным и все забавы были не в радость, если ей не удавалось его увидеть, перекинуться словом. Перед ее мысленным взором и сейчас стояло его лицо: круглое, скуластое, широкий выпуклый лоб, полуприкрытый густыми рыжими кудрями, небольшие серые глаза, прямой короткий нос, на котором даже зимой густо пестрели веснушки. Никто не сказал бы, что он красавец, но все в нем дышало силой, спокойной, неторопливой и уверенной. Весь он был полон мощи, которая только ждет случая, чтобы вырваться наружу, и тогда ничто на свете не сможет ему противостоять! Не прилагая к этому никаких усилий и даже не думая об этом, Громобой завораживал Веселину, и ничья пылкая любовь не привлекала ее больше, чем его небрежное, снисходительное дружелюбие. Наверное, это потому, что он – сын Перуна… Все об этом знают… И Веселина верила, что так оно и есть.

* * *

Весь Прямичев знал, что Громобой не был родным сыном старосты кузнецов Вестима и его жены Ракиты. Наравне с кощунами о битвах Перуна и Велеса старики рассказывали детям, как Вестим, тогда еще не староста, его нашел. Давным-давно, еще при прежнем князе Молнеславе, однажды в самый Перунов день над землей дрёмичей разразилась страшная гроза. Все небо было в густо-серых тучах, дождь лил сплошной стеной, и деревья сквозь него едва виднелись, как в тумане. Воздух потемнел, в преждевременных сумерках при каждом ударе молнии весь небосклон озарялся трепетной бело-золотистой вспышкой, и дождь припускал еще быстрее и гуще, словно подгоняемый ударами огненного бича. Все живое дрожало, кровли домов уже не казались надежным укрытием, звериный слепой ужас толкал бежать куда-то наперегонки с дождем, бежать, разбрызгивая воду из-под ног и крича от страха. Вслед за каждой пламенной вспышкой вверху раздавался треск, словно могучие руки Перуна рвут облачную пелену, и думалось, что вот-вот в небе покажется прореха.

Копыта Перунова коня гремели над небосводом, и казалось, что удары невиданной мощи вот-вот разобьют хрупкую кровлю мира и она голубыми обломками повалится вниз. Объятый смертельным ужасом Змей метался между землей и небом, прикидывался то тучей, то горой, бросался в любую нору, в древесную щелку, в воду, но небесный воин одну за другой метал огненные стрелы в своего вечного врага, находя его повсюду. Чтобы не дать случайного прибежища Змею, во всех домах опрокидывали бадейки и горшки, девушки обматывали головы платками, пряча волосы. Собаки жутко выли, люди невольно втягивали головы в плечи и шептали: «Чур меня!»

Ослепляюще ярко вспыхнула молния, бело-желтая огненная волна мгновенно затопила небо. Повисло ужасающее, давящее мгновение тишины – и грянул удар, точно небо раскололось над крышами. И, как видно, попал в цель: битва богов отгремела, Перун спрятал свои огненные стрелы, но дождь потом лил до самого вечера, пригибая к земле ветви берез и густо разбрызгивая водяную пыль от земли.

Во время бури народ натерпелся страху, а разговоров потом было еще больше. Поломало много деревьев, один старый тополь обрушило на крышу рыбачьей избушки над Ветляной, так что старика и девочку-подростка придавило насмерть. Рассказывали даже, что одного мужика пронесло-де по воздуху версты три и посадило на крышу княжеского терема, но это, пожалуй, были байки.

А Вестимова жена Ракита на другое утро послала мужа в лес искать громобой – дерево, в которое попала молния. Щепки от громобоя издавна известны как надежный оберег от молний, поскольку Перун не бьет дважды в одно место, и Ракита хотела впредь быть уверенной, что ее крыше не грозят огненные стрелы небесного воина.

После вчерашнего ливня в лесу было сыро, деревья стояли понурые, из зарослей и ото мхов тянуло задержавшимся запахом грозы, смешанным с прелью. Черевьи Вестима скоро намокли, свита на спине и на плечах напиталась влагой, холодные капли градом сыпались с ветвей. Оглядываясь, он выискивал расколотое дерево: не может быть, чтобы среди множества молний, вчера сыпавшихся на лес, ни одна не попала в какой-нибудь высокий ствол. Особенно памятна ему была последняя, и при мысли о ней у Вестима по спине бежали мурашки: уж верно, эта Перунова стрела, попавшая наконец в Змея-Велеса, расколола землю до самых глубоких подземелий. Так и жди, что где-нибудь вдруг откроется черный бездонный провал с багровым пламенем внизу… Как там… «Огни горят палючие, котлы кипят горючие…» Что-то такое жуткое там творится, и Вестим гнал от себя мысли о Велесовом подземелье.

Заприметив на пригорке дубраву, Вестим повернул туда. В дубраве идти было легче, мокрая мелкая травка не мешала. Довольно скоро Вестим вышел на поляну. Прямо посередине ее стоял огромный старый дуб, молнией разбитый прямо пополам, но не сгоревший. Когда-то он был могуч и возвышался над всей дубравой, но теперь, как с такими и бывает, поплатился за свое гордое величие. Обхватить его ствол смогли бы человек восемь, как издалека прикинул Вестим и даже вообразил, как сам стоит в таком хороводе, держа за руки Овсеня, Праменя, Пригожу, Бежату и еще кого-то из соседей. Сейчас обломанная мокрая вершина лежала на земле позади ствола, а длинная угольно-черная трещина опускалась почти до земли. «Дождем загасило!» – отметил Вестим, довольный, что ходил не напрасно. Он направился к дубу, на ходу вынимая из-за пояса топор. Отколоть пару щепок из сердцевины – и домой. Ракита будет рада…

Но вдруг сквозь шорох собственных шагов ему послышался странный, совсем не уместный в лесу звук. Вестим остановился посреди поляны, прислушался. Сквозь шелест листвы и неравномерное пощелкивание крупных капель был слышен детский плач. Послушав несколько мгновений, Вестим крепко потер ладонями уши, потом опустил руки и снова прислушался. Плач доносился с той стороны, куда он шел.

Пробрало холодом, и Вестим обхватил себя за плечи, одновременно прикрывая грудь топором. В душе страх мешался с недоумением. Откуда здесь ребенок? Леший морочит! Мары заманивают! Чур меня! Сразу лес вокруг показался враждебным и угрожающим, тем более что по пути сюда Вестим ничего такого не ждал: вчерашняя битва Перуна с Велесом всю мелкую лесную нечисть заставила попрятаться под коряги. Да так, что не скоро опомнится. Но вот ведь он, младенческий плач, до того похожий на настоящий, что вспомнились родинные трапезы, которые дней десять назад справлял сосед-кузнец, Бежата. Он звучал не жалобно, а скорее требовательно. Вестим колебался: благоразумие толкало прочь, а любопытство тянуло посмотреть получше. Топор в руке придавал уверенности. И Вестим снова шагнул к дубу.

Сначала казалось, что плач раздается из-за дерева, но, обойдя едва половину огромного ствола, Вестим уже слышал плач позади. «Леший-таки морочит!» – с досадой подумал было он. Как вдруг осознал: плач идет изнутри разбитого ствола.

Придерживая топор под локтем и ухватившись за шершавый, в крупных замшелых трещинах ствол, Вестим встал на выступ корня. Запаха гари, как ни странно, совсем не ощущалось, в нос ему бил крепкий, горьковатый запах дубовой коры. Прижимаясь к дереву и стараясь не соскользнуть с мокрого корня, Вестим заглянул в развилку.

Там, в этой странной лесной колыбели, вырубленной топором самого бога-громовика, лежал младенец. Это был мальчик, крепкий и крупный, трех-четырех месяцев от роду, вроде того, что Вестим недавно видел у Бежаты. И еще завидовал, потому что своих детей им с Ракитой Мать Макошь пока не посылала. Теперь младенец уже не плакал, а только таращил на Вестима голубые глазенки. И этот взгляд, устремленный прямо на него, так потряс Вестима, что руки сами собой разжались и кузнец соскользнул на мокрую траву.

Поднялся Вестим не сразу. Он не ушибся, и лежать на мокрой земле было холодно, но он сам с собой тянул время: что теперь делать? Что за младенец? Мары украли? Лесовуха родила? Ни медвежьих ушек, какие бывают у лесных исчадий, ни хвостика, ни волчьей шерстки Вестим не заметил. Обыкновенный человеческий младенец, розовый, с рыжеватым пушком на головке.

Собравшись с духом, Вестим снова заглянул в развилку. Младенец помахивал над собой ручками и гугукал. Он, казалось, совсем успокоился и был уверен, что его судьба устроилась. Хотя что он, в три месяца, может понимать? Чем больше Вестим смотрел на мальчика, тем больше тот ему нравился. Возникло ощущение подарка, счастливой находки. Боги послали ему того самого сына, которого он уже десять лет безуспешно вымаливал. Уже ему было трудно оторвать глаза от мальчика, душа тянулась к нему и согревалась, даже ноги стояли на земле как-то прочнее. Вся жизнь разом, внезапно переменилась, Вестим ощущал себя разбогатевшим. И мальчик уже казался не младенцем, а каким-то большим, сильным, добрым существом, подмогой на всю жизнь и опорой в старости. Не все же нечисти бояться, бывают на свете и добрые чудеса.

Когда Вестим явился из леса, вместо щепок неся завернутого в свиту младенца, посмотреть на это сбежался чуть ли не весь прямичевский посад, а потом и детинец. Все охали, ахали, робкие разглядывали издалека, смелые тянулись потрогать, но Вестим никому не позволял. Одни говорили, что это счастье, другие предостерегали, что лесная нечисть в доме до добра не доведет.

Вскоре явился волхв из Перунова святилища. Осмотрев младенца, он разрешил затаившему дыхание Вестиму его оставить, не учуяв в нем никаких признаков нечистого духа. В тот же день Вестим сходил с мальчиком к Ветляне, принес реке жертвы хлебом и медом, окропил ребенка водой и назвал его Громобоем. Женщины Кузнечного конца натащили Раките всяких пожитков, Жаравиха принесла колыбель, из которой как раз выросла ее четвертая девчонка, и до вечера соседки наставляли Ракиту в обращении с младенцем. Ракита, десять лет прожившая женой и хозяйкой, но вдруг внезапно, без ожидания и приготовлений, оказавшаяся в положении молодой неопытной матери, то смеялась, то плакала от волнения, боясь, что не справится с младенцем, которого ей доверили сами боги. Даже взять его в руки она поначалу боялась, и весь вечер Вестим сам с ним нянчился, довольный и гордый, «будто сам родил», как сказала Жаравиха.

Проводив последних гостей, Вестим с Ракитой и сами собрались спать. Укладываясь, они то и дело оглядывались на колыбель, подвешенную в дальнем от двери углу, подходили заглянуть в нее, прислушивались к каждому звуку. Внезапно появившаяся зыбка стала новым сердцем их дома; с ней в их жизнь вошло нечто столь значительное, такое огромное, что они лишь постепенно привыкали к перемене. А младенец, накормленный молоком из рожка, спокойно спал. Он вообще оказался не криклив, и Вестим заранее гордился, уверенный, что его богоданный сын вырастет крепким мужиком.

Время катилось к полуночи. Вдруг из угла, где висела колыбель, послышался стук.

Вестим, чутко дремавший, тут же поднял голову. Стук повторился, слышался шорох, как будто зыбка раскачивалась и толкалась о стену. В избе было темно, но кузнец, смутно различая беловатое покрывало над колыбелью, щурился и тянул шею, пытаясь ее разглядеть. Покрывало поползло вниз и упало на пол. Вестим кинулся к колыбели. Она дрожала и сильно раскачивалась, стучала боком о стену, в ней шевелилось и сильно дергалось что-то большое – гораздо больше, чем младенец! Раздался какой-то звук, голос – тонкий, неестественный, так что Вестим застыл на полпути и холод сковал жилы. Вспомнились все предостережения: не бери лесную нечисть в дом!

Метнувшись к печке, Вестим раскопал дотлевающие угли, поддел головню на кованую железную лопатку, вытащил и стал раздувать. Зыбка дрожала все сильнее, будто яйцо, из которого рвется на волю огромный птенец. Лопнули две веревки, колыбель опрокинулась, что-то большое и нескладное вывалилось на пол. Снова раздался крик – тонкий, нечеловеческий, жалобный и требовательный разом, что-то смутно напоминающий, но сейчас вызывающий только ужас. Обливаясь холодным потом, Вестим бросил на лопатку кусок сухой бересты. Береста ярко вспыхнула, и Вестим поднял лопатку в дрожащих руках перед собой, освещая колыбель и огнем защищаясь от ее неведомого обитателя.

И, едва глянув вперед, кузнец чуть не выронил лопатку. Он ждал увидеть какое-то чудовище, змея о двенадцати головах, но под опрокинутой колыбелью на полу избы копошился жеребенок. Маленький жеребенок ярко-рыжей масти пытался встать на тонкие длинные ножки и смешно мотал головой. Его тихое ржанье и было тем звуком, от которого у Вестима чуть не остановилось сердце. Вестим глядел, глядел, но ни дыма из ноздрей, ни пара из ушей… что там еще полагается? Жеребенок был как жеребенок, ничего особенного. Но откуда он здесь взялся?

– Да что же это? – осевшим голосом еле выдохнул Вестим.

– Оборотень! – охнула Ракита, сжавшаяся от страха на лежанке.

Ярко и быстро горевшая береста погасла. Вестим положил лопатку на пол и зажег лучину. Подняв ее в вытянутой руке, он снова осветил оборотня. Рука с лучиной дрожала, отблески света прыгали по бревенчатым стенам, и казалось, что вся изба полна страшных неведомых теней. В горле было сухо, сердце отчаянно стучало, хотелось бросить лучину и бежать отсюда. Но Вестим знал, что никуда не побежит, что этот младенец, которого он принес в дом и которому дал имя, теперь перед богами и людьми его сын, продолжение его рода, часть его судьбы. И если судьба оказалась не так проста, как он думал, то ничего тут не поделаешь.

Жеребенок тем временем поднялся на ножки и теперь тыкал мордой в стену, словно искал мать. Из колыбели свешивался край пеленки, и жеребенок принялся его сосать. И при виде этого у Вестима отлегло от сердца: оборотень он, конечно, оборотень, но выходило, что в жеребячьем образе он так же не отличается от простых жеребят, как в человеческом – от простых детей. Дрожащей рукой Вестим обтер со лба холодный пот и сел на лавку. Ноги подгибались, во всем теле чувствовалась слабость, но душа как-то разом успокоилась. Ну оборотень. Что мы, оборотней не видали?

Торопливо одевшись, Ракита убежала позвать людей. От найденного в дубе младенца все и ждали чего-то необычного, поэтому довольно скоро в избе опять было полно народа. Вспомнили, что у Овсеня недавно жеребилась кобыла, и надоумили отвести жеребенка к ней, чтобы покормился. Но жена Овсеня не хотела пускать оборотня во двор, и тогда Овсень привел кобылу к Вестиму. И до утра Вестим просидел в хлеву, рядом с кобылой и спящим на соломе жеребенком. Для него в жеребенке скрывался тот же младенец, которого он назвал своим сыном.

Под утро его сморил сон, и проснулся он от того, что лежащий на соломе младенец покрикивал, требуя еды. Он был точно такой же, как вчера.

– И куда же его класть? – Ракита развела руками. – Из колыбели выпадет, а то на соломе…

– Приладимся как-нибудь! – утешил ее Вестим. – На день в колыбель уложи, а к вечеру… Ну, управляйся тут, а я к волхву пойду.

Перунов волхв, снова призванный для совета, не слишком удивился.

– Коли он от молнии родился и родным сыном приходится Перуну, значит, простым ему не бывать! Две сути в нем: земная и небесная, а в земной еще две – человеческая и звериная. Может, со временем и еще больше откроется. Пока он из тех оборотней, что днем людьми живут, а ночью – зверями. А как он в возраст и разум войдет, то научится по своей воле обращаться. И в человечьем облике будет он сохранять силу коня, а в конском – разум человека.

– Что же мне с ним делать? – спрашивал Вестим, смущенный такими глубинными тайнами мироздания, вдруг вошедшими под его неприметную крышу.

– Расти и воспитывай! – просто ответил волхв. – Тебе он богами в руки дан. А чтобы он тебе больше колыбели не ломал, есть одно средство…

На другой день волхв принес берестяной ремешок с завязанными узелками – науз и сам обвязал его вокруг тельца Громобоя. С тех пор мальчик больше не превращался в жеребенка и ночами мирно спал в колыбели. Он почти не плакал, а если и подавал голос, то лишь требуя чего-то необходимого – еды или сухой пеленки. Вместе с ним в дом вошло что-то прочное, надежное, и даже сам дом стал смотреться как-то крепче. Удача во всех делах больше не покидала кузнеца, болезни и беды обходили двор, скотина плодилась. И в следующие несколько лет Ракита родила троих детей: двух мальчиков и девочку.

А Громобой рос небывало быстро и через год уже выглядел трехлетним. В двенадцать лет вовсю помогал отцу в кузнице, и силы у него было больше, чем у взрослого молотобойца. Когда ему исполнилось двенадцать, волхвы хотели забрать его в Перуново святилище на гору – служить небесному отцу. Но Громобой отказался и на том уперся. Вообще-то нрав у него был спокойный и в обычных обстоятельствах покладистый, но если уж он чего-то хотел или не хотел, то сдвинуть его было невозможно никакими средствами. И волхвы отступили. Когда ему сравнялось пятнадцать, молодой князь Держимир прислал звать его в дружину, но тоже получил отказ. Громобой хотел быть кузнецом, ратная слава и честь его не привлекали. И князю, ничуть не менее самолюбивому и упрямому, тоже пришлось смириться: насильно мил не будешь.

А Вестим, наблюдая все это, не знал, что и подумать. Конечно, он был рад, что старший сын остается с ним, не желая менять избу в Кузнечном конце ни на святилище, ни на княжескую гридницу. Приятно было видеть, что сын вырос первым парнем в Прямичеве и непревзойденным кулачным бойцом, приятно знать, что такому работнику позавидует любой кузнец на свете. Но Вестим не мог не задавать себе вопроса: а все ли это? Неужели Перун дал ему своего сына, чтобы тот ковал топоры, косил сено козам и изображал медведя в новогодних гуляньях? У него должно быть какое-то другое предназначение. Какое?

* * *

Все первое утро нового года посад и детинец Прямичева обсуждали знамение. В избе гостеприимного Хоровита перебывали соседи со всех окрестных улиц: приходили, сидели за столом, толковали, спорили, качали головами, уходили говорить все о том же в других местах, уступая скамьи новым гостям.

– Волк на солнце – не к добру! – твердил старый отец Хоровита, прозванный Знамо Дело. – В прежние времена такое знамение завсегда к беде было!

– Ох, отец! – вздыхала Любезна, жена Хоровита, словно умоляла не портить праздника дурными пророчествами.

– Это к большому пожару! – вставила Нарядиха. – Видали, облака-то были в огне? Это значит, вся земля в огне будет!

– К мору это! – убежденно возражал Прамень, точно его предложение было гораздо лучше. – Навьи-то, видели, как вокруг вились! Так и ходят, так и ходят! Чур меня!

– Пожар, мор! – Старик Бежата махнул рукой на них обоих, уже готовых спорить. – Смешно! – восклицал он с видом не столько веселым, сколько возмущенным. – К войне это! Тут тебе и огонь, и мор, и навьи, и всякая прочая погибель!

– Ну, старче! – Хоровит недоверчиво качал головой. – Ты уж хватил! С кем же нам воевать?

– С нашим князем воевать охотников мало! – убежденно заметила Любезна.

– Что, Беляй, пойдешь воевать? – поддразнила Веселина парня, который тоже явился к ним и теперь сидел у двери, дожидаясь от нее хоть взгляда. – Отличишься!

Беляй ухмыльнулся и опустил глаза. Он не был труслив, но воевать ему совсем не хотелось. Дома, среди родных и поблизости от Веселины, ему было гораздо лучше, чем любому прославленному витязю, который ратными подвигами добыл себе княжью шапку.

– Не хочешь? – не отставала Веселина. – А то смотри! Княжеские отроки столько всего занятного рассказывают, а тебе и сказать нечего! Так и будешь весь век сидеть, с печным горшком шептаться! – намекнула она.

– С котом целоваться! – ехидно шепнула восьмилетняя Волошка и звонко захохотала, прячась за взрослую сестру от грозного взгляда матери.

– Надо бы к князю сходить! – толковал между тем дед Знамо Дело. – Ему виднее, что за напасть такая.

– Князю завсегда виднее! – подхватил Бежата, уже седой старик с длинной, широкой, белой бородой. – Надо нам всем собраться да сходить!

– Давай, знамо дело, собирайся! – подзадоривал седого приятеля хозяин. – Повеличаем, может, бражки поднесут. Свиные ножки да пирогов в лукошке!

– Да что мне собираться? Подпоясаться разве! – посмеиваясь, отозвался Бежата.

– Да знаю я, как вы соберетесь! – Любезна им не слишком верила. Старики сидели за столом крепко, как молодые зубы в челюсти. – До Велесова дня прособираетесь, а там праздникам конец!

Проводя время в разговорах, посадские жители и в самом деле не слишком торопились. Не хотелось думать о плохом и портить себе праздник, на помощь приходила привычная надежда, что как-нибудь все обойдется. На то и боги, чтобы держать порядок на небе, а нам бы на земле справиться. Может, привиделось? После большого гулянья чего не увидишь?

Новое утро не принесло никаких пугающих знамений, вчерашний страх отступил, праздник напомнил о себе: снова хотелось веселья, движения, смеха. Вечер застал Веселину с подругами далеко от дома, на Ветляне. Весь день они катались на санях, а как стемнело, прибились погреться и отдохнуть к костру, который прямичевцы разложили над высоким обрывистым берегом. Катал девиц на своих вороных, наилучших в городе тройках младший сводный брат князя Держимира, рожденный от пленной степнячки-куркутинки. Мать назвала его длинным непонятным именем Байян-А-Тан, но в Прямичеве его звали Баяном. В любой толпе он привлекал внимание своей необычной внешностью: чужая кровь ярко сказывалась в его смуглой коже, отливавшей бронзой, в форме крупного носа, заметно выступавшего вперед, в темных глазах, которые казались большими и влажными, как у коня. Свои блестящие черные волосы он зачесывал назад и заплетал в косу. Как нарочно про него было сказано: не родись ни хорош, ни пригож, а родись счастлив. Хмурый, замкнутый, недоверчивый князь Держимир любил своего сводного брата больше, чем иные любят родных, и баловал его, как любимое дитя. При первом взгляде на Баяна любая говорлинская девица сказала бы, что он страх как некрасив, но все прямичевские девушки были влюблены в него за его открытый, веселый нрав и даже не в шутку считали его красавцем. Веселине он тоже нравился: она так любила все яркое, живое и необычное, а Баян был по-своему не менее ярок и необычен, чем Громобой. Если без Громобоя не обходился ни один кулачный бой или зимнее «взятие Ледяных гор», то Баяна было лучше всего видно и слышно на гуляньях, и он был одинаково весел на пирах в княжеской гриднице и на посиделках в посадской беседе. Любовь к шумному веселью роднила его с Веселиной, и, в отличие от Громобоя, он всегда был рад ее видеть и никогда с ней не ссорился. У него уже имелась, правда, одна жена, но и Веселине он не раз намекал, что и для нее место найдется. Веселина только смеялась в ответ: лестно было воображать себя женой княжеского брата, однако что-то не давало ей ответить согласием – жаль было вольной и веселой девичьей жизни. Но мало что могло ее обрадовать так, как звон бубенцов его тройки, утром подлетевшей к воротам, и голос Баяна, звавший ее кататься.

Над заснеженной Ветляной катались дотемна; завидев дым, заезжали в огнище, гуляли там, угощали хозяев, играли с тамошней молодежью в «колечко», водили хороводы вокруг Велесовых снопов, украшенных лентами и сухими цветами. Под вечер, уже в темноте, утомленная «колядошная дружина» вернулась к Прямичеву. В темноте был виден огонь, разожженный на высокой прибрежной горе над Ветляной, прямо напротив ворот посадского вала. Возле нескольких больших костров было людно и оживленно. Поближе к огню, как внутри солнечного круга, сидели старики, а вокруг них водили хороводы молодые. Дети и подростки бегали вокруг с пирогами в руках, катались с гор на санках, кидали снежки. Никому не хотелось домой: казалось, человеческое веселье даже ночную тьму отгонит и позволит хороводиться до самого утра. Веселина едва успела протянуть к огню озябшие руки, как возле нее опять возник Баян с маленькими санками, позаимствованными у кого-то из малышни. Целый день гулянья утомил и его, он был разгорячен, но внутри него словно бурлил источник, не дававший отдыхать.

– Не устала? – поддразнивал он Веселину. – А то посиди в сторонке со старушками!

– Сам посиди! – смеялась Веселина.

Все неприятное – страх перед Зимним Зверем, ссора с Громобоем – ушло и забылось, ей было весело и хотелось, чтобы это продолжалось вечно: и быстрая езда на княжеских санях, и хороводы, и песни.

– На свете бывает, что и медведь летает! – весело орал Баян, посадив Веселину на передок санок и бегом толкая их сзади. – Да только кто ж видал, чтобы медведь летал?

Разогнавшись, сани помчались вниз; Веселина взвизгнула, чувствуя, что задняя половина санок слишком легка и неустойчива; но в последний миг Баян вскочил на них уже под уклоном горы, и сани стрелой полетели вниз, к отмели, где берег невидимо под снегом переходил в лед Ветляны. В тусклом свете неба лед казался серебристо-белым, а воздух над ним – черновато-синим. Прямо напротив горы сверкали белым огнем звезды, и казалось, что сани летят в пропасть, прямо в дивные небесные миры. Веселина визжала от восторга и жути, душа ее рвалась наружу, взбудораженная всем этим: стремительной ездой, свистом ветра, теплом и силой рук Баяна, обнимающего ее сзади. Казалось, душа расстается с телом и касается неба; хотелось сей же миг умереть и жить вечно.

И вдруг впереди, в рассеянном сиянии снега, возникло огромное черное пятно. Как будто сам воздух, само сияние снега и луны раздвинулось, образовав провал в черную пустоту. Веселина не успела сообразить, что это такое: что-то вроде полыньи, но полынья эта не лежала на льду, а стояла стоймя, как ворота, и прямо в эти ворота неудержимо мчались их разогнавшиеся санки. В черноте пятна мелькнули две злые белые искры, точно чьи-то глаза; еще не веря себе, Веселина испуганно ахнула, и хотелось, чтобы грозный морок рассеялся так же внезапно, как появился.

Над высоким берегом вскрикнул женский голос, крик подхватило несколько других. Рвануло пронзительно-холодным ветром, пригнулось пламя костров, веселье в сердцах мгновенно сменилось беспричинным страхом. Замерев на месте, люди оглядывались, точно спрашивали друг друга: что такое?

А сани мчались вниз, навстречу распахнутой пасти тьмы; Веселина охнула и замолчала, потому что рука Баяна вдруг прижала ее слишком сильно. Теперь-то и он увидел, что ждет их внизу: на белом снегу неясно вырисовывались очертания громадного черного зверя. Белый огонь узких глаз освещал приоткрытую пасть и бросал белые блики на острые клыки. Очертания тела казались расплывчатыми, но от этого делалось еще более жутко. От этого зверя веяло жестоким, нестерпимым, мертвящим морозом; окоченев, не в силах вдохнуть или даже зажмурить глаза, Веселина застывшим взором смотрела на черного волка зимы. И ледяной ветер тащил ее прямо в эту распахнутую пасть, тащил с неудержимой силой, и не было никакого средства остановить бег саней, несущих двух седоков прямо к гибели.

Прижав к себе девушку, Баян и сам как будто сжался в кулак; он не испугался, но в первые мгновения растерялся, не понимая, что это такое. А сани мчались прямо на ночное чудовище, и раздумывать было некогда. При нем не было никакого оружия, даже нож с пояса он оставил дома… да и чем поможет простой нож против злобного духа зимы с железной шерстью? Но из-за Веселины, сжавшейся и переставшей дышать, соображать приходилось быстро.

– На лошади еду – под гору хорошо качу, а в гору сам волочу! – диким голосом заорал вдруг Баян и качнулся, точно хотел разогнать сани еще быстрее. – Бояться волков – быть без грибов! У наших ворот всегда хоровод – раскрывай шире рот, зубам будет пересчет! Эх, коси малину, сгребай смородину-у-у!

Черный волк припал на передние лапы, готовясь к прыжку, но прыгнуть не успел – сани налетели прямо на него. Баян оглушительно свистел, Веселина в последний миг опомнилась и завизжала. Холодная тьма накрыла с головой ее и Баяна, словно ночная прорубь; дыхание перехватило, но его руки не выпустили ее, и Веселина, жмурясь, бессознательно прижималась к Баяну спиной, к живому теплу, единственной защите от ужаса зимней ночи. Сильно тряхнуло, и в тот же миг все кончилось. Санки мчались по ровному пространству ветлянского льда, руки Баяна держали ее сзади, в лицо бил ветер. Веселину бросало то в жар, то в озноб, во всем теле ощущалась слабость.

Санки выдохлись, растеряли разбег и покатились медленнее; Баян опрокинулся на бок вместе с Веселиной, полежал так немного, приходя в себя, потом поднялся и ее тоже поставил на ноги. Позади них тянулся след от полозьев, над берегом метались отблески зажженных веток. На горе рвались в темную вышину пламенные языки костров, а вокруг блистал ослепительно-белый снег с острыми холодными звездочками.

– Ты живой? Где ты есть? Княжич! – кричали на горе десятки голосов. – Веселина! Вы живые? Отзовитесь!

– А то как… – начал было Баян, но голос его сорвался. – А то как же! – еще раз крикнул он, сглотнув и упрямо тряхнув головой. – Чтобы я – да не живой? Попробуйте от меня избавиться!

Пока к ним бежали люди, Веселина теребила Баяна за мех безрукавки на груди:

– Что это было? Что? Опять Зимний Зверь? И уже не на небе? Прямо к нам слез?

Она постепенно осознавала, что означала и чем грозила эта встреча, и ее била неудержимая дрожь. Зубы стучали, язык заплетался и даже говорить было трудно. В душе вспыхивало то ликование – они спаслись, они живы! – то ужас при мысли, как случайно, ненадежно было их спасение.

– Ну, Зимний Зверь! – смеясь от нервного возбуждения, Баян крепко прижал ее голову к груди, словно хотел этим сдержать ее дрожь. До него тоже доходило постепенно, и смех его, все более громкий, звучал неестественно и дико. – Ну, Зимний Зверь! Подумаешь, Зимний Зверь! – выкрикивал он в темноту, будто вызывал на бой всех чудовищ, рожденных Зимерзлой. – Видно, не ждал, морок драный, что такой смелый найдется – чтоб его санями!

– Чем ты его добил-то? – чуть не плача, допрашивала Веселина, почти ничего не помнившая из тех жутких мгновений. – Заговор, что ли, знаешь? Поделился бы!

– Заговор! – со смехом отвечал Баян, который и сам в те мгновения не понимал, что кричит и почему. – Заговор! Что я живой – вот и весь заговор! Не любят они живых, зимние выродки, не любят живых, боятся! А я живой! Живой я! – ликующе кричал он навстречу подбегающей с факелами толпе, и в этом было самое главное: и исход его битвы с зимним духом, и само оружие.

Над головой прижавшейся к нему Веселины Баян приветственно махал рукой, а Веселина держалась за его плечи, прятала лицо в мех его накидки, и ей было так страшно, что она не решалась пошевелиться. Ей мерещилось, что вокруг нее холодная пустая чернота, и страшно было сделать шаг, чтобы не кануть в эту ледяную пропасть. Ей вспомнился Громобой, и сердце заныло от желания быть поближе к нему. И какой леший ее дернул кататься с Баяном! Веселина ощущала раскаяние непослушного ребенка, который нарочно пошел в дремучий лес, куда ходить не велели, и заблудился. Она чуть не плакала от тоски, ей хотелось домой, в Прямичев, где вокруг не этот лед и черная ночь, а знакомые дома, тыны и ворота, дымы печек… Громобой… Только рядом с ним она и могла бы не бояться никаких зимних духов. Ведь он – сын Перуна! В нем вечно живет частица небесного огня, которого так боится любая нечисть и нежить.

– Резвого жеребца и волк не берет! – ликующе кричал Баян, размахивая рукой навстречу бегущим к ним парням.

Он не был сыном бога, он просто был очень везучим.

Глава 2

Весь вечер Веселина дрожала и назавтра сидела притихшая. Утром никак не рассветало, на востоке поиграло немного расплавленного золота рассвета среди серых туч, но между землей и небом висела плотная серая тьма. Наступающий день барахтался в серой вязкой мгле и никак не мог из нее выбраться. Потом погода испортилась, пошел снег; Зимерзла гуляла над крышами, трясла рукавами, рассеивая тучи влажных белых хлопьев, неразборчиво напевала снеговые заклятья. И неохота было выходить на улицу, страшно поднять голову – так и ждешь, что заденет по лицу тяжелым, жестким, холодным краем Зимерзлиной белой шубы.

Прислушиваясь к гулу ветра над крышей, Веселина все ждала еще каких-то пугающих знамений и в то же время сторожила: не скрипнут ли ворота, не застучат ли шаги на крыльце? Ей хотелось увидеть Громобоя, и она надеялась, что он придет, хотя никаких других причин, кроме ее желания, тому не было. Но почему бы ему не зайти, рассуждала она сама с собой, с непривычным усердием орудуя костяной иглой над чулком для кого-нибудь из младших. Она не знала, что скажет ему, но это не так уж и важно. Он ведь не очень-то к ней прислушивается.

К полудню заявились гости, жаждущие расспросить о вчерашнем. Веселина была и рада рассказать, но при воспоминании о черном волке зимы ее опять охватывала дрожь и делалось так страшно, что хотелось зажмуриться.

Зимний Зверь! Снеговолок, сын Зимерзлы, один из страшных зимних духов, дух метели и режущего зимнего ветра, каждый год носится над землей, перепрыгивая с тучи на тучу, пытается поймать новорожденного ягненка-солнце, щелкает ледяными зубами и воет в бессильной голодной тоске. Каждую зиму по вечерам в затянутом тучами небе, где в разрывах виднеется глубокая чернота, можно различить грозные очертания Зимнего Волка. Каждый год он подает голос в вое метели, но никто из стариков даже не помнил, чтобы сын Зимерзлы показался людям так явно, хотел сожрать солнце прямо в первое утро нового года, а потом вышел из облаков на землю и чуть не съел живых людей! Да еще и брата самого князя!

– Я так мыслю, нашему князю это примета дурная! – прикрывая рот ладонью, шептала Любезне на ухо тетка Нарядиха и еще оглядывалась, не слышит ли кто. – Зря он себе жену-оборотня притащил. Родится у нее зверь, вот сама скоро поглядишь! И что брата его Зимний Зверь сожрать хотел, тоже неспроста. Не останется наследников у князя Держимира, и род его сгинет! А все за то, что отец его брата погубил!

– Не болтай дури-то! – с неудовольствием отмахивалась Любезна. – Это когда было? Полвека назад! Дед вон молодой был, не женился еще!

– А ну и что? Погубил князь Молнеслав брата, за то боги его род прокляли, и всем нам худо придется! Вот сама поглядишь!

– Все злое отзовется! – Дед Знамо Дело кивал, тревожно глядя на внуков.

Румянок, Колобок и Ранник играли на полу с деревянными чурочками. Похоже было, что чурочка Румянка изображала Зимнего Зверя: сам он грозно рычал и подвывал. Чурочки братьев были санями. Сначала «Зимний Зверь» нападал на сани, а они в испуге старались от него уехать, но потом, увлекшись, напали на врага сами. «Сани» Колобка при этом даже оторвались от земли, и вскоре битва велась уже где-то в небесах и походила скорее на сражение Перуна с Велесом. Дети играли в битву богов, и им не приходило на ум, что нечто похожее сейчас разворачивается над их головами на самом деле.

Сам праздник как будто замер в испуге: даже молодежь сидела по домам. Правда, из Кузнечного конца явились-таки ожидаемые Веселиной гости, но Громобоя среди них не было, и она не слишком огорчилась, когда мать, вручив парням по пирогу, выпроводила их восвояси. Кое-кто из соседей, держась поближе к тынам, заходил и после, но разговоры не веселили: все сходились на том, что «все это не к добру». Дед Знамо Дело рассказывал младшим кощуну, и хотя все это было Веселине знакомо, она слушала, чтобы только не думать о Зимнем Звере. Так утешительно было знать, что где-то в мире есть сила, смелость, решимость, победа!

– А правил в том городе князь, и была у него дочь-красавица, – рассказывал дед. – Было тому князю предсказано вещими женами: кто его дочь за себя возьмет, от того ему, князю, и смерть придет. Вот вышел Заревик в поле, и выпустил князь на него свою дружину – сто человек и еще одного. Стали они биться, и побил Заревик всю дружину. Тогда вышел сам князь в поле против Заревика. Бились они день, бились ночь, и никто одолеть не мог…

– Вот он, сын бога-то! – вставила Любезна. – Сто человек один побивал! А у нас свой сын Перуна есть – что от него толку? Чудища хоть весь город пожрут – он и не почешется!

– Не скажи, матушка! – Хоровит засмеялся и подмигнул Веселине. – Не ругай парня зазря! Забыла, как у кожевников бык вырвался? Как Громобой его за рога руками взял и голову на сторону своротил?

– Потом еще Головеня чуть не князю на него бил челом: зачем-де погубил скотину? – подхватил, тоже смеясь, старик Бежата. – Мог бы, дескать, так, за рога, и в стойло свести. А он: «Не рассчитал, не думал, что бычок такой хлипкий!»

– А еще Вешников тын! – закричала Нарядиха сквозь общий смех. – Еще когда Вешнику тын обрушил – почесаться, говорит, хотел!

– И как Стрекотухин парень ему под кулак подвернулся, так до сих пор левым ухом не слышит! – сердито, без смеха, добавила Любезна. – Вы-то смейтесь, а только я вот что думаю: если наш сын Перуна только на такие дела и способен, то цена ему невелика! Вон дело ему – Зимний Зверь! Чуть девку не сожрал! – Мать ткнула скалкой в сторону Веселины. – Чем ему не дело? Пошел бы к князю, сказал бы, так, мол, и так, хочу людей от Снеговолока избавить…

– Да как от него избавишь! – Бежата, сочувственно слушавший хозяйку, махнул рукой. – Зимний Зверь – не простой, его не убьешь. А убьешь – еще хуже будет. На нем зима стоит. А на зиме – весь годовой круг. Без зимы и лета не будет.

– А хорошо бы – без зимы! – вздохнула Волошка, сидевшая возле Веселины. – Чтоб всегда тепло…

– А на санках? – возмущенно вставил Румянок. – А ледяную гору строить?

– Нельзя без зимы! – согласился и дед Знамо Дело. – Всякому человеку ночью поспать надо, отдохнуть. Так и земле надо поспать. И солнцу. В теплое время им только и трудиться, а зимой – отдохнуть, сил набраться. Так богами заведено. Порядок такой. А без порядка не жизнь была бы у нас, а одна сплошная Бездна. Нет, детки, пусть себе и Снеговолок будет, и Костяник, и Зимерзла, и Морена… Лишь бы они свое дело делали – что им положено, то брали, а на чужое рта не разевали. Не то ведь худо, что Снеговолок на свете есть, а то, что девку захотел сожрать. Не бывало на моем веку такого… – Дед помедлил, будто на всякий случай вспоминал, и еще раз покачал головой. – Не бывало… Знать, за что-то на нас боги огневались.

Все помолчали. Вопрос «за что?» у каждого был на уме и словно бы висел в воздухе. Каждый из взрослых перебирал в памяти события недавнего прошлого, но никакой вины перед богами вроде бы не находилось. Бывали, конечно, и ссоры, и войной на дрёмичей недавно ходил речевинский князь Велемог… Так отбились же! И князь Держимир наконец себе жену раздобыл, к Медвежьему велику дню и дитя ждет. Жить бы да радоваться… Так вот нет же!

В тишине было слышно, как за стенами избы гудит ветер.

– Ну, замело! – Старик Бежата оперся обеими руками о свой посох и медленно поднялся. – Пойду я, а не то дорогу завалит. Добирайся потом…

– Ребята, проводите! – Хоровит кивнул двум старшим сыновьям.

Чистец и Яровод разом вскочили, но Бежата махнул рукой:

– А их обратно потом кто проводит? Я-то своих пошлю, так и будут друг друга до утра провожать. Нет уж, нечего ходить, нечисть дразнить. Один я дойду, ничего, дорогу знаю. Тут до угла только, а там за тынами уж не снесет… Спасибо дому, чурам и хозяевам… – Старик поклонился печке, потом разогнулся и опять прислушался. – Как Снеговолок-то разгулялся! Так и воет, так и крутит… Да я, старый, ему не понадоблюсь. А вот детям ходить нечего. Держи-ка их при себе, мать.

Провожая Бежату, Хоровит и Любезна вышли в сени. Во дворе была уже настоящая метель: ветер гнал над землей целые тучи крупных влажных хлопьев, не давал им даже коснуться земли и как будто хотел выпихнуть их обратно на небо; при этом он каждый миг передумывал, менял направление, снежные вихри рвались и вились в разные стороны.

– Шагай живее, дед, а то не дойдешь! – Хоровит озабоченно похлопал старика по плечу. – Чего делается-то… Да держись тына, а то тут не поймешь, куда идти-то.

– Слышишь? – Любезна толкнула мужа в бок.

Где-то далеко, на краю невидимых небес, раздавался низкий, глубокий вой. Он был тесно сплетен с воем ветра, но временами человеческое ухо выхватывало его очень четко, и дрожь продирала по спине от мысли: это воет не ветер, а какое-то другое, более опасное существо. Вой летел над крышами посадских улочек и над теремами детинца, над спящими пристанями и заснеженными оврагами, и во всем мире он сейчас казался единственным живым. Тягучей, холодной и тяжелой волной голос Зимнего Зверя струился откуда-то сверху, и казалось, что сам Зверь ждет где-то близко, прямо за пеленой мечущихся в страхе снежных хлопьев, и вот-вот прыгнет вниз… Этот голос явственно подтверждал смутные человеческие опасения: да, это правда, в мире что-то случилось. Что-то изменилось, и все станет не как прежде… Эта зимняя тьма и холод вьюги воцарятся навечно… Зимерзла, мать зимней тьмы, останется единственной хозяйкой земного мира, останется навсегда и никогда не пустит в него других, согревающих и оживляющих, богов. Нужно ждать… Ждать беды…

Хоровит поспешно закрыл ворота за ушедшим Бежатой и, с наброшенным на голову кожухом, перебежал через двор обратно к крыльцу. Отряхивая на ходу снег, они с Любезной вернулись в избу. Здесь было тепло, везде белели детские головки, и все вроде бы было хорошо, спокойно, как всегда. Но и купец, и его жена не могли избавиться от давящего чувства, что какое-то могучее зло, непонятное людям и неодолимое их слабыми руками, придвинулось совсем близко и даже крепкие стены избы не защитят семью от грозящей беды.

* * *

Вой Зимнего Зверя слышал и Вестим, под вечер шедший домой из детинца. Проходя мимо соседских тынов, он поглядывал вдоль улицы, прислушивался, не шумит ли где ватага, руководимая его старшим сыном. Но все было тихо, только метелица гуляла да рыжая собачонка соседа Пригожи, тощая, длиннолапая и глупая, отрывисто лаяла из-под ворот. Из-за покосившегося тына вдовы Пепелюхи долетали голоса. «Забрались под крышу, ума хватило!» – с облегчением подумал кузнец. Все небо было затянуто тучами, белесыми в тусклом свете луны. Кое-где тучи словно бы подтаяли, и сквозь них просвечивала темнота неба. Мир казался глухим, замкнутым. Отовсюду веяло тоской. Хотелось вздохнуть поглубже, сбросить с груди давящую тяжесть. Не выйдет, надо терпеть. Надо перетерпеть это время, самое глухое и темное в году, а потом начнет светать яснее и раньше, а со светом придет и воздух, и простор, и желание жить. Сейчас год нырнул в самую глубину, а потом настанет время и выныривать. Как всегда.

Войдя в избу, Вестим сразу заметил медвежью шкуру, косматой кучей сваленную на лавку. Мокрый мех поблескивал. Значит, «медведь» походил уже по улицам да и вернулся.

– Где ты там, рыжий? – позвал Вестим в темноту, где всего одна лучина в светце возле печки распустила робкий листочек огонька. – Шкуру-то расстелил бы как следует.

В дальнем от печки углу, где была навалена куча сена, негромко прошуршало.

– Да я уж ему говорила, – вполголоса проворчала Ракита, помешивая длинной ложкой в большом горшке на печи. Рослая, немного сгорбленная, с большой головой, обкрученной двумя или тремя платками поверх повоя, она сама во тьме казалась медведицей. – Спит он. Нагулялся сегодня.

– Да разве это гулянье было? – обиженно подала голос Зарина, семнадцатилетняя дочь.

Она сидела на краю скамьи возле прялки, и ее совсем не было видно в темноте, только пятно рубахи смутно белело.

– Походили, потоптались, да и все, – уныло рассказывала она. – Только свои и были, другие все забоялись. И веселье-то какое… Беляя головой в снег поставили, чтобы еще белее был… А то он вокруг Веселины Хоровитовой все ходит, ходит, все никак понравиться не может…

Зарина вздохнула. Неудача соседского, с детства знакомого парня прибавляла уныния, казалась частью той беды, которая откуда-то вдруг свалилась на Прямичев. Хоть бы что-нибудь веселое случилось! Хоть бы у кого-то все было хорошо! А то кажется, что с каждым днем все темнее и темнее. Все ниже и ниже, глубже и глубже в эту тьму, а ведь в новом году день уже должен прибавляться!

– А Веселина-то была? – усмехнувшись, спросил Вестим. – Видела, что Беляя теперь надо любить?

– Нет. – Зарина мотнула головой. – Мы на Велесову улицу заходили, «ягодку» пели, а она не пошла. Любезна бранилась: «Ступайте отсюда, не до гуляний теперь!» Что же, теперь совсем и не жить?

– Правильно купчиха говорит! – одобрила Ракита. – Дома сидите, целее будете.

– Да уже…

Задумчиво развязав тканый пояс, кузнец сложил на лавку кожух, потом вспомнил и повесил его куда следует – на деревянный гвоздь возле дверного косяка.

– Хорошо, княжича Зверь не заел, – добавил Вестим, сев к столу и разглаживая ладонями волосы по обеим сторонам от ровного прямого пробора. – А то бы… Бабы болтают, что…

– Дурной голове всегда счастье! – перебив, бросила Ракита. – Может, если бы его заел, то к себе бы в Навье ушел и никого больше не тронул бы!

У разумных людей, которые даже маленькую удачу оплачивают долгим трудом, вполне понятное раздражение вызывает счастье беспечного дурня, у которого и петух несется, и сани едут без лошадей.

На крыльце заскрипело, в сенях бухнуло, в дверях взвизгнуло. В душной избе потянуло прохладным свежим воздухом с улицы, через порог разом перевалились Смиряка, младший сын Вестима, и Солома, соседский парень, прозванный так за прямые золотистые, светлые волосы. Кожухи у обоих были в снегу.

– Где валялись-то? – приветствовала их Ракита. – Ровно дети малые!

Махнув по поклону в сторону печки и хозяев, Солома позвал в темноту:

– Медведюшка-батюшка! Ты что, до весны залег? А бока не отлежишь? Вылезай, пошли! Наши все к Пепелюхе набились, хотят в «колечко» играть.

– Тут колесо надо! – хихикнула Зарина.

– Разбуди его! – попросил Солома. – А то я боюсь: как двинет спросонья…

Хихикая, Зарина наклонилась над кучей сена, где лежал Громобой. Он любил спать на полу, как будто не доверял лавкам и полатям. Покрывшись кожухом, он лежал на спине с закрытыми глазами, но сестра была уверена, что он не спит.

– Просыпайся! – Она положила ладонь ему на плечо и слегка потрясла. Крепкая рука тут же сжала ее запястье. – Ой!

– Ты чего? – окликнул от порога Солома.

Дальше он не решался зайти, опасаясь упреков хозяйки за нанесенный в дом снег.

– Медведя поймала! – неуверенно ответила Зарина.

– Ну, тащи его сюда! – обрадовался Солома.

Зарина потянула на себя свою руку и попыталась разогнуться – напрасно.

– Да он не идет! – огорченно доложила девушка.

– Так хоть сама иди! – позвал Солома.

– Да он не пускает! – жалобно протянула Зарина.

И тут наконец все в избе засмеялись: Вестим смеялся неожиданно тонким голосом, а Ракита – густым, почти мужским. Вскоре она закашлялась и гневно замахала на молодежь руками. Громобой, тоже смеясь, выпустил руку Зарины и сел, потянулся, стряхивая дрему.

За общим смехом хозяева не сразу заметили, что в избе появились гости.

– Здоровья хозяевам, богатства дому! – Через порог шагнул сосед, Овсень. Роста он был невысокого, ниже собственных сыновей, а лицо его до самых глаз заросло русоватой бородой, в которой смущенно прятались мелкие черты лица. – Хорошо, застали мы вас!

– Да где же теперь и быть? Только дома! Вот как праздники кончатся, опять работа пойдет… – Вестим вздохнул. Грохот собственного железного молота по наковальне казался ему не менее надежным средством отогнать нечисть, чем огненный меч самого Перуна. – Когда у нас молотки не стучат, тогда нечисть и гуляет! А вы-то чего по темноте бродите?

– Дело мы задумали… – смущенно начал Овсень и просительно посмотрел на Вестима: – Завтра поутру пойдем-ка с нами. Сын вот мне покоя не дает: жениться да жениться. Пойдем да пойдем! Уж идти, так со старостой – а то не будет уваженья…

– Да вы свататься собрались! Матушка Макошь! Неужто взаправду! – изумленно закричали разом Ракита, Зарина и даже Смиряка, который успел залезть на полати, пригреться и задремать. – Да нет, не шутя собрались?

– Какое шутя? – Овсень, неуверенно мигая, вертел головой от одной женщины к другой, словно не знал, которой ответить. – Уж сколько собираемся… Почитай…

– Собираетесь-то давно! – выразительно подтвердила Ракита, сурово глядя на Беляя.

Войдя, он так и встал возле двери и не произнес еще ни слова, а на его лице застыла такая решимость, словно он шел биться с Зимним Зверем.

– Да вы садитесь! – спохватился ошарашенный Вестим, но гости едва ли его услышали, потому что одновременно продолжала говорить Ракита.

– Свататься! Люди, да вы глядите на них! Свататься! – выкрикивала она, потряхивая разведенными руками, как будто прямо здесь, в полутемной избе, на них смотрел весь Прямичев. – Ну вы и время выбрали – поплоше не могли дождаться! Свататься! – с изумлением и возмущением, как будто было задето ее собственное благополучие, восклицала Ракита. – Врагу не пожелаешь! Чудища днем и ночью по городу ходят, всякое навье, самое малое пока в избы не лезет, скоро будем ли живы – а им свадьбу! Да ты в уме ли, старик? Молодому не терпится, а ты-то что думаешь?

Беляй поднял на нее глаза. От этой пылкой речи в его лице не дрогнула ни одна жилка: он был тих, но упрям и очень хорошо знал, чего хочет. Сознавая, что он не самая подходящая пара для резвой Веселины, он все же не хотел отказываться от нее, пока она прямо и ясно не отказалась от него сама.

– Ты, тетка, верно сказала – времени похуже дожидаться не будем, – негромко ответил Беляй. – Что же теперь, всему роду людскому сидеть да гибели ждать? Сейчас самое время жениться – потом-то еще невесть что будет. Может, потом будет поздно. А сейчас надо. Пока живы, жить надо. Так что просим тебя, Вестим, завтра с нами к Хоровиту.

– К Хоровиту! – фыркнула Зарина и покосилась на Громобоя.

Она-то знала, отчего Беляю не везет, но не хотела говорить вслух.

А Громобой и ухом не повел. С приходом гостей он снова опустился на свою сенную лежанку и сейчас то ли дремал, то ли смотрел в потолок. Разговор о Веселине и даже о сватовстве за нее его вроде бы и не касался.

Беляй и Овсень тоже посмотрели на него. Посмотрел на сына и Вестим. Безразличие Громобоя всех успокоило.

– Ну, что ж… – Вестим развел руками. – Раз уж вам так хочется… Помогай нам Макошь и Лада!

У него не лежала душа к этому сватовству, но отказать Овсеню в помощи нельзя. Кончанский староста для посадских жителей то же самое, что глава рода в лесных огнищах – без него не обходится ни одно важное дело.

– Надо поторапливаться! – поспешно заговорил обрадованный Овсень. – А то потом Хоровит ехать соберется, и до Медвежьего дня его не увидим. А без хозяина какая свадьба?

– Да куда уж он поедет? – мрачно буркнула Ракита. – Я бы своего и за ворота не пустила по такому-то времени!

Когда гости ушли, в избе стало тихо. Вестим молчал, постукивая пальцами по столу, Ракита время от времени бормотала что-то неодобрительное. А Зарина, наоборот, повеселела и в мыслях уже примеривалась, как бы завтра понезаметней ускользнуть вслед за мужчинами и побежать следом, потолкаться с народом под воротами купца. Уж как ни таись от дурного глаза, а о сватовстве мигом узнает вся улица. Думая об этом, Зарина прятала улыбку и игриво вертела в пальцах кончик своей косы. Мысль о чьей-нибудь свадьбе всегда радует девиц, какие бы страшные волки ни выли по ночам вдалеке.

* * *

Следующее утро выдалось чуть яснее, и Чистец увел всех мальчишек, кроме самых младших, к Ветляне кататься с гор. В избе Хоровита горели лучины в двух светцах: один – у стола, где хозяин с товарищем Нахмурой, тоже купцом, толковали зачем-то о числе волокуш – хватит, не хватит? – и в самом дальнем углу, возле скамьи с прялками, где сидела Веселина. Сегодня она приободрилась и с новым нетерпением выслушивала шаги и голоса во дворе. Если сегодня «медведь» все-таки придет, она уж непременно упросит мать и пойдет со всеми! Когда же погулять, как не в праздники!

Уж как ягодка красна,

Земляничка красна!

– напевала она себе под нос, словно приманивала к себе веселое гулянье и подмигивала холопу, сидевшему за жерновами. Вращая каменный круг, парень улыбался ей в ответ. Приятно было посмотреть на девушку, которая даже среди мрачной зимы хранит в себе кусочек весеннего света.

Отчего она красна?

Во сыром бору росла…

Но уж в чем, а в способности предвидеть будущее боги Веселине отказали. Заслышав наконец в сенях шаги, она радостно вскочила с места и уже готова была бежать к дверям, но тут через порог вместо ожидаемого Громобоя шагнул его отец, и Веселина в растерянности села обратно, прямо на свое брошенное шитье. Следом за Вестимом показался кузнец Овсень, а потом Беляй.

Завидев Беляя, Веселина даже скривилась от досады. Сейчас ей хотелось видеть его еще меньше, чем во всякое другое время: его молчаливо обожающие глаза вытягивали тепло ее души, и потому он казался страшным, как сам Зимний Зверь. Только маленький.

Чего ему опять надо? И Овсень, и Вестим… И вдруг Веселину осенило такое нехорошее подозрение, что она вскочила с лавки и, даже не здороваясь с гостями, скользнула за занавеску, которая закрывала от двери их с Волошкой лежанку. И решила не показываться, пока не позовут.

– Дому мира и богатства, хозяевам здоровья и довольства! – Вестим, вошедший первым, поклонился сразу в несколько сторон.

В потемках он плохо видел и не сразу разобрал, кто где.

– Заходите, будьте гостями! – удивленно, но приветливо отозвалась Любезна и мигнула Волошке подать гостям веничек – обмести снег с одежды.

– Чего это вы разоделись-то как? – не сообразив, удивился дед, с ног до головы осматривая гостей. – Прямо купцами глядите!

Отец и сын были наряжены в покрытые цветным сукном полушубки, с нарядными поясами, в шапки с шелковым верхом.

– Да у нас как-то… дело торговое! – Овсень смущенно хмыкнул.

– Мы к вам, купцам, с торговым делом! – начал Вестим, которому обряд сватовства был уже довольно привычен.

Усевшись к столу, он, однако, не притрагивался к пирогу и сметане, которые торопливо выложили Любезна и Волошка. Его озабоченность, которую он напрасно пытался скрыть за бодростью, его смущенно-торжественный вид ясно сказали Хоровиту, что кузнецы пришли не предлагать ему серпы и топоры.

– Мы к вам пришли торговать не рожь, не пшеницу, не лисицу, не куницу, а красную девицу. Вот кузнец Овсень, а вот сын его Беляй. – Вестим по очереди оглянулся к тому и другому, сидевшим по бокам от него. – Хотят сторговать твою дочь Веселину. Давай, подумай, как бы нам дело сделать в чести да в радости. Отдашь ли нам девицу, много ли за нее просишь?

Хоровит не сразу нашелся с ответом. Сватовство кузнецов не явилось для него полной неожиданностью, но сейчас его мысли были слишком далеки от чего-то подобного. Обычно разговорчивый, он растерянно молчал. Он знал, конечно, что Овсенев сын Беляй с радостью взял бы за себя Веселину, но знал и то, что Веселину его сватовство не обрадует. Вот если бы Вестим привел с собой не Беляя, а Громобоя…

В поисках помощи Хоровит оглянулся на жену. Любезна выглядела недовольной: она заметила поспешное бегство Веселины и достаточно хорошо знала свою дочь, чтобы не приписывать это радостному смущению.

– За честь спасибо, да уж больно время нехорошее! – прохладно ответила Любезна, напрасно стараясь казаться учтивой и радушной.

И она не кривила душой: независимо от того, хорош ли жених, время разгула зимних чудовищ не казалось ей подходящим для сватовства.

– Время теперь не молоком и медом течет, да как бы не было хуже! – заметил Вестим. В душе он был согласен с хозяйкой, но обязанность свата требовала настаивать. – Надобно жить, пока живется, да на богов надеяться. Наша судьба что дорога в лесу – крива, колдобиста, да до дому доведет. А жених у нас хороший, роду честного, достаточного, собой хорош, нравом ровен. И дочка ваша ему полюбилась – не обидит.

– Челядь есть, работой молодую не уморим, – подал голос Овсень. – Сын старший…

– А что, люди хорошие! – подал голос Нахмура. – Может, и сам еще парень в купцы выйдет!

– Отчего же не выйти? – Видя, что дело поворачивается неплохо, Вестим ободрился, перевел дух и стал держаться поживее. – Парень умный, толковый.

– Да что-то моя девка… – Хоровит неуверенно оглянулся в сторону занавески. – Веселина! Выйди-ка к нам!

Непривычно хмурая Веселина выбралась из-за занавески и встала, теребя кончик косы. На Беляя она подчеркнуто не смотрела. Сидя за занавеской, она, конечно, слышала все до последнего слова. Родичи не станут ее неволить, если к жениху не лежит сердце, но от самой мысли, что Беляй пришел свататься, ей делалось почти так же страшно, как вчера, когда санки несли ее прямо к белым клыкам Зимнего Зверя. Будто и здесь ей грозит черная пропасть, готовая поглотить… Веселина сама удивлялась своему страху. Никогда раньше она не мечтала о замужестве, но не предполагала, что возможность его повергнет ее в такой ужас. В этом тоже был виноват Зимний Зверь и та неясная тревога, что темной тучей висела над крышами. Ведь когда Байан-А-Тан звал ее к себе в терем, намекая, что «княгиней будешь», она только смеялась в ответ, но ничуть не боялась. А теперь… будто утопить грозят… Как будто согласись она, надломленная ось мира сломается окончательно и рухнет… Да чего вроде бы такого? Все замуж идут, каждой когда-нибудь придется… Но то, что для «всех» было обычным, Веселина не могла и не хотела применять к себе. И то, что Беляй так сильно не нравился ей, сейчас облегчало дело. Веселина не имела привычки задумываться над собственными чувствами и побуждениями, но сейчас явственно ощущала, что ее страх порожден не только неприязнью к Беляю. Что-то здесь не то…

Но сейчас не время было раздумывать над всем этим. В своем ответе Веселина не сомневалась, и дать его надо было как можно скорее. Чтобы они побыстрее ушли и оставили ее в покое…

– Ну, дочка, ты-то что нам скажешь? – окликнула ее Любезна.

Веселина открыла было рот, но закрыла снова. Не поднимая глаз и стараясь даже мельком не глянуть в сторону Беляя, она подошла к печке и села прямо на пол возле нее.

Это был ответ, переспрашивать не требовалось. Если невеста садится к столу – высматривает дорогу из дома. А если к печке – держится за чуров и дом покидать не хочет. Сваты и хозяева медлили взглянуть друг на друга.

– Недоброе время для сватовства! – прервала молчание Любезна. – И рад бы на мед, да пчелы жалят! Надо бы повременить. Волхвов порасспросить. В недобрый час дело начать – добра не видать.

– Может, не судьба… – вздохнул Овсень.

Веселина сидела у печки, спиной к гостям, и ждала, когда они уйдут.

– Ничего, – сказал Беляй, и даже звук его голоса причинял Веселине настоящее мучение. – Я обиды не держу.

Вот наказанье! Веселина видела в этом только обещание и впредь мучить ее молчаливым обожанием и не могла даже пожалеть его. Что же это за человек, если он и обидеться толком не может!

* * *

Неудачное сватовство Овсенева сына Беляя за Хоровитову дочь Веселину было последней попыткой прямичевцев отмечать новогодние праздники весельем. В оставшиеся несколько дней на посадских улочках было тихо. Небо оставалось пасмурным, день и ночь шел снег, так что каждое утро хозяева начинали с того, что расчищали засыпанный за ночь двор. Снега набиралось по колено, кое-где оказывалось засыпанным и крыльцо; если бы не мудрость дедов, догадавшихся именно на такой случай делать дверь из сеней во двор открывающейся вовнутрь, то из домов было бы невозможно выйти. Мужчины и парни разгребали снег от крыльца к воротам, потом тропку вдоль своих ворот, и в то же время им на головы падали новые хлопья снега, на глазах уничтожая только что сделанную работу. От снега казалось трудно дышать, словно сам воздух в нем путался. Серая тьма висела над Прямичевым в полдень, быстро переходя в сумерки. И сумеркам не предвиделось конца. В прошлом году в это время уже было заметно небольшое прибавление дня, а теперь из-за снегопадов ни прибавленья, ни хотя бы самого дня различить не удавалось.

– Снег – к урожаю! – утешали старики. – А облака – значит, молока будет много!

Но благоприятные приметы радовали мало. И каждый уже с нетерпением ждал, когда же закончатся долгие праздники, когда колесо нового года, перевалив самую трудную пору, закрутится быстрее и покатится к весне.

Последнюю ночь новогодних праздников Веселине предстояло провести в Велесовом святилище: весной в Лелин день ее выбрали «играть Лелю», и потому она как самая красивая девушка города в Велесов день должна была исполнять обряд вождения коровы. Когда вечером все семейство собиралось на покой, Веселина принялась одеваться. Хоровит с Милехой хотели ее проводить, но она отказалась: при мысли о святилище она испытывала трепет, и ей хотелось расстаться со всем домашним как можно скорее.

– Не ходи одна! – сердилась Любезна. – Сама ведь знаешь…

Зимний Зверь продолжал выть каждый вечер, но теперь уже никто в Прямичеве не смел называть его имя.

– Если встретится, отец не поможет, только сам даром пропадет, – без обычного веселья ответила ей дочь. – Я уж сама… Если судьба, так от нее не спрячешься. Да ничего! – Видя вытянутые лица родичей, она постаралась улыбнуться и махнула рукой. – В таком снегу и он не разглядит ничего.

Веселина улыбалась по привычке, но на самом деле ей было неуютно. Весь Прямичев с ужасом прислушивался к ночному завыванию Зимнего Зверя, а Веселина втайне была убеждена, что сын Зимерзлы приходил именно за ней. Как в кощунах: двенадцатиголовый змей требует дань – самую красивую девушку. А кто в Прямичеве самая красивая? Ну вот… Выйти одной в зимний вечер, идти по пустым улицам и ждать, что из разрыва серых туч вдруг выскочит жуткий зверь, было страшно, но непонятная сила тянула Веселину туда, в снега, под слепое неподвижное небо. Если Зимний Зверь – ее судьба, то она сама должна его встретить… Родичи здесь ни при чем. И в то же время в ее беспокойстве не было страха смерти: та же сила, что тянула ее из дома, охраняла Веселину. Это боги зовут ее… Это Велес, которому посвящены последние дни и последние обряды новогодних праздников.

И никто больше не настаивал на том, чтобы ее провожать. Даже Любезна молчала: в лице Веселины ей вдруг померещилось что-то особенное. Немногие последние дни переменили ее: прежняя беспечность не так чтобы совсем ушла, но затаилась, уступила место новому чувству, как будто Веселина вдруг более пристально взглянула в мир, в котором прожила семнадцать лет, и теперь старается в него вникнуть. Во взгляде ее появились любопытство и удивление, словно через ее глаза в белый свет смотрит новое, чистое существо, впервые в него попавшее. Веселина выглядела спокойной, деловито собиралась, складывала в короб нарядную вышитую сорочку и вздевалку с отделкой красным шелком, чтобы надеть завтра; руки ее делали свое дело, а во взгляде была тихая растерянность, будто она не совсем понимает, где она. Было время, когда Любезна обрадовалась бы спокойной собранности своей резвой и легкомысленной дочери, но сейчас мать наблюдала за Веселиной почти со страхом. Ее как будто подменили. И в том был еще один грозный признак того непонятного и угрожающего, что ощущали по-своему все.

– Велес убережет, – шепнул жене Хоровит. – К нему же она идет…

Любезна промолчала. У нее было чувство, что дочь ее уходит не в святилище на другом краю улицы, где проведет всего лишь вечер и ночь, а прямо в Велесово подземелье на всю долгую зиму, как сама богиня Леля. Ну уж ее совсем, эту честь!

Волошка укачивала Досташку, сонным голосом тянула песню, с которой ее саму укачивала когда-то Веселина, будто нанизывала красивые крупные бусины одну за другой на длинную нитку:

Баю-бай, Досташенька, дитятко,

У нас у Досташеньки по локоть руки в золоте,

У нас у Досташеньки по колен ноги в серебре,

Во лбу солнце, в затылке месяц…

Ой ты будешь, девица, красотой красна,

Красотой красна и ростом высока,

Да лицо-то будет как и белый снег,

Да и щеки будут точно маков цвет,

Очи ясные, как у сокола,

Брови черные, как два соболя,

Как по улице пойдешь,

Ровно лебедь поплывешь…

Веселина слушала, опустив на колени платок и забыв о нем. Хорошо знакомая песня увела ее куда-то далеко: этой песней звал ее к себе светлый Надвечный мир, где обитают боги. Он всегда зовет к себе тех, кто может его услышать… Так поют издавна, это – только песня, но ведь где-то и в самом деле есть эта красота: белая, как снег, румяная, как алый цвет зари, с солнцем во лбу и с месяцем на затылке… Богиня Леля, Весна-Красна, живое воплощение всей красоты и юности мира… Сейчас она далеко, в Велесовом подземелье, и чтобы вызволить ее оттуда, сам Перун однажды возьмется за свои огненные стрелы-молнии и в битве грозы разобьет и прогонит темного Велеса… Но богу надо помогать. И ей, Веселине, сейчас надо встать и идти, чтобы Перун одолел Велеса в новой Битве Богов, чтобы расступились Ледяные горы, чтобы вышла в мир Леля-Весна… И где пройдет она, там тает снег и расцветают цветы, куда глянет – там поют птицы, и от рук ее исходит свет, озаряющий небо и землю…

Перечень будущих достоинств красавицы помалу перешел в невнятное бормотание: было похоже, что сама Волошка заснет раньше младшей сестры. Веселина опомнилась, оглядела привычную избу, и та, как увиденная впервые, показалась такой красивой и уютной, что ей стало жаль уходить. Но она только вздохнула и взяла короб. Пора.

Выбравшись со двора, Веселина быстро пошла вниз по улице к берегу Ветляны, к святилищу. Когда она вышла, ей показалось, что снег перестал, но потом она заметила, что он идет, но совсем мелкий, как невесомая пыль. Он был почти невидим, но так густ, что лицо постоянно холодили невидимые иголочки. И когда он насыплет сугробы и толстым одеялом покроет все дневные следы, только удивишься: откуда взялся? Вместо широких посадских улиц теперь виднелись узенькие тропинки между сугробами, но и на этих тропинках цепочки следов уже были наполовину засыпаны. Идти было трудно, и Веселина скоро запыхалась. Путь к Велесову святилищу, который летом был коротким, теперь представлялся утомительно длинным.

А вокруг была тьма, густая, как глубокая вода. Темные, молчаливые избы дремали за тынами, ветер развеял запах дыма. Прямичев затаился и засыпал, постепенно погружаясь все глубже в последнюю ночь, когда с Явью соприкасается Навь. Было совершенно тихо, ворота не скрипели, собаки не подавали голоса. Многолюдный город казался вымершим, и Веселине было страшно ощущать себя последней искрой живого тепла, что еще смеет шевелиться среди застывшего безмолвия зимней ночи. Когда-то Сварог забросил в Бездну искры огня, из которых возник белый свет, – и как же, должно быть, страшно им было! Где-то за пеленой облаков катилась луна, но не могла найти ни единой дырочки, чтобы бросить на землю хотя бы луч. В рассеянном свете белесых облаков снег отливал синевато-серым и слегка поскрипывал под ногами, так что хотелось обернуться и посмотреть, не идет ли кто следом.

Веселина шла как могла быстро, уже чувствуя, что ей не хватает дыхания, с трудом вытаскивая ноги из пушистого, но вязкого снега. Она не могла отделаться от чувства, что ее провожает бессмысленно-голодный взгляд. Спящий город, полный людей, был словно в другом мире, отделенном от нее прозрачной, но непроницаемой стеной, она была одна здесь, наедине с зимой и ее темными чудовищами. Хорошо знакомые улочки казались чужими, и Веселина шарила взглядом по тынам, как по деревьям в лесу, заблудившись. Она знала эти места и не узнавала их; город стал собственным призраком и зажил по другим законам. Казалось, она вот так и будет вечно идти во тьме по сугробам и никогда никуда не придет. Хотелось крикнуть, но было страшно подать голос. Веселина жалела, что пошла в святилище, и в то же время помнила, что иначе нельзя. Ведь утро проходит через ночь, а весна через зиму. Другого пути нет – но как страшно весне на этом пути!

Когда за углом тына показалась рослая фигура, Веселина ахнула, шагнула назад, наткнулась на сугроб и села на снег. Прямо на нее шел дивий великан – ночной жуткий морок, что душит спящих, огромный, темный, без лица. И он был на этих пустых заснеженных улицах гораздо более к месту, чем она. Теперь его время…

– Э, ты чего? – окликнул ее великан знакомым грубоватым голосом. – Утомилась? Да ты встань, а то того… Застудишься, никто замуж не возьмет.

Не дождавшись ответа, он подошел и легко поднял Веселину на ноги. Она вцепилась обеими руками в его руку и не выпускала: от облегчения ей было трудно стоять.

– Чего это тебя занесло в такую пору да одну? – небрежно полюбопытствовал «великан». – То на гулянье клещами не вытянешь, а то вдруг…

– Громобой! – выдохнула наконец Веселина. После затмения и ссоры они еще не виделись, и теперь она была и рада ему, и обижена на него. – Это ты, рыжий медведь! А я уж думала…

– А ты еще и думаешь иногда? – насмешливо осведомился Громобой. – Что-то по тебе не видно!

– Ты про Беляя? – Веселина не стала делать вид, что не поняла. – Это он не видно, чтобы думал. Моя мать говорит: какая теперь свадьба?

– А ты, значит, матери послушалась? – Громобой явно ей не поверил.

– Нет! – храбро и даже с вызовом ответила Веселина. – Мне, может быть, кто-то другой нравится.

Она не стала продолжать, и Громобой ничего не сказал.

– А ты-то откуда идешь? – снова заговорила Веселина. – Вроде для гулянья-то поздно.

– Какое гулянье? – Громобой показал ей топор, который держал в другой руке. – Вот, отец послал…

– Уж не на Зверя ли собрался? – Веселина усмехнулась и тут же закрыла рот рукавицей: называть Зверя по имени нельзя! – Давно пора! Кому, кроме тебя – ты же сын Перуна! Вот нам дед недавно кощуну рассказывал…

– Ты куда идешь-то? – перебил ее Громобой.

– К Велесу.

– Ну так пошли, – Громобой потянул ее из сугроба обратно на тропу. – Нечего тут сидеть, навий дразнить.

– Давно тебе пора! – продолжала Веселина на ходу. Наконец-то она нашла хоть кого-то, с кого можно спросить ответ. – Нам этот морок все праздники поломал, а ты то гуляешь, то спишь целыми днями. Спросил бы у Знея, чем его лучше взять, да и пошел бы…

– А ну его! – Громобой махнул рукой. Он-то совершенно не собирался отвечать за все беспорядки в мироздании. – На всякие драки князь и дружина есть. А тут за год молотом намахаешься, так хоть бы в праздник поспать. И то не дадут. Что я, холоп вам достался, один за всех пахать?

– Ты сын Перуна или не сын? – не отставала Веселина.

– А я почем знаю? За этим делом, знаешь, не уследишь!

– Нет, сын! – настаивала Веселина, точно Громобой пытался уклониться от своей обязанности. – Вестим рассказывал, и волхвы сказали. Значит, с нечистью воевать – твое дело! А тебе бы только медведем рядиться да тыны чужие заваливать! А пока человек делом не занят, он дитя неразумное, а не человек! Понятно тебе?

– Чего ж тут непонятного?

Несмотря на всю горячность Веселины, в увлечении забывшей страх перед темнотой и Зимним Зверем, Громобой оставался спокоен. Внимательно поглядывая по сторонам, он, похоже, не очень-то ее и слушал. Идти вдвоем по узкой тропинке было невозможно, Громобой пропустил Веселину вперед, но она все время оборачивалась к нему, спотыкалась, садилась на сугробы, так что вскоре стала с ног до головы белой.

– Столько силы тебе дано, а ты с ней что делаешь? – приставала она. – Быка тогда заломал, а пока новый бык подвернется, что будешь делать?

– После праздников приходи к нам в кузню – увидишь.

– Молотком махать и Солома может! Для этого от молнии родиться не надо! Твой отец в небе громами гремит, нечисть бьет, а ты будешь за печкой сидеть тридцать лет и три года! Пока крыша на голову не упадет, и не почешешься! Ты с этим твоим топором не по улицам бродил бы, а пошел бы на гору к Знею, чтобы он тебе его освятил именем Перуна, и…

– Ох, краса ты ненаглядная! – Громобой перебил ее и вздохнул, как будто устал слушать. – Это не жизнь, а кощуна получится. Как княжич Заревик на Змея Горыныча ходил и Солнцеву Деву освобождал. Это мы все слышали, еще пока по малолетству без портков ходили. Пусть твоя малышня с деревянными мечами мечтает, что все так просто – пошел да победил. Сначала понять надо, кого побеждать, чтобы потом хуже не было. Ну убью я, допустим, Зимерзлиного волка, а потом что? Без зимы жить? Всегда осень будет? Или что? Расскажи мне, убогому, раз такая умная.

Веселина молчала. Она вспомнила, что дед Знамо Дело говорил то же самое, и теперь выходило, что умный как раз Громобой, а она не умнее Волошки, которая мечтала, чтобы всегда было тепло. Но Веселина сердилась на эту правоту: так хотелось, чтобы враг нашелся и был побежден одним могучим ударом! Чтобы все опять стало хорошо и спокойно!

– А что-то пока зима кончаться не хочет, – чуть погодя негромко сказала Веселина. – Ты видел, старче мудрый, чтобы день хоть на волос прибавился? Теперь что, всегда зима будет? Что случилось?

Это был самый главный вопрос, с которого давным-давно надо было начать. Что случилось? Что сломалось в мироздании, что выгнало из норы Зимнего Зверя?

– А вот ты знаешь людей, кто поумнее меня, у них и спроси. – Громобой показал ей на ворота святилища, до которых они незаметно дошли. – А если по-моему…

– Что? – Веселина, уже шагнув к воротам, быстро вернулась и опять вцепилась в руку Громобоя, чтобы он не передумал и не убежал от ответа.

– То жить надо по-людски, свое дело делать, тогда и в небе все по порядку пойдет. А тебе надо не дурака валять, а замуж идти. Сватается за тебя хороший парень – так и иди, чего тебе еще надо? Не все же по роще в веночке бегать, надо когда-то и детей рожать. А то Звери всех поедят и род человеческий кончится. Ты вот меня все на дело призываешь, а на себя-то погляди! Если все, как ты, об одних плясках будут думать, вот тут волкам самое раздолье придет!

– Уж очень ты умный! – От негодования Веселина не нашла ответа получше. – О чем взялся рассуждать! Да какое твое дело, за кого я замуж хочу, а за кого не хочу! Ты мне не указ! Как мне жить, я сама догадаюсь, тебя не спрошу!

И не ожидая, придумает ли он что-нибудь, Веселина побежала в ворота святилища. Ей было так горько и досадно, что даже горло сжималось, как перед плачем. Все в ней бурлило, и она даже не знала, что разозлило ее больше: отказ Громобоя что-то делать ради изгнания Зимнего Зверя или его равнодушие к ней самой. Чтоб ему провалиться, рыжему медведю!

* * *

Двор Велесова святилища был даже больше княжеского; пустой и занесенный снегом, сейчас он казался огромным, как целое поле. Напротив ворот возвышалась просторная хоромина, по сторонам отходили две длинные пристройки, выгнутые вдоль внутренней стороны тына. В темноте было похоже, что большеголовый великан сидит на земле, обнимая весь двор огромными руками. В пасть великана – в двери хоромины – была расчищена тропинка. На дворе горел большой костер, который поддерживался все двенадцать новогодних дней. Возле огня сидел на охапке дров Моргун – блаженный дурачок, щуплый человечек непонятных лет, с невзрачным лицом и бесцветной бороденкой. Веселина кивнула ему, стараясь успокоиться и забыть о Громобое. Моргун радостно закивал в ответ, щуря глаза.

По пути через двор Веселина замедлила шаг: ей было неловко заходить в обиталище бога такой взбудораженной и сердитой. Тогда она свернула к хлеву, стоявшему позади святилища внутри ограды. Здесь среди прочих жила священная корова, вместе с которой Веселине предстояло завтра обходить улицы Прямичева.

В хлеву было темно, тепло и пахло навозом. Здесь стояло несколько коров, в основном черных с белыми пятнами, а в самом дальнем углу помещалась еще одна, крупная, совсем черная, с единственной белой отметиной на лбу, – Мать-Туча. Молоко ее считалось целебным, а рогатые черепа прежних Матерей-Туч были развешаны на кольях тына, охраняя богатство и благополучие города.

Веселина бывала здесь нередко и ощупью пробралась к Матери-Туче. Корова лежала на соломенной подстилке и изредка вздыхала, помыкивала вполголоса, словно жаловалась на скуку. Черная, с раздутым, как мешок, огромным брюхом, она и в самом деле напоминала тучу.

– Здорова ли, матушка? – негромко приговаривала Веселина, присев возле ее головы и почесывая корове лоб. Рога у Матери-Тучи росли не как у всех, а были изогнуты лесенкой. – Застоялась ты здесь, заскучала. Завтра выведем тебя погулять.

Сунув корове печенье-коровку, захваченное из дома, Веселина поднялась и пошла наружу. После хлева на дворе было свежо, и теперь Веселина чувствовала себя свободной от страха и досады. Теперь можно идти.

Просторная хоромина сейчас была пуста, только перед идолом Велеса, перед черным камнем-жертвенником, поблескивал лепестками пламени небольшой костерок. Он освещал только подножие идола, обвитое вырезанным из дерева змеем, а верхняя половина с рогатой головой была совсем не видна. Бегло глянув вверх, в темноту, Веселина робко поклонилась. Перед мудрым богом, хозяином всех земных и подземных богатств, она чувствовала себя маленькой и глупой. Казалось, он знает про нее все, даже про ее ссору с Громобоем. И Веселина устыдилась: если взглянуть на дело сверху, как смотрят боги, то Громобой во многом прав… Хотя кто ему дал право ее учить? Если он сын Перуна, то это еще не повод…

Веселина просительно посмотрела вверх, но тут же отвела глаза. Смертоносный взгляд Подземного Пастуха прикрыт железными веками, но все же и на них лучше не смотреть. Не могут боги такого желать, чтобы она сама себя силой выдавала замуж! Если цветку не время цвести, то не надо отгибать ему лепесточки! Веселина всей душой верила, что мудрый Пастух Подземных Стад знает какой-нибудь другой способ помочь мировому порядку. Ведь на нем, на его могучих выносливых плечах, этот порядок стоит.

И ей становилось спокойнее, словно покой, как тихая вода, струился оттуда, сверху, от невидимого лица темного бога. Велес – не Перун, пылкий и бурный, что летом громыхает громами и сверкает молниями, а на зиму укладывается спать в темную тучу и даже не видит, что творится на оберегаемой им земле. Велес – мудрый и спокойный бог. Его еще зовут Неспящим, потому что он с неизменным упорством делает свое дело – зимой и летом, днем и ночью. Он – корень мира, в нем собирается вся память предков, всех живших на земле людей. Он сам – как общий дед, все понимающий и способный дать мудрый совет. Веселина постояла с закрытыми глазами, стараясь услышать хоть что-нибудь. Но было тихо, и лишь спокойная, отрадная умиротворенность согревала ее душу. Сам этот храм был как подземелье, полное покоя, куда не достают ни ветры, ни громы, ни тревоги, где уставшая богиня может отдохнуть и набраться сил для новой весны…

Вдруг она заметила, что перед маленьким костерком сидит кто-то высокий, бородатый, и вздрогнула – сам Велес вышел из темных теней на ее мысленный зов! И тут же от сердца отлегло: Веселина узнала Щекату, волхва-кощунника.

– Напугал ты меня, батюшка! – ахнула Веселина, потом запоздало поклонилась. – Добрый вечер!

Щеката, высокий и худой человек лет пятидесяти, с длинной бородой песочного цвета, где мелькали нити седины, носил длинную, косматую, мехом наружу, медвежью шубу, а в руках держал высокий резной посох с медвежьей головой на конце. Когда-то в детстве Веселина думала, что это и есть сам Велес, и до сих пор представляла Подземного Пастуха таким же, как Щеката, только еще выше ростом, суровее и грознее. Сам же Щеката был добрым человеком, и к нему часто обращались, когда требовалось дать совет или примирить спорщиков.

Волхв молча кивнул ей. Веселина помедлила, но все же решилась заговорить: наконец-то перед ней был тот, кто может ей ответить.

– Может, ты мне расскажешь, батюшка, что же такое делается? Почему вдруг Зимний Зверь с облаков сошел и на людей стал кидаться? Люди говорят, что старый князь Молнеслав их разгневал, когда брата убил. Но это ведь когда было! Сто лет назад! Если он виноват, почему боги нас только теперь наказывают, когда сам князь Молнеслав уже лет пятнадцать как умер? Или здесь другое что-то? И почему столько снега? Почему не видно, чтобы день прибавился? Разве так бывало?

Щеката все молчал, лишь смотрел в огонь и пошевеливал в пламени тонкой веточкой. Конечно, Веселина знала, что не ее ума дело разбирать князей и богов. Но вокруг было тихо, как будто она сидит в самом сердце мира и мир прислушивается к ней; сам темный воздух храма был пронизан мудростью его подземного хозяина, и она верила: если Щеката что-то знает, теперь он ей скажет.

– Думается мне, что корень всех бед наших не здесь, – наконец сказал он. – И Зней знает, да молчит. А что молчать? Никого еще неведение не спасало. Я ему и говорил: чем раньше люди узнают, тем раньше думать начнут, как из беды выбираться. А корень-то не здесь…

– А где? – тревожно спросила Веселина, не совсем поняв, о чем он говорит.

Щеката опять помолчал.

– Знаю я одно, – сказал он чуть погодя. – Все, что в земном мире происходит, на Надвечном отражается. И наоборот. Что с людьми, то и с богами, что с богами, то и с людьми. Может быть, корень-то беды на небе, а стебелек у нас пророс.

– Как же это узнать? – прошептала Веселина.

Простые слова кощунника так потрясли ее, что она растерялась и как-то разом ослабела. Любая беда не так страшна, если надеешься на помощь богов. Но если сами боги в беде и ждут помощи… От кого? Как им помочь? Что могут сделать для них люди? И какая опасность может грозить богам? Веселине уже представлялась черная пропасть, и из этой пропасти веяло мертвящим холодом. Туманная, непонятная беда, пугавшая зимними чудовищами и глядевшая ей в лицо глазами тьмы, вырастала до огромных, вселенских размеров.

– Вот завтра будет Веверица в воду глядеть – может, и высмотрит чего. – Щеката кивнул в темную глубину хоромины.

– А я еще что подумала, – опять начала Веселина, и против воли говорила чуть слышно, будто боялась звуком голоса привлечь ту черную пропасть. – Я все думаю: ведь Громобой – сын Перуна. Может быть, он может чем-то помочь. Ведь Перун нечисть одолевает… Ему столько силы дано… Если что-то такое… – Она запнулась, не зная, какое название дать тому вселенскому страху. – Он что-то может сделать…

Она опять запнулась, потому что желать и требовать гибели зимних духов ей самой уже казалось глупым. А рядом с той пропастью, что ей мерещилась, и сам Громобой казался маленьким и слабым. Если сам Перун слаб, чтобы бороться с этой бедой, то что может Громобой, при всей его силе – просто человек?

– Громобой! – Щеката тяжело вздохнул, словно это имя уже стоило ему множества нелегких раздумий. – Сила-то в нем по жилочкам переливается, а к ней еще ум нужен. Чтоб подсказал, куда силу девать. А когда ум молчит, а сила наружу рвется, то много бед она натворит. Сила без ума – что бешеный бык. И себе не хорошо, и всем вокруг плохо. Да всегда так и бывает. Вот когда наоборот – об этом хоть кощуну складывай.

– Что ты там вещаешь, вещун? – поскрипел из-за идола недовольный старушечий голос.

Веселина подняла глаза: из-за Велеса, как из-за огромного дерева, показалась Веверица – ведунья, жившая в святилище столько, сколько Веселина себя помнила. Сейчас это была крошечная, высохшая старушка, при взгляде на которую делалось тревожно – упадет да и переломится. Но маленькое морщинистое личико ее дышало упрямством, острый нос охотно совался во все щели, быстрые глаза, выцветшие почти до прозрачности тающей льдинки, замечали любую мелочь. Несколько прядок тонких, белых, как болотный пух, волос висело из-под темного повоя. Вид у старухи был угрюмый, недовольный и вместе с тем усталый.

– Что случилось да что приключилось! – язвительно дразнила она, вспоминая вопросы, которые так часто задавали ей в последние дни. – Катится солнышко на самое донышко, а пока до дна не донырнет, и наверх ему нет пути! Не дошли мы еще до дна до самого. Терпи! – строго велела она Веселине, будто той было предназначено какое-то особое испытание.

Веселина поежилась: ей было страшно смотреть на Веверицу. В ее морщинистом лице было что-то нечеловеческое, отстраненное, даже диковатое, как у Лесной Бабы, что съедает детей и девушек. В ней говорила та злая и непонятная судьба, которую Веселина пыталась себе объяснить. Катится солнышко… Белый свет катится вниз и до дна еще не достал… А так хотелось, чтобы самое плохое уже было позади, чтобы впереди виднелась ясная дорога вверх, чтобы светила надежда… Так бы и полетела сейчас к этой надежде, откуда бы силы взялись! «Терпи…» А Веселина уже не могла терпеть, все ее жизнерадостное существо изнывало и томилось жаждой света, воли, уже искало в небе ту молнию, что разобьет оковы зимы… И Веселина отвела глаза, будто пряча от Веверицы свои несвоевременные порывы к весне.

– Что-то ты, мать, сердита сегодня! – отметил и Щеката. – Не ко времени бранишься. Завтра – большой день. И тебе надо веселой быть, чтобы весь год был веселый.

– Веселый! – повторила старуха. – Какое тут веселье, когда сердце не на месте. Будто побили меня…

Зиму назад она тоже ощущала себя побитой – тогда была война и князь Держимир водил войско в поход.

– Ты чашу-то глядела? – спросил Щеката. – Не почернела?

Священная гадательная чаша, вылепленная по образцу Макошиной небесной Чаши Годового Круга, хранилась под замком и вынималась только раз в году – в зимний Велесов день. Если ее глиняные бока оказывались почерневшими, это служило дурным знаком. В ту зиму перед войной она тоже оказалась черной.

По бокам идола стояло два ларя, окованных серебряными полосами и поднятых на высокие резные подставки. В одном хранились Щекатины гусли, а в другом – гадательная чаша. Горбясь больше обычного, Веверица подошла к своему ларю и стала дрожащей рукой всовывать железный ключ в прорезь бронзового замка. Веселина не удивилась, что ведунья не ждет до завтра: должно быть, даже ее сердце, твердое, как обожженная глина, больше не могло выдержать гнетущей тревоги. Ведунья привыкла жить у подножия идола; у нее не было никаких собственных забот, вся она была как бы одним ухом, чутко ловящим голоса земли и подземелья, пристальным глазом, находящим предвестья в полете облаков. Она видела и слышала гораздо больше, чем юная беспечная девушка, занятая простыми житейскими делами.

Веселина смотрела, как Веверица возится с замком, и при взгляде на ведунью у нее тревожно и больно сжималось сердце. Весь мир для нее уместился в этот темный храм, где были только они трое: она, Щеката и Веверица. Эта старая сгорбленная женщина казалась ей одной из последних опор мироздания – что будет, если она не выдержит?

Наконец Веверица попала ключом в прорезь и нажала. Раздался легкий скрип, один из двух бронзовых туесков замка опустился, освободив дужку. Старуха вынула замок из петель и положила на пол.

– Давай огня, – бормотнула она Веселине.

Веселина отошла к костру перед идолом, вытащила из связки лучину, зажгла ее и поднялась с колен. Позади нее вдруг охнула Веверица; голос ее показался странным, словно старухе на шею набросили петлю. Вздрогнув от неожиданности, Веселина обернулась: Веверица стояла над откинутой крышкой ларя, подняв руки, как в сильном испуге. Взгляд ее, устремленный внутрь ларя, застыл, как замороженный.

В груди у Веселины что-то оборвалось. Поспешно подойдя, она подняла лучину и заглянула в ларь. И чуть не выронила лучину из задрожавших пальцев. Широкая глиняная чаша лежала на дне ларя разбитая, так что каждый из знаков двенадцати месяцев оказался на отдельном осколке, а дно осталось, похожее на глиняную чашку с неровно обломанными краями.

Не веря своим глазам, Веселина отшатнулась, зажмурилась; во тьме плавали размытые огненные пятна. Переждав, пока они погаснут, Веселина осторожно открыла глаза, снова подняла повыше руку с лучиной. В это невозможно было поверить, даже стоя над осколками, но страшное зрелище не исчезало: священная чаша была разбита.

– Да как же… Да что же… – потрясенно и бессмысленно прошептала Веселина. – Заперто же было…

Щеката, подошедший вслед за ней, тоже смотрел в ларь и молчал. Все трое понимали: люди здесь ни при чем. Никакой озорник сюда не доберется, и не бронзовый замок охранял священную чашу. Ее разрушило мертвящее дыхание той самой Бездны, которая дала волю Зимнему Зверю. И это тоже был знак. Веселина смотрела на глиняные осколки, и на нее все тяжелее наваливалось ожидание, что сейчас сам небесный свод вот так же расколется прямо у нее над головой.

Веверица тяжело опустилась на скамеечку. Не окажись скамейки позади нее, она могла бы сесть и на пол. Лицо старухи было таким бледным и мертвенно спокойным, словно у нее остановилось сердце. И Веселина подумала, что ведунья, служившая священной чаше, с ее гибелью тоже должна умереть.

– Что с тобой, бабушка? – умоляюще воскликнула Веселина, словно просила старуху взять себя в руки и не лишать ее надежды. – Не надо, еще обойдется… – как неразумного ребенка, принялась она утешать старуху, не прислушиваясь к своим словам, и тронула Веверицу за плечо.

– Ох, Вела матушка! – наконец выдохнула Веверица. Но лицо ее оставалось таким же неподвижным, а взгляд не отрывался от стенки ларя. – Сколько лет живу, а такого не видала. Я думала, мало ли чем не угодили… Кто же думал, что всему свету конец…

– Какой конец? – в бессознательном несогласии воскликнула Веселина. – Не говори так.

– Да что же говорить? – уныло и безнадежно отозвалась Веверица. – Я свое пожила, а вот тебе, голубка моя, поседеть, видно, не придется.

– Но как это могло быть? – наконец спросила Веселина.

Старуха оторвала взгляд от ларя и подняла на нее глаза. Но взгляд ее оставался пустым, как у рыбы, и у Веселины похолодело в груди. Весь облик старухи был полон такой безнадежности, что Веселина не могла собрать в себе сил, чтобы надеяться. Лучше бы ведунья причитала, бранилась, грозила клюкой небу и земле; это спокойствие говорило о том, что теперь все бесполезно.

– Не знаю, – тяжело, по-старушечьи вздохнула Веверица. – Чего мы там раньше знали, то теперь не пригодится. Мудрость наша теперь без надобности, теперь сила нужна… Да где ее взять?

Никогда раньше она не вздыхала так. Ее маленькое тело, как железное, не знало усталости. А теперь она вдруг показалась такой же утомленной, больной и слабой, как все старухи. Ее знание бесполезно… Веселина прижала руки к груди, словно хотела проверить, не убавилось ли чего-нибудь в ней самой.

– Так и выходит, как я тебе говорил, – негромко сказал у нее за спиной Щеката. – Раз чаша разбилась – значит, корень нашей беды у богов. Да только без чаши нам туда не заглянуть. Закрылось наше окошко.

– А без чаши нельзя? – с детской верой во всемогущество волхвов спросила Веселина.

Ум ее отказывался принять бессилие этих мудрых людей. Но Щеката покачал головой, Веверица никак не ответила.

Некоторое время в святилище было тихо: молчали люди, молчал идол Велеса, и маленький огонек перед идолом казался единственным здесь живым существом.

– Нельзя корову завтра водить, – шепнула Веверица, и Веселина не столько услышала, сколько угадала смысл ее бессильного, чуть слышного шепота. – Нельзя… Нет больше нашего счастья…

– Как – нельзя? – возразила Веселина. Ей было страшно так, что казалось, темный свод святилища вот-вот обрушится на нее, но все ее существо упрямо противилось страху и безнадежности. – Нет, нет! – крикнула она, не замечая, что спорит с ведуньей. – Нет! Ведь ты, батюшка, – она требовательно повернулась к Щекате, – сам говорил, что все, что на земле делается, на небе отражается. Надо жить, надо все обряды исполнять, надо жизнь налаживать, тогда она наладится! Надо водить корову, обязательно водить, и песни петь, и жертвы приносить, и нечисть гнать, и верить, что все будет, что все устроится! А если сесть и над обломками заплакать – и то потеряем, что осталось! Надо жить!

Веселина говорила быстро, горячо, захлебываясь словами и сама не зная, откуда их берет. Она плохо понимала себя, но откуда-то в ней было убеждение, что каждое слово – правда. Слезы небывалого волнения сжимали ей горло, мешали говорить и сверкали в глазах, но она все говорила и говорила. Изумленные лица Веверицы и Щекаты придавали ей сил: они были не возмущены, а потрясены, и на их старых усталых лицах появился какой-то отсвет, точно она светилась и освещала их.

Но Веселину это не удивляло: все в ней вдруг стало другим, она сама стала другой – внутри себя она ощущала яркий, согревающий, чистый свет. Он плескался в ней, как вода в ключе, он искал выхода наружу. И она видела перед собой что-то небывало прекрасное: темная хоромина исчезла, даже пол под ногами растаял, но и не был нужен. Она парила в потоках густого плотного ветра, стремительного и радостного, что в солнечный весенний день носится по просыпающемуся березняку и колышет тонкие ветви с набухшими почками. Она дышала запахом тающего снега и мокрой земли; все ее существо полнилось восторгом освобождения от зимнего плена. Та надежда, о которой она так мечтала, засияла перед ней, распахнула ворота к радости, дала золотые крылья, и Веселина летела навстречу воле и свету. Зимняя тьма больше не имела над ней власти, она покинула страх и слабость, как птенец покидает скорлупу. Все в ней было обращено в будущее, где-то в вышине над головой погромыхивал далекий гром. И он так радовал ее, что она бежала ему навстречу – прямо вверх, прямо в небо, и ноги ее были легки, как сам ветер… Ее несло неуклонное движение от темноты к свету, от холода к теплу, движение, которое нельзя ни задержать, ни остановить, потому что оно – часть годового круга, судьба мира.

– Проснись, Перун, восстань из тучи темной, разлей силу твою по облаку, раскати гром гремучий по небеси! – кричала, молила и пела в ней эта пробужденная сила. – Не спи, Воин Небесный, время твое приходит! Я жду тебя, Гром Гремучий, я иду к тебе через солнце красное, через месяц светлый, через звезды частые…

А потом она снова ощутила себя, как обычно, и собственное тело вдруг показалось Веселине маленьким, тесным… тесным для чего? Собственная кожа словно бы отделяла ее внутреннюю суть от внешнего мира, и это удивило ее. Сердце колотилось, будто стремилось в те ворота к свету, что раскрывались перед ней вот только что. Но теперь вокруг опять была темная хоромина, впереди – маленький, угасающий костер перед идолом, а возле костра – два человека, сгорбленная старуха и худощавый мужчина с длинной полуседой бородой…

Кто это? Где она? Веселина не сразу все это вспомнила. И потрясенные лица Веверицы и Щекаты только сбивали ее с толку: что могло так их поразить?

– Что это? – тихо, робко спросила она, точно боялась, не станут ли ее бранить. – Я чего-то такое наговорила?

– Боги через тебя говорили, – негромко ответил Щеката. Он видел, что Веселина пришла в себя… вернее, из нее вышли те силы, которые только что в ней были. – Боги говорили. Мы, глупые, сели слезы лить, а боги нас на ум навели. Значит, мать, сделаем, как велено. – Он обернулся к Веверице. – Корову будем водить, и песни петь, и все прочее. А что чаша твоя… – Он запнулся и помолчал, потому что разбитая чаша оставалась разбитой. – Пока не говори людям. А потом, как все соберутся, скажем, и пусть народ решает…

Веселина опять села на скамеечку. Настроение у нее было какое-то опасливое: она осторожно как бы осматривала себя изнутри, как жилище, где без ведома хозяев побывали чужие, – все ли на месте? Сейчас она уже была прежней, помнила все, даже ссору с Громобоем. Но и те ощущения весеннего ветра, который вдруг стал ее душой, она тоже помнила, и так же ясно.

А темнота навалилась и придавила ее сильнее прежнего; не только высокая крыша храма, но и сам небесный свод тяжело навис над ее головой, и она всей кожей ощущала тяжесть всей громады темного воздуха над землей, черной попасти без тепла и света.

«Что же это такое? – опять, в который уже раз, спрашивала себя Веселина. – С ума я сошла, что ли? Стала вещуньей?» От этой мысли сделалось неуютно: тщеславие Веселины никогда не заходило так далеко, и о славе пророчицы она никогда не мечтала. Даже в голову не приходило. Но, может быть… Ее уже три года по весне выбирали представлять богиню Лелю и доверяли водить корову зимой; уже три года она принимала почести, на самом деле предназначенные богине… Выходит, это не прошло для нее бесследно?

А может быть, и выбирали именно ее не случайно?

Веселина и побаивалась той силы, что вдруг проснулась в ее душе, и в то же время радовалась. Страх и уныние ушли и не вернутся. Лишь ненадолго ей померещилось, будто движение мироздания остановилось. Оно не может остановиться. Оно – как река, что сквозь любой завал проложит себе дорогу – не прямо, так в обход! В сердце Веселины бил родничок, река мироздания нашла новый путь, и теперь он проходил через ее душу. Сила потока еще так мала, незаметна, о нем знает во всем мире только она одна, но он уже льется, он существует, он живет! Было удивительное ощущение, будто она сама – драгоценная колыбель, в которой спит будущий расцвет земли.

Глава 3

В последний, двенадцатый день новогодних праздников Веселину разбудили голоса. Резковатые, пронзительные и протяжные, они текли неровной волной, догоняя друг друга, и выпевали древнюю песню пробуждения новорожденного солнца:

Из поднебесья жавороночек

Вылетает, вылетает,

Красно солнышко, красно солнышко

Закликает, закликает.

Не довольно ли красну солнышку

Почивать, почивать?

Не пора ли ясны очи

Открывать, открывать?

Не пора ли лицо бело

Умывать, умывать?

Не пора ли златы косы

Расчесать, расчесать?

Не пора ли темны тучи

Проводить, проводить?

Не пора ли чисто поле

Осветить, осветить?

Не пора ли белы снеги

Растопить, растопить?

В сине море, в сине море

Укатить, укатить?

Голоса отдавались звоном, стучались в ее тяжелый глубокий сон, а Веселина не могла даже понять, где она, на каком свете. Она знала, что эта песня призывает именно ее, она хотела подняться, но не могла: душная тяжесть мешала ей открыть глаза, даже проснуться по-настоящему. Было холодно, и себя саму Веселина ощущала застывшей, замороженной, и ей было так страшно от этого чувства, будто оно грозило ей немедленной смертью.

На нее упали какие-то холодные влажные брызги, она разом приподнялась и села на лежанке. Тесная, темная, нетопленая клетушка в глубине Велесовой хоромины наводила на мысль о подземелье. Возле ее лежанки стояла одна из посадских старух, держа чашу с водой, а две другие по сторонам выпевали «пробуждение солнца». Это и правда будили ее; сегодня она как бы солнце, которое наконец-то встает, возрожденное, над земным миром.

Поспешно выбравшись из-под медвежьей шкуры, Веселина запрыгала на месте, чтобы согреться. Старухи подали ей умыться, усадили, сами расчесали ей косу, украсили голову серебряным венцом и покрыли красным платком. Веселина волновалась, как невеста в день свадьбы. Третий раз она участвовала в этом обряде, но теперь все было не как в былые годы. Тогда она радовалась всему этому, как небывалой и значительной игре, а теперь ей казалось, что все это правда. Старухи, их коричневые руки, морщинистые лица, темные платки и черные овчинные безрукавки казались ей тенями подземного мира мертвых, которые умывают новорожденное солнце, чтобы выпустить его наконец-то из подземелья, и Веселина трепетала от каждого их прикосновения. Ей опять, как в первый день нового года, хотелось скорее на воздух, но место прежней беспечной радости заняла решимость, будто ей предстояла борьба. Веселина помнила все: и страх перед Зимним Зверем, и свое вчерашнее озарение. И после ночи она уже твердо была убеждена: это не случайность и не наваждение. Сами боги указывают ей путь, и путь этот начинается прямо отсюда, из задних помещений Велесова святилища, а уходит далеко, далеко…

Старухи вывели ее во двор, нарядную, как невесту: с цветными лентами и звенящими подвесками в косе, с серебряным венцом под красным платком на голове. Другие девять старух всю ночь сидели в хлеву на заднем дворе святилища, по очереди и хором распевая заговоры возле Матери-Тучи. Для сегодняшнего торжества ее рога были украшены сухими цветами и яркими лентами, увешаны бубенчиками, звеневшими при каждом движении коровы.

Еще не светало, над землей висела ночная тьма, на небе сияла огромная полная луна, и в ее серебристом лике виделось уверенное торжество, точно она почитает себя новым солнцем земного мира и не думает даже уходить на покой. И Веселине подумалось: должно быть, Велесово подземелье, где живут умершие и где солнце проезжает во время земной ночи, выглядит вот так же – темнота и блестящее светило на темном небосводе, которое не в силах осветить эту вечную тьму.

– Ну, Велесе-боже, благослови начинать! – сказала Веверица.

Веселина пристально глянула на нее: ведунья выглядела почти так же бодро, как обычно, только в особом беспокойном проворстве сказывалось вчерашнее потрясение. Никому из старух она не сказала о том, что чаша разбита.

Было холодно, мороз за ночь окреп и пощипывал щеки, снег громко скрипел под ногами. Ведя за собой корову, Веселина вышла со двора святилища. Сзади Мать-Тучу подгоняла Веверица, а следом старухи правили тремя или четырьмя санями, светили факелами.

Стоит вокруг города железный тын,

Да железный тын, вереи медные!

Вереи медные, колья булатные!

И чрез тот тын ни зверь не перескочит,

Ни птица не перелетит,

Ни злой недуг не пройдет!

– тонкими и пронзительными голосами запели старухи, давая посаду знать, что начинается последний, важнейший обряд Велесовых дней.

Изо всех дворов посыпал народ; все проснулись и собрались загодя, но раньше условленного знака выходить было нельзя. Вышедшего за двери раньше Матери-Тучи могут унести навьи; помня о Зимнем Звере, в этот год ни одна самая отчаянная голова не посмела сунуть нос наружу. Мужчины и парни собирались в начале каждой улицы с факелами и кнутами, возле них скакали дети и подростки, напялив страшные личины, с рожками и трещотками в руках. Завидев огни, освещавшие девушку с коровой, мужчины кидались вдоль улицы, хлопая кнутами и плетьми, криком гнали нечисть, затаившуюся по углам. А следом Веселина вела корову: где прошла Мать-Туча, там не пройдет ни Коровья Смерть, ни Невея-лихорадка со своими сестрами. Женщины выносили из ворот узелки и с поклонами вручали Веверице и ее старушечьей дружине приношения: караваи хлеба, лукошки яиц, горшочки масла и меда, связанных кур и уток, мешочки проса, ржи, гороха. Дети прыгали вокруг священной коровы и выкрикивали:

У нашей-то матки

Телятки-то гладки,

Скачут через грядки!

Как по воду идут —

Так помыкивают!

Как обратно бредут —

Так поигрывают!

А старухи позади тянули свое, семеня рядом с санями:

У железного тына, у ворот медных

Стоит Велес-бог, Лесной Пастух!

Он свой медный лук натягивает,

Он железны стрелы накладывает,

Он стреляет да отстреливает

Всяки скорби и болезни…

Старухи нарядились в шубы, вывороченные мехом наружу, иные намазали лица сажей, и дети не узнавали знакомых, взвизгивали от страха, веря, что к ним пришли на праздничное угощенье умершие прабабки.

В Кузнечном конце Веселина заметила среди мужчин медведя: держа в одной лапе огромную железную сковороду, а в другой – колотушку, он без устали гремел, рычал, вертелся, приседал, прыгал – в общем, ломался. Смотреть на него было жутко и весело: любая нечисть испугается!

Он стреляет, приговаривает:

«Ох вы, сестры-лихорадки,

Щипота и Ломота,

Корчиха и Знобиха,

Огневица, Трясовица,

И Невея, и Коровья Смерть!

Здесь нет вам ни чести, ни места,

Ни поживы, ни покою!»

– широко шагая возле отяжелевших саней, грубым низким голосом выкрикивала Жаравиха – рослая, толстая, сама похожая на Мать-Тучу. Ее потомство, с детьми и внуками, насчитывало тридцать восемь голов; такая женщина очень даже годится оберегать благополучие города в новом году!

От шума, движения, мелькания огней в утренней полутьме у Веселины кружилась голова. Она выступала впереди неспешно шагающей Матери-Тучи, иногда подсовывала ей кусочек хлеба, смотрела вокруг, и ей казалось, весь мир со всем, что его составляет: огнем и снегом, светом и тьмой, живым и умершим, молодым и старым, человеческим и животным, земным и подземным – все кружится вокруг нее, помогая движению застрявшего годового колеса. Свет пляшущих факелов, рвущий в клочки неподатливую зимнюю тьму, детские прыжки и старушечьи заклятья, хлопанье кнутов и ломанье «медведя», звон бубенцов и крики, оживление народа, собравшегося, чтобы словом и делом заклинать общее благополучие, – во всем этом ей тоже виделась река мироздания, та самая, которую она вчера ощутила в своей душе.

И она, Веселина, была сердцем общего порыва, на нее с коровой смотрели как на саму богиню Лелю, издалека несущую в род человеческий здоровье и изобилие. Перед этим порывом ничто не устоит; скоро, скоро поредеет тьма, а потом растают снега, отступят холода, и все беды разлетятся в пыль, освободят роду людскому дорогу к счастью. Она шла, и ее овевали теплые ветры; они с Матерью-Тучей словно бы пахали поле земли и сеяли весну, которая когда-нибудь взойдет. Ей мерещился свежий дух тающего снега, и она несла его за собой. Казалось, стоит оглянуться – и увидишь позади мокрую, оттаявшую землю, зеленеющую траву, полураскрытые головки цветов… Хотелось смеяться, но она только улыбалась в ответ на каждый взгляд и казалась такой красивой, что даже старики подталкивали друг друга и что-то говорили, провожая ее глазами. И с каждым из этих взглядов в ней крепло ощущение теплого внутреннего света, она как бы собирала в себе искры человеческих глаз, чтобы нести их, как огонь в священном сосуде, через долгую зимнюю тьму.

Постепенно рассвело; на западе, на лиловом небе, почти свободном от облаков, виднелись темно-розовые полосы и по-прежнему сияла полная, круглая луна, бледная и чуть-чуть зеленоватая, рассылая вокруг себя серебристое сияние. А с другой стороны, на востоке, уже вставало солнце и бросало вверх свои лучи; на розовом поле рассвета лежали густые золотые пятна. Солнце посылало лучи вдогонку за луной, а прямичевцы вертели головами, недоумевая: не так-то часто удается увидеть луну и солнце на небе одновременно. А старухи и старики неодобрительно хмурились: не предвещает добра, если солнцеворот совпадает с полнолунием. И хотя солнцеворот уже миновал, но прибавления дня еще не было заметно, и нынешнее небесное видение показалось всем дурной приметой, даже солнечные лучи, много дней не виденные, не обрадовали. И старухи еще громче пели, призывая Велеса отгонять от города всевозможные несчастья:

И отсылает он их вспять, откуда пришли:

Во мхи, во болота,

На воду студену,

На коренье на сырое,

На дерево на сухое!

* * *

Рассвело, но мороз продолжал крепчать. Уже хотелось под крышу, в тепло. Дети прыгали и скакали не только от радости, но и желая согреться; взрослые тоже переступали с ноги на ногу, топтались, толкали друг друга. Разговаривая, прикрывали рты рукавицами, шмыгали покрасневшими носами, выдыхали, пуская изо рта густую и плотную струю пара.

По мере того как Мать-Туча и провожавший ее «медведь» обходили все улицы посада и детинца, а Веверица со своей старушечьей дружиной собирала всю положенную празднику дань, людской поток и шум помалу смещались обратно к Ветляне, к Велесову святилищу. Огромное, широкое пламя костра во дворе взвивалось уже вровень с дверями хоромины и было видно издалека, звало, манило, тянуло к себе замерзших, утомленных прямичевцев.

Внутри хоромины тоже было людно и тепло, теперь она совсем не напоминала промерзшее, пустое и темное подземное царство, в котором Веселина проснулась сегодня утром. Обе длинные пристройки были освещены костерками, разложенными прямо в углублениях земляного пола, женщины раскладывали по длинным столам разнородные угощения, собранные за утро. Каждый очаг, как наседка цыплятами, был обсажен горшками: красными, бурыми, желтоватыми, серыми и совсем черными, большими и поменьше, и в каждом булькала каша. По хоромине разносился теплый дух вареного гороха и ячменя, везде слышался говор, смех. Точно проснувшись после этих странных праздников, прямичевцы вздохнули легко и свободно.

Двенадцать старух сидели полукругом перед Велесовым идолом. Теперь огонь перед ним горел ярко, освещая идол целиком, и голова бога с двумя изогнутыми по-коровьему рогами, его бородатое лицо с плоским носом и низко опущенными железными веками были хорошо видны. В сложенных на животе руках Велеса был зажат пастушеский посох.

Горят огни калиновы,

Калиновы, малиновы,

Середь огней котлы кипят,

Котлы кипят кипучие,

– пронзительно пели старухи. У подножия идола были сложены пять черных баранов со связанными ногами. Щеката сказал, что нынешние смутные праздники требуют более основательной жертвы. Трех баранов прислал князь Держимир, еще двух в складчину дали детинец и посад. Жертвенный нож Щекаты уже был готов, ждали только князя.

Поставив Мать-Тучу назад в стойло, Веселина вышла назад на вымол, где сейчас веселились дети и молодежь.

Уж как я ли тому горю помогу, помогу,

На дорожке я мосточек намощу, намощу!

– пели где-то неподалеку, рядок нарядных девушек двигался к ряду парней, Веселине махали руками, приглашая к себе. Она закивала: дескать, сейчас иду, – а сама все вертела головой, выискивая «медведя». Даже если он уже снял косматую шкуру, его и так ни с кем не спутаешь! В ней бурлило беспокойное веселье: было смутное предчувствие чего-то страшного, как если бы она шла по тонкому льду и все время помнила о глубокой ледяной воде у себя под ногами, но от этого ощущения опасности только еще больше хотелось двигаться, кричать, хохотать. А еще хотелось увидеть Громобоя. Вчерашняя ссора уже забылась: это была такая мелочь по сравнению с тем, как переменилась с тех пор сама Веселина! По сравнению с этим гуляньем, широким, как весь белый свет, шумным, огромным…

Мимо нее промчался Солома, везя на плечах мальчишку лет шести, а мальчишка размахивал палкой, тлеющей на конце, выписывал в потемневшем воздухе огненные кольца и восторженно вопил. Заметив эти огненные кольца, Веселина сообразила, что уже почти стемнело. День пролетел – и не заметила. Ее переполняли разом возбуждение и усталость, она задыхалась, но дышать было трудно из-за мороза, и она закашлялась, прикрыв рот рукавицей. Захотелось в тепло, в хоромину, к людям. В последний раз оглянувшись, Веселина повернула к краю вымола, к огню в раскрытых воротах святилища, который был виден издалека и тянул к себе. Праздник будет еще долгим, и она еще успеет всех найти и все сказать…

Мальчишка, скакавший на плечах Соломы, внезапно замолчал, а потом завопил вдвое сильнее, но уже не от радости, а от страха. Над заснеженной горой на другом берегу Ветляны, над неподвижным лесом темнота вдруг сгустилась в огромную фигуру, костлявую и изломанную. Какой-то черный провал в темно-синем воздухе зимнего вечера вдруг распахнулся от земли до неба. Две исполинские руки распростерлись, будто хотели обнять вселенную… головы у великана не было…

Резкий холод вдруг пал откуда-то сверху и пронизал до костей; перехватило дыхание, трудно было двинуться. Разом на вымоле смолкли крики и смех. Порыв холодного, леденящего ветра накрыл берег и пригнул пламя костров. Черный безголовый великан надвигался, был все ближе; на него смотрели, не веря своим глазам, не в силах взять в толк, что же это такое. Внутренний порыв толкал бежать, спасаться, но ледяной холод сковал руки и ноги, даже кожа на лице казалась оледеневшей.

– Костяник! – свистящим шепотом выдохнул старик Бежата рядом с Веселиной. – Он! В хоромину, живее!

Костяник, брат Снеговолока и второй сын Зимерзлы, дух леденящих, губительных морозов, быстро рос и приближался, точно его несло ветром. Он заслонял уже полнеба, его изломанная фигура, дышащая ледяным, костенящим холодом, уже нависала над вымолом. Миряшка, подруга Веселины, застывшая было возле нее, вдруг покачнулась и упала на снег, как подрубленная березка.

– Костяник! – крикнула вслед за стариком и Веселина, точно хотела именем чудовища разбудить стоявших вокруг и подтолкнуть их бежать.

Именем того, о ком все знали, но кого впервые видели наяву!

И вместе с ужасом она ощутила ненависть к этому существу, точно к ней шел ее собственный непримиримый враг. Это он хочет загасить все искры живого огня, которые она с такою любовью и радостью собирала, хочет навек закрыть те золотые ворота весны… хочет погубить все то, чем она жила и что придало смысл и надежду ее новой жизни… Чтобы на земле осталась одна снежная пустыня…

– Чтоб ты провалился, ледяная голова! – возмущенно крикнула она.

В горло ей хлынул ледяной воздух, она закашлялась, но ненависть кипела в ее крови и согрела так, что она шагнула вперед и грозно взмахнула рукой.

– Чтоб тебя громом разбило!

Она огляделась: вокруг нее стояли люди, парни и девушки в застывшем хороводе, растерянно опустившие руки, дети с забытыми снежками в руках и открытыми ртами, женщина с корзиной, два старика с посохами… Все не отрывали глаз от Костяника, на лицах были ужас и недоумение. И все были неподвижны, как деревья в застывшем зимнем лесу… Веселине хотелось каким-то одним порывом души столкнуть их всех с места и единым махом перенести к святилищу, к яркому и жаркому огню на дворе, под защиту божества… Но все стояли, и она стояла, как деревце среди деревьев, а Костяник был все ближе, и ледяные оковы мороза становились с каждым мгновением все крепче. Сам воздух леденел и густел, как замерзающая вода; вот-вот он совсем застынет, и тогда уже нельзя будет двинуться, и все они погибнут, как рыбы, вмороженные в лед… Веселина уже не чувствовала своих рук и ног, только сердце, как отдельное живое существо внутри мертвого дома, билось сильными и отчаянными толчками, пытаясь дать телу силы для собственного спасения.

– Бежим, бежим! – невнятно, отрывисто выкрикнула она, взмахами рук стараясь пробудить застывших людей вокруг себя. – Скорее, скорее!

Крик ее сорвался на хрип, она сухо закашлялась опять и едва могла вдохнуть. Молодежь и дети дрогнули, с трудом оторвали коченеющие ноги от земли и нестройной волной качнулись в сторону святилища. Нагнувшись, Веселина схватила за руку упавшую Миряшку, но та была без сознания. Поднять ее Веселине было не под силу, и тогда она просто поволокла подругу к воротам святилища. Подросток лет пятнадцати, пробегая мимо, схватил вторую руку Миряшки, и вдвоем они потащили ее по вымолу, везя ноги по снегу. Волоча за руки ревущих младших, парни и девушки бежали на огонь, спиной и затылком чувствуя, что вот-вот зимний великан накроет своей мертвящей тенью – и конец. И, как в мире мертвых, было тихо: никто не кричал, потому что каждое движение давалось с трудом, руки и ноги были тяжелыми и бессильными, как в кошмарном сне.

– Давай, дед, давай! Поспешай! – Солома, одной рукой придерживая за ногу мальчишку у себя на плечах, второй тащил Бежату, даже не оглядываясь, так как ледяной ветер слишком больно сек лицо.

– Догонит! Смешно! – беспокойно бормотал дед, изо всех сил передвигая ноги. – Да ты мальца-то тащи, а я поспею…

– Давай, дед, давай! Ты молодой еще, не пожил!

– Костяник, Костяник!

Толпа с вымола ворвалась в святилище, растеклась по средней хоромине и пристройкам, сминая столы и лавки. Поднялся крик и визг, покатились опрокинутые горшки, Щеката замер с окровавленным ножом и в изумлении обернулся. Князь Держимир и Байан-А-Тан, с двух сторон державшие очередного, третьего жертвенного барашка, поднялись на ноги. На лице князя был гнев, но уже готовые сорваться слова замерли на губах. Женщины звали своих, визг и разноголосые вопли оглушали. Бывшие внутри хоромины решили, что опять объявился Зимний Зверь. Только Велес оставался так же бесстрастен.

Двери еще не успели закрыть, как вдруг внутри душной и дымной хоромины стало ужасающе холодно. Крики захлебнулись, как будто железные пальцы мороза каждого схватили за горло. Каждый замер, где и как был, и набитое людьми строение внезапно показалось совсем пустым. Огонь перед идолом резко опал, стало темно, как в подземелье. Ни вздоха, ни взгляда – гулкое невидимое пространство было полно мертвецами, стоящими и сидящими, с изумленными лицами, открытыми ртами и поднятыми руками.

А потом огонь рванулся к кровле и выхватил из тьмы лик Велеса с железными очами. И ледяные оковы спали; все разом вздохнули и закричали почти животным криком, забыв слова, желая выразить только одно: живы! Живы, побывав недолго в смерти – это поняли все. Запричитали женщины, мужчины кашляли и бранились, дети плакали. Щеката кричал что-то, потрясая в воздухе окровавленным ножом, но никто не разбирал слов.

– Вот они, Зимерзлины дети! – пронзительно кричала Веверица. – Зимнего Зверя Снеговолока видали мы, теперь и Костяник явился! Чаша разбита! Круг годовой разбит, небо разбито, земля разбита! Зима теперь будет бесконечная, Снеговолок и Костяник будут нами править, в ледяную пустыню всю землю обратят!

– Я пойду! – еще не до конца опомнившись, неизвестно кому сказала Веселина. – Посмотрю…

У нее было странное ощущение: сильно замерзшие руки и ноги начали слегка отходить и болели, но казалось, что сама она сейчас растает от тепла хоромины и улетит легким облачком под кровлю. А в душе прежний страх сменился другим: а вдруг кого-то забыли на вымоле? Вдруг кто-то не успел добежать? Это – смерть, тут ничем не поможешь… У ног ее лежала бесчувственная Миряшка, бледная, как снег; Веселина и сама сейчас не помнила, как дотащила ее сюда и как бросила. Потом ей пришла на ум Мать-Туча. Она хранит благополучие города, но кто хранит ее саму?

Пробравшись через толпу, Веселина толкнула дверь и первой выбралась во двор. Черный призрак костенящего мороза исчез. Костры на вымоле погасли все до одного, над миром царила синяя зимняя ночь. На снегу здесь и там виднелось что-то темное. Сперва Веселина подумала, что это дрова для костра, и только когда бабка Жаравиха у нее за спиной громко и горестно вскрикнула и бросилась вперед, Веселина сообразила, что это люди. Те самые, кто не успел добежать… По-прежнему было ужасающе холодно, но все же вздохнуть было можно и грудь не спирало, как тогда, когда Костяник чернел над лесом… Он все еще был где-то здесь, но только не показывался больше на глаза. И Веселина шла по отчаянно скрипящему снегу, точно с каждым шагом одолевала сопротивление мертвящего мороза: он думал, что убил все живое, а вот нет же!

Держась поближе к стене хоромины, Веселина пробралась к хлеву. В кольце у двери догорал факел, оставленный, когда корову возвращали в стойло. Мать-Туча лежала на соломенной подстилке и изредка вздыхала, отдыхая от утомительного обхода улиц. Весь ее вид, гладкая шкура, огромное, как мешок, горой лежащее брюхо, влажные глаза говорили о здоровье и изобилии. И у Веселины полегчало на сердце: если корова жива, значит, и эту беду пережили.

– Здорова ли, матушка? – дрожащим голосом приговаривала Веселина, присев возле ее головы и почесывая корове лоб. – Ах, голубушка ты моя, какой же страх смертный нам достался! За что же на нас так боги огневались?

– Ох, нехорошо тут моим теляткам! – вдруг произнес старушечий голос совсем рядом с Веселиной.

Вздрогнув от неожиданности, она поспешно обернулась. В глубине хлева, у самой стены, стояла небольшая ростом, согнутая старуха. И облик ее, и голос были Веселине незнакомы, и она настороженно поднялась на ноги. Как старуха туда попала? Когда Веселина входила в хлев, здесь не было ни одного человека, пропустить ее мимо себя и не заметить она тоже не могла. Изумленная Веселина таращила глаза в полутьме, пыталась рассмотреть старуху получше, но не получалось: мешала темнота, мешал черный платок, низко надвинутый на лоб, мешала сама старуха, клонящая голову вперед. И факел замерцал вдруг так боязливо и робко, замигал, как будто отступая, свет затрепетал и попятился. Старуха принесла с собой темноту, и эта темнота, как живая тень, разливалась по хлеву и властно подчиняла себе пространство.

– Ты… кто? – бессознательно спросила Веселина.

Не зная ответа, она всем существом ощутила главное: отсюда надо уходить, и как можно скорее. Как угодно, хоть через стену, лишь бы подальше! Вид старухи не казался угрожающим, но во всей ее сгорбленной и размытой фигуре было что-то настолько нечеловеческое, что каждая частичка живого тела кричала, стремясь избавиться от соседства с неживым существом: «Прочь отсюда! Берегись!»

– Ах, бедная ты моя! – приговаривала старуха, и вся она, как один огромный глаз навьего подземелья, была устремлена к лежащей Матери-Туче. – И Зверь на тебя зубы скалил, и Костяник морозом дышал – нехорошо тебе здесь! Заберу-ка я тебя к себе! У меня тепло, покойно, не светло, да сытно! И злыдни не достанут. А здесь ты ненадобна, все равно здесь весны более не будет, на лужок тебя погулять не поведут. А у меня луга добры, широки, травянисты, шелковисты – гуляй да молока набирай! А коли кому коровка понадобится – пусть приходит.

Старуха вдруг обернулась к застывшей на месте Веселине, и сама душа ее тихо поплыла куда-то вниз, в темноту. У старухи не было лица. Была темная, туманная дыра в никуда, и сама старуха утратила черты человеческого существа и стала темной бездной.

«И ты ко мне придешь!» – мягким, гулким, обволакивающим и жутким голосом шепнула тьма.

Голос ее пронзил Веселину и черной волной разлился по каждой жилочке, и она невольно ухватилась за жердь стойла, чтобы не упасть. Бездонная бездна была прямо под ногами, была вокруг, готовая сомкнуться и поглотить.

«И ты ко мне будешь! Ожила ты, душа моя, новое пристанище себе нашла, новым имечком прикрылась, ишь, косу до пояса опять отрастила! Ты себе новое место нашла, да и я не проста – и я тебя нашла! Корову я возьму, а ты сама придешь! Дорожка твоя изведана, исхожена: Черный тебя усыпит, Красный разбудит, ключ железный тебя замкнет, золотое копье выпустит. Тот тебя на волю выведет, у кого руки по локоть в серебре, ноги по колен в золоте… – десятками догоняющих друг друга голосов гудела темнота. – Кто три пары железных сапог стопчет, три железных посоха изотрет, три каравая железных изгложет, кто пройдет леса дремучие, горы толкучие, болота зыбучие…»

Голоса слились в низкий гул, слова пропали. Все стихло. Веселина очнулась: она лежала на соломе возле пустого стойла Матери-Тучи, и ей казалось, что она пролежала без сознания сто лет, а за это время вокруг нее двигались и гибли целые вселенные. Но хлев был все тот же, у дверей по-прежнему горел факел. Ни старухи, ни коровы не было. Веселину трясло от жуткого ощущения, что она лежит на самом краю пропасти, которую чудом миновала, не сорвавшись. Хотелось скорее отодвинуться от пропасти, хоть ползком, раз нет сил встать, но голова кружилась и непонятно было, куда двигаться, черный провал мерещился повсюду.

Коровы в стойлах вздыхали и помыкивали. Говорящая тьма не тронула их. Веселина уже знала, кто пришел к ней и увел Мать-Тучу, она задыхалась в этом воздухе, убитом прикосновением Велы. Сама душа молила: скорее, скорее отсюда, на волю, в тепло, к живым людям! Она даже не помнила, что привело ее сюда. Цепляясь за жердь стойла, Веселина поднялась на ноги и побрела к дверям.

Во дворе мелькали огни факелов, костер опять горел, сновали туда-сюда темные человеческие фигуры. При виде ночного неба Веселина вспомнила Костяника; эти два ужаса придавили ее разом, и она замерла, прислонившись спиной к дверям хлева. Все ее силы разом кончились, на миг показалось, что сердце не хочет больше биться: невозможно выдержать столько сразу.

Перед святилищем раздавалось множество тревожных и горестных голосов, люди сновали через двор, поднимали со снега неподвижные тела, несли их в хоромину и клали перед священным огнем. Старухи принимались хлопотать, растирать снегом, Веверица выкрикивала заговоры, искусно повышая или понижая голос, кропила жертвенной кровью.

Помалу опомнившись, Веселина пробралась в хоромину. И первой же она увидела свою мать: не утирая слез, бегущих по щекам, Любезна хлопотала над неподвижным телом Яровода. Мальчик был бледен, неподвижен, и в его лице появилось что-то особо тонкое, прозрачное, как будто это была лишь кукла, искусно вылепленная из снега. Веселина заметила брата, но не сразу сообразила, что это значит: слишком она была полна увиденным в хлеву, ни для чего другого в ее душе не оставалось места.

– Люди! – закричала она, едва показавшись на пороге. И голос ее был таким, что погасил общий гомон и заставил обернуться к ней. – Люди! Мать-Туча! Вела украла ее! У меня на глазах забрала!

– Мать-Туча? – повторило несколько голосов.

– Вела? – К Веселине шагнул Щеката.

Веверица вскрикнула и бросилась в хлев, толпа окружила Веселину. Теперь уже никто не кричал: все были придавлены ужасами, сыпавшимися со всех сторон, и просторная хоромина, вместившая несколько сот человек, сейчас казалась крохотной искоркой жизни среди безбрежного моря холодного мрака.

– Вела сказала: корову вернет… – Веселина хотела рассказать по порядку и не могла, голос темноты отдавался в ее памяти и сбивал с толку, слова путались. Из всего сказанного Велой она поняла меньше половины, и непонятое уже рассыпалось, забылось. – Она сказала, что забирает нашу корову от беды, от Зимнего Зверя и Костяника. И что вернет ее тот… тот…

Смутные речи о руках по локоть в золоте казались и важными, и неуместными. «Это не жизнь, это кощуна получается…» Про железные сапоги… толкучие горы… Не то, все не то! Веселина хмурилась и готова была расплакаться, как маленький ребенок, который очень сильно хочет что-то выразить, но не умеет говорить. Она шарила взглядом по толпе, точно искала помощи.

Рыжеволосая голова Громобоя заметно возвышалась над толпой, а лицо с упрямым лбом и настороженными светло-серыми глазами выглядело замкнутым и почти ожесточенным. Медвежью шкуру, в которой проходил весь день, он спустил с плеч и теперь казался до пояса человеком, а ниже – медведем.

И лицо Веселины прояснилось. Это был тот, кого она искала, и она торопливо шагнула к Громобою, не видя всех тех людей, что стояли между ними.

– Ты! – крикнула она с мольбой и отчаянием, с дикой надеждой, будто его-то она и искала так долго, что стоптала три пары железных сапог. – Громобой! Она о тебе говорила! Это ты нашу корову вернешь! Я не хочу к ней идти! Это ты черную тучу разобьешь и меня на волю выпустишь! Она о тебе сказала! Помоги мне! Это ты можешь, только ты можешь!

Никто не понял, о чем Веселина говорит, да и сама она не понимала. У нее было то же чувство, что и вчера вечером: она не сознавала своих слов, но знала, что каждое из них – правда. В ней говорил кто-то другой и обращался не к Громобою, а к кому-то другому, кого он скрывал в себе. Ужас перед Матерью Засух обострил ее внутреннее чувство, которого она сама еще не понимала, и оно выбрало того единственного, кто мог ей помочь.

Вся толпа в хоромине молчала и смотрела на них двоих. На бледных лицах отражались ужас и растерянность. Она обезумела, та, что прямичевцы называли своей Лелей!

Громобой молчал, и вид у него был сосредоточенный и недоумевающий разом: он понимал, что это не шутки, но больше он ничего не понимал!

– Что скажешь-то, княже? – обеспокоенно спросило сразу несколько голосов.

Князь Держимир стоял перед жертвенником, уперев руки в бока, точно спорил с кем-то. И так-то не слишком дружелюбный, сейчас он выглядел мрачнее тучи. Этому способствовала и темная бородка, и черные брови с широким и заостренным книзу внутренним концом, что придавало взгляду синих глаз остроту и строгость. Но сейчас князь Держимир в досадливом недоумении покусывал нижнюю губу. Он не привык отступать, не привык быть в растерянности, но в этот страшный священный вечер под сотней встревоженных, молящих взглядов не знал, что сказать. Прискачи гонец с вестью о новом набеге рарогов, личивинов, о грабежах заморянцев на побережье Полуночного моря – тогда он знал бы, что делать! Тогда он сумел бы и успокоить, и распорядиться, и быстро снарядить дружину и встать во главе ее, чтобы вернуть земле дрёмичей мир и покой. Но сейчас, когда над Прямичевым нависали мертвящие тени зимних духов, он чувствовал себя таким же беспомощным, как последний холоп.

– Не по-доброму начался нынешний год, а продолжается так, что куда уж хуже! – бросил он наконец. – Это не меня, это богов надо спрашивать. Что скажешь, Щеката?

– Я говорил и еще скажу! – Щеката пристукнул концом посоха об пол. – Боги хотят на беду указать, значит, надо нам за собой вину поискать. Чем-то мы их не уважили. Жертву забыли, обряд нарушили.

Толпа загудела.

– Мы приносили жертвы по обычаю, – ответил князь, перекрывая голосом общий гул, и кивнул на черных барашков, все еще лежащих у подножия идола. – Ты сам сделал все, что положено.

– Слышали мы уже сию кощуну! – густым голосом сказал Зней, волхв Перунова святилища.

Выбравшись из толпы вперед, он сразу показался огромен, как туча. Если бы не жреческий посох с бубенчиками, его можно было бы принять за воеводу – это был рослый и могучий мужчина с густой темной бородой и решительным лицом. Бросив на Щекату один презрительный взгляд, он дальше обращался только к князю.

– Никогда такого не было, чтобы Прямичев богов не почитал! Сколько лет стоит земля дрёмичей, сколько лет живет стольный город – таких напастей мы не знали. Беду на нас ветром несет из иных земель, а мы перед богами ни в чем не виноваты.

– Из каких иных? – быстро спросил князь. – Рароги? Заморянцы? Речевины? Они на нас и в прошлое лето ходили, однако волки солнце не ели.

– Дайте я скажу! – Купец Нахмура, товарищ Хоровита, вылез вперед. Сейчас он казался составлен из двух разных частей: так малонарядный полушубок, покрытый коричневато-красным сукном, и синяя шапка на соболе подходили к бледному, испуганному, растерянному лицу. – У тебя, Вестим, – купец нашел взглядом старосту кузнецов, – сынок твой старший сыном Перуна зовется. Кому же нечисть одолевать, как не Перуну? Не всяк город так богат, что сына его держит в кузнецах. Позови-ка ты, княже, – Нахмура развернулся в другую сторону и обратился к князю, – Громобоя сюда да спроси: не возьмется ли он Зимерзлиных детей истребить и прочь от нас прогнать? А если не возьмется, так нечего его Перуновым сыном славить!

– Чужих сыновей каждый на рать посылать горазд! – горячо ответил Вестим. – А мне его боги не на то дали, чтобы я его нечисти в пасть пихал!

– А другим сыновья на то даны? – не сдавался Нахмура. – У меня двое, у Хоровита вон семеро, у воеводы Добромира вовсе один! Они для волчьей пасти рождены-выкормлены? А твоего медведя никто не побивал еще! Кому сила дана, с того и спрос!

Вестим ответил не сразу: на это совестливому человеку возразить было нечего. Свои сыновья каждому дороги.

– Княжич наш тоже не промах! – без прежнего ожесточения сказал наконец Вестим и кивнул на Байан-А-Тана. – Он уже однажды Зимнего Зверя одолел. Нет бы ему опять взяться…

Байан-А-Тан лишь усмехнулся под десятками обратившихся к нему взглядов. Усмешка вышла неуверенная и невеселая. Сейчас его лицо утратило обычную живость и сразу показалось очень некрасивым: смуглое, скуластое, с резкими чертами и крупным носом.

– Сокол-то наш только до девок ловкий… – проворчал себе в бороду воевода Добромир.

В самом деле, при всей своей удали легкомысленный Байан-А-Тан с большим трудом представлялся на месте витязя из кощуны, одолевающего разную нечисть.

– Перун, не Перун – это все в решето против солнца видано! – проворчал Вестим. Сам он нисколько не сомневался в происхождении Громобоя, но сейчас было не время вспоминать об этом. – Чего там есть… это еще все в скорлупе. А вот ты, княже, сколько раз дрёмичей от напастей защищал, на кого же нам и надеяться, как не на тебя?

В ответ на эту похвалу князь Держимир помрачнел еще сильнее. Он и сам знал свою обязанность и не раз думал о том, как защитить Прямичев от разгулявшейся зимней нечисти. Думал с того вечера, когда Баян, обсыпанный по уши снегом и нервно хохочущий, примчался на своих тройках домой за полночь и со смехом рассказывал в княгининой горнице, как чуть было на санках не въехал в пасть Зимнему Зверю. И этот рассказ не дал Держимиру заснуть всю ночь, хотя сам Баян спал сладко, усталый и почти счастливый небывалым приключением. За неимением других виноватых Держимир делал вид, что сердится на самого Баяна, а думал только об одном: что делать? Это только в кощунах берут меч и выходят к Калиновому мосту дожидаться трехголового змея. Стоило ему упомянуть о чем-то подобном, как Баян, единственный собеседник для обсуждения сомнительных мыслей, издал короткий дребезжащий смешок и искоса поглядел на брата (у него это означало почтительное несогласие). «И как тебе это видится? – осведомился он. – Ну берешь ты меч, вот выходишь ты…» И Держимир вообразил себя на заснеженном берегу Ветляны: темнеет, дует холодный ветер, насколько хватает глаз все бело, пусто, скучно. А он идет с мечом в руке, поглядывает сверху на лед и выкрикивает: «Снеговолок, а, Снеговолок! А ну вылазь, биться будем!» Смешно и досадно. Князь Держимир не умел смеяться над собой, и от этого воображаемого зрелища ему стало просто противно.

– А что вам князь сделает? – подал голос воевода Добромир. – Это ж не личивины, не заморянцы! Против Зимнего Зверя другая сила нужна! – Он махнул рукой в сторону Знея с посохом и Веверицы с клюкой. – Вот если бы был у князя меч Буеслава…

Князь Держимир бросил на него яростный взгляд, и воевода осекся, сообразив, что этим упоминанием ухудшил дело. Меч древнего князя Буеслава, который первым собрал всех дрёмичей под свою руку, хранился в княжеском роду несколько веков и считался оберегом всего племени. Рассказывали, что он был выкован из железа, которое упало с неба, из кузницы самого Сварога, и одно его прикосновение обращает в прах любую нечисть. Но меч Буеслава пропал неизвестно куда в тот злосчастный день полвека назад, когда князь Молнеслав убил своего брата и захватил власть над Прямичевым. Меч исчез прямо у него из рук, словно не стерпел на себе крови братоубийства, и это исчезновение приписали тогда гневу богов. Долго после этого Прямичев считал себя проклятым и ждал наказания. Но ничего… Как говорится, обошлось вроде бы. Тот меч, что висел у князя на плече сейчас, был изготовлен по памяти, по образцу прежнего, и выглядел точь-в-точь так же. Вслед за отцом князь Держимир сам создавал славу нового меча в битвах с врагами племени. Он был так же грозен и красив, но все же это не был меч Буеслава. И теперь, некстати вспомнив об этом, воевода Добромир как бы указал недоумевающему Прямичеву виновника бед. И этот виновник был как раз тот, кто обязан защищать дрёмичей, – княжеский род Буеславичей.

Держимир гневно кусал губы, чувствуя, что со всех сторон на него направлены сотни тревожных, выжидающих, осуждающих взглядов. В хоромине было полутемно, тесно, душно, пламя перед Велесом неровно освещало лица. Женщины в платках, бородатые мужчины, старики, дети, молодые безусые парни – словно весь род человеческий собрался тут, спасаясь от чудовищ, и ждет защиты от него, Держимира Молнеславича, которого признает своим князем. А что он может сделать?

– К мечам еще руки нужны! – сказал наконец Держимир.

Пошарив взглядом по толпе, он легко нашел Громобоя, как будто сам огонь очага старался высветить его лицо.

– Если Перун дал Прямичеву своего сына, значит, не напрасно. Завтра приходи ко мне. И пусть Зней спросит Перуна, для чего он тебя предназначил.

Громобой встретил его взгляд, но ничего не ответил. Теперь его лицо выражало мрачную замкнутость.

Огонь догорал. Родичи застуженных Костяником все еще сидели над телами, причитая и все не веря, что эти глаза больше не откроются. А остальные, собираясь кучками, стали понемногу расходиться. Дети чуть ли не спали на ходу, на лицах взрослых была равнодушная усталость: сегодня они уже не способны были думать о том, что ждет Прямичев завтра.

Любезна сидела возле Яровода, Хоровит собрал вокруг себя остальных детей, чтобы идти домой. Братья и сестры оглядывались на Яровода, но боязливо молчали, не спрашивая, что с ним и очнется ли он когда-нибудь. Почти все понимали, что он умер, хотя самые младшие по-настоящему не осознавали, что это значит.

Отец потянул за рукав Веселину. Мимо нее просеменил старик Бежата, бормочущий себе под нос:

– Сын Перуна! Супротив такой нежити какой сын Перуна нужен! Смешно!

* * *

Рассвет подходил медленно-медленно, точно крадучись, да так и остался где-то за воротами, боязливо заглянул в Прямичев, а войти не решился. Но прямичевцы, не дожидаясь света, еще в сумерках разошлись по кузницам и мастерским. По общему молчаливому мнению, праздники слишком затянулись. И обошлись они дороговато: в городе набралось несколько десятков умерших, все те, кого Костяник застал под открытым небом. Не помогли им ни растирания снегом, ни горячая баня, ни заговоры. На каждой улице имелось по два-три двора, откуда теперь доносились погребальные причитания: по отцу, по матери, по молодому парню, по девушке, по ребенку… Собирая свою дань с города, Костяник не разбирал молодых и старых. Внизу у вымола, подальше от крайних домов, поднимались к небу столбы дыма от сжигаемой соломы, на которой обмывали покойников. Мужчины из пострадавших семей с утра уехали в лес за дровами, а в двух-трех местах на дальнем поле за городом, где среди княжеских курганов хоронили и простых прямичевцев, тоже дымили костры: счистив снег, огнем оттаивали землю, чтобы можно было выкопать могилу.

А те прямичевцы, кого эта беда миновала, больше обычного спешили взяться за повседневную работу. Каждый в душе надеялся, что останутся позади эти недобрые праздники – и их губительные чудеса растают, как дурной сон. С трудом, но все же годовое колесо перевалилось на новый оборот, самое трудное время позади, и солнце теперь смотрит на весну.

Перед полуднем на Велесовой улице зазвенели бубенцы и упряжь. Но домочадцам Хоровита было не до того, чтобы смотреть за ворота: мужчины с утра ушли готовить место для могилы, а в избе женщины провожали на тот свет Яровода. Тело уже обмыли и солому вынесли; на подростка надели лучшие праздничные рубашки, подпоясали цветным пояском и до пояса укрыли полушубком. Светлые волосы умершего расчесали, а лицо его было так светло и строго, как никогда при жизни. И собравшиеся соседки причитали, подхватывая одна за другой древний напев проводов:

Отлетел ты, маленькая пташечка,

Ты от батюшки, от матушки,

Ты на чужедальнюю сторонушку,

Ты на веки да вековечные…

За причитаниями Веселина даже не услышала шума перед воротами и вздрогнула, когда в сенях вдруг хлопнула дверь и в избу ворвался Байан-А-Тан.

– Мир и довольство дому… – во весь голос начал он, но тут же охнул и осекся, увидев на столе тело подростка, окруженное огоньками лучин и горестными женскими лицами.

– Ты чего? – Веселина вскочила и бросилась вперед, будто хотела поскорее убрать отсюда этот неуместный шум. – Чего орешь?

– А… – растерянно отозвался Баян. На его смуглом лице оживление сменилось озадаченностью. – И у тебя тоже… того? – Он кивнул на тело покойного.

– Чего тебе надо? – сердито повторила Веселина. С опухшими веками и покрасневшим от слез кончиком носа она выглядела совсем не красивой, но сейчас ей не было до этого дела. – Опять кататься, что ли, в голову влезло? Накатались уж, хватит с меня!

– Княгиня за тобой прислала. Хочет про вчерашнее расспросить.

Веселина помолчала: ходить по гостям ее сейчас не тянуло.

– Ну, пойдем, сделай милость! – принялся упрашивать Баян и взял ее холодную руку. – Поговори с ней, ей ведь больше нашего страшно! Я за тобой на тройке приехал, на вороной, с бубенцами! Покачу тебя, как Перун на громовой туче, с громом и молнией! Пирожком угощу! Ну, поедем!

Веселина вздохнула и сняла с деревянного гвоздя шубу; обрадованный Баян тут же помог ей одеться и даже платок подал. Ее не слишком прельстили обещанные езда и пироги, но ее звала княгиня Смеяна, а нельзя отказывать в чем-либо женщине, ожидающей ребенка.

За воротами стояла знакомая Веселине тройка вороных с лисьими хвостами на дугах. Подумать только! Всего несколько дней назад Веселина была так горда и счастлива, что княжич вот так приехал за ней на тройке, сам приехал, к восторгу всей улицы и зависти прямичевских девиц. Но с тех пор все так переменилось, что прежние радости ее не радовали. Беспечность в ней сменилась настороженным ожиданием новых бед. Даже смерть одного из братьев, красивого, смышленого мальчика, поразила ее не сама по себе, а как знак той беды, что подошла к дому и уже ступила на порог. Ждать больше нельзя, надо что-то делать. День за днем, думая обо всем этом, Веселина как будто поднималась все выше и теперь уже смотрела на Прямичев с высоты, видела не только свой привычный дом, но и все улицы, все избы и терема; в каждом жилище горели три, четыре, пять, десять искорок живых человеческих душ, и все они были близки и дороги ей. А ведь спасение непременно должно быть, нужно только понять, в чем оно! И поездка по городу укрепила Веселину в этих мыслях: тут и там ей бросались в глаза плошки с водой на крылечках изб и повешенные рядом полотенца – душе умершего умываться и утираться. В Прямичев пришла смерть, перед ней оказалась бессильна даже благодетельная сила Матери-Тучи. Нужно искать нового покровителя… Но где же его найдешь?

Задавая себе этот вопрос, Веселина с надеждой думала о той, к кому сейчас ехала, – о княгине Смеяне. Супруга Держимира была в своем роде чудом, и ее появление показало Прямичеву, какие неожиданности порой преподносит человеку судьба, а он сам – окружающим. До того князь несколько лет безуспешно присватывался к глиногорской княжне Дароване – знатной, красивой, умной, гордой, обученной всем женским искусствам и любимой богами. Но, отправившись прошлой зимой в последний поход за Дарованой, князь Держимир неожиданно для всех (да и для себя, как намекал Баян) привез Смеяну, простую девушку из лесного огнища, из соседнего племени речевинов[1]. Ее нельзя было назвать красивой, зато она была проста, приветлива, весела. Прямичевцы еще не успели как следует удивиться выбору князя, как по городу пополз некий слух. Род молодой княгини был не так прост, как сказали сначала. Поговаривали, что ее отцом был не человек, а лесной оборотень, Князь Рысей. С тех пор в ее желтых глазах стали замечать что-то нечеловеческое и при разговоре о ней значительно переглядываться. Раньше Веселина думала о княгине, как и все, с простым любопытством и не раз приставала к Баяну с расспросами. Но теперь любопытство сменилось горячей надеждой на помощь: если Смеяна и правда дочь Князя Рысей, то она должна знать и понимать побольше, чем простые люди! Это знание было бы так драгоценно, нужно, спасительно, что Веселина по пути ерзала от нетерпения, хотя Баян и гнал, по обыкновению, во всю мочь с гиком и свистом.

Когда Баян и Веселина поднялись в горницы, княгиня лежала на широкой лавке, обложенная со всех сторон пышными шелковыми подушками. Ее округлое лицо выглядело отекшим и нездоровым, широкий рот не улыбался, желтые глаза смотрели с тоской, и она казалась старше своих двадцати лет.

При виде гостей княгиня улыбнулась и попыталась приподняться, но улыбка вышла невеселая, даже жалкая.

– Здорова будь, матушка! – приветствовала ее Веселина и поклонилась.

Увидев княгиню нездоровой и несчастной, сама она вдруг воспрянула духом.

– Ах ты, солнышко ясное! – Смеяна улыбнулась, увидев первую красавицу Прямичева такой же румяной после скачки по морозу, такой же улыбчивой и говорливой, как всегда. – Тебя-то Вела не утащила? А то этот нарасскажет всякого… – Она глянула на Баяна. – Ну, садись!

Княгиня показала Веселине на маленькую скамеечку возле лежанки. Баян поспешно сел на эту скамеечку – это было его обычное место, – глянул на Веселину и приглашающе хлопнул себя по колену. Веселина возмущенно открыла рот, но постеснялась княгини и смолчала.

– Уйди, Летучий Медведь! – Княгиня махнула на него длинным концом полотенца. – Дай девице сесть! Выгоню!

– Ой, сурова ты, матушка! – Баян страдальчески вздохнул и неохотно сполз со скамеечки на пол, на пестрый шерстяной ковер. – Не любишь ты меня, сироту, не жалеешь! А я-то для тебя с самого рассвета стараюсь, бегаю… Как ты сказала вчера, что хочешь Веселину повидать, так вот мы перед тобой, как лист перед травой…

– Пряничка хочешь? – Княгиня вынула из-под изголовья пряник в виде свинки с чуть погрызенной головой и снисходительно протянула ему. – Дитя малое! Еще тебя мне не хватало утешать! И так ночь не спала!

– А что? – Баян, взявший пряник и было понесший его ко рту, остановился и озабоченно взглянул на нее. – Нездоровится?

– Всю ночь он мне спать не давал – то ворочался, то толкался! – Сморщив курносый нос, усыпанный веснушками, княгиня обиженно кивнула на свой живот. – Я спать хочу, а только задремлется – он опять плясать пошел! Ногами бьет, толкается! Умучил!

– А ты чего хочешь? Он ведь, матушка, уже не ты. Он совсем другая душа. Чего хочет, то и делает.

– Душа? – Княгиня перестала морщиться и посмотрела на Баяна серьезно и настороженно. – А будет у него душа? Я все думаю…

– И-и, думать тебе нечего! – прервал ее Баян, уже знакомый с этими мыслями. – Тебе думать не положено. Пусть другие думают, кому делать нечего. А ты лежи да отдыхай. А потом как родится, так будет не до отдыха.

– Да ну его! Родится – под тын выброшу! – с досадой пообещала княгиня и покосилась на окно, где сквозь желтоватые пластинки слюды еле-еле мерещился серый зимний свет.

– Выбросим, выбросим! – выразительно играя угольно-черными бровями, Баян с мстительным удовольствием потер руки и тоже покосился на окно. – Пусть там валяется, никому-то он тут не нужен! Противный такой!

Веселина тоже покосилась на окно, готовая увидеть вештиц – злых духов в виде облезлых ворон, что охочи до новорожденных младенцев. Они, мерзавки, давно уже поглядывают на окошко княгининой горницы и все ждут, когда тут запахнет тепленьким, вкусненьким младенчиком, облизывают клювы тонкими и длинными красными языками. Только вместо младенца им под тын бросят полено, завернутое в пеленку. Пусть-ка долбят его клювами, пока не сдохнут!

Баян негромко смеялся, и Веселине представилось, как он с заливистым ржанием мчится по двору, а на плечах у него сидит мальчишка с желтыми глазами и широким веснушчатым лицом, как у Смеяны… И на сердце у нее стало легче: вопреки всем буйствам зимних и подземных чудовищ, в этой полутемной душноватой горнице упрямо теплилась жизнь, и то, что должно развиваться и родиться, развивалось и ждало своего часа. Мать Макошь все-таки делает свое дело, и ни Вела, ни Зимерзла со всеми ее порождениями бессильны ей помешать.

– Пойдешь к нам в няньки? – страшным шепотом, ладонью заслоняя рот от окна, обратился к Веселине Баян. – Ты поешь хорошо, будешь заодно и меня убаюкивать…

– Не слушай его! – вмешалась княгиня. – Он за день так набегается, что потом валится и спит, и хоть крыша над головой гори. Жена не всегда добудится… А ему двух мало! Ты мне лучше вот что скажи! – Смеяна вспомнила, зачем позвала дочь Хоровита. – Ты, говорят, вчера саму Велу видела? Что она тебе говорила?

Веселина принялась рассказывать о вчерашнем. Княгиня слушала молча, лицо ее выглядело встревоженным и сосредоточенным, и даже Баян не улыбался, а слегка покусывал белым блестящим зубом нижнюю губу, отчего лицо его стало непривычно страшноватым. Но теперь Веселину не напугать было внешним сходством с черной нечистью – она насмотрелась нечисти настоящей. Про погубленных Костяником людей Веселина рассказывать не стала, но княгиня и без того была потрясена и бессознательно прикрывала руками живот. Все ее мысли были с ребенком, которому уже скоро предстояло выйти в этот страшный свет… Если… Если он… Княгиню мучили мысли, о которых Веселина не догадывалась, и от страха ей становилось почти дурно: она тяжело дышала, подняв одну руку к лицу, точно хотела от чего-то спрятаться. Самый главный ее страх был внутри нее.

– Так она что… так и сказала, что это Гро… Громобой должен быть? – с трудом выговорила княгиня, когда Веселина рассказала все до конца. – Что это он…

– Так не бывает! – вставил Баян. – Всякого там княжича Заревика, чтобы он Змея Горыныча или кого там еще победил, долго искать приходится. За морями дремучими, за песками толкучими… как ты там говорила? Да и с детства он хуже всех бывает, только и знает, что в золе копаться. А ваш рыжий еще мальчишкой троих взрослых одной рукой… Не он! – И Баян решительно затряс своей черноволосой, гладко причесанной головой.

– Как это – не он! – возмутилась Веселина. – А кто же тогда! Ведь он – сын Перуна! Не зря Перун Прямичеву своего сына дал, не зря он у нас вырос! Боги заранее знают, что на земле случится! Перун нарочно для того нам своего сына дал, чтобы он нас защитил! Знать бы только, в чем дело! Щеката говорит: в небесах корень беды, а у нас только стебелек пророс. Матушка! – Она с мольбой глянула на Смеяну. – Матушка, может, ты знаешь, в чем дело? Ведь ты – дочь Лесного Князя, внучка Велеса! Кому же знать, как не тебе!

– Не знаю я ничего! – с тоской ответила княгиня. – Он сам… Сам Громобой должен знать.

– Он придет сегодня! – подал голос Баян. – Князь ему прийти велел.

– Придет? – Княгиня встрепенулась. – Нет, нет!

Она замотала головой и шевельнулась в постели, будто хотела отодвинуться подальше.

– Нет, нет! Не пускайте его! – жалобно, с каким-то детским страхом забормотала она.

Баян и Веселина в едином порыве встали со своих мест и шагнули к ней; лицо княгини застыло и стало почти бессмысленным, в глазах заблестели слезы.

– Не пускайте его… не пускайте… Я боюсь, боюсь его… Меня молнией убьет…

Княгиня всхлипнула и спрятала лицо в подушке. Баян застыл с открытым ртом, удивленный и напуганный этим странным приступом. При всей его любви к невестке он не решался к ней подойти, поскольку, как мужчина, к ее положению относился с суеверной боязнью.

Веселина оттеснила его и присела на край лежанки. Поглаживая Смеяну по голове, по вздрагивающей от рыданий спине, она бормотала, как ребенку:

– Тихо, тихо, маленькая, не бойся! Никто тебя не тронет, я с тобой, тут все тихо, хорошо… Пошел котик на торжок, купил котик пирожок… Уж как свиночка сива на дубу гнездо свила, поросяток вывела… Поросятки пестреньки, хвостики все востреньки…

Постепенно дрожь прекратилась, княгиня повернулась лицом к Веселине, и та взяла ее за руку.

– Что? Как? – беспокойно расспрашивал Баян. – Может, бабок позвать? Тут в сенях, я мигом…

Но Смеяна покачала головой.

– Не хочу я никаких бабок, – с тоской ответила она. – Никого я не хочу… У меня вот здесь… – Она положила руку на грудь и сжала кулак, будто хотела удержать что-то. – Царапается… Рвется, на волю рвется…

– Кто? – шепнула Веселина, думая, не о младенце ли Смеяна говорит.

– Душа моя лесная! Рысь моя! Боюсь я ее! А то родится… Я его во сне вижу – маленький котеночек пятнистый, головка вот такая, глазки зажмурены, ушки прижаты, а зубы… Зубы острые…

– Не родятся с зубами… – возразил Баян, но на его смуглом лице был ужас, говоривший, что он этого рысенка видит не хуже самой княгини.

– Не может этого быть! – как заклинание, сказала Веселина, но сама не очень-то верила. – Не бывает так. Все уладится… И корова наша вернется… И… Как весна придет, так вернется…

И сама испугалась при этих словах: а вдруг без коровы не будет весны?

– Слушай! – Княгиня вскинула голову от подушки и крепче сжала ее руку. – Ты лучше меня все знаешь. Не зря на тебя Зимний Зверь кидался и Вела тебе показалась. Не другому кому, а тебе! Ты все правильно про Громобоя думаешь. Пусть он… Если говорят, что он сын Перуна, значит, он… Мы – лесные звери, мы ничего не можем. А он – сын небесного бога, у него дорога в небо есть. Он и не знает, а она есть. Пусть думает, пусть ищет. Пусть ищет! – с мольбой повторила княгиня, тревожно глядя в глаза Веселине. – А не то рысеночек родится. Я не хочу рысенка. Я человечка хочу. Пусть я – зверь лесной, но только пусть он человеком будет. Иди, скажи ему! – Смеяна порывисто оттолкнула руку Веселины. – Иди и скажи! Пусть он ищет… Он может, ему сила дана… Я боюсь его… Велес во мне боится, зверь лесной боится грома небесного… Только пусть он сделает что-нибудь, я не за себя прошу, за него, за моего… Иди, иди!

Княгиня говорила с лихорадочным беспокойством, ее глаза заблестели каким-то нехорошим желтым блеском. Веселина поднялась, чтобы не раздражать ее, а в глубине души шевельнулся страх. В княгине Смеяне жил лесной зверь, и теперь, когда зимние чудовища получили волю, он тоже рвался на свободу. И Смеяна ничего не могла с ним поделать.

Баян взял Веселину за руку и потянул к двери.

– Пусть полежит, – шепнул он уже на пороге. – А я тут…

В просторных верхних сенях сидели девушки и несколько отроков из младшей дружины, болтая шепотом; при виде выходящих Баяна и Веселины они умолкли и настороженно посмотрели на них. Баян сделал свирепый знак бровями и даже оскалил зубы, словно грозил загрызть болтунов. А кое-кто с ужасом глянул за дверь горницы: в их представлении зверь был там.

– А что князь хочет сделать? – вполголоса спрашивала Веселина по пути в нижние сени. – Зачем он Громобоя звал?

– А мы почем знаем? – Баян пожал плечами. – Он на меня до сих пор сердит за то катанье, как будто я виноват, что Зимнему Зверю приглянулся. А может, и правда: не я, а ты ему приглянулась. А я только так, рядом случился…

Дойдя до нижней ступеньки, Баян остановился и обернулся, не снимая руки с перил. Веселина отстранилась, потому что он загородил ей дорогу, и улыбнулась: даже сейчас он оставался верен себе.

– Где князь-то? – спросила Веселина, стараясь его обойти.

Баян кивнул на двери гридницы.

Как наш князюшка по гриднице похаживает,

Он сапог-то об сапог да поколачивает,

Он руками-то могучими размахивает,

Сам такие речи поговаривает:

«Уж как вы моя дружинушка хоробрая,

Уж вы мои бояре-то честные…»

– запел он по пути через нижние сени к крыльцу.

Веселина заглядывала ему в лицо, стараясь угадать, почему он поет: прячет тревогу или с него все как с гуся вода? Все, что происходило вокруг, скользило по поверхности его души, не проникая вглубь. Он просто знать не хотел никаких бед, даже после того как встретился с ними лицом к лицу. Жизнерадостность и легкомыслие составляли его счастье: он твердо верил, что как-нибудь все образуется, и потому ни о чем не тревожился всерьез. Совсем недавно Веселина была такой же, и на миг она позавидовала Баяну. Сама она больше не могла жить с закрытыми глазами, и все эти заботы были так тяжелы, что она уже изнемогала под их грузом.

Глава 4

В Кузнечном конце с утра застучали молотки, и праздничный запах пирогов сменился едковатым дымом, медленно ползущим из окошек кузниц.

– Ну, жизнь пошла! – приговаривала вдова Пепелюха, семеня с коромыслом к проруби. – Зима на мороз, а солнце на лето! Посветлеет скоро, все веселей!

Тетка Ракита поначалу была довольна: ее мужчины ушли в кузницу самыми первыми и подали знак к началу работы всем остальным. Хлопоча по хозяйству, она прислушивалась к железному перестуку в кузнице, и привычные звуки радовали, успокаивали, настраивали на обычный порядок. Но к обеду она забеспокоилась. Подавая на стол, Ракита вопросительно поглядывала то на мужа, то на старшего сына. Оба выглядели обыкновенно: в меру усталые, в меру довольные. И все. А вчерашнее как будто примерещилось глупой старухе!

– Что-то непохоже, чтобы они куда собирались! – шепнула Зарина матери.

– Ты, сокол, идти-то думаешь? – наконец не выдержала Ракита, когда Громобой после лапши и каши с той же охотой принялся за овсяный кисель. – Или память отшибло?

– Да ну его, ходить! – невразумительно пробурчал Громобой, не поднимая глаз. По его помрачневшему лицу было видно, что ничего-то он не забыл. – Чего пристали? Работать надо. А то без хлеба будем.

– Ишь, заботник ты наш! – Ракита уперла руки в бока, живо настроившись спорить.

– Надо идти! – подала голос Зарина. – Ведь сам князь велел.

– Вот и я ему говорю! – добавил Смиряка. – Сходил бы уж, раз звали, ноги-то не отвалятся.

– Да ну их всех к лешему! – отрезал Громобой. – Чего сразу я? Как бревна на стену таскать – я, где кого побили – я, где тын завалился – опять я, мимо шел, плечом задел! Что я, Святогор, что ли? Один за всех поворачиваться должен? Уж я им один раз говорил…

– То-то и оно, что говорил! – вздохнула Ракита. – Один раз тебя звали добром, второй раз зовут, а в третий позовут уже не добром. Насидишься в яме! Не дразнить бы тебе волков. Пошел бы ты к князю, хоть узнал, чего хочет! Отец, а ты что молчишь? – напустилась Ракита на мужа, видя, что от Громобоя ей ответа не дождаться. Все семейство хорошо знало у него это замкнутое выражение лица и нарочито хмурый взгляд исподлобья, при которых упрямство его было крепче каменной горы. – Хоть бы он тебя послушал! Мать старая, глупая, что говорит, что пестом стучит – чего ее слушать! Наш сокол сам умный-разумный!

– Да ладно тебе! – с досадой огрызнулся Громобой и бросил деревянную ложку на стол. – Ну чего я к нему пойду? Чего я там сделаю? Что я им, пастух достался? Нанимался коров краденых искать? Он мне скажет: иди на Костяника! А что с ним сделаешь-то? Видел я вчера этого Костяника, чтоб его перекорежило! Голова под облака, а шеи нету! На него не сила нужна, а умение! Его ни кулаком, ни мечом не возьмешь! Поди-ка с мечом против метели! Пусть бы князь сам шел, раз такой умный! Пустое дело!

– Пустое! – поддержал Долгождан, старший из родных сыновей Вестима и Ракиты. Он и раньше был согласен с Громобоем, но молчал из уважения к матери. – Князю надо кого-то найти, чтобы народ успокоился, вот он и нашел. Вот вам, дескать, сын Перуна, с него и спрашивайте. А чтобы самому пойти Буеславов меч поискать, и в мыслях нет!

– Так Вела же велела! – напомнил Смиряка. Он не мог забыть Веселины, ее странно изменившегося лица и сбивчиво-многозначительной речи. – Что, дескать, Громобой должен…

– Мы у нее в долг не брали! – возмущенно отозвался Долгождан.

– Так что скажешь, отец? – не отставала Ракита.

Вестим тяжело вздохнул. Он не любил встревать в споры между женой и старшим сыном, которые по упрямству стоили друг друга, но если их спор заходил в тупик, что случалось почти всегда, решать приходилось ему. Обычно житейская правда была на стороне Ракиты, но Вестим хорошо помнил, как нашел новорожденного мальчика в стволе разбитого дуба. Трудно поверить, что этот вот парень, легко достающий до потолочных балок и в двери проходящий боком, и был тем самым младенцем, которого он нес из леса, завернув в свиту. Ракита не видела младенца в обугленном дупле, а Вестим видел, и остатки давнего потрясения, осознания, что перед ним – дитя самого бога, доверенное его воспитанию, всегда жили в его душе. Глядя в хмурое, упрямое лицо Громобоя, Вестим с трудом собирался с духом для возражений. «Кто ты такой, кузнец посадский, чтобы учить сына Перуна? – шептал голос из глубины души. – Он лучше вас всех знает, как ему быть». Вот только в том беда, что знание его где-то в небе, а жить приходится на земле.

– Сходить бы надо! – все-таки выговорил кузнец. – Уж если князь звал – не комар, не отмахнешься!

Громобой молчал, и угрюмая решимость на его лице была такой несокрушимой, что даже лоб, полуприкрытый рыжими кудрями, казался отлитым из меди.

Несколько мгновений в избе стояла тишина.

– Ох, дождешься ты! – с отчаяньем предрекла наконец Ракита. – Князья и не такие дубки обламывают! Один раз он тебя звал в дружину добром, второй зовет. А ты все упираешься! Дождешься! Ты упрямый, да и наш Крушимир – тоже не мед липовый! Рада бы курица нейти, да за крыло волокут!

Сила ломит солому, но капля камень долбит. После полудня Громобой неохотно, нога за ногу, брел по улочкам детинца вверх, направляясь к княжьему двору. Ракита все же уговорила его, «заела», как выразился он сам, выходя в сени и уже на дворе вдевая в рукав полушубка вторую руку. Сходи да сходи! Громобой отлично осознавал всю меру правды, которую содержали рассуждения родных, но все-таки к детинцу он сам себя тащил как на веревке. Ему нестерпимо досадна была мысль, что он все-таки поступает так, как хотели от него они все – и Веселина, и князь Держимир, и Ракита, и даже Вела. Короче, весь белый и небелый свет, кроме него самого. А Громобой не выносил подневольности. Если бы Перун хотел, чтобы он служил князьям, то и в стволе громобоя его нашел бы не Вестим, а сам старый князь Молнеслав. Не жди, пока дружину пришлет! Честно говоря, Громобой предпочел бы иметь дело с дружиной. Вон, кстати, и оглобля подходящая валяется… Но Ракита была все равно что житейски умная часть его самого, и на этот раз Громобою не удалось ее переспорить.

– Ты ему так все и скажи, – сочувственно советовал ему Долгождан, не меньше самого Громобоя раздосадованный этой уступкой и вышедший его проводить. – Если князю дружины мало, пусть своего братца ненаглядного пошлет. Сокол-то удалой одним криком любое чудо-юдо побивает.

Громобой молчал в ответ и даже не очень прислушивался. Он никогда не думал заранее, что и как будет делать.

* * *

Выйдя во двор, Баян повел было Веселину к ожидавшим коням, но она остановилась.

– Хватит мне кататься, не княгиня. Пройдусь лучше.

Ей хотелось обдумать то, что она здесь слышала, неспешно бредя по улицам, и лихая езда на княжеской тройке ее больше совсем не прельщала. И впервые в жизни ей хотелось остаться одной.

– Давай я с тобой. Ну хоть до Щитных ворот! – попросил Баян, видя, что она хочет отказаться. – Думаешь, мне весело там сидеть? – Он вдруг что-то вспомнил и помрачнел. – Я тебе еще что расскажу… Видела, как ее леший корежит? – Баян мотнул головой в сторону терема, имея в виду княгиню. – Тогда, утром, как Зимний Зверь хотел солнце пожрать, собаки завыли… А в нее как леший вселился: визжит, о стену бьется, руки себе кусает. Девки от нее бегом прочь, вопят, я хотел подойти – она меня так швырнула, что я к стене отлетел… Чего смеешься, не вру! Синяк на все плечо, не на улице, так показал бы… Держимир ее едва-едва унял, а она ему чуть глаз не выцарапала. Не видела вчера у него царапины на лбу? Уже поджило, а то он до Велесова дня со двора не показывался. Это все она… рысь. Как Зимний Зверь показался, так ему все и откликнулось. И правда поверишь, что у нее котеночек с зубами родится. Пятнистенький такой…

– Да ну тебя! – невежливо отмахнулась Веселина. – Накличешь еще!

Баян не обиделся, а только вздохнул. При всем его легкомыслии он любил и брата, и его жену и вовсе не хотел, чтобы их ребенок родился лесным зверьком.

Они вышли за ворота. Казалось, только-только миновал полдень, а уже темнело, воздух был серым, и серое облачное небо низко, тесно нависало над землей. Снег поскрипывал под ногами, мелкие сухие снежинки покалывали лицо. Маленькая внутренняя площадь детинца, на которую смотрели боярские дворы, была почти пуста, только холопы волокли в ворота воеводы Добромира волокушу со здоровенной бочкой воды, а соседские, боярина Угрюма, подшучивали над их лошадью. Красные резные ворота Перунова святилища, что стояло прямо напротив княжеского двора, были закрыты; огромный священный дуб, видный над тыном, дремал, не шевеля ни одной веткой. Снег засыпал его, и казалось, сама душа Перунова дерева ушла в небесные заоблачные леса, а здесь осталось только бесчувственное тело в глухом доспехе коры.

– Да, я тут слышал кое-что! – За воротами Баян отвлекся от тревожных мыслей, оживился и значительно подтолкнул Веселину в бок. Она обернулась к нему. – По городу слух идет, будто тебя за кузнеца какого-то посадского сватали? – Баян подмигнул. – А ты вроде как не пожелала? Правда это?

– Похоже на правду, – неохотно ответила Веселина. Ей сейчас совсем не хотелось вспоминать о злосчастном сватовстве Беляя. – Глупости только выдумывают! Какие уж теперь свадьбы?

– И правильно! – одобрил Баян и опять подмигнул. Причину ее отказа он понимал по-своему. – Не выходи за мужика посадского, я тебе получше жениха найду!

– Да ну! – недоверчиво отозвалась Веселина, поддерживая эту игру скорее по привычке, чем из желания. – Ты найдешь, как же! Дождешься от тебя!

– Не веришь? Да хоть завтра! – воодушевился Баян. – Любого у меня в дружине выбирай! Плохих не держим! А хочешь, – он приобнял ее за плечи и склонился к самому ее лицу, – сам посватаюсь?

– Да ну тебя! – уже с досадой повторила Веселина и отстранилась. – Не болтай! У меня брата хоронят, а ты…

Она замолчала, заметив, что Баян ее не слушает, а смотрит мимо, куда-то на нижний край площади. Там, где на площадь детинца выходила улица, называемая Посадский Воз, стоял Громобой. Узнав его, Веселина внезапно испугалась и ахнула.

– Он, что ли, за тебя сватался? – Баян мельком глянул на нее и, не дождавшись ответа, двинулся вперед.

– Что ты, нет! – крикнула Веселина ему вслед и тут же заметила, что и Громобой идет навстречу Баяну.

– Долго ждать тебя приходится, Гром Громович! – задорно окликнул Баян. – А мы уж хотели за тобой посылать. Думали, дорогу позабыл. Или матушка не пускала?

– А ты встречать вышел! – неприветливо отозвался Громобой. Смуглый, с длинной черной косой, с блестящими угольными бровями и бездумной белозубой улыбкой, князев брат вдруг показался ему таким чужим и неприятным, что даже смотреть на него было противно. – Без встречальщиков обойдусь! Тебе-то не до того – за всеми девками бегаешь, небось ноги уже стер по колени! Нет бы князю тебя на Волка послать – ты ж одним криком любого зверя одолеешь!

Веселина застыла, не веря своим ушам: Громобой и раньше не отличался особой вежливостью, но это уже было чересчур! Во всех воротах уже толпился народ, с княжеского двора показалось несколько отроков.

– Да ты мухоморов объелся! – ошарашенно воскликнул Баян, скорее изумленный, чем возмущенный. Сам он редко с кем-то ссорился и не мог понять, ради чего Громобой так явно нарывается на ссору. – Кулаки с молоток, а голова – пустой горшок! Тебя от невестиных ворот проводили, а ты теперь на людей кидаешься! И поделом тебе! Такому вежливому не до девок: ступай в лес и там с медведицей обнимайся!

Веселина поспешно догнала Баяна и взяла за локоть, словно пытаясь удержать. Замкнутое, вызывающее лицо Громобоя напугало ее и внушило самые нехорошие предчувствия; ей хотелось как-то побыстрее развести противников в разные стороны, но своим приближением она только ухудшила дело. При виде ее встревоженного лица Громобой вдруг ощутил такую ненависть к Байан-А-Тану, что захотелось разом стереть его в мокрое место!

– Я тебя научу за нашими девками бегать! – многозначительно пообещал Громобой и тут же, шагнув вперед, быстро и точно ударил Баяна в челюсть.

Сила удара была такова, что Баян, ничего такого не ждавший, не успел от него уйти, и кулак Громобоя отшвырнул его на несколько шагов назад. Падая, он чуть не опрокинул стоящих позади отроков, но кое-как они сумели его подхватить. Раздался дружный крик, изумленный и возмущенный разом; Веселина взвизгнула; двое отроков поддержали Баяна, а остальные, трое или четверо, разом бросились на Громобоя.

В следующий миг они уже летели в разные стороны, как сухие листья. Сейчас его одолела бы разве что сотня. Никогда еще Громобой не переживал такого буйного воодушевления, такой дикой ярости, которая удесятерила все силы, такой жажды схватки. Казалось, вот только что он плелся к детинцу нога за ногу, убежденный, что не хочет искать драки ни с зимними чудовищами, ни с кем-то другим, а хочет только вернуться в кузницу и спокойно заниматься своим делом. Он себя обманывал; уже много дней, с самого затмения, впервые напугавшего Прямичев, в нем зрело сознание, что именно ему-то и предстоит избывать беду, а вместе с сознанием созревали и силы. Споря с Веселиной, с матерью, со всем белым светом, он и сам в глубине души был убежден, что от битвы ему никуда не деться. Но он слишком плохо представлял себе эту битву, и оттого сами мысли о ней казались нелепыми. А силы копились; он пытался жить как жил, но не вышло: задавленная битва отомстила, прорвалась в самое неподходящее время.

Нет, Баян сам был виноват! Когда Громобой вышел на площадь и увидел у княжеских ворот его, черного, как навь, с грачиным носом, а рядом с ним Веселину, белую и румяную, как солнышко, с мягкими кудряшками на лбу, выбившимися из-под платка, все его глухое томящее раздражение обрело причину, а тем самым нашло и выход. И он бросился на Баяна как на виновника всего; того виновника, на поиски которого его, Громобоя, посылают «туда, не знаю куда».

И вот сейчас Баян сидел на земле, держась руками за свою черноволосую голову; вид алой крови на белом снегу еще больше разъярил и раззадорил Громобоя. Он был даже рад, что княжеские отроки набросились на него целой толпой; жажда битвы бушевала в нем, как гроза. Он должен был дать выход этой дикой силе, иначе она задушила бы его; правы были все те, кто подозревал в нем эту силу и требовал применить ее для общего блага. А теперь она пошла вразнос, каждый удар доставлял ему дикую радость. Хотелось, чтобы отроков было больше и больше, чтобы они лезли валом, чтобы ему было куда девать свою кипящую мощь, которая уже не помещалась внутри него. Вся многолетняя выучка отроков оказалась бесполезна перед кипением этой стихийной силы, и они разлетались по двору, не понимая даже, как это получается.

В детинце поднялся шум, отовсюду сбегался народ, истошно вопили холопы, в ужасе визжали женщины. С княжьего двора поспешно выбегали все новые отроки, полуодетые, вооруженные кто чем, не понимающие, что происходит: не то мятеж и смута, не то новое буйство нечисти. Не Зимнего ли Зверя бьют там, на площади перед Посадским увозом? Уже бежала и челядь с дубьем, но пока не решалась вступить в схватку. Разъяренный Громобой казался злым духом в человеческом обличье. Вот он где, Зимний Зверь!

Перед глазами Громобоя остро заблестели наконечники копий: отроки поняли, что голыми руками им его не взять. Как медведь, осаждаемый лающими собаками, Громобой постепенно отступал к воротам Перунова святилища. Не оглядываясь, он чувствовал, что пятиться больше некуда, но это его не беспокоило; он ни о чем сейчас не думал, будущее существовало для него не дальше следующего удара. А отроки, видя, что он уперся спиной в ворота святилища, разом кинулись, норовя прижать его к воротам и свалить. На свою беду, один из них на полшага опередил остальных, а Громобой вдруг сам подался вперед. Схватив отрока за пояс и за плечо, он рывком поднял его над собой и, как бревно, швырнул на других. Все кубарем полетели под ноги товарищам, а Громобой вдруг спиной ощутил позади себя пустое пространство.

– Сюда, живее, гром тебя разрази! – рявкнул грозный голос, и Громобой попятился.

Перед его глазами мелькнули две широкие спины младших Перуновых жрецов, закрывавших ворота. Опомнившись, Громобой обнаружил себя стоящим перед закрытыми воротами и не сразу понял, откуда они взялись – как будто с неба упали, отгородив его от всех противников. Он совершенно забыл и про святилище, и про княжеский двор, и вообще забыл, с чего все началось. С двух сторон на него смотрели изумленные и отчасти растерянные лица младших жрецов, но и он не меньше был изумлен, не понимая, как сюда попал.

– Отвори! Отворите! Отдайте! – раздавались крики из-за ворот, но звучали они недружно и без особой уверенности.

Позади послышался отчасти знакомый звон. Громобой обернулся и увидел Знея с его звенящим священным посохом, знаком власти верховного волхва.

– Вот ты ко мне и пришел, сын Грома, – с каким-то мрачноватым торжеством сказал Зней. – Я же тебе говорил: все равно придешь. И не захочешь, а все равно придешь. Ведет тебя твой отец небесный, и мимо него тебе дороги нет.

Громобой провел ладонью по лбу. Он был весь мокрый, но теперь вдруг стал зябнуть. Постепенно осознавая случившееся, он все больше дивился собственному буйству: ничего такого с ним раньше не бывало. Конечно, ему и в прежние годы случалось иной раз разойтись в поединках посадских концов, когда вся ватага парней-кузнецов идет на кожевников или гончаров; и раньше бывало, что он унимался не прежде, чем все бойцы супротивной ватаги лежали, знаменуя тем самым, что бить больше некого. Но чтобы расшвырять княжескую дружину… И самому княжескому брату в зубы съездить… от всей широкой души… Громобой осторожно несколько раз сжал и разжал ободранные кулаки, пошевелил плечом, словно проверяя, он ли это, оставил ли его злой дух, его руками все это натворивший…

Перун… Отец небесный… Упоминание священного имени сейчас казалось неуместным и нелепым. Перун, может быть, спас от неминуемой расправы своего непутевого сына, но не Перун толкнул его на это безобразие, никак не Перун! Это кто-то другой постарался… Ох, добраться бы до этого «другого»!

* * *

Недолго постояв перед закрытыми воротами святилища, народ стал расходиться. Двое отроков подняли с земли Баяна и повели на княжий двор: от сильного удара у него кружилась голова и в глазах было темно. Кровь из разбитых губ срывалась с подбородка и густыми темно-красными каплями падала на промерзшую землю. Перепуганная ключница шепотом бранилась и приказывала дворовым соскрести кровь с земли, чтобы княжича не сглазили.

Все произошло так быстро, что Держимир только и успел, заслышав шум перед двором, спуститься из горниц жены и уже в сенях наткнулся на брата. Увидев Баяна, с пятнами крови на груди и с перекошенным лицом, князь застыл и вытаращил глаза, ничего не понимая. Шум на площади и разбитое в кровь лицо Баяна не вязались у него в голове – настолько невероятным было то, чтобы кто-то из прямичевцев поднял руку на любимого княжьего брата!

– Ты что? – изумленно выговорил Держимир. – С коня, что ли… навернулся?

Баян молчал, кривясь от боли и пытаясь сообразить, не сломана ли челюсть и все ли зубы на месте.

– Что такое? – Князь окинул отроков настороженно-вопросительным взглядом, в котором уже разгорался гнев. – Что там, леший подери?

Но они молчали: ни у кого не поворачивался язык рассказать, как было дело. В гриднице Баяна посадили на лавку; сенная девушка сунула ему в руки полотенце, и тот осторожно провел им по подбородку, потом скривился и с явным отвращением посмотрел на кровь, оставшуюся на полотне.

В гридницу вбежала молодая жена Баяна Томислава, всплеснула руками и запричитала.

– Ой я бедная, горемычная! – вопила она, сжимая голову ладонями и покачиваясь, так что ее расшитые золотом широкие зеленые рукава мотались, как березовые ветки на ветру. – Все гуляешь ты, вот догуляешься! И голову-то сломишь, за чужими девками бегаючи! Во вдовах горьких я останусь век вековать! Ой, матушка родная, погубила ты меня, что за такого мужа выдала непутевого!

Вслед за ней вошла и Смеяна. Чутье ей подсказало, что тут случилось что-то нехорошее; одета она была кое-как, из-под второпях напяленного повоя висели прядки рыжих волос. И увиденное тут же подтвердило ее опасения: Баян сидел на лавке, как-то странно сгорбившись, и прижимал к подбородку полотенце. На белой ткани тревожно краснели размазанные пятна свежей крови. Смуглая кожа Баяна побледнела, на висках проступили зеленоватые тени, крупный нос стал казаться еще больше, все лицо стало злым и некрасивым.

– Да кто же тебя так? – ахнула княгиня и бросилась к нему.

В голосе ее было не меньше изумления, чем сострадания – она тоже не могла вообразить, что веселый Баян возбудил в ком-то такую сильную вражду. Удрученное молчание и вытянутые лица отроков говорили о том, что ни конь, ни другие животные тут не виноваты.

– А ты зачем вышла? Зачем встала, кто тебе велел? – накинулся князь на жену. – Да уймись хоть ты! – рявкнул он на невестку, и Томислава, как самая в семье послушная, умолкла на полуслове. – Как по покойнику причитает! Сдурели вы все разом! Что тут происходит, леший вас во…

Но тут даже князь прикусил язык: при всей своей несдержанности он слишком боялся за жену и даже в гневе не мог послать ее к лешему, который вполне мог забрать ее вместе с будущим ребенком.

– Что стряслось, я вас спрашиваю! – Держимир окинул отроков нетерпеливо-злым взглядом. – Языки проглотили? Дозор, хоть ты скажи! Ну!

– С кузнецом он подрался! – отозвался наконец Дозор, один из самых старших оружников. – С Громобоем, Вестимовым сыном.

– Как это – подрался? – Держимир не сразу смог уразуметь значение этих простых, но невероятных слов и потому казался почти спокойным.

– Что там? Кости целы? Зубы? Из носу кровь не идет? Челюсть не сломал? – тем временем расспрашивала Смеяна, отобрав у Баяна полотенце и осторожно ощупывая его лицо. – Скажи чего-нибудь! Говорить можешь?

– Да нет вроде, – невпопад ответил Баян, имея в виду вопрос насчет сломанных костей, но княгиня осталась очень довольна ответом. – Зубы вроде все. Сидят крепко, – добавил он, пробуя зубы языком, и попытался усмехнуться, но скривился от боли. – Чтоб ты сдох, леший!

Со вздохом облегчения княгиня обняла его черноволосую голову и прижала к себе. Баян спрятал лицо у нее на груди и стал ждать, что боль уймется. Велес вложил в свою внучку столько стихийной жизненной силы, что одним прикосновением рук она лечила успешнее, чем мудрые старухи травами и заговорами.

– Что случилось-то? – Поверх головы Баяна Смеяна с тревожным любопытством оглядела отроков. – Что за драка? Ты чего говорил, Дозор? Про Громобоя? Это он?

– Да ни с чего! – растерянно ответил кто-то из отроков. – Громобой-то к нему подошел и говорит: «Ты чего к нашим девкам подбираешься?» Как будто только сейчас увидел! А Баян ему: «А ты мне не указ!» Вот и все…

– Он же вроде за нее сватался… Там Веселина была Хоровитова, с Велесовой улицы, – не самым внятным образом добавил еще кто-то. – А теперь он ее с ним увидел – ну и обида взяла…

Томислава опять запричитала вполголоса, Смеяна вопросительно оглядывала остальных, но все кивали или пожимали плечами. Разговор Громобоя и Баяна перед дракой помнился очень смутно, поскольку ничего значительного в нем сказано не было. А плоды недолгого происшествия казались громом с ясного неба: брат князя побит на глазах у дружины, а обидчик скрылся в Перуновом святилище.

Уразумев, как было дело, князь пришел в такую ярость, в какой его не видели очень давно.

– Где он есть? Холоп, мужик посадский! На моего брата! Рыло немытое! Сюда его! В землю вобью! – неразборчиво и свирепо выкрикивал Держимир, то сжимая, то разжимая кулаки. – Собачий сын! Как посмел! Почему не привели?

Глаза князя горели черным огнем, брови дергались вверх-вниз, мелкие шрамики на висках налились кровью. При виде этого каждый понял бы, почему прямичевского князя прозвали когда-то Крушимиром. Сейчас он был готов голыми руками свернуть шею обидчику.

– В святилище он Перуновом, – ответил Дозор. – Зней его к себе забрал.

– Сюда его, ко мне! – требовал князь, и на его лице отражалась такая свирепая ярость, что всем вокруг было страшно. Он даже не вслушался в полученный ответ. – Где он есть? Чтоб сейчас передо мной был!

– Да как же его взять? – отозвался Дозор, поскольку никто другой не смел подать голос. – Говорю же: Зней его забрал к себе. Оттуда его не взять. Из святилища-то.

– Как это – Зней забрал? – Держимир постепенно осознавал смысл слов, но ни имя Знея, ни название святилища не способны были укротить его яростный порыв. – Куда забрал? Да как он посмел? Я его не из святилища, я его из-под земли достану и в клочья порву!

С этими словами он стремительно бросился из гридницы во двор, и большинство отроков по привычке всегда быть рядом потянулось за ним, хотя многим было страшно подумать, во что выльется ссора князя с волхвом. Зней ведь впустил Громобоя в святилище не затем, чтобы выдать князю, а Держимир никогда еще не отступал.

– Разнесет, – заметил Баян ему вслед.

Сейчас он уже скорее удивлялся тому, что посадский парень его ударил, чем злился. Ни к кому не питая злобы или вражды, он ни от кого не ждал враждебного отношения к себе.

– Пусть разнесет, – сердито ответила Смеяна. Сейчас она была похожа на кошку, у который пытались отнять котенка. – По-другому он не уймется. А тому рыжему и поделом!

– Я бы тоже не унялся, – обиженно буркнул Баян и еще раз с осторожностью подвигал нижней челюстью. – Если бы ему кто ни с того ни с сего в зубы копытом. Сдурел парень! А зубы потом метлой мести придется…

Беседа князя Держимира со Знеем велась через закрытые ворота, поэтому получилась достаточно громкой. Слухи мгновенно скатились вниз по Посадскому увозу и разлетелись по всем концам Прямичева. В Кузнечном конце началось волнение. Женщины причитали, мужчины переглядывались, молчаливо спрашивая друг у друга совета. Парни собрались кучкой, но только переминались с ноги на ногу: уже лет восемь Громобой был их вожаком, но святилище – единственное место, откуда они никак не могли его выручить. То и дело кто-то бегал в детинец за новостями или прибегал оттуда, то и дело прежние слухи сменялись новыми. То говорили, что Громобой все-таки взят княжеской дружиной и посажен в поруб, то вдруг приходила весть, что за обиду своего брата князь наложил виру на весь Кузнечный конец. В этом не было ничего удивительного, но числа при этом назывались страшные – то сорок гривен, то восемьдесят, что превышало годовые подати со всего Кузнечного конца.

– Поди, отец, поди! – причитала Ракита. – Узнай, где он хоть, твой жеребец непутевый!

– Не ходил бы ты, Вестим! – одновременно советовал осторожный Овсень. – Как бы и тебе под горячую руку в поруб не ссыпаться. Знаешь ведь, к кому идешь. До завтра-то он поостынет…

И даже назвать князя по имени Овсень боялся, как боятся упоминанием призвать нечисть. Князь Держимир в гневе был немногим лучше Змея Горыныча.

– Иди, иди! – настаивали другие. – А то сейчас дружину пришлет, всех подряд похватают, да всех в поруб! Хорошо, если весь конец не спалят! Ты у нас старший – иди, разговаривай. Скажи, что мы к тому буйству непричастные и княжий род завсегда уважаем…

– Вот, помню, в тот год, когда Молнеслав княжить начал… – заводил какой-нибудь старик.

Но на него досадливо махали руками: кровавые и смутные события полувековой давности не хотелось вспоминать, как не хотелось допустить мысли, что нечто подобное может повториться.

– Ой, пропал сын, пропадет и муж у меня! – вопила Ракита, уже забыв, что сама вытолкала Громобоя на княжий двор чуть ли не силой. – Посадят моего старика, с него все взыщут! Ой, Матушка Макошь, Перун Праведный! Улада Благодетельница!

– Сама ведь Громобоя к князю посылала! – отворачиваясь, ворчал Долгождан, ее старший родной сын. – Весь день гудела!

– Посылала-то не на драку! – шипела в ответ Зарина. – Кто его просил княжича бить? Хоть бы ты удержал! Глядел, рот разиня!

– Как же, удержишь его! – отвечал ей за брата Смиряка. – Кто бы сумел!

Стемнело, близка была ночь, но о покое оставалось только мечтать. Во всем Кузнечном и во всех соседских концах скрипели двери, поблескивали огоньки лучин, поскрипывал снег под ногами, тянуло дымом и слышались негромкие, возбужденные и приглушенные тревогой голоса.

– Да в святилище Громобой! – прямо посреди улицы рассказывал Солома, только что прибежавший из детинца. Несмотря на поздний час, его обступила плотная толпа мужчин, женщин, даже детей. – Сам Зней его укрыл и князю не отдает. Не отдам, говорит, сын Перуна тебе, княже, неподсуден! Говорит, он должен Перуну служить, а не тебе, потому его Перун сюда призвал, а тебя наказал, что ты его против судьбы хотел толкнуть! Во как сказал!

– А князь что?

– А князь что? Ну что… Из святилища-то он не возьмет.

– Зней не отдаст! Уж сказал, так это как гора каменная! – обрадованно говорили одни.

– А нам-то за него теперь отвечать? – возмущались другие. – Его Зней укрыл, а нас кто укроет?

– А ему теперь так до седых волос в святилище сидеть? – вздыхали женщины. – А про виру-то правда?

– Так князь сказал, – удрученно подтвердил Солома, поскольку с этой новостью даже его веселый нрав ничего не мог поделать. – За обиду…

– Да мы за два года восемьдесят гривен не платим!

– Закон такой! – вздыхали старики. – Еще при князе Остромысле вече решило: если посадский княжьего человека побьет, то платить десять гривен.

– Так десять! Не восемьдесят! – гудели кузнецы. – Нет такого закона, чтобы две годовых подати драть!

– А княжеских братьев бить закон есть? Ты мне скажи – есть?

До ночи кузнецы так и этак толковали, но идти к князю прямо сейчас духу не хватило. Лучше завтра. За ночь княжеский гнев хоть немного поостынет, а тем временем может явиться хоть какое-то средство поправить дело.

Наутро в посаде царило бурное оживление. Еще затемно к каждому из кончанских старост, богатых купцов или уважаемых стариков прибежали княжеские отроки с приглашением: князь хотел собрать как можно больше народа. За ночь его ярость уступила место твердой решимости во что бы то ни стало наказать дерзкого кузнеца, посмевшего поднять руку на его брата. Держимир не был особенно честолюбив сам по себе, но очень высоко ценил и ревниво оберегал княжеское достоинство вообще. Обида всему княжескому роду и кровь обожаемого брата сделали его жажду расплаты такой решительной, что Громобой даже нарочно не придумал бы средства возбудить в князе более сильную вражду.

К Хоровиту тоже прибежал отрок из княжеской дружины. Но еще раньше явилась тетка Нарядиха.

– А правда, что говорят? – затараторила от порога. – Правда, что вашу Веселину за Громобоя просватали, а Баян ее чести лишить хотел? Правда?

– Да ты сдурела, кума! – Изумленная Любезна выронила из рук горшок, и остатки остывшей каши потекли по полу, к радости собаки и двух котов.

Трехлетний Взамен на четвереньках проворно подбежал к горшку вместе с ними и стал подлизывать кашу, оттирая пушистых товарищей, иногда мяукая для пущего сходства. Но никто из взрослых даже не заметил его проделок.

– Да кто же такую дичь несет?

– Люди говорят!

Оказалось, что так или примерно так говорят все окрестные улицы. Расходились в мелочах: одни считали, что Веселину просватали за Громобоя, другие – что не за Громобоя, а за его брата Долгождана. Не зря же он там рядом случился. Что? Он женат? Да нет, это другой брат женат. Да нет же, этот. Ведь что-то же такое там было! Зная любвеобильный и не слишком совестливый нрав Байан-А-Тана, никто из прямичевцев не находил подобный оборот невероятным. Его много раз видели на гуляньях с Веселиной, и разговоры о неудачном сватовстве Вестима в доме Хоровита опять вспомнились. Лада их разберет, кто там кого любит, но только в том-то все и дело! При одном упоминании Хоровитовой дочери собеседники начинали с жаром кивать, уверенные, что теперь-то они все понимают.

– Ох, народил девок! – горестно приговаривал Хоровит, сжимая руками голову и покачиваясь. – С одной-то наплачемся, а ведь еще две растут! Ох, Матушка Макошь!

– Ты хоть у князя-то расскажи, как было дело! – наставляла его Любезна. – Не бесчестил нас никто, пусть не болтают!

Но и после того как Хоровит рассказал у князя о неудачном сватовстве Беляя, слухи не прекращались. Повод к драке выглядел слишком легковесным и недостоверным.

– Что-то темнят! – украдкой перешептывались старейшины. – Дочку-то позорить жаль, известное дело! И князю-то брата выгородить охота, вишь, обрадовался! Что-то тут не так!

– Не так! – с горькой насмешкой воскликнул старик Бежата, услышав возле себя подобный же шепот. – А как вы хотели-то? Будто драки по-умному бывают! Смешно! Да какую драку ни возьми – глупая и есть! Дурное дело нехитрое!

Однако часть слухов оказалась недалека от истины – та, что касалась виры за обиду. Князь поставил условие: или Кузнечный конец берется доставить ему самого Громобоя, или платит двадцать гривен. Кузнец, ударивший княжьего брата безо всякой вины, да еще и на глазах у дружины, подлежал строгому наказанию, с этим спорить не приходилось. Старейшины Кузнечного конца могли призывать князя Держимира не к справедливости, а только к милосердию. Даже разложенные на все дворы, двадцать гривен были огромными деньгами.

– Дай срок, княже! – просили старики. – Хоть на полгода. Иначе не собрать. Не детьми же отдавать!

– Сроку вам три дня! – жестко отвечал князь. – Через три дня мои отроки будут у вас серебро принимать. Не хватит серебра – давайте зерном, полотном. Скотиной возьму, кузнечным товаром. Холопами возьму. Парень за пять гривен пойдет, девка за шесть. Сами решайте. Жребий мечите. А через три дня не представите все сполна – на четвертый возьму сам.

Прямичевцы знали своего князя, поэтому расходились удрученные.

– Работай на него теперь! – вполголоса бранились кузнецы по пути домой, стараясь не смотреть друг на друга. – Крушимир! Да хоть бы тому упырю черному вовсе шею свернули! Товаром возьмет! Смиловался! А жить мы чем будем?

Кое-кто из самых осмотрительных попытался было отослать сыновей и дочерей на время прочь из города, подальше от беды, но дозорные у ворот завернули сани оглоблями назад: князь не велел никого выпускать.

– Вот так вот! – возмущались неудачливые беглецы. – У себя дома как в полоне! Да когда ж такое было?

Прочие посадские жители тоже вздыхали. Каждому не так уж трудно было вообразить на месте Громобоя своего собственного сына или брата, а долг Кузнечного конца – своим собственным долгом.

– Это все за князя Молнеслава! – твердили старухи. – За то, что братьев погубил! Пропадем, все пропадем! Всех нас Зимний Зверь пожрет, Костяник закостенит! Гибель наша пришла!

Сразу после княжеского совета Нахмура и несколько других купцов зашли к Хоровиту. Им решение Держимира тоже не обещало ничего хорошего.

– Серебра у кузнецов нет, откуда им взять? – рассуждали купцы. – Значит, все, что за зиму наработали, князю пойдет. А мы-то чем торговать будем? С чем весной поедем? Лучше бы уж ему Громобой достался. И кузнецам, и нам всем легче бы было.

– Отдали бы вы им свою девку, когда сватались, – ворчал Нахмура, вдвойне недовольный, что его советов в этом деле не послушали. – Ничего бы и не было…

– Теперь, знамо дело, что толковать? – вздыхал дед. – Если бы да кабы…

– Мы за дураков не в ответе! – досадливо защищала дочь Любезна, с беспокойством думая, что женихов теперь поубавится. – Пусть болтают! Всех слушать – ушей не хватит!

– Ох, да о чем же вы говорите! – восклицала Веселина. – Батюшка! Да опомнитесь же вы! У нас нечисть по улицам гуляет, Костяник сколько народа погубил, а вы с князем ссоритесь, какие-то гривны считаете, про серпы толкуете! Разве об этом надо думать!

– Приходится и об этом! – отвечали ей хмурые старшие. – Тут тебе, краса-девица, не хоровод на Лелин день!

– Так ведь Зимний Зверь…

– Нам бы со своим зверем разобраться, а с Зимним уж потом как-нибудь! Не встревай, и без тебя в голове все путается!

Веселина уходила к себе за занавеску и там мучилась от беспокойства в одиночестве. Ни к какому делу не лежала душа, веретено падало из рук. Никто не хотел ее слушать, да она и сама не знала, как объяснить. Ничего хуже, чем поссориться, Громобой и князь даже нарочно не смогли бы придумать. Именно сейчас, когда в Прямичеве буйствует зимняя нечисть, когда на каждой улице есть убитые этой нечистью, те двое, на которых надеется город, передрались между собой! Все вокруг толкуют про какие-то двадцать гривен, про какой-то кузнечный товар, как на торгу! А про Зимнего Зверя и Костяника никто не помнит! Беспокоятся, что весной купцам будет не с чем ехать, когда весны, может быть, и вовсе никакой не будет! Эта беспамятность, озлобленность, направленная не туда, ужасали Веселину, казались каким-то дурным сном, сквозь который вот-вот должна прорваться ясная и здравая явь, но не может, никак не может! За эти дни у нее как будто открылись глаза и она научилась видеть жизнь дальше, гораздо дальше завтрашнего дня. Это умение пришло к ней теперь, когда над всем будущим Прямичева нависла угроза, и вместо пользы приносило ей только лишний страх. Хотелось зажмуриться, спрятать куда-нибудь голову и ждать, что все само собой как-нибудь образуется… Но какой-то внутренний голос твердил ей, что само собой ничего не сделается, что нужно что-то делать. Что? Этого она не знала, но внутренний голос не унимался, заставлял искать выход.

Под вечер второго дня к ней пробралась Зарина. Она прибежала украдкой, в темном платке, точно ей было опасно ходить по улицам.

– Помоги нам хоть ты! – плача, умоляла она Веселину. – Из-за тебя все затеялось! Ты его на Зимнего Зверя хотела послать, из-за тебя он и в драку полез!

– Кто же знал! – пыталась оправдаться Веселина и сама едва сдерживала слезы. – Я его вовсе не на Баяна посылала! Что ему в голову ударило, я совсем не виновата! Мы с ним перед этим виделись, он сам меня за Беляя уговаривал идти – кто же знал, что он меня с Баяном увидит и взбесится! Сколько раз видел – и ничего!

– То ничего, а теперь чего! Поди к нему, к княжичу! Попроси, чтобы он его простил! Пусть он князю скажет, что не сердится, тогда князь нас простит!

Веселина качала головой, совершенно не веря, что заступничество Баяна что-то изменит. Тот был незлобив и немстителен, уговорить его попросить за собственного обидчика было бы нетрудно. Но в этом деле князь едва ли его послушает.

– Княгиню попроси! – сквозь слезы умоляла Зарина. – Она тебя любит, она поможет!

Веселина вспомнила Смеяну: нет, той не до Громобоя! Но и совсем отказать рыдающей Зарине у нее не хватало духу.

– Ладно, пойду! – ответила она и потянула с гвоздя полушубок. Ее и саму что-то манило туда, поближе к происходящим событиям, к тому месту, где сосредоточилась сейчас, может быть, судьба всего племени. – Не реви!

Расставшись у ворот с Зариной, Веселина направилась к детинцу. Едва ли сам князь согласится ее слушать, но к княгине Смеяне она сумеет пройти. Нужно, чтобы хотя бы княгиня и Баян услышали ее: раздор между князем и Громобоем, между князем и городом, пойдет на пользу одному только Зимнему Зверю. Только Зимерзла и обрадуется, если столкнутся лбами те, кто должен бороться со Снеговолоком и Костяником.

А сыновья Зимерзлы были здесь: весь день, как и вчера, держался мороз, всю ночь выла метель, и идти по засыпанным снегом улицам было трудно. Следы от множества ног, проходивших за день по Посадскому Возу, уже замела метель, и Веселина шла по нетронутому снегу, как первый человек на пустой земле. Темнота уже сделалась привычной, немножко сероватого света в полдень стало лишь узеньким мостиком между двумя морями тьмы, одна ночь быстро переходила к другую, и казалось даже, что промежуток между ними продолжает сокращаться… Если бы князь понял, что только Громобой может здесь сделать, что-то такое, чего не заменят двадцать гривен… Он и сам не знает что!

Думать обо всем этом было так же трудно, как одолевать ногами сыпучий глубокий снег. Запутавшись, Веселина остановилась и подняла голову, стараясь отдышаться. Она была на площади детинца, там же, где вчера произошла эта странная, безобразная и беспричинная драка. Ворота княжеского двора и Перунова святилища молча смотрели друг на друга закрытыми створками.

* * *

Мстительный пыл князя Держимира поубавился бы, если бы тот узнал, что избежавший поруба Громобой в святилище чувствует себя не намного лучше. Остыв после драки и поняв, что Зней намеревается оставить его под защитой Перуна неизвестно на какое время, Громобой пришел в недоумение: что ему здесь делать?

– Пришел твой срок послужить Отцу Грома! – объявил Зней. – Я тебя всем премудростям обучу: будешь ты облакам повелевать, реки смирять, дожди заклинать. Тебе отец твой небесный великую силу дал, а если силу наукой подкрепить, то любое дело тебе будет по плечу. Такое, о каком другой и помыслить не смеет.

Громобоя это не слишком вдохновило: вообразить себя волхвом-облакопрогонником, заклинающим дождевые облака, он никак не мог. Пока же вся его служба выражалась в том, что ему доверили поколоть дрова. Вечер он провел скучно, а к ночи навалилась тоска, огромная и серая, как ночное облачное небо. Само святилище казалось каким-то ненастоящим. Впервые в жизни Громобой попал сюда зимой; у него было то же чувство, что и в тех нелепых снах, где заходишь в собственный дом, а видишь там все совсем другим и незнакомым. Он привык видеть Перуново святилище оживленным, под голубым летним небом, осененное тенью от огромной зеленой кроны священного дуба и полным разряженного народа. Летом, когда Перун правит небом, сюда во множестве приносили жертвы, сюда на Перунов день сходились для поединков парни и мужчины из посада и даже княжеские отроки. А теперь сюда сходился один снег, но зато со всего неба. Именно в святилище больше, чем в любом другом месте города, ощущалось, как далеко до лета. Все казалось дурным сном, обманом. Никогда еще, во сне или наяву, Громобою не случалось так безнадежно заблудиться.

Внутри хоромины было не лучше, чем во дворе. Там лежал гладкий черный валун, который служил зимним воплощением бога-громовика, поскольку олицетворял тучу; вокруг него в углублениях земляного пола были разложены восемь маленьких костров, и младшие жрецы день и ночь подкладывали в них сухие дубовые дрова. Отблески огня играли на поверхности валуна и казались единственными здесь признаками жизни. Дальше все терялось во мраке, и обиталище небесного Отца Молний выглядело мрачной пещерой.

Про этот камень рассказывали, что когда-то в века незапамятные сам Перун сбросил его с неба и тем указал древнему князю Прямичу, сыну Буеслава, где ставить город. В те времена здесь, наверное, было вот так же пусто, тихо и безжизненно. И сейчас казалось, что те древние годы вернулись, что вокруг святилища нет никакого города, а только снег, пустые заснеженные пригорки и дремучие спящие леса… Что все нужно начинать сначала на земле, где до тебя еще никто не нарушал младенчески бессмысленного покоя природы…

Нигде не находя себе места, Громобой без цели то слонялся по хоромине, то выходил во двор и прокладывал там широкие круги из следов, которые быстро засыпало снегом. И мысли его вот так же текли бесцельно, бессвязно и бесплодно. Делать ему было совершенно нечего, и подумать в безделии оказалось не о чем. Теперь-то уж никто не позовет его в кузню работать, за стол есть кашу или на улицу гулять. Не заявится сюда Солома, большой любитель отлынивать от наковальни, и не позовет к Пепелюхе играть в «колечко». Князь оставил на площади перед воротами дозор – со двора было слышно, как отроки переговариваются, как трещит их костер.

Конечно, причины для драки с Баяном не было никакой – поостыв, Громобой вполне это осознал. Что он, в самом-то деле, впервые узнал, что князев брат с Веселиной хороводится? Это всему городу известно, в том числе глухим и слепым. Да и пусть бы себе гуляла, хоть обгулялась бы, ему-то что? Громобой пожимал плечами, но где-то внутри продолжало сидеть беспричинное убеждение, что все изменилось и Веселине больше нельзя гулять с Баяном. Нельзя, хоть дерись! Но князю этого не объяснишь: он и слушать не станет, даже если Громобой попытается ему рассказать. Князь его никогда не простит. Громобой смотрел на ворота святилища, и они казались ему запечатанными навек, как ворота Велесова подземелья мертвых, что пропускают только в одну сторону. Выхода отсюда нет. Весь мир Громобоя сжался до пустого заснеженного двора со спящим дубом, и даже мыслью Громобой сейчас не мог проникнуть за этот высокий тын с черепами жертвенных коней на кольях. Там, за кольями и черепами, было море мрака. Бездна, и больше ничего.

«Что же ты со мной сделал, отец?» – мысленно спрашивал Громобой, глядя на спящий священный дуб. Ответа не было, но Громобой ощущал непроходящее беспокойство. На дворе и в хоромине его все время тянуло обернуться и посмотреть, кто стоит позади. Чей-то пристальный взгляд упирался в спину. Кто-то неслышно ходил за Громобоем, невидимо заглядывал в лицо и чего-то ждал. Его не покидало ощущение, что от него чего-то хотят, куда-то зовут. Если он был в хоромине, его звал дуб во дворе, но стоило выйти во двор, как зов начинал исходить от черного валуна в хоромине. Громобой бесился, чувствуя себя глухим или чужеземцем, к которому обращаются на незнакомом языке.

Весь следующий день Громобой провел все так же: то бесцельно бродил по широкому двору, то прислушивался к голосам за тыном, но ничего не мог разобрать. Святилище, стоявшее в самом сердце многолюдного города, казалось ушедшим в другой мир, и вести из мира людей сюда доходили плохо. Вспоминая родичей, Громобой вдруг сообразил, что именно с них-то князь и спросит за его вину, и эта мысль так его поразила, что он чуть не бросился за ворота прямо в руки отрокам. Зней едва удержал его, пообещав, что завтра пошлет жреца разузнать, что князь решил. Громобой неохотно согласился подождать до завтра и при этом чувствовал разочарование: ему было так нестерпимо сидеть здесь, что княжеский гнев не пугал.

Но еще до завтра, поздно вечером, когда Громобой мрачно сидел у огня, его окликнул один из младших жрецов:

– К тебе гости пришли. Выйди во двор-то.

Гости? Громобой в недоумении встал с места: не верилось, что кто-то пришел к нему сюда, как из мира живых в мир мертвых.

По пути на двор он с недоверием ждал увидеть кого-то из родичей, даже видел мысленно нахмуренного Вестима и раздосадованную, встревоженную Ракиту. Но перед закрытыми воротами стояла Веселина. Сумерки сгущались, но было еще достаточно светло, чтобы он мог ее узнать: ее беличью шубку, крытую синим сукном, ее красный платок, ее кудряшки на белом лбу. Громобой смотрел на нее, не зная, верить ли своим глазам. Вот этого он никак не ожидал!

– А ты-то чего здесь забыла? – вместо приветствия спросил он.

– Я к тебе пришла, – просто, как о самом понятном деле, ответила Веселина. – Поговорить.

Громобой молча смотрел на нее, будто пытался разглядеть все то, что она собиралась ему сказать. Под его неприветливым взглядом Веселина терялась и не знала, как начать. Громобой был так мрачен и замкнут, что казалось, самим своим видом заранее отвергал все, что она хотела ему предложить. И Веселина робела перед ним даже больше, чем недавно перед князем.

Нет, с князем говорить было легко. Она сказала ему все, что хотела: что Вела и Зимерзла толкнули Громобоя на эту бессмысленную и безобразную драку, что только Снеговолок и Костяник обрадуются, если князь засадит в поруб того единственного человека, который может их одолеть. И ни двадцать гривен, которые он хочет взять с кузнецов за обиду, ни даже сорок не помогут одолеть зимнюю нечисть. Князь Держимир колебался: как человек умный, он видел правду в ее словах, но его упрямое самолюбие не позволяло простить обиду.

Спас их Баян: при всем своем легкомыслии он был достаточно умен, чтобы его иногда осеняли удачные догадки. «Поди к нему в святилище и скажи: пусть Зней у богов спросит, нельзя ли меч Буеслава отыскать и назад вернуть! – предложил он Веселине. – И если Громобой меч вернет и нечисть одолеет – мы его простим. А, брате, верно я говорю?» И князь Держимир согласился. Упоминание Буеславова меча и сейчас его не порадовало, но никакого другого способа спасти свой город и свою честь он не видел.

По пути из княжеской гридницы Веселина была счастлива, как будто уже одержала полную победу над всеми злополучиями нынешней зимы. В глухой тьме смутно забрезжил первый лучик света, ненадежный и неверный, но он обещал действие, движение – счастье по сравнению с той беспомощной растерянностью, в которой они жили уже столько несчитаных дней. Но теперь, когда она оказалась лицом к лицу с Громобоем, ее воодушевление и вера поугасли. Зрелище драки было живо в ее памяти, и при виде Громобоя в ней вспыхнул страх перед той огромной силой, что дремала в нем и даже ему самому была неподвластна. Его мрачное, замкнутое лицо казалось темной тучей, а его молчаливое недружелюбие подавляло Веселину. Ведь он ее, пожалуй, считает виноватой в том, что сам он оказался здесь! Станет ли он ее слушать? Сейчас она ему скажет про меч Буеслава, а он ответит: «Бред собачий! Сама со своим чернохвостым иди добывай!» Захочет ли он что-то делать? Ведь его упрямство не меньше его силы – если он не захочет, то его, как говорила Жаравиха, «оглоблей не собьешь».

– Ты знаешь, что Вела у нас корову забрала, – начала Веселина.

Громобой неопределенно хмыкнул.

– Так что я вам, пастух достался? – буркнул он, глядя куда-то в сторону. – Я скотину покраденную не нанимался искать.

Веселина вздохнула, стараясь не дать воли досаде и разочарованию. Тут есть от чего вздыхать! В Громобое так много силы и так мало желания применить ее на пользу! Но нельзя заставить человека сделать что-то хорошее, если он не хочет. А Громобой ничего не хотел.

Веселина посмотрела на священный дуб, словно просила помощи. Нет, священный дуб не умер на зиму, дух Громовика его не покинул. В неподвижном и тихом вечернем воздухе Веселина вдруг ясно ощутила, что огромное дерево дышит, что его тихое, ровное и чистое дыхание пронизывает весь воздух святилища, наполняет его особой силой и даже как будто согревает. Сила божества с каждым вдохом вливалась в ее грудь, и Веселина почувствовала себя увереннее. Боги были с ней, и даже сам Перун был на ее стороне в споре с его упрямым земным сыном.

– А еще в Велесовом годовая чаша разбилась, – добавила Веселина.

– Ну уж тут я ни при чем! – Громобой решительно покрутил головой, а Веселина вздохнула. Нашему бы теляти да волка поймати!

– Тебя никто не винит, с чего ты взял? Она сама разбилась! Щеката сказал – это значит, что в мире небесном какая-то большая беда случилась! Оттого и Зимерзлины дети на нас напали, оттого и раздоры эти глупые. Чего ты с Баяном сцепился, чего не поделил, голова дубовая?

Чем больше Веселина говорила, тем легче ей становилось. В конце концов, они с Громобоем знакомы чуть ли не с рождения, и не может такого быть, чтобы они друг друга не поняли!

– Молчишь? Сам не знаешь? – горячо продолжала она. – Все оттого! В Надвечном мире беда, а у нас только так, отголосья. А то ли еще будет! День ото дня все хуже. Если и дальше так – до весны не доживем. Если когда-нибудь будет весна… Понимаешь ты это? А тебе бы только кулаками помахать! Как малое дитя! Понимаешь ты?

– Понимаю? – Громобой поднял брови. – Я-то?

Чем дальше, тем больше Громобой удивлялся Веселине: он привык считать ее красивой и резвой, но довольно-таки пустоголовой девицей. Ракита, замечавшая, что Веселина на всех гуляньях вьется вокруг ее старшего сына, не раз намекала, что такая бездельница, мастерица только до пенья и плясок, ей в невестки не нужна. Как многие красавицы, Веселина была занята только собой, и Громобой не относился к ней всерьез: его внутреннее чутье говорило, что за ее красотой ни большого ума, ни горячего сердца не скрывается – так, пустой колодец без воды, хоть и обросший сверху цветочками. Теперь все было иначе: на дне пустого колодца вдруг забил могучий чистый источник, и Громобой всей полнотой души ощутил эту перемену. Молча, даже не очень вслушиваясь в смысл ее слов, он смотрел на нее во все глаза и чувствовал растерянность: это была совсем не та Веселина, к которой он привык. Или он раньше смотрел и не видел… да нет же, просто она стала другой! Это была другая девушка: ее нежное лицо, ясные глаза, румянец и золотистые кудряшки на лбу остались прежними, но откуда взялась эта пылкая тревога, горячее желание поскорее все исправить, такая готовность все для этого отдать и тоска оттого, что сделать это прямо сейчас невозможно? В нее вселился какой-то новый дух, словно через нее говорило божество… С каждым мгновением, с каждым ее словом Громобой все яснее ощущал близость этого безымянного божества, и от этого ощущения, нового, неожиданного и пронизывающе-сильного, у него шевелились волосы надо лбом и сыпались по спине мурашки.

– Ну а я-то что сделаю? – не сразу ответил Громобой, обращаясь не к той Веселине, которую знал, а к тому новому, что она принесла в себе.

– А я-то что? – передразнила Веселина. – Скажи мне наконец: ты сын Перуна или нет?

– Да не знаю я! – вдруг сорвался Громобой и стукнул кулаком по коре дуба. – Чего все привязались! Сын, не сын! Всякий людям на слово верит, чей он сын. Мне говорят, что я – Перунов. Какой есть, такой и есть, другим уж не буду!

– А кто же знает? – запальчиво и требовательно, словно он уклонялся от своей прямой обязанности, воскликнула Веселина. – Кому же и знать, как не тебе?

– А ты про себя все знаешь? – ответил Громобой и глянул ей в глаза. – Чего все к тебе-то вяжется, а не к Заринке нашей, не к… Мало в Прямичеве девок? А Зимний Зверь тебя чуть не съел, и Вела тебе показалась, и даже… И мне ты под руку подвернулась, не еще кто…

Веселина промолчала. Она и сама уже думала об этом, но ответа не нашла.

А Громобой смотрел на нее и думал, как идет к ее красоте этот новый умный свет в глазах, и даже озабоченная складочка между бровями ее красит. Красота и должна быть умной, иначе она навечно останется лишь пустым колодцем без воды. И если в Веселину и вправду вселился какой-то неведомый благодетельный дух, то понятно, почему он выбрал именно ее. Сама богиня Леля не постыдилась бы такого облика!

– Эх, душа моя! – вздохнул Громобой, не дождавшись ответа. – Где же есть такие люди, что все про себя знают? Дураки разве что. Чурбан все знает – у него в голове нет ничего, и знать нечего!

Веселина даже удивилась: таких здравых речей она никак не ждала от Громобоя и теперь обрадовалась, обнаружив, что небесный отец наделил его не только силой.

– Да ты, оказывается, и умным можешь быть, если захочешь! Послушай! – Веселина обошла его плечо, как угол избы, и заглянула в его опущенное лицо. – Я знаю, что делать. Ты должен у Знея спросить, где отыскать Буеславов меч. А если кто может его достать, то только ты. Больше некому, понимаешь! – настойчиво продолжала она, торопясь все сказать, пока Громобой молчит и не возражает. – Тебя небо породило, а земля вырастила. Ты должен суметь!

– Я должен… – Громобой не любил утверждений, что он кому-то что-то должен, но сейчас возмутился все же не настолько, чтобы спорить. Речь шла о чем-то большем, чем его желания и даже он сам. – Да я не знаю ничего, – растерянно признался он. – Миры небесные? Здесь они… – Громобой повел рукой в воздухе и вспомнил тот взгляд, который все это время упирался ему в спину и толкал куда-то. – Искать их не надо. Они…

И он замолчал, не зная, как выразить словами те ощущения, которые жили в нем с детства. Та дикая сила, что проснулась в нем во время злосчастной драки, тоже пришла из высших миров. Они все время были рядом, были в нем самом, и дорога туда пролегает через его собственную душу. А Веселина не сводит с него горячего и требовательного взгляда, точно ждет, что он прямо сейчас, не сходя с места, сотворит что-то великое и важное. Душу щемило мучительное чувство: нужно было немедленно, не откладывая, сделать шаг, но куда? Надвечный мир, такой близкий и живой, прятался от него за невидимой гранью, избушка из бабкиной кощуны не хотела поворачиваться передом, и Громобой чувствовал нелепое и досадное томление, как будто был связан и не мог расправить затекшие руки и ноги.

Он провел ладонью по лбу и обнаружил, что вспотел, несмотря на зимний холод.

– Ты подумай! – неожиданно мягко попросила Веселина.

Она понимала, что в нем совершается какая-то тяжелая работа, в которой он и сам не может толком разобраться. И помочь ему нельзя: свою дорогу он должен найти сам.

– А что до Буеславова меча… – Громобой пожал плечами. Эта мысль его не воодушевляла. – Это опять кощуна получается, а не жизнь. Иди, дескать, за тридевять земель, добудь там меч-кладенец, а тем мечом одолеешь Чудо-Юдо и вызволишь Солнцеву Сестру… Что мы, дети малые, о чудесах мечтать?

– А по-твоему, в кощунах правды мало? – снисходительно, как неразумному ребенку, ответила Веселина. – Ведь и в кощунах – жизнь, только не сегодняшняя, а… всегдашняя. Каждому поколению и свое Чудо-Юдо, и свой меч-кладенец достается. Заревиков вот немного.

– Наш-то меч-кладенец еще деды потеряли.

– Деды потеряли, а мы-то на что? А мы найдем. Только надо к этому руки приложить. И в кощуне само собой ничего не делается. Ну, пойду я.

Веселина повернулась к воротам. Вроде бы она все сказала, больше ей незачем тут оставаться. Ноги несли ее прочь от Громобоя, но в душе было чувство, будто она никуда от него не уходит, что самая важная ее часть остается с ним, и все ее мысли, все ее беспокойное ожидание и все надежды оставались с ним и с тем делом, которое он должен был совершить.

Громобой молча смотрел, как она идет через двор, потом сообразил, что ей будет не под силу поднять засов на воротах, и шагнул следом. Скрипнул снег под сапогом, и внезапно Громобой осознал удивительную тишину, стоявшую вокруг. Они были как под водой; воздух был холоден и неподвижен, вокруг не раздавалось ни единого звука, ни одна веточка не шевелилась в темно-синем воздухе зимнего вечера. И Веселина невольно замедлила шаг: само ее движение казалось странным и опасным в этом заснувшем мире зимней тишины.

На створках ворот вспыхнули ослепительным белым огнем два продолговатых, узких глаза. Веселина ахнула и застыла, точно примерзла к месту, сразу со всей леденящей ясностью осознав, что это такое! Створки сами собой потянулись назад: казалось, что тяжелые ворота готовятся к прыжку. Их оттягивала жадная Бездна, распахнувшаяся позади них, – там, за воротами, не было ни дозорного костра, ни отроков, ни площади детинца, а была одна только пустая, холодная, затягивающая чернота. Слепое и давящее чувство близости Бездны уже было знакомо Веселине по встрече с Велой, и в душе мгновенно вспыхнул и забился порыв – бежать, спасаться! Но куда бежать? Весь мир вокруг изменился: это был уже не тот двор святилища и не тот дуб… Все это находилось в другом мире, куда сама она пришла, того не заметив… Она находилась на самом дне чего-то необъяснимого, непонятного и не своего, она погружалась в это непонятное и не свое шаг за шагом, не замечая, а теперь поздно! Это началось давно… С тех пор как она заговорила с Громобоем… с тех пор как вошла в святилище… как увидела Велу… как проснулась утром нового года…

Не смея повернуться к этому спиной, Веселина сделала два шага назад. В мыслях ее был священный Перунов дуб как единственный возможный сейчас защитник. Но она не успевала никуда уйти: белый огонь жутких глаз жил и двигался быстрее. Вместо ворот перед ней зиял черный пустой провал в никуда, с неровными размытыми краями, провал в Бездну, которая неизмеримо далеко, но мгновенно окажется рядом, там, где почует себе поживу. Оттуда тянуло густым, леденящим холодом, и в этом проеме приник к снегу огромный черный волк с железной шерстью. Белый огонь его глаз бросал отблески на ряд оскаленных зубов, и леденящий ветер выл над головами. Каждая шерстинка на шкуре Зимнего Зверя выла жестокими метелями, слепящими буранами, душащими морозами. Это была смерть: еще миг, и весь мир кончится…

Вот-вот он прыгнет; не думая, стремясь лишь уйти с того места, куда он приземлится, Веселина кинулась не назад, а вперед, к волку. Зимний Зверь прыгнул; мощный поток осязаемого холода промчался у нее над головой, как сплошная ледяная стена, и опрокинул ее на снег. В детском страхе Веселина закрыла лицо руками, съежилась и сжалась в комок, стремясь сохранить хоть капельку тепла, покрепче прижалась к снегу, чувствуя, что вот-вот буревой поток подхватит ее и унесет туда, в снеговую бездну.

Позади, там, где зимнее чудовище коснулось земли, коротко и горячо вскрикнул человеческий голос, мелькнул, как всплеск огня в снежном буране. И Веселина вспомнила Громобоя; все ее существо рванулось туда, к нему, к живому человеку; было чувство, что он нуждается в ее помощи, хотя что она могла бы сделать против чудовища? Не было сил шевельнуться, холод сковал ее железными цепями, и только в середине груди отчаянно бился какой-то живой и горячий источник – не сердце, нет, что-то другое.

Мир содрогнулся и упал куда-то вниз; земля под ногами растаяла и обратилась в пустоту. Мощный снеговой поток вертел, кружил и нес ее, в лицо било снегом, и каждая снежинка жалила ледяным жалом. Не в силах вынести этого ужаса, искорка сознания погасла, и последнее, что Веселина ощутила, было бесконечное падение в леденящую пустоту.

Глава 5

Очнувшись, Громобой удивился ощущению тишины и покоя вокруг. Было светло и тихо – ни вечерней тьмы, ни холодного бурана. Обеими руками он держал за уши огромного черного волка, пригибая голову того к земле, а шея зверя была зажата у него между ног, так что Громобой почти сидел на волке верхом. Изумленный Громобой попытался вспомнить, как это все получилось, – и содрогнулся. Позади был дикий, смертельно холодный буран, который боролся с Громобоем, как живое существо, неизмеримо сильное и неукротимо свирепое. Там был слепящий и душащий снег без просвета, хлещущий лицо и руки десятками ледяных плетей, ледяными когтями раздирающий горло, ледяными мечами пронзающий грудь; был полет через пустоту, которой не было предела нигде – ни наверху, ни внизу, ни по сторонам, и человеческое сознание замирало, отказавшись принять эту пустоту. Она-то и сожрала воспоминание, каким образом Громобой оказался верхом на волке, который там, во дворе святилища, почти одолел его. Двор святилища? А сейчас…

– Отпусти сынка! – прозвучал вдруг совсем рядом пронзительный женский голос.

Не выпуская волчьих ушей, Громобой поднял голову. Ни святилища, ни двора. Вокруг была бескрайняя снежная равнина. В нескольких шагах перед ним стояла высокая седая старуха, одетая в белую пушистую шубу с необычайно длинными и широкими рукавами. Голова старухи была непокрыта, белые космы густыми спутанными прядями спускались до самого подола. Черты лица ее были тонкими, острыми, бледная кожа плотно обтянула скулы, и морщинки казались ледяными трещинками. Бесцветные холодные глаза смотрели равнодушно и притом требовательно, ноздри острого сухого носа трепетали, словно от какого-то сильного сдержанного чувства. От всего ее облика веяло мертвящим стылым духом, и Громобою сразу захотелось отвести глаза, но он сделал над собой усилие и выдержал взгляд старухи. Она в ответ как-то странно затопталась на месте, словно разом хотела уйти и остаться, подобрала полы шубы, как от подтекающей воды. От ее движений в воздухе закружился рой легких мелких снежинок.

Волк негромко и жалобно заскулил. Громобой держал его безо всяких усилий и не мог представить, что в его руках тот самый буран, который чуть не растерзал его всего лишь… сколько времени назад?

– Отпусти, не мучь зверя неразумного, – повторила старуха. – Глуп мой сынок. Думал, затащит человечишку в свои поля, тут тебе и конец. Не разглядел, дурной, с кем повстречался. Отпусти его. Больше он тебя не тронет.

– Ты кто? – спросил Громобой и вдруг понял, что сам знает ответ. – Зимерзла?

– Да уж конечно, не Перуница огневая, – язвительно отозвалась старуха. – Пусти сынка, говорю! А то он в твоих руках растает, сам тогда, что ли, будешь над землей снегом веять? Пусти!

Громобой убрал руки и соскочил с шеи Зимнего Зверя. Тот больше не казался ему опасным. Куда девалась свирепая сила? Снеговолок шумно вздохнул, как собака, и пополз к матери. Зимерзла поспешно накрыла его рукавом своей шубы, и огромный зверь исчез под ним, так что даже кончика хвоста не было видно. То ли старуха на самом деле была больше, чем казалась, то ли Зимний Зверь уменьшился. Воздух на равнине странно дрожал и переливался снежным блеском, так что очертания этих двух фигур расплывались, искажались, меняли размеры. Воздух здесь утратил привычные качества: Громобой смотрел на Зимерзлу и не мог с уверенностью определить, велика ли старуха ростом, далеко ли она от него или близко – в сплошном ровном однообразии белого снега глазу было не за что зацепиться и не с чем ее сравнить. В глазах рябило, и уже мучило сомнение, не мерещится ли она ему… Громобой плюнул и отвернулся.

– А со своим добром сам разбирайся, – вместо благодарности неприветливо бросила Зимерзла и вторым рукавом махнула в сторону.

Взметнулась маленькая метель, а когда снежинки опали, Громобой увидел в нескольких шагах от себя полузасыпанную снегом человеческую фигуру. Взгляд Громобоя выхватил рукав и плечо смутно знакомого синего полушубка, – где-то он его видел совсем недавно! – яркое пятно красного платка, толстую светло-русую косу, припорошенную снегом… Веселина!

Первым чувством было изумление – как ее-то сюда занесло? – потом ужас. С негодующим криком Громобой кинулся к ней, подхватил – она не шевелилась, голова и руки ее висели, как у неживой. Громобой перевернул ее на спину – лицо Веселины было бледным до прозрачности, как у Ледяной Девы, на веках залегли синеватые тени, на ресницах белел иней. Платок сбился на затылок и едва держался, ко лбу прилипли кудряшки с набившимся снегом.

– Ты что это, тетка! – повернувшись к Зимерзле, яростно заорал Громобой. Ему хотелось потрясти ее за шиворот, но сделать это с девушкой на руках было никак невозможно. – Ты ее заморозила! Я тебе твоего сынка живым отдал! Сделай ее живой, а то я твоему псу хребет сломаю! И тебе заодно! Слышала?!

– Ну, грозен! – Зимерзла усмехнулась, показывая белые, тесно сидящие острые зубы, которые странно было видеть во рту у глубокой старухи.

От этой ухмылки вдруг стало ясно, что возраста у нее нет, что молодой она никогда не была и старше не будет. Она не живет… Она – нежить, и Громобой вдруг ощутил, кроме негодования, гадливое презрение к ней.

– Тоже нашел живительницу! Сам ты ее и оживишь! Мое дело другое. Благодари лучше, что мой сын тебя сюда занес по глупости. Сам бы ты еще когда добрался! Тоже ведь – не Сварог Премудрый!

Зимерзла усмехнулась еще раз и растаяла прежде, чем Громобой сообразил, что ответить. Очертания старухи расплылись и слились с белизной снежной равнины, черный волк с железной шерстью исчез вместе с ней. И в то же время они никуда не исчезли: вокруг был их собственный, родной мир, их леденящие глаза смотрели из каждой снежинки. Сам снег дышал тем же леденящим дыханием зимы. По ощущениям было не слишком холодно, но где-то внутри Громобоя крепло убеждение, что оставаться здесь долго людям не следует. Сколько бы живого тепла они ни принесли с собой, зимний холод сожрет его все без остатка, но останется таким же холодным.

Все еще придерживая голову лежащей Веселины, Громобой огляделся. Вот леший занес! Хоть бы пенек какой – присесть. Или веток – подстелить. Снег один, разрази его гром! Громобой был раздосадован и растерян, а бледное неживое лицо Веселины молчаливо требовало немедленно что-то сделать.

– Тоже, ведуна выискала! – сердито бросил он, обращаясь к исчезнувшей Зимерзле. Он был убежден, что старуха продолжает его слышать, и ему даже почудился невнятный ехидный смешок. – Да я крови-то заговаривать сроду не пробовал, а тут мертвого оживи! Погубила девку и рада! Гром тебя разрази! Эй! – позвал он, не надеясь придумать никаких более подходящих слов. – Девица-красавица! Проснись!

Свободной рукой он нерешительно похлопал по щекам Веселины, точно боялся разбить: ее тонкое бледное лицо казалось вырезанным изо льда, а его рука рядом с ним была еще больше и грубее, чем всегда. На ощупь ее кожа была совершенно холодной. Снегурочка, да и только! Где-то в глубине шевелился ужас, что она замерзла и умерла насовсем, но Громобой гнал его прочь.

Глубоко вздохнув, Громобой постарался сосредоточиться. После всего случившегося он совершенно не чувствовал усталости, дышалось легко, сила бурлила в каждой жилочке, и откуда-то в нем была уверенность, что он может все. Грань миров, которая во дворе прямичевского святилища так мучила его своей недосягаемостью, была преодолена, он открыл путь к неисчерпаемым источникам своей собственной силы. Теперь ему все по плечу, нужно только взяться как следует. В лад с его дыханием от него распространялся во все стороны поток тепла, и этот поток растапливал, раздвигал плотный холодный воздух Зимерзлиных Полей. Этого тепла в нем в избытке, нужно только передать часть его застывшей крови Веселины. Ничего особенного не нужно делать. Только сосредоточиться. А это было нелегко: впервые в жизни Громобой сам пытался накинуть узду на собственный бурлящий дух и направить его в одну, нужную сторону.

Положив руку на лоб Веселине, Громобой думал о горячем солнце. Ему стало жарко, сам снег вокруг него начал потрескивать и плавиться. Лоб Веселины под его рукой быстро потеплел, она вздрогнула, потом глубоко вздохнула – так глубоко и долго, что Громобой, поспешно убрав руку, удивился, как это столько воздуха помещается у нее в груди. Потом Веселина выдохнула и открыла глаза, поморгала мокрыми ресницами, приходя в себя. По ее лицу текли капли воды от растаявшего в волосах снега. Громобой встретил ее взгляд – в ее глазах было удивление, но не растерянность. Она хорошо помнила, с чего все началось, и в лице ее промелькнул запоздалый испуг.

– Где он? – хрипловатым, не совсем своим голосом воскликнула Веселина и рывком села, но тут же охнула, зажмурилась и откинулась назад – у нее закружилась голова.

– Тихо, тихо! – заботливо осадил ее Громобой. – Кого потеряла-то?

– Зимний Зверь где? – тревожно пояснила Веселина, недоумевая, как можно такое забыть. – Где он?

– Ты лучше спроси, где мы сами! – ответил Громобой и помог ей сесть, придерживая под спину. – Давай-ка вставай лучше, а то застудишься. Ну, на ногах устоишь?

Поднявшись, он поднял и Веселину, придерживая ее за локти. Она беспокойно огляделась, и он огляделся вместе с ней. Во все стороны простиралась пустая заснеженная равнина, без жилья, без стога, без деревца, без кустика, даже без сухой былинки, точно здесь от создания мира ничего не росло. На пределе зрения равнина сливалась с низким серым небом. Этого места Веселина не знала. Возле Прямичева таких полей не бывало… Да какой тут Прямичев! Само это слово отдалось далеким гулом и разбилось на мелкие льдинки.

– И где мы? – послушно, как маленькая девочка, спросила Веселина, не отрывая глаз от снежных далей.

– Была тут Зимерзла, так она сказала, что ее сынок Снеговолок нас сюда заволок, – неторопливо пояснил Громобой и усмехнулся: вот как, прямо песня получается. – Вон тут сидела.

Он кивнул в ту сторону, где видел Зимерзлу, и вдруг заметил на снегу какой-то красноватый блеск.

– Погоди, что это там? – Удивленный Громобой отпустил Веселину, убедился, что она стоит и не падает, и шагнул к искрам.

Красные искры на белом снегу были хорошо заметны и казались неуместными, странными – огонь на снегу не может гореть сам по себе!

Подойдя поближе, Громобой увидел, что на снежном поле, там, где сидела недавно Мать Метелей, полукругом рассеяно несколько осколков… чего? Они походили на глиняные, но на каждом из них, полузасыпанных снегом, горели пламенем какие-то черточки… вроде бы даже узоры. Нагнувшись, Громобой поднял один, повертел в руках. Обычный глиняный черепок, как от битого горшка. Только этот красный узор… Рисунок – частая косая сетка – казался смутно знакомым.

– Что это? – К нему подошла Веселина и заглянула в его ладонь.

Громобой показал ей осколок.

– Набросала тут старуха дряни какой-то… – начал он, но Веселина вдруг ахнула и схватила его за руку.

– Я знаю! Знаю! Ты посмотри: это же стужень-месяц!

– Чего?

– Знак месяца стуженя! Медведь ты неученый! Знак… Значит, выходит, это… Это… на гадательных чашах такие знаки!

– Зимерзла, что ли, гадала? – Громобой ухмыльнулся.

Все еще держа его за руку, будто он мог по небрежности выронить драгоценный осколок, Веселина огляделась. Вокруг, почти у них под ногами, поблескивали в снегу красноватые искры на таких же глиняных черепках. Веселина подняла еще один, дрожащими пальцами очистила от снега. На нее смотрела прочерченная красным огнем косая полоска – санный путь, знак месяца грудена.

– Держи! Крепче держи! – Веселина сунула осколок в ладонь Громобоя и кинулась собирать остальные.

Он усмехнулся: как будто землянику нашла!

Вскоре она держала в руках еще четыре глиняных осколка с красными пламенеющими узорами – знаками месяцев просинца, листопада, сечена и сухыя. Несмотря на долгое лежание в снегу, черепки были теплыми, линии их узоров излучали жар, согревая ладони Веселины.

– Шесть. – Веселина посмотрела на четыре осколка в своих руках и два – у Громобоя. – Почему шесть? Что это?

– Да что ты ко мне пристала? Что я в горшках должен понимать? Я тебе не гончар!

– Оно и видно!

– Видно тебе, как же! Ну и что теперь? – Громобой качнул ладонью с черепками. – Что теперь с ними делать?

– Не знаю.

Веселина вытащила из рукава влажный платок, которым недавно вытирала лицо, и завязала в него все шесть осколков.

– Там видно будет, – туманно пообещала она.

Где это «там», Веселина и сама не знала, и Громобой не стал спрашивать. Но это маленькое слово вдруг открыло ему, какой огромный путь им предстоит. Путь, который надо пройти, прежде чем хоть что-то станет ясно. Громобой понимал Веселину: ему тоже казалось, что эти шесть черепков означают что-то очень важное, но понятия не имел, что именно. Пока находка ничего не прояснила, и Громобой пожалел, что так легко отпустил Зимерзлу. Даже не догадался у нее спросить, почему ее сыновья-духи так разгулялись на земле.

– На, держи! – Веселина подала ему узелок, и Громобой сунул его за пазуху. – Куда мы теперь пойдем? Где мы?

Громобой огляделся, и Веселина с надеждой смотрела на него. Он выглядел спокойным и вполне уверенным, как человек, который или знает дорогу, или твердо верит в свою способность ее найти. Это был уже не тот драчливый молотобоец, который в святилище смотрел на нее замкнуто и почти враждебно; лицо Громобоя казалось открытым, ясным, как небо после грозы. Что бы это ни было за место, Громобоя оно переменило к лучшему: даже взгляд его изменился, стал более осмысленным и живым, точно внутри этого же тела проснулся и выглянул совсем другой человек – умный, собранный, бодрый. Себя же саму Веселина, наоборот, ощущала растерянной, слабой и беспомощной: дух этого места заморозил и подавил все ее силы, ей хотелось уцепиться за руку Громобоя, как испуганной маленькой девочке.

– А вон, гляди! – Громобой что-то увидел. – Здесь куда пойдешь, там и найдешь. Проще даже. Вон вроде лесок чернеется! – Он показал куда-то за спину Веселины. – А раньше я смотрел – не приметил.

Обернувшись, Веселина и правда увидела вдали пригорок, на котором серел, дальним краем теряясь в туманной дымке, заснеженный лес. Громобой пошел вперед, и Веселина поспешила за ним. На ходу она оправляла платок на голове, убирала выбившиеся волосы, постепенно все больше приходя в себя. Оставшееся позади она забыла, вся душа ее устремилась вперед: куда они придут и что их там встретит? Растерянность постепенно сменялась любопытством: Веселина больше не задавала себе вопроса, где они и вообще на земле ли, а просто готова была узнать и принять любой ответ, каким бы он ни оказался. Шагавший впереди Громобой излучал такую могучую силу и уверенность, что Веселина ни о чем не беспокоилась, кроме одного: как бы поспеть за его широким шагом.

* * *

По мере того как Громобой и Веселина приближались к лесу, его очертания все яснели, из гущи выступали деревья, заснеженные кусты, зеленые еловые лапы. Вершины уносились под самые облака, стволы стояли плотно один к другому, кусты кое-где росли так густо, словно леший устроил здесь плетень от незваных гостей. Издали лес выглядел сплошной стеной, снег перед ним громоздился крепостным валом, и Веселина беспокоилась, что им не пробраться через такую чащу, да еще и по колено в снегу. Но едва они ступили на опушку, как из-за ближайшей коряги выскочила тропинка. Она была утоптана довольно плотно, а посередине валялась распотрошенная клестом еловая шишка.

– Ой, смотри! – Веселина обрадовалась тропинке, как знакомому лицу в чужой толпе. Страшно было идти через снеговые Поля Зимерзлы и не знать, есть ли в этом мире еще хоть кто-то живой. – Выходит, и здесь люди ходили!

– Если это люди, – поправил Громобой, но тут же пожалел, что зря напугал ее, и бодро добавил: – Пошли.

Пройдя по тропинке несколько шагов, Веселина обернулась, чтобы еще раз увидеть Поля Зимерзлы. Но напрасно. Сквозь переплетение стволов и ветвей она смутно различила лишь маленькую полянку, нехоженый снежный лоскут, а дальше белел тонкими стволами редкий березнячок. Безмолвная снеговая равнина растаяла, уступила место чему-то другому. Веселина немного постояла, стараясь обрести устойчивость в этом странном подвижном мире, но потом спохватилась, что и Громобой исчезнет, если уйдет от нее слишком далеко, и пустилась его догонять.

Поначалу Веселина старалась идти с Громобоем след в след, не отставая, и с опаской поглядывала по сторонам. Ей, родившейся и выросшей в Прямичеве, во всяком лесу делалось немного не по себе, а в этом и подавно. Но ничего страшного не происходило, напротив, довольно скоро Веселина успокоилась и повеселела. Лес оказался приветливым хозяином и радушно улыбался гостям. Небо было чистым, голубым, лучи солнца свободно проникали сквозь ветки, наполняли весь лес живым радостным светом, бросали в сугробы сотни горячих искр. Эти золотые лучи напоминали о лете, и снег своим блеском словно подтверждал, что и он не враг солнцу, а друг. Свежая зелень елей и сосен сильнее бросалась в глаза, стволы и ветки чернели резче на белом снегу, и все в этих лесных палатах казалось более живым и внушительным, чем обычно. То ли в этом было виновато сильное здешнее солнце, то ли особенно прозрачный и свежий воздух – так или иначе, но этот мир говорил с Веселиной на понятном и приятном ей языке. Вскоре она забыла все свои страхи и с радостью поглядывала вокруг. Впервые ей открылось, что зима может быть такой красивой: с таким по-летнему чистым и светлым воздухом, с синевой неба, с искристым сиянием белого снега на зелени елей.

Ветерок, знобивший лицо на равнине, остался позади, в лесу было тепло. В здешнем воздухе было разлито чувство мира и доброжелательности. Опушка каждой маленькой полянки казалась воротами в прекрасный покой, и хотелось идти до бесконечности, вглядываться в каждое дерево, как в лицо живого существа, ожидая каких-то обращенных к тебе слов. Душу заполняло отрадное чувство светлого покоя, безопасности, даже беспечного задора. В этом лесу никогда не наступит вечер, здесь всегда будут гореть в снегу солнечные искры, и сплетенные ветви будут бросать на его покрывало мягкую затейливую тень, и каждая веточка, каждая трещинка коры с жемчужинкой застывшего льда будет манить вглядываться в нее до бесконечности, постепенно открывая взгляду все более глубокую, прекрасную жизнь…

Веселине все время чудилось, что какие-то пушистые мелкие зверюшки мелькают по сторонам, но не показываются на глаза. Вокруг ощущалось чье-то спокойное, ровное дыхание. Веселина вслушивалась, и скоро ей стало казаться, что каждое дерево провожает ее взглядом, даже хочет что-то сказать. «Хр-р-р… Ух-р-р-ф-ф…» – похрапывал во сне дуб, и его могучее сердце ровно билось где-то в глубине под твердой толстой корой. «Ну хоть кто-то живой, а то тоска среди этих сонь!» – радостно кричала маленькая зеленая елочка, размахивая зелеными лапами. «Весна… весна…» – грезила во сне молодая березка, и у Веселины, когда она проходила мимо, поплыли перед глазами полуразмытые, туманные, но такие манящие видения хороводов, девичьих фигур с венками на головах и яркими лентами в косах…

– У-у-м! Угу-гум! – раздавалось где-то за стеной деревьев, то подальше, то ближе, словно бы за крайними деревьями.

Голос был странным: чем-то он напоминал коровье мычание, чем-то – утробный, низкий рык медведя, но в то же время звучал осмысленно, будто кто-то, не знающий слов, пытается петь.

– Кто это? – окликнула Веселина Громобоя, беспокойно оглядываясь. – Ты не знаешь?

– Леший, поди… – бросил он через плечо. – Мается, бессловесный.

Но даже этого Веселина не испугалась. Леший в этом лесу был таким же, как сам лес, – приветливым.

Вдруг Громобой остановился и присвистнул; из-за его спины выглянув вперед, Веселина ахнула и чуть не села на снег, едва успела схватиться за его локоть, чтобы удержаться на ногах. Впереди открылась полянка, окруженная толстыми елями, а на полянке стояла крошечная, меньше баньки, избушка, поставленная не прямо на землю, а на два пенька. На гостей смотрело узенькое, не больше ладони, черное окошко безо всякой заслонки. На противоположном конце конька можно было заметить белеющий звериный череп. Между рассохшимися бревнами избушки зияли черные щели, полусгнившая древесина выглядела серой, тоже мертвой. Избушка заметно кренилась набок, ложбина в снегу на крыше показывала, что несколько досок уже провалилось. Мертвый дом для мертвого жильца. Набредешь на такую в лесу – от страха лишишься ума. А тропинка, по которой они пришли, пересекала полянку и кончалась возле избушки.

Окинув все это взглядом, Веселина по первому побуждению зажмурилась и спряталась за спину Громобоя. Ей стало жутко: она никогда в жизни не видела «избушек на курьих ножках», но не раз слышала о них от стариков. В таких избушках когда-то давно хоронили мертвецов, чтобы они и на том свете имели дом не хуже здешнего. Кое-где, говорят, в самых глухих далеких местах обычай жив до сих пор. Но и там, и в Прямичеве такие избушки считались воротами на тот свет. Вся ее радость мигом испарилась и сменилась ужасом, от которого стыла кровь и по спине бегала холодная дрожь. Этот мир – мертвый, здесь обитают умершие… Да и каким еще быть миру, где правит Зимерзла?

– Что, испугалась? – с насмешливым злорадством спросил Громобой.

Теперь-то она не будет звать его медведем неученым! Но перед мертвым домом и он растерялся: надеясь найти в этом мире помощь, он не думал, что ее придется просить у мертвых!

– Может, пойдем отсюда? – жалобно предложила Веселина.

Она старалась унять дрожь, но против воли морщила нос от отвращения к этой полусгнившей избушке и ее обитателю. Как там говорят… костяная нога, нос в потолок врос… если не еще что похуже…

– Куда – пойдем отсюда? – переспросил Громобой и выразительно поднял брови. – Назад к Зимерзле? Раз пришли, что теперь пятиться! Я не рак, задом не хожу!

Веселине разом представилась вся эта длинная тропинка через заснеженный лес, что одним концом упиралась в мертвый дом, а другим – в Поля Зимерзлы. Иных тропинок тут нет.

– А нас не съедят? – только спросила она.

– Посмотрю я, кто меня съест! – Громобой ухмыльнулся. – Невелик орешек, а в горло попадет – не накашляешься. Эй, избушка! – громко и повелительно, даже с каким-то нагловатым вызовом, крикнул он, и голос его полетел, отражаясь от стволов заснеженного леса. – Встань по-старому, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом!

Как ни сильно была Веселина напугана, в последний миг она не удержалась от улыбки: Громобой повторил те самые слова, которые каждый ребенок по многу раз слышал от дедов и бабок. Но ведь и в кощуны они попали не зря: в них отражались истинные законы того мира, в котором стояла эта избушка.

Едва последние отзвуки человеческого голоса растаяли в лесу, как избушка дрогнула, слегка перевалилась с боку на бок, как лодка на воде. Веселина мертвой хваткой вцепилась в локоть Громобоя, вытаращенными глазами глядя на избушку и не дыша. Ее пробирала такая сильная дрожь, что казалось, сама кожа сползает; земля под ногами плыла, и Веселина осознавала, что на самом деле избушка не идет к ним, а, наоборот, тянет их к себе.

Где-то позади избушки мелькнул золотистый отблеск, сперва неясный, потом все более яркий, и уже вся избушка казалась облита золотыми лучами, совершенно скрывшими ее очертания. Веселина смотрела, открыв рот от изумления: глазам ее открывалось что-то совсем другое, не то, что она ждала… Сияние становилось все ярче, уже глазам было больно, Веселине хотелось зажмуриться, но она боялась пропустить что-то важное. Потом сияние стало бледнеть и наконец совсем померкло. Перед ними стояла избушка, обращенная к гостям дверью с крылечком. С этой стороны она оказалась вовсе не такой запущенной, бревна не подгнили, крыша смотрелась целой и надежной, причелины украшала искусная резьба, а на коньке оказалась деревянная конская голова. Это была совсем другая избушка!

– Ну, пошли! – сам себе сказал Громобой.

Если избушка ожила, значит, готова впустить их.

Он двинулся через поляну к крылечку, и Веселине ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Громобой ступил на крылечко, скрипнувшее под его тяжестью; Веселина сперва хотела подождать внизу, но остаться одной было страшно, и, когда Громобой стукнул в дверь, она поспешно встала рядом с ним. Уж что будет, то и будет, лишь бы вместе!

Дверь скрипнула и открылась вовнутрь, на пороге возникла женщина. Была она высока, худощава, со строгим лицом, большими темными глазами и строго сжатым тонкогубым ртом. Одолевая жуть, Веселина быстро обшарила ее взглядом, выискивая какие-то приметы потустороннего существования хозяйки, но не увидела ничего похожего на всем известную «костяную ногу». Это была вполне обычная женщина, и у Веселины немного отлегло от сердца.

– Здравствуй, матушка! – бодро и даже немного развязно приветствовал хозяйку Громобой. – Прости, что потревожили, да пришлось!

– Здравствуйте, голуби! – Хозяйка слегка усмехнулась, будто услышала то, что давно знала. – Давно я тебя, сокол ясный, жду-поджидаю! Заходите, гостями будете!

Отойдя от двери, хозяйка пропустила их внутрь и указала на лавку. Широкая дубовая доска была выглажена по ледяного блеска, и Веселина мельком отметила, что до них тут, похоже, пересидел весь род человеческий! «Судьба!» Само это слово звучало у нее в мыслях; хозяйка как-то по-особенному подумала, и у Веселины теперь было чувство, что собственная ее судьба окружает ее, наполняет воздух вокруг и вот-вот покажется во всей полноте. А между тем ничего особенного в этой избушке не имелось: те же лавки, что и везде, такая же прялка с резной лопаской, печка в углу, и лари, и вышитые полотенца… Только на столе белело кое-что необычное: широкое, ярко начищенное серебряное блюдо с узорными краями.

Хозяйка села напротив них и сложила руки на коленях. У нее были тонкие запястья и сухие, тонкие пальцы, такие бывают у женщин с сильной волей и внушают уважение сами по себе.

– Ну вот ты, сокол ясный, до меня и добрался! – сказала хозяйка. – А коли долго шел, так что поделать: дорог-то много, а ноги-то всего две. Что такой хмурый? Или поневоле пришел?

– Поневоле не ходим! – грубовато отрезал Громобой.

Хозяйка чем-то отчасти напомнила ему мать, Ракиту, и казалось, что вот-вот она примется его журить и поучать. Но хозяйка улыбнулась, и Громобой вдруг понял, что свой не слишком учтивый ответ выбрал правильно: как и поворот избушки, его слова отвечали законам этого мира.

– А ты кто, матушка? – подала голос Веселина, больше не в силах выносить неопределенность.

– Мудравой меня зовут, голубка, – просто ответила хозяйка.

На лице Веселины отразилось недоверие, изумление, потом ужас. Но хозяйка ласково кивнула ей.

Мудрава! Старшая из восьми дочерей Макоши, что распоряжаются человеческой судьбой и следят, как идет человек по выпряденной ими нити. Всезнающая и помогающая людям в учении богиня, тайная покровительница любопытных кумушек, уберегающая их носы в щелях чужих дверей! Веселина сидела застыв, пытаясь понять свои ощущения; казалось, встреча с богиней должна была перевернуть весь ее мир, но все оставалось по-прежнему, и эта обычность всех ощущений и была самым удивительным. Только думалось на диво хорошо: в голове была ясность, каждая мысль развивалась легко и четко.

– Ну, голуби, с чем прилетели? – спросила тем временем хозяйка, поглядывая на них обоих по очереди.

Громобой и Веселина переглянулись, разом попытались что-то сказать, перебили друг друга и разом замолчали. Потом Веселина начала снова.

– Позволь, матушка, мы тебе расскажем нашу беду! – заговорила она, при этом думая, что всеведающая дочь Макоши знает их дела лучше них самих. – У нас в Прямичеве такие несчастья начались, каких никто и не помнит, а с чего все пошло, никто не поймет. В самый первый день года Зимний Зверь хотел солнце сожрать, а потом еще меня… Гадательная чаша разбилась, а еще Костяник у нас толпу народа заморозил, прямо в самый Велесов день. А потом Громобой с княжеским братом подрался, а князь за это весь Кузнечный конец вирой обложил… Кощунник сказал, что беда эта из миров небесных идет. А здесь мы еще вот что нашли… Покажи! – велела она Громобою.

Перескакивая с одного на другое, она и сама понимала, что рассказ выходит глупым и бессвязным, но хотелось скорее сказать обо всем, упомянуть о событиях, которые, как ей теперь стало очевидно, были крепко связаны между собой, но там, в Яви, это ускользало от глаз. Двадцать гривен виры и явления Зимнего Зверя были двумя концами одной веревочки. Только вот концов у нее было гораздо больше, чем два.

Громобой вынул из-за пазухи белый узелок; Мудрава кивнула ему на стол, и он высыпал глиняные черепки возле серебряного блюда. В полутьме избушки при лучине было хорошо видно, как священные знаки зимних месяцев горят на черепках ярким пламенным светом.

– Что это? – Вслед за Громобоем Веселина подошла к столу и осторожно разровняла черепки. – Что это такое, матушка?

Мудрава подошла к ним, глянула на осколки и помолчала; лицо ее было так же строго и непроницаемо, но взгляд больших глаз вдруг стал таким острым, значительным и тревожным, что у Веселины замерло сердце. Глаза Мудравы подтверждали, что они нашли не просто черепки. В душе Веселины мешались надежда на то, что эти шесть осколков помогут что-то исправить, и страх, что их появление означает неисправимую беду.

Хозяйка долго смотрела на черепки, и постепенно ее лицо яснело, лоб разглаживался. Когда она наконец подняла глаза на Громобоя и Веселину, неподвижно стоявших у стола, в глазах ее было выражение значительного открытия, словно она узнала об этих двоих что-то новое и очень важное. И тут же Веселина поняла, что из шести глиняных черепков с огненными знаками зимы складывается дорога ее собственной судьбы. Они привели ее сюда, и они поведут ее дальше. Она никак не могла миновать их, а они не могли миновать ее. Осколки зимы… Зима… Время Зимерзлы, время зимних чудовищ, глубокая тьма, охватывающая мир, в которой Веселине было так тесно, душно и тоскливо, из которой она так хотела вырваться, хотела, потому что этого требовала сама ее внутренняя суть. И вот осколки разбитой зимы лежат перед ней. Нужно что-то сделать с ними, чтобы победить зиму, вытолкнуть ее из земного мира. Что?

Веселина с мольбой глянула в лицо Мудраве; взгляд ее говорил, что она вот-вот поймет, вот-вот поймает самую важную тайну и умоляет лишь чуть-чуть ей помочь.

– Это, голуби мои, осколки от Чаши Годового Круга, – наконец проговорила Мудрава. – Смотрите.

Она провела рукой над столом, и шесть черепков как-то сами собой расположились вокруг серебряного блюда строго по порядку – листопад, груден, стужень, просинец, сечен, сухый. Они заняли половину окружности блюда, половина осталась свободной. А на гладком серебряном дне блюда вдруг заблистал белый яркий свет; только ахнув, Веселина смотрела на отражение зимнего леса, вдруг возникшее на дне блюда. Она видела тот самый лес, через который пришла сюда: высокие сугробы, заснеженные деревья, зеленые ели под инеем, заячьи следы на снегу… Потом видение поплыло, обозначился берег реки подо льдом, а на высоком берегу снова лес… Мелькнула белая фигура то ли старика, то ли старухи со спутанными седыми волосами, бредущая сквозь густой снегопад и слитая со снегом, как его живая часть. Веселина вздрогнула и наклонилась ниже, пытаясь рассмотреть владыку зимы; это казалось очень важным, но белая фигура уже скрылась за снежной завесой. Снег поглотил видение, перед глазами осталась кружащаяся белизна без единого проблеска воздуха. В лицо Веселине повеяло холодом, она попятилась от стола.

– Но почему? – с трудом выговорила Веселина. – Почему эти осколки?

Ей было тяжело и страшно, слова вспоминались с трудом. Видение неясной белой фигуры все еще стояло перед глазами, вызывая внутреннюю дрожь, тоску, давящий ужас, как будто она сквозь время заглянула в лицо своей будущей смерти. Ей хотелось прижаться к Громобою, словно он мог защитить ее, и она схватила его горячую руку.

Мудрава смотрела в ее побледневшее, испуганное лицо со спокойным пониманием и даже с каким-то удовлетворением, словно так оно все и должно быть.

– Чаша Годового Круга разбита, – сказала наконец богиня. – Две чаши создали боги, сотворившие небо и землю: Чашу Судеб для земли и Чашу Годового Круга для небес. И как земля и небо есть единый круг в мироздании, так и две чаши едины в себе. В одной порядок годового колеса был заключен, а в другой – судьбы рода человеческого. Но разбилась Чаша Судеб на земле, и в тот же миг от Чаши Годового Круга лишь осколки по Надвечному миру полетели. Здесь Зимерзлино владение – вот вам и зима вся лежит. Подобрала, голубка, так берегите. – Она глянула на Веселину, и та поспешно отвела глаза, не в силах выдержать давящего взгляда богини. – И другие найдешь – прибирай. Может быть, еще и соберете Чашу.

– Как же мы ее соберем? – еле выговорила Веселина.

Весь ужасный, сокрушительный смысл сказанного не вмещался в ее голове, простые слова утратили значение. Сердце билось тяжело и сильно, и казалось, что это отдаются в груди толчки колеблющегося мироздания, оставшегося без опоры и готового вот-вот рухнуть.

– А вот так же, – спокойно ответила Мудрава. – Попадешь в осень – там осколки осени найдешь.

– Попаду… в осень? Как?

– Не знаю. Эти дороги не умом, а ногами постигаются. Тебе идти, тебе и узнать. Как дойдешь, так и узнаешь, а загодя никто тебе не ответит. Не бывал там до тебя никто. Ты же сама там ходила. Позабыла – так вспомнишь.

Мудрава успокоительно кивнула совсем помертвевшей от изумления и тревоги Веселине. И ей почему-то вспомнилась Вела, мелькнули в памяти обрывки непонятных, не понятых тогда слов, обращенных, как она сейчас сообразила, не к ней, а к тому светлому духу, который в ней зародился. И эти слова Мудравы тоже были – ему.

– А как же… боги… – нерешительно выговорила Веселина.

Ей казалось нелепым, что Мудрава, такая сильная, спокойная и знающая, перекладывает настолько важное дело на нее, слабую и растерянную. Ведь есть же в мире силы, которые поддерживают его равновесие – так куда же они подевались?

– Боги сильны, пока есть в мире порядок. Каждому из них свое место и свое дело определено, а в чужие дела боги не мешаются. Здесь, у Зимерзлы, осколки зимы лежат, а у Лады – осколки лета. Да ни Зимерзла к Ладе, ни Лада к Зимерзле не пройдет – чаша разбита, дорога закрыта. Только ты и пройдешь там, голубка, где боги не пройдут, потому что ты лицом в лето, затылком в зиму обращена.

– А нам бы еще… меч Буеслава! – подал голос Громобой в наступившем молчании.

– Что? – Мудрава обернулась к нему, а Веселина принялась собирать осколки зимы назад в платок.

– Да говорят у нас в Прямичеве, что мечом Буеслава любую нечисть одолеть можно, – принялся объяснять Громобой, в некотором смущении потрепывая кудри у себя на затылке. – Нам бы как раз теперь пригодилось…

– А меч князь Молнеслав еще потерял, полвека назад, – торопливо вставила Веселина, которой казалось, что Громобой ничего не сумеет толком объяснить. – И наши все говорят, что за него боги на Прямичев огневались, ну, за то, что князь Молнеслав своего брата убил… Или даже двоих. А князь Держимир сказал, что его, – она кивнула на Громобоя, – простит, если он меч Буеслава найдет, назад принесет. Матушка! – Она прижала к груди белый узелок с осколками и умоляюще посмотрела на Мудраву. – Матушка, помоги! Подскажи, где нам этот меч искать? Можно ли его теперь найти или совсем пропал?

– Отчего же? Где потеряли, там и ищите. Князь, стало быть, потерял, а вас искать послал, – добавила богиня, улыбнувшись.

И Веселине вдруг подумалось, что в предстоящем им пути меч Буеслава будет иметь очень немного веса. Их оружием станет что-то другое. Что?

– Князь Молнеслав потерял… – пробормотала она, припоминая слышанное в Прямичеве как что-то ушедшее очень далеко.

– Идите, что покажу! – Мудрава двинулась к двери и поманила их за собой. – Сами посмотрите.

– Что?

– Увидите! – Мудрава распахнула дверь в узкие темные сени и стояла, придерживая ее. – Поглядите, как там и что. Потом мне расскажете. А то я под старость плоха памятью стала…

* * *

Ничего не понимающая Веселина послушно шагнула через высокий порог в сени… и ахнула, вскинула руку к глазам, пытаясь защититься от яркого, льющего со всех сторон света. Рядом изумленно охнул Громобой, и только этот звук дал ей знать, что он тоже где-то рядом.

Ни темных сеней Мудравиной избушки-перевертыша, ни лесной полянки не было. Громобой и Веселина стояли на широком пустыре, окруженном тынами и воротами… и с первого взгляда Веселина узнала площадь прямичевского детинца. В трех шагах от них возвышались красные ворота Перунова святилища. Веселина обрадовалась было знакомому месту, но тут же ее словно ударила заметная, прямо-таки бьющая в глаза несхожесть с тем, к чему она привыкла, и земля дрогнула под ногами. Вся площадь была какая-то не такая. Княжеские ворота, в которые уперся первый изумленный взгляд Веселины, стали выше, сияли блеском нового дерева, их украшала резьба из громовых шестиугольников, щедро покрытая красной охрой. Место слева от княжьего двора, там, где положено возвышаться серебристым лемеховым крышам воеводы Добромира, показалось пустым. Нет, там было жилье, но непривычно низкое и неприметное – горница на подклети, наполовину зарытой в землю, крыльцо на резных столбах. Это был, несомненно, Прямичев… но какой-то другой, не ее Прямичев!

Вся площадь была заполнена народом, перед глазами мелькали спины и плечи в кожухах, шерстяных свитах, головы в войлочных и овчинных колпаках и непокрытые, с буйными кудрями. Все это волновалось, голосило, размахивало руками, а кое-где и топорами. Гомон и крик оглушали, толпа беспокоилась, и Веселина судорожно прижимала к себе узелок с осколками, даже не пытаясь понять, где она и что происходит, а стараясь лишь уберечься, чтобы ее не затоптали.

– Здесь весь корень сидит! – кричал какой-то дородный, большеротый мужик в распахнутой серой свите, с красным пятном старого ожога на лбу.

Стоя перед воротами слева от княжеских, он отчаянно махал в сторону дома правой рукой, в которой была зажата шапка.

– Мне верные люди сказали – воевода Колобей двух личивинских кудесников скрывает, они своей ворожбой княжича извели! – обвинял он, и голос его то перекрывал гул толпы, то пропадал в нем, как в бурном потоке. – Ворожба верная… Молнеслав давно на престол зарится… Колобей его пособник известный… Его вина! Его рук дело!

– Пусть отдаст! Пусть Колобей отдаст! – кричала толпа, и у Веселины закладывало уши. – В прорубь кудесников!

Никогда в жизни она не видела такой ярости, такой злобы в голосах, в искаженных лицах; все это давило, оглушало, ужасало, ей хотелось зажмуриться, исчезнуть отсюда, как-нибудь выплыть из этого враждебно рокочущего моря. От недоумения и растерянности кружилась голова; это похожее на знакомое, но не то, поражало и дурманило намного сильнее, чем могло бы одурманить вовсе незнакомое и ни на что не похожее. Память суетливо пыталась связать ниточки знания и привязать происходящее к знакомому, но ниточки рвались, и Веселина в сотый раз понапрасну спрашивала себя все о том же: это Прямичев? Если да, то какой – прошлый или будущий? Или тот, что мог бы быть, но не бывал? Однако вокруг нее кричали и напирали самые настоящие, не воображаемые люди; сколько она ни моргала, площадь детинца не исчезала. Этот Прямичев Веселине совсем не нравился, но выбраться было невозможно: куда ни глянь, нигде не было свободного прохода, а везде толпа, толкотня, озлобленные, возбужденные лица.

Ворота двора приоткрылись, из них показался рослый мужчина, одетый в шубу, покрытую красным сукном, с серебряным поясом, с полуседой бородой и густыми черными бровями, с длинным посохом в руке. Его Веселина тоже не знала, и странно было видеть столько незнакомых лиц на хорошо знакомой площади. А знакомых – ни одного, ни единого… Если бы знать, искать ли черты знакомых стариков в здешних мальчишках или наоборот… Нет, это не ее Прямичев!

– Чего орете? – повелительно крикнул чернобровый на большеротого мужика, и толпа, при скрипе створок подавшаяся было вперед, замерла и даже чуть попятилась. – Опять ты, Наволока, народ морочишь! Кудесников выдумал! Мало тебя били прошлым летом! Еще хочешь! Где ты кудесников видел? Спьяну примерещились? Так поди проспись!

– В прошлое лето твои отроки, Колобей, меня и брата, и сына лишили! – Из толпы выскочил еще один мужичок, невысокий и русобородый. – Четыре избы тогда нам сожгли твои отроки с Молнеславовыми, шестерых загубили! Вас мало били – надо было совсем убить!

Толпа загудела громче и злее, придвинулась опять. Людей было много, и свободным от толпы оставался лишь крошечный пятачок перед воротами, где стоял Колобей. Но сам хозяин не растерялся и негодующе тряхнул посохом.

– На себя пеняйте! – кричал он, бросая в толпу бесстрашные и гневные взгляды. – Меньше бы глупостей слушали! Молнеслав! Не Молнеслав, а сам князь Достоблаг брата и загубил! Да! Все знают, не я один! Чего орете? Правду говорю! Правду говорю, и все знают! – яростно, с вызовом продолжал он еще громче, пытаясь заглушить крик толпы. – А кто не знает, тому пора узнать!

– Врешь, пес бородатый! – закричал от княжеских ворот молодой голос, и оттуда к Колобею через толпу кинулось несколько княжеских отроков. – Не смей князя порочить! – продолжал кричать стройный, с красивой маленькой бородкой кудрявый воевода в кольчуге поверх свиты, что недвусмысленно наводило на мысль о битве. – У князя и в мыслях не было! Не он княжича загубил, а твои кудесники! Для Молнеслава стараешься! Люди! – призывно крикнул молодой воевода в толпу. – Чего смотрите! Колобей княжича Яробрана загубил, теперь князя нашего Достоблага загубить хочет! Для того и кудесников держит! Станет у вас князем Молнеслав – последнюю рубаху с плеч стянет! Всех вас в холопы к себе загонит, сыновей отберет и пошлет с дебричами воевать, чтобы их там князь Гордеслав живыми сожрал! Этого хотите?

– Давай сюда кудесников, бей их гром, дери их леший! – диким, тонким голосом вскрикнул русобородый и кинулся на Колобея с поднятыми руками, будто хотел вцепиться ему в бороду.

Колобей не растерялся и тут же ударил его в лоб тяжелым навершием посоха. Русобородый упал на бок, ярко-красная кровь потекла с головы на плечо и грудь, горячими пятнами усеяла землю. Толпа в первый миг дрогнула, видя, что здесь готов отпор, но потом вдруг осознала, что боярин перед ней один, возмущенно заревела и хлынула вперед, топча русобородого и уже не думая о нем.

Мгновенно ворота оказались сметены, буйный людской поток хлынул во двор, красная бобровая шапка Колобея исчезла в водовороте колпаков и поднятых кулаков. Слышался гул и разноголосый крик, треск дерева, потом удары топора, опять треск, ликующий и дикий вопль. Толпа хлынула назад, как мутная волна, волоча по растоптанной грязи чье-то тело; длиннополая темная одежда была порвана и тащилась лохмотьями, голова болталась и билась о землю как неживая.

– Вот он, княжича погубитель! – вопили дикие торжествующие голоса. – Кудесник! Смотри, княже! Зовите князя!

Веселина вцепилась обеими руками в Громобоя, прижалась лбом к его плечу, чтобы ничего не видеть и не слышать. Ей отчаянно хотелось, чтобы этот дикий морок, дурной сон кончился поскорее, прямо сейчас! Но несколько названых имен открыли ей глаза: она поняла, куда попала и что видит. Вокруг них кипели события полувековой давности, тот день, когда отец Держимира, Молнеслав, средний из трех сыновей князя Остромысла, стал прямичевским князем. Старики, видевшие те события своими глазами, почти во всем противоречили друг другу: одни говорили, что младшего брата Яробрана отравил, сглазил, даже зарезал сам Молнеслав, другие приписывали это Достоблагу. Только о самом Яробране отзывались хорошо – он не дожил и до двадцати лет и никого не успел восстановить против себя. А в дальнейшем все винили друг друга, и если князь Держимир делал что-то, что не нравилось прямичевцам, всегда находился старик, который приговаривал: «Яблочко от яблоньки, известное дело… И отец его был лиходей – вот как сейчас помню…» Веселина знала, что это еще не конец, и догадывалась, что раньше конца ее отсюда не выпустят.

Все выходы с площади детинца были забиты: полуодетый народ бежал со всех сторон, на ходу вдевая руки в рукава кожухов. Мчался кузнец, прямо в прожженном бычьем переднике, с молотом в могучей руке, бежал плотник с топором на коротком топорище, бежали мужчины и парни в рубахах, в наброшенных на плечи свитах; перепуганные, ничего не понимающие женщины истошно звали и хватали за рукава своих домочадцев, подростки ликовали, свистели, махали руками, как на празднике, увлеченные общим возбуждением и не задумываясь, что все это значит и к чему может привести.

– Чего тут?

– Где? Кого?

– Колобья!

– Поделом кровопийце!

– Мать Макошь!

– Да что же вы делаете!

– Любимка! А ну слезь с тына, шею свернешь! Слезай, говорю!

– Кого там?

– С ума рехнулись!

– Да уйдем же, отец, зашибут задаром!

– А он что?

– А князь что?

– Как дикие прямо!

Голоса сталкивались, то сливались, то старались перекричать друг друга. Толпа смыкалась все теснее. От ворот Колобья снова закричали, мощный напор притиснул Веселину и Громобоя к самому святилищу. Веселина кричала вместе со всеми, не в силах удержаться, ее заливало общее чувство животного страха, казалось, что сейчас ее раздавят, как пузырек на воде. Свирепо бранился Громобой, одной рукой отжимая ее от ворот, а второй отпихивая наседавших.

– Кормильца твоего убили! – горестно и злорадно кричал чей-то голос от тына Колобья.

– А ну разойдись! Разойдись, пока целы! – Из боковой улицы показался всадник на вороном коне, красный плащ вился над толпой, поблескивал железом шелом. – Кто на княжича Молнеслава – со мной будет биться! Я вам покажу, собачьи дети! – грозно кричал неведомый воевода.

За спиной его из улочки текли смешанные ряды отроков, и над щитами видны были только одинаковые шеломы.

– Давай, Добыслав! Дави посадскую вошь! – отвечали ему от княжеских ворот, и толпа заметалась, зажатая с двух сторон.

– Изменил ты князю, Добыслав! – кричал большеротый Наволока, взобравшись то ли на бочку, то еще на что-то – не было видно, но возвышаясь над толпой. Волосы его были всклокочены, пояс с распахнутого кожуха он потерял. – Изменил! Князь тебя из какого болота привез, в отроки взял, сотским поставил! А ты его на Молнеслава променял, на брата убийцу!

– Не твое мужичье дело князей судить! – свирепо отвечал ему всадник. – Знай свои горшки!

И тут же в толпе раздались всполошенные, яростные и изумленные крики:

– Молнеслав! Сам он! Молнеслав!

Толпа отхлынула от святилища к княжьему двору, стало можно вздохнуть. Услышав знакомое имя, Веселина подняла голову. Сейчас она увидит его, того, кто стоит в самом сердце этого дикого кипения и чье имя спустя полвека будет вызывать в прямичевцах тревогу и сомнения.

– Скоты! Холопы! Прочь отсюда! Где Колобей? Всех в землю по плечи вобью! – кричал возле княжеских ворот яростный голос. – Я вас за него… Того скота, кто посмел… Куда лезешь!

Над головами пролился вой, больше похожий на звериный, чем на человеческий голос; мелькнул окровавленный наконечник копья, толпа качнулась, вся разом ушибленная тяжелым мертвым телом. Но в тот же миг оно скрылось под ногами, в толпе возникла давка; одни хотели вырваться отсюда, другие, напротив, стремились ближе к месту событий, горя жаждой посчитаться с общим врагом.

Веселина никогда не видела князя Молнеслава – весьма престарелый прежний удалец умер в тот самый год, когда она родилась. Но сейчас, едва увидев молодого, лет тридцати, чернобрового и черноусого мужчину с красивым, но озлобленным лицом, с воздетым копьем в руках, она сразу поняла: это он! Его нельзя было не узнать: этот человек и спустя восемнадцать лет после смерти присутствовал в речах и мыслях прямичевцев почти как живой и каждому казался знакомым, хотя каждый и представлял его по-своему. И умерший, он как бы оставался среди жителей Прямичева. Когда живых новостей не хватало, прямичевцы любили потолковать о нем: виноват ли он был в смерти княжича Яробрана или завистливый старший брат его оговорил; о том, как ему досталась власть и о том, как он ее употребил. Кто-то обвинял его, кто-то оправдывал, и в этих разговорах давние события казались живыми. Каждый ощущал свою причастность к ним, живо чувствовал цепь времен и поколений. Кто он, князь Молнеслав, – позор или слава Прямичева? И сейчас Веселина жадно вглядывалась в это лицо, пытаясь найти наконец тот ответ, который весь город искал уже полвека. Казалось, ей дана эта чудесная возможность как раз для того, чтобы она принесла драгоценный ответ своему Прямичеву.

Молнеслав весь кипел и рвался вперед: та вражда, которой дышал сейчас Прямичев, отражалась в нем и бурлила ключом. Этот день был вершиной всей его жизни, и он знал об этом: или он победит, или погибнет. Третьего не было, и никакого третьего исхода он не желал.

– Достоблаг Яробрана погубил – он мне больше не князь! – кричал через площадь сотник Добыслав, размахивая над головой плетью, как будто отмахивался от всех прошлых обязательств. – Брата убийце не служу! Подавись ты!

Сорвав с груди серебряную гривну, Добыслав с размаху швырнул ее на княжеский двор; она полетела над площадью и тыном, как молния, и народ вскрикнул, будто она, как настоящая молния, могла разрушить терема.

– Молнеслав князю изменил – и все, кто с ним, изменники! – выкрикивал возле княжеских ворот молодой воевода в кольчуге. – И ты, Добыслав, изменник! Деда-то хоть постыдись, он на тебя из Ирья смотрит!

– Ты моего деда не трожь! Он твоих обоих стоил!

Воеводы бранились, толпа металась, а по краям, у ворот и при выходе из улочки, все плотнее смыкались ряды отроков.

Вдруг дрогнули и с пронзительным скрипом поехали наружу ворота Перунова святилища, и крики на площади стали немного тише.

– Стремисвет идет! Сам идет! – закричали те, кто стоял напротив и мог видеть, что происходит между створок.

Толпа поутихла, головы стали поворачиваться в сторону святилища. Из ворот прямо в толпу вышел мужчина с длинными, рассыпанными по плечам волосами. Громобой и Веселина видели только его спину, но в каждом его движении ощущались уверенность и сила. При виде волхва Веселина на миг обрадовалась, понадеявшись, что хотя бы он сумеет остановить дикое буйство. Но тут же она вспомнила, что будет дальше, и чуть не заплакала от тоски и бесплодной жажды изменить неизменимое. Здесь никто не поможет, и она это знает. Каждый из стоявших тут, от мальчишки до князя Достоблага, мог надеяться, что все еще обойдется не слишком страшно. А она не могла.

На вытянутых руках Стремисвет нес перед собой меч в кожаных ножнах, с серебряным наконечником и серебряными узорными бляшками сверху донизу. В такие мгновения в руках жреца могло оказаться только одно оружие: меч Буеслава. Толпа, мгновенно расступаясь перед жрецом, за его спиной тут же смыкалась и следовала за ним, словно Стремисвет тянул ее за собой, как свою собственную тень. Громобой и Веселина были возле самых ворот, когда он вышел, и теперь толпа несла их почти вплотную к волхву.

По мере того как Стремисвет с мечом Буеслава пересекал площадь, толпа стихала, только ее окраины, которым было плохо видно, толкались и переспрашивали. С волхвом во главе толпа наступала на Молнеслава, а он, все с тем же копьем в руке, застывшим взглядом глядел только на меч в руках жреца как на свою неминуемую смерть. Лицо его из ожесточенного стало растерянным и почти испуганным. Этот меч был больше его, больше князя Достоблага, больше жреца и святилища, больше прямичевской толпы. Это его совесть, его судьба; сам род его, все прошлое и будущее рода наступало на него, чтобы потребовать ответа во всех его делах, и он пятился, пятился, еще не зная, хватит ли у него сил для решительного ответа. Противники его приободрились, видя, что боги в лице Стремисвета на их стороне; Молнеслав стал шаг за шагом отступать во двор.

Возле Наволоки и молодого воеводы в кольчуге снова загудели голоса. «Боится! Пятится! Знать, совестно меча-то! Так тебе! И на тебя управа есть!» – раздавалось там то с торжеством, то со злорадством. Но сторонники Молнеслава стояли плотной стеной, подняв над собой блестящую череду копий над сплошной стеной круглых красных щитов; сотник Добыслав все так же верхом следовал вместе с толпой к княжеским воротам и решительно сжимал в кулаке плеть.

Толпой Громобоя и Веселину занесло на княжий двор. Единственные во всей толпе они знали, как все это кончится, но волна общего чувства захватила и их, они были частью этой толпы и разделяли все ее страхи и надежды. Жадно вглядываясь в лицо Молнеслава, Веселина пыталась понять этого человека, который стал, быть может, причиной прямичевских бед полвека спустя, тех бед, которые достались ее поколению и исток которых она так сильно хотела найти. Он оскорбил и разгневал богов убийством братьев, он потерял меч – оберег всего племени… Казалось, если она узнает, как все это было, то увидит и путь к исправлению бед.

Отступая, Молнеслав оказался возле самого крыльца княжеских хором. Перед ним трое или четверо отроков щитами сдерживали толпу и не подпуская никого близко к нему. А на крыльцо уже вышел князь Достоблаг, и его тоже можно было узнать без труда: какая-то невидимая стена отделяла его от бояр и отроков. Между Достоблагом и Молнеславом не было никакого сходства – старший брат был ниже ростом, но плотнее, у него были светлые волосы, скуластое лицо и широкие брови с заостренным внутренним концом, отчего взгляд казался зорче и строже. На лице его были гнев, напряжение и усталость от смуты, ответственность за которую всегда лежит на плечах князя, хоть был он в ней виноват, хоть нет. И Веселина, зная, что видит уже почти мертвого, с болезненным состраданием вглядывалась в его лицо, стараясь получше запомнить, как будто это могло как-то ему помочь.

– Именем Перуна Праведного заклинаю я вас, сыновья князя Остромысла, – остановите вражду! – заговорил Стремисвет, приблизившись к княжескому крыльцу и не доходя лишь несколько шагов.

Теперь оба брата были совсем рядом, один на высоком крыльце, а другой внизу, возле ступенек, и жрец мог видеть их обоих одновременно. И оба смотрели на него: младший – с враждебной настороженностью, не ожидая от волхва ничего хорошего для себя, старший – с недоверием и усталостью. Видно было, что князь позволяет волхву говорить только из уважения к служителю богов, но в пользу от его вмешательства не верит.

– Много лет тяжко страдает дух князя Остромысла, видя, что нет мира меж его сыновьями, что жажда власти заглушила в ваших сердцах голос родной крови! – продолжал Стремисвет, и теперь его слушали все.

На княжеском дворе никто не открывал рта, и даже на площади люди жадно ловили слухом каждое его слово, надеясь, что мудрый служитель Перуна Праведного даст им ответ на самый важный вопрос: кто прав?

– На мече Буеслава призываю вас принести клятву мира друг другу. Этот меч вам предком завещан, и с ним сказано было: дается народу моему сила могучая, и никто же не победит его, только сам он победит себя. Не допустите, чтобы речение на наших глазах сбылось. Ты, Достоблаг, на этом мече клялся быть честным и добрым князем, а сам на своих братьев наветы бросаешь…

– Я не бросал! – вскрикнул князь. Над толпой вспорхнул легкий потрясенный гул: Достоблаг почти перебил жреца. – Я свои обеты держал! – с трудом подавляя досаду, продолжал князь. – Я хотел в мире с братьями жить. Яробрана при себе держал, лучше, чем о себе, заботился. Молнеславу лучший город отдал, чуть не с половины земель наших родовых он дань собирал. Он хотел в походы ходить – я его не держал. А ему все мало! Он…

– Мне мало! – перебил Молнеслав и поставил ногу на первую ступеньку крыльца. При первых же словах старшего брата его растерянность сменилась прежним ожесточенным гневом. – Я кровь проливал, от дружины едва половину из-под Ветробора привел, а добыча моя где? Ты все себе забрал! Мои отроки головы клали, а твои в золотых поясах ходят! А пока я в походе был – кто мою дань собирал? Не ты?

– Да тебе дай добычи – ты еще такого натворишь… – начал один из бояр на крыльце.

Но ему не дали говорить: толпа опять зашумела.

– Я в походе был, а Яробран дома умер! – кричал Молнеслав. – Так ты о нем заботился, так берег! Уберег! А сам-то ты поклянешься ли на мече, что не ты его извел? Поклянешься?

– Сам поклянись! – кричал в ответ Достоблаг, наклонясь с крыльца.

Его белокожее лицо налилось кровью, короткие светлые волосы топорщились, глаза выпучились: даже забота о княжеском достоинстве больше не помогала ему держать себя в руках. Все то, о чем он раньше думал и молчал, оберегая честь рода, теперь рвалось наружу.

– В походе ты был! Ты-то был, а кудесников кормилец твой здесь приваживал! Сам поклянись! Вот и меч Буеславов! Сам поклянись!

– Клятва! – рявкнул Молнеслав. – Вот тебе моя клятва!

Не всякий взгляд сумел за ним уследить – Молнеслав метнулся к жрецу, выхватил у него из рук меч Буеслава, и толпа вскрикнула: над крыльцом вдруг взвилась ярко-синяя молния. Священный меч первого прямичевского князя вырвался из ножен на свободу. Будто сама собой синяя молния взлетела на крыльцо – и все услышали короткий, сдавленный крик. А князь Достоблаг, только что стоявший у всех на виду, вдруг дернулся назад, взмахнул руками и упал на спину, как подрубленное дерево. Все его люди, вместо того чтобы его поддержать, отшатнулись в разные стороны, будто боялись, что падающее тело их придавит. Стоя ближе, они видели, как лезвие меча впилось князю в основание шеи и погрузилось на всю ширину клинка – а значит, помощь уже не нужна.

Кто-то из Достоблаговых отроков вскрикнул и бросился на убийцу. Молнеслав перемахнул через перекладины крыльца и оказался между толпой и стеной хором. Теперь между ним и толпой были его собственные отроки. В руке у него горел синим пламенем меч Буеслава, а лицо его было дико и страшно: он стоял лицом к лицу с целым враждебным миром и сам еще не вполне осознал дело своих рук. Но не было силы, способной его остановить; однажды приняв решение отстаивать свои права, он готов был биться хоть со всем светом. Веселина ахнула: из этих черных глаз на нее глянул Зимний Зверь.

Ужас толпы замер над тихим княжеским двором, как прозрачное, но осязаемое облако. Люди не смели вздохнуть и не верили глазам: Молнеслав убил князя… брат убил брата… убил священным мечом предков, тем самым, что столько веков хранил племя дрёмичей, а теперь губит их… Все это было слишком чудовищно, и даже видевшие это своими глазами не верили себе.

Молнеслав смотрел в толпу, готовый защищаться, но на него не нападали; вместо вражды в сотнях глаз были ужас и отчуждение, словно человек на глазах у всех превратился в трехголового змея. Молнеслав сделал шаг назад, еще шаг: волна всеобщего ужаса толкала его прочь, выдавливала из круга живых людей. Вот он наткнулся спиной на раскрытую дверь бани, задел пяткой порог, покачнулся, но устоял на ногах и скрылся в темном проеме, все так же, спиной, не сводя глаз с толпы и сжимая в руке окровавленный меч.

– Давай за ним – дверь закроется! – вдруг сказал Громобой Веселине.

Он сообразил, что где-то здесь и случится то непостижимое исчезновение: назад Молнеслав выйдет уже без меча. А они-то двое пришли сюда как раз за мечом – теперь Громобой об этом вспомнил.

Понизить голос он не догадался, но никто из стоящих вокруг не обернулся на его слова. Казалось, только они двое и остались живыми на этом полном людьми дворе: их окружали искаженные лица, выпученные глаза, приоткрытые, как для крика, рты, сжатые кулаки, но стояла мертвая тишина. Как в том ледяном городе, который Зимерзла умертвила своим дыханием, а Перун оживил прикосновением горячей руки…

Веселина не успела опомниться, как Громобой уже тащил ее за собой к двери бани, в которой скрылся Молнеслав. Сообразив, Веселина ахнула и уперлась: ни меч Буеслава, ни все сокровища Сварога и Велеса не соблазнили бы ее следовать за этим жутким человеком. Но Громобой втащил ее за порог, и никто из тех, кого он расталкивал по пути, не обернулся, не произнес ни звука им вслед.

– Скорее! – Громобой сильно дернул ее за руку.

Молнеслава в предбаннике не было, и он боялся, что они за ним не успели.

– Ой! – зажмурясь от боли, охнула Веселина. – Медведь!

Она открыла глаза и ахнула. Громобой по-прежнему держал ее за руку, но все остальное изменилось…

Не было пустого полутемного предбанника, а была широкая сумеречная равнина, по которой протекала неширокая, но быстрая речка с очень темной, почти черной водой. Трава на берегах тоже выглядела черноватой, точно присыпанная золой. Сперва Веселина не поняла, почему эти сумерки кажутся ей очень странными, а потом сообразила: небо было равномерно серым, без красных проблесков заката. Должно быть, под этим небом вообще не бывало солнца.

Через речку был перекинут неширокий мост длиной шагов в пять. Он весь был сплетен из тонких, ломких веточек и держался только чудом, раскачиваясь так, что от одного взгляда захватывало дух. А на мосту двигались двое – человек и зверь.

Огромный черный волк с железной шерстью и белым огнем в глазах скалился, прыгал, щелкал зубами, норовя добраться до человека. Человек защищался, и при каждом взмахе его руки блеск синей молнии разрывал сумеречный воздух. Волк бросался, натыкался на клинок, дико и яростно выл от боли, и от этого воя леденило кровь и закладывало уши. Потеки свежей крови скользили по клинку, но не скатывались на тонкие веточки моста, а впитывались в синюю сталь, и меч Буеслава сверкал все ярче и ярче. За его блеском человека вовсе не было видно, и казалось, что синяя молния сама собой бьется против подвижной, злобной тучи. Черный волк совершал огромные стремительные прыжки, вился над мостом и черной водой, как слепящий буран. Веселина кусала пальцы, чтобы не кричать от напряжения и страха: казалось, она видит битву богов. Молнеслав, сын Остромысла, такой же человек, как и все, вдруг попал в самое сердце вечной борьбы света и тьмы, тепла и холода; если он не одолеет, то всему миру конец!

Именно сюда, на Калинов мост, извечное место битвы между жизнью и смертью, он шагнул с той земли, на которой стал убийцей брата. Он сам бросил себя в зубы Зверя и теперь должен был доказать свое право на жизнь. И Веселина, как ни была она потрясена жестокостью Молнеслава, как ни восставало все ее существо против его поступка, сейчас всеми силами души желала скорее увидеть его победу над Зверем. «Помоги ему! Помоги!» – страстно взывала она неизвестно к кому, не в силах вспомнить ни одного из имен богов. Ведь кто-то же из хранителей вселенной должен помочь человеку в борьбе со злом его собственной души!

Пустое пространство вокруг моста казалось огромным, почти беспредельным, но исполинские фигуры, вдруг вставшие между землей и небом, были как будто рядом. Неясные, они не столько виделись, сколько угадывались. Могучий Перун с черной, как туча, бородой, в которой блещут молнии, поднял руки, и края его облачного плаща закрыли полнеба. Рогатая голова Макоши вздымалась напротив него, и притом она смотрела совсем из другого мира. И Велес, окутанный тьмой своих подземных тайн, угадывался с третьей стороны. Не показывая своих глаз, он не пропускал ни единого движения бьющихся на Калиновом мосту человека и зверя. А с четвертой стороны сиял мягким светом Дажьбог, сам похожий на высокий, ровный, чистый столб пламени. Но свет его оставался с ним и не падал на равнину вокруг моста.

«Помогите ему!» – молчаливым порывом души умоляла Веселина, и это казалось ей важным, как будто ее неслышный голос обязательно должен повлиять на решение богов. «Помогите мне!» – взывала душа, до изнеможения утомленная и измученная всем виденным и пережитым. Борьба, боль и ярость прошлого навсегда останутся с ней; они и дают силы, они и лишают сил, они треплют, мучают и бьют, но только с ними человек обретает способность оторвать взгляд от самого себя и увидеть богов.

И вдруг синяя молния ярко вспыхнула, и Зимний Зверь поднялся черным облаком. Облако скрыло мост, потом стало распадаться и таять, стекать в реку. Мост остался пустым и тихо покачивался, обретая равновесие.

А Веселина внезапно ощутила в себе совершенный покой. Все силы и чувства сгорели в ней, но ей казалось, что она просто успокоилась, убежденная в победе Молнеслава. Да и как же иначе? Она ведь заранее знала, как все будет и чем кончится. Это ей рассказывал дед Бежата, тогда четырнадцатилетний подросток. Молнеслав только шагнул за порог бани, но тут же вышел назад. «Нет больше князя Достоблага – я, Молнеслав, сын Остромысла, князь в Прямичеве! – хрипло, но твердо объявил он. – Кто будет мне другом – тому все прежнее прощаю!»

Прощаю! Он, только что не имевший надежды на прощенье, прощал всех остальных. Но он знал за собой это право: он вызвал Зверя и сам же принял с ним бой, сам одолел его и прогнал назад в Бездну, прогнал с того самого Калинова моста, на котором еще древние охотники, бившиеся камением и дубьем, одолевали самых страшных чудовищ, которых знало их пробуждающееся сознание. Чудовищ, огромных, как жадность, косматых, как страх, свирепых, как вражда, с десятком хоботов, ломавших хребет одним ударом. И каждый раз, когда Зверь просыпается в душе, человек проваливается на тот же самый мост, составленный из ломких, обманчивых калиновых веточек…

Он вышел без меча, но сейчас никто этого не заметил. Никто не посмел крикнуть «нет!» сразу же, а потом было поздно. Миг молчания, промедления утвердил Молнеслава в правах князя; в Прямичеве не нашлось человека, который отверг бы власть убийцы, и с того самого мгновения Прямичев делил со своим новым князем все его прошлые и будущие поступки. Своей покорностью Прямичев оправдал все совершенное князем Молнеславом и навсегда, даже для потомков своих, потерял право судить его.

Веселина закрыла глаза. Земля под ногами ощутимо дрожала и шаталась. А может быть, это просто кружилась голова. Одновременно ей казалось, что она уже много раз бывала возле этого моста и что она находится где-то в другом месте, а это ей лишь мерещится. Было тоскливо и страшно.

– Я хочу домой! – совсем по-детски прошептала она.

– Поглядели? – вдруг раздался рядом смутно знакомый голос.

Вздрогнув, Веселина поскорее открыла глаза. Неподалеку от моста на этом берегу виднелась маленькая, без крыльца, вросшая в землю избушка. Крыша ее была наполовину сорвана и топорщилась обломанными досками. «…И тогда бросил Заревик рукавицы, крышу с избушки снес, проснулись братья и поспешили к нему на помощь…» Змея-то одолели, а крышу поправить так ни у кого руки и не дошли… Возле полураскрытой двери стояла высокая женщина со строгим лицом. Веселина даже не сразу вспомнила, кто она такая, но обрадовалась знакомому лицу.

– Ну, нашли что искали? – спросила Мудрава. – Нашли, так забирайте. Или тяжело? Не поднять?

Она кивнула в сторону моста, и Громобой с Веселиной увидели, что на мосту возле самого края лежит меч с серебряной рукоятью. Выпустив руку Веселины (она только сейчас заметила, что рука совсем онемела), Громобой направился к черной речке. Сам воздух, казалось, сопротивлялся, сумерки стали осязаемы и мешали идти. Но не на того напали! Уж если Громобой знает, куда и зачем ему идти, то его никто не остановит! Если здесь прошел Молнеслав, то сын Перуна и подавно пройдет!

Подобрав меч, Громобой пошел назад. В черную, быстро бегущую воду он старался не смотреть.

– Идите! – Мудрава знаком позвала их в избушку.

Веселина не сразу решилась ступить через порог: слишком много страшных открытий поджидало ее за такими вот дверями! Но других путей с этой равнины не было. Внутри избушки царила полная тьма, и пол был ниже земли, словно теперь их ждало подземное царство.

* * *

Громобой шагнул в избушку первым, Веселина за ним. Дверь закрылась, стало темно.

– Ну а дальше куда? – с недоумением поглядев в темноту, спросил Громобой. – Эй, мать! – позвал он, обернувшись.

Но Мудрава почему-то не вошла вслед за ними. Громобой шагнул назад, приоткрыл дверь. Пространство за дверью оказалось каким-то очень широким и оживленным. Помедлив, Громобой перешагнул через порог, и Веселина выскочила за ним, пока эти избушки и бани-перевертыши не унесли ее куда-нибудь.

Перед ней был княжеский двор с высоким крыльцом, а позади – дверь бани. Веселина с испугом вспомнила все виденное здесь… но бурлящей толпы больше не было. Зато было кое-что другое, чего в том, Молнеславовом Прямичеве, не имелось. Шагах в десяти от них, возле дверей конюшни, стоял Байан-А-Тан с факелом в руке и вытаращенными глазами смотрел на них. С разбитыми губами, с кровавой ссадиной на носу и с разбитой бровью, он выглядел диковато, но Громобой не испугался, а насмешливо хмыкнул.

– Ну вот! – удовлетворенно произнес он. – Очнись, душа-девица, теперь-то мы дома. Эдакое чудо морское только у нас и есть.

И за мгновение до того как Баян опомнился и завопил, Веселина успела улыбнуться: среди всех чудес им не встретилось второго такого.

– Ты откуда взялся, рыжий морок? – кричал Баян, более изумленный, чем возмущенный, а если и возмущенный, то только тем, что столь любопытное событие чуть не прошло мимо него. – Тебя же Зней к дубу за ногу цепью приковал! Так тебе и надо, медведю, чтобы рукам воли не давал! Нет, слушай, ты как сюда пролез? Ребята, вы куда глядели? Или его там волхвы научили глаза отводить?

Отроки, челядь, разношерстное население княжеского двора сбегалось со всех сторон и окружало Громобоя, но подходить близко никто не решался. Посторонившись, Громобой дал выйти Веселине. Теперь Баян замолчал: на это даже у него не нашлось слов. Вот только что он попрощался с ней, когда она шла в святилище к этому самому кузнецу!

А Веселина смотрела в его перекошенное лицо и думала о том, что на путях Надвечного мира имело немного веса, но для нее кое-что значило: завтра весь Прямичев будет говорить не столько о Буеславовом мече, сколько задаваться вопросом, чего Хоровитова дочь Веселина делала в бане вдвоем с Громобоем. «Я ж тебе говорила еще тогда, что Громобой за нее сватался! А ты мне – Долгождан, Долгождан!..»

– Пойдем-ка к князю, – мягко предложила она Баяну и на всякий случай встала между ним и Громобоем. – И скажи ему: мы Буеславов меч принесли.

– Чего? – обалдело выговорил Баян.

Веселина обернулась и показала на Громобоя. В молчании Баян, отроки и челядь разглядывали хорошо знакомый меч. Тот самый, что висел на поясе у князя Держимира… и не тот.

– Чего… правда нашли? – Баян посмотрел сперва на Веселину, потом на Громобоя.

Он вспомнил, что сам предложил своему обидчику поискать меч Буеслава, но сейчас не верил, что это удалось сделать. Да еще и ровно за те мгновения, которые понадобились Веселине, чтобы войти во двор святилища, а ему самому – побывать в конюшне и посмотреть больную кобылу! А как же «горы толкучие»?

– Где нашли-то? В бане, что ли?

– Понятное дело, – согласилась Веселина. Предстояло еще как следует подумать, прежде чем она сможет рассказать об увиденном. – Потеряли-то где? В бане. А где потерял, там и искать надо.

– Мудра-а! – уважительно протянул Баян и оглянулся. – Ну чего стали? – прикрикнул он на челядь. – А ну дай дорогу!

Собравшийся было спать княжеский двор опять оживился, замелькали огни, застучали шаги, из дружинных домов бежали отроки, даже челядь лезла из нижних клетей поглядеть, что выйдет.

Как ни силен был княжеский гнев, но когда Держимир спустился из горниц и увидел Громобоя, он был больше изумлен, чем разгневан. Не верилось, что парень, крепко запертый за воротами святилища и охраняемый снаружи, вдруг каким-то чудесным образом окажется на княжеском дворе, да еще и безбоязненно глянет князю прямо в лицо. Но это, несомненно, был он – Громобой стоял в гриднице перед княжеским престолом и сразу бросился в глаза, а глазам своим Держимир всегда верил.

– Брат, он мой, мой, мой! – завопил Баян, едва лишь завидел на пороге Держимира, и скорее шагнул вперед, чтобы оказаться между князем и Громобоем. Первого приступа княжьего гнева он боялся почти так же, как Веселина (и значительно больше, чем сам Громобой). – А ты его не трогай! Лучше погляди, что он принес!

Изумленный князь прошел вперед между расступающимися отроками и глянул туда, куда показывал ему младший брат. Меч Буеслава лежал на верхней ступеньке престола, а два отрока с факелами в руках стояли по бокам, как бывало, когда сам князь сидел на своем месте. И, надо сказать, находка производила не менее величественное и внушительное впечатление. Отблески огня играли на синеватой стали и ярко освещали цепочку из выбитых громовых шестигранников от рукояти почти до острия. А красноватый огненный камень горел на вершине рукояти, как живой глаз; казалось, не только гридница смотрит на древний меч, но и меч смотрит на гридницу и людей, родившихся в его отсутствие.

И, встретившись взглядом с мечом своих предков, Держимир забыл о Громобое. Долго-долго он не отрывал глаз от оружия, и все в гриднице притихли, ожидая, чем кончится этот молчаливый совет.

Наконец князь поднял голову и посмотрел на Громобоя. Взгляд его был не гневным, а скорее пристальным, точно он хотел сам увидеть все то, что Громобой не хотел ему открыть.

– Где взял? – коротко, хрипловато спросил Держимир.

– В бане! – хохотнул рядом Баян, но на сей раз князь даже ухом не повел в сторону любимого брата.

– Там, где твой отец потерял! – ответил Громобой, глядя прямо в лицо князю и отчетливо видя в нем сходство с Молнеславом.

Казалось, старого князя он видел только что, где-то близко… и в то же время так далеко, что страшно было представить себе эту пропасть времени.

Веселина испуганно дернула Громобоя за рукав: он говорил слишком дерзко. Князь дернул уголком рта, но сдержался и потребовал:

– Рассказывай!

Они стояли друг против друга возле княжеского престола, меч Буеслава по-прежнему лежал на верхней ступеньке, и Держимир как будто не догадывался ни переступить через него, чтобы занять свое место, ни взять в руки.

– Ты сядь! – шепнул ему сзади Баян. – Что ты перед ним стоишь, мужик же посадский… Ну!

Князь наконец догадался; протянув руку, он взял меч за рукоять и снял со ступеньки, и при этом чувствовал такое волнение и даже неуверенность, точно меч мог вырваться из рук и не пожелать иметь с ним дело. И тот показался тяжел, хотя на слабость рук князь Держимир не жаловался. «Где твой отец потерял…» Темнота, трепещущий огонь факелов, потрясенные лица людей и живой взгляд камня в рукояти создавали ощущение сна, и даже самоуверенный Держимир чувствовал себя как бы потерянным. И возвращение меча, который в воображении Держимира был где-то рядом с тем золотыми плугом, копьем и чашей, что упали с неба в незапамятные времена и достались первому из земных князей, и невероятное появление Громобоя в княжеских палатах – все это были чудеса, но, в свете всех событий этой странной и мрачной зимы, чудеса скорее пугающие, чем радостные.

Держимир поднялся на три ступеньки и сел на свое место, осторожно положив меч на колени. Несомненно, меч был тот самый; точное подобие того меча, который передал ему шестнадцать лет назад умирающий отец. Вернее, его меч был подобием этого. Но при точном внешнем сходстве они были совсем разными: близость Буеславова меча внушала трепет и гордость; прикасаясь к нему, Держимир ощущал, что касается рук своего отца, деда, прадеда… до самого Буеслава, который жил, может быть, чуть попозже того первого князя с его золотым копьем… Предки придавали сил, но они и спрашивали ответа. Держимиру было тревожно и стыдно, что наследство предков ему принес посадский парень… Или нет?

Подняв глаза, князь глянул в лицо Громобою. Тот смотрел уверенно, спокойно, как равный. И Держимир вспомнил, что перед ним сын Перуна. Сами боги вернули ему меч предков. Значит, пришло время пустить его в дело.

Но что делать? Сейчас, с мечом Буеслава на коленях, князь Держимир представлял это себе не лучше, чем в тот вечер, когда его брат чуть не попал в зубы Зимнему Зверю или когда над ветлянским вымолом нависала грозная тень губителя-Костяника.

– Рассказывай! – повторил Держимир, стараясь казаться невозмутимым и не выдать своего смятения.

По мере рассказа гридница все больше наполнялась: собирались жители детинца, а под конец замелькали даже лица посадских старост. Вперед пролез Вестим, за ним Щеката и Хоровит. Все слушали молча, на лицах было потрясение: каждый, не исключая и князя, не мог решить, верить ли во все это. Никто не мог заподозрить Громобоя и Веселину во лжи, особенно видя перед собой меч Буеслава, но их странствие где-то по тропинкам богов не укладывалось в головах. Живыми туда не попадают, а главное, назад живыми не возвращаются.

– Как же оно… так-то? – растерянно заговорили понемногу, когда рассказ подошел к концу. – Не бывает так-то! К богам после смерти уходят!

– Теперь все можно! – сказал Щеката. Из всех слушавших он казался наименее удивленным. – Теперь все межи нарушены, все стены рассыпались – из Нави в Явь можно, кого куда его ноги приведут. Бывает так, княже. Не сомневайся.

– Говорил я – сын Перуна себя покажет! – Зней с гордостью стукнул об пол посохом, и звон бубенчиков раскатился по гриднице. – Говорил! Вот он и показал! Одолел Зимнего Зверя! И меч достал! Теперь спасение наше в наших руках!

Народ оживился и заговорил громче; люди еще мало чего поняли, но уверенные слова всех подбодрили, наполнили какой-то смутной надеждой. Каким-то свежим дыханием повеяло в гриднице, как будто в душной клети открыли дверь на воздух.

– Так и что теперь делать? – Баян оживленно вертел головой, переводя взгляд с Громобоя на меч. – С кем воевать-то? Зимний Зверь больше не сунется, а Велу с коровой где искать? Не сказали тебе там? Не научили?

– Княже, ты на нас обиды не держишь? – с надеждой спросил Вестим. Более всего прочего его волновало одно: можно ли Громобою спокойно вернуться домой и не будут ли с посада требовать двадцать гривен серебра. – Парень-то, того…

– Прости его, княже! – Веселина шагнула вперед, на ходу подтолкнув Громобоя локтем. – Он виноват, да ведь исправился! Он больше не будет!

– Не по злобе парень начудил, по молодости! – опять вступился Вестим. – Больше не станет! Для тебя, княже, постарался, меч вон тебе принес…

Князь сердито стиснул зубы: последнее как раз говорило не в пользу Громобоя.

– Прости, княже! – сказал Щеката. – Не время нам сейчас между собой браниться. Другие враги есть… А то выйдет опять, как полвека назад: свои дерутся, чужие радуются.

– Да пусти его восвояси, брате! – встрял наконец и Баян, подмигивая мрачному Держимиру. – Пусти его, может, он еще чего-нибудь занятное раздобудет. А я на него зла не держу… на дураков чего обижаться?

– Скажи хоть слово, что стоишь, как пень! – шипела Веселина, стараясь вытянуться и достать до уха Громобоя.

Но он ее как будто не слышал и молчал, так же спокойно глядя на князя. Все происходящее сейчас казалось ему не слишком важным, а все прошедшее – и вовсе смешным. На собственную драку с Баяном он смотрел, как взрослый смотрит на детскую возню. Ему тоже казалось сном все, что происходило сейчас в этой полутемной гриднице; но если для всех остальных явью был, скажем, вчерашний день, то для Громобоя истинная явь осталась там, где они только что побывали. Вынесенные оттуда впечатления все еще сидели на нем, как удобная, точно по нему пригнанная одежда, и странным казалось, что он нашел эту одежду только сейчас. Дух божественного мира поселился в нем, и в Прямичев Громобой вернулся не тем, каким ушел.

– Сам-то хоть повинись! – молил шепотом Вестим. – Опять под беду подведешь! О матери вспомни!

– Не полезешь больше драться? – Баян обернулся к нему, делая отчаянные знаки бровями: да соглашайся же, дурень!

– Не полезу, – подтвердил Громобой. Ему это ничего не стоило. – Если ты больше к нашим девкам приставать не станешь.

Кое-кто ахнул, Веселина всплеснула руками. Баян хохотнул и метнул многозначительный взгляд с Громобоя на нее.

– Ну-у, так бы и сразу сказать, – примирительно протянул он. – А я чего? Я не жадный.

– Если бы не меч… – Держимир посмотрел на Громобоя с досадливым сожалением. – Если бы не меч, ты бы у меня… Иди, – наконец решил он. – И помни: сила не в дерзости. И если такой гордый, так сумей отвечать почему. За меч прежнее тебе прощаю, а впредь не словами гордись, а делами. И хоть ты сын Перуна, хоть Велеса – а умей свою силу в дело вложить, а не в дурную драку.

Громобой молча склонил голову: здесь князь был прав, и он не хотел спорить. Вчерашний Громобой едва ли был бы так покладист, но нынешний стал умнее и сам понимал свои прежние ошибки.

Знать бы еще, где оно, это дело.

Громобой глянул на князя, но о деле тот, как видно, знал не больше. Да и откуда ему?

Глава 6

Несколько дней Прямичев обсуждал новости. С утра до позднего вечера избы Вестима и Хоровита были полны народом, по детинцу и посаду ходили слухи один другого чуднее. Откуда-то взялось ожидание свадьбы Веселины, вот только женихом одни называли Громобоя, а другие почему-то Байан-А-Тана. При том же говорили о каком-то походе, но куда и зачем, никто не знал. Целыми днями народ толпился на княжьем дворе, надеясь поглядеть на возвращенный меч Буеслава, «настоящий» и «тот самый», хотя отроки и уверяли, что от прежнего, многократно всеми виденного на поясе у князя, он ничем не отличается. Притихший было торг перед Щитными воротами снова наполнился народом; привоза никакого товара не было, но прямичевцы с утра до вечера толпились, обсуждая все одно и то же, перемалывая сплетни и слухи.

Поначалу все приободрились: возвращение меча наводило на мысли о битве, а значит, о победе. Но день проходил за днем, а разговоры так и остались разговорами, воодушевление сменялось разочарованием и досадой. Меч Буеслава теперь имелся, но оставалось непонятным, с кем биться и против кого направить его чудесную силу. Ни Снеговолок, ни Костяник больше не являлись на глаза, и от долгожданного меча не предвиделось никакой пользы.

– Ну меч! – толковали то здесь, то там. – Ну, Буеслава! А что толку? У богов он на мосту каком-то лежал, теперь у князя лежит – а нам что с того?

А грозные признаки беды становились все яснее и навязчивее. День так и не прибавился. По-прежнему лишь в полдень появлялась ненадолго серая полоска неуверенного света, а потом сумерки опять заливали землю. Каждый день шел снег, метели засыпали улицы, сугробы подпирали тыны на половину высоты. Если снег прекращался и небо яснело, то крепчал мороз; Снеговолок и Костяник прочно завладели Прямичевом. Появились разговоры: а будет ли весна?

– Нет, голубчики мои, и ждать нечего! – твердила Нарядиха у колодца. – Не будет нам никакой весны! Что делается-то! Видно, умерла Леля, пропала совсем! Не будет весны, будет одна зима вовек!

А не будет весны – не будет лета, не будет нового урожая. Все съестное поднималось в цене. Призрак голодной смерти был еще далек, но испуганным глазам виделся ясно. Припасов пока хватало, но что будет, если весна не придет вовремя и не даст возможности их пополнить, как всегда? Скоро кончится корм для скота. Даже самая упрямая лошадь уже не смогла бы выкопать прошлогодней травы из-под сугробов, а таять, чтобы, как заведено богами, дать место новой траве, те и не собирались. Сберегая хлеб, прямичевцы изрубили весь лед на Ветляне лунками, закидывая снасти, и каждый день ватаги мужчин и парней на лыжах и с санями бежали в лес на охоту. Рыбу и дичину солили впрок, но и это утешало мало.

– На всю жизнь, знамо дело, не запасешься! – вздыхали старики. – Да и дичина не бесконечная: не будет весны, и зверь в лесу не родится. Старых-то переловим, а новых нету, ну и опять все то же самое…

«То же самое» была голодная смерть, и мысли о ней все прочнее овладевали умами, души угнетал страх. По подсчетам, уже миновала середина просинца, то есть день должен был прибавиться заметно. В прошлом году уже ярко сияло солнце и отражалось в снежных звездах на земле – а сейчас стояли серые метельные сумерки, так что дышать казалось трудно от нависшего в воздухе снега. Всеми владело какое-то тяжелое, неприятное томление, словно приходилось жить под коркой льда; так и хотелось высунуть голову из-под этого серого, давящего, душного неба, увидеть свет, вдохнуть свежего воздуха.

Всех томила тоска и одновременно разбирало беспокойство, смутно хотелось что-то сделать и разузнать, как обстоят дела в других местах. Хоровит собрался в дорогу.

– Поеду, ждать нечего! – объявил он домочадцам. – Пока у меня кое-какой товар остался, покатаюсь по огнищам, по Ветляне, по Турье, может, хлеба раздобуду. Хоть на всю жизнь не запасешься, но какое-то время переждем, а там видно будет. Может, что и образуется.

– Куда ты собрался, горе мое! – причитала Любезна. – Ну куда тебе ехать в такое время! Занесет вас снегом, так что и не откопаетесь! У нас тут, в городе, у князя под носом, чудища так и рыскают! А в лесу-то что творится, ты подумал? Хочешь детей сиротами оставить? Что я с ними делать буду, семь-то голов! Да я, да отец! Подумай, куда тебе! Сиди дома!

– Со своими-то надежнее, знамо дело! – вздыхал дед. – Да чем жить?

– Не продадут вам ничего! – вразумлял Бежата. – Люди тоже не дураки: раз такое дело, хлеб теперь дороже всего. В рубашках-то можно и в старых походить, всякие бусики-колечки теперь не годятся, из них каши не сваришь. Да и железо теперь на что – не снег же пахать!

– Так-то оно… – растерянно соглашался Хоровит и не знал, на что решиться.

Домочадцы говорили правду, но сидеть дома и ждать было нестерпимо, его деятельный нрав требовал сделать хоть что-то.

В ремесленных концах день ото дня становилось шумнее. Кузнецы, гончары и кожевники приходили с торга встревоженные и злые: хлеб становился все дороже, а их изделия – все дешевле. Да и для работы оставалось не много возможностей: гончарам нужна глина, кузнецам – железо или хотя бы руда, кожевникам – кожи. А где все это брать глухой зимой, которой не предвидится конца?

– Пошли к князю! – кричали то у Вестима, то у других старост. – Пока там все образуется, мы тут с голоду перемрем! Чем детей кормить? Пусть он сам думает, со своим мечом! Нам не меч, нам хлеб нужен!

Тревога нарастала. К концу просинца уже никто не работал, толпы взрослых и детей ходили по улицам, собирались во дворах и на пустырях. Оба святилища были целыми днями полны, но вместо даров идолам Перуна и Велеса доставались одни мольбы и упреки. Щеката и Зней старались поменьше показываться на глаза народу. Оба волхва были в растерянности: оба понимали, какую беду означают те черепки от Чаши Годового Круга, что Веселина принесла из Зимерзлиных полей, но как помочь беде, не знал ни тот ни другой. Они были смущены до того, что ходили друг к другу советоваться; еще полгода назад это посчитали бы истинным чудом, но сейчас оно прошло незамеченным, поскольку не принесло никаких плодов. Поговорка о двух головах не оправдалась: боги не слышали даже их соединенных голосов и не откликались. Весь род человеческий оказался брошен, как ребенок в зимнем лесу, одинокий и беззащитный. Ничего явно страшного больше не случалось, жизнь вроде бы шла своим чередом, но за этой тишиной мир медленно и неотвратимо умирал. Каждый, от несмышленого ребенка до умудренного волхва, ощущал давящую, гнетущую тоску, от которой тупели мысли и опускались руки.

Но однажды утром ведунья Веверица вышла из Велесовой хоромины, бледная и страшная, как сама Лихорадка-Невея. Из-под платка висели седые волосы, глаза были окружены красными воспаленными кругами, и обе руки она поднимала вверх, точно хотела удержать падающее небо.

– Люди! Люди! Слушайте, слушайте! – кричала она, и народ сбегался, испуганно толпился в нескольких шагах от нее, не смея подойти ближе. А ведунья продолжала кричать, и ее беспокойно блестящий взгляд пронзал толпу, никого не видя. – Явилась мне, явилась! Явилась Вела, Мать Засух, Хозяйка Подземелья! Явилась, темная ликом… Сказала: где корова наша, там и весна наша… Весна наша у сына Велеса, чье имя – Ярость Огня! Кто Подземное Пылание одолеет, тот в мир весну вернет… Кто все дороги пройдет, за леса дремучие, за горы толкучие, за пески сыпучие… Открыла она мне правду! Враг наш – за лесами, за реками, в земле дебричей! Сын Велеса, князь чуроборский! Он Светлую Лелю пленил и тем всю землю весны лишил! В его руках наши беды! Сын Велеса, князь чуроборский! Он отнял у нас весну!

Пораженный ужасом народ слушал дикие, исступленные крики старухи. Ее морщинистое лицо было бледнее обычного и приобрело мертвенный оттенок, красные пятна вокруг глаз издалека казались какими-то особыми кровавыми глазами. Сама Морена смотрела на Прямичев ее глазами, и каждый видел в ее лице неумолимую смерть. Даже понять смысл ее речей было трудно, но все они несли в души, кроме страха и трепета, какое-то возбуждение, приподнятость, странную лихорадочную радость. Наконец-то разъяснилась причина бедствия, наконец-то враг и губитель назван по имени! После долгого тоскливого недоумения даже страшная весть о пленении богини весны принесла облегчение; после того как люди столько дней в бессилии наблюдали тихое и беспричинное угасание белого света, открытие само по себе показалось победой. Слова Веверицы указывали направление борьбы, а значит, путь к победе и избавлению!

– А мы, дурни, все на Снеговолока валили, на Костяника! – кричали на улицах и на торгу. – Да в чем они виноваты, Зимерзлины дети, они свое дело делают! Вот оно что! Весну-то сын Велеса украл! Он, проклятый, он! Кому же еще, как не ему!

Вскоре кто-то уже взобрался на вечевую степень и колотил в било. Громкие железные удары покатились по детинцу и посаду, пробиваясь сквозь вязкую метель. Народ стекался быстро, словно только и ждал призыва. И большинство собиравшихся уже знало о видении старухи.

К тому времени как из ворот детинца выехал князь с братом и дружиной, торг уже был полон. Сугрев, староста косторезов, стоял на вечевой степени и горячо говорил, размахивая длинными руками:

– Нечего нам ждать, пока все с голоду передохнем! Надо войско собирать! Нечего упырю этому, оборотню поганому, белый свет губить! Соберемся и побьем его! Побьем, жен и детей спасем!

– Побьем! Побьем! – дружно кричали прямичевцы. – Отобьем Лелю!

Отроки очистили проход, князь поднялся по ступенькам. Народ встретил его радостным ревом.

– Веди нас на оборотня, княже! Веди! Побьем оборотня, спасем детей!

Держимир свирепо сжимал челюсти, как всегда, когда не мог сразу принять решение: собственное колебание всегда злило его, но он был слишком умен для того, чтобы действовать необдуманно. Все в нем кипело от злости на судьбу, которая посадила его княжить именно в это безумное время! Пару лет назад он сам бы созвал вече и сам первый потребовал собирать войско, не дожидаясь, пока от него это будут требовать посадские мужики. Как все было просто пару лет назад! Есть беда, есть враг, виноватый в ней, – с нами Перун Громовик! Но теперь он стал умнее и опытнее, и, как ни странно, жизнь от этого не упростилась, а, наоборот, стала сложнее и каждое решение принималось труднее. И не у Сугрева, не у кого-то из посадских горлодеров, а у него была жена-полуоборотень, дочь Князя Рысей, из-за которой князь приехал на вече, уже не согласный с общим желанием народа.

«Огнеяр этого не мог сделать! – кричала утром Смеяна, которой девки быстро принесли новости. – Он не станет! Я его знаю, он не может! И ты его знаешь! Не нужно ему такое дикое дело! Зачем ему Лелю красть, делать ему, что ли, нечего! Одурели они там все! Собака брешет – ветер носит, а они обрадовались! Скажи им всем, скажи!» Она рыдала, но твердила все то же. От слез ее лицо казалось еще более несчастным и некрасивым, чем в последнее время, но Держимир все равно любил и жалел ее. И, кроме того, она права. Он знал Огнеяра, чуроборского князя, и понимал, что тому совсем незачем было бы похищать богиню весны. Мир и порядок во вселенной ему так же дорог, как и любому из тех, кто сейчас призывает к походу на него.

Но как объяснить это прямичевцам, бесчисленные лица которых Держимир плохо различал сквозь падающий снег? Они измучены тревогой, они почти отчаялись, и вот наконец им указали врага, а с ним и дорогу к спасению! Как он отнимет у них надежду? Да и поймут ли они его, поверят ли ему? Что он предложит им взамен? Куда укажет?

– Не слышал я о таком, чтобы Огнеяр богинь похищал! – крикнул Держимир, и по толпе сразу побежал ропот неудовольствия: от него ждали других слов. – В кощунах говорится, что Велес Лелю у себя держит всю зиму. Велес, а не сын его! Огнеяр, чуроборский князь, на земле живет, своим племенем правит! Зачем ему Леля?

– Мы, княже, слышали, что он ее давно уже украл! – крикнул снизу купец Нахмура, и народ тут же расступился, давая ему пройти. – Еще два лета назад говорили, что Огнеяр Чуроборский себе жену раздобыл невиданной красоты и что в волосах у нее березовые листочки молоденькие растут! Говорили, что берегиня она, а теперь выходит, что сама Леля и была! И умеет она, когда надо, дожди призывать, а когда надо – солнце ясное. Оттого у дебричей и урожаи хорошие, и по всей земле мир и благоденствие. Вот оно как! Огнеяр себе Лелю добыл и с ней всякое изобилие, а мы как хочешь! А мы пропадай! Теперь для нас и весны нет, она вся у него!

– А как же весна с тех пор два раза была? – крикнул Баян, но эта мысль, неглупая и вполне очевидная, сейчас ни у кого не встретила поддержки.

– Этого нам не узнать, не нашего ума дело, а вышло так! – не смущаясь, ответил Нахмура.

Народ одобрительно гудел.

– Не вашего ума дело! – злобно передразнил Держимир.

Его бесило нелепое упрямство толпы: хочет во что бы то ни стало бежать по единственной дороге, которую видит, не раздумывая, а верна ли дорога и куда ведет.

– Была весна, а теперь не приходит! – закричали на площади.

– Значит, сил больше нет!

– Надо помочь!

– Собирай войско, княже!

– Пойдем весну отбивать!

– А то все пропадем!

– Веди нас на оборотня!

– Надо собирать войско! – доказывал Сугрев, напористо потряхивая жилистым кулаком.

Раньше это был вполне смирный человек, не мечтавший о ратной славе и даже в страшном сне не посмевший бы спорить с князем. Но угроза гибели все переменила, и прямичевцы не боялись ничего: ни собственного князя, ни дальнего похода, ни даже Велесова сына-оборотня. По крайней мере, сейчас, издалека.

– Пойдем в поход! Весну добудем, а если нет, так хоть хлеба детям добудем!

– Хлеба добудем! – ревела площадь. – Хлеба!

Все были возбуждены и даже радостны: давно уже, томясь тревогой, прямичевцы мечтали о деле, которое даст хотя бы надежду на спасение. Поход на дебричей обещал возвращение весны или хотя бы добычу – и это делало любого посадского мужика смелым, как сам Перун. Мать Макошь! Мог ли Солома из Кузнечного конца или Хворостина из Кожевенного подумать, что когда-нибудь займет место Перуна из кощун и пойдет добывать весну, похищенную злобным врагом?

Держимир яростно стиснул рукоять Буеславова меча. Вся толпа ревела и требовала похода; вздумай он еще что-то кричать, его не услышат. Давным-давно не бывало, чтобы Прямичев так отважно спорил с собственным князем, и Держимир чувствовал злость и растерянность. Но как послать отроков разогнать эту толпу по дворам, если они хотят спасать весну от Велеса? И эта решимость прямичевцев не оставляла ему выбора: если Прямичев решит непременно идти в поход на дебричей, князю придется его возглавить – если он не хочет, чтобы его место занял кто-то другой. Ему придется возглавить поход, который он считает заведомо нелепым, опасным и вредным. На этой площади мало кто видел, как волки Огнеяра рвали противников в той давней битве возле Макошина святилища на реке Пряже. А он видел. И совсем не хотел оказаться со своим войском на месте тех рарогов. С Огнеяром его связывают клятвы мира и дружбы – неужели он покроет себя позором только ради того, чтобы вернее погибнуть вместе со всем своим племенем?

– А может, оно и правда! – бормотал рядом Баян. Он видел, что старший брат зол на весь свет, и потому не вмешивался открыто и говорил как бы сам с собой. – Этот зубастый все может! А вдруг ему старая жена надоела, Лелю пожелал! Отец его весь век ее крадет, и он может! Он все может! Мы ж его видели!

И Держимир яростно куснул нижнюю губу. Насчет чуроборского оборотня ничего нельзя сказать наверняка! Как знать, что с ним сделал развал мироздания, в какую сторону повернул его беспокойный и трудноуправляемый дух? Как можно говорить, что ты знаешь Велесова сына, оборотня, волка? И Смеяна тут не судья: Огнеяр ей как старший брат, она всегда его оправдает. Даже если он на самом деле украл богиню весны! Как сумел? Да уж он сумеет!

– Боги нас, глупых, на ум наставили! – кричал на вечевой степени уже другой посадский, бойкий плотник по имени Доля. – Вела сама! Вела открыла: весна – у Велесова сына в плену, и тот только его одолеет, у кого руки по локоть в золоте, ноги по колен в серебре…

– Громобой! – вдруг вскрикнул звонкий девичий голос.

Плотника Долю подвела любовь к сказаниям: на ум пришли слова, которых Веверица не говорила. Хорошо знакомый образ Перуна – спасителя весны у каждого был на уме, но Веселина вдруг вспомнила о живом человеке, о том единственном, кто годился для такого дела.

– Громобой! – кричала Веселина, чуть ли не подпрыгивая от бурливших в ней чувств – радостного нетерпения, тревоги, неясной режущей тоски и готовности всем пожертвовать. – И мне ведь про него Вела говорила! Это дело для него! Он и корову нашу вернет, и весну нашу! Я говорила!

В толпе ее не было видно, но голос слышали все, и оттого он, идущий неведомо откуда, казался голосом божества, голосом самой Лели-Весны, молящей о спасении.

– Громобой, Громобой! – стало повторять множество голосов. В голосах звучало нарастающее ликование, как будто долго искомая истина наконец-то далась в руки. – Вот кто нас поведет! Сын Перуна – на сына Велеса! Все верно! Один к одному!

В толпе возникло оживление, все оглядывались, искали. Кузнецы расступились, Вестим вытолкнул вперед Громобоя. Как обреченный, тот медленно поднялся на вечевую степень. Народ радостно кричал и даже кидал вверх шапки; князя и то не приветствовали так бурно. Мрачный вид спасителя никого не смущал: в его хмуром лице, как солнце за тучами, людям виделась их будущая победа. Теперь он стал их вождем, их воплощенной силой и надеждой, и сам вид его мощной фигуры вливал бодрость и готовность к действию.

– Перун с нами! – вопили сотни голосов. – Веди нас на Велеса!

Громобой поднял руку и махнул, будто хотел прибить муху. И крики стихли.

– Если надо идти на сына Велеса… – начал Громобой.

Затаив дыхание, Прямичев ждал его слов, готовый хоть сейчас, по первому знаку кинуться в бой. А Громобой угрюмым взглядом окинул поле голов, покрывших все широкое торжище: они напомнили ему ту толпу, что бушевала в Прямичеве в день вокняжения Молнеслава, и ничего хорошего он от толпы не ждал. Далеко не каждая толпа способна превратиться в народ, готовый к значительным и благим делам; этой же толпой двигал нерассуждающий страх, и ее лихорадочное возбуждение, принимаемое за отвагу, не могло принести добра. Калинов мост не выдержит тяжести толпы. И если уж кому-то не миновать сражения со Зверем, то лучше пусть будет тот, кто умеет… Теперь Громобой уже не мог закрывать глаза на свою судьбу. Судьба подталкивала его вперед, и он, никогда не терпевший никакого принуждения, сейчас был не вправе противиться. Так солнце идет по начертанному ему пути, не рассуждая и не своевольничая. А странно это, однако, – светило, божество и сердце света, менее свободно в своем мире, чем ничтожнейшая букашка, которой солнце дает жизнь…

– Коли надо идти… так я один пойду! – отрезал Громобой, и по толпе прокатился удивленный, недовольный ропот. – Нечего всем ходить, землю топтать! Нечего, я сказал! Такое дело толпой не сделаешь.

– Как же – без народа? – отозвался недовольный Сугрев, все еще стоявший на вечевой степени.

Толпа поддержала его гулом: сейчас все настроились на поход, хотя, конечно, к вечеру каждый одумается, остынет и обрадуется, что можно остаться дома.

– А так! – отозвался Громобой. – Куда конь с копытом, туда и рак с клешней! Я – сын Перуна, а еще среди вас такие есть? Что? Нету? Так и на сына Велеса я один пойду! Нечего всей толпой валить. Если судьба – и один управлюсь, а нет – вы мне не помощники! Давай, расходись!

Он махнул рукой, спустился с вечевой степени и пошел прочь. Держимир, не сказав больше ни слова, сел на коня и уехал вместе с дружиной. Ему следовало радоваться исходу веча, но лицо его было угрюмо и почти злобно: толпа не послушалась его, князя, но подчинилась кузнецу… Впрочем, Держимир уже понял, что Громобоя нельзя судить как простого кузнеца.

Толпа разошлась не сразу, а еще некоторое время постояла, гудя и обсуждая. Отмена похода сначала разочаровала, но потом показалась правильной. Глядя на дело трезво, никто из прямичевцев не хотел оказаться противником Велесова сына, оборотня с волчьими клыками и подземным пламенем в глазах.

– На сына Велеса нужен сын Перуна! – соглашались прямичевцы, довольные уже тем, что для богини Лели все-таки нашелся освободитель. – Перун своего сына на ум наставит. А мы куда полезем? Разве против оборотня с топором пойдешь? Ведь говорят, его на всем белом свете только одно копье и берет. А мы с тобой что можем?

– Смешно! – одобрил старик Бежата. – Пусть они вдвоем меж собой разбираются. А наше дело – сидеть ждать.

– Если так сидеть – не много дождешься! – со вздохом сказал Солома.

Ему все-таки очень хотелось если не сразиться с чудовищем, то хотя бы посмотреть на него поближе.

– Не в свое дело лезть – только зазря голову сложить! – вразумлял его Овсень. – Кому сила дана, с того и спрос. Пусть Громобой идет! Слыхал ведь? Я, говорит, сын Перуна! Вот оно как! А мы с тобой кто? Наше дело – серпы да лемехи ковать.

Солома вздыхал и не возражал старшему, но ему виделась в этом деле какая-то несправедливость. Почему только сыну Перуна можно? А мы что, не люди? «То-то, что люди!» – отвечал он сам себе и опять вздыхал. Что-то тут неладно… Кому Леля нужна? Людям! И им – в сторонке сидеть? Непонятно!

– Коли боги теперь не в силах, так, значит, наш черед, – бормотал он сам себе, смущенно потрепывая соломенные вихры на макушке. – Иначе зачем он вообще на свете живет, род человечий?

* * *

Все последние дни Веселина была сама не своя. Ее переполняли воспоминания о виденном в Надвечном мире, и она подолгу могла сидеть, ничего вокруг себя не замечая. Для черепков Чаши Годового Круга она сшила красивый мешочек из тонкой кожи, но каждый день вынимала их оттуда и раскладывала шесть «осколков зимы» на столе по порядку: листопад, груден, стужень, просинец, сечен, сухый. Получалась половина круга. Веселина подолгу смотрела на нее, и ей начинало казаться, что стык черепков стуженя и просинца мерцает красным, дрожащим, болезненно-воспаленным светом. Как раз на этом месте застрял годовой круг, разбитый и не имеющий сил двигаться дальше. С жуткой очевидностью было ясно: годовой круг разрушен, от него осталась только зима. Зима лежала перед Веселиной на столе, а весны не было. Снега будут лежать вечно, и жизнь в земном мире понемногу замрет, удушенная холодами и темнотой. Веселина чуть не плакала от тоски и страха, но порой в ней вскипало странное возбуждение, хотелось бежать куда-то, что-то делать; было чувство, что она непоправимо опаздывает куда-то, и если не побежит прямо сейчас, то все пропало. Ведь где-то же лежат остальные черепки, где-то же во вселенной томится потерянная весна!

Родители ее беспокоились, переглядывались: эти дни так переменили их старшую дочь, что они и желали бы вернуть ее веселую беспечность, да не знали как. А ведь никогда еще Веселина не казалась такой цветущей. Она похорошела на диво: черты ее лица прояснились, румянец горел зарей, голубые глаза сияли, золотистые кудряшки свежо и весело вились на висках и над белым гладким лбом. Сидя на лавке, она казалась солнечным лучом, и в полутемной избе вокруг нее мерещилось золотистое сияние. Хоровит уже не жалел, что она отказалась выходить за Беляя: такая красавица казалась достойной даже князя.

После веча, на котором Громобой поневоле взялся разобраться с Велесовым сыном-оборотнем, Веселина долго не могла уснуть. В ней бурлили радость, нетерпение, тревога; казалось, спасение мира близко, но так же близко было ощущение страшной опасности, гибели, пропасти, в которую она неминуемо упадет, если пойдет по той дороге, которую указала Вела. Снова и снова она напоминала себе, что сражаться с оборотнем – дело Громобоя, а она тут особо ни при чем; разум твердил, что это не ее дело, но сердце говорило другое. Каждая капелька крови знала: это ее дело, и ничье больше. Хорошо бы князь дал Громобою в поход меч Буеслава!

Веселина сама не заметила, как уснула. Сон был простой: все было как всегда, только она не лежала, а стояла посреди избы. А перед ней стоял Громобой и держал в руках полотенце, беленое, длинное, так что его расшитые красными узорами концы падали на пол. Откуда-то Веселина знала, что это полотенце – ее, и все пыталась отобрать его у Громобоя. А он не отдавал, тянул его к себе, значительно ухмылялся, отступал к двери, а она шла за ним, не выпуская конца полотенца и зная, что выпускать ни в коем случае нельзя.

А потом Громобой с полотенцем вдруг исчез, и она даже растерялась – как же упустила? Вместо Громобоя перед ней появилась женщина – высокая, сухопарая, со строгим, смутно знакомым лицом. Она показала рукой на дверь, и Веселина догадалась: Громобой ушел туда. А женщина слегка повела рукой, и дверь сама собой приоткрылась. Совсем чуть-чуть, но в щели блеснул яркий беловато-золотой свет… точь-в-точь такой, какой Веселина видела в лесу, когда мертвая избушка вдруг повернулась и оказалась жилищем Мудравы…

Проснувшись утром, Веселина отлично помнила свой сон, но терялась, не зная, как его разгадать. Полотенце – это, понятно, к свадьбе. Но почему-то сейчас такое объяснение ей казалось недостаточным и даже глупым. Просто у нее в голове застряла болтовня девок, с чего-то взявших, что теперь она выйдет за Громобоя. Как ни странно, сейчас Веселина была дальше от этой мысли, чем полгода назад. Но к чему же полотенце?

Но Мудрава показала ей на дверь… И Веселина вдруг рассмеялась, выронила из рук гребень, которым принялась было чесать косу. Она поняла!

– Ох, Матушка Макошь! – сокрушенно качая головой, Любезна подобрала гребень с пола и отняла у дочери ленту. – Сиди, я сама! Совсем девка без ума осталась!

– Так, знамо дело, на том свете побыла и вернулась! – добавил дед. – Ум-то не забыла там?

– Расскажи! – хором потребовали Румянок и Колобок, слышавшие сестрину «кощуну» двадцать раз и все еще не уставшие ее слушать.

А Веселина все смеялась, радуясь своей догадке, но делиться ею с родичами не спешила. Догадка была как раз из тех, что делаются «без ума». Она поняла, что должен взять в поход Громобой. Не меч Буеслава, а ее саму, Веселину!

И с этой новостью она отправилась в Кузнечный конец, сразу, как только мать заплела ей косу. Зная, что Громобой едва ли отправится в путь прямо сразу после веча – так быстро ему ни за что не собраться, – она все же чуть ли не бежала всю дорогу. Ей уже давно хотелось бежать, и вот наконец у нее появилась цель.

Еще не дойдя до Вестимовых ворот, она услышала голос Громобоя.

– Да брось ты, мать! – говорил он, стоя на крыльце и обернувшись в сени, в раскрытую дверь. Полушубок у него, как всегда, был наброшен на одно плечо, а левый рукав болтался за спиной. – Куда мне столько рубах – торговать, что ли? Целый обоз велишь снарядить? А, это ты! – Он захлопнул дверь, обернулся и увидел Веселину, подходившую к крыльцу.

– Ты что, уже собрался? – спросила она, стараясь отдышаться. – Подожди!

– Да я к князю. Звал опять зачем-то… не нагляделся.

– Подожди! – повторила Веселина. – Я с тобой пойду.

Надо было как-то по-другому, с опозданием сообразила она. Он сейчас скажет: «Ты с ума сошла».

– По носатому своему соскучилась? – Громобой ухмыльнулся. – Ну пойдем, раз уж сама дорогу забыла. В снегу увязнешь – вытащу, так и быть. Я не злопамятный.

– Злопамятный? – Веселина удивилась. – Да чего я тебе сделала?

– Девичья память! А кто меня на чуроборского оборотня снарядил – скажешь, не ты? Бабушка Перевалиха? Глядишь, если бы не ты – Сугрев сам бы войско собрал и сам повел бы воевать. А теперь я один за всех отдувайся!

– Да я… Я не тебя одного снарядила, – утешила Веселина, повернув и вместе с ним направляясь к воротам. – Я сама с тобой поеду. К дебричам.

– А… – начал Громобой.

Конечно, он хотел сказать, что она сошла с ума и ей совершенно нечего там делать. Но едва он открыл рот, как откуда-то всплыло убеждение: именно ее-то ему и не хватает. Они вместе ходили в Надвечный мир, она подобрала эти шесть черепков, которые, может быть, еще окажутся поважнее Буеславова меча. Кому же и искать остальные шесть, как не ей? Другому они, может статься, еще и в руки не дадутся. Казалось даже странным, что он сам раньше этого не сообразил. Без нее весь затеянный поход может оказаться напрасным. Громобой повеселел: приятно было, что Веселина, заварившая всю эту кашу, честно поможет ее расхлебывать.

– Как же без тебя! – усмехаясь, ответил он. – Пошли, если не боишься.

– Ты что, взаправду? – недоверчиво спросила Веселина.

Такого легкого согласия она не ожидала.

– А ты нет?

Они остановились в воротах и поглядели друг на друга. Громобой больше не смеялся, и его серые глаза смотрели так серьезно и ясно, как бывало только там, в Надвечном мире. Он готов был взять ее с собой и даже хотел этого. Даже опасался, как бы она не передумала.

– Только тебя мать не пустит, – добавил он.

– Я все равно уйду. Не в бане же запрут.

– Могут и запереть. Я бы запер.

– А ты дверь не выломаешь? – поддразнивая, спросила Веселина. – Если на дверь бани сил не хватит, зачем на оборотней ходить?

Громобой засмеялся и потрепал ее по плечу, как мальчика. Веселина пошатнулась и вывернулась из-под его руки:

– Потише, медведь!

– Медведь! А сама на оборотня идешь! – в ответ поддразнил Громобой. – Вот он, дебрический-то князь, – он зверь, не мне чета! Не боишься?

– Не боюсь! А тебе завидно?

– Смелая ты! – насмешливо восхитился Громобой. – Ни Зимний Зверь тебе нипочем, ни мертвая избушка на ножках!

Смеясь, Громобой вдруг заметил, что глаза Веселины наливаются слезами. Ей вспомнилось ощущение грозящей пропасти, и страх пронизал ее, как порыв холодного ветра.

– Ну ладно, ты чего? – перестав смеяться, примирительно сказал Громобой. – Ну, не реви только. Скажи, что я медведь неученый, ладно уж.

– Ничего я не смелая… – прошептала Веселина, глядя мимо него и стараясь совладать с собой. – Глупая я просто. Не знаю даже, что там может быть, вот и иду… А знала бы, так от страха под лавку бы полезла… Зачем иду – сама не знаю. Матушка моя, матушка! Не хочу я, а знаю – надо мне идти, и все…

– Ну так и пойдем! – Громобой взял ее за руку и потянул на улицу.

Князь встретил их в гриднице. На ступеньке престола сидел Баян, странно серьезный и совсем не улыбающийся.

– Один пойдешь? – сразу спросил князь, приветствовав Громобоя лишь легким кивком. Тот, впрочем, тоже кланялся не слишком низко, и всем казалось, что Держимиру и Громобою вдвоем в гриднице тесно. – Хочешь – дружину дам?

– Один. – Громобой мотнул головой. – Дружина мне ни к чему, чего я с ней делать буду? Я ж не воевода.

– А из оружия что возьмешь?

– А что в руках держать умею, то и возьму. Молот свой из кузницы возьму. Уж это не обманет.

– Вот что… – Князь помедлил, потом положил руку на рукоять меча. Громобой только сейчас заметил, что меч Буеслава не висит у князя на плече, а лежит на коленях, как в тот, первый вечер. – Возьми! – Князь вдруг протянул рукоять меча Громобою. – Получше молота будет.

Веселина ахнула, вспомнив, как дома мечтала об этом как о невозможном чуде. Гридница молчала. Потрясенные отроки не могли взять в толк, что князь снова отдает наследство предков, чудом к нему вернувшееся. Баян, заранее с этим решением знакомый, подавил вздох и отвернулся. «Он его добыл, ему и владеть! – говорил ему Держимир, досадуя на судьбу, но не смея с ней спорить. – Не лежит он у меня в руках! Держу и чувствую – не нравлюсь я ему! Этот меч для дела нужен, а раз дело делать Громобою, то и меч – ему! Чтоб его громом разбило!»

Даже Громобой немного растерялся от такой чести.

– Да куда мне? – Он с недоумением повел плечом. – Я мечом-то… не слишком умею. Не приходилось…

– Бери, раз дают! – шепнула Веселина. – Князю лучше знать!

– Бери! – шепнул кто-то из отроков. – Бери, дурень! Такое счастье в руки валится, а он рот раскрыл! С князем не спорь!

– Ну спасибо, княже… – не слишком уверенно ответил Громобой и все-таки взял меч.

– И смотри… – прибавил князь, откинувшись к спинке престола. – Не красоваться даю, а дело делать. Где то копье, которым оборотня можно убить, я не знаю, а это… Мой отец, как говорите, этим мечом Зверя одолел. Значит, и на другого врага он пригодится… Лошадей, припасов, чего там еще – я все дам, – добавил он, покончив с мечом и стараясь даже на него не смотреть.

– Вот это хорошо! – одобрил Громобой. – Мне и лошадь нужна, и сани нужны. И шубу для девки. – Он кивнул на Веселину.

– И эта с тобой?! – От изумления Баян даже вскочил на ноги.

Он-то думал, что Веселина увязалась за Громобоем на княжий двор просто так, из любопытства.

– И я! – подтвердила Веселина. – Мне Мудрава велела осколки Чаши собирать, а сами же они ко мне не придут.

У князя не было причин возражать против ее решения, но для разговора с родичами Веселина собиралась с духом целый вечер. И не зря: услышав, что она задумала, Хоровит выронил ложку. Не так давно он сам отказался от поездки по окрестностям, посчитав ее невыгодной и опасной, а тут ехать собралась его дочь, и не куда-нибудь, а биться с чуроборским оборотнем!

– С ума ты сошла! – воскликнул Хоровит, не веря до конца, что Веселина и впрямь забрала такое себе в голову. – Ну Громобой едет, так ведь он – сын Перуна! А тебе-то что там делать? Тоже, Перуница огневая выискалась!

– Да девке с чужим парнем как ехать! – заметил дед и покачал головой. – Хоть он и честный парень, а все же, знамо дело, нехорошо! Слух пойдет…

– Мать, ты-то ей скажи!

– Но ведь не зря же это все со мной происходит! – заговорила Веселина, переводя взволнованный взгляд с одного на другого и подозревая, что Громобою придется-таки ломать дверь бани, где ее запрут для верности. – Мало ли в Прямичеве девок! А то все ко мне: и Зимний Зверь, и Вела! Не может быть, чтобы зря! Мудрава сказала, что я могу другие шесть осколков найти, так надо же искать!

Хоровит оглянулся на жену: Любезна сидела у прялки, уронив руки на колени, а упавшее веретено осторожно трогала лапкой кошка. На лице хозяйки были тревога, тоска и смирение перед неизбежным.

– Не зря! – с тяжелым вздохом повторила она. – Видно, не зря! То-то и оно! И я все думаю: почему тебе все это выпало? Просто так ничего не бывает.

– Видно, матушка, мне на роду так написано! – торопливо, с лихорадочным волнением заговорила Веселина, видя, что мать готова с ней согласиться. – Пустишь меня? Просто так не придет весна, а я…

– Весна… Ты сама и есть как весна… – Любезна смотрела на дочь, и теперь ее красота, расцвет ее юности вызывали слезы на глазах у матери. – Родилась-то ты как раз в Медвежий велик день, с весной вместе. Оттого ты и хороша, как заря ясная, и резва-весела, как птичка небесная. Ты самой весне сестра родная, вся она в тебе отражается. Причудная ты моя… Кому же искать ее, как не тебе?

Веселина бросилась к матери и расплакалась, припав лицом к ее коленям. Она поняла, что мать отпускает ее, поняла и то, как тяжело Любезне это сделать; именно сейчас ей бросились в глаза морщинки у глаз матери, седые волосы на висках под повоем, которых она никогда раньше не замечала. Душа ее переворачивалась от жалости к матери, такой усталой и встревоженной, родившей десятерых детей и троих уже потерявшей. И вот теперь она, старшая дочь, гордость родителей, их радость и утешенье, уходит от них, уходит неведомо куда, чтобы, может быть, не вернуться! Веселина не боялась за себя, не умея воображать неведомых опасностей; но она страдала за родителей, которых должна покинуть и которые будут так горько тосковать по ней. Но она ничего не могла для них сделать. Видно, и впрямь она должна идти, если даже мать отпускает ее!

– Я не надолго, матушка! – сквозь слезы твердила Веселина, страстно желая, чтобы весь этот поход поскорее остался позади. – Я скоро вернусь! Весна настанет, и я вернусь!

Любезна положила обе руки на голову дочери, и ее слезы капали на них сверху. У нее было чувство, что она прощается с Веселиной навсегда. Пришел срок, боги потребовали жертву – и в жертву была избрана лучшая. В том смысл всех древних обрядов, наполовину превратившихся в игры, в том плата за отличия и честь. Когда род человеческий должен помочь богам хранить порядок во вселенной, к богам уходят лучшие. Она вложила в дочь все лучшее, что у нее было, свою кровь и свою душу; Веселина и сейчас оставалась прекраснейшей, самой свежей и чистой частью ее самой. Солнечный лучик, кусочек радуги, цветочек лазоревый…

– Что же делать, отец? – сквозь слезы Любезна бросила взгляд на Хоровита, который так и сидел за столом, опустив ложку и не сводя с них обеих изумленных глаз. – Вырастили дочь, она теперь уж не наша.

А лицом ты, девица, ровно маков цвет…

– запела она, поглаживая склоненную голову дочери, словно баюкая ее. – Уж породила я дочку, ясную звездочку, баловливую, забавливую, приглядчивую, счастливую, хлопотливую!

Вся душа Любезны трепетала от боли скорого расставания, от ужаса перед теми опасностями, которые ждут Веселину, но она не смела удерживать ее. Как и любая мать, она дала жизнь своей дочери для того, чтобы она шла дорогой своей судьбы.

* * *

Выехали на третий день. Кроме княжеских саней и лошади, Громобой взял с собой еще Солому и Долгождана. Ради самого дела он не ощущал нужды в помощниках, но девушка и лошадь – это было слишком много, чтобы взять заботу о них только на себя. Если бы Громобой пожелал, для него нашлась бы сотня спутников, но он предпочел тех двоих, на кого вполне полагался. Солома был счастлив, что Громобой выбрал его, и заранее мечтал о чудесах, которые предстоит повидать. Но до того было еще очень далеко: между Прямичевым и Чуробором лежали нескончаемо долгие пространства заснеженных земель, нехоженых лесов, заледенелых рек.

Ехать в темноте было опасно, а светлого дня было так мало, что дневной переход получался вдвое короче обычного. По всей реке Турье, служившей дорогой на юг, на расстоянии дневного перехода друг от друга стояли княжеские погостья – городки, где княжеская дружина останавливалась во время полюдья. Но глубокий снег и частые метели так затрудняли дорогу, что от одного погостья до другого Громобой со спутниками добирались за два дня вместо одного. Ночевать приходилось в огнищах, иногда в крошечных одиноких избушках рыбаков или охотников – частью обитаемых, частью пустых. Иной раз в таких избушках приходилось пережидать сутки и двое, пока утихнет метель и можно будет, раскопав выход наружу, двигаться дальше.

Редкие человеческие следы на реке принадлежали рыболовам, охотникам, дровосекам и указывали на близость очередного жилья. Далеко от дома в это время старались не отходить, торговые гости, не в пример прежним годам, не ездили. Бывало, что день и два сани двигались по руслу замерзшей реки, никого не встречая. С двух сторон по берегам стеной стоял заснеженный лес. Высокие угрюмые стволы упирались прямо в небо, нетронутый снег подпирал их подножия крепостным валом, и взгляд застревал в густом сплетении ветвей, в мертвых серых сучьях, похожих на обглоданные кости. Безжизненное молчание лесов, на вид совсем необитаемых, угнетало и подавляло Веселину. Казалось, они заехали в тот мертвый лес с костяными деревьями, о котором говорят самые страшные кощуны. Увидев порой клеста или снегиря, она радовалась, как родичу, этому маленькому проблеску жизни в мертвом царстве зимы.

Среди лесов она чувствовала себя потерянной и одинокой, но и среди людей, на огнищах или погостьях, Веселину не оставляло чувство неприютности, отчуждения. Ее мучила острая тоска по дому, но она не жалела, что пустилась в этот поход, и не хотела повернуть назад. Душой тоскуя, умом она понимала: ее тоска относится не к стенам и печке, не к скамьям и прялкам, даже не к родичам. Она тосковала по миру, благополучию, по добрым надеждам на будущее, которые прежде жили в Прямичеве и которых там больше нет. Возвращение к родным стенам не утолит ее влечения к прежнему счастью; чтобы вернуть его, нужно идти не назад, а вперед. Идти навстречу тому неизвестному врагу, что ждет ее за снежными равнинами и колючими стенами лесов; навстречу тому делу, ради которого она пустилась в путь и о котором пока имеет такое смутное представление. А вернее, если честно, то и вовсе никакого.

Видело ль ты, солнышко,

Красную весну?

Встретило, красное,

Ты свою сестру?

Видело ль ты, солнышко,

Старую ягу,

Бабу ли ягу —

Ведьму-зиму?

Как она, лютая, от весны ушла,

От красной бежала,

В мешке стужу несла,

Холод на землю трясла,

Сама оступилася,

Под гору покатилася…

– напевала Веселина дорогой, чтобы хоть немного разогнать тоску. Песни о весне казались неуместными и дерзкими, даже опасными здесь, но пелись как бы сами собой. Иной раз, задумавшись, Веселина сама не замечала, что поет; очнувшись, она вздрагивала с ясным чувством, что это поет не она, а то, другое существо, притаившееся внутри нее. То, которое знает и понимает все происходящее гораздо лучше, чем она.

Хозяева домов, где им приходилось ночевать, порой не слишком радовались гостям. Иные жадно расспрашивали о новостях, на что Громобой отзывался хмуро и неохотно, иные просто косились, не ожидая от гостей ничего хорошего. Сено для лошади продавали неохотно; хорошо еще, что предусмотрительный Держимир велел выделить им личивинскую лошадку: маленькую, лохматую, выносливую и способную питаться ветками и хвоей, как лось. Через несколько переходов приходилось на день-два задерживаться, чтобы наловить рыбы или сходить на охоту. Местные жители хоть и не мешали гостям охотиться, но смотрели косо, и из-за этих косых взглядов Веселина меньше радовалась людям, чем, казалось бы, должна была радоваться среди мертвенного снежного запустения.

Однажды ей приснилось, как будто следом за их санями идет женщина огромного роста, головой почти вровень со старыми елями, одетая в широкую белую рубаху, с распущенными и спутанными волосами. От ее неподвижного лица веяло мертвенным, убивающим покоем, и Веселина проснулась с дико бьющимся сердцем; ей казалось, что она кричит, но изо рта ее вырвался лишь слабый, прерывистый стон. В избушке было темно, рядом с ней на полатях сопели хозяйские дети, на полу спали Громобой с Соломой и Долгожданом. Было тихо, тепло, спокойно, но Веселина лежала, окоченев от ужаса: ей виделась исполинская женщина с белыми волосами и мертвым лицом, склонившаяся над крышей этой маленькой избушки. Хотелось скорее растолкать своих и бежать, бежать отсюда! Неспешное путешествие притупило тревогу, но сон заставил Веселину заново ощутить, как велика опасность и как губительно промедление.

– Да куда уж тут быстрее! – хмуро отозвался Громобой, когда утром она, дрожа, рассказала ему свой сон. – По таким снегам хоть торопись, хоть нет – далеко не уедешь.

С той ночи жуткий сон стал повторяться: страшная женщина шла прямо по следам их саней, и Веселина, задыхаясь от режущего чувства близкой гибели, дрожала, как на ледяном ветру; во сне ей хотелось кричать, но мерещилось, что тяжелый камень лежит на груди и не пускает крик наружу. Было нестерпимо горько и страшно думать, как медленно они едут, как малы их человеческие силы по сравнению с мертвящим зимним божеством. Но иного пути не было, и каждое утро Громобой снова запрягал лошадку, и они снова ехали по снеговой пустыне среди заснеженного мертвенного леса, ехали и ехали, понемногу продвигаясь на юг.

Ближе к истоку Турьи, где до границ дебрических земель оставалось не так далеко, о князе Огнеяре говорили больше. На одном из погостий какой-то старик сам сказал то же самое, что Вела открыла Веверице: что Огнеяр похитил богиню Лелю и тем лишил мир весны.

– Было это еще весной, в самый Медвежий день! – рассказывал старик, даже довольный, что к нему приехали новые слушатели. – В самый Медвежий день, да. Уже засумерничало, засерело, и ночи скоро быть, да, а у нас ребятня еще костер жгла да колеса с горы катала. Как водится, оно понятно, да. И вышел я постоять на горке: свежий дух такой от реки, радостный, страсть! И вдруг вижу: летит по небу огненный змей. Летит, свистит, длинный, а весь тебе белым жаром пышет, страсть! Видел я его, отсюда и до омута, а там уж он пропал. Омут у нас там, в полуверсте.

– А сам-то он какой, огненный змей? – нетерпеливо расспрашивала Веселина.

– Вот я и говорю. Сам такой: длинный, огненный весь, пламенный, так что и головы не видно – одно полыханье. Как молния вьется, только пониже. А летит быстро, страсть! Как стрела! Видел я его над рекой, и наши все видели, с горы без памяти посыпались. Я еще думал: куда бы ему лететь? А теперь ясно: за Лелей он летел. Как она на землю ступила, так он ее и сграбастал. Весна-то первая прошла, а новой нету! И не будет, покуда Лелю у него не отобьют!

– А кто же ее отобьет? – серьезно спросил Громобой.

– Понятное дело! Сам Перун разве что. Надо жертвы приносить, молить…

– И что же – приносите? Молите?

– Мы молим, да толку от нас что? Вот если бы князь… Мы и пожертвуем – курицу убогую да меда горшок. А вот князь может… Что там в Прямичеве слышно: не думает ли князь войско собирать?

– Если на одного князя надеяться, так ничего не будет! – с досадой заметил один из здешних парней, внук старика рассказчика.

– Да что мы сделаем? – возразила ему молодая женщина, и видно было, что этот разговор идет не в первый раз. – Ты, Снегирька, кощун наслушался, вот и возмечтал себе невесть что! Ты свое дело знай, вон дров принести вовремя никто не озаботится! А Лелю без тебя как-нибудь спасут. Не глупи, перед чужими людьми не срамись. Ты не Перун!

– Я не Перун, зато часть Перуна и во мне есть! – упрямо отвечал парень, прозванный Снегирем, как видно, за яркий румянец. – Он во всех есть. Дух Перуна – во всяком, кто не баба! И нечего за морями-лесами искать, у кого руки по локоть в золоте!

Громобой ничего не сказал, но смотрел на Снегиря с пониманием. Оставив Прямичев за спиной, он осознал: сил на этот поход ему давали все те оставшиеся дома мужчины и парни, сердцами и мыслями бывшие с ним.

– Не тужи, парень! – негромко сказал он Снегирю на прощание и хлопнул его по плечу. – Раз ты Перуна в себе чуешь – с Перуном заодно в поход идешь. Не остынь только – поможешь Перуну.

Снегирь изумленно посмотрел на него, но вместе с дедом вышел провожать гостей.

– Поезжайте, будь с вами Попутник, если уж надо ехать! – говорил старик. – Только бережнее: слух идет, что лихие люди завелись. Оно и понятно: видать, свои запасы подъели, а новых негде взять. Вы уж там глядите…

Прямичевцы поблагодарили за предупреждение, хотя оно мало что изменило бы.

– Понятное дело! – повторил за дедом Долгождан, когда они покинули погостье и снова спустились на лед Турьи, заметно сузившейся ближе к истокам. – Теперь по всей земле разбои пойдут. Как свои запасы подъедят, так и пойдут соседей грабить.

– Кто смел, тот и съел! – засмеялся Солома.

На сей раз пословица имела самый что ни есть прямой смысл.

В этот самый день, чуть ли не впервые за все долгое время пути, прямичевцы встретили на дороге человека. Когда Громобой заметил впереди что-то живое, он, помня предостережение, остановил лошадь и несколько шагов пошел вперед один, вглядываясь.

– Ой, медведь! – в шутливом испуге охнул Солома, желая позабавить Веселину.

Но она видела, что это не медведь: на самой опушке стояла, опираясь на клюку, старуха в буром кожухе, облезлом и подпоясанном растрепанной веревкой. Старуха тоже заметила сани и ждала, пока они поравняются с ней.

– Ну уж это не лиходей! – определил Долгождан. – Поехали, пожалуй.

Они подъехали, и старуха сползла с опушки навстречу саням. Двигалась она с трудом, глубоко проваливаясь в снег, с трудом вытягивая из него негнущиеся ноги и оставляя за собой широкую борозду. Дышала старуха тяжело, ее морщинистое лицо выглядело измученным, серый платок был низко надвинут на лоб, из-под него торчали седые космы. Под глазами у нее лежали красноватые набрякшие мешки, так что Веселина вспомнила Веверицу и поежилась. Уж не Лесная ли это Баба? «Видело ль ты, солнышку, старую ягу…» По спине побежал холодок.

– Ты откуда тут, бабуля? – тем временем спросил Громобой. – Не заблудилась?

– Иду родни искать! – с трудом дыша, ответила старуха. Она дрожала, всем весом опиралась на клюку и все же едва не падала. – Одна-то пропаду… Не довезете ли хоть до какого жилья?

– Садись, довезем! – согласился Громобой, и Веселина в санях подвинулась. – Где же родня твоя?

– Родни-то у меня много, да все далеко…

Старуха уселась, сани тронулись дальше. Громобой всматривался в лес, помня о лиходеях, Солома приглядывался к старухе: казалось удивительным, что в такое страшное время немощная старуха одна пешком пустилась через лес. Недалеко бы она ушла, если они, трое здоровых парней, продвигаются еле-еле!

– Что ж ты одна в дорогу пустилась? – стал спрашивать он, шагая рядом с санями. – Да через лес! Давно ли идешь-то?

– Ох, давно! – охотно отвечала старуха, как видно, довольная, что ее взялись подвезти. – Почитай, с начала зимы. Все иду и иду. Много хороших людей встречала, да ведь на свете их еще больше! Всех обойду.

Дрожащими пальцами она заправляла космы под платок, точь-в-точь как это делают все старухи, но, когда Веселина мельком поймала ее взгляд, на нее снова пахнуло холодом, и стало страшно. Она отодвинулась от старухи так далеко, как позволяла ширина саней, стараясь не касаться ее даже полой шубы.

– Зачем же тебе всех обходить? – Солома не очень понял это рассуждение, и Долгождан недоумевающе оглянулся. – Нашла бы себе местечко да и жила.

– Не очень-то и долго осталось! – пробормотал Долгождан.

– Нет, милый, долго! – с неожиданной бодростью ответила старуха, которая оказалась вовсе не такой глухой, как можно было предположить по ее дряхлости. – Мне теперь только жить и жить. Я теперь далеко уйду. Далеко уйду! Вся земля теперь моя – разгуляюсь, в силу войду!

– Не много ли тебе? – неприязненно спросила Веселина.

Она уже жалела, что они взялись ее везти. В ней крепло ощущение, что со старухой к ним в сани село что-то гадкое, злое, отталкивающее.

– Ты меня не бойся, голубка белая! – Старуха ласково глянула на нее, и Веселина снова содрогнулась.

Глаза у старухи были бледно-голубоватые, выцветшие, почти белые и даже при ласковом взгляде казались мертвенно-спокойными. И Веселина вспомнила свой сон: белая женщина огромного роста, что шла за ними через лес, и мертвенный покой, которым веяло от ее неподвижного лица. Вдруг явь наложилась на тот сон и слилась с ним; белая женщина догнала их и накрыла своей ледяной тенью. Стало так страшно, что захотелось кричать, и Веселина соскочила с саней, чтобы не сидеть рядом со старухой. Но непонятное оцепенение сковало ей язык: Веселина не могла ни крикнуть, ни собраться с мыслями, чувствовала только растерянность, беспомощность и испуг. А старуха посматривала на нее так же ласково и чуть насмешливо, словно говорила: кричи – не кричи, беги – не беги, а от меня не уйдешь, голубка моя белая!

– Вон, гляди! – Громобой показал вперед, где над лесом виднелся дым. – Должно быть, Угор. Старик про него говорил, у него там внук в дружине служит. Добрались.

– И то хорошо! – Долгождан посмотрел на темнеющее небо. – Пора бы под крышу. Опять на всю ночь заметет.

– Ой, пора под крышу! – поддакнула старуха и зябко повела согнутыми плечами.

Вскоре из-за леса показался прибрежный холм, а на нем городок за бревенчатым тыном. Холм был так крут, что снизу виднелись только крыши самых высоких хором, должно быть, воеводских. Со льда реки к воротам поднималась темная, заметная на белом тропинка, а на льду под городком чернело множество лунок. Поодаль, шагах в ста, двое парней возились с шестом, усаженном рыболовными крючками, рядом стояла корзина, двое детей бегали по льду с собакой.

Веселина с облегчением смотрела на городок, как вдруг старуха опять наклонилась к ней, и Веселина отшатнулась.

– Ты меня не бойся! – доверительно шепнула старуха. – Кто меня везет, к тому я не привязываюсь. Довезли вы меня, и спасибо. На том простимся. Вам моей родней не бывать. Горячи вы да крепки – зубы старые обломаю!

Она подмигнула на Громобоя, будто намекала сосватать, и ее морщинистое лицо сейчас казалось по-нехорошему оживленным, даже радостным какой-то жадной, животной, голодной радостью. Веселина вскрикнула: как маленький ребенок, она не находила слов, чтобы выразить свой ужас и ощущение непоправимой беды.

Громобой обернулся, лошадь встала.

– Нет, не пускайте ее! – лихорадочно выкрикнула Веселина. – Гони!

А старуха живенько соскочила с саней и с жутким проворством побежала вперед, к раскрытым воротам городка. Куда девались дряхлость, дрожание рук и тяжелое дыхание: старуха мчалась по сугробам, как тень.

Тут уж всем стало ясно, что дело нечисто и что их немощная попутчица будет похуже целой ватаги разбойников. С криком: «Держи!» Солома и Долгождан дружно пустились вдогонку. Но рыхлый снег цепко держал ноги, и там, где старуха пробежала с легкостью, здоровые парни пробирались еле-еле.

Громобой бросил лошадь, выхватил из саней свой кузнечный молот и кинулся за старухой.

– Стой, дрянь! – отрывисто и яростно выкрикивал он на бегу. – Стой, убью!

Но старуха летела, не оглядываясь и не давая им к себе приблизиться; замершая от ужаса Веселина теперь уже ясно видела, что ноги старухи не вязнут и даже не касаются снега, а она несется над тропой, как тень без тела, как сгусток черного ветра… Один миг – и старуха была уже у ворот, и никто не успевал за ней. С хриплым выдохом Громобой метнул ей вслед свой молот, но чуть-чуть опоздал: темное пятно исчезло в щели между приоткрытыми створками. А над холмом и воротами городка взметнулось видение: высокая, выше елей, белая женская фигура с развевающимися спутанными волосами белее снега. И тут же она исчезла, как сметенная первым порывом ветра. Молот упал в снег возле самых ворот и зарылся по самую рукоять.

Веселина закрыла лицо руками; ее била дрожь, давило чувство вины перед этим городком, куда они на своих санях привезли такую беду. Страшно было глянуть на него: казалось, он вот сейчас, у них на глазах, начнет гибнуть, проваливаться… А если не сразу, если понемногу, то это еще хуже… Одно ясно: беда вошла в Угор, она съела его, он уже мертв… Они видели ее, но не сумели ей помешать…

Двое парней-рыболовов и мальчишки, бросив на льду шест и корзину, подбежали ближе и с изумлением разглядывали гостей, не понимая, кто это и отчего такая суета на въезде. Собака села на снег и заскулила, прижимая уши.

Солома вернулся к саням, взял лошадь под уздцы и повел дальше, к воротам. Вид у него был озадаченный и даже обиженный: ничего такого он не ожидал, и первое из долгожданных «чудес» выглядело совсем не приятно.

Подобрав молот, Громобой постоял, держа его в опущенной руке и глядя внутрь ворот. Услышав позади себя позвякивание упряжи и скрип снега под ногами и полозьями, он медленно обернулся. Лицо его было озлобленно, замкнуто и мрачно; Веселина испугалась, но на самом деле Громобой злился только на себя. Старик со своим огненным змеем заморочил, и он, выискивая разбойников-лиходеев, проморгал Моровую Девку! Сам на своем горбу, считай, привез! А еще сын Перуна! Дурень как есть!

– Пошли, чего стали! В снег вросли слезы лить! – с тяжелой досадой бросил он, не глядя на спутников. – Мы завезли, нам и вылавливать.

«А можно? Как же ее выловишь?» – хотела спросить Веселина, но не посмела. Но от этих тяжелых слов в ней мелькнул проблеск надежды, что не все еще погибло. А вдруг Моровую Девку и правда можно как-то выловить? Можно? Но как?

* * *

В городок они вступали, настороженно оглядываясь, точно ожидали увидеть страшную картину беды. «А что есть людей, те мертвы лежат…» Но жители Угора были не мертвыми, а очень даже живыми и полными любопытства: прямо за городскими воротами уже собирались женщины, дети, подростки, кое-кто из мужчин, и все таращили глаза на нежданных гостей. Признаков какой-то тревоги нигде не наблюдалось. Похоже, что Моровой Девки никто не заметил. Она всегда приходит невидимой, и замечают ее только тогда, когда становится поздно…

Городок Угор, собственно, назывался городом только потому, что здесь жил княжеский воевода-посадник, собиравший дань с окрестных жителей. Сам же Угор мало чем отличался от любого огнища, разве что был чуть побольше. Кроме воеводы, здесь жили его отроки со своими семьями, ремесленники, продававшие свои серпы, горшки и колечки в ближайшей округе, мелкие торговцы. На вершине холма, огороженной валом и высоким тыном, стояло по кругу три десятка изб, и только воеводский двор, занимавший середину, имел отдельный, собственный тын. Перед воротами воеводского двора был небольшой пустырь, где, как водится, в торговые дни собирались жители окрестных огнищ, чтобы за свой хлеб, лен, меха, шкуры и мед выменять изделия угорских кузнецов, гончаров и прочих ремесленников.

Сам воевода Прозор стоял в своих воротах: его легко было узнать по широкому, с серебром поясу на простом непокрытом кожухе. С изумленным и растерянным видом он не отводил глаз от меча на плече у Громобоя. Мысли его было нетрудно угадать: конечно, он знал княжеский меч, много раз виденный у Держимира, а перед тем еще у его отца, Молнеслава. То, что это меч Буеслава, а не новый, похожий на него, воеводе, конечно, и в голову не приходило. А теперь этот же самый меч оказался у совершенно незнакомого парня! Воевода не мог и вообразить, как оружие князей сюда попало: то ли в Прямичеве уже другой князь… то ли его обманывают глаза.

– Э… от князя к нам? – наконец выговорил Прозор, с трудом заставив себя оторвать взгляд от меча и посмотреть на Громобоя. – Что-то я вас не признаю, гости дорогие!

– Познакомимся, отец! – мрачновато, но стараясь быть приветливым, отозвался Громобой, пока все его спутники удрученно молчали.

Воевода повел их в дом; вслед за гостями в воеводскую гридницу набилась чуть ли не половина угорских жителей. Слушая рассказ о прямичевских событиях, люди дивились, не зная, можно ли этому верить, но воевода не мог не верить человеку с княжеским мечом, хотя повествование это, что и говорить, сильно напоминало кощуны. Но бесконечная зима научила верить в чудеса: все стало не так, как было, и приходилось ожидать небывалого. Долгождан хранил значительный вид, Солома сидел очень гордый, радуясь, что его, простого кузнеца, с таким почтительным вниманием слушает важный воевода.

Веселина отмалчивалась: все ее мысли занимала Моровая Девка. Это была одна из тех бед, сродни буйству Снеговолока и Костяника, которые породило разрушение мирового порядка. Угорцы слушали о событиях в Прямичеве, не подозревая, что их самих уже накрыла тень неминучей беды. Но Веселина знала об этом, знала, что их страшный рассказ будет иметь продолжение. У нее на глазах зрела и готовилась еще одна из тех бед, ради борьбы с которыми они пустились в путь, но не успевали! Вокруг нее сидели бодрые, приветливые, обрадованные их приездом люди; они надеялись, что теперь, когда открыта причина общего бедствия и найдено подходящее оружие, и избавление не за горами. А Веселине было неуютно, тревожно, страшно: перед глазами стояло то морщинистое лицо старухи с блеклыми глазами, то огромная фигура Моровой Девки, белой, как метель, взмывшей головой выше воеводских теремов. Она и сейчас была где-то здесь, и каждый раз, мельком заметив согнутую старушечью спину и голову в опущенном на лоб платке, Веселина вздрагивала, казалось – она!

Из углов сквозило, по гриднице тянуло холодом, и Веселину била дрожь. Вокруг нее плавали холодные дуновения, точно кто-то невидимый, неживой крадется среди живых и касается их своим стылым дыханием, исподтишка высматривая первую жертву. Она прислушивалась, и ей мерещился за стенами воеводских хором крик воронов и уханье филинов; в углах что-то потрескивало, и головни в очагах пощелкивали как-то иначе. Но никто другой всего этого не замечал, и Веселина мучилась в одиночку, понимая: расскажи она о Моровой Девке, легче от этого не станет. Видя ее истомленное лицо, угорские женщины жалели девушку – намаялась в пути, бедная! – и Веселине еще приходилось отвечать им благодарными улыбками.

Ждать долго не пришлось. Наутро, когда в гриднице накрыли стол для хозяев и дружины, со двора вбежала какая-то из здешних женщин – средних лет, маленькая ростом, с поднятыми бровями и открытым от испуга ртом.

– Что я видела, что видела! – заголосила она, едва переступив порог. – Боярыня-матушка! Воевода! Люди добрые! Макошь Матушка! Что видела! Видела!

Веселина первой бросила ложку и повернулась; в голове так и стукнуло: началось!

– Что? Чего видела? – многими голосами отозвалась гридница. – Говори толком!

– Видела… – Женщина остановилась перед очагом, помахивая в воздухе руками, будто продолжала бежать. – Лошадь видела!

Гридница грохнула хохотом: так мало подходило это «видение» к тому тревожному ожиданию, с которым все ждали объяснений.

– Лошадь! Эко чудо!

– Никогда не видала, что ли?

– Что-то ты, мать, пугливая стала!

– Чью лошадь-то?

– Да она тебя копытом-то не шарахнула?

– Белую лошадь видела! – твердила женщина, лихорадочно глотая воздух и вертя головой как бы в поисках того, кто ее поймет. – Иду я улицей, против Кабанова двора, а она на меня идет, копытами стучит, а грива вся перепутанная и землю метет… Белая вся, белая, а глаза черные, и смотрит на меня, как живая, и усмехается… Зубы такие…

– Как живая! А должна как мертвая смотреть? – хохотнул какой-то парень, но теперь больше никто не смеялся.

То ли в Угоре не было белых лошадей, то ли все наконец поняли, что женщину напугала не простая лошадь, но теперь настала тишина.

– А на всех крышах вороны насели, как сажа, и кричат все, кричат! – уже среди тишины окончила женщина. Вдруг лицо ее скривилось, она поднесла к лицу конец головного платка и заплакала. – Ой, смерть моя пришла! Чую, погибель моя! Видела я ее, видела! Матушка Макошь! Брегана охранительница! Зволина милосердная!

Веселина глянула на Громобоя. Он молчал, а лицо его было так же хмуро-сосредоточенно, как тогда, в святилище в Велесов вечер. В Угор пришло свое зимнее чудовище и показалось наконец людям на глаза.

– Это – лихая болезнь! – произнесла боярыня Нарада, и голос ее дрожал. – Это – Лихорадка… Невея… Отец? – Она вопросительно оглянулась на воеводу, словно спрашивая, что теперь делать.

– Да я что? – нерешительно ответил воевода и забрал бороду в кулак. – Это к ведунье надо. Где Загоша-то? Вели позвать.

Гостям уже можно было ехать дальше, но Громобой решил повременить с отъездом. Солома все подмигивал Веселине: дескать, поговори с ним, ехать бы нам отсюда, пока хуже не вышло! Но она не отговаривала Громобоя и сама не хотела уезжать, не зная, что станется с городком, в который они невольно завезли такую беду.

Под вечер к боярыне прибежал мальчик: Ранница, та женщина, что видела белую лошадь, слегла. У нее был жар и озноб, к сумеркам она забылась, и угорская ведунья Загоша не отходила от нее. А Громобой, не полагаясь только на женскую ворожбу, предложил воеводе попробовать и другое средство.

– Надо, воевода, выгонять Моровую Девку! – сказал он. – Собирай народ – гнать будем. Давайте кнутов, колотушек, огня – хоть попытаемся.

– Ты меч-то свой возьми! – ответил воевода. – Получше колотушек будет. А я-то! Эх! – Воевода развел руками и досадливо хлопнул себя по коленям. – Я тут на что посажен? От личивинов стеречь! А против нечисти меня не учили! Тут старухи нужны! Им самим на тот свет скоро, они туда загодя из-за краешку заглядывают и знают кое-что…

Тем же вечером, когда стемнело, угорцы принялись гнать Моровую Девку. Женщины и дети сидели по домам, а мужчины, парни, подростки все как один вооружились кнутами, колотушками, просто палками, взяли факелы и вышли на улицу. С громкими криками они бегали вдоль тынов и по дворам, колотили по бревнам, били кнутами в каждый закоулок, тыкали в щели огнем. Загоша, высокая женщина средних лет с громким уверенным голосом, металась по улицам с большим факелом и пронзительно кричала, так что ее было слышно во всех закоулках:

А изыди ты, Девка Моровая,

Из нашего дому, из нашего роду и племени!

А поди ты, Девка Моровая,

В бездны преисподние,

В котлы кипучие,

В жар палючий,

В пламень горючий!

И место тебе там, Девка Моровая,

Не на день, не на год, не на век,

А на веки вечные, пока свет стоит!

Жутко было видеть и слышать все это: мелькание огней в темноте и черные, неразличимые человеческие фигуры, что метались, прыгали, били в воздух палками и копьями; дикие, исступленные голоса стали неузнаваемыми. Казалось, черные навьи выскочили из подземного мрака и беснуются на воле, пожирая все живое. Треск, гром, гул, крик висели над городком, так что хотелось зажать уши и спрятать голову куда-нибудь пониже.

За шумом не сразу заметили, что к человеческим голосам присоединились еще какие-то жуткие звуки. Во всех дворах завыли собаки: ни одна не лаяла, а все только визжали, выли и скулили. Откуда-то сверху вдруг пала целая стая черного воронья и облепила все крыши; с резким, пронзительным карканьем вестники беды перелетали с крыши на крышу, прыгали по кольям тына, носились над головами людей, почти задевая черными крыльями. Их пытались сбивать палками, поленьями, достать копьями, кидали вверх крепкие снежки. Среди резких птичьих и неистовых человеческих голосов сверху падали черные вороньи перья, кололи глаза, царапали лица.

– Вон она! Вон! – не сразу разобрали сквозь режущий уши гам и крик.

По улочке мчался Громобой – без полушубка, сброшенного где-то прямо на снег, с разметавшимися рыжими кудрями, с горящим, красным, как закатное солнце, лицом, с неистово сверкающими глазами. Он был как огненный вихрь, и каждый, кто его видел, кричал от страха и падал под первое крыльцо, только чтобы не попасть под ноги. В его поднятой руке был меч Буеслава, похожий на настоящую молнию, и огненные отблески многочисленных факелов сверкали на его клинке синевато-пламенным блеском. А в нескольких шагах впереди него по улице мчалась огромная белая собака. Выглядела она жутко и жалко – тощая, со свалявшейся и спутанной шерстью, с длинными лапами, заплетавшимися на бегу, она не то бежала, не то катилась кубарем. Глаза ее были вытаращены и горели диким огнем, смесью ярости и ужаса, длинный язык был высунут и едва не задевал о снег, из пасти клочьями падала пена.

– Она! Она! Бей ее, бей! Гони! – сорванными голосами вопили все вокруг и устремлялись следом.

Это была сама Моровая Девка, но теперь она спасалась бегством от людей, и ее нужно было гнать, гнать!

Выскочив на пустырь перед воеводскими воротами, моровая тварь заметалась, потом вдруг вскочила на чье-то крылечко и юркнула в дверь, мелькнула в едва приоткрытой щели и исчезла. Громобой бросился за ней на крыльцо, телом вынес внутрь дверь сеней и тут рванул на себя кольцо на двери самой истобки.

Его встретил оглушительный женский крик. В светце горела лишь одна лучина, а меч в его руке продолжал сверкать молнией и освещать собой всю избу. Белой собаки не было, а женщина, лежавшая на лавке, билась и истошно кричала. Какая-то девушка, что, должно быть, пыталась ее успокоить, отшатнулась от лежанки, закрываясь руками от пламени горящего клинка. А женщина испустила оглушительный вопль и затихла.

И сразу стало почти тихо, только домочадцы невнятно всхлипывали в полутьме. Какая-то душная сила разом придавила и погасила общее неистовое возбуждение, и даже Громобой застыл посреди избы, опустив меч. Ему вдруг стало тяжело, как будто Угор со своим холмом лежал у него на плечах. По спине продрало морозом, руки и ноги похолодели: слишком много своего тепла он растратил в этой битве, которая непонятно чем кончилась… Меч Буеслава стал таким тяжелым, что казалось, вовек больше его не поднять… Сияние клинка постепенно тускнело, по нему медленно передвигались отблески синеватого пламени, неровно вздрагивали и опадали, как последние всплески гаснущего огня. У Громобоя рябило в глазах, и мерещилось, что черные громовые шестигранники, тянувшиеся сплошной полосой от рукояти меча к острию, катятся куда-то один за одним, и в ушах у него стоял гул и грохот. Смерть ехала через его душу на своих тяжелых колесах.

Что произошло, он еще не понял. Женщина лежала на спине, молча, вытянувшись и запрокинув голову. Растрепанная жидкая коса упала с лавки на пол.

– Сестрица! Ты что? Что ты? Очнись! – Девушка, отскочившая было при появлении Громобоя, теперь вернулась к лежанке и, стоя на коленях, осторожно поглаживала лежащую по растрепанным волосам. – Ну что ты? – вполголоса, жалостливо и примиряюще причитала она, и по голосу ее было слышно, что она с трудом удерживается от плача. – Сестрица! Очнись! Очнись!

– Маманька! – Мальчик лет восьми тоже подошел и осторожно тронул лоб лежащей. – Маманька, ты меня слышишь? Уже все, она ушла, ее прогнали! Маманька! Ты слышишь, это я! Ну маманька же!

Какая-то женщина поднесла поближе светец и вставила в него еще одну лучину. Угол с изголовьем лежанки осветился. Теперь Громобой узнал в лежащей Ранницу, ту самую женщину, что видела белую лошадь. Девушка погладила ее лоб, потом взяла за руку… а потом вдруг отвернулась и разрыдалась, прижимая к лицу рукав. Мальчик, еще только заподозрив правду, громко закричал и отчаянно затеребил мать. Все женщины в избе, три или четыре, почти невидные во тьме, заплакали и запричитали разом.

– Доченька моя, доченька! – вопила старуха, сжимая руку лежащей, точно еще надеялась удержать ее здесь. – Погубила тебя лихая болезнь, забрала тебя Невея! Как же ты меня, старую, оставила! А дети-то как же! Доченька!

Громобой повернулся и пошел из избы, и у него едва хватало сил приподнять меч, чтобы не везти острием по полу и по земле. Он опять опоздал. Моровая Девка, спасаясь от него, спряталась в свою первую добычу и разом убила ее. А он не успел… Но сил на ярость и гнев у него не оставалось. С ним всегда так бывало: побушевав, он разом выдыхался и становился равнодушным к тому, из-за чего только что готов был метать громы. Пока не отдохнет… У него сейчас была только одна мысль: так дело не пойдет. Одной беготней ничего тут не добьешься. У Моровой Девки ног нет, и потому за ней не угонишься. Нужно как-то с другого конца взяться…

* * *

Почти всю ночь Веселина не спала от ужаса: ей мерещилась белая собака с пеной на оскаленной морде. В тишине воеводских хором слышался жалобный детский плач; вспоминался Яровод и плач матери над его застывшим телом.

Как светел месяц поутру закатается,

Как часта звезда теряется в поднебесье,

Улетела моя белая лебедушка

На иное, на безвестное живленьице!

Как дождички уходят во сыру землю,

Как снежочки тают да вокруг огней,

Как да солнышко за облачко теряется,

Мое дитятко от нас да удаляется!

– пел и причитал звучный женский голос, словно нож, пронзая душу болью невосполнимой утраты. Из-под опущенных век по щекам текли горячие, обжигающие слезы, сердце теснила тоска оттого, что она ничем и никому не может помочь: ни своей матери, ни родным Ранницы, ни всем матерям на свете, что плачут по своим детям… Плач у нее в ушах все ширился, вбирал в себя новые голоса; Веселина с ужасом думала о тех болезнях и бедах, что пришли этой страшной зимой во все города, городки и огнища. Сколько их, тех, о ком она ничего не знает? Ей слышался глухой, горький плач, идущий из-под земли, из-за зубчатых вершин темного леса, из-за пелены серых туч; сама земля, сама Мать Макошь плакала по своим земным детям, стонала и мучилась, но бессильна была отвести от них беду. Ее сковали морозы, кровь в ее жилах замерзла, очи погасли…

Следующий день застал в жару и забытьи младшую сестру Ранницы и ее восьмилетнего сына. Услышав об этом, Веселина закрыла лицо руками. Сбывались ее ночные предчувствия: не бывает так, чтобы Моровая Девка успокоилась одной жертвой. Теперь все пойдет чередом: она сгрызет каждого, кто видел белую собаку или кошку… или черных воронов… или ничего не видел… Она ненасытна: она будет жрать, пока не сожрет все живое, но сама останется такой же голодной…

Знали это и другие. Наутро Веселину разбудил блеск огня: в горнице горели две лучины. Поскрипывали половицы под осторожными легкими шагами, шептали голоса и шевелились женские тени: боярыня поднялась и одевалась. Она сидела на лежанке, и в полутьме при лучинах ее синий навершник поблескивал золотой тесьмой на подоле и рукавах. Веселина удивилась, даже не поверила, что уже не спит и видит это наяву: к чему так наряжаться? Пожилая челядинка, Подоба, в это время покрывала голову боярыни повоем с золотой вышивкой на очелье, горничная девушка держала на обеих руках красный платок заморского шелка, тоже с мелкими золотыми цветочками. Веселина хотела спросить, в честь чего такой наряд, но тут боярыня сама заметила, что она не спит.

– Пойдешь, что ли, с нами? – спросила боярыня, и Веселина уловила в ее голосе легкое колебание. – Раз уж проснулась…

Челядинка недовольно дернула ртом. Веселина смотрела с недоумением, не понимая.

– Куда? – хрипло со сна спросила она и только потом вспомнилась: – Доброе утро тебе, матушка!

– Доброе! – проворчала Подоба, вроде бы ни к кому не обращаясь, но с видом обиды на весь белый свет. – Доброе! Сами возят навий на наши головы, а доброе утро, слышь! Доброе!

Девушка вздохнула, не поднимая глаз на Веселину.

– Уймись! – велела боярыня и поджала губы, точно подавляя собственное недовольство. – Моровая Девка всегда так – на ком-нибудь да приедет! Хоть у сороки на хвосте прилетит. А они не зря в такое время да в такой путь пустились – их сами боги послали! И не твое бабье дело разбирать! Слышала, что воевода про меч сказал? Вот и придержи свой язык, чтобы мне по избам болтовни не было!

– Куда идти-то? – повторила Веселина, уже поднявшись и торопливо натягивая чулок-копытце.

– На колодец пойдем! – пояснила боярыня, встав на ноги и оправляя навершник. – Колодец у нас, Берегинин ключ. Жертвы понесем. Может, хоть Макошь и Лада укротят беду. Как ни сильна болезнь, а боги-то сильнее!

Боярыня говорила твердо, убеждая и челядинок, и саму себя. Веселина промолчала. Ей вспомнилась разбитая гадательная чаша, вспомнилось молчание богов. Но не нужно было говорить об этом женщинам, которые верили. Они верили, в их сознании боги были живы и сильны, и Веселина сама уже верила, что их мольба не останется без ответа. В Прямичеве не получилось, да ведь Угор – не Прямичев, здесь получится! Получится! В каждом роднике хранится часть великой силы земли, которая не может умереть сразу вся, никак не может! Так почему же Макоши не отозваться через здешний Берегинин ключ?

В сердце ее крепла новая вера, и Веселина торопилась, ладонями черпая холодную воду из бочки в нижних сенях. Через сени будто бы потянуло каким-то свежим ветерком, горло немного сжалось, в кончиках пальцев закололо… Веселина быстро подняла лицо с текущими по щекам каплями воды и огляделась, будто ждала увидеть кого-то, кто пришел, приоткрыл невидимую дверь, из которой и повеяло этим воздухом, не здешним, другим – теплым, душистым, бодрящим… Казалось, где-то рядом скользит неуловимый солнечный зайчик, дразня взгляд и убегая. Тот светлый дух, что поселился в ней, снова подал ей знак: она на верном пути. И Веселина уже не удивлялась, а только радовалась этому знаку, говорившему, что боги идут с ней. Через ее сердце тянулась тонкая ниточка, восстанавливая потерянную связь неба и земли; золотая ниточка, может быть, единственная во всем свете и потому такая драгоценная. Веселина даже затаила дыхание, будто боялась неосторожным движением порвать ее, потушить огонек чистой, светлой, по-детски открытой радости, что горел в ее сердце.

Светлело. Постройки воеводского двора и избы напротив казались совсем черными и выглядели цельными громадами, как каменные горы. Небо, затянутое тучами, было темно-серым, и даже трудно было понять, утро сейчас или вечер. Казалось, давно пора бы привыкнуть, но Веселина, выйдя во двор, все оглядывалась, будто искала заплутавший в тучах свет, и странным казалось, что она его не видит – ведь вся душа ее так живо и страстно стремилась к нему.

Перед крыльцом боярыню уже дожидалось с два десятка угорских женщин. Все они были принаряжены, матери держали за руки девочек, у девиц из-под платков поблескивали подвески на концах длинных кос. Больше всего было старух.

– Собрались? Пошли, что ли? – бодро говорила боярыня в ответ на поклоны и приветствия, и видно было, что она через силу старается выглядеть уверенной. – Загоша, ты здесь? – Прищурившись, она шагнула вперед, стараясь узнать среди темных женских фигур ведунью.

– Я, я! Здесь я! – подтвердила та. – Пора уж! Кто пришел, те здесь, а кого нет, ждать не будем.

Женщина рядом с ней тяжко вздохнула. Как видно, за ночь заболел еще кто-то из тех, кто должен был идти на священный ключ.

– А что с Угрюмом-то теперь? – спросила было одна из старух, но соседка тут же дернула ее за рукав, предостерегающе шикнула и кивнула куда-то вбок.

На ближайших крышах, хорошо видные на белом снегу, чернели вороны. То и дело раздавалось хриплое, скрипучее карканье, то и дело одна из птиц срывалась с места и перепрыгивала на другое, точно хотела быть поближе к людям, и даже казалось, что вороны подслушивают людской разговор. Моровая Девка была здесь, она была в этих черных птицах, в тревожном шепоте женщин, в их подавленных вздохах и даже в звоне их бронзовых и серебряных обручий, надетых все сразу ради торжественного случая. Она была в этих бледных, испуганных и горестных лицах под празднично расшитыми повоями и цветными платками: они несли ее с собой, надеясь одолеть и сбросить.

Впереди всех шла Загоша в овчинном кожухе с длинными волнистыми прядками шерсти и несла большую глиняную чашу. Вслед за ведуньей женщины стали спускаться из городища к речному льду. Было холодно, над рекой дул ветер, Веселина скоро начала дрожать, то ли от холода, то ли от волнения и беспокойства. Женщины позади нее и вокруг перешептывались, чей-то голос причитал: «Миленькие мои, миленькие, за что же нас так боги наказали…»

– А они ждут нас? Берегини? – шептала какая-то девочка лет семи, как видно, впервые взятая старшими к священному ключу.

– Они спят! – вполголоса объясняла ей мать. – Спят и не знают, какая с нами беда, я же Красушке рассказывала, что же ты не слушала? Они спят, а мы их разбудим, угостим, они и помогут нам…

Пройдя по льду шагов сто, женщины снова поднялись на берег в другом, более пологом месте; тут к реке выходил широкий овраг, а в него вела со льда темная, натоптанная тропинка. На заснеженном склоне оврага был хорошо заметен темный бревенчатый сруб высотой примерно по пояс человеку. В той стороне сруба, что обращена к реке, было прорезано отверстие, и неширокий быстрый поток убегал к Турье, чтобы там юркнуть под ледяной покров и влиться в спящую реку. Вид бегущего ручья подбодрил Веселину: одна из многочисленных кровеносных жил Матери-Земли не замерзла, она жила и поддерживала жизнь в теле спящей Макоши.

Загоша поставила на край сруба свою чашу, обеими руками придерживая ее на заиндевелой поверхности, и все женщины по очереди стали выливать в нее принесенное из дома молоко. Веселине было нечего вылить, но она подошла вслед за боярыней и вдруг увидела, что чаша ведуньи – обычный глиняный горшок с простым волнистым узором, один из тех, что ставят на печь. Значит, и здешнюю чашу постигла участь велесовской… Но ведунья – рослая, длинноносая, чернобровая – держалась уверенно и важно, всем видом выражая убежденность, что все получится. И Веселина еще раз мысленно согласилась с ней. Нечего рыдать над черепками. Сердце человеческое – тот священный сосуд, в котором хранится вера. И если сердце полно, любой глиняный горшок сделается священной чашей.

Боярыня и одна из старух придерживали за края горшок на срубе, а остальные встали широким кольцом вокруг колодца. Каждая из женщин, девушек и девочек держала в руке горящую лучину, а все вместе они образовали огненный круг, как маленькое земное солнце. Веселина встала с другими, а Загоша осталась внутри круга и медленно двинулась по направлению идущего солнца, с востока на закат, притоптывая на снегу и протяжно напевая. В руке у нее теперь был деревянный жезл с рогатой коровьей головой на конце – знаком Макоши.

Как нагрянули тучи черные,

Как накинулись ветры буйные,

Как взмутилося сине море от облак,

Всколебалося море от ветров,

И вышла из моря на весь белый свет

Девка Моровая проклятая!

– пела Загоша.

Веселина слушала, и перед глазами ее сами собой вставали видения: огромное темное море, то ли воды, то ли туч, колыхалось вверх-вниз, шумело, клубилось, ходило тяжелыми плотными волнами, и где-то в глубине этого моря бурлило что-то грозное, опасное, рвущееся на волю. Это и была та беда, о которой Загоша пела:

Идет она на всю землю,

Идет мучить род человеческий,

Головы расшибати,

Кости ломати,

Сердце ущемляти,

Огнем и жаром палити,

Очи темнити,

Уши глушити,

Разным недугам,

Немощам,

Хворобам,

Убожествам,

Скорбям и болезням предавати,

К смерти лютой приводити.

От ее слов, от их неровного, рваного и притом удивительно взвешенного лада бросало то в жар, то в холод; озноб волнами катался по всему телу, спине было то горячо до пота, то зябко до дрожи; кожу кололи сотни мелких ледяных игл, и казалось, все самые страшные недуги толпой ходят вокруг, протягивают когти, царапают, цепляют, грозят захватить, погубить…

Зову я тебя, Мать Всего Сущего!

Избави ты нас, род человечий,

От беды лютой, от болезни злой!

Голос Загоши окреп и возвысился, в нем появилась новая сила, и призыв его полетел куда-то вверх, широкий, как ветер, и в душе Веселины вспыхнула радость избавления. Теперь она была не одна, и род человечий был не один: Великая Мать протянула руки ему на помощь.

Макоши именем зову я вас,

Берегини-сестрицы, красные девицы!

– крикнула ведунья и стала выкликать, с каждым новым именем ударяя жезлом по срубу колодца, отчего хлопья инея разлетались белой пылью внутрь сруба и наружу:

Дубравица, Березница, Ольховница!

Житница, Овсянница, Пшеничница!

Мятница, Волошница, Травница!

Назвав девять имен, Загоша передала свой жезл одной из женщин, а сама взяла горшок за край и наклонила его над срубом. Молоко широкой белой струей полилось вниз, и тут же в потоке, что бежал через снега к реке, мелькнули белые пряди. Вода приняла жертву, подхватила и понесла дальше, в дар земле и реке.

Бейте вы ее, Моровую Девку,

Прутьями железными,

Прутьями серебряными,

Прутьями золотыми!

И гоните вы ее, Моровую Девку,

В леса пустые,

Во мхи сухие,

В болота глухие,

В горы крутые!

И там место ей не на день,

Не на год, не на век,

А пока свет белый стоит!

Окончив заговор, Загоша осталась возле колодца, с напряженным вниманием глядя вниз. И какая-то сила мягко толкнула Веселину к колодцу; мерещилось, оттуда зовет тихий, чуть внятный голос, зовет именно ее, потому что другие не услышат его, не поймут…

Она подошла, положила руки в рукавицах на заиндевевший край сруба и заглянула внутрь. Колодец был неглубок: совсем близко колебалась поверхность воды. Дна в темноте нельзя было разглядеть, Веселина видела светлый круг неба – то ли вверху, то ли внизу – и свою темную голову с некрасиво наклоненным лицом. Голова у нее слегка кружилась, какое-то пугливое чувство тянуло немедленно выпрямиться и понять, где верх, а где низ; но тихий голос шептал: смотри!

Веселина смотрела в круг неверного света вод, и ей мерещились золотистые отблески. Дух захватило: такой же свет блеснул перед ее глазами, когда поворачивалась мертвая избушка на пеньках, чтобы пропустить ее к Мудраве… Да, в этом ключе тоже живет свет небесного огня, тот самый, что уже однажды осветил ей путь! Там, в глубине, что-то шевелилось… колебалось… дышало… Таинственная сила вечных животворящих стихий пряталась на дне колодца, как цветок среди снежного безмолвия зимы.

Что-то твердое прикоснулось к ее руке; Веселина безотчетно взяла это и сообразила, что держит в руке деревянный жезл с рогатой коровьей головой.

– Смотри! – шепнул ей голос, и она увидела рядом со своим отражением голову Загоши. – Что видишь?

– Вижу… – прошептала Веселина, еще не зная, как назвать свои видения и желая лишь подтвердить, что она и правда что-то видит.

– Смотри! – повелительно повторила женщина, и теперь голос шел не сбоку, а снизу, из колодца.

Там, где должно было быть отражение Загоши, на Веселину смотрело суровое лицо богини Мудравы.

И взгляд Веселины прояснился, как будто, пробившись через темную воду, достиг наконец дна священного ключа. Она увидела лица – много нежных девичьих лиц, бледных и белых, как лед, застывших и неподвижных. Глаза у всех были закрыты, но это было спокойствие не смерти, а долгого сна. Прекрасные лица были обрамлены, вместо волос, длинными листьями травы, цветущими стеблями, пестрыми капельками бутонов – розовые, голубые, синие, желтые, белые, лиловые, пурпурные головки будущих цветов сквозь невесомый налет росы смотрелись серебристо-блеклыми. Им еще только предстоит расцвести, когда росу высушат горячие лучи солнца… Дрожали тонкие листья березы, покачивались цветущие колосья пшеницы, роняя желтую пыльцу, и вместо живых глаз смотрели в лицо Веселине синие круглые глаза расцветших волошек… Трава, цветы, листья чуть-чуть колебались в лад с биением подземного ключа, и от этого казалось, что и сами берегини вот-вот поднимутся, вот-вот откроют глаза, оживут, глубоко вздохнут, и тут же иней опадет со стенок колодца, и растает, сойдет снег, и солнце зальет золотом проснувшуюся землю…

– Смотри! – повторила та, что смотрела прямо в лицо Веселине из колодца. – Что еще видишь?

Лики берегинь исчезли под потоками золота, что играло в воде; целое море золотых солнечных лучей простиралось куда-то далеко-далеко.

– Вижу… море золотое… – прошептала Веселина и вдруг услышала, что голос ее тоже окреп. – Вижу море золотое! – повторила она, наслаждаясь легким, сильным, певучим звучанием своего голоса.

Радость залила все ее существо; опять кто-то другой, светлый и прекрасный, заговорил в ней и открыл ее глазам тот мир, в котором была настоящая родина этого светлого и загадочного духа:

– На золоте море вижу золото древо, на золоте древе – золоты ветви, а на ветвях золотых сидят птицы железные, с клювами медными!

Золотое сияние обнимало небо над золотым деревом, а внизу, у корней, что-то мерцало багрово-золотистым сиянием, мягко билось, как сердце, и Веселина откуда-то знала, что это – то самое сердце, что толкает кровь по жилам земли и дает жизнь всем на свете рекам и родникам.

– Есть золото море, а на золоте море лежит золот камень, – пела невидимая сила внутри Веселины. – На золоте камне сидит красна девица с копьем золотым…

Слова мягко журчали живым, сияющим потоком, играли искрами, стремились к неведомой реке и едва успевали за теми зрелищами, что разворачивались перед ее взором. Она видела на камне тонкую, величавую и стройную женскую фигуру; коса с головы девушки спускалась к самым ее ногам, к земле, и в землю же упиралось древко копья с ярким, ослепительным наконечником, обжигающим взор, как молния. Из-за его блеска Веселина лишь мельком заметила лицо девушки, сидящей на камне, но у нее осталось впечатление чего-то прекрасного, радостного, близкого и родного.

– Есть золото море, на золоте море есть золот корабль, – говорила она дальше, чувствуя, что вот наконец и приблизилась к самому главному. – На золоте корабле едет Перун Громовик, отворяет морскую глубину, раскрывает железные ворота… Вселенная движется, и трепетна есть земля…

И внезапно золотое сияние моря погасло; оно стало серым, темным и бурным. Две черные, грозовые тучи-волны взметнулись вверх и скрыли своими крыльями небо; белая со жгучей золотой каймой молния сорвалась и ударила в самую толщу воды; гром грянул, и вселенная содрогнулась. Огненный шар покатился куда-то вниз, вниз, откуда навстречу ему полыхало еще более губительное багровое пламя…

Веселина вдруг, как проснувшись, отшатнулась от колодца; глаза жмурились от ужаса, а перед глазами полыхало багровое пламя среди черноты. Она разом провалилась в явь и кожей ощущала, как царапают и давят ее потревоженные, нарушенные ее перемещением границы миров. Земная тяжесть собственного тела навалилась на нее так, что она чуть не упала от внезапного напряжения. Холодные волны все колыхались вокруг, все никак не могли отстояться, успокоиться, снова заключить в прочный плен свою вековую добычу, которая вдруг каким-то образом сбросила с себя их цепи и вырвалась в те просторы, где человеку бывать не положено. Между волнами оставались щелочки, как просвет между затворяющимися воротными створками, и какая-то часть существа Веселины отчаянно стремилась в этот просвет, рвалась проскочить в щелочку и остаться там, где побывала, кричала и молила пустить ее… но не было сил даже двинуться.

Всем существом Веселина ощущала огромную, невероятную даль между собой и тем золотым деревом у золотого моря; такие дали ни пешком не проходят, ни верхом не проезжают. Стало горько, душу залило болезненное чувство потери самого дорогого, точно ей показали в серебряном блюде давно покинутую родину и скрыли опять. В ушах стоял гул, было холодно, как в лихорадочном ознобе. Ноги подгибались, тянуло упасть; Веселина привалилась к чему-то твердому и холодному. Вокруг звучали голоса, но вязли и рассыпались, не доходя до сознания. Только что-то твердое в руке удерживало ее от падения, не давало забыть и потерять себя в этой вихревой пустоте.

Постепенно все стихло, мысли прояснились. Веселина осторожно подняла голову, открыла глаза, будто боясь того, что может увидеть. Она стояла на снегу, привалившись боком к заиндевелому срубу колодца, а в двух шагах перед ней столпились угорские женщины и смотрели на нее как на чудо.

– Что… – хотела спросить Веселина, но голос прервался: легкая и звонкая сила божества ушла из него. – Что было? – кое-как справившись, спросила она. – Я что-то говорила?

– Дала тебе Макошь заговор… – пониженным голосом, благоговейно и отчасти боязливо ответила Загоша.

Она вместе с боярыней стояла впереди всех женщин и даже наклонилась вперед, чтобы получше видеть лицо Веселины. Но в этом лице, растерянном, красивом, но совершенно земном, не было и следа того сияния, что вот сейчас наполняло его и лилось из каждой черты.

– Против Моровой Девки заговор! – подхватила боярыня, встревоженная и оживленная разом. – Верно, верно! Услышали нас берегини! И Макошь, и дочери ее! Услышали!

– Идемте! Идемте в город! – заторопилась боярыня Нарада. – Идем! Выведи от нас Моровую Девку, мы тебя век не забудем! Макошь тебе велела и дочери ее, ты сумеешь! Идем!

Боярыня потянула Веселину за рукав от колодца снова к реке, все женщины засеменили за ними, перешептываясь и причитывая на ходу. Веселина оглянулась к Загоше, протянула к ней руку с жезлом: возьми, дескать! – но ведунья махнула рукой – не надо, и Веселина оставила его себе. Только тут она ощутила, что отдать его и не смогла бы: он как будто прирос к пальцам и казался продолжением руки.

* * *

Город на прибрежном холме уже вовсю обогревал небо целым лесом темных дымов. Веселина все ускоряла и ускоряла шаг, так что даже опередила под конец боярыню, еще державшую ее за рукав. Ее вела другая рука: невидимая, мягкая, но сильная и уверенная. «Иди, иди!» – шептал в уши теплый женский голос, и Веселина твердо знала, что это – она, богиня, что смотрела на нее из священного ключа. И она торопилась сделать дело, пока не потеряна эта связь, дающая ей нечеловеческие силы.

Они вошли в ворота, и черные вороны, как головешки, неуклюже зашевелились, запрыгали по крышам, расправляя крылья, засоряя воздух хриплым карканьем. Что-то всполошенное и озлобленное слышалось в их крике: Моровая Девка забеспокоилась!

Перед воеводскими воротами Веселина остановилась, держа в руке жезл с маленькой рогатой головкой коровы. Весь Угор был перед ней как на ладони: кольцо избушек вдоль внутренней стороны тына, со множеством серых воронов на черных крышах. И люди на каждом крыльце: мужчины, старики и дети. Все смотрели на нее и ждали; на лицах была тревога, беспокойство… и надежда.

Веселина сделала шаг вперед, подняла жезл повыше и с размаху рассекла им воздух.

Бью тебя, Девка Моровая,

Прутом железным,

Прутом серебряным,

Прутом золотым!

– выкрикивала она, снова и снова рубя воздух жезлом и ясно видя, как от каждого ее удара над землей вспыхивает длинная сверкающая молния. Молнии разлетались по сторонам, как лучи от солнца, дрожали в воздухе и рассеивались роями горячих искр.

Гоню тебя из избы в сени,

Из сеней в двери,

Из дверей на двор,

Из двора в ворота!

В воздухе замелькало что-то, сначала неясное, как тень, но постепенно тени принимали вид темных завихрений, похожих на плотные слои дыма. Где-то сзади слышались сдавленные крики: темные вихри были видны всем. Хвосты дыма метались, вертелись, норовили увернуться от бьющего жезла, но Веселина ощущала в себе силу неведомой богини, от которой им было не уйти. Вся она стала одним сгустком этой силы, которая властно управляла ее телом, заставляла прыгать то вверх, то в стороны, и эти усилия не утомляли ее: она ощущала себя невероятно легкой и при этом могучей, как молния. Она доставала каждый клочок нечистого духа и рубила их жезлом. В глазах у нее туманилось, она плохо видела избы и людей, зато каждый ошметок темного тумана рисовался ясно и отчетливо. Каждый из них был ее смертным врагом, и она кричала, вкладывая в убивающее заклятье всю силу своей новой души:

И поди ты из города Угора,

Из племени дрёмичей,

Из рода человечьего

В землю сырую,

В леса глухие,

На мхи сухие,

В болота пустые!

Последний клочок черного тумана кинулся к земле, свернулся в комок и быстро-быстро покатился по снегу, как клубок нечесаной, перепутанной и полной всякого сора шерсти. Сорвав с головы платок, Веселина бросилась к клубку и накрыла его. Клубок задергался, как живой, хвостик жесткой шерсти царапнул руку, но Веселина крепче замотала его в платок и выпрямилась. Деревянный жезл она бросила на снег: больше он был ей не нужен.

– Поймала! – еле выговорила она, тяжело дыша от усталости и возбуждения.

За время этой странной битвы она вся взмокла и выдохлась. Ее исступление теперь прошло, в глазах прояснилось. Она сознавала, что сделала это – выловила Моровую Девку! – но сама еще не могла в это поверить. Она была как во сне, а теперь вот проснулась. Прежняя Веселина и ее новый дух так быстро сменяли один другого, что она не успевала осознать перемену. Дух человека и неведомого божества смыкались все теснее, и Веселина сама не могла уже определить, что живет в ней сейчас.

Угорцы, не исключая Загоши и воеводы Прозора в воротах двора, смотрели на нее вытаращенными глазами и молчали. Видно было, что она для них – диво-дивное и одной из своих они ее больше не считают. Скорее одной из светлых богинь, явившейся к ним в облике прямичевской девушки, и вот теперь они ее узнали и дивились, досадовали на себя, что не поняли сразу.

«Неси ее отсюда!» – шепнул тот же мягкий голос.

Веселина сделала шаг к воротам, и вся толпа заволновалась, поспешно расчищая ей дорогу. «Куда идти?» – хотела спросить Веселина. И обнаружила, что знает – к лесу на этом же, высоком берегу, что темнеет позади Угора. Но она должна идти не одна…

Она обернулась к воеводскому двору и легко нашла среди отроков Громобоя. Он был выше всех, и его рыжие кудри горели над толпой, почти как то золотое море в священном ключе. Веселина призывно кивнула ему, и он тут же, плечом раздвигая отроков, прошел к ней. Меч Буеслава он держал в руке, обхватив посредине ножен.

«Иди!» – настойчиво, повелительно шепнула невидимая богиня, и Веселина побежала к воротам. Клубок шевелился и дергался в платке, как пойманная мышь, но Веселина держала его крепко.

Громобой молча шел рядом с ней, не задавая вопросов, и только поглядывал сбоку ей в лицо. Это была уже не та девушка, с которой он водился в Прямичеве; зная, какой она была раньше, он не хуже ее самой понимал, что ее руками действует другое существо. Раскрасневшаяся, воодушевленная победой и взволнованная, она была сейчас хороша как никогда: ее глаза сияли голубыми звездами, непокрытые волосы отливали золотом, намокшие кудряшки на лбу круто завивались, и весь ее облик дышал силой, гордостью и радостной верой. От нее исходили волны мягкого тепла с тонким запахом луговых цветов, неуместным и невозможным здесь, среди зимы. Но Громобой не удивился: его собственная внутренняя суть подсказала ему, что так проявляет себя новый дух, поселившийся в ней. Он смотрел в глаза Веселине и встречал взгляд иного существа, которое открыто давало о себе знать и рвалось на волю.

Они вышли из ворот городища, и ноги сами понесли Веселину по высокому берегу, в другую сторону от священного ключа. Какой-то теплый и живой дух скользил перед ней, указывая дорогу. Ей было легко и жарко; Веселина чувствовала исходящее от нее самой тепло, она несла его на себе, как широкий плащ, овевая землю, снега, кусты и деревья, заснувшую реку, стылый воздух. Казалось, позади нее снега должны таять, освобождая землю и воду для новой жизни…

Впереди показался старый дуб, корявый, с широченным стволом и низко простертыми над землей узловатыми ветками. Он был как темная туча, что грозно нависла над рекой, он был сердцем всего этого берега, этого зимнего мира. В такой же темной туче спит зимой Перун, храня в себе небесный огонь будущего лета… Веселина замедлила шаг. Тихий голос сказал: «Сюда!»

Возле дуба она остановилась. Громобой встал рядом с ней, подняв голову к вершине; лицо его было сосредоточенным и оттого казалось хмурым. Здесь ее сила кончалась; не зная, что делать дальше, она должна была попросить помощи у самого Перунова дерева. Она смотрела на дуб снизу вверх, и ей вспомнилось то золотое дерево, простирающее ветви над всем миром.

– Есть море золотое… – начала Веселина и медленно двинулась вокруг дуба, с востока на закат, как ходит солнце. – На море золоте есть золоты птицы…

Она говорила, медленно описывая круги вокруг дуба, и клубок в ее руке перестал шевелиться и затих. Видение снова ожило и охватило ее со всех сторон; на ветвях дуба заблистали золотые птицы-молнии. На нее веяло жаром от золотого копья в руках девицы, сидящей на камне, и теперь Веселина отчетливо разбирала, что у той девицы – ее собственное лицо, только другое – спокойное, уверенное, ясное, сияющее божественным светом.

– Отворяет Перун морскую глубину, разверзает темную тучу… – выпевала Веселина, чувствуя, что голосом своим цепляет сильные струны в самых высоких небесах и самых темных глубинах, заставляя вселенную, как ту избушку, повернуться навстречу ее воле. – Отворяет он морскую глубину, отпирает железные ворота…

И вспыхнула молния: Громобой выхватил меч из ножен, поднял его обеими руками над головой и с размаху ударил клинком по стволу дуба. Он сам не понял, как сделал это: его руками двигала неосмысленная внутренняя сила, отозвавшаяся на призыв Веселины. Они вместе вдруг стали единой силой, небом и землей, новой вселенной. От его удара сам воздух раскололся на тысячу сверкающих пламенным светом брызг; грянул гром и раскатился широкой тяжелой волной. Перед глазами Веселины было море, где бурлила темнота, плотная, как вода, с искрами багрового пламени на гребнях. Ее застывший взгляд тонул в темно-пламенных глубинах и не мог из них вырваться; ее сковал ужас, волны жара и холода окатывали со всех сторон, и в то же время она знала, что должна немедленно что-то сделать, сделать то, зачем пришла сюда, зачем родилась на свет! Левая рука вдруг показалась очень тяжелой, и Веселина вспомнила о клубке.

– И отсылает он тебя, Девка Моровая, в бездны преисподние, в котлы кипучие, в жар палючий, в пламень горючий! – задыхаясь, из последних сил крикнула она и с размаху швырнула в тот далекий пламень клубок вместе с платком.

Что-то взвизгнуло диким и жутким визгом, резануло уши; Веселина вскинула руки к голове, словно защищаясь от удара. Душное копотное пламя полыхнуло прямо в лицо, на миг взвилась белая фигура Моровой Девки, ее белые волосы стояли дыбом и горели, лицо было дико искажено гибельным отчаянием и злобой.

«Уходи!» – с испугом вскрикнула богиня-помощница. Веселина вдруг ощутила себя на краю пропасти; уже знакомый по предчувствиям ужас вспыхнул и толкнул бежать. Она хотела отшатнуться, но что-то держало ее и не пускало. Она уже была за гранью своего прежнего мира, сама не заметив, как миновала ее. Дверь закрылась позади, и Веселина не могла даже обернуться. Перед ней была только черная пустота с багровым пламенем на дне. «За мно-о-ой!» – выл бешеный и злобный голос и тянул ее за собой, как на веревке. Она была прикована к нему и вслед за ним безнадежно падала куда-то вниз. С каждым мгновением ей становилось тяжелее, сознание истончалось и таяло, она чувствовала только, что падает, падает, падает…

Снеговые вихри хлестали ее по голове и по лицу, она захлебывалась стылым воздухом, и само сознание зажмурило глаза, упало камешком куда-то в глубину – пережидать бурю.

Глава 7

Придя в себя, Веселина не сразу решилась открыть глаза. Было странное чувство, будто кто-то долго держал ее в кулаке и вот наконец выпускает на волю. Она лежала на чем-то холодном, касаясь щекой чего-то шероховатого, колючего. Скорее желая понять, куда попала, Веселина открыла глаза и села. И застыла, оглядываясь вокруг и ничего не понимая.

Перед глазами ее был берег реки, покрытый привядшей, бледной травой и толстыми сухими стеблями репейника. Дальше был обрыв, а внизу, довольно далеко, блестела сероватая глубокая вода. За рекой был низкий берег, сплошь заросший невысоким полуоблетевшим ивняком. Все было слишком просто и обыденно, и эта простота удивила ее. Река как река… вот только как она сюда попала?

Сзади над ней нависало что-то огромное, темное; Веселина вздрогнула, обернулась и вздохнула с облегчением. Это был дуб – тот самый дуб, который… да, теперь она все вспомнила.

Она была там же, под дубом, куда они пришли вдвоем с Громобоем, и Веселина была уверена, что и река, и берег тот же самый, хотя зимой все выглядело иначе… Зимой! Они шли сюда по снегу, в который тяжелый Громобой проваливался порой по колено… А сейчас снега не было и в помине, на ветвях дрожали поредевшие, но еще густые тучи листьев, желтых, зеленых, рыжих, бурых; чуть в стороне пламенел клен, и земля под ним была устлана сплошным ковром красных листьев. В воздухе висел пьяноватый, прохладный запах увядающих листьев, остывающих древесных соков и почему-то казался пугающим, тревожным. Зацепив взглядом самую свежую, совсем еще зеленую травинку, Веселина обрадовалась ей, как родной, хотела схватить, но покачнулась – от сидения на холодной земле все тело одеревенело.

Зеленая трава… осень… Постой… Веселина неловко подняла руку – рука была как не своя – и попробовала потереть лоб. От движения кровь побежала быстрее, Веселина осознала себя живой, и в мыслях действительно прояснилось. Была зима, а сейчас осень…

Без снегового покрова местность выглядела иначе, гораздо четче виделись берега реки, но все же место было то самое. Она была там же, но ясно ощущала, что все совсем иначе. Воспоминания и новые впечатления перебивали друг друга и при этом не мешали друг другу; те и другие были четким и ясными. Веселина отлично помнила, как они с Громобоем принесли сюда, к дубу, клубок черной шерсти в платке, а в клубке пряталась Моровая Девка… Веселина оглянулась, будто надеялась все же найти Громобоя, хотя дураку ясно, что такого, как он, не проглядишь. Не было еще случая, чтобы на самых многолюдных прямичевских гуляньях она его проглядела… Образ Прямичева мелькнул мимоходом и исчез, как видение, как чудный облачный град, – Веселине трудно было считать его своим, так далеко он отошел.

Веселина повернулась туда, где должен был остаться Угор. Над прибрежным холмом и правда поднимались столбики дыма и быстро таяли на ветру. И у Веселины отлегло от сердца. От облегчения ей даже стало жарко. Вот глупая! И с чего она взяла, что тут никого нет – только зря себя напугала! Но… все-таки почему же осень?

Воздух был прозрачен, легок, холоден, и Веселине чудилась в нем смутная тревога. Это не было предчувствием опасности, просто она откуда-то знала, что здесь ей совсем не место, что она попала сюда случайно и ей надо как можно скорее уходить.

Собравшись с силами, Веселка поднялась на ноги с толстого жестковатого ковра бурых листьев, нападавших с дуба, и встала, для надежности опираясь плечом о ствол в крупных жестких трещинах. Она приглаживала волосы, пыталась засунуть обратно в косу выбившиеся прядки, чтобы не лезли к лицу, и все медлила, все не решалась оторваться от ствола, точно дуб мог защитить ее от той невыраженной опасности, которая мерещилась ей в самом здешнем воздухе, в хмуроватом, тусклом, низко опущенном небе. Суровым дыханием холода веяло на нее от серых, многослойных, непробиваемых, как крепостная стена, облаков. Крепость Зимерзлы, ледяными ключами замкнувшей свет и тепло… Веселина содрогнулась – ее саму удивило, как сильно от одной мысли о тех ледяных ключах холод пронизал ее всю, до самой мелкой жилочки. Она опять изменилась: здесь, в этом осеннем мире, она стала такой легкой и прозрачной, что ее, как облачко, пронимал насквозь самый слабый ветерок. Даже ноги ее как-то нетвердо стояли на этой холодной земле. Мучило ощущение неуюта, неуместности, ненадежности своего существования здесь. Здесь правили не ее боги.

Зимерзла… Поля Зимерзлы… Веселина вздрогнула от вдруг пришедшей мысли и теснее прижалась к дубу. Она побывала во владениях Зимерзлы, а теперь… теперь она попала в Надвечный мир, туда, где властвует угрюмый, мрачный Троян, запирающий тепло, гасящий солнце. Вот отчего все здесь кажется иным!

Веселина хорошо помнила все произошедшее и понимала, что Моровая Девка в последний миг сумела как-то потянуть ее с собой, но сила ее быстро кончилась и Веселина попала туда, куда ни сама она, ни Моровая Девка ее забросить не желали. Но теперь с ней нет Громобоя, который знал, куда идти. Она должна сама искать дорогу. От этой мысли стало еще неприятнее: Веселина ощутила себя совершенно беспомощной и неспособной о себе позаботиться. Куда здесь идти? Где тут избушка Мудравы, которая вернет ее назад?

Еще раз оглядевшись, Веселина заметила странную и неприятную особенность этого места: земля, река и деревья были хорошо видны шагов на пятьдесят, а дальше все бледнело и терялось в густом сером тумане. Но настоящий туман здесь был ни при чем. Внутреннее чувство подсказывало Веселине, в чем тут дело. В этом мире для нее не будет дорог, пока она не поймет, куда ей нужно идти. Чтобы появилась дорога, у нее должна быть цель. Как там, в Полях Зимерзлы: как только они сдвинулись с места и пошли, на краю снеговой равнины показался лесок…

Если бы Громобой был здесь, она спросила бы у него, куда идти. Но Громобоя не было, и Веселина задала ему этот вопрос мысленно. Она уже видела его небрежно-снисходительную ухмылку: кто из нас, дескать, медведь неученый? – как вместо него ей вдруг ответил совсем другой голос, женский. «Чаша Годового Круга разбилась и по всему Надвечному миру осколки рассеяла… И другие найдешь – прибирай… – зашептал кто-то невидимый, напоминая о чем-то важном. – Может быть, еще и соберете Чашу… Попадешь в осень – там осколки осени найдешь…»

Веселина сунула руку под шубу и нашарила висящий на поясе кожаный мешочек. Осколки зимы она взяла с собой и теперь была рада, что ее сокровище при ней. При мысли об осколках Чаши Веселина почувствовала себя увереннее. Всегда успокоишься, если поймешь, что тебе делать. Она даже приободрилась: все получилось к лучшему, Моровая Девка против воли помогла ей, забросила туда, куда ей и надо было попасть.

Теперь Веселина знала, что ей здесь нужно, и туман на глазах редел. Между деревьями обозначилась тропинка. Может быть, она ведет к другой избушке на пеньках?

Веселина оторвалась от ствола, подняла один из гладких светло-коричневых желудей, в изобилии лежавших в листве под ветвями, и сжала его в руке. Из такого же желудя вырос когда-то тот дуб, на котором держится мир, и в твердости блестящей скорлупы был залог безопасности для зародышей и других будущих миров. Веселина уже смелее вышла из-под круга распростертых над землей ветвей и пошла к Угору.

По пути она не торопилась. Было страшновато: а вдруг она сейчас дойдет до знакомого холма и окажется, что города Угора там нет, что дым в небе ей померещился, что ей невесть сколько придется блуждать по этому осеннему миру, пока она найдет хоть кого-нибудь. Если вообще найдет.

На ходу оглядываясь, Веселина решила, что сейчас стоит начало месяца листопада – это было видно по желтой, но еще густой листве, в уцелевшей кое-где травяной зелени. Как раз в это время в Прямичев начинали свозить вымоченный и обтрепанный лен, готовый для чесания и прядения. В это время начинаются женские посиделки, оживают избы-беседы, что стоят во всяком огнище или на всякой городской улице. Опять вспомнился Прямичев, вспомнились все привычные, связанные с осенью чувства: радость от песен и умеренных зимних игр вроде «колечка», скука от бесконечного сидения за прялкой… Даже пальцы заболели. И захотелось опять туда, в беседу Велесовой улицы, где тяжелые резные скамьи с прялками вдоль стен, и кованые светцы с лучинами, постукивание веретен по полу, и много, много лиц, блеска глаз, улыбок, лукавых, задорных, многозначительных взглядов… И Громобой, с притворно-равнодушным видом сидящий на любимом месте у двери… Все это было так близко, но казалось недостижимым, невозвратно прошедшим. Это был отзвук миновавшей, уже пережитой и сброшенной, как ненужная скорлупа, жизни.

Задумавшись, Веселина почти забыла, где она и что с ней, и вдруг остановилась – прямо перед ней, шагах в десяти, мелькнула какая-то яркая белая вспышка света. Веселина вздрогнула от неожиданности и застыла на месте, прижав руку к бьющемуся сердцу. Замечталась, глупая!

Перед ней по привядшей траве неспешно прохаживалась уточка. Смешно переваливаясь с лапы на лапу, она то вроде бы брела к берегу реки, то останавливалась, то поворачивала назад. Уточка была совсем белой, и перья ее светились мягким белым светом, чуть-чуть золотистым. Веселина усиленно моргала, пытаясь понять, не мерещится ли ей удивительная птица. А уточка тем временем проковыляла к близкой опушке леса и там вспорхнула на камень.

Камень Веселина заметила только сейчас. Огромный, с двух быков, валун был странного серо-синеватого цвета. Взобравшись на самую макушку валуна, уточка устроилась там, подобрала лапки, втянула головку, точно нашла себе хорошее место. Перья ее теперь засветились еще ярче, и Веселина только благодаря этому свечению заметила, что уже вечереет. Белое, золотистое сияние разливалось вокруг камня все шире, вот уже и сам валун начал светиться по краям тем же призрачным светом. Это было так красиво, что Веселина как зачарованная безотчетно подошла поближе.

Она медленно делала шаг за шагом, не сводя глаз с уточки, но так и не заметила, куда та подевалась. Валун продолжал светиться, Веселина подошла к нему вплотную и только тут заметила, что уточки на его макушке больше нет.

Обнаружив это, она сперва застыла в недоумении, силясь сообразить, что это значит, потом протянула руку к камню. Пальцы ее погрузились в сияние, но неглубоко – почти тут же они коснулись шероховатой холодной поверхности. Холодный камень светился, и Веселина стояла рядом, поглаживая его ладонью; она ничего не понимала.

Нет, от этой уточки ей толку не добиться. Веселина шагнула по тропинке вперед и вдруг услышала за деревьями чьи-то шаги. И испугалась: кто они, обитатели этого сумрачного осеннего мира? Люди или лешие? Хотелось спрятаться, но светящийся камень не пускал, его медленно гаснущее свечение держало ее в плену.

Потом кто-то ахнул совсем рядом. Веселина обернулась – в нескольких шагах от нее на тропе стояли двое. В глаза ей бросилась высокая, стройная девичья фигура: девушка лет семнадцати, с толстой косой, перекинутой через плечо и струящейся по темному, запахнутому и перевязанному пестрым пояском кожуху. Рядом с ней стоял мальчик лет одиннадцати, тоже высокий для своих лет, худенький. Лица у них были почти одинаковыми: круглыми, скуластыми, с большими, широко расставленными глазами. Глаза эти в немом изумлении смотрели на Веселину, рты были потрясенно раскрыты и не издавали ни звука.

Несколько мгновений все трое простояли в молчании: Веселина дивилась, что встреченные жители осеннего мира имеют такой простецкий, привычный вид. Мелькнула неуверенная мысль: может, это лешие такие? Да нет, не похоже: у обоих было по два человеческих уха, а не одно левое, глаза не горели зелеными углями, кожухи были запахнуты по-человечески справа налево, а не наоборот. А те двое смотрели на нее, как на невиданное диво, как на Жар-Птицу или чудо морское – а сама Веселина не видела между собой и этой девушкой никакого особого различия. Только что на ней надет не кожух из толстой шерсти, а шуба из пушистого белого горностая…

Мать Макошь! Веселина только сейчас заметила, что бурая лиса под синим сукном, в которую ее нарядила перед отъездом из Прямичева княгиня Смеяна, здесь каким-то чудесным образом превратилась в белого горностая мехом наружу! До сих пор она только смотрела вокруг, а глянуть на себя саму не догадалась. Это новое открытие усилило ее растерянность, и она молчала. Сейчас ее спросят, кто она, и что же ей отвечать?

А мальчик вдруг вскинул руку и швырнул в Веселину чем-то маленьким. От неожиданности Веселина ахнула и вскинула руки к лицу, чтобы защититься; что-то маленькое и твердое ударило ее по руке, отскочило и упало. От удара по всему ее телу прошла мгновенная теплая вспышка и тут же угасла. Веселина глянула вниз, но вместо уголька увидела на траве у своих ног громовую стрелку – кусочек кремня, похожий на наконечник стрелы. Громовая стрелка светилась тем же золотистым сиянием, но на глазах у Веселины быстро погасла и исчезла в полутьме.

Веселина подняла глаза. Девушка и мальчик смотрели на нее с восторгом и ужасом, и на лицах их было ясно написано ожидание немедленного огромного чуда. Какого?

– Рассыпься! – торопливо и хрипло от волнения крикнул мальчик, точно хотел подтолкнуть замешкавшееся чудо, и добавил уже увереннее: – Именем Перуна Громовика: чур меня сохрани, а ты рассыпься!

Ничего не случилось.

– Чего ты кидаешься? – наконец справившись с изумлением, отчасти обиженно, отчасти недоуменно воскликнула Веселина. – Вот так встретили! Прийти не успела, а ты камнями!

Брат и сестра заморгали. На лице девушки впервые отразилось сомнение, и Веселину это ободрило.

– Вы кто такие? – продолжала она.

– А ты кто? – осторожно спросила девушка в ответ.

Видно было, что у нее имелось мнение на этот счет, но в последние мгновения поколебалось.

– А чего она не рассыпалась? – разочарованно и тоже с обидой воскликнул мальчик. – Должна рассыпаться! Как же теперь?

– Погоди! – Девушка положила руку ему на плечо и шагнула к Веселине. – Ты кто? – повторила она.

– Веселина, – ответила Веселина, затрудняясь, что к этому прибавить.

Этого оказалось достаточно: брат и сестра глянули друг на друга и разом фыркнули от смеха.

– Ну, вот, удружил! – Девушка слегка дернула брата за вихор на макушке, а он со смущенно-обиженным видом уклонился и оттолкнул ее руку. – Совсем ты со своим кладом одурел! На людей кидаешься! Хорош! Ты на него не обижайся! – добавила она, дружелюбно глядя на Веселину. – Мы белую уточку искали. Нам дед сказал, что этой ночью непременно белая уточка покажется, и стрелку дал.

– Белая уточка?

– Да. Под Синим камнем белая уточка живет и клад стережет. И по ночам выходит – только семь ночей в год, и кто в нее громовой стрелкой попадет…

– То она рассыплется, и золото останется! – торопливо закончил мальчик.

– Вот мы и решили, что уточка на сей раз девицей прикинулась. Ты ведь тоже белая! Не сердишься?

– Нет… А я видела белую уточку! – оживившись, подтвердила Веселина.

И тут же вспомнила, что в Прямичеве тоже ходили рассказы про священные камни, под которыми живут духи и сторожат клады. Только духи разные бывают: маленький белый старичок, белый петушок, белый жеребенок…

– А мы думали, это ты!

– А вы кто? – повторила Веселина. – Вы где живете?

– Да вон тут, в Берегинином Ключе! – Обернувшись, девушка махнула рукой туда, где должен быть Угор. – Я – Величка, а это Волчок, брат мой. Пойдем с нами, как раз все наши в беседу набились! Пирогов напекли! И гости к нам пришли! И от Озерников, и из Узорочья – такие хорошие гости! Все веселые!

Она подмигнула Веселине с лукавой и значительной улыбкой, смысл которой Веселина отлично поняла. Последняя пятница листопада открывает Макошину неделю, время сватовства и свадеб, и в это время парни ходят на посиделки в чужие роды, чтобы присматривать себе невест. Все это было так ей знакомо и понятно, что она даже позабыла ненадолго, где находится. Вспомнилось привычное веселье, захотелось скорее туда… Похоже, больше ее не собирались спрашивать, кто она и откуда. Здесь не было чужих, здесь все были свои, и у нее самой было стойкое чувство, что и Величку, и Волчка она много раз видела и хорошо знает, не хуже, чем Солому или Капелицу, дочку Праменя… Но как раз Капелица, с которой Веселина водилась всю жизнь, теперь казалась далекой и почти незнакомой. Пожалуй, надо идти! Может быть, в том городке, который здесь зовут Берегининым Ключом, кто-то поможет ей, научит, где найти осколки осени?

– Ну, идем! – позвала ее Величка.

– Тише вы! – Волчок вдруг схватил сестру за руку. – Опять она!

– Кто? – В один голос шепнули обе девушки, как тут же увидели белую уточку.

За разговором они и не заметили, как Синий камень позади опять начал светиться золотистым светом, озаряя все на десять шагов вокруг. Перед камнем по земле прогуливалась вперевалочку белая уточка.

– Тише, тише! – шепотом молил Волчок и махал руками на девушек, не оборачиваясь и не сводя глаз с уточки. – Вот она! Вышла! Эх, вы… – Он страдал и мучился, как может мучиться только подросток, видящий что-то, что хочет поймать, и не имеющий снасти. – Стрелка моя! Потерял из-за вас, а теперь последняя ночь пропадает! До весны теперь жди!

– Стрелка? – Веселина заметила в темной траве золотистую искорку. – Да вон не она ли?

– Где? – Волчок обернулся и мигом схватил стрелку.

Взвесив ее в ладони, он примерился бросить в уточку, но отчего-то засомневался и опустил руку.

– Давай, кидай! – шепотом подзадоривала Величка. – С кладом будем! Да пойдем домой скорее! Вот все удивятся!

Волчок обернулся к Веселине и вдруг сунул громовую стрелку ей в руку.

– Давай ты! – велел он. – Давай ты лучше! Только смотри, попади! Добросишь? Ты хоть умеешь?

Не ответив, Веселина примерилась и опять вспомнила Громобоя. Вот бы он позабавился, глядя, как она громовой стрелкой хочет из камня выбить клад! Ну, погоди ж ты, я тебе потом расскажу! Обзавидуешься!

Веселина осторожно шагнула еще два шага к уточке и бросила в нее кремень. Громовая стрелка ударилась прямо в бело-золотистую грудку, уточка подпрыгнула, встрепенулись крылья… Хором вскрикнули обе девушки и мальчик… А уточка мгновенно превратилась во вспышку бело-золотистого огня, разлилась дугой над поляной, рассыпалась крупными искрами. Искры медленно осели на землю и продолжали гореть в траве.

– Золото наше… – изумленно пробормотал Волчок, еще не взяв в толк, вышло ли что-нибудь. – Ну, попали…

Он первым побежал к камню. Камень все еще светился и озарял все вокруг, так что каждую травинку было видно. Волчок кинулся к самой яркой золотой звездочке, схватил ее в руку, глянул, потом протянул Веселине:

– Ты гляди!

Она торопливо подошла: ей и самой было страсть как любопытно, что такое вышло. На ладони мальчика лежал осколок, по виду похожий на глиняный, только весь золотой. Красным огненным светом сиял вырезанный на поверхности рисунок. Частая сетка, а под ней резкие изломанные линии, похожие на зубья бороны… Древний узор, обозначающий месяц ревун, когда перелетных птиц ловят огромными сетями-перевесами, что растягивают между высокими деревьями, когда ревут олени на гону, чтобы весной родились новые оленята…

И теперь Веселина знала, что это такое. То самое, что она и должна была здесь найти, то самое, что Мудрава велела ей искать, – осколок Макошиной Чаши Годового Круга.

– Смотри, и у меня! – К ней подошла Величка.

Она держала на ладони осколок с рисунком в виде колосьев – знак месяца серпеня, когда с осеннего Велесова дня начинают убирать урожай. В этих двух осколках были два осенних месяца: серпень и ревун[2].

– Возьми! – Величка положила ей на ладонь свой осколок со знаком серпеня. – Это, видно, не наше золото, а твое.

– Ах, как хорошо! – Обрадованная Веселина сжала осколок в руке. – Вот спасибо! Только как же…

Она виновато посмотрела на Волчка: выходило, что она отнимает у мальчика вожделенный клад.

– Бери, – с великодушной снисходительностью ответил мальчик. – Я еще добуду. Я и сам попаду!

Веселина улыбнулась и спрятала два осколка в мешочек. Теперь у нее есть уже зима и осень – половина годового круга, что зовется «зимний полукол». Немало! Веселина даже испугалась, вдруг осознав, как немало. Выходит, она уже половину дела сделала!

Пока она не хотела думать, что будет тогда, когда они соберут вместе все двенадцать осколков. Едва ли стоило надеяться, что они сами собой срастутся и все исправится, но там ведь будет Громобой… А он умный… по крайней мере, в Надвечном мире он заметно умнеет по сравнению с явью. А значит, он непременно придумает, что делать дальше. Или небесный отец-Перун ему поможет… Или Макошь…

– Спасибо вам! – повторила она, благодарно глядя на брата и сестру. – Как же вы меня выручили! И не знаю, что бы я делала без вас!

– Да ладно! – Величка махнула рукой. – Мы тут для того и живем: кому надо, приходи, поможем. Ну так что – пойдем с нами?

– Мне бы восвояси… – Веселина растерянно огляделась, не представляя, через какую избушку ей выбраться отсюда.

– Ну-у! – разочарованно протянула Величка. – А может, пойдем? Куда тебе на ночь глядя? А завтра бы… У нас гости, так весело… У меня еще один брат есть, старший, еще лучше этого! – Она потрепала Волчка по затылку и с намеком глянула на Веселину: – Ну, пойдем!

– Я бы пошла, да нельзя мне! – с чистосердечным сожалением ответила Веселина. Ей так хотелось посидеть в беседе среди веселых девушек и парней, посмеяться, но какое-то смутное и тревожное чувство тянуло ее назад. Осенние посиделки уже были не для нее. – Ждут меня. Только вот как мне выбраться?

– Ну это нетрудно! – снисходительно ответил Волчок. – Мы тебя назад к воротам сведем!

– К воротам? Каким?

– Да через какие ты пришла! Ты же через дуб пришла?

– Да.

– Ну вот через него и назад пойдешь. Не заблудишься! Пошли!

На ходу пряча мешочек с осколками назад под шубу, Веселина пошла следом за мальчиком. Вскоре над берегом показался дуб.

– Сюда! – Волчок забежал за дерево и позвал оттуда. – Вот они, ворота!

Веселина обошла дерево и увидела, что с другой стороны в нем имеется огромное дупло. Оно начиналось на высоте ее колен и было таким широким и большим, что в нем легко мог бы стоять даже сам Громобой.

– Полезай! – Волчок призывно махнул ей рукой на дупло, и незаметно было, что он видит в этом хоть что-то необычное. Впрочем, Веселина тоже привыкла. – Давай: мимо пойдешь, еще заходи! – деловито, как взрослый, пригласил он.

Веселина подхватила подол своей мягкой белой шубы и вскочила на край дупла.

– Повернись к лесу задом, к яви передом! – крикнул звонкий голос мальчика.

И Веселина прыгнула в дупло, закрыв глаза от страха и думая об одном: сейчас она будет там, где оставила Громобоя…

* * *

Ничего не случилось, только внутри дупла стало посветлее. Веселина повернулась к отверстию, и взгляд резанула какая-то яркая, слепящая белизна. Снаружи она увидела белый снег и поначалу больше ничего. Заметно похолодало, и Веселина запахнула шубу покрепче. Только что ей было жарко, а теперь наоборот… Шуба снова была старая, из бурых лисиц, в которой она уезжала из Прямичева.

Вспомнив Прямичев, Веселина вздохнула с облегчением. Она опять была в яви, в своем собственном родном мире. От того места, где она стояла сейчас, до привычного и понятного Прямичева, до Велесовой улицы и Хоровитова двора пролегали длинные, но простые и понятные дороги, вполне проходимые простыми человеческими ногами. Но сейчас ее не тянуло домой; мысль о Прямичеве помогала определить свое место в пространстве вселенной, но главная цель ее пути была не позади, а впереди.

Веселина выбралась из дупла, затянула получше пояс и оправила волосы. Она стояла на берегу, на том же месте, откуда Моровая Девка зашвырнула ее в Надвечный мир. Все кругом было засыпано снегом, снег густо валил из плотных серых туч. Он заполнил все пространство между землей и небом, заглушил воздух, на весь мир накинул плотную частую сеть, и деревья беспомощно путались в ней, не в силах выбраться. И никого вокруг – ни человека, ни даже следа. Весь берег вокруг дуба был засыпан свежим пушистым снегом, скрывшим старые следы и самой Веселины, и Громобоя.

Куда же он подевался? Веселина огляделась по сторонам. Не дождался? А сколько ее не было? Веселина вспомнила предания и обеспокоилась: все знают, что в яви и в иных мирах время идет неодинаково. В прошлый раз они с Громобоем умудрились вернуться почти в то же мгновение, из которого и ушли, а теперь? Вдруг все вышло наоборот – что, если она пробыла в Надвечном мире целый год? Или целый век, и теперь на всей земле нет живого человека, кроме нее?

Беспокойство стало нестерпимым; Веселина торопливо направилась к Угору. Если там нет Громобоя, то есть, по крайней мере, люди, которые знают, где он. Только бы Угор был на месте!

Идти быстро не получалось: ноги вязли в мягком снегу, хотя проваливалась Веселина не так уж глубоко: должно быть, старый наст был крепок и держал ее. Но двигаться было трудно: шуба казалась как-то по-особенному тяжелой, непрерывно падающий снег слепил глаза, налипал целыми тучами на ресницах, то и дело приходилось протирать лицо. Рукавицы скоро намокли, голова без платка мерзла. От тропинки не осталось и следа, Веселина плыла через снег напрямую и тонула в нем, ее одолевало чувство беспомощности и почти отчаяния: не скоро же она таким путем куда-то доберется! Одолев один береговой пригорок, Веселина совсем запыхалась, и путь до Угора теперь казался неодолимо длинным. Присесть бы посидеть, но за плотной пеленой падающего снега нельзя было разглядеть ни поваленного дерева, ни пенька… Да и скрылись все пеньки под сугробами по самую макушку. Ох, Матушка Макошь! Похуже Полей Зимерзлы!

С трудом взобравшись на пригорок, Веселина остановилась, чтобы отдышаться, и вдруг заметила на льду реки какое-то неясное движение. Прикрывая рукавицей глаза от снега, она вгляделась: сквозь пелену неясно вырисовывалось что-то похожее на сани. Лошадь, совсем белая от снега, помахивала головой, шагом пробираясь по сугробам на льду. Сани ползли в сторону Угора.

– Эй! Человек добрый! – Еще не разглядев, кто сидит в санях, Веселина замахала рукой и пустилась бежать вниз по откосу. – Погоди!

Скользя на заснеженном обрыве, часть пути проехав на боку, она наконец спустилась вниз, вся белая, как новогодняя Снеговая Баба, и побежала к саням.

Сани стояли и ждали ее. Сидел в них, держа вожжи, сгорбленный старичок без шапки и пояса, в сером лохматом кожухе. Снег висел у него на волосах, на бороде, на бровях, на ресницах; старичок моргал, глядя на Веселину, снежинки с ресниц падали ему на колени, им на смену садились новые.

– День тебе добрый! – с трудом выговорила запыхавшаяся Веселина, тоже моргая от снега. – Не в Угор ли едешь?

– И тебе добрый день, девица! – тихим и ровным голосом ответил старик. – Буду и в Угоре. Садись, довезу.

Именно об этом Веселина хотела попросить, когда бежала за санями, но теперь вдруг заколебалась. Что-то в этом старике было не то. Не верилось, что он живет в Угоре или хотя бы в каком-нибудь из окрестных огнищ. Уж очень он какой-то тихий, спокойный… как будто и не дышит. Не удивляется, не спрашивает, кто она и откуда, как будто заранее знает ее. И не может этот старик удивляться, не из тех он, кто удивляется… Волосы на лбу, густые брови, так что и глаз не видно, а ниже почти сразу начинаются усы и борода. Черты неподвижные, белые морщинки в углах глаз… Это спокойствие напомнило Веселине что-то неприятное, такое неприятное, что она содрогнулась. Перед ней был не человек, это было совершенно иное существо в облике человека, внутреннее чувство ясно говорило ей об этом.

Веселина попятилась и тут же ощутила, как трудно ей двигаться. Вблизи саней было гораздо холоднее, чем на высоком берегу; Веселина мельком заметила это, когда спускалась, но решила, что просто на реке ветер дует сильнее. Теперь же она ощутила, что холод исходит от самого старика; холодом дышал каждый волосок его бороды, холод распространялся от него во все стороны сплошным полем и образовал плотное кольцо, внутри которого оказалась Веселина. Войти, вбежать с разгону в это кольцо было нетрудно, но выйти из него было невозможно, как нельзя пройти насквозь через стену из сплошного льда.

При виде ее испуганного движения глаза старика из-под заснеженных бровей вдруг блеснули острым холодным блеском, таким неожиданным в этих застывших равнодушных чертах. Только глаза и были в этом лице живыми, но они мертвили каждого, на кого глянут… И Веселине вдруг вспомнилось видение, мелькнувшее в серебряном блюде Мудравы сквозь пелену падающего снега: белая фигура, окутанная белыми волосами, слитая с метелью… Она видела, она была предупреждена, но не сумела избежать этой встречи…

– Погоди, куда ты, милая? – тем же тихим голосом произнес старик и протянул за ней следом свой посох. – Погоди, не беги! Теперь уж вместе поедем, раз повстречались.

– Не поеду я с тобой, – дрожащим, прерывающимся голосом ответила Веселина. Губы немели от холода, и она едва могла говорить. – Не по дороге нам…

Она не отрывала глаз от нижнего конца старикова посоха. Это был не посох, а метла. Мороз с каждым мгновением крепчал, сама кровь, казалось, замерзала в жилах и грозила их разорвать; было больно и еще больше жутко. В этом старике была ее гибель, которой она сама так опрометчиво вышла навстречу.

Серая лошадь, белый старик на саночках, снег… метла… Сивый Дед! Зимний дух, отец тех чудовищ, матерью которым приходится Зимерзла! Всю зимнюю половину года Сивый Дед объезжает землю на своих саночках и сковывает ее морозами и льдом. И всякого, кого встретит, он возьмет с собой, в свои ледяные хоромы. От него не уйти, земные дороги человеческие при встрече с ним кончаются.

Но Веселине не верилось, что с ней случится то же. Этого не может быть! Этого не должно быть и потому никак не может! Она не может достаться Сивому Деду, потому что ей надо идти дальше! Именно сейчас, когда Веселина не могла ни двинуться, ни даже оглянуться, далекая цель, к которой она шла, показалась особенно живой и яркой. Где-то за краем небосвода сияло солнце, цвели цветы, березовые ветки бросали кружевную тень на зеленую траву, пели птицы; все это было близко, казалось, только поверни голову – и увидишь впереди яркое радужное сияние над снегами. Все это звало, ждало Веселину, и она всей душой рвалась туда. Почему-то она знала, что она – единое целое с тем солнечным сиянием и пением птиц, что все это не может жить без нее, как она – без него. Но Сивый Дед, не шевельнув и пальцем, крепко держал ее и не давал даже оглянуться.

– Не по дороге, говоришь? – бормотал он. – Нет, как раз по дороге! Где я, там и ты, без того не бывает! Хожу я, ищу тебя, давно ищу тебя, внученька! Нашел наконец, теперь уж не потеряю! Мне, старому, на покой пора, а тебя все нет! Теперь-то нашел! Мой дом и тебе домом будет. Будешь жить в палатах хрустальных, спать на лежанке серебряной, на белом пуху. Будет метель тебе песни петь, баюкать, сны навевать сладкие, несказанные…

Его тихий, ровный голос околдовывал Веселину; все покровы вдруг как будто растворились, этот голос беспрепятственно проникал в самую ее душу и дышал на нее холодом. Уже не было сил думать о том, чтобы идти куда-то. Это все старик… с каждым его словом холод крепчает, он будет гнать и гнать на нее мороз, пока она не закоченеет совсем…

Хотелось покоя и сна; Веселина уже не видела старика, в глазах темнело, по жилам разливалось дурманящее тепло. Это все он… Она уже не чувствует холода, она уже в его власти… Дороги назад, к теплу, для нее нет… Хотелось прилечь прямо здесь, на снегу, и снеговая перина казалась мягкой, ласковой, теплой и уютной. Это смерть… Веселина понимала последней искрой разума, что это смерть, но не было сил противиться ей. Стоять на ногах было неодолимо тяжело. Тепло и покой мерещились совсем близко, обволакивали ее, гасили мысль и чувство.

– Тепло ли тебе, душа моя? – ровно, почти ласково шепнул в уши голос старика.

– Тепло, батюшка, – шепнула в ответ Веселина, сама слыша, что с губ ее не срывается ни единого звука.

В ушах стоял ровный, баюкающий гул метели, но внезапно в нем появился какой-то более резкий звук. Волчий вой, протяжный и пронзительный, вплелся в песню метели и разрушил чары. Веселина вздрогнула и вдруг ясно осознала, что замерзает; искорка настоящего, живого тепла задрожала где-то в самой глубине ее существа и помогла ощутить, до чего же она окоченела. Сердце беспокойно забилось, и словно кто-то кричал внутри нее: «Я не хочу! Проснись, проснись скорее!»

С усилием Веселина подняла голову; ей было горячо и холодно разом, эти две волны боролись в ней. Она сидела на снегу, и мир вокруг покачивался. Волчий вой нарастал, звучал все ближе, но Веселина не могла сообразить, слышит ли она его ушами или он ей тоже мерещится, как эти огненные пятна на снегу. Все вокруг плыло, она не могла сообразить, на каком она свете, жива она или нет, сон это или явь.

Из-за снежной пелены вдруг выскочил серый волк с белой грудью… Но что-то в нем было не волчье, скорее он походил на большую собаку с примесью волчьей крови. Лохматый серый зверь с ходу набросился на Сивого Деда, тот отмахнулся рукоятью своей снеговой метлы, но тут же другая собака вскочила ему на спину и вцепилась зубами в шею. Сивый Дед завыл и закричал, от его крика мороз взялся еще крепче, метель замела так густо, что не стало видно воздуха; в последний миг Веселина успела заметить, как среди пелены мелькает еще несколько таких же волков-собак. Они казались не живыми существами, а какими-то зимними духами, вихрями, порождениями метели, детьми сумерек и снега. И эти духи бросились на старика и на лошадь, а откуда-то со стороны доносился многоголосый волчий вой.

Веселина уронила голову на рукав и зажмурилась; ей хотелось зарыться в снег поглубже. Было похоже на ее падение вслед за Моровой Девкой; даже не пытаясь понять, что происходит, она ждала забытья как спасения, даже не предполагая, где и как очнется.

Волчий вой усилился и окружил ее; теперь он звучал победно, ликующе. Зато ветер стих, снег редел. Чувства Веселины успокоились; она по-прежнему мерзла, но теперь была уверена, что это не сон. Ей хотелось подняться, но было страшно пошевелиться. Вой приблизился к ней вплотную, доносился со всех сторон, как будто она окружена стаей волков.

Рядом с ней зазвучало какое-то движение, вроде бы вблизи позвякивала упряжь. Мелькнула было мысль, что Сивый Дед вернулся. Но нет, было далеко не так холодно, как раньше.

Собравшись с силами, Веселина подняла голову. Старика и собак не было, зато от пологого лесного берега прямо к ней ехало верхом какое-то странное и жуткое существо: невысокое, но плечистое, одетое в косматую волчью накидку без рукавов, в меховую шапку… Вместо лица у него была волчья морда, но какая-то не такая… не живая… В памяти мелькнул Велесов вечер, когда вслед за черной коровой по городу ходят ряженые в разных страшных личинах, и в таких вот тоже, из высушенных волчьих морд… Только лошадь – вороной масти, небольшая и косматая – показалась знакомой, и вид этой лошади убедил Веселину, что она видит не потустороннее существо из Нави. Но кто это? Оборотень?

Целый десяток таких же оборотней приближался к ней со всех сторон; некоторые испускали тот самый волчий вой, который она и раньше слышала. Возле коней вертелись те самые собаки, что напали на Сивого Деда, и вид у них был торжествующий, довольный. Сам же Сивый Дед, его сани и серая лошадь исчезли, будто привиделись; от метели не осталось и следа, воздух был чист, дышалось легко. Косматые крепенькие коньки упрямо одолевали сугробы на опушке леса и с привычной осторожностью переставляли на льду реки широкие копыта, подкованные в два железных шипа. От лошадей и всадников веяло живым теплом, и с каждым мгновением Веселину все больше наполняла уверенность, что это – не нечисть. Но кто же тогда?

Тот, кого она заметила первым, уже приблизился к ней шага на два и остановил коня, рассматривая ее сквозь прорези личины. Веселина, сидя на снегу и мокрой рукавицей стирая снег с лица, тоже смотрела ему в «морду» – из-под волчьей личины виднелась часть человеческого лица, небольшой подбородок и рот, окруженный реденькими черными волосками, никак не тянущими на бороду. Поверх волчьей накидки на шее «оборотня», на поясе и даже на подвязках обмоток, на конской упряжи висело множество литых из бронзы оберегов – каких-то фигурок, крученых проволочек, кружочков, утиных лапок, бубенчиков…

И тут Веселина сообразила, кто перед ней. Слишком много думая о чудесах Надвечного мира, она позабыла простых обитателей земли. Это же личивины!

* * *

О личивинах, чужих, неговорлинских племенах, живущих в глухих лесах между истоками Турьи и Волоты, Веселина знала лишь понаслышке. Они вели торговлю с говорлинами, продавая хорошие меха, лосиный рог и мед в обмен на разные ремесленные изделия и хлеб, но в большие города не ездили и лишь два раза в год являлись по торговым дням в маленькие погостья, стоявшие поближе к их лесам. Купцы рассказывали, что своих городов у личивинов нет, а есть только небольшие родовые поселки на берегах лесных рек, что хлеба личивины не сеют, живут только охотой и рыболовством. Еще рассказывали, что свой род они ведут от лесных зверей и зверей этих почитают за богов. Болтали всякую дичь, будто мужья и жены у них общие, но этого никто достоверно подтвердить не мог, потому что в личивинских поселках никто из рассказчиков не бывал. А вот то, что личивины нередко грабят купцов, застигнутых в лесах с малой дружиной, было, к сожалению, чистой правдой. Личивины считались диким, темным, неведомым и опасным народом, и встреча с ними в глухом лесу никого бы не порадовала.

Веселина лишь мельком вспомнила обо всем этом; в мыслях ее была полная путаница и разброд. Она еще не опомнилась от встречи с Сивым Дедом, а тут новая напасть! Пока личивины не проявляли никакой враждебности, но вид их был так дик и непривычен, что Веселина не могла смотреть на них без страха. Совсем одна среди чужаков…

А личивины уже стояли вокруг нее плотным кольцом, поигрывая плетьми и радостно перекликаясь. Даже не пытаясь встать, Веселина сидела на снегу и переводила тревожно-недоуменный взгляд с одного на другого. Все всадники казались ей одинаковыми: волчьи личины, серые накидки из волчьих шкур, с висящими лапами и хвостами, бронзовые подвески везде, где можно. Голоса были чужими, непривычными, и она не понимала ни одного слова. Казалось, личивины очень рады, что нашли ее, она слышала тонкий, гортанный смех, и плети в руках у них звенели весело, как будто играли.

Вот один сошел с коня и присел рядом с ней на корточки. Веселина сжалась. Личивин осторожно тронул ее за плечо, будто был не уверен, что она настоящая, и произнес что-то. В его словах Веселина смутно уловила нечто знакомое, и только когда он повторил, поняла, что ей пытаются что-то сказать по-говорлински.

– Ауринко-Тютар, хорошо! Хорошо, ладно! – на все лады повторял личивин, и голос у него был радостный. – Не надо бояться. Теперь все хорошо! Мы пришли спасти тебе! Род Урхо-Ульяс спасти тебе! Хорошо!

– Вы кто? Что вам надо? – с трудом, каким-то чужим прерывающимся голосом выговорила Веселина.

– Это Урхо-Ульяс и стая его! – ответил личивин, показывая на одного из своих соплеменников.

Тот приосанился, и Веселина, не разобравшая его имени, все же догадалась, что это, как видно, вожак. Личивин выговаривал слова так странно, что она не столько понимала, сколько угадывала, что он хотел сказать.

– Мы нашли тебе! – с гордостью продолжал личивин. – Теперь ты в стая Урхо-Ульяс идти!

– Куда идти? Зачем? – Веселина хмурилась, отчаянно стараясь сообразить, что же происходит, но мысли путались.

– Метса-Пала! – значительно выговорил личивин, и все остальные при этих словах разом вскинули головы к небу и завыли по-волчьи.

Веселина закрыла голову руками. Понимала она только одно: все опять идет кувырком, ее никак не хотят оставить в покое. Мало ей Моровой Девки и Сивого Деда! Что же это такое!

– Послушайте! – заговорила она, когда вой умолк, глядя на всех по очереди и не надеясь, что сумеет убедить хоть одного. – В Угоре за меня выкуп дадут! Отвезите меня туда!

Ей все никак не удавалось увидеть живых людей в этих несуразных существах под личинами, и они казались ей какими-то странными, бездушными и безликими олицетворениями ее злой судьбы.

– Не надо! – Личивин замотал головой. Как видно, слово «выкуп» он знал хорошо. – Не выкуп. Надо тебе сам. Надо ты. Метса-Пала! Князь Волков!

И все вокруг снова завыли – похоже, это имя требовало шумной дани почтения при каждом упоминании. От воя у Веселины закладывало уши и кружилась голова. Мысли путались, она не могла отдышаться и толком сосредоточиться. Может быть, она и сообразила бы что-нибудь, если бы они только перестали выть, но теперь ей хотелось только закрыть голову руками, зажмурить глаза и не двигаться.

Но ее подняли со снега, подвели к лошади вожака и посадили позади седла. Тот личивин, который говорил с ней, знаком предложил держаться за пояс всадника. Веселина послушалась; она была так измучена и обессилена, что едва могла сидеть на лошади. У нее не было сил даже задуматься, чем все это ей грозит, и оставалось только покоряться происходящему.

Лесная дружина тронулась в путь и поскакала прочь от Угора. Веселина понимала, что с каждым шагом удаляется все дальше от города, где ее ждет Громобой, где остались люди, способные помочь ей, но она была бессильна что-то изменить, и ей оставалось только провожать глазами убегающие назад заснеженные ели.

Довольно скоро личивины свернули со льда Турьи на приток, который повел прямо в глубь леса. Следы множества копыт с двумя ледоходными шипами говорили о том, что этим-то путем личивины и явились почти к самому Угору. И вот уже густо засыпанные снегом деревья сомкнулись за спиной, вокруг была сплошная белизна зимнего леса и два десятка чудных, нелепых и пугающих фигур людей-волков. Прямичев, даже Угор – все это ушло так далеко, что казалось невероятным, словно осталось в другом мире. И как теперь Громобой ее найдет? Она была уже совсем близко, еще немного – и показался бы Угор… Но теперь он позади, позади, и теперь Веселина уже не нашла бы к нему дороги, даже если ее и отпустили бы…

Князь Волков! Ее везут к какому-то Князю Волков, и Веселина с мучительным усилием старалась сообразить, кто это может быть. Вроде бы что-то такое она слышала… Помнится, дед Знамо Дело рассказывал, что у каждого звериного племени есть свой князь, как у людей, и что он – оборотень, может быть зверем, а может – человеком. Да, ведь княгиня Смеяна – дочь как раз такого оборотня, Князя Рысей. И к такому-то чудовищу ее собираются доставить. Зачем?

Наверняка они в своих лесах приносят жертвы своим зверям-предкам. Веселине совсем не хотелось оказаться жертвой каким-нибудь священным волкам, чувства тревоги и беспомощности быстро перерастали в отчаяние. Давно ли, если подумать, она проснулась в тихой горнице боярыни Нарады и увидела движущиеся женские тени, огонь двух лучин? Сегодня утром! Невероятно! Берегинин ключ, золотое море, Моровая Девка, дуб и белая уточка возле Синего камня, Сивый Дед и теперь личивины… И это все – в один день? Этот день вместил в себя, казалось, целый век, не дав Веселине ни разу передохнуть. Душа изнемогала под грузом этих воспоминаний; одно перетекало в другое, так что даже грань было трудно заметить, и этот тревожный пестрый поток никак не кончался, не давал ей покоя. И сейчас она со всей ясностью осознала, что уже давным-давно ее жизнью правят какие-то внешние безжалостные силы, и власти их не видно конца. Когда же она вырвется от них на волю и заживет как прежде, безмятежно и весело? Но она уже почти и не помнила своей прежней жизни. Она больше не живет за себя, за Веселину, дочь Хоровита с Велесовой улицы, она живет за кого-то другого. И она уже не властна это изменить. Это началось давно, она не заметила перемены, пока не стало поздно… да и раньше ее ничто не спасло бы. Это ее судьба, она родилась с этой готовностью стать чем-то другим и с самого рождения была бессильна изменить этот путь… Слезы текли по щекам от горестного открытия, и Веселина вытирала лицо о холодный мех косматой накидки на спине личивина, пахнущей дымом.

Однажды дружина остановилась на отдых: развели костры, наломали лапника, лошадей пустили обгладывать ветки кустарника. Веселине предложили вяленого мяса, но она только глянула на него и помотала головой: от тряски, усталости и страха ее мутило, и мысль о еде была противна. Ей дали какой-то жесткий кусок хлеба, и она с усилием откусила от него раза два. Неизвестно, сколько еще ехать.

Под вечер, когда начинались сумерки, приехали к жилью. Прямо у реки, служившей дорогой, стоял личивинский поселок: три длинных бревенчатых дома без окон, с дымовыми столбиками над дверями. Навстречу всадникам высыпала целая стая собак, десятки детей и женщин; все они были смуглы, круглолицы, скуласты и темноволосы. И вид этих лиц утешил и подбодрил Веселину: все же это были люди, а не оборотни. При виде Веселины все обитатели поселка подняли радостный крик: похоже, тут о ней знали и ее ждали. Она ничего не понимала, но уже и не пыталась: уж слишком она устала за этот бесконечный день.

Ее провели в самый большой из трех домов и устроили в дальнем от входа конце, возле огромного очага, выложенного камнями в земляном полу. Тут было душно, но тепло, и Веселина почти упала на груду мехов, которую ей указала сморщенная, темнолицая, косматая и увешанная амулетами старуха. Похоже, она была здесь главной, потому что даже тот вожак, который привез Веселину, обращался к старухе с большой почтительностью. Веселина почти не смотрела по сторонам, ей хотелось одного: тишины и покоя. Даже собственная судьба ее сейчас не занимала, ей хватало только того, что прямо сейчас с ней уже ничего не будет происходить. От напряжения долгой скачки, от усталости, страха, голода и долгого блуждания по холоду она была совсем разбита. В горле саднило, болела голова, и не было сил шевельнуться. Даже если завтра ее и собирались приносить в жертву, сейчас ей это было безразлично, да и воображение от усталости совсем притупилось и не верило ни в какие ужасы. Женщины предложили ей горячий брусничный напиток, и она выпила его, не открывая глаз и грея ладони о глиняную чашку. Еще ей принесли творог из козьего молока и какую-то горячую кашу, но на это она не стала и смотреть и вскоре уснула, как провалилась.

Проснувшись наутро, Веселина не сразу поняла, где находится. В теле ощущалась усталость, а в памяти словно лежал большой темный камень, не давая заглянуть во вчерашний день. В полутьме она разглядела дом, спящих на скамьях и на полу личивинов и старуху, по-собачьи свернувшуюся на шкурах у очага. При виде старухи, поившей ее вчера брусничным отваром, укрывавшей теплыми шкурами и даже, кажется, растиравшей ей, уже почти спавшей, закоченевшие ноги, Веселина вспомнила вчерашний вечер и удивилась, что это, оказывается, не сон. Приходилось признать за правду, что она, совсем одна, потеряв Громобоя и Солому с Долгожданом, лежит в доме личивинского рода, среди глухих лесов, и ни одна душа на свете не знает, где она. Веселина помнила, как встретилась с личивинами и как они везли ее сюда, и все равно не верила, что все это и впрямь с ней случилось. Но этот сон никак не кончался, приходилось жить в нем и как-то к нему приспосабливаться. Первое изумление сменилось тревожным любопытством: что теперь будет? Зачем ее сюда привезли? Князь Волков…

Ей опять подали молока с хлебом и глиняную миску с моченой брусникой. Женщины, одетые в платья из хорошо выделанной тонкой кожи, с непокрытыми головами и двумя длинными черными косами, лежащими на груди, с тем же любопытством, что и она их, рассматривали лицо, волосы, руки, одежду Веселины. Никто не пытался с ней заговаривать, а она не пыталась спрашивать, не надеясь, что хоть кто-то ее поймет.

Но поговорить ей хотелось: непривычно скуластые лица здешних обитателей выглядели живыми и осмысленными, на нее смотрели без недоумения, с явным пониманием, кто она и зачем здесь. Судя по лицам, взглядам, по тем возгласам, которыми личивины обменивались, появление Веселины очень радовало их. Но она не спешила радоваться: то, что для них было хорошо, для нее могло оказаться очень плохо. В жертву богам охотнее приносят чужеземцев, чем своих…

Вскоре после того, как Веселина умылась и поела, к ней подошел один из молодых мужчин. Войдя в дом, он сбросил волчью личину вместе с шапкой и верхней меховой одеждой, и теперь на Веселину глядело округлое, совсем юное, смышленое и приветливое лицо.

– Ты отдохнул, да, Ауринко-Тютар? – спросил он, и по голосу она узнала своего вчерашнего собеседника.

– Что? – переспросила Веселина, уловившая только слово «отдохнул».

– Можно поход опять? – спросил личивин. – Надо ехать быстро.

– Куда? Расскажи мне толком, что случилось! Сядь! – Веселина так обрадовалась хоть кому-то, кто может ей все объяснить, что вскочила и схватила личивина за рукав. – Как тебя зовут?

– Илойни. Я жить в Межень два лета. Я умею говорить.

– Я вижу! – Веселина улыбнулась, и парень улыбнулся ей в ответ. – Зачем вы меня сюда привезли? Что вы хотите?

– Хоти…м везти для Князь Волков, – подумав над словом, пояснил Илойни. – Метса-Пала.

– Зачем мне к Князю Волков? Кто это?

– Чтобы тебе идти домой.

– Домой? – изумленно воскликнула Веселина.

Меньше всего она могла вообразить, что личивины хотят отправить ее домой!

– Да. Домой Ильма-Маа. – Илойни показал вверх.

Веселина тоже подняла глаза к кровле дома, но увидела там лишь несколько толстых закопченных балок.

Женщины, дети, даже кое-кто из мужчин образовали круг в двух шагах от Илойни и Веселины и с любопытством слушали их беседу; хотя она и велась на непонятном для них языке, суть ее они по-прежнему понимали лучше Веселины.

– Почему туда? – Веселина тоже показала на кровлю, стараясь говорить попроще.

– Жить плохо, – принялся объяснять Илойни, и эти слова ужаснули Веселину: уж не уговаривают ли ее умереть? Но дальнейшее опять ее удивило: – Много снег, мало еда. Мало зверь и рыба. Мало трава и листы. Мало тепло и солнце. Надо много тепло. Лес зеленый. Твоя мать тебе украл. Пора отдать – нет. Не дал. Твой отец гневен… Гневать…ется. – Он очень старался совладать со словом, которое очень хотел произнести правильно.

– Гне-ва-ет-ся, – нетерпеливо подсказала Веселина. – Какой мой отец? Моя мать меня украла? Что это, с чего вы взяли? Меня никто не крал!

Уж не принимают ли ее за другую? Забрезжила надежда, что вот-вот все разъяснится.

– Ты – Ауринко-Тютар. – Илойни начал с начала, ничуть не досадуя на ее непонятливость, которую, как видно, относил на счет своего плохого знания ее языка. – Твой мать – Вихай-Луми-Айти. Время холодный – ты жить, где она есть. Там, низ. – Илойни показал в земляной пол. Веселина кивала в ответ на каждое новое утверждение, надеясь, что со временем до нее дойдет смысл целого. – А как время тепло – ты идти назад верх, твой отец, Ауринко-Юмали. И тогда много тепло, лес зеленый, Хирви-Айти роди… будет родить новые звери. Много еда. И все люди счастье. Понятно?

Последнее слово он произнес легче всех прочих: видно, этим словом говорлины, у которых он учился языку, заканчивали каждое обращение к нему, и оно казалось парню совершенно обязательным для завершения любой речи. Эта мысль позабавила Веселину, и она улыбнулась. Сама же речь укрепила ее догадку: ее принимают тут за кого-то другого.

– Как, ты говоришь, меня зовут? – спросила она, надеясь разъяснить недоразумение и отчасти сочувствуя всем этим людям, которые по ошибке ей обрадовались.

– Ауринко-Тютар, – с удовлетворением повторил Илойни. – Еще ты зваться Валой-Кевэт.

– Нет. – Для убедительности Веселина даже потрясла головой. – Обознались вы. Уж простите, хоть я тут и не виновата. Это не я. – Она не взялась повторить те два (или четыре) имени, которыми ее тут пытались наградить. – Веселиной меня зовут, я из Прямичева, купца Хоровита дочь. А то, что ты сказал, я и не слышала никогда. И никто меня не крал, я по своей воле ехала. Обознались вы. Ошиблись. Другая вам нужна! – старалась она втолковать, видя, что Илойни смотрит на нее с недоумением. – Это не я!

– Нет! – Илойни в свою очередь затряс головой. – Не ты не я… А, – он ухмыльнулся своему неповоротливому языку и продолжал, не смущаясь, – не другая. Ты, – убежденно повторил он. – Вуори спросил Юмали. Юмали сказал – «она»! Ты!

Илойни смотрел на Веселину совершенно уверенно и ничуть не сомневался в своей правоте.

– Юмали! Смотри! – Илойни присел на корточки и ножом изобразил на земляном полу зубчатые вершины леса, полукруглый небесный свод и большое солнце с лучами. – Ауринко-Юмали! – произнес он, показывая на изображение солнца. – Ходит по небо и дает свет. Ты – Ауринко-Тютар, дочь Ауринко-Юмали. Ты – Валой-Кевэт, ты приходить – и тогда тепло, хорошо, лес зеленый. Мы рады тебе. Все люди люб… любят Ауринко-Юмали!

И Илойни улыбнулся ей так открыто и радостно, что Веселина невольно улыбнулась в ответ, хотя улыбка вышла слабая и растерянная. Многочисленные черные глаза при свете очага смотрели на нее с удовольствием и доброжелательным любопытством, подтверждая, что «все люди любят» ее. До Веселины наконец дошло, за кого ее тут принимают, и теперь ей хотелось плакать и смеяться.

– Да вы что же… – Она заглянула в лицо Илойни, беспокойно посмеиваясь и стараясь держать себя в руках. – Вы меня что… за богиню принимаете? Да Солнцеву Дочь? За Лелю?

– Богиню! Да! – Илойни был явно благодарен, что она подсказала ему забытое слово. – Да, богиню! Ауринко-Тютар! Ты понимаешь, да? Теперь мы веде… вести тебе домой! Ильма-Маа!

– Да нет же! – убеждала Веселина. – Я не богиня! Я просто девушка, отец мой в Прямичеве живет, торгует… У меня братья, сестры… Я не богиня! Как же вы спутали? Как же можно?

– Ты – Валой-Кевэт! – с неменьшим убеждением твердил Илойни. – Вуори был… спросить Юмали! Юмали сказать, где искать тебе! Мы искать тебе и спасти!

Перед домом уже ждала стая с оседланной лошадью для Веселины, и больше времени для расспросов не оставалось. Да и узнанного вполне хватило. Мысль, что ее здесь приняли за богиню весны, так потрясла Веселину, что она даже не могла смеяться над ее нелепостью. Личивины были так убеждены в своей правоте, смотрели на нее с такой радостью, так гордились, что сумели найти ее, отбить у Сивого Деда и теперь везут куда-то, куда, по их убеждению, ей и надо попасть, что она не смела даже мысленно спорить. Их убеждение было в пугающем согласии с ее собственным ощущением, что она теперь живет за кого-то другого. Как это случилось? Где, когда ее подменили? Этого она не знала, но то, другое существо, которое она давно уже в себе замечала, все больше завладевало ее судьбой. Все события последнего времени уже не имели отношения к Веселине, дочери Хоровита; она ступила на дорогу чужой судьбы. И эта другая судьба несла ее, как река, не обращая внимания на страхи и желания прежней Веселины.

И вот нашелся кто-то, кто знал, куда ей нужно попасть. Она покинула дом, толком не зная своей цели; так, может, боги решили помочь и послали ей провожатых?

Еще три дня ее везли по заснеженным лесам, по рекам и прогалинам. Веселина диву давалась, как личивины находят дорогу в глухом лесу, где даже солнца не видно, но для них это не составляло трудности. Недаром они, как она выяснила по пути у того же Илойни, сами себя зовут не личивинами (так их прозвали говорлины за пристрастие к звериным личинам, без которых они не мыслили себе ни одного похода), а «метсане», что значит «сыновья леса». Говорлинов же они называли «пелтане», то есть «полевые люди».

На вопрос, долго ли ехать, Илойни показал три пальца, и Веселина понадеялась, что это все же три дня, а не три месяца. Ночевали по пути в личивинских поселках, но после третьего ночлега, перед полуднем, Веселина увидела совсем иное жилье. Река вдруг вывела их из леса на открытое пространство, и на берегу показалось городище – вполне обычное, какие стоят на всех говорлинских реках. Личивины направились прямо к воротам. На забороле мелькали фигурки, ворота стали раскрываться.

– Метса-Пала! – Вожак личивинов обернулся к ней и с гордостью показал плетью на ворота.

– Он здесь живет? – тревожно ахнула Веселина.

Ее и напугала близкая встреча, и изумило то, что загадочный лесной князь живет в говорлинском городище, а не в какой-нибудь норе в глухой чаще.

Илойни только покачал головой, и она замолчала.

Ворота с зубастыми волчьими черепами на столбах были уже совсем близко. Сейчас она и без вопросов все узнает.

* * *

Стая въехала в ворота. Двор был обыкновенный: хозяйский терем, крыльцо с резными столбами, волоковые окошки клети с серыми клочьями дыма возле полуоткрытых заслонок. По сторонам виднелись клети-кладовые, хлева, баня, колодец, вдоль внутренней стены городища выстроились избушки – все как везде. Очень похоже на Угор и совсем не похоже на жилище лесного духа-оборотня. Говорлинская сторожевая застава на межах с чужим племенем, да и все!

Изо всех избушек спешили люди: мужчины по большей части были говорлинами, женщины – личивинками, а на любопытных детских личиках перемешались черты обоих народов. На лошадей лаяли личивинские большие собаки, похожие на волков.

На крыльцо вышел молодой мужчина с черными сросшимися бровями и небольшой темной бородкой, и все прочие расступались перед ним, как перед хозяином.

– Урхо! – крикнул он и добавил несколько личивинских слов, но Веселина не сомневалась, что перед ней говорлин.

Ее сняли с седла и подвели к крыльцу. Увидев ее, чернобровый удивился и перевел взгляд на Урхо, который уже что-то объяснял ему по-своему.

– Матушка! – вдруг закричал чернобровый, оглянувшись в сени. – Тайми, боярыню позови!

– Человек добрый! – взмолилась Веселина, не в силах больше выносить неизвестности. – Скажи мне наконец, куда я попала!

– Сейчас! – Чернобровый бегло ей кивнул. – Не бойся, не обидим. Сейчас моя жена подойдет. Тайми! – Он опять обернулся к раскрытой двери в сени. – Слышишь? Боярыня там идет?

Из сеней выскочила молодая женщина, белолицая, миловидная, с пушистыми рыжеватыми бровями и желтовато-зелеными глазами. Чернобровый кивнул ей на Веселину и сказал что-то; женщина спустилась с крыльца и взяла гостью за руку.

– Идем, милая! – ласково позвала она. – Не бойся, никто тебя не обидит.

Веселина пошла за ней с чувством такого облегчения, будто вернулась домой, и испытывая к этой незнакомой женщине такое радостное и теплое расположение, точно это была ее родная сестра. Любой говорлин после личивинских лесов казался ей родичем: что бы ни было, теперь вокруг нее соплеменники, говорящие с ней на одном языке. После напряжения последних дней чувство полной безопасности навалилось на нее, как пуховая перина, так что даже ноги ослабели. Она словно бы выплыла из бескрайнего моря на твердый берег, и хотелось плакать от радости, не веря такому счастливому чуду.

Женщина привела ее наверх, в горницы, и Веселина с истинным наслаждением осматривала светлое гладкое дерево пола, стен, потолка, где только на самом верху была черная полоса густой сажи, а ниже белели шитые покрышки на ларях и ларчиках. Здесь было тепло от маленькой печки, сложенной из камня и обмазанной глиной; у дальней стены стояла широкая лежанка, покрытая беличьим одеялом, висела колыбель с вырезанными на боках солнечными знаками и вышитой пеленой. Черноглазая девушка-личивинка держала на руках новорожденного младенца, и по тому, как молодая хозяйка, войдя, первый взгляд кинула на него, Веселина поняла, что это ее ребенок. Мальчик лет двух ползал по расстеленной на полу медвежьей шкуре, возя деревянную лошадку и издавая звуки, похожие на ржание. Все это так напомнило Веселине дом, Прямичев, свою семью, что на сердце стало легко, горячо, и даже слезы выступили на глазах от боли и радости.

Хозяйку не меньше Веселины мучило любопытство: не каждый день личивины из дальнего рода привозят сюда говорлинскую девицу, одетую в дорогущую лисью шубу! Но гостья выглядела такой усталой и измученной, что расспросы пришлось отложить: первым делом хозяйка дала Веселине теплой воды и полотенце с гребнем, предложила истопить баню, потом послала за кашей, пирогами, киселем. Между делом она рассказывала, и вскоре Веселина узнала хотя бы то, куда попала и кто здесь живет.

Городок назывался Межень и стоял на меже трех племен. Позади остался исток Турьи, принадлежавшей дрёмичам, а впереди начиналась Волота, река дебричей. Личивинские леса примыкали к истокам той и другой реки. Городок был поставлен всего три года назад и принадлежал дебрическому князю Огнеяру Чуроборскому. Здешним посадником был Кречет – тот чернобровый воевода, которого Веселина видела во дворе. Саму боярыню, его жену, звали Лисичкой; она была родом из ближних к Меженю дебрических окраин. Поженились они три года назад, когда князь Огнеяр построил город, и у них уже было двое детей: Тополек и Пчелка. Последнее хотя и не имело прямого отношения к делу, но было сообщено и выслушано с одинаковым удовольствием.

– А мне вроде толковали, что к Князю Волков везут, – сказала Веселина.

– Так и есть, – подтвердила боярыня. – Огнеяр – он еще Князь Волков. Личивины его за бога почитают и ему дань платят.

И тогда Веселина вспомнила, что князь дебричей – оборотень. Как же она могла забыть – ведь к нему-то они и ехали, его-то Веверица и назвала виновником всех бед! Вела открыла старухе, что Огнеяр Чуроборский запер богиню Лелю в подземелье и тем лишил мир весны. Вспомнилось вече в Прямичеве, когда народ рвался собирать войско, а Громобой сказал, что пойдет один…

– Так правда, что он оборотень?

– Конечно, правда. Только это ничего. – Лисичка говорила так спокойно, будто оборотничество дебрического князя было самым житейским делом. – Про него много глупостей болтают. Бывает, торговые гости такую дичь несут, что хоть стой, хоть падай! Теперь вот выдумали, будто он Лелю украл и взаперти держит, потому-то, дескать, и весны все нет.

– А что – не мог? – осторожно спросила Веселина, не решаясь признаться, что и сама так думает.

– Да зачем ему Леля? – Лисичка всплеснула руками, будто услышала несусветную глупость. – У него своя жена есть, не хуже. Княгиня Милава берегиней была, на лебединых крыльях летала, и сама она хороша, как лебедь белая! Зачем ему еще кто-то? Как-то она теперь, княгиня наша, не уморила бы ее зима эта проклятая!

Вскоре в горницу прибежал отрок звать их вниз. Воевода Кречет ждал в гриднице среди своих отроков и приезжих личивинов, чинно сидящих на длинных лавках вдоль стен. В доме они сняли личины, и теперь Веселина, кое-как начавшая к ним привыкать, опять никого не узнавала.

– День тебе добрый, девица! – Когда Веселина вошла, Кречет встал с места, взял за руку, подвел к скамье и бережно усадил.

При этом его темные глаза смотрели на нее с пристальным вниманием и сомнением, как смотрит человек, если его собственные впечатления расходятся с тем, что ему говорили.

– Иди, побеседуем. Как тебя звать?

– Веселиной. Я из Прямичева родом, купца Хоровита дочь.

– Я знаю Хоровита. – Кречет кивнул. – Езжал он мимо и у нас останавливался. А мне тут люди говорят, – он показал глазами на личивинов, – что ты Валой-Кевэт, Весна Светлая, а иначе – Ауринко-Тютор, то есть Солнцева Дочь. Весна Красна, по-нашему – Леля, Ладина дочь. Что скажешь?

– Они мне то же говорили. – Веселина повела плечом. – Я им говорю: обознались вы, а они не верят.

– Да я и сам смотрю, ты на богиню не сильно походишь… хотя… – Кречет еще раз вгляделся в ее лицо. Умытая, причесанная, повеселевшая среди своих Веселина выглядела совсем неплохо. – Хотя, конечно, девка красивая, – определил Кречет. – Я и сам уж их спросил: с чего решили, что она – Солнцева Дочь? Говорят, кудесник нагадал. На бубне своем, дескать, к самому солнцу летал и с ним разговор имел. У здешних кудесников такое водится – на бубне летать за небеса. И Ауринко-Юмали, Солнце-Бог то есть, дескать, сказал: оттого весна не приходит, что Вихай-Луми-Айти, то есть Мать Злых Снегов, не отдает Ауринко-Тютар, Солнцеву Дочь, назад к Солнцу-Богу. Срок пришел, а не отдает. Оттого и весны нет. И говорил кудесник, что бродит Ауринко-Тютар по лесам, дорогу к отцу ищет, а найти не может. Они и пошли ее искать. Тебя вот нашли. У Вихай-Луми-Айти с боем, с собаками, отбили. Рады – не сказать словами. А ты говоришь – купеческая дочь из Прямичева. Прямо не знаю, кому верить. Личивины-то, понимаешь ли, врать еще не научились. А кудесники их, хоть и дикого вида, не слабее наших будут. И уж если что наворожили – так оно и есть.

Кречет замолчал, пристально глядя на Веселину и пытаясь понять, как же вышло, что эту, вполне обыкновенную, хотя и очень красивую, девушку личивины приняли за богиню весны и дочь солнца. Красивых личивинских девушек они видели и раньше, – воевода мельком бросил взгляд на свою жену, которую считал очень красивой, – однако возводить их в богини не пытались. Что-то здесь есть такое… непонятное. Просто так ничего не бывает.

– Каким же ветром тебя в леса-то занесло?

– Я… – Веселина хотела рассказать, но запнулась.

Как сказать, что она вместе с сыном Перуна шла сражаться с Огнеяром Чуроборским?

– Судьба меня занесла, – вздохнула она наконец. – А почему они решили, что мне надо к Князю Волков?

– Опять же кудесник сказал. – Кречет кивнул на Урхо, имея в виду, что тот передал ему наказ колдуна, летавшего на бубне к солнцу. – Что надо Солнцеву Дочь к Князю Волков переправить, чтобы он ее назад к отцу вернул, и тогда весна наступит. Такое дело помимо нашего князя никак не сделать.

Это последнее прозвучало с полной убедженностью: в этом Кречет и сам разделял мнение личивинов. Потом он помолчал, внимательно глядя на Веселину, и на лице его отражалось колебание. Он был посажен сюда для сбора дани, а споры небожителей и зимних духов были выше его разумения.

– Ты подумай, отец, – негромко вставила Лисичка. – Если девка из Прямичева, чего ей в Чуроборе делать? Видно, перемудрили кудесники… ошиблись… Конь о четырех ногах, а и то… Отправил бы ты ее домой, а? Тут еще не так далеко…

– Да видишь ли… – Кречет посмотрел на личивинов, потом на Веселину. – Мы с тобой не волхвы и не кудесники, не нам решать, обознались они или не обознались. В свете-то белом и правда… невесть что творится. Что у вас-то говорят?

– Говорят… – Веселина запнулась, но все же решилась ответить: – Говорят, что ваш князь Лелю похитил, оттого и весна не идет.

– Вот как! – Кречет слегка усмехнулся, но видно было, что этот ответ его не удивил. – Дрёмичи говорят, что он Лелю украл, личивины говорят, что у него украли… Что же мне с тобой делать?

– Ей домой надо, к отцу с матерью, – опять вставила Лисичка.

– Да ведь не съест же он ее! – рассуждал Кречет, уже думая о своем князе. – Что там болтают, будто Огнеяр живых людей ест – это все брехня собачья. Ты его не бойся, девица. Лучше бы тебе с ним повидаться. Поедешь в Чуробор? – спросил он, глядя на Веселину в надежде, что она согласится добровольно.

Принуждать ее он не хотел, но теперь был уверен, что замысел личивинов, как бы он ни казался странен, надо выполнить и отвезти-таки эту девушку к Князю Волков. Во всемогущество князя-оборотня Кречет верил, пожалуй, не меньше, чем личивины.

– Поеду, – вдруг согласилась Веселина и только потом задумалась над тем, что сказала.

В самом деле: она ведь и пустилась в путь, чтобы встретиться с Огнеяром. То есть встретиться с ним хотел Громобой, чтобы биться с ним ради возвращения плененной весны. Но если князь Огнеяр не похищал богиню Лелю, то никакой битвы не нужно. А значит, Громобой тут ни к чему. Но повидаться с чуроборским оборотнем очень даже стоит. Если кто-то знает, как одолеть нынешние беды, то разве что он. Ведь он – сын Велеса, Подземного Хозяина, что держит весь мир на плечах.

Глава 8

В святилище было темно и пусто. Чуроборский князь Огнеяр, по прозвищу Серебряный Волк, сидел прямо на полу и снизу вверх смотрел на огромный идол Велеса у задней стены. Рогатая голова Темного Пастуха поднималась к самой кровле, могучие руки были сложены на железном посохе, упертом в землю, и вся фигура бога, тяжеловесная, прямая и крепкая, напоминала стержень, на котором держится мир. Сама сила, сгущенная до плотности камня, нависала над ним, и Огнеяр казался себе маленьким и слабым рядом с этой громадой. Когда он был мальчиком, дважды в год по Велесовым дням его приводили сюда с черным петухом для жертвы и говорили, указывая на идол: «Это – твой отец!» И до сих пор, оставаясь с подземным богом один на один, Огнеяр снова становился тем мальчиком.

Со времен своего детства он многое понял и многому научился. И чем больше он узнавал, тем шире разворачивался перед глазами океан непознанного. А сейчас ему было как никогда горько сознавать, до чего малы и бесполезны его знания. Все они относились к миру, которого больше не было.

Год назад, увидев на зеленой траве Ладиной рощи осколки священной Чаши Судеб, Огнеяр не понял, что это может означать и как скажется на судьбе земного мира. И поначалу ничего не было заметно: лето, осень миновали своим чередом, наступила зима. И чем дальше шла зима, тем большее беспокойство испытывал Огнеяр. Чаша Судеб погибла весной, весна и оказалась под угрозой. Остаток годового круга прокрутился по-старому, но в весну все уперлось. Весна не пришла, хотя Огнеяр сам считал дни и точно знал: Медвежий велик день уже должен был миновать. Сейчас дню полагается быть больше ночи, а он по-прежнему мал, как в те страшные новогодние дни, когда новорожденный ягненок-Солнце едва смеет показаться на небо от страха перед зимними чудовищами. У него не было сил для новой дороги через наступивший год.

Поначалу Огнеяр метался, побывал во всех святилищах у всех самых мудрых волхвов, но помочь делу никто не брался. Осколками Чаши Судеб Надвечный мир был отрезан от земного и не слышал взывающих к нему. Огнеяр и не слишком надеялся на мудрость чародеев, но его сжигало лихорадочное желание хоть что-то делать. Сидеть и ждать для него было невыносимо.

В святилище даже искры не мерцало, но Огнеяр не нуждался в свете и свободно видел в темноте лицо идола. Смотреть, собственно, было не на что: черты были намечены грубо, лишены выражения, и Огнеяр давным-давно изучил их. Лик божества – лишь отражение. Увидишь ты на нем только то, что сам в него вложишь.

Не раз и не два князь Огнеяр пытался добиться ответа от своего бессмертного отца. Но Велес не откликался. Иной раз Огнеяр видел во сне пылающую огненную реку, бурлящую в черном подземелье, слышал голос, без слов зовущий его из-за реки. Отец не мог прийти к нему, он должен был сам идти к нему. А на это Огнеяр не мог решиться. Три года назад он без колебаний полез бы хоть в саму огненную реку, если бы посчитал это нужным. Или хотя бы забавным. Но теперь у него на руках было все племя дебричей, а в придачу жена и маленький сын. Если он не вернется из Подземелья, что с ними станется?

У подножия Велеса лежал большой черный валун. В нем жила Вела, Мать Засух и Хозяйка Подземной Воды. Иной раз ее изображали в виде рослой, тощей, как щепка, высохшей и злобной старухи с растрепанными волосами цвета сухой травы, но чаще – вот таким валуном, которым она заваливает подземный источник, отчего все реки на земле мелеют, а ручьи пересыхают. Огнеяр терпеть не мог Велу, свою «мачеху», но был вынужден смиряться. Вела ближе к земному миру, чем Велес. Возможно, до нее он сумеет докричаться.

Огнеяр вытянул из ножен длинный нож с навершием в виде растянутой медвежьей шкуры, с клювастыми головами хищных птиц на перекрестье. Древним бронзовым ножом приносил жертвы еще дед Гордеслав… и прадед Бранибор, и все предки до самого основателя рода, князя Славояра. Подтянув рукав рубахи к локтю, Огнеяр полоснул лезвием по руке чуть выше запястья. Горячий поток, черный в темноте, обжег кожу и пополз, полился вниз. Боль была для Огнеяра таким непривычным ощущением, что вызывала не страдание, а любопытство. Никакое оружие не могло его ранить, за исключением того, которое он держал в собственной руке.

Вытянув руку, чтобы кровь стекала на поверхность черного валуна, Огнеяр позвал:

– Хозяйка Волны! Ты слышишь меня?

Собственный голос прозвучал в пустом святилище как чужой, и захотелось обернуться посмотреть, кто стоит за спиной.

– Ты слышишь меня?

Ответом был глубокий, далекий вздох; Огнеяр ощутил его всем существом, словно этот вздох был внутри него или он сам находился внутри вздохнувшего божества. Но даже такой невнятный ответ наполнил его лихорадочной, тревожной радостью: это все-таки был отклик, первый отклик из его потусторонней родины. Сердце забилось, мешая сосредоточиться, но Огнеяр умел держать себя в руках и снова позвал:

– Возьми мою кровь, Мать Засух, и ответь мне: как восстановить разбитый круг? Как дать миру пропавшую весну? Заклинаю тебя именем Велеса, держащего мир на плечах: ответь мне!

Огнеяр смотрел в темноту, туда, где черная кровь сохла на черном камне. И он уже не видел очертаний камня и Велесова идола над ним: взор его заволакивала тьма, и это было знаком того, что Подземные Поля наконец-то раскрылись перед ним. Черный туман застилал взор, в нем шевелились, как змеи, густые багровые сполохи, полосы тумана тянулись мимо них и скрывали, чтобы через мгновение снова открыть. Казалось, это вьются густые, черные, спутанные волосы Велы; сквозь черные облака все яснее мерцало багровое пламя, и внезапно Огнеяр ощутил пристальный взгляд. Взгляд Велы тянул его вниз, в подземелье, и весь мир вдруг стал наклонной плоскостью, по которой можно только катиться вниз, неудержимо катиться вниз… Зашептали голоса – то ли это шелест подземных ручьев, то ли невесомые шаги тех бесчисленных, обезличенных смертью поколений, что жили на земле во все ее прошедшие века. Огнеяр вслушивался изо всех сил, пытаясь уловить смысл этого шепота, но не мог. Вела пыталась что-то сказать ему, но не имела сил донести до него свой ответ. Он ясно ощущал только призыв, стремление вниз, к основам и опорам мира.

Постепенно шепот становился тише, точно звучащий водяной поток уходил все глубже в землю. Наконец он совсем стих. Огнеяр все сидел, держа в руке рукоять бронзового ножа и опустив лезвие на землю. Он чувствовал странную смесь отчаяния и одновременно надежды, хоть они и исключают друг друга. Надежду несла сама попытка Велы что-то ему сказать; значит, она знает, что делать, какой-то выход есть. Но от ее знания мало проку, если она бессильна и сама помочь гибнущему миру, и направить по верному пути его, Огнеяра. Ему не добраться до Велиного знания, не справиться одному.

А у кого он мог попросить помощи? Других сыновей богов, равных ему по силе, Огнеяр не знал.

* * *

Во двор святилища Огнеяр вышел хмурый и усталый. Дневной свет после темноты резал глаза. А во дворе его уже ждали. Человек восемь-девять посадских стариков стояли полукругом перед выходом из храма. Опираясь на посохи, степенные, бородатые, они сами напоминали идолов, и Огнеяр вздрогнул: он был заперт между двумя мирами, человеческим и божественным, и оба эти мира что-то требовали от него.

– День вам добрый, старцы мудрые! – Огнеяр поклонился всем сразу. – К Велесу пожаловали?

– И тебе добрый день, княже! – ответил за всех Вазень, из гончарного, самого большого и богатого, чуроборского конца, – высокий, худой старик, со впалыми щеками, длинной узкой бородой, с ясными серыми глазами и длинными пальцами крупных рук, сложенных на навершии посоха.

Все старики вслед за ним поклонились князю. Огнеяр хмуро наблюдал, как сгибаются перед ним старческие спины и склоняются убеленные головы: чутье ему говорило, что ничего хорошего предстоящий разговор не обещает.

– Пришли мы говорить не с Велесом, а с тобой, княже! – продолжал Вазень.

– Заходите! – Огнеяр кивнул назад, на двери хоромины. – На ногах ничего умного не скажешь.

Вместе со стариками он вернулся в хоромину. По его знаку младшие жрецы зажгли факелы и развели огонь в очаге, поставили скамьи для стариков и резное сиденье для князя у подножия Велесова идола.

Огнеяр смотрел на стариков, а старики девятью парами глаз смотрели на него. Им нетрудно было догадаться, зачем князь – в очередной раз – приходил в святилище, а также и о том, насколько удачен был его приход.

– Ответил ли тебе отец твой Велес? – задал вопрос Вазень. – Ты говорил с ним?

– Нет. – Огнеяр коротко мотнул головой. – Я хотел говорить с Велой. Она слышала меня, но я не слышал ее. У нее нет сил, чтобы докричаться до земного мира.

– Толковали мы меж собой… – Вазень окинул взглядом других стариков по сторонам от него, словно проверяя, все ли тут. – И вот что решил народ Чуробора. Три лета назад ты взял себе в жены дочь Дажьбога, берегиню.

– Ну? – неприветливо, вызывающе ответил Огнеяр.

Он мгновенно понял все то, что ему собирались сказать, и только из благоприобретенной вежливости заставил себя слушать дальше, а не отрезал сразу: «Этого не будет».

– Благословение богов мы увидели в твоей жене, и три лета княгиня Милава давала земле нашей мир, изобилие и счастье, – по порядку продолжал Вазень. – Но теперь пришла беда, и даже ты, княже, не знаешь, как ей помочь. Мы – люди простые, но мы долго жили и многое видели. Послушай стариков, княже. Как видно, Дажьбог огневался на то, что одна из его дочерей стала женой смертного. Дажьбог не справляется с делом, не может побороть зиму, пока у него отнята дочь. Верни ее светлому богу, и тогда, быть может, кончатся наши беды.

– Не отдам, – спокойно и даже чуть небрежно ответил Огнеяр, едва лишь старик кончил. Небрежность эта означала, что тут и обсуждать нечего. – Жену не отдам. Моя она. Я ее добыл, мне она и останется.

– Детей наших, народ свой пожалей, княже! – воскликнул, волнуясь, другой старик.

– Пожалел бы, только моя жена тут не поможет. Она берегиня, и только. Таких, как она, у Дажьбога еще трижды девять, вот разве что без одной. Если бы в ней было дело, одни березы бы посохли, и все.

– Ничего в мире отдельного не бывает!

– Дело не в ней. Дело в том, что богиня Леля в плен попала, и вызволить я ее не могу. Заключена она в Ладиной роще, за радужной стеной, и за радужную стену мне дороги нет. О том и прошу моего отца, Исток Дорог, чтобы указал мне путь. А докричаться до него не могу, и он до меня не может. Я Велу своей кровью угостил. – Огнеяр поднял рукав и показал красный порез на сильной смуглой руке. – И она услышала меня. Но этого мало, чтобы ее услышал я.

Старики помолчали, обдумывая его слова. Он отказал в их просьбе, но к его отказу они были готовы: отлично зная, как он любит жену, старики и сами в глубине души не слишком верили, что принесение в жертву их молодой, красивой и ласковой княгини поможет делу. Ими двигало то же стремление сделать хоть что-нибудь, и они надеялись, что грозных богов умилостивит принесение в дар самого прекрасного и дорогого, чем владел Чуробор и его князь.

– Выходит оно… чтобы с Велой говорить, твоей крови, княже, мало, – наконец заговорил дед Скрипела, самый древний из чуроборских стариков. – Надо другую жертву. Сия мудрость, как клад драгоценный, на голову человечью зарыта[3]. Жертва нужна – и услышит Вела.

– Жертва? – Огнеяр окинул стариков острым взглядом. – Будете по улицам жребий метать на отрока и девицу? Ну, если сами приговорите, пусть будет так! А на меня, чур, не пенять, что, дескать, волк ваших детей пожрал!

По скамьям прошло движение: внуков и правнуков всем было жалко.

– Зачем девицу? Зачем отрока? – торопливо заговорил Груздь, не слишком старый, но бывалый и умудренный разнообразным опытом человек. – А про обычай забыли? Обычай, княже, нельзя забывать, особенно когда городу и племени на пользу! Обычай же есть! Первый чужеземец, что войдет в ворота Чуробора, обречен богам… Обычай же! Не я придумал! Говори, Вазень, есть же такой обычай?

– Есть! – подтвердил Вазень и кивнул. – Это ты, Груздь, умное слово сказал!

Старики зашевелились, полетели облегченные вздохи, зазвучал бодрый говор. Впереди забрезжил выход. Хоть он и не обещал многого, в такой тревоге и маленькая надежда приносила немалое облегчение.

– Вот только что долго его ждать придется! Чужеземца, да по такому-то времени дурному! – заметил Умней, из косторезного конца. – Кто же в такую пору из дому поедет, да еще в чужую землю?

– Ну, приедет кто-нибудь!

– Боги пошлют!

– Ты как, княже, рассудишь?

– Будь по-вашему, – согласился Огнеяр.

Из всего сказанного он был по-настоящему согласен с одним: ждать придется долго.

Но, как оказалось, в этом Огнеяр ошибся. Дней через десять, когда он был в горницах у княгини, на дворе и в гриднице поднялся шум, непривычный и странный в эти дни унылого затишья.

– Привезли! – вопил внизу отроческий голос, и топот ног, скрип дверей, гудеж многочисленных домочадцев и дружины почти его заглушал. – Привезли! Из личивинских лесов привезли!

Князь спустился вниз, в нижних сенях столкнулся с отроком.

– Привезли! – выпалил тот, завидев Огнеяра, и от торопливости забыл даже поклониться. – Из Кречета, от Меженя… – спешил он доложить и сгоряча даже спутав имя воеводы и название городка. – Привезли!

– Да кого? – Князь обеими руками схватил его за плечи и встряхнул. – Кого привезли?

– Чужеземца!

Огнеяр выпустил подростка и поспешно шагнул на крыльцо. Новость вызвала в нем недоумение, ожидание, непривычную растерянность и предчувствие чего-то важного.

Вокруг крыльца на широком дворе собралась дружина, окошки княгининого терема были заполнены лицами женщин, силящихся что-то разглядеть сквозь тонкую желтоватую слюду. Челядь, всякие любопытные лезли на тын, чтобы поглядеть с удобством, сверху, и на самого князя, и на того, кого ему послали боги ради общего спасения.

* * *

Подъезжая к княжьему двору, Веселина уже не помнила себя от мучительного волнения. Сам город Чуробор, куда ее привезли после многодневного путешествия от Меженя, поразил ее высотой своих крепостных стен, внушительностью окованных железом ворот, многолюдством на улицах. Казалось бы, чему дивиться девушке, родившейся и выросшей в таком же большом и населенном городе? Но после долгих переездов по лесам, после личивинских поселков, погостов и родовых займищ огромный Чуробор показался Веселине каким-то чудом. Ей пришло на ум, что вот так же и солнце, должно быть, заново дивится земному миру утром, за ночь пройдя через темное подземелье… и так же робко осматривается вокруг, не зная, как тут встретят.

Уже за воротами крепостной стены столпился народ, глазеющий на приезжих. Можно было подумать, что все жители Чуробора заранее знали о гостье и тоже считали ее пропавшей богиней весны. Только здесь ее появление вызвало не радость, а настороженное, даже болезненное любопытство. Взгляды толпы легко находили Веселину среди отроков и дальше уже не отрывались от нее; она ловила ухом нестройный гул, удивленные выкрики. На третьей улице народ уже стоял толпами под тынами, так что и сани не могли пройти; отроки сперва пытались расчистить дорогу, но потом десятский посадил Веселину на коня перед собой, а сани бросили. Толпы и ватаги, как ручейки к реке, стекались из всех улочек, из каждых ворот; в городе стоял гомон.

Позади торга прямая улица, тоже мощенная толстыми плахами, вела прямо к воротам княжьего двора. Ворота были раскрыты, перед ними с двух сторон стояли княжеские отроки, щитами, а где и древками копий сдерживая напор толпы. Народ кипел, волновался, гудел, лица у всех были возбужденные, полные ожидания, а на Веселину все смотрели с жадным любопытством. Среди личивинов и то было легче! Под градом этих взглядов и выкриков она дрожала, сердце билось где-то в самом горле, и его удары, растекаясь по телу, отдавались в каждой жилочке с болезненным чувством. Руки немели, дыхание сбивалось, ей было жарко и холодно разом.

Едва конь ступил в ворота, как Веселина увидела князя Огнеяра. Она никогда не встречала его раньше, но по рассказам Кречетовых отроков за время пути примерно знала, чего ждать. Ошибиться было невозможно: князь выделялся среди множества людей, как горящий уголь среди черных погасших. Мужчина лет двадцати пяти, невысокий, но очень крепко и ладно сложенный, стоял на крыльце, опершись смуглыми руками о перекладину, и смотрел прямо на нее.

Веселина встретила его взгляд и вздрогнула. В его темных глазах сверкнула багровая искра, и Веселину насквозь пронизало ощущение огромной, нечеловеческой и неземной силы, которой был полон князь дебричей. В нем жил какой-то свой, внутренний пламень, и этим пламенем как будто была опалена его смуглая кожа, его густые черные волосы, его резкие, немного грубоватые, но выразительные и потому красивые черты лица. Тяжелые серебряные обручья на запястьях, серебряная гривна в виде змеи, серебряная серьга в левом ухе, казалось, призваны были своим холодом немного остудить этот огонь, но где им было справиться? И волчья накидка без рукавов, крепко перетянутая на поясе широким ремнем, казалась самой естественной для него одеждой, как шкура на живом волке. Говорили, что у него на шее и на спине вдоль хребта тянется полоска настоящей волчьей шерсти… теперь в это нельзя было не верить. Мельком вспомнился Громобой: то ли потому, что Веселине хотелось искать защиты от Князя Волков, то ли потому, что только Громобой, единственный из всех ею виденных людей, и мог бы отчасти сравниться с Огнеяром.

Каждое мгновение тянулось долго, вмещая в себя множество чувств, ощущений, обрывков беспорядочных мыслей. Душа Веселины трепетала, как клочок тумана возле огня. Огнеяр ужасал и восхищал ее силой странного, полубожественного-полузвериного духа, ее тянуло к нему и отталкивало от него, как будто он мог и помочь ей, и погубить ее, и сердце ее разрывалось пополам. Два разных существа, еще живших в ней, теперь закричали в полный голос, каждое свое, и Веселина в последний раз с особой силой ощутила их разлад, притом зная, что в последний.

Борьба их продолжалась недолго. Взгляд князя Огнеяра довершил ту странную работу, которую совершало в ней неведомое существо; у нее было чувство, будто по всему ее телу струятся горячие, как кровь, потоки влаги и без остатка смывают все то, что прежде было Веселиной, Хоровитовой дочерью. Прежняя Веселина испарялась от жара этих пламенных глаз, оставалось только то загадочное существо, что уже давно направляло ее путь. Встреча с сыном Велеса дала ему последний толчок, пробудила его. И оно стремилось навстречу сыну Велеса с какой-то сладостной тоской, с мучительной жаждой гибели, со страхом и неодолимым горячим влечением раствориться в пламени этих темных глаз с багряной искрой на дне… Это чувство стало ее судьбой, и Веселина вдруг успокоилась, не противясь этому влечению. Все было решено. И в эти странно долгие мгновения она чувствовала такую сильную, неодолимую любовь к Огнеяру, что ее нельзя было считать иначе как наваждением, колдовством, еще одной вехой, указывающей ее странный путь. Эта любовь принадлежала уже не Веселине, а кому-то неизмеримо большему, чем Веселина, огромному, как небо, и жаркому, как заря.

Пока десятский вез ее к крыльцу, Огнеяр не сводил с нее глаз.

– Что это ты, Завид, невесту себе привез? – обратился князь к десятскому, бегло глянув ему в лицо.

Голос его звучал сурово, со скрытым гневом.

– Это… из личивинских лесов… – хрипло ответил десятский и поспешно сошел с коня. – Личивины подмеженьские, от Урхо-Ульяса, воеводе Кречету девицу привезли… Говорят, что тебе ее надо видеть…

Толпа на дворе загудела: сами боги послали эту девицу в Чуробор, где так ждали «первого чужеземца»!

Огнеяр сошел с крыльца и снял Веселину с коня. В первый миг, когда он протянул к ней руки, она невольно отшатнулась и чуть не упала, но вот уже она стоит на земле рядом с ним, и все в ней кипит от его прикосновения. Она ощущала его всей кожей, всем существом, как будто рядом с ней стоял сам живой огонь.

– Ты откуда, девица? – тихо спросил князь Огнеяр. – Не бойся меня. Чья ты? Как ты к ним попала?

– Я… – Веселина заставила себя мельком глянуть ему в лицо, и странная красота этих резковатых черт завораживала ее.

Больше ей ни о чем не надо было думать и беспокоиться; теперь за все происходящее отвечал он, тот, кто был гораздо сильнее ее.

– Я – Веселина, дочь купца Хоровита. Он здесь бывал, в Чуроборе… Из Прямичева я…

Все эти слова она выговаривала скорее по привычке и сама себе уже не верила. Она говорила уже не о себе. Веселина, Хоровит, Прямичев – эти имена уже не имели никакого значения, относились к чему-то давно миновавшему. Важно было лишь то существо, которое она принесла в себе, но его имени она пока назвать не могла.

Огнеяр смотрел на нее с недоверием. Первое, что он испытал при виде девушки на коне десятского Завида, была бурная досада, почти гнев, от которого волчья шерсть на загривке встала дыбом. Девица! Ужас! Обычай говорил «чужеземец», у него из ума не шел этот «чужеземец», и он не усомнился ни разу, что это будет мужчина. Огнеяра мутило при мысли о том, что ему придется тем бронзовым ножом резать горло одурманенной и беспомощной жертве, и он собирался обставить дело иначе. Мужчине можно дать в руки оружие и придать жертвоприношению вид обрядового поединка. Нечего и думать, за кем будет победа – он сам неуязвим, его не берет ни железо, ни бронза. Но поединок, божий суд позволит выполнить волю богов и не считать себя убийцей.

Но девушка! Ей-то не дашь меч и не велишь с благословением Перуна защищаться! Нет бы Урхо-Ульясу поехать ее провожать и догадаться войти в ворота первым! Нет, они где-то в пограничных лесах отыскали девицу из племени дрёмичей и привезли сюда, чтобы он, Огнеяр, ее убил!

Но как вообще вышло, что девица в одиночестве странствовала по лесам – тем более в такое время? Это так же немыслимо, как… как если бы солнце сошло с неба и стало бродить по сугробам!

– Пойдем! – Он положил руку на плечо молчащей девушки и подтолкнул к крыльцу.

Сам обернулся к толпе:

– Давай, расходись! По домам! Надо будет – позову!

Войдя в сени, Веселина сразу увидела на середине лестницы наверх молодую женщину и остановилась, пораженная. Дело было даже не в красоте хозяйки – лицо ее сияло чистым, добрым светом, как теплый солнечный блик на листве. Стройная и тонкая, как березка, она была бела, даже бледна, и ее светлые косы, уложенные вокруг головы, почему-то не покрывал ни платок, ни повой. Огромные серо-голубые глаза мягко светились лаской и тревогой. Белое полотно и голубой шелк ее одежды, мелкий жемчуг, которым было расшито оплечье, делали ее похожей на прозрачный ручей в ярких, напоенных солнцем брызгах. В этой женщине-березке тоже была сверхчеловеческая сила, тихая, мягкая, теплая и ласковая, как тень березовой листвы на воде в летний полдень. Но в ее облике было и что-то болезненное: бледное, без румянца, полупрозрачное лицо казалось изнуренным, белая рука, опирающаяся на перекладину лестницы, тихо вздрагивала. Казалось, невидимые ветры пронизывают ее насквозь и заставляют трепетать.

– Ты посмотри! – со сдержанным гневом воскликнул Огнеяр и подтолкнул Веселину к ней. – Девку приволокли! Из Прямичева! От самого Меженя везли, от личивинов! Там-то как узнали?

Женщина-березка сбежала со ступенек и обняла Веселину; ее белые руки были мягкими и нежными, как лебединые крылья. Веселине вдруг стало тепло, и непонятно почему на глазах выступили слезы, сердце горячо забилось. Она вдруг осознала, как тяжело и тревожно было все, через что она прошла, но вместе с тем ее наполнило и блаженное чувство облегчения, словно она теперь в родной семье, в настоящей своей семье, и эти двое, Огнеяр и его жена, теперь самые близкие ей люди на всем свете. Только они истинно близки новой Веселине, которой далекие Хоровит и Любезна из Прямичева уже не родня.

– Идем, идем со мной! – Княгиня повела ее наверх.

– Забери ее к себе, я подумаю, – крикнул ей вслед Огнеяр и ушел в гридницу.

В горнице Веселину усадили на покрытую ковром скамью, сняли с нее шубу и платок, подарок доброй боярыни Лисички, пытались то поить молоком, то кормить пирогами, но Веселина, хотя и ощущала пустоту внутри, похожую на голод, есть не могла. Ее мучило волнение, чувство тревожной радости. Вот и конец ее долгого пути: она в Чуроборе, в доме Огнеяра, рядом с его женой-берегиней, которую в Прямичеве путали с пропавшей богиней Лелей. Все не то, оказались обманом все их прежние знания и намерения; не надо никому биться с чуроборским оборотнем за пропавшую весну. Но Веселина не была разочарована: в ней поселилась убежденность, что здесь, у Огнеяра и Милавы, она узнает настоящую правду. Узнает, зачем шла сюда через снега, леса и реки, через белый свет и Надвечный мир. Узнает, зачем родилась на свет…

– Откуда же ты взялась? – ласково расспрашивала княгиня, с дружелюбным любопытством рассматривая ее лицо, руки, косу, словно искала что-то скрытое, недоступное первому взгляду. – Кто ты?

– Веселина…

Собравшись с воспоминаниями, Веселина принялась рассказывать ей о себе, о том, как повстречалась с личивинами. Но теперь, не как в день достопамятного объяснения с черноглазым Илойни, ее уже не тянуло смеяться при мысли о том, что ее приняли за Солнцеву Дочь. Все эти события, даже самые волнующие, ей виделись как бы со стороны; казалось, она рассказывает чью-то чужую жизнь, которую она почему-то знает в мелких подробностях, в то время как свою настоящую жизнь она потеряла, забыла… Княгиня задала ей самый, казалось бы, простой вопрос: кто ты? Но именно на этот-то вопрос Веселина сейчас была готова ответить меньше, чем на многие другие.

Она просто рассказывала обо всем, что было с ней в жизни, начиная с самого детства, когда материна сестра, приехав в гости, подарила ей шитое шелковое очелье и Веселина навсегда поверила, что вырастет самой красивой на свете! Ей тогда было всего пять лет. Она рассказывала обо всем, что знала и помнила о себе, уже не пытаясь отличить важное от пустого, – и все мелочи собираясь вместе, вдруг придавали целому новый смысл, для самой Веселины ставший открытием. И то, как ее три года назад впервые выбрали «играть Лелю» на девичьем празднике Лелиного дня, казалось знаком судьбы, которую она должна была понять давным-давно! А не ждать, когда ей об этом скажут личивины, так смешно коверкающие говорлинскую речь.

Княгиня слушала ее, заглядывала ей в глаза, держала ее руку своей белой, прохладной, почти невесомой рукой, не сводила глаз с ее лица. Веселина говорила без умолку, торопясь выложить все и радуясь, что наконец-то ее понимают. С каждым словом ей становилось легче, какие-то потаенные силы все увереннее выступали из глубин. Но и для княгини ее рассказ был как живительный дождь: глаза ее заблестели, бледные прежде щеки зарумянились, а рука за время Веселининой речи потеплела. Она дышала чаще и легче, будто вышла из духоты на воздух, по всем чертам ее лица разливался новый свет. Она оживала на глазах и уже не казалась такой слабой и печальной, как поначалу.

Рассказывая, Веселина мельком заметила в светло-русых, чуть золотистых косах княгини что-то вроде редкой нити из мелких темных бусинок. Поначалу она не обратила на это внимания, но потом, снова зацепив их взглядом, вдруг заметила, что бусинки из темных и круглых стали неровными, зеленоватыми… что они выросли…

Теперь уже, рассказывая, Веселина глядела то в лицо княгини, то на эти странные бусинки в косах. Рассказ ее уже подходил к концу, когда она вдруг ахнула. В волосах княгини вдруг встал и затрепетал живой, нежный, светло-зеленый березовый листок.

– Что это? – прервав себя на полуслове, Веселина протянула руку к листку, потом отдернула.

В косах княгини, там, где ей было привиделись «бусинки», стремительно разворачивались живые березовые почки!

– Это? Это жизнь моя во мне заговорила! – смеясь, ответила княгиня и обняла Веселину. – Жизнь моя! Весна моя! Князя зовите! – Она обернулась к свои девушкам, которые теснились у окна, разглядывая толпу во дворе и прислушиваясь к рассказу Веселины. – Князя сюда!

Огнеяр ступал бесшумно, как зверь, но обе они заранее почувствовали его приближение: Милава обернулась к двери, а на Веселину повеяло теплом, проникающим сквозь бревенчатые стены хором.

Войдя, он хотел что-то сказать Веселине, но глянул на жену и переменился в лице: такое недоверчивое ликование могло бы поразить человека, который, войдя к безнадежно больному любимому существу, вдруг обнаружил его совершенно здоровым! А на голове княгини уже зеленел настоящий венок из живых березовых листьев. Лицо ее сияло, как солнце, от нее исходили светлые теплые лучи, и при взгляде на нее мерещилась березовая роща в разгар теплого весеннего дня – белая, зеленая, напоенная золотом солнечного света, покрытая сияющим голубым небом, дышащая, поющая, бросающая кружевную тень листвы на густую, нагретую солнцем траву… И первое удивление на лице Огнеяра сменилось восторгом; он не отрывал глаз от жены и был так счастлив видеть ее вновь здоровой, с живыми листочками в волосах, исцеленной от зимней тоски, что поначалу даже забыл про Веселину, которая и была причиной этой счастливой перемены. По лицу его расползлась безотчетная улыбка, открыв два белых волчьих клыка в ряду верхних зубов, но Веселину это жутковатое зрелище вовсе не напугало. Оборотень был так счастлив, что можно было только радоваться вместе с ним.

– Ну, не обманули кудесники! – с веселым облегчением воскликнул он и перевел наконец взгляд на Веселину. – Не обманули, что богиню весны для меня нашли! Как тебя звать-то – Леля, Весна-Красна?

– Веселиной меня звать! – смеясь, ответила она.

– Веселиной… – повторил он и подошел к ней ближе, внимательно вглядываясь в ее лицо.

И она перестала смеяться, заставила себя успокоиться, как перед последним, самым важным испытанием. Березовые листья в волосах княгини уже говорили о многом: только тот, в ком живет дух Надвечной Весны, мог пробудить жизнь в княгине-березке, а значит, из беседы с Солнце-Богом далекий личивинский кудесник, летавший к нему на бубне, вынес гораздо больше истины, чем можно было подумать поначалу. И Огнеяр был уверен, что все это не ошибка и не совпадение. Он хотел лишь понять, как это вышло.

Она говорит, что ее зовут Веселиной, что она купеческая дочь из Прямичева. Несомненно, когда-то, и не так уж давно, это была чистая правда. Потом это постепенно стало неполной правдой, а теперь, похоже, и совсем уже неправда. Образ двоился в его глазах, по-неземному зорких, складывался из двух совсем разных существ. Сидит на лавке обычная девушка, довольно рослая и стройная, тонкая, с красивой светло-русой косой, с мягкими задорными кудряшками надо лбом и на висках, с белым лицом, с ярким румянцем, с ясными глазами, сияющими, как голубые звезды. Но из-под человеческой оболочки настойчиво рвутся яркие лучи надвечного света. Они как крохотные капельки росы по краю листа – то их и не видно, но упади сюда луч – и роса заиграет, загорится всеми цветами, рассыплет то ярко-огненный, то темно-синий, то зеленый, то звездно-белый блеск… Этим лучом стал его взгляд, стал живущий в сыне Велеса дух божества, основы и опоры мироздания. Под его взглядом облик девушки преобразился, в нем проступила сила и сущность гораздо более высокая, чем человеческая, даже черты лица раскрылись и мягко засияли прелестью раннего весеннего утра… В них ожили свежесть ручья, свободное дыхание земли, впервые избавленной от ледяных и снежных оков, восторг молодой травки, уразумевшей своим крошечным умишком, что теперь расти можно… В этой девушке из далекого Прямичева и впрямь жила и дышала та потерянная сила, без которой колесо годового круга сломалось и не могло оборачиваться положенным порядком.

К нему пришла потерянная миром весна. Сама пришла, можно сказать, своими ногами, потому что он ее не искал и даже не знал о ней. И чем лучше Огнеяр уяснял себе все это, тем шире в его душе разливалась горячая бурная радость. Потерянная весна нашлась! В мир вернулась та самая сила, без которой не может продолжаться жизнь. Весна нашлась и пришла к нему, Огнеяру, чтобы он…

И что он должен теперь делать?

– Как ты сюда попала, я знаю, – сказал он. – А куда ты направлялась-то?

– К тебе, княже, – просто ответила Веселина.

– Ко мне? Из Прямичева самого? – Огнеяр удивился. – Зачем?

– Зачем…

Веселине трудно было это объяснить, она сейчас не помнила тех причин, которыми объясняла свое желание пуститься в поход. Да и не причины это были, а так, туман, смутные догадки, что все это «не просто так», и желание делать хоть что-то.

– У нас одна ведунья есть… Веверицей зовут… Так она сказала, что ей явилась Вела…

– Что? – Огнеяр вдруг подпрыгнул на месте.

Веселина содрогнулась от неожиданного испуга: казалось, он, как зверь, сейчас бросится на нее. Но Огнеяр остался на месте, только подался вперед, ближе к ней, оперся ладонями о колени и впился в нее горящим взглядом. Багровая искра в глубине его глаз вспыхнула ярче, и Веселина поежилась: этот взгляд обжигал.

– Вела явилась?

Веселина не могла понять его изумления: она же не знала, что сам он напрасно пытался услышать голос Велы и Велеса, к которым он, сын Подземного Владыки, был гораздо ближе, чем какая-то ведунья из Прямичева.

– Ведь это старуха? Ваша ведунья то есть? – Княгиня бросила на Веселину вопросительный взгляд, и та кивнула. – Я подумала: если Вела не могла выйти к нам сюда, она могла войти в старуху… В любую старуху. И сказать, что ей нужно.

– А почему в Прямичеве? Почему не у нас здесь?

– Она очень испугалась, – неуверенно заметила Веселина. – Она когда увидела, что наша гадательная чаша в ларе сама собой разбилась, то сказала, что всему свету конец… Она была такая страшная… Как Лесная Баба, как смерть…

Огнеяр кивнул: было похоже на правду, что дух Велы вошел именно в старуху, которая была к нему ближе, чем он, молодой и полный сил мужчина.

– А может быть, она не тебе, а другим хотела скорее весть подать, – добавила княгиня и глазами показала мужу на Веселину.

– Что… что она сказала? – жадно спросил он.

– Что ты… что ты Лелю похитил и в подземелье заточил, – робко ответила Веселина, слегка улыбаясь в знак того, что сама в это не верит. – Ведь это неправда?

– Ну еще бы! – согласился Огнеяр. – Как мне ее заточить, если я ее и в глаза не видел? И еще что сказала?

– Да больше и ничего.

– Но она тебя ко мне послала?

– Нет. Зачем? Я же не Перун, чтобы у Велеса весну отбивать. У нас тогда вече собиралось и приговорило… Сперва хотели войско на тебя собирать, да князь наш не захотел…

– Помнит меня! – Огнеяр усмехнулся.

– И тогда решили, что Громобой один пойдет. То есть он сам так решил.

– Кто? – Огнеяр вдруг насторожился. В мыслях его мелькнуло далекое, смутное воспоминание, вызванное этим именем. – Кто такой?

– А в Кузнечном конце у старосты, у Вестима, сын старший зовется сыном Перуна, – пояснила Веселина. – Он ему не родной, а приемный, его Вестим двадцать пять лет назад после грозы в стволе громобоя нашел, ну волхвы и сказали, что он сын Перуна…

Когда княгиня сказала, что Вела хотела скорее подать весть «другим», Веселина вспомнила о Громобое. Ведь она прямо тогда и подумала, что эта весть – для него. В мыслях ее вдруг начало складываться еще смутное, но довольно целостное представление: Громобой – Огнеяр – она, Веселина… Этот треугольник сложился не случайно. Перун – Велес – Леля, те самые трое, о которых говорят кощуны, чье влечение и борьба обеспечивают вращение годового круга… И она торопилась рассказывать, ожидая, что Огнеяр тоже все это поймет и лучше нее самой разберется в хитросплетениях людских и божеских дорог.

Веселина рассказывала, Огнеяр слушал ее краем уха, вглядываясь в собственные воспоминания, словно заревом, освещенные ее словами. Несколько лет назад он узнал, что в мире есть человек, сын Перуна, судьбой предназначенный в противники ему. И все сходится, это он. Сын Перуна, как и обещало предсказание, родился не от земных родителей, а от грома и молнии; он – тоже оборотень, и в младенчестве по ночам становился жеребенком, пока кто-то из волхвов не научил его сохранять человеческий облик. Ему оказалось под силу укротить Зимнего Зверя в собственных владениях того, в Полях Зимерзлы, добыть меч с Калинова моста, раскрыть этим мечом дорогу в Надвечный мир через первый попавшийся дуб… И он шел сюда…

– Так вы с ним, стало быть, ко мне сюда путь держали? – спросил Огнеяр, перебив девушку посреди рассказа.

Она кивнула. Огнеяр вскочил и стремительно прошелся по горнице. По его плечам пробегала дрожь, весь облик источал какое-то лихорадочное нетерпение и вместе с тем мучительное сомнение. Здесь концы не сходились. На ходу он схватил с края маленького квасного бочонка деревянный резной ковшик и одним движением смуглой руки отвернул ему ручку с лебединой головкой, точно ковшик был не деревянный, а соломенный, только треск раздался. Веселина следила за ним с изумлением, Милава – с тревогой и пониманием.

– Не разберу, ничего не разберу, хоть тресни! – Огнеяр вдруг остановился прямо перед ними и глянул на жену. – Зачем Вела Перунова сына ко мне посылала? Рехнулась, что ли, на старости? Что мне с ним делать? Если бы Леля у меня была, тогда понятно. Но ведь нет ее у меня! Хотела, метла старая, чтобы мы с ним задаром друг другу глотки перегрызли? На нее похоже! Леля-то не у меня, а у него самого в руках была, когда он на меня походом собирался! Зачем? Чтобы я ее у него отбил? Что-то все вверх ногами выходит. Ехало огнище мимо мужика, глядь – из-под собаки лают ворота!

– Я хотела узнать! – засмеявшись шутливой песенке, Веселина вдруг вспомнила, зачем пустилась в дорогу. – Я хотела узнать, что с белым светом делается. Если не ты Лелю похитил – тогда кто?

– Кто? – Огнеяр невесело усмехнулся и опять сел. – Я знаю кто. И где она, тоже знаю. Только от этого не легче.

– Ты знаешь! – Веселина тоже вскочила.

Казалось бы, она шла сюда через леса и реки именно за этим знанием. Но, уже привыкнув к обманчивости ожидаемых ответов, была потрясена тем, что Огнеяр и правда знает тайну, которую весь белый свет силится разгадать!

– Покажи ей! – Огнеяр глянул на жену.

Княгиня достала из-под платья маленький ключик. Огнеяр сам отпер один из ларчиков, скрытых под вышитыми пеленами, поставил его на пол перед Веселиной и поднял крышку.

Веселина увидела груду глиняных осколков. Видно было, что когда-то они составляли большую священную чашу, с широким горлом и тремя маленькими круглыми ручками. На двух-трех осколках Веселине бросились в глаза знакомые узоры: знаки месяца кресеня, просинца… серпеня.

Глупо моргая, она смотрела на осколок со знаком серпеня. Как же так? Она поначалу обрадовалась, подумав, что у Огнеяра хранятся все остальные, недостающие ей осколки Макошиной чаши. Но осколок серпеня может быть только один – один же серпень в году!

– Что это? – изумленно ахнула она. – Как… Их две?

– Какие две?

– У нас в Прямичеве в святилище разбилась годовая чаша. И наша ведунья сказала, что, значит, и Чаша Судеб разбита. А я уже восемь осколков подобрала: два осенних и шесть зимних. Мудрава велела мне их собирать. Может, говорила, и соберете Чашу Годового Круга снова.

– Восемь осколков чего? – Огнеяр недоверчиво поднял брови.

– Чаши Годового Круга.

– И где они? – спросил Огнеяр, как будто она сказала, что у нее с собой солнце и луна.

– Здесь.

Веселина сняла с пояса мешочек, развязала тесемку и осторожно высыпала осколки к себе на колени.

– Тут у меня… – начала она, видя, что Огнеяр заинтересованно опускает взгляд к осколкам.

И, не договорив, тихо вскрикнула: неожиданно под ее руками блеснул мягкий золотистый свет. Все восемь осколков светились точно так же, как там, в Надвечном мире, где она нашла их, и мягким огненным светом были прочерчены рисунки со священными знаками: серпень, ревун, листопад, груден…

Ахнула княгиня Милава, и даже Огнеяр издал какое-то восклицание и мигом подался ближе к Веселине, встал на колени рядом с ней, схватил ее руку и отвел в сторону, чтобы не заслоняла. Рука его показалась ей горячей, как огонь, и сильной, как железо; трепеща, она сидела неподвижно и в глупом страхе ждала, что вот-вот растает от этого жара и улетит легким облачком…

Она посмотрела на свои осколки, потом на те, что в ларе. И сообразила: само собой, их две: Чаша Судеб на земле и Чаша Годового Круга на небе, она это знала давным-давно. Чашу Годового Круга она сама собирает по осколкам, рассеянным в Надвечном мире, а эти, выходит, остались от Чаши Судеб?

– Расскажи, – попросила она Огнеяра.

– Жил да был в городе Славене, что в земле речевинов, князь Велемог, и был у него сын единственный по имени Светловой, – начал рассказывать Огнеяр, прохаживаясь по горнице взад-вперед.

Его легкие и притом сильные движения завораживали ее, и мерещилось, что от него по горнице волнами расходится тепло, как от живого огня. Он ступал так мягко, что казалось, его тело ничего не весит, будто состоит не из мышц и костей, а из воздуха. Веселина улыбнулась было такому началу, напомнившему ей любимые кощуны деда Знамо Дело, но тут же устыдилась: это и впрямь была кощуна, возможна, одна из последних, что сложены на белом свете.

– И был Светловой так собой хорош и пригож, так сердцем добр и душою приветлив, что ни одна девица мимо него пройти не могла спокойно. И раз увидела Светловоя сама богиня Леля, а как увидела, так и полюбила. Явилась она ему девицей, завлекала, и Светловой так ее полюбил, что без нее света белого невзвидел. Как прошла весна, ушла от него Леля, а он целый год не ел, не спал, только и думал, как бы ее вернуть и у себя навек оставить. И дали ему совет…

Огнеяр ненадолго остановился посреди горницы, подумал и продолжил, уже не стараясь держаться кощунного склада речи:

– Я так думаю, Вела-матушка поусердствовала, на ум его наставила, чтоб ей место пусто было. И научила она его раздобыть Чашу Судеб, ту самую, что в Макошином святилище на реке Пряже хранилась и к которой весь род людской ходил свою судьбу узнавать. Как уж он ее раздобыл – не знаю, у меня тогда другие заботы были. Короче, раздобыл он Чашу Судеб, принес ее в священную рощу у Славена. И в Медвежий велик день, как пришла весна и Леля к нему явилась, грохнул он, сердешный, чашу о камень, так что одни осколки полетели.

Огнеяр досадливо хмыкнул, и Веселина без труда догадалась, что очень долгое время он, думая о тех событиях, называл княжича Светловоя всякими разными словами, но никак не «сердешным».

– Ну вот! – Огнеяр махнул рукой в знак того, что добавить нечего. – Леля с ним навек осталась, у него теперь в роще вечная весна, а ни в другие земли, ни назад к богам Леле теперь дороги нет. А осколки я подобрал. Может, думал, пригодится. Да, видно, зря! Что с них теперь?

Веселина с сожалением посмотрела на тусклые глиняные черепки в ларце, лежащие мертвой бесполезной грудой. Толку от них и правда было немного. Но и от тех, что золотились у нее на коленях, толку немногим больше. Особенно здесь, в Яви. Свою силу Чаша Годового Круга обретет в Надвечном мире. Но сначала ее нужно собрать до конца.

Совершенно не в ту сторону отправился Громобой за пропавшей весной: идти надо было не на юг, к дебричам, а на запад, к речевинам. Теперь она знала имя того, кто похитил богиню весны на самом деле. Но что это изменило? Любопытно, да и все. И его имя, и черепки обеих чаш, погибших по вине княжича Светловоя, казались равно бесполезны.

– Собирай свое приданое! – Огнеяр кивнул на осколки у нее на коленях. – Пойдем!

– Куда? – хором спросили Веселина и Милава.

– В святилище. К Веле. Что-то же она хотела, когда Перунова сына ко мне посылала!

– Но как же ты ее услышишь?

– Теперь услышу! – убежденно ответил Огнеяр. – С ней вместе услышу. Уж если она тебя оживила, то Велу и подавно.

Он подошел к княгине и ласково погладил березовые листочки у нее на волосах. За время этой беседы они немного поблекли и опустились, словно на них повеяло первым холодом подступающей осени. У княгини был грустный вид.

– Когда вернусь – не знаю, – тихо добавил он. – Может, далеко идти придется. Но хоть бы не попусту…

– Что же ты хочешь делать?

– Вот хочу у Велы спросить, что теперь делать. Не в жертву же девушку приносить, как мои старички возмечтали!

* * *

У крыльца Веселину ждала белая лошадь с золоченым седлом и уздой. «Зачем?» – хотела спросить она, но Огнеяр двинул бровью, и она послушно позволила двум отрокам подсадить ее в седло. Рядом с Огнеяром она испытывала одновременно растерянность и воодушевление, как ни странно такое сочетание: его присутствие лишало ее воли и ясности рассудка, но зато внушало уверенность, что он сам отлично знает, что ей делать, и ей нужно полностью ему довериться.

Народа во дворе и на улице за воротами даже прибавилось, и князя с Веселиной встретили бурными криками. Лихорадочное оживление толпы казалось не столько радостным, сколько тревожным и даже жутким. «Как свадьба!» – мелькнуло у Веселины в голове, и тут же она вспомнила последние слова князя Огнеяра в горнице: «Не в жертву же девушку приносить, как мои старички возмечтали!» Уж не думают ли чуроборцы, что Огнеяр везет ее приносить в жертву? Тогда понятно, почему ее от самых ворот провожают такими странными взглядами! То, чего она поначалу боялась среди личивинов, ожидало ее здесь, в Чуроборе, который так похож на ее родной Прямичев!

Но страха не было. С высоты седла глядя в изумленные, тревожно-радостные лица чуроборцев, она нередко ловила и сочувствующие, сожалеющие взгляды. И этим лицам Веселина улыбалась, приветливо кивала, словно хотела утешить. «Не жалейте меня, добрые люди. Жертва уже принесена, принесена давным-давно. Я и сама не заметила, как это случилось. Капля за каплей дух мой поднимался к божеству, и я не уловила грани, за которой от человека уже оставалось слишком мало. Это мое благословение или мое проклятие, но это – моя судьба, и тут ничего нельзя изменить».

Ехать оказалось недалеко – святилище стояло в самом Чуроборе, на одном из пригорков. Во дворе уже пылал огромный костер, несколько Велесовых волхвов в косматых накидках и с ожерельями из медвежьих клыков стояли перед воротами. Но Огнеяр, сам ссадив Веселину на землю, тут же взял ее за руку и повел в хоромину, свободной рукой отмахиваясь от волхвов. И они отстали: как видно, здесь привыкли, что сын Велеса лучше знает, как угодить Подземному Пастуху.

Темнота внутри храма ужаснула Веселину, и она невольно встала, даже уперлась ногами в землю: что-то внутри нее сопротивлялось, не пускало перешагнуть этот порог.

– Пойдем! – властно сказал Огнеяр и с силой потянул ее за собой к порогу: он понимал ее испуг, но знал, что его необходимо преодолеть.

– Нет, нет!

На глазах Веселины внезапно выступили слезы ужаса, все внутри похолодело, и она бессознательно потянула свою руку назад. Тот ужас, который она пережила в хлеву прямичевского святилища, перед Велой, у которой вместо лица была чернота, охватил ее с той же силой – она снова ощущала себя на краю губительной пропасти, прямо в которую ее принуждали шагнуть.

Огнеяр вдруг поднял свободную руку и двумя быстрыми чертами нарисовал на ее лбу невидимую резу, имя которой – Нужда. И Веселина успокоилась. Ее воля замерла, страх погас – она лишилась свободной воли и готова была идти в Нижний Мир, знак власти которого теперь был на ней. Все чувства в ней умерли, теперь она без трепета, с покорностью смотрела на дорогу своей судьбы. Огнеяр перевел ее через порог, и двери храма закрылись за ними.

Было совершенно темно, и Веселина сама вцепилась в горячую руку Огнеяра. Ее широко раскрытые глаза не могли уловить ни единого проблеска света, со всех сторон ее окружала сплошная черная пропасть, та самая пропасть, что уже не раз на нее зарилась. В святилище на прямичевском вымоле… возле дуба, когда Моровая Девка пыталась утянуть ее за собой… Казалось, сама она растворяется в этой тьме без остатка. Это – как смерть, к которой она пришла, исчерпав свой земной путь.

– Дрожишь? – Огнеяр тихо усмехнулся.

Он повернулся к Веселине, и она ясно увидела в темноте две багровые искры в его глазах. Зрелище было настолько жуткое, настолько дикой, потусторонней, нечеловеческой казалась эта плотная фигура, которую Веселина не видела, а лишь угадывала как еще более плотный сгусток тьмы, что она сильно вздрогнула и попыталась отшатнуться, но Огнеяр не выпустил ее руки, и она застыла на месте. Ледяной ужас пронзил ее, как перед каким-то чудовищем. Казалось, только дневной свет придает ему вид человека, а сейчас вместе со светом и князь Чуробора остался за воротами, а здесь теперь только сын Велеса, оборотень-волк, воплощение темной силы нижних миров. Стоя рядом с ней, он уже был «по ту сторону», потому что носил в себе потусторонний дух и теперь выпустил его наружу. Веселина дрожала от ужаса, чувствуя себя во власти полузверя-полубога, непостижимого и сильного силой разных миров – земного и подземельного, человеческого и звериного.

– Не бойся, – негромко сказал Огнеяр. – Чего не суждено, того и не будет. Иди за мной.

Глаза Веселины попривыкли к темноте, и она различила впереди что-то смутно знакомое. Огромный рогатый идол, поднявший голову к самой кровле, железный посох в руках… Чуроборский Велес держал посох иначе, не так, как прямичевский – в Прямичеве Отец Дорог был изображен идущим, а здешний стоял, будто всю землю держал на плечах, опершись посохом для верности.

– Сюда. – Огнеяр подтянул ее к самому подножию Велеса.

Она увидела в темноте перед собой неяркое темно-багровое свечение. Две светящиеся линии складывали резу Крада, и Веселина сразу прониклась ее смыслом, хотя никто и никогда не учил ее, купеческую дочь, священным знакам. Реза жертвенного огня воплощала смысл ее следующего шага – она несла в себе ту потерю внешнего, без которой не раскрыть внутреннее. Как жертва сгорает в огне, чтобы отдать дух свой богам, так прежней Веселине из Прямичева предстояло сгореть в огне грядущей перемены, чтобы высвободить наконец тот священный дух, который так долго зрел в ней и наконец готов был вырваться на волю.

Огнеяр положил ее ладонь на какую-то гладкую, широкую, холодную поверхность рядом с резой, и Веселина поняла, что та не висит в воздухе, а начертана на каменном алтаре. Сверху он накрыл ее руку своей. Камень был очень холодным, а его рука – очень горячей, и Веселина дрожала от смешения двух крайностей, чувствовала слабость и растерянность, как будто само ее существо испаряется, растворяется в пустоте.

– Зовет, – сказал рядом с ней глухой мужской голос, в котором она даже не узнала сейчас голоса Огнеяра; казалось, это говорит сам Велес. – Пойдем.

– Куда?

– В жар кипучий, в пламень палючий, в бездны преисподние! – словами заговоров ответил Огнеяр.

Веселина не успела ничего понять, как Огнеяр вдруг подхватил ее на руки и вместе с ней прыгнул куда-то. Встав на камень у подножия Велеса, он мигом провалился и заскользил куда-то вниз, во тьму, туда, куда звал его бессловесный голос, где черные волосы Велы вились, как волны, под жарким дыханием багрового подземного пламени.

Это ворота! Его, Огнеяровы, ворота в Надвечный мир, в Навь, в Подземелье! Веселина смутно успела сообразить это и больше ни о чем уже думать не могла, захваченная и подавленная стремительным падением через густую черноту. Здесь не было ни места, ни воздуха, ни расстояния, ни времени; они просто летели вниз, чернота все глубже засасывала их в себя, и никакими силами уже отсюда не выкарабкаться назад к свету, хоть сто лет ползи… Она больше никогда не увидит прежнего мира, оставленного позади. Веселина задыхалась, все существо ее никло и гибло под гнетом тяжелой черной пустоты, слезы жгли изнутри закрытые глаза. Само сознание задохнулось и замерло…

* * *

Очнулась она, лежа на чем-то мягком. Перед ее открытыми глазами были зеленые травинки с двумя примятыми беленькими шариками кашки. Трава! Зеленая трава! В изумлении она села, но голова закружилась. Веселина зажмурилась, но тут же снова открыла глаза: так хотелось ей скорее снова увидеть это чудо. Запустив пальцы в траву, она подцепила стебелек кашки, приподняла белую головку, но сорвать не решилась: не поднялась рука оборвать жизнь дивного творения.

– Ну что, жива? – спросил рядом знакомый голос.

Веселина вскинула глаза: в трех шагах от нее на земле сидел Огнеяр и жевал травинку. Вид у него был усталый, но спокойный и даже удовлетворенный, красная искра в глазах погасла, они были просто черными.

– Где мы? – спросила Веселина.

Собственный голос показался ей странным: тихим, но звонким, как первая капель.

– У батюшки моего. – Огнеяр поднял глаза и взглядом показал ей вверх.

Там было небо – темно-синее, глубокое, без единого облачка, прозрачное и видное на огромную, головокружительную глубину. Мелькнуло какое-то далекое, совсем стертое воспоминание: однажды, в другой жизни, она уже видела это глубокое полупрозрачное небо, не дневное и не ночное. По небосклону медленно плыло горячее красное солнце, и оно двигалось не от востока к закату, а наоборот.

– На земле теперь ночь, потому и солнце тут, – сказал Огнеяр, видевший, с каким недоумением она смотрит на солнце. – А как проедет от заката к восходу, опять на верхнее небо выйдет. И там утро будет, а тут – ночь.

Да, верно. Веселина вспомнила: когда на земле ночь, солнце проплывает под землей. И везут его лебеди… Там, где красные лучи мешались с темной синевой, она разглядела черные очерки трех птиц с широко распростертыми крыльями. Медленно, величаво взмахивая широкими крыльями, три лебедя летели впереди солнца и были похожи на тройку, впряженную в сани… Здешний день был непохож на земной: свет был мягким, сумеречным, и красное солнце не лило вниз лучей. Так значит… они – под землей? У Велеса?

– Мы – в Подземелье? – робко спросила она, сама не понимая, какие чувства у нее вызывает это открытие.

Огнеяр кивнул. Веселина посмотрела на него и вдруг поняла одну его странность, гораздо большую, чем красная искра в глазах или волчьи клыки среди верхних зубов: он был молод и полон сил, но в лице его была какая-то спокойная мудрость, из-за которой он казался намного старше своих лет. Бесконечно старше. Велес не имеет возраста, потому что сам он и есть время. И дух Велеса, живший в его сыне, здесь выступил наружу, потому что здесь и был источник этого духа.

Веселина огляделась. Сколько хватало глаз, кругом раскинулся огромный луг с пышной зеленой травой. Везде пестрели всевозможные цветы: белые кашки, розовые головки клевера, желтые первоцветы, синие колокольчики, пурпуровая гвоздичка. Белое, желтое, лиловое, розовое мелькало, ласкало глаз после однообразной снежной белизны, мучившей зрение уже, казалось, много лет… Веселина глубоко вздохнула, и воздух так сладко лился в грудь, словно впервые за долгое, долгое время. Над лугом было разлито изумительное ощущение покоя и довольства. Это ощущение уже проникло в ее кровь, наполнило каждую жилочку, и Веселина испытывала блаженство оттого, что сидит на этой траве под этим небом. Здесь было ее место в мироздании, и наконец-то она его нашла! Она сливалась в одно целое с этим цветущим лугом, и блаженство жизни каждой из этих травок растекалось сладостью в ее крови.

Мельком заметив свой подол, лежащий на траве, Веселина обнаружила, что шуба исчезла, что на ней надета рубаха из мягкого белого шелка с пестрой цветочной вышивкой. Вышитые на подоле яркие цветы цвели, как живые, на глазах распускались листы и бутоны, кивали пестрыми головками. Веселина погладила цветок, обратила внимание на свою руку – рука ее стала белой, нежной, будто сроду не держала ни ведра, ни веника, ни веретена даже… Густая коса, концом лежавшая на траве, была светло-золотистой, как солнечный луч. И от всего – от руки, подола, косы – распространялось мягкое золотистое сияние, заметное в сероватом здешнем воздухе. Она вся светилась, как маленькое солнышко.

На сердце у нее было легко, умиротворенно-радостно; внутри себя она ощущала какой-то мягкий, животворящий свет. Ее память не сохранила ни забот, ни тревог: чувство счастья казалось вечной, неотделимой ее частью, самой ее сущностью.

Огнеяр смотрел на нее не отрываясь, и во взгляде его было понимание. Он не ошибся, произошло именно то, чего он ожидал.

Веселина сидела на траве, поглаживая белые головки цветов, и ей никуда не хотелось идти. У нее было блаженное чувство, что она только что родилась по-настоящему, а из всего прошедшего она помнила лишь множество суеты, сейчас казавшейся бессмысленной. Какие-то образы чередой плыли к ней из-под темной воды забвения, размытые лица о чем-то умоляли, куда-то звали ее. Но они были ей не нужны и только мешали нынешнему счастью.

– Что ты? – спросил Огнеяр, видя, как она морщится и вздыхает.

– Не знаю… – Веселина потерла лоб. – Что-то я забыла…

Отчетливо помнилась черная корова с огромным, как мешок, брюхом, вспомнилось какое-то темное и тесное помещение, отблеск огня, мятая солома, деревянная загородка стойла… Мелькнуло испуганное девичье лицо, и стало ясно, что это ее собственное лицо, то есть не ее, а той, из которой она возникла…

Да, теперь все прояснилось. Она отчетливо видела девушку по имени Веселина, видела всю ее недолгую, неполных восемнадцати лет, жизнь и смотрела на нее со стороны.

– Я помню… Прямичев, Веселина, Хоровит… Веверица, черная корова… – Она подняла глаза на Огнеяра. – Много чего помню. Я в нее спряталась. А она не знала ничего. Да и я не знала. Я поначалу маленькая была, неразумная… как капля. А потом ко мне со всего света капли потекли, в реку слились, вот тогда я глаза открыла и себя поняла… Когда уже тебя увидела. И она помалу узнала, что в ней живу я…

Она запнулась: впервые она сознательно говорила от своего нового истинного лица и не сразу решилась назвать свое истинное имя.

– Валой-Кевэт. – Огнеяр усмехнулся. – Весна-Красна.

Его ничуть не удивили эти странные речи, он отлично понимал их смысл, и его забавляло, что самым мудрым и проницательным, раньше всех угадавшим правду, оказался личивинский кудесник с хвостатым бубном.

Ему тоже все наконец стало ясно. Потерянная миром весна выбрала для своего нового воплощения Веселину из Прямичева. Хотя могла попасться и любая другая юная девушка – красивая, веселая, беспечная, полная истинно весеннего духа. Ведь мир не может быть без весны. Всякая травка хочет расти, вода хочет бежать, и общее желание жизненного обновления всей земли создало новую богиню Лелю, намотав на выбранный образ свои жизненные силы, как нитки на веретено. И девушка, сидевшая перед ним на траве, была богиней. Слегка склонив голову с тяжелой золотой косой, она улыбалась и поглядывала на Огнеяра с тайным лукавством в ярких голубых глазах. Она знала, что она хороша, что она нравится ему, и все остальное мало ее занимало. При взгляде на него ее сердце начинало громко стучать; влечение к нему и страх перед ним кипели с лихорадочным накалом, давая понять, что вот-вот все решится, все кончится или, наоборот, начнется…

– Ну, пойдем Велу искать. – Огнеяр легко поднялся с земли и за руку поднял девушку.

Они пошли по лугу, и Леля-Веселина не спрашивала, куда они идут. Ее память не знала этого места, но она понимала его суть и была уверена: в какую бы сторону они ни двигались, они все равно придут именно туда, куда нужно. Это свойство дорог Надвечного мира – здесь ведет дух, а не ноги. Вот так же та, прежняя Веселина в Полях Зимерзлы нашла дорогу к избушке Мудравы… Чужое воспоминание мелькнуло и ушло назад: здесь все было иначе.

Постепенно пустота луга кончилась; навстречу стали попадаться коровы, потом целые стада. Все они были черными, гладкими, с причудливо изогнутыми рогами, многие с телятами. Там, в Прямичеве, тоже была такая корова. Теперь она где-то среди этих. Все коровы мирно паслись, поднимали головы навстречу идущим и тут же снова опускали их к траве. Никаких пастухов или собак, никакого следа человека.

Впереди над равниной забрезжили горы: смутные, белесые, полупрозрачные, они словно бы парили между землей и небом и были похожи скорее на нагромождения тумана.

Местность пошла вверх, и вдруг на пологом склоне показались два источника. В одном из них вода была прозрачная, светлая, искристая, в другом – мутноватая, тусклая, и даже на глаз ее движение было медленнее. Возле этого источника лежал огромный черный валун.

– Вот она! – шепнул Огнеяр.

– Кто? – недоумевающе шепнула девушка в ответ.

И вдруг увидела на месте черного валуна высокую, тощую, высохшую, как щепка, старую женщину. Ее длинные, сухие, спутанные волосы цвета увядшей травы спускались ниже колен, так что из их чащи только и было видно что пожелтевшее лицо с мелкими, острыми, недобрыми чертами, покрытое множеством морщин, длинные худые руки с цепкими пальцами и подол грязно-серой рубахи. Глаза Велы смотрели с хищным жадным чувством, и под взглядом их кровь сохла в жилах. Веселина в ужасе прижалась к Огнеяру: в этой женщине была ее смерть, а исходящий от Огнеяра могучий ровный жар внушал чувство надежной безопасности.

– Добрались! – Вела усмехнулась, показывая мелкие, тесно сидящие желтые зубы. – Пришла ты ко мне, голубка белая! Я ли тебя не звала? Помнишь, что я тебе говорила! Ты себе новое пристанище нашла, а я тебя нашла, первой из всех богов нашла, пусть попомнят! – Вела с мстительным торжеством вскинула иссохшие кулаки над головой, обращаясь к здешнему темному небу, отделившему ее от верхних миров. – Я тебя звала к себе, хотела путь указать, да ты еще слаба была, глупа – не поняла ты меня тогда! Умом думала, а ум тут не помощник! Да от судьбы не уйдешь – все сделалось, как и надо было!

– Зачем ты ко мне Перунова сына прислать хотела? – спросил Огнеяр.

Голос его звучал глухо, отрывисто и враждебно: Мать Засух была так ему ненавистна, что он с трудом держал себя в руках. Шерсть на загривке вставала дыбом, волчьи клыки сами собой скалились. Присутствие Велы пробуждало в нем худшие черты зверя: нерассуждающую злобу и порывистую ярость. Непримиримая вражда живого к мертвому толкала его броситься на старуху и вцепиться клыками к ее высохшее горло, но человеческий разум сдерживал звериный порыв.

– Я к тебе хотела его прислать? Как бы не так!

Вела хихикала, наблюдая за ним, – она понимала, что с ним происходит, и упивалась его злобой, которая для нее была сладка.

– Я ее к тебе прислать хотела! – Она ткнула длинным желтым пальцем в сторону Веселины, и та в испуге спрятала лицо на горячем плече Огнеяра. – Я сказала: пусть Весна-Красна придет к Огнеяру, князю чуроборскому, а он ее в Велесово Подземелье перенесет, как отец его и прежде Лелю переносил. И станет она для мира новой весной! Да бабка глупая попалась: я ей толковала, что надо сделать, а она сдуру поняла, что это все уже сделалось и оттого беда! Я ей про лекарство толкую, а она думает – про болезнь! Да чего с нее взять – еле я до нее докричалась. А ты-то, сыночек, и того услышать не сумел!

Вела буравила Огнеяра ехидным, ядовитым взглядом, но он не замечал, обдумывая ее слова. Да, вот теперь все получалось. Вела хотела через Веверицу указать путь к спасению: послать к нему, Огнеяру, новое земное воплощение Лели-Весны, чтобы он переправил ее в Велесово Подземелье и там помог встать на тот путь, которым извечно ходит богиня-весна.

– Ну, дошло наконец? Доехало? – в лихорадочном нетерпении кричала Мать Засух. Оба источника у ее ног яростно бурлили, волосы ее стояли дыбом, глаза горели диким желтым светом, тощее тело сотрясала дрожь. – Ну, что стоишь, сын Велеса! Сделай свое дело! Усыпи ее! Дай ей священный сон весны, и она станет весной!

Огнеяр повернулся к Веселине. На лице его было написано потрясение нового, самого главного открытия. Он понял, он окончательно и с полной ясностью понял сейчас, в чем найдет свое спасение погибающий мир. На этот путь толкала Вела, этим путем судьба вела девушку из Прямичева, хотя и люди, и сама она совершенно неправильно поняли подсказку Велы.

Веселина, ничего не понимающая, вздрогнула под его взглядом, прожегшим ее, как молния, с ног до головы. Ее переполняли ужас и восторг разом: лицо Огнеяра вдруг показалось ей солнцем всего мира, но ей было отчаянно страшно, будто одно его прикосновение могло испепелить ее, развеять по ветру ее легкий дух, как огонь развеивает облачко тумана. Где-то рядом были гибель и торжество, так тесно сплетенные, так крепко сплавленные, что остатки ее сознания гасли, бессильные в этом разобраться. Один шаг – и все будет сделано; шаг безвозвратный, и не в ее воле тут решать… Реза Крада мелькнула перед глазами багровым отблеском, перевернулась через себя и стала резой Алатырь – Мировой Горой, знаком Равновесия и вечного движения вокруг камня-основы, на котором стоит мировой порядок.

– Иди по Дороге Дорог, иди по Дороге Радуги, иди меж Белобогом и Чернобогом, от Истока к Итогу – иди, и пусть конца твоему пути не будет, как нет ему начала! – неистово крикнула Вела.

Больше не было знаний и мыслей; во всей вселенной остались только они вдвоем с Огнеяром, и багряной зарей мир залило ее влечение к нему и ее ужас перед ним, неизбежное влечение и неизбежный ужас, потому что на противостоянии тьмы и света держится мир…

Огнеяр вдруг обнял ее и порывисто прижал к себе; восторг и ужас достигли нестерпимо горячей, наивысшей точки, и она успела ощутить только предчувствие близкого поцелуя. Волна жара и леденящего холода стремительно покатилась по жилам, все существо пронизал горячий трепет, и вдруг все кончилось: она лишилась сознания и бессильно повисла на руках у Огнеяра.

* * *

Огнеяр подхватил падающую девушку и осторожно опустил на траву. Глаза ее были закрыты, на лице осталось спокойное, умиротворенное выражение. Склонившись к самому ее лицу, он прислушался к ее глубокому и ровному дыханию. Она спала.

Скрипуче хихикнула Вела, и в ее смехе слышалось одобрение.

– Сгинь! – рявкнул Огнеяр с такой непримиримой яростью, что Мать Засух не посмела дальше его дразнить и пропала, избавила его от своего ненавистного присутствия, хотя бы в качестве награды за то, что он только что сделал.

Со злостью кусая верхним волчьим клыком нижнюю губу, Огнеяр сел на траву рядом с лежащей девушкой. В нем кипело странное двойственное чувство: что его обманули и что он успешно исполнил священный обряд. Он сделал то, что от него требовалось, духом Велеса поддержал движение мира, но его мучило чувство неудовлетворенности, потери. Его человеческая половина радовалась и гордилась сделанным, а божественная часть его существа несла те самые муки, которые извечно переносит сам Велес над бесчувственным телом богини-весны. Она спит, и больше никогда ему не заглянуть ей в глаза. Этот мир ночного солнца, в который он привел ее в поисках ответов и помощи, стал для нее ловушкой; ее сон нерушим, как смерть, и ей не проснуться больше, не выбраться отсюда к верхнему, дневному солнцу. Ему не разбудить ее – это во власти другого…

Ее лицо казалось особенно белым и нежным среди мягкой зеленой травы; оно лучилось изнутри тонким теплым светом, и трава мягко колебалась в лад ее спокойному, глубокому дыханию. Казалось, весь мир спит вместе с ней и видит те же прекрасные сны. Цветы ласково склонялись головками к ее лицу, шептали что-то. Огнеяр прислушался. Трава пела, и сама земля осторожно выдыхала слова песни, убаюкивающей внучку в ее нерушимом, животворящем сне, накопляющем силы для будущего расцвета:

Баю-бай, Лелюшка, дитятко,

У нас у Лелюшки по локоть руки в золоте,

У нас у Лелюшки по колен ноги в серебре,

Во лбу солнце, в затылке месяц…

А лицом ты, девица, будто белый снег,

А румяна, девица, будто маков цвет…

Огнеяр осторожно погладил светлую косу девушки, лежащую в траве. Можно не так осторожничать, ему ее теперь не разбудить никакими силами. Он мог лишь усыпить ее своим поцелуем, как Велес на долгий «зимний полукол» усыпляет плененную Лелю. Коса на ощупь была теплой, мягкой, шелковистой, как едва распустившийся цветок, согретый солнечным лучом. Она и там, в Чуроборе, понравилась ему, а сейчас она, освещенная внутренним светом юного солнца, казалась так прекрасна, что хотелось вечно сидеть возле нее и не сводить с нее глаз. Проклятая доля Велеса: с тех пор как стоит белый свет, он стремится к этому образу юной красоты и теплой жизненной силы, бьется за нее, напрягает все силы, уносит ее к себе, жадно хватает в объятия – и теряет ее, скованную и усыпленную его мертвящим духом. Она жива и прекрасна лишь вдали от него, а он обречен на вечные муки – закон мирозданья дарит ему власть над ней на половину всего годового круга, томит, мучает и дразнит призраком сбывшейся мечты, но любовь ее недоступна ему, своим прикосновением убивающему все то, что его в ней привлекает. И этим жестоким противоречием поддерживается мировой порядок, основанный на движении сил, на равновесии влечения и отталкивания. Этим он вечно обновляется, как вода в реках, как кровь в жилах, и этим ежегодно омолаживается древняя и юная земля-мать.

– Ладно, налюбовался! – проскрипел знакомый голос.

Огнеяр поднял голову: Вела снова была здесь, сидела на своем валуне, с обычной ехидной неприязнью глядя на своего земного «пасынка».

– Пора и честь знать.

Она резко взмахнула рукавами, и с высоты пал холодный резкий ветер. Огнеяр, хоть и был нечувствителен к холоду, содрогнулся: вокруг потемнело, небо стало совсем черным, зато туманные облака, парившие между землей и небом, разом окрепли, налились плотным белесым цветом, и их отвесные склоны заблестели тусклым ледяным блеском. Это были Ледяные горы, и с вершины их дул этот самый ветер. Где-то там, на невидимой вершине под самым сводом мира, сидела старая Зимерзла и трясла рукавами своей шубы.

В воздухе закружились снежинки. Рука девушки, которую держал в своей ладони Огнеяр, тоже похолодела. Но так и должно быть: это ее суть – трепет между теплом и холодом, мост от снегов к цветам.

Высокие горы из тускло сверкающего льда сомкнули склоны, тесно обступили со всех сторон полянку с двумя источниками. Только там, где лежала спящая девушка, сохранялся живой кусочек цветущего луга; среди голого холодного камня Весна лежала на траве, и те же цветы заботливо склоняли голубые и розовые головки к ее лицу – такому же светлому, нежному, спокойно-прекрасному. Огнеяр наклонился к ее лицу и прислушался: ее дыхание стало еще глубже и медленнее. Чем холоднее становится вокруг, тем крепче ее сон.

– Нечего тебе больше с ней сидеть, – продолжала Вела. – Ты, сынок, усыпил ее и свое дело сделал. Разбудит ее теперь другой – вот тогда годовое колесо завертится.

– Какой – другой? – Огнеяр глянул на нее. Он терпеть не мог, когда Мать Засух называла его сынком, но сейчас приходилось терпеть ради более важного. – Сын Перуна?

– А то кто же?

– Где он? – Огнеяр нетерпеливо вскочил на ноги. – Где его найти? Ты знаешь, старая, так скажи! Я его найду!

– Не-ет, сынок! – злорадно протянула Вела и с довольным видом потерла свои сухие, костлявые руки. – Сиди, куда вскочил! Ты свое отбегал, теперь тебе сидеть! Знаешь, как девки поют:

На скамейке сижу,

Долги нитки вожу;

Еще посижу!

Еще повожу!

– Ты что, с ума рехнулась? – гневно и досадливо крикнул Огнеяр. – Тоже мне, посиделки нашла!

– А чем не посиделки! – Вела хихикала: чем больше злился Огнеяр, тем веселее становилось ей. – Будем с тобой теперь вдвоем сидеть – вот и посиделки! Искать его тебе не надо! Отродяся такого не бывало, чтобы Велес Перуна искал! Сам Перун Велеса ищет и на бой зовет, испокон веков так было и впредь будет! Не ты его найдешь, а он тебя найдет!

– Он найдет, как же! – негодовал Огнеяр. – Да что он знает, мужик посадский! Его вон из дому-то в шею вытолкали, и то еле-еле. А если он десять лет сюда дорогу будет искать! На белом свете живой собаки не останется!

– Не нами устроено, не нам и переделывать! Сам Перун за Лелей придет, копьем молнии Ледяные горы разобьет, в белый свет ее выведет – вот тут и весна придет! А ты, сынок, здесь останешься, Лелю беречь, своего врага поджидать!

Фигура старухи росла на глазах, голос крепчал, и теперь ее густые спутанные волосы вились полуседым облаком где-то высоко-высоко, так что Огнеяр даже не видел ее лица.

– Выпусти меня, мать! – неистово просил и требовал Огнеяр, чувствуя, как исходящая от Велы сила опутывает его по рукам и ногам. – Не могу я здесь оставаться и до седых волос ждать! У меня в Чуроборе семья, племя все на мне!

– Не я держу – земля держит! – хохотала откуда-то сверху Вела, и голос ее гремел, почти как громовой раскат. – Бел-Горюч-Камень держит, Сыр-Матёр-Дуб! Хочешь белый свет спасти – о себе забудь! Велес Перуна не ищет! Перун сам находит дорогу к весне! Сам! Сам! Не бывать весне прежде зимы, а лету прежде весны! Лежит Весна на зеленой траве, на пестрой мураве! Сторожит ее Огненный Змей, а в нем жар кипучий, пламень палючий, огонь горючий! Заключен Змей на тридевять дверей, на тридевять замков!

Огнеяр застыл, руками прикрывая лицо от резкого ветра и летящего снега; за снежной круговертью он уже не видел Велы. А Мать Засух вдруг метнулась к одному из двух источников – к мертвому, с серой и мутной водой, зачерпнула какой-то странной чашей, скорее похожей на обколотое дно от большого горшка, и плеснула на Огнеяра.

Ледяная волна окатила его и сковала, сжала цепями. Цепи давили все сильнее, но изнутри бешено рвался наружу его врожденный жар и рвал оковы. Еще одно усилие – и цепи лопнули, скованная сила хлынула наружу безостановочным потоком. Она все лилась и лилась, стремительно нарастала и захватывала все пространство этого мира; Огнеяр ощущал себя огромным, как целый мир, поглотившим все и ставшим всем. Его сила смела пределы его собственного тела, вылилась в какой-то другой вид, потом подняла его, оторвала от земли и понесла куда-то, стремительно и неудержимо, как ветер, целеустремленно и мощно, как летит копье, пущенное могучей рукой бога.

– Вселенная движется, и трепетна есть Земля! – неистово кричала внизу Вела.

Голос ее, заполнивший всю вселенную, гулко отдавался сотней волн от земли и неба.

Огненный Змей, исполинская живая молния, полная пламени и жгучего блеска, мчался под черными небом Подземелья, и вся вселенная содрогалась от его движения. На черных крыльях туч он несся через пространство, но Подземелье не выпускало его из своих пределов, темный небосвод приобрел плотность камня, и напрасно Огненный Змей бился о свод, рассыпая густые облака багряных искр. Его пленение здесь было так же неизбежно, как и сон Лели. Законы мироздания потому и действуют с таким надежным постоянством, что никогда не прислушиваются к чьим-то желаниям; каждому они выделяют именно то, что ему положено, и именно столько, сколько ему положено. Огненному Змею теперь суждено летать над Ледяными горами, охранять свою добычу и ожидать своего противника, вечного, неодолимого и непримиримого – ждать ради битвы, что ежегодно потрясает мир и дает новый толчок к его существованию.

А далеко, далеко внизу осталась лежать непробудно спящая Весна – юность, обновление, надежда мира. Снег окружил лежащую девушку, и лицо ее теперь казалось совершенно белым, безжизненным, как вырезанное изо льда. Только цветы и зелень травы вокруг нее уцелели, но и они застыли, скованные холодом. Весна спала и не знала, какие страшные громы гремят над ее головой, какие неистовые молнии стремятся разбить ее покой. Ее сон был сама безмятежность, сон семени в земле, не ведающего, в какое пышное дерево предстоит ему разрастись. Ее сон был сном младенчества жизни, и сама Мать-Земля нежно шептала ей, баюкая своим ровным дыханием:

Баю-бай, Лелюшка, дитятко,

У нас у Лелюшки по локоть руки в золоте,

У нас у Лелюшки по колен ноги в серебре,

Во лбу солнце, в затылке месяц…

Часть вторая. Перекресток зимы и лета

Глава 1

Громобой стоял, опустив к ноге княжеский меч, и смотрел прямо перед собой. Взгляд упирался в толстую, в крупных трещинах, кору старого дуба, утопавшего в снегу. В памяти бродили отголоски громовых раскатов, снова и снова отражаясь от чего-то в голове, кожа еще помнила палящее дыхание пламени, а рукам и плечам было тяжело, как после какой-то неподъемно-трудной работы. И больше он ничего не помнил, как будто пришел сюда во сне и вот только сейчас проснулся.

С трудом оторвав конец клинка от снега, Громобой приподнял меч. На клинке блестела темно-синяя окалина, похожая на кайму молний в темной туче. От железа веяло жаром. Но ни следов крови на лезвии, ни кого-нибудь похожего на врага вокруг. Громобой убрал меч в ножны и потер лоб ладонью. Как-то же он попал сюда! Зачем-то же он пришел на этот пустой, засыпанный и задушенный снегом берег, к этому дубу, для чего-то же он достал меч, на кого-то им замахивался! И, видимо, ударил, и не зря – раз больше никого и ничего здесь нет. В мышцах еще жило воспоминание о каком-то усилии, но в голове была пустота.

И прежде с ним бывало, что он слишком расходился в обрядовых поединках Перунова дня или в битвах у «Ледяных Гор», зимой сооружаемых у оврагов за вымолом, а потом себя не помнил и только дивился, сколько рук и ног невезучих соперников сумел сгоряча повредить. «Кого возьмет за руку – у того рука вон, кого возьмет за ногу – у того нога вон, а возьмет голову – так крутит, ровно пуговицу…» Кто смеялся, кто причитал, а ему было стыдно. «Медведь рыжий…» Воспоминания о чем-то, когда-то очень близком, как собственная кожа, а сейчас ушедшем за горы и леса, стучалось в сознание и мешало сосредоточиться. Нет, эти поединки и пляски, это копошение пестрой людской толпы, смех и голоса девушек – это не то, сейчас не это нужно. Сейчас надо вспомнить, как он сюда попал и что тут делал. Где-то рядом мерещилась черная пропасть. Его сила ушла в эту пропасть и что-то там сделала, но это дело было настолько ему чуждо, что разум туда заглянуть не мог. Громобой испытывал странное, непривычное беспокойство, точно какая-то часть его самого ему не принадлежала. Как будто рука или нога осталась за чужими запертыми воротами, во власти каких-то неведомых сил, хотя сам он продолжает ее ощущать как живую и свою… Бред собачий!

А на берегу не было никого, кто мог бы ему хоть что-то разъяснить. Ветер равнодушно посвистывал в ветвях, мертвенно качались тонкие желтые стебельки над толщей сугробов. Весь берег, как облаком, был покрыт одиночеством; безжизненность, пустота вырастали из снегов и наполняли воздух. Как будто на всем свете нет других людей, кроме него.

Оглядевшись еще раз, Громобой заметил на снегу следы. Следы были маленькие и странно неглубокие: там, где сам Громобой проваливался по колено, эти следочки погружались не глубже толщины ладони. Они тянулись вдоль берега, откуда-то издалека к дубу, рядом со следами самого Громобоя, и возле дуба кончались. Кое-где они были перекрыты следами Громобоя: значит, они пришли вместе, притом он шел позади. И видел его… ее… Следы скорее женские. Но кто она была? И где она теперь?

В голове гудело, как после сильного удара, и даже эти не слишком сложные рассуждения дались нелегко. Громобой снова вытер лоб. Волосы взмокли от пота, хотя вокруг было скорее холодно, чем жарко. Вспомнить ничего не удавалось: он видел следы на берегу, но никаких воспоминаний вид их не вызывал. Пусто и ровно, как снежное поле!

– Здравствуй, сынок! – произнес рядом спокойный женский голос.

Вздрогнув от неожиданности, Громобой обернулся. Из-за дуба вышла женщина. Ее не было за деревом, пока он стоял на месте и думал. Она не могла ниоткуда подойти: с высокого мыска вся местность вокруг довольно хорошо просматривалась. Она выскользнула из какой-то неприметной щели, что вела в этот пустой и зимний мир из другого… совсем другого…

Вид ее показался смутно знакомым: средних лет, высокая, худощавая, большеглазая, с тонкими, строго сжатыми губами, с которых никогда не слетит лишнее слово. Одетая в простую, грубоватую одежду, с повоем на голове, какие носят матери родов, она казалась одной из тысяч таких же женщин и в то же время первой среди всех, единственной и самой главной. Под строгим взглядом ее серых глаз, при виде суровых черт ее смуглого лица Громобою стало неуютно: как будто он, здоровый и сильный, превратился в мальчика перед лицом строгой матери.

– Снова довелось свидеться! – продолжала женщина, и Громобой, опомнившись, поклонился. – А теперь ты что же: по своей воле или по неволе пришел?

Женщина слегка склонила набок голову и глядела на него испытывающе, точно от его ответа многое зависело. И Громобой вспомнил, что уже однажды отвечал ей на этот вопрос. Вспомнилась темная избушка, в которой ему было тесно и где он почти доставал головой до кровли, вспомнилась дверь, через которую незнамо куда и выйдешь – то ли в прошедший век, то ли на Калинов мост, то ли, если повезет, к себе домой. И мелькнуло первое робкое воспоминание: в той избушке рядом с ним стоял кто-то – непоседливый, легкий, слабый, как облачко тумана, но он, Громобой, почему-то был сильно привязан к этому существу, не мыслил себя без него… Но оно теперь потерялось… Оставило немые следы на снегу и пропало…

– Да… поневоле не ходим! – Громобой ухмыльнулся, радуясь, что вспомнил-таки нужные слова и снова «повернул избушку»: женщина улыбнулась, лицо ее стало мягче и приветливее, как будто по этим словам она узнала его и решила, что с ним стоит разговаривать. – Здравствуй, матушка!

Громобой еще раз поклонился. В голове с каждым мгновением яснело, он теперь помнил почти все, что привело его к этому дубу, кроме одного.

– В добрый час я тебя встретил. Помоги еще раз! Наставь на ум!

– Не помнишь? – понимающе спросила Мудрава.

Громобой мотнул головой. Он уже догадался, что в потере памяти нет его вины и что иначе и быть не могло. Он помнил всю дорогу от Прямичева и Угор, не помнил только, зачем пришел из Угора к этому дубу. Как видно, здесь он повстречался с чем-то таким, против чего его память и разум были слабоваты.

– Так и есть! – Мудрава кивнула. – Унесло ее от тебя – знать, пути разошлись, вместе вам быть не время.

– Кто? – нетерпеливо воскликнул Громобой, но Мудрава продолжала, как не слыша:

– И то верно: где же бывало, чтобы среди зимы лето с весной рука об руку ходило! Да оно и хорошо: раз унесло ее от тебя, стало быть, дух ее пробудился. Вошла в нее Весна, потому ворота и увели ее. А так хоть и не вертится годовое колесо, а уже скрипит – еще толканешь, гляди, и пойдет. Только вот искать ее тебе долго придется. Далеко она теперь: за лесами дремучими, за горами толкучими, за котлами кипучими, за огнями палючими. Завладел ею Велес…

– Стой! – Громобой шагнул к Мудраве.

Она замолчала, пристально глядя на него, словно проверяла, что пробудили в его душе ее слова.

– Стой, мать! – повторил он, хмурясь от усилия вспомнить.

Он хотел непременно вспомнить сам, но образ не давался. Туманное облачко реяло совсем близко, обдавало тонким теплым запахом цветов, но ни лица, ни имени… Оно почти касалось его, оно звало, толкало, теребило, мучило сознанием чего-то важного, потерянного…

– Велес… – Громобой с мучительным усилием пытался схватить что-то, что носилось возле самого порога сознания. – Не Велес, а… сын его! Огнеяр! Да? – Он требовательно глянул на Мудраву. – Я к нему шел, потому как сказали, что он Лелю у себя заточил и оттого весна не приходит… Вела сказала… – Громобой смутно помнил, откуда все это взял, но в самом знании был уверен. – Я же его искал! Она… Кто – она?

– Весна-Красна! – Мудрава вздохнула. – Слушай, сынок. И я не знала – теперь знаю. Лелю заточил не Велес и не сын его, а Светловой, сын князя речевинского. Он и Чашу Судеб разбил, и тем Чашу Годового Круга разрушил. Теперь Леля в Ладиной роще над Сварожцем живет и выйти оттуда не может. Огонь небесный рощу кольцом окружает, не пускает ее на волю, а мать ее – к ней. Иди туда. Эта роща – твоя дорога к Ледяным горам, к новой Леле. Через рощу ты пройдешь и ее на волю выведешь, всему белу свету весну дашь.

– Но как же…

Громобой хмурился от умственного усилия, но никак не мог разобраться с этими двумя богинями Лелями, одна из которых давным-давно была заключена в священной роще где-то над Сварожцем, леший знает где, а вторая все это время была вроде бы рядом с ним и исчезла только сейчас, оставив эти вот следы на снегу.

– Она же была со мной!

– Она и не она. – Мудрава склонила голову набок. – Не может так быть, чтобы в мире весны не было. Нельзя родник засыпать – не в одном месте, так в другом он себе путь промоет. Как только одна Леля была в плен заключена, так белу свету другая понадобилась. А как понадобилась – так и народилась. И дух Весны в нее стал собираться, все больше и больше, капля за каплей. Так и пошло: одна весна – плененная, бессильная – в кольцо замкнута, а другая, новая, по белу свету ходит, никому не ведомая, никем не знаемая, но с каждым часом все сильнее и сильнее становится. Эта Весна с тобой и была. Люди ее не знали, боги не знали, и сама себя она не знала. Сама себя она узнает, когда все свои дороги пройдет, трое сапог железных стопчет, трое посохов железных изотрет… Только тогда она полную силу обретет. А до того далеко еще. Тогда и люди ее узнают, и боги узнают. Когда найдешь ты ее, когда у Велеса отобьешь – тогда Перун с Ладой повстречается и золотые копья Зимерзлу прочь погонят. Тогда…

Мудрава вдруг умолкла, не договорив, будто спохватилась, что сказала слишком много. Да уж! Громобою казалось, что он стоит под сплошным потоком молний и града: все гремит, блестит, бьет. Каждое слово – как молния: оглушает, а не ухватишь ничего.

– Весна… незнаемая? – повторил он, чуть ли не сердясь на Мудраву. – Как же я ее узнаю?

Кого ему искать? Туманное облачко, что мерещилось ему в воспоминаниях, никак не обретало человеческого лица.

– Тут я тебе ничем не помогу! – Мудрава развела руками. – Тебе ею владеть, только ты сам ее и узнаешь.

– Узнаю? – с сомнением повторил Громобой.

– Узнаешь! – уверенно подтвердила Мудрава. – И в тебе ведь батюшка твой Перун просыпается, ворочается, выйти на волю хочет. Надо будет – он тебе силу даст. А уж куда ее приложить – ты сам смотри. Ну, иди, сын грома! – Мудрава показала на полуночь. – Иди на Сварожец, ищи свою дорогу к весне.

Громобой поклонился, огляделся, вспоминая путь в Угор.

– Да иди назад – через Турью, через Ветляну до устья, к Краенцу, а там через Истир перейдешь, по Сварожцу прямо к Славену поднимешься! – наставляла Мудрава, как будто весь этот непомерный путь можно было пройти в один день.

– Назад? – Громобой нахмурился.

Он вспомнил Прямичев, через который придется опять проходить по пути к устью Ветляны, впадающей в Истир. Толпа… князь… расспросы, на которые он совершенно не способен дать ответ… Но не это было самым неприятным. Что-то противоестественное виделось ему в том, чтобы идти назад. Идти нужно вперед, только так можно дойти до какой-то цели. Солнце ходит по кругу, но никогда не ходит вспять.

– А ведь вроде говорили, что тут где-то Стужень течет, что прямо к Истиру выводит! – стал он припоминать чьи-то рассказы. – Я же не рак, чтобы мне все пятиться!

– Здесь на Истир не ходи, тут дороги нет! – Мудрава качнула головой. – Неспокойно здесь на Истире. Голод в разбой толкает – на Истире тут засека стоит, и сидят в ней лихие люди. И вожак у них – Зимерзлина рода. Не ходи, нет тебе тут дороги.

– Мне нет – кому же тогда есть? – Громобой окончательно пришел в себя, и в нем проснулось привычное упрямство. – Если по пути все засеки обходить, долго же я буду добираться! Уж если я засеку не пройду, чего мне у той рощи делать? Я же не на посиделки, я в Ледяные горы собираюсь!

– Ну как знаешь! – Мудрава не стала больше спорить. – Тебе идти, тебе и решать, а мне тебя за руку не водить – давно вырос.

– Спасибо тебе, мать! – Громобой поклонился. – Что сумею, то сделаю.

– По силе и спрос! – Мудрава ободряюще кивнула.

Громобой пошел по своим старым следам к Угору, а женщина в темном повое еще долго стояла, положив ладонь на холодную кору дуба, и смотрела ему вслед. Ей виделся не просто рослый, плечистый и мощный парень с темно-рыжими густыми кудрями – она видела сгусток живого небесного огня, белого и желтого, крови молний, дыхания грома – грома неведомого, незнаемого, припасенного Перуном на земле на тот самый случай, когда для самого Отца Гроз все земные и небесные дороги будут закрыты. Пробираясь через тьму и снега, небесный огонь в сосуде человеческого тела горит все так же ясно и ровно и идет, идет вперед. Ведь и он – как весна, путь которой можно затруднить, но нельзя остановить. Мир держится на живом равновесии сил, на свободных, естественных переливах тьмы и света, огня и воды. Каждая из стихий ищет пути для своей силы, но не может стоять, как не может и совсем исчезнуть, сколько ни бей священных чаш и ни заключай в плен богов и богинь… В этом движении – суть белого света, залог бесконечного продолжения его жизни, которая может видоизменяться, но не может прекратиться совсем.

Громобой пропал за деревьями. Мудрава прислонилась к дубу и вдруг исчезла. Женская фигура слилась с корой, дочь Макоши вошла в ворота, которые для нее всегда открыты.

* * *

К далекому Истиру Громобой отправился один. Долгождан и Солома, потрясенные бесследным исчезновением Веселины, однако, не утратили мужества и не хотели от него отстать, но Громобой отказался от дальнейшей помощи.

– Вчера ее невесть куда унесло, завтра меня унесет! – сказал он, избегая называть пропавшую девушку по имени. – А вы с чем останетесь, с кобылой втроем? Может, я вас в такие места заведу, куда и ворон костей не заносил, а сам… – Он запнулся, вспомнив скачку на Зимнем Звере, дверь бани и ствол дуба – путей в Надвечный мир много! – И не выберетесь потом. Ступайте-ка домой. А я уж налегке…

Солома жалел, что такой увлекательный путь кончается для него так скоро, но не спорил. А благоразумный Долгождан быстро признал правоту названого брата: для сына Перуна в любом дубе могут вдруг распахнуться ворота, в которые никто не сможет за ним последовать, и что им тогда делать? Лучше уж сейчас проститься, пока назад в Прямичев лежит прямая и понятная дорога.

На другой же день Долгождан и Солома с княжеской лошадью отправились назад, вниз по Турье, а Громобой пошел в другую сторону – к ее истоку, неподалеку от которого брал начало Стужень. Путь через безлюдные, засыпанные снегом, глухие леса не пугал его: по реке не заблудишься. Угорский воевода Прозор подарил ему лыжи, подбитые шкурой с лосиных ног, а в своих силах пройти какой угодно путь Громобой никогда не сомневался.

После Угора Громобой еще три раза ночевал в княжеских погостьях, дважды – в огнищах лесных родов, а несколько раз прямо на снегу, на лапнике возле медленно тлеющего костра. В последнем огнище на Турье хозяйка послала с ним внука-подростка, который и провел Громобоя по лесу до ручья, где брал начало Стужень.

– Тут дальше не заплутаешь! – говорил парень, показывая вдоль замерзшего, почти не видного под снегом оврага, и утирал покрасневший на холоде нос рукавицей. – Только того – тут Стуженем личивины ходят. Дорога ихняя тут из лесов к жилью. Говорят, на Истире огнища грабят. Даже под городками на дорогах шалят. Ты смотри!

– Да уж посмотрю, что за личивины такие! – Громобой усмехнулся.

О лесном племени, воюющем под звериными личинами, он кое-что слышал, и оно казалось ему скорее потешным, чем опасным.

Подросток ушел назад к дому, а Громобой отправился вниз по руслу ручья. Земля дрёмичей уже осталась позади. Перед ним расстилались личивинские леса, которые в глазах говорлинов были вовсе не обитаемы людьми и казались глухой страной злобных духов. Много дней подряд Громобой не видел ничего, кроме снегов, черных и серых стволов, зеленых еловых лап, звериных следов, древесного сора на белом снегу, сбитого птицами, чешуек от шишек, вышелушенных белками. В этих местах дичи было в изобилии, и ни разу Громобою не пришлось ложиться спать, не поджарив зайца или глухаря. Казалось, он один на всем свете, как тот первый человек, которого Сварог вырезал из дубовой чурочки и пустил обживать огромный, ждущий живого тепла белый свет.

Пустынность, полное безлюдство этих лесов не угнетали Громобоя, а, наоборот, успокаивали и каким-то образом помогали осознать свое место в мире. Много, много дней подряд чувствуя себя единственным человеком на всем белом свете, он все больше утверждался в сознании своей силы. День ото дня в нем крепло то самое сознание, которое в него не раз пытались вложить еще в Прямичеве: что он, такой вот, родился на свет не зря. Ему говорили это Вестим и Зней, старуха Веверица и князь Держимир, но только теперь Громобой, не вспоминая чужих наставлений, стал верить в это сам. Какой-то частью души скучая по людям, он все больше хотел что-то для них сделать, а это желание дает и силы. Далекий человеческий мир, скрытый за глухими пространствами безлюдных лесов, ждал от него дела, и Громобой шел к этому делу. Убежденность в своем предназначении вырастала откуда-то из глубины души сама собой, а именно такая и бывает крепче внушенной извне. Именно сейчас, с утра до вечера измеряя лыжами, которые тот провожавший его подросток называл просто «лосиными ногами», неизмеримые лесные пространства, он с небывалой прежде полнотой ощущал себя Перуном, вместилищем горячей и бурной силы небесного огня. Живой человек среди безмолвных снегов – Сварожья искра в непроглядной Бездне. И сама эта сила, составлявшая его существо, вела его вперед. Он должен был идти именно потому, что родился таким, а не другим.

Несколько раз он встречал поселения тех самых личивинов, о которых столько слышал, но ожидаемых приключений не происходило: он никого не трогал, и его никто не трогал. Над рекой вставали длинные бревенчатые дома под дерновыми крышами, с рогатыми лосиными черепами на коньках, выбегали с лаем небольшие, но сильные, пушистые, с умными острыми мордами охотничьи собаки, подростки отгоняли их, тараща на чужака черные, круглые от любопытства глаза. Однажды – дело было под вечер – на шум вышли две женщины с длинными черными косами, красиво блестящими поверх серой и рыжей шубы мехом вверх, и знаками позвали Громобоя в дом, показывая на закат и в землю: дескать, скоро солнце спрячется совсем. Мужчин в доме было мало – как видно, ушли на охоту, и у огня трех земляных очагов, на низких деревянных помостах, что тянулись плотно вдоль стен, служа и столами, и сиденьями, и лежанками, копошились в основном женщины, старики, дети. Громобоя покормили похлебкой из рыбы, дали кусок хлеба, в котором ясно ощущался привкус растертой сосновой коры. Разговаривать с ним никто не пытался, только дети все таращили глаза на его оружие. Наутро Громобой пытался вручить одной из женщин стрелу с хорошим железным наконечником в уплату за гостеприимство, но она замахала руками и стала знаками изображать охоту: самому, дескать, пригодится. И проводила его обратно до реки, делая мелкие благословляющие знаки и приговаривая по-своему: «Укко-Скууро, этси Ауринко-Тютар! Оннэа маткалле! Тойвотан менеетюстэ!» Громобой ничего не понял, но, уезжая, мысленно пожимал плечами. И какой дурак придумал, будто личивины – оборотни и злые духи? Люди как люди. Всем бы такими быть.

Не раз вдалеке, особенно ближе к ночи, над молчащим лесом разносился волчий вой, не раз поднимались метели, так что два или три дня Громобой был вынужден, прервав путь, отсиживаться в шалаше из еловых лап, а потом откапывать себе выход на волю, как медведь из берлоги. Но и сидя в полутемном шалаше, и на бегу через лес под серым низким небом он часто думал об одном и том же. Мучительно хотелось знать: кого же он потерял? Никогда раньше Громобой не был склонен к размышлениям – он был достаточно умен, чтобы быстро усваивать все, что относилось к нему, но недостаточно любознателен, чтобы усиливаться постигать все то, что к нему отношения не имело. Нынешний же случай был совсем особенным.

Он очень хорошо знал ту девушку, которая привела его к дубу и исчезла, оставив только следы на снегу. Солома и Долгождан уверенно описывали Веселину с Велесовой улицы, Хоровитову дочь, но Громобой не мог ее вспомнить. Он отлично помнил Прямичев, и Велесову улицу, и купца Хоровита, и его жену, и детей, и кое-каких девок по соседству. Никакой Веселины он не помнил, и черты ее лица и нрава, как ни старался изумленный Солома их втолковать ему, не вызывали в его памяти никакого образа. Уж слишком это все напоминало басни о невиданных красавицах, что живут непременно за морями, если вовсе не на небе. «Да лицо-то у нее как и белый снег, у нее щеки будто алый цвет, очи ясны у нее, как у сокола…» Короче, руки в золоте, ноги в серебре, во лбу звезда – это кощуна какая-то, а не жизнь. Все было не то.

Самое загадочное, что «не то» в описаниях Соломы означало, что в душе Громобоя жило что-то другое, какое-то таинственное «то», которое он и потерял возле того дуба. То легкое облачко, что мерещилось ему во время беседы с Мудравой, поселилось где-то возле сердца и теперь шло вместе с ним через эти бесконечные зимние леса. Его не оставляло сознание, что без своей пропавшей спутницы он и сам стал каким-то ненастоящим. И чем сильнее он ощущал в себе Перуна, рожденного оживить и освободить эти леса от ледяных оков Зимерзлы, тем острее становилось сознание этой утраты и необходимости ее восполнить. Сам путь его имеет смысл только в одном случае – если ведет к ней. И Громобой бежал и бежал по руслу окованной реки на «лосиных ногах», и ему помогало уверенное ощущение, что с каждым шагом он приближается к ней. Он не знает ее лица, но не пройдет мимо. Он не может сбиться с пути – в какую бы сторону не повернул, неминуемо придет к ней. Их встреча неизбежна, она предопределена их внутренней сутью, так же очевидна, как само их существование. Громобой никогда не смог бы выразить в словах эти тонкие и сложные ощущения, но в его душе они были слиты и сплавлены в какую-то золотую стрелу, которая указывала ему путь.

Мало-помалу лес расступался, река становилась все шире. Лыжи пришлось снять и вздеть за плечи: на открытом месте весь снег со льда сдувало ветром, и, несмотря на частые снегопады, здесь идти пешком было легко – по ровному месту, как по скатерти. И однажды Громобой обнаружил, что идет по широкой, в два перестрела, ледяной дороге, а лес по берегам, все это немереное время нависавший над головой, смирно отступил и смотрится неразличимой серо-снежной стеной. Все указывало на то, что близко устье реки.

Когда Стужень кончился, Громобой не сразу это заметил. Ему показалось, что лес просто отстал и он вышел на луг, неоглядно широкий, как те проклятые Поля Зимерзлы. Ветер на открытом пространстве накинулся на него с яростью, словно зверь, изголодавшийся в пустом месте и наконец-то учуявший хоть одно живое существо. Впереди возвышалась снеговая стена и преграждала ему путь.

«И унес Змей Огненный ее в горы ледяные, горы крутые, железные…» – неведомо откуда всплыли слова какой-то стариковской басни. Громобой остановился, недоумевая, как же обходить эту гору, и вдруг заметил на ее вершине густой лес. И только тут до него с опозданием дошло: да он же выбрался на Истир! Этот «луг», по которому он идет, – это замерзший Сыра-Матёра-Дуба, а гора – его противоположный крутой берег. Он был на священной реке, матери всех говорлинских племен, и она лежала перед ним, как прямая дорога в небеса.

* * *

Сообразив, в какой стороне устье, Громобой поклонился Стуженю, приведшему его сюда, поклонился Истиру, которому предстояло вести его дальше, и двинулся вниз по течению. С первых же шагов его охватило какое-то неуютное чувство; оглядевшись, Громобой сообразил, в чем тут дело. Широкое белое полотно реки сияло нетронутой чистотой и гладкостью – ни следов, ни навозных пятен, неизбежной грязи торгового пути. А ведь кто-то здесь ездить должен: на берегах Истира стоят княжеские погостья и городки, живет множество родов. Здесь, возле впадения Стуженя в Истир, городков должно быть сразу два: Хортин дебрического князя и Велишин смолятического. Громобой шел, оглядывая берега, и на каждом прибрежном холме ожидал увидеть дымы и крыши.

И в самом деле, в тот же день он заметил первые признаки человеческого присутствия. У низкого берега, ближе к которому он держался, из снега торчал широченный, относительно свежий дубовый пень с многочисленными следами топора. Шагов через десять попалось еще несколько пней – от березы и сосны. Громобой ускорил шаг: эти первые за множество дней следы человека разбудили в нем нетерпение. Страстно захотелось убедиться своими глазами, что в этом снежном мире есть еще хоть кто-то из людей!

Через недолгое время впереди показалось что-то странное. Нечто вроде высокой, в три человеческих роста, темной стены перегораживало реку, начиная от ближнего пологого берега. До противоположного берега стена не доставала, но между ее концом и крутым западным берегом тянулась другая стена, белая, составленная из громадных ледяных глыб, засыпанных смерзшимся снегом.

Разглядывая странную стену без ворот, Громобой замедлил шаг. Она так не вязалась с гордым величием широкой реки, с мирным покоем спящего леса, казалась нелепой, неумелой и неуместной поделкой, и Громобой ощутил желание немедленно смести ее, как кучу сора. Какой злой дух все это тут взгородил? И зачем? Раздумывая, он подходил все ближе. На ближнем к берегу конце засеки виднелось какой-то дикое сооружение, похожее на бобровую хатку из сосновых стволов и ветвей. Что за леший живет? Громобой пошел быстрее: любопытно было, что же все это значит.

Возле «бобровой хатки» мелькнуло что-то живое; Громобой приостановился. В щель между бревнами вылез крошечный человечек, похожий на лешего: одетый в косматый кожух, суетливый и юркий, с темным, едва видным из-под бороды лицом. В руке у него поблескивал топор. Громобой остановился, разглядывая неожиданно мелкого обитателя великаньего шалаша, а тем временем из щелей полезли новые. Как муравьи из муравейника, пять или шесть таких же «леших» выбрались из-под завала и направились по льду прямо к Громобою. У кого-то были топоры, у кого-то копья и луки.

Громобой на всякий случай сбросил на снег свои лыжи. «Лешие» выглядели скорее жалко, чем угрожающе: одетые в закопченные, грязные кожухи и шапки, заросшие бородами по самые глаза. Но лица их казались злобными, враждебно-вызывающие взгляды не нравились Громобою, хотя тревоги не внушали. Вид у них был нездоровый, одичалый; так и казалось, что вместо человеческой речи сейчас услышишь от них звериный вой.

Подойдя шагов на семь, «лешие» остановились, растянувшись цепью вдоль реки и преграждая Громобою путь. Ближе всех к нему стоял мужик непонятных лет, с длинными свалявшимися волосами, длинным носом и провалившимися глазами с болезненно-красными веками. Он смотрел на Громобоя выжидающе и покачивал в ладони топор. На засаленном и порванном у самого плеча кожухе нелепо смотрелся ярко-красный нарядный пояс с вышитыми концами.

– Здоровы будьте, мужички! – бодро приветствовал Громобой всех сразу. – Кто же вам такую избушку сложил – уж не батюшка ли Стрибог?

– Семь вихрей, семь ветров! А ты кто же? – хрипло осведомился красноглазый.

– А ты кто такой, чтоб меня спрашивать? – с насмешливой приветливостью отозвался Громобой – тоже мне, старушка из избы на курьих ножках нашлась! – Уж если я куда иду, так всякую незнать лесную не спрашиваю!

– Тут дороги нету! – ответил «леший». Его глаза по-прежнему смотрели на Громобоя безо всякого выражения, как на пустое место. – Тут кто попало не ходит, а кто ходит, тот у воеводы дозволения просит и в пояс кланяется.

– Воевода? – Громобой усмехнулся. Ему вдруг вспомнилось предостережение Мудравы о разбойниках, засевших на Истире, и теперь стала ясна и эта засека, и «лешие». – Что же у вас за воевода такой? Речной? Или лесной? Или, может, подкоряжный? Черевьи лубяные, пояс лыковый?

– Ты сам будешь подкоряжный! – с туповатой угрозой отозвался вожак «леших». – Положим под корягу – там и будешь лежать.

– «В болото глухое, под корение сухое!» – повторил Громобой, вспомнив заговоры Веверицы. – Вам больше подойдет. Ну, где твой воевода! Давай его сюда, коли не шутишь!

– Много тебе чести – с воеводой воевать! – только и ответил «леший» и топором, что держал в руке, сделал короткий знак своим. – Давай, ребята!

«Лешие» с криком, воплем и визгом, так что после тишины резко зазвенело в ушах, разом кинулись на Громобоя. Он даже ухмыльнулся, выхватывая меч. «Лешие» собирались драться с обычной глупостью нечисти – всем скопом, чтобы навалиться и задавить числом. Не на такого напали. Жаль, оглобли под рукой нет.

Громобой был не слишком привычен к оружию князей и отроков, но меч Буеслава неплохо ему послужил. Первый же удар развалил пополам «лешего», которому не посчастливилось добежать до него раньше других, так что голова с плечами упала на снег в трех шагах от уполовиненного тела, обрубки рук разлетелись в разные стороны, и лед на три шага оказался забрызган блестящей, дымящейся темно-красной кровью. Вопли мгновенно зазвучали по-иному: угроза и дикое торжество в них сменились ужасом; набегавшая было волна качнулась назад. Быстрое движение клинка выписало в воздухе длинную черту желто-синего пламени, пахнуло жаром, вспышка ослепила глаза; казалось, сам человек вмиг обернулся шаровой молнией, «громовым колесом», разящим гневом небес.

Неожиданная вспышка ошеломила и самого Громобоя, хотя и меньше, чем «леших». Отскочив назад, он опустил меч и заморгал, стараясь прогнать с глаз огненные пятна и разглядеть своих противников. Из десятка на ногах оставалось трое, и те убегали назад к засеке, побросав на лед, возле тел бывших товарищей, свое исковерканное оружие. Клинок в руке Громобоя сиял ослепительным синим светом, как кайма молнии в темной туче, и кровь прямо на глазах впитывалась в него, не скатываясь на снег.

– Эй, погоди! – заорал Громобой и со всех ног пустился вслед за лиходеями.

Вдруг ему стало весело: в крови вскипело какое-то горячее, лихорадочное удальство, сила забурлила и рванулась на волю, совсем как тогда, перед княжьим двором в Прямичеве. Отец Гроз проснулся в его крови и толкнул в битву, как на праздник.

Услышав его голос, «лешие» побежали еще быстрее, а им навстречу из щелей засеки лезли новые, все больше и больше, их набралось уже десятка два. Навстречу Громобою полетели стрелы, но все как одна легли далеко, словно какая-то невидимая сила отбрасывала их от Громобоя. И он чувствовал присутствие этой силы: тот огонь, который он носил в себе, вспыхнул и наполнил его горячей, неудержимой мощью.

Эти новые два десятка были вооружены всерьез: каждый, кроме копья или топора, держал щит, а у некоторых поверх шапок даже имелись шеломы. «А работа так себе!» – привычным глазом кузнеца мимоходом заметил Громобой. На лицах отражалась злоба, но Громобою она казалась смешной. Без щита и шелома, с одним мечом, он, однако же, ощущал себя неуязвимым, несокрушимым, всемогущим, и эта драка с «лешими» казалась всего лишь забавой.

– Давай все разом, чего возиться! – весело крикнул он и призывно махнул рукой. – Эх вы, вояки подкоряжные!

Трое «леших» издалека метнули сулицы, но две пролетели мимо, а третью Громобой свободной рукой поймал в воздухе и тут же, одним движением перевернув, метнул назад. Никогда раньше он такого делать не пытался, но сейчас сам не заметил, как у него это вышло; все казалось легко и просто. Он даже не целился, но сулица нашла жертву: один из бежавших, как казалось, сам наделся на летящее острие и мешком повалился на лед. В яростных криках остальных зазвучал ужас, но бежавший первым «леший» оглушительно засвистел, подгоняя свое воинство вперед.

С одного взгляда на свистуна Громобой понял, что это и есть здешний вожак. Мужик в косматом волчьем кожухе был невысок, но коренаст, длиннорук и ловок. Борода была длиной до пояса, волосы, темные с проседью и густые, как личивинская чаща, спускались с непокрытой головы ниже плеч и путались с серым мехом кожуха. Взгляд у него был дикий, пронзительный и такой нехороший, что Громобой перестал смеяться и нахмурился. Из этих глаз на него глянул тот же дикий, неживой, вечно голодный и злобный дух, что он уже встречал в обличье черного волка – Зимнего Зверя. Вот это был противник для него!

На бегу косматый вдруг пронзительно засвистел, и у Громобоя неожиданно дрогнули колени, как будто под них сзади ударили острым холодным железом. Глаза сами собой жмурились, уши заложило, но все это только подстегнуло ярость Громобоя, и он с удвоенной силой бросился вперед.

– Гром на тебя! Рассыпься! – выдохнул Громобой, с замахом вскинул меч и обрушил его на щит свистуна, который как раз до него добежал.

Удар прозвучал гулко, свистун присел, прикрываясь щитом, но сила удара была больше, чем он мог выдержать, и он упал на лед, но щит по-прежнему держал над собой. Громобой выпустил меч, нагнулся, схватил упавшего за ноги, рывком поднял и его телом, как дубиной, наотмашь ударил трех набежавших лиходеев. Те покатились по льду, звеня своим оружием и испуская вопли ужаса; на белом снегу густо закраснели кровавые брызги. Сам свистун поначалу дико взвыл, но быстро затих, когда голова его столкнулась на лету с чем-то из оружия его же ватажников. А Громобой шагал вперед, продолжая молотить ряды нападавших головой их же вожака, и они отступали, спотыкались, с воплями катились по льду назад. Дикое зрелище и бесславная гибель вожака потрясали ватажников и лишали сил. Из завала вылезали все новые «лешие», но, разглядев, что происходит, половина из них кидалась врассыпную.

Добравшись до самой засеки, Громобой бросил на снег тело, не подававшее никаких признаков жизни, и ухватил ближайший ствол. Теперь он мог сделать то, что хотел, – смести с лица Истира эту дрянь! Под руку ему попался молодой дубок; ухватив за развилку ствола, Громобой выдернул его из кучи и вскинул над головой. Он ощущал, как неохотно подалась перепутанная, смерзшаяся древесная «кладка», но вырвал дерево почти без усилий – как ему казалось. Та же горячая сила бурно кипела в нем, для него не было ничего трудного.

«Лешие» с воплями лезли скопом на него, но Громобой, как вихрь, единым махом сметал дубком десятки человек. Ему было смешно смотреть, как они лезут на свою погибель, он хохотал, глотал холодный воздух, задыхаясь от жары и от смеха. Тела, отлетавшие под его ударами, казались не тяжелее теней. Обходя его, противники бежали прочь, он пытался их догнать, бил с размаху своим дубком и тут же искал новых; его раздражало, что они, как муравьи, разбегаются в разные стороны, гоняйся теперь за каждым!

Наконец он выдохся и опустил дубок. Поблизости уже никого не оставалось, и лишь несколько темных фигурок, суетливо дергая ручками и то и дело падая, убегали по гладкому льду куда-то вверх по течению Истира, в ту сторону, откуда он пришел. Громобою было отчаянно жарко, все тело источало горячий пар. Распахнув кожух и сбросив на лед шапку, он рукавицей вытер мокрый лоб. Он остался совсем один: вокруг было тихо, белый лед был усеян темными телами в самых нелепых положениях – искореженных, избитых. Возле них лед был залит красным – как соком из раздавленных ягод.

Вдруг одна из ближайших «ягод» застонала. И внезапно Громобой опомнился: с него спал тяжелый кровавый хмель, и он осознал, что натворил.

От ужаса волосы шевельнулись на голове и стало холодно. Дрожащими руками Громобой запахнул кожух, кое-как завязал пояс каким-то нелепым узлом и поднял со снега шапку. Шапка и рукавицы казались насквозь мокрыми, и надевать их не хотелось. Громобой безотчетно сунул их за пазуху, не сводя глаз с ближайших к нему тел.

Что же ты натворил… рыжий медведь! Его все сильнее бил озноб, все яснее делалось, что он только что поубивал два или три десятка человек… Передавил, как муравьев… Но это же не муравьи, люди… Хотелось скорее очнуться от этого дурного сна; Громобой пытался понять, как это вышло, но почти ничего не помнил. Какая-то злобная нечисть в беспамятстве занесла его на этот берег и бросила возле накиданных мертвых тел, чтобы он принял все это за дело своих рук… Тяжесть многократной человеческой смерти черной волной разлилась над рекой и навалилась на него, дышать стало трудно, словно камень лег на грудь. Тянуло сказать кому-то: «Я не хотел!» Громобой смотрел на дубовый ствол, валявшийся под ногами, и следы крови на коре ужасали его, бросали в дрожь.

Не хотел… Он даже не мог понять, как это получилось. Что такое вдруг проснулось в нем и толкнуло убивать всех подряд? Да, они сами начали… Но десятки убитых оставались десятками убитых, Громобой не верил в дело своих рук и сам себе казался жуток, дик, чужд… Снова и снова он старался вытереть о подол кожуха свои руки, хотя на них следов крови не осталось, а дрожь не унималась, словно все эти мертвые духи вцепились в него невидимыми холодными зубами и рвут по жилочкам, по косточкам, по суставчикам, а он беззащитен – от нежити бревном не отмашешься… Как тогда, в Прямичеве, перед княжескими воротами… Но сейчас и буйство драки, и ужас перед содеянным были сильнее.

Громобой шагнул к ближайшему телу. Может… может, еще не поздно хоть чуть-чуть поправить? Лиходей был еще жив: удар бревна пришелся по плечу, и рука была откинута в сторону под каким-то нелепым углом. Искаженное болью бородатое лицо кривилось, из сжатого рта вылетало звериное поскуливание. Ощутив тень, раненый приоткрыл глаза и тут же, вытаращив их, завопил благим матом, дернулся, попытался отползти назад, несмотря на боль. В выпученных глазах бился такой ужас, что Громобой содрогнулся и попятился.

Но все же у него отлегло от сердца: одним мертвецом меньше. Не обращая внимания на вопли мужика, Громобой разрезал на нем кожух, осмотрел размозженное плечо и по возможности вправил кости. Еще лет десять назад Веверица взялась его учить этому делу, приговаривая, что «много костей ты в жизни переломаешь, а кто поломал, тому и вправлять». Ободрав подол рубахи того же мужика, Громобой его же топором вырубил подходящие дощечки и приладил ему лубок, бормоча заговор той же Веверицы. «Как у синего камня нет ни раны, ни крови… Встань на камень, кровь не канет; встань на железо, кровь не полезет; встань на песок, кровь не течет…» Мужик то ли ослабел от боли, то ли обеспамятел от изумления, но больше не кричал и не дергался, а дал Громобою покончить с ним и заняться следующим.

«Вот медведь проклятый! – бранил Громобой сам себя, одно за другим осматривая лежащие тела, поднимая то одного, то другого и с тоской убеждаясь, что большинству помощь не нужна. – Чтоб тебя самого так перекорежило! Как хватит за руку, так рука вон! Правильно тебе говорили: голова с воз, а ума с воробьиный нос! Кулаки что молоток, а голова – пустой горшок! Тьфу!» Размозженные головы, свернутые шеи, продавленные ребра, переломанные хребты… Кровь, кровь, кровь… Громобоя мутило от вида и запаха этой кровавой каши, но он хмурился, кусал губы и терпел: сам виноват! Но кое-кого он все-таки перевязал, замотал в лубки поврежденные руки и ноги. За сломанные носы и челюсти он браться боялся – как бы своими копытами хуже не наделать, тут умелая бабка нужна. Где ее взять?

– Давай, что ли, помогу! – сказал рядом женский голос.

Громобой обернулся. Возле него стояла женщина, средних лет, румяная, круглолицая, с задорно вздернутым носом и ясными светло-серыми глазами.

– Пусти! – Она подошла ближе, отстранила Громобоя от лежащего мужика с разбитой челюстью и опустилась на колени. – Я тут сама справлюсь, а ты разведи-ка огонька – зазяб ведь сам.

– Ты кто? – как дурак, спросил Громобой.

– Живина! – ответила женщина, глянув на него, словно он и сам знает, да забыл почему-то. – Мать послала. Сестра-то моя Запрета не успела тебя за руку схватить, а ты уж Встрешника за ноги взял – не подступишься! Ох, парень! Плохо, когда ум без силы, а когда сила без ума – и еще того хуже! Что Перун без Велеса, что Велес без Перуна…

Громобой вытирал руки об обрывок чьей-то грязной рубахи (после первого раненого он догадался брать для перевязки рубахи убитых, которым они уже не нужны). Живина… Еще одна из восьми дочерей Макоши, помогающая больным и увечным, поддерживающая огонь жизни в тех хрупких сосудах человеческих тел, где он грозит угаснуть… Мать послала… Сестра Запрета, что назначена Макошью удерживать от дурных поступков, не успела схватить его за руку… Да уж, припоздала, матушка!

– Что это со мной было, а? – Громобой присел на корточки, заглядывая в лицо богине, хлопотавшей над раненым.

Казалось, ничего особенного она не делала: просто водила пальцами над головой лежащего, и из-под ее пальцев струился мягкий желтоватый огонек – жизнеогонь, живым вместилищем которого служила Живина и которого не хватало раненому. И сама собой исчезла кровь, искаженные черты лица разгладились, дыхание стало ровным, даже волосы заблестели, будто только что из бани. Громобой заметил, как не похожи нежные розовые пальчики Живины на сухие длинные пальцы Мудравы, загрубелые от нескончаемой нити и веретена.

– Сам не знаю, что со мной такое случилось! – продолжал он, радуясь, что есть с кем поговорить. – Не хотел я, клянусь, не хотел! Они сами на меня полезли…

– Что полезли, так не могли не полезть! – рассудительно ответила женщина, не поднимая глаз от раненого. – Сидел тут Встрешник, а посадил его Сивый Дед. А ты – гром небесный, ты им – нож острый, копье колючее. Не могли они тебя пропустить, а если кто и мог их одолеть, то только ты.

Громобой оглянулся туда, где он бросил искореженное тело косматого вожака этой засечной ватаги. Смотреть на него не хотелось… но Громобой нигде его и не увидел.

– Не ищи! – Живина коротко глянула на него и бегло улыбнулась. – Это не враг тебе был, а так, комарик мелкий. Враг для тебя иной припасен. А этот – как умер, так и растаял. Хоронить не надо.

– А эти-то! – Громобой кивнул на лежащих. – Люди как есть. Что же они…

– А и то! – Живина глянула на него снисходительно, как на глупого ребенка. – Говорила же тебе Мудрава: голод в разбой толкает. Запасы-то народ подъел – ведь по-старому уж березень-месяц на дворе бы был! А тут, гляди, какой купец и проедет, все пожива будет!

– Березень! – Громобой так и сел на лед.

Мир покачнулся перед глазами. Конечно, он чувствовал, что с тех пор как впервые в эту нескончаемую зиму выпал снег, прошло уже много времени. Но при неизменно коротком дне следить за ходом времени было трудно, и он давно утратил даже примерное представление о нем. Он лишь надеялся, что зима еще не вышла из своих обычных пределов, что еще можно постараться и запустить годовое колесо вовремя… Но березень-месяц! Два лишних месяца снег лежит!

– Ну березеня-то нет никакого, сам видишь! – Живина слегка кивнула куда-то в сторону, имея в виду снег, который все равно везде, куда ни глянь. – Толкнешь ты годовое колесо, не толкнешь – все, что пропало, уж не вернется. Того березеня, что пропал, больше не видать. Если и будет, то другой какой… Ну, огонька-то разведешь мне? Или народ померзнет!

Опомнившись, Громобой пошел разводить огонь. За дровами, слава Перуну, ходить недалеко – только выбери из засеки бревно посуше. Выдернув сосновый ствол, Громобой наклонился к лежащему поблизости топору, но тут вспомнил про свой меч. Надо бы отыскать – не пропадать же сокровищу прямичевских князей! Оглядевшись и заметив кучку тел, лежавшую подальше от всех прочих, он вспомнил, как началась эта дикая битва… где он взял за ноги лиходейного вожака, оказавшегося самим Встрешником.

Отыскав меч, Громобой вернулся к засеке. Можно считать, крепость у врага отбил. В Прямичеве любят эту зимнюю забаву – городить ледяную крепость и отбивать ее ватагами друг у друга. И там Громобой с детства отличался – сколько разбитых носов, подбитых глаз, вывихнутых рук… Тьфу! Громобой скривился – собственную удаль почему-то было противно вспоминать. В досаде он со всей силы ударил мечом по ближайшему бревну в засеке: гори ты синим пламенем!

И, мгновенно ответив его мысленному приказу, над бревном вспыхнула волна прозрачного синеватого огня. Громобой отскочил от неожиданности, не веря глазам. Беловато-желтый язык огня, по краям окаймленный прозрачной синью, широко и бурно взвился на стене засеки, лизнул ее снизу доверху и затрещал в переплетении веток. В лицо Громобою полыхнуло жаром, он попятился. А огонь, словно радуясь, что ему освободили место, заревел и ринулся в бой. В какие-то мгновения вся засека была охвачена синеватым пламенем. Громобой стоял в десятке шагов от нее, держа в руке свой меч, и синие отблески пламени на синем клинке играли особенно остро и ярко, словно меч вдруг открыл глаза и любовался своим творением.

А засека на глазах стала разваливаться: словно что-то толкало ее изнутри. Огромные пылающие стволы один за другим вылетали из завала и, рассыпая искры, разливая волны жара, падали с шипением на лед. Громобой пятился, прикрывая рукой лицо; в ушах стоял оглушительный гул пламени, треск и дикий вой, словно выл, корчась в муках, какой-то жуткий дух. Над рекой стало жарко, как не бывает и летом, и страшно казалось, как бы сам Истир не проснулся от зимнего сна, потревоженный этим буйством пламени на поверхности его ледяного доспеха. Ледяные глыбы возле засеки плавились, и на их вершинах трепетали гребни того же синеватого пламени.

– Хорошо, – сказал женский голос у Громобоя за спиной. – Одну дорогу ты себе расчистил, вот бы и все прочие так. Теперь – иди.

Не оборачиваясь, Громобой шагнул вперед. Стена огня опала, теперь за широким черным полем, усеянным дымными головешками и лужами от подтаявшего льда, он увидел Истир – длинное пространство широкой реки, которое раньше было скрыто от глаз засекой. Замерзшие стволы сгорели невероятно быстро, и пламенная стена опала, раскрыв перед ним ворота на полуночь.

– Иди! – повторила за спиной богиня. – Вон там – Велишин. Видишь?

– Вижу, – одними губами отозвался Громобой.

Впереди, на высоком крутом берегу, виднелся город – такой большой, что даже со льда, снизу, его стены и крытые тесом крыши сторожевых башен были хорошо видны. Уже спускались сумерки, очертания города немного расплывались, он казался загадочным, прекрасным и манящим, как те золотые терема на вершине мира, где обитают сами боги.

И Громобой пошел прямо через пышущее жаром пожарище, даже не подумав, что может спалить черевьи.

* * *

До Велишина гость добрался как раз к сумеркам, когда десятский уже стоял на башне, помахивая плетью и издалека подгоняя мужичка, торопящегося с возом дров:

– Давай, давай, Досужа, шевелись, закрываем! К личивинам пойдешь ночевать!

Громобой прошел в ворота даже раньше припоздавшего дровосека, и десятский кинул на него беглый удивленный взгляд. И мужичок, проезжая следом, не сводил глаз с рослого плечистого парня с рыжими кудрями и почему-то мечом у пояса. Меч не слишком вязался с простой одеждой и лыжами за спиной, и десятский, по лицу Громобоя скользнув вполне равнодушным взглядом, на мече задержал внимание. Но спрашивать ничего не стал. В такое время каждый норовит вооружиться.

Сразу за воротами лежала площадь, в более благоприятные времена служившая местом торга. Сейчас она был пуста, половина ворот выходящих на нее дворов уже закрылась. От площади в разные стороны расходилось несколько улиц – две вдоль крепостных стен, остальные куда-то в глубину города, к детинцу. Громобой неспешно шел через площадь, оглядываясь. Уже темнело, все ворота и избы казались серыми, сонными, одинаковыми. Но из-под заслонок тянулись дымки, на кольях тынов сохли горшки и корчаги, отовсюду веяло жилым духом. Собаки лаяли на чужака, редкие прохожие с любопытством оглядывались на Громобоя, и ему было отчасти неуютно в городе после долгого лесного безлюдья. Одичал совсем, только что хвост не вырос…

– Эй, молодец! Погоди, что ли! – окликнули его сзади, и Громобой обернулся.

Звал его тот мужичок, что шел рядом с волокушей, погоняя усталую лошадь. Громобой остановился.

– Ты, я смотрю, не наш, не велишинский! – продолжал мужичок. – Может, ищешь кого? Так я подскажу, я всех наперечет знаю.

– Издалека я! – Громобой кивнул, и его дрёмический выговор подтвердил мужичку, что собеседник его не просто издалека, а очень издалека.

– Оно и видно… А к нам чего – родня здесь, что ли?

– У доброго человеку по всему свету родня!

– Оно и верно! – одобрил мужичок. – Ну, пойдем к нам, что ли? У меня место есть.

Они поднялись вверх по улочке, и девушка, стоявшая в воротах одного из серых, притихших дворов, замахала рукой внутрь двора:

– Едет, едет!

– Это дочь моя, Добрушка. – Мужик хмыкнул, как видно, обрадовавшись при виде дочери. – Приехали.

Громобой ухмыльнулся: заметив рядом с отцом незнакомого гостя, девушка застыла, не сводя с него глаз, и на лице ее было недоверчивое изумление: это что – к нам? Откуда? Почему? Зеленый платок, впопыхах накинутый, свалился с ее головы на плечи, и стали видны две русые косы, закрученные в калачи на ушах. У себя дома Громобой ничего подобного не видел, и такая прическа казалась ему очень смешной. Но девушка, видно, решила, что он смеется над ее изумлением; она нахмурилась и исчезла за воротами.

Поставив лошадь, хозяин повел Громобоя в дом. Двор был широк, хлев рассчитан на несколько коров с овцами и свиньями, отдельно стояли курятник и овин. На самом краю, у тына, Громобой приметил весьма знакомое сооружение – кузницу – и кивнул на нее хозяину:

– Ты работаешь?

– А кому же? – оживленно отозвался тот. – С личивинами хороший торг, за нож куницу дают, за топор – соболя. Богато жили, и припас еще есть кое-какой. Кабы не… – Хозяин запнулся, вспомнив, что все это благополучие в прошлом. – И сыновей приучаю, да малы еще. А вот молотобоец у меня был знатный, да… – Он опять запнулся и махнул шапкой: – Ну ладно, это все…

– Я сам из кузнецов, – сказал Громобой. – Отец мой – староста Кузнечного конца в Прямичеве.

– Да ну! – Хозяин даже остановился на крыльце и, задрав голову, глянул в лицо гостю. Он так удивился и обрадовался, словно дрёмический парень вдруг оказался его племянником. – Ну недаром я на тебя наскочил! Ну, идем, идем, чего встал!

За порогом избы их встретила хозяйка – невысокая, но весьма дородная круглолицая женщина в красном повое, тесно усаженном разноцветными стеклянными бусинами. Громобой мигом прикинул, сколько ножей и топоров, в пересчете на дорогие стеклянные бусы, носит на голове хозяйка – получилось очень немало. Лицо женщины было суровым, а в руках она держала маленькую округлую чашу с водой и пылающий уголек в железных щипцах – прямо из печи.

– Смотри, мать… – начал Досужа, но жена махнула на него угольком, отчего в воздухе осталась дорожка сизого дымка, и тут же макнула уголек в воду в чашке.

Уголек резко, сердито шикнул, а хозяйка торопливо заговорила:

– На море на окияне, на острове на Буяне, лежит бел-горюч камень, на беле камне стоит дом железный, вереи медные! Ты, Мать Макошь, как хранила ты нас от веку, защити нас от змея огненного, от духа нечистого полуночного, и неживого, и незнаемого, и обертыша, и перевертыша!

Хозяйка бросила уголек на пол, девушка подала ей пучок какой-то засушенной травы, женщина макнула его в чашу и стала брызгать травой воду на Громобоя, быстро приговаривая:

– Не катись ты, вода, по чистому полю, не стелись ты по синему морю, а будь ты страшна духу нечистому, полуденному и полуночному, неживому и незнаемому, и обертышу, и перевертышу! А ты, дух нечистый, рассыпься по синему морю, по сырому бору, по медвяной росе, по утренней заре; нет тебе здесь чести и участи, места и покоя; и не делай пакости, дух нечистый, сему месту и дому, и скоту и человеку, и от сего часу на весь век; полети отсюда на свое старое время, в бездну преисподнюю, и там будь заклят вечно и бесконечно на веки веков. Чур меня, чур!

Громобой довольно быстро понял, что она делает, и стоял спокойно, только старался сдержать ухмылку. Брызгая на него освященной угольком водой, хозяйка трижды обошла гостя кругом, и вместе с ней его окутало облако запаха высушенной плакун-травы, которую еще зовут зверобоем. Все это время та девушка с косами-баранками на ушах и два мальчика-подростка, лет тринадцати-четырнадцати, смотрели на обряд заклинания нечистого духа широко открытыми глазами, с затаенным дыханием, и Громобой едва удержался, чтобы им не подмигнуть.

– Чур меня, чур! – повторила хозяйка и застыла, держа в одной руке пучок плакун-травы, а в другой – чашу и внимательно глядя на Громобоя: не рассыплется ли?

Громобой слегка развел руками: рад бы тебе угодить, да не рассыпаюсь что-то.

– Ладно, мать! – заговорил хозяин. – Поворожила – и успокойся, что ли. Это – добрый человек, из наших, из кузнецов, хотя и издалека. У него отец в Прямичеве староста кузнечный! Ты лучше ему меду поднеси, с воды-то что, хоть и с угольком! Ну, проводи в дом-то!

– А то как же! – с облегчением произнесла хозяйка и наконец опустила пучок плакуна. – Как же в нынешнее-то время незнамо кого в дом пускать! Как Добрушка прибежала: отец чужого ведет! – так я и спохватилась: не нечистый ли дух привязался! В лесу-то…

– Да он не из лесу, в воротах повстречал!

– Все едино! Одни нечистые и шарят! Сохрани нас Макошь и дочери ее!

Девушка тем временем ушла в глубину избы и вернулась с деревянным ковшиком, в котором белело молоко.

– Будь нашим гостем, добрый человек! – сказала она, подавая ковшик Громобою и поглядывая на него смущенно и чуть-чуть лукаво.

– Будь с вами мир, покой и достаток, скоту здоровья, людям веселья! – ответил Громобой, принимая ковшик.

Девушка была очень милой – с зеленоватыми глазами, немного вздернутым носом и розовым нежным румянцем на щеках. Казалось даже, что это она, а не печка в углу, наполняет теплом весь дом. Когда Громобой вернул ей ковшик, она потянулась к его лицу и слегка коснулась губами его заросшей щеки: видно, таков был обычай здешнего гостеприимства. Громобой, не ждавший такой чести, не сообразил вовремя нагнуться и только удивился. Вид у него получился немножко глупый, и братья-подростки прыснули от смеха. Девушка тоже слегка засмеялась, и Громобою стало так легко здесь, точно он и правда пришел в свою семью.

Уставший за целый день в лесу хозяин послал сыновей топить баню, женщины готовили ужин. Громобою пока не досаждали вопросами: как говорится, сперва напои, накорми, а потом и спрашивай. Когда же он после бани уселся с хозяевами за стол, взгляды обеих женщин стали еще более любопытными: избавившись от щетины, с расчесанными волосами, гость показался им красивым, а значит, еще более занимательным. У Добруши и братьев был такой вид, будто им всем поднесли подарок, и Громобой изо всех сил старался вести себя как должно, не опрокинуть чего-нибудь на столе. Совсем в лесу одичал – от человеческого дома и от людей отвык!

Между гороховой кашей и карасями в сметане Досужа решил, что время для расспросов подошло.

– Как же ты к нам добрался-то? – начал он. – Прямичев-то неблизко.

– Зачем же тебя в такую даль понесло? – нетерпеливо подхватила хозяйка. – Тут теперь только нечистые духи лазят!

– У вас ведь тоже – так? – Добруша кивнула на окошко, сейчас задвинутое заслонкой, но ясно было, что она имеет в виду бесконечную зиму. – Как у нас, да?

– И у нас, и у вас, и везде на белом свете – так! – ответил Громобой сразу обеим хозяйкам. – Хочу посмотреть, что на свете делается и нельзя ли как делу помочь.

– И у нас так! – Досужа горько закивал. – Все зима и зима, все зима и зима, проклятая, чтоб ей ни чести, ни места! Запасы подъели – хорошо у меня хозяйка чисто белка: все-то у нее по щелочкам распихано, в каждом пенечке по орешку… От капустных кадушек с осени проходу не было.

Девушка и братья засмеялись, воображая свою дородную мать белочкой, а хозяйка погрозила мужу ложкой:

– Будешь впредь со мной спорить! «Куда столько, подпол ломится, хлеб погниет, крупу мышь поест!» А вот пришло время, так поклонишься мне – есть что пожевать!

– Личивины теперь торговать не ездят, торг столько дней пустой стоит, одни вороны скачут! – продолжал Досужа. – У меня этих ножей, ледовых подков, топоров, серпов, сошников лежит – год торговать хватит. А не едет никто, кому теперь сохи нужны? Снег пахать?

– А Зимнего Зверя не видели?

– Ой, видели! – воскликнула Добруша, и ее ресницы встрепенулись, как ласточкины крылья. – В самое новогодье! Навалился Зимний Зверь на солнце, чуть не съел! Мы все чуть со страху не померли! А хотела наша старуха погадать – глядь, а чаша-то разбита!

Ее братья принялись наперебой рассказывать про явление Зимнего Зверя, но Громобой слушал их без удивления.

– И у нас так! – только и сказал он, когда братья кончили.

– А у речевинов что? – спросил Досужа.

– Не знаю. – Громобой пожал плечами. – Я только личивинов видел. Люди как люди…

– Стой, а ты как же прошел-то? – сообразил хозяин. – Ты от Прямичева как шел-то? По Истиру снизу? Так должен был мимо речевинов идти. Или теперь и земли местами переменились?

– Шел я по Стуженю от Турьи. На Истир вот только что вышел.

Хозяева промолчали в ответ и переглянулись.

– Ты как шел-то – лесом? – с осторожностью спросил Досужа.

– Я не леший – лесом лазить в такой снег! Истиром шел, говорю же!

Хозяева еще раз переглянулись.

– А как же ты… через засеку… – почти прошептала Добруша, боязливо глядя на него. – Если сверху от Стуженя…

И Громобой вспомнил о засеке, которая за время пути к городу и знакомства с Досужиным семейством совсем вылетела у него из головы.

– Да ты про что? – дружелюбно спросил он у девушки. – Какая засека?

– Встрешникова. Что на реке стоит и никого не пускает.

– Нет там никакой засеки. – Громобой мотнул головой. – Чистое место.

– Это ты… как-то… того… мимо прошел, что ли? – высказался наконец озадаченный хозяин, не предполагая даже, как это могло произойти. – Стоит же на Истире, под самым городом, засека. И сидит там Встрешник, нечистый дух, со своей ватагой. Уж два обоза купеческих, говорят, разграбили, лиходеи, чтоб им ни чести, ни места!

– Чтоб им с моста провалиться! – в сердцах бросила хозяйка.

– Мы и за дровами-то ездить боимся – как бы что, по десятку собираемся, я один припоздал!

– А что же ваш воевода? – спросил Громобой. – Или нет такого?

– Как не быть! Воевода Берислав, из самого Глиногора родом, князем Скородумом к нам сюда посажен.

– Что же – без дружины посажен? Или так сидеть, скамью греть?

– Зачем обижать! Воевода хороший, честный, судит по правде, в прежнее время берег нас. А теперь… Снаряжался он на Встрешника, два раза даже…

– Только Встрешник этот – нечистый дух! – выкрикнула хозяйка. – Как засвищет – лес к земле клонится, из людей дух вышибает! Кого воевода на него повел – едва половина вернулась!

– Да ну, мать, не гневи богов! – Досужа поморщился. – Все живые пришли. Только с десяток оглохло, а у прочих еще того… колени стали слабые. Едва-едва теперь отходят. Этот Встрешник, я тебе скажу, – хозяин наклонился через стол к Громобою, – и впрямь нечистый дух. Свистом людей губит. Потому больше воевода и не ходит на него. А вот как он на нас пойдет…

– Не надо, батюшка! – Добруша сморщилась, как от боли. – Не говори! Зачем ему на нас ходить?

– А ты не причитай! Пойдет – так пойдет, а говорю я, не говорю…

– А ватажники его – тоже духи нечистые? – спросил Громобой.

От этого рассказа он сильно помрачнел, потому что вспомнил свое дикое буйство, и ему снова стало стыдно за пролитую кровь и отнятые жизни.

– Нет, это мужики…

– Да наши же мужики там есть, велишинские! – злобно бросила хозяйка. – Наш вон Справец – подручник его, тоже подался… Чтоб его громом убило! Как нам за хлеб отплатил! Пришел из лесу, лоб здоровый… вроде тебя, – хозяйка окинула Громобоя неприязненным взглядом, как будто обвиняла его в сходстве с не угодившим ей Справцем, – а ложку в руке едва умел держать, трех перечесть не мог! Выучили его ремеслу, невесту хотели сватать, женился бы да жил, так нет!

– Я тебе поминал, молотобоец у меня был, – виновато добавил Досужа. – Здоровый парень… Тоже все говорил: есть нечего, пропадем… Да разве я его не кормил? За столом со всеми сидел. А то взял да и пропал, а потом говорят – видели его во Встрешниковой засеке.

– На людей глядеть стыдно! – в досаде бросила хозяйка.

Громобой все молчал, хотя мог бы сказать: возможно, пожелания хозяйки сбылись и непутевого молотобойца уже убило. Громом.

В дверь постучали. Добруша отворила – отряхивая с плеч и шапок мелкий сухой снег, вошло сразу трое: двое мужчин и женщина, тоже с расшитым бусами повоем на голове.

– Говорят, Досужа, гость у вас нездешний! – приговаривали они, уже найдя глазами Громобоя. – Пустишь нас послушать, что на свете делается?

Слух о госте кузнеца расползся по соседним дворам, и вскоре на лавках сидело чуть не пол-улицы. Громобою пришлось рассказывать: про Прямичев, про Зимнего Зверя, про Костяника, про черную корову. И про свой поход к князю Огнеяру, на которого указала Веверица. Про Веселину он молчал: что-то замыкало ему рот, придерживало и без того не слишком умелый рассказ, словно она была – тайна, неведомая даже ему самому. Велишинцы изумлялись, ужасались, а при рассказе о видении Веверицы обрадовались: здесь, как оказалось, лучше знали Огнеяра. Но о том, мог он или не мог похитить Лелю, разгорелся спор. И Громобой с изумлением узнал, что смолятический князь Скородум, на земле которого он сейчас находился, с Огнеяром состоит в близком родстве, потому что несколько лет назад взял в жены его, Огнеяра, мать, княгиню Добровзору. Сам Огнеяр тоже бывал в Велишине и даже однажды избавил его от личивинской осады. Его все видели и хорошо помнили: его темные глаза, в которых вечно горит багровая искра подземного пламени, его волчьи клыки в ряду верхних зубов и полоску волчьей шерсти вдоль всего хребта, которую на шее можно увидеть. Одни говорили, что ему только богинь и похищать – похитил же он когда-то княжну Даровану! Другие же не верили, что родич и друг Скородума может устроить такую беду всему белому свету.

А Громобой слушал, впитывая каждое слово. Речь шла о его настоящем противнике, для встречи с которым он родился на свет. О том, в чьих руках сейчас находится та, которую он потерял…

Когда же его стали спрашивать, как он попал в Велишин, изумляться опять пришел черед горожан. У Громобоя язык не поворачивался рассказать про свое побоище, и он повторял то же, что и Досуже: нет на Истире никакой засеки. И это ведь правда – теперь ее там нет. Говорить, что она была, когда он вышел на священную реку, совсем не хотелось. Велишинцам нетрудно будет понять, что одолеть – в одиночку! – Встрешника и всю его ватагу мог только непростой человек. Расскажи он им, как взял Ветрового Духа за ноги и его же головой крушил его же ватагу, – да они от Громобоя побегут по углам и щелям!

– Как так – нет? – Велишинские мужики недоверчиво качали головами. – Вон, из Глиногора купеческий обоз пришел, к дебричам правил, да так на воеводском дворе и стоит. Идти боятся, у них дружины-то всего ничего, десятка два, а Встрешник и сотню одним свистом положит.

– Это тебя Макошь, видно, за руку мимо засеки провела! – решили наконец соседи, и по лицам было видно, что в это единственное объяснение они не слишком верят и принимают только за неимением лучшего. – Чтобы засеку миновать и не заметить… Боги тебя любят, парень!

Сам Громобой все это время не столько слушал стариков, сколько поглядывал на Добрушу. Присутствие девушки как-то беспокоило его, но и казалось приятным. Она напоминала ему о том легком облачке, которое он потерял возле дуба. Память оживала, и он уже знал: у той, которая шла с ним искать весну, были такие же румяные щеки, такие же ясные глаза. Она была так же легка, стройна; глядя на нее, тоже хотелось думать о будущем и верить в счастье. Сердце билось, когда он встречался с Добрушей глазами, все время хотелось подойти поближе, взять ее за руку, разглядеть на дне ее глаз ту тайну, которую боги скрыли от него. Она – знает, не может не знать!

Но подойти к ней Громобой так за вечер и не решился. Память о бревне в собственных руках не пускала его к девушке; мерещилось, что невидимая тень того дурацкого дубка может как-то задеть и ранить ее. Да и вид ее, непривычная прическа с двумя косами на ушах и третьей, спущенной по спине, придавали ей какой-то особый, отстраненный вид. В ней тоже скрыта не последняя из тайн мироздания, но едва ли сама она задумывается об этом.

* * *

Поздно вечером, когда все уже улеглись спать, внезапно раздался стук в ворота.

– Кого еще несет! – проворчал с широкой лежанки Досужа. – Не наслушались!

– Дивий великан! – пискнул с полатей младший из мальчиков и тут же захихикал.

– Мара! – поддержал второй.

– Бросьте! – с тревогой упрекнула их сестра. – Накличете!

Досужа было зашевелился на лежанке.

– Лежи! Постучит – перестанет! – одернула мужа хозяйка.

Но стук продолжался. Наконец Досужа, отдернув занавеску, выбрался с лежанки, кое-как оделся и вышел.

Назад он вернулся не один: в сенях раздавались шаги нескольких человек, что-то слегка позвякивало. Громобой приподнял голову.

– Огонь зажгите! – велел Досужа от порога. – Не видать ничего!

Мальчишки ссыпались с полатей и раздули угольки из печки. Засветилась лучина, Громобой сел на постели, которую ему устроили прямо на полу. У дверей стояло двое мужчин, в которых нетрудно было узнать воеводских отроков – сапоги, хорошие кожухи, кожаные пояса и мечи на плечевом ремне.

– Утро доброе! – обратился к Громобою один, сразу найдя глазами чужого в избе. – Поднимайся, парень. Воевода Берислав тебя ждет.

– Какое тебе утро, ночь на дворе! – довольно-таки вежливо осведомился Громобой. – Я весь Стужень на лыжах пропахал, подустал малость. В первый раз под крышей лег – так нет, опять вставай!

– Поговори у меня! – вполне спокойно, как человек, не сомневающийся в своей силе, ответил ему старший из отроков. – На весь Стужень сил хватило, так еще малость потерпишь.

– Не гневить бы тебе воеводу! – удрученно намекнул Досужа.

Вид у хозяина был смущенный, встревоженный и виноватый. И Громобой стал одеваться: смирение было лучшим, чем он мог отблагодарить кузнеца за гостеприимство.

Добруша, в накинутом прямо на рубаху кожухе, беспокойно приглаживала волосы и смотрела на него своими большими зеленоватыми глазами с явной тревогой; Громобой слегка подмигнул ей и шепнул поговорку Ракиты:

– Рада бы курица нейти, да за крыло волокут!

Девушка вымученно улыбнулась в ответ. И Громобой, натягивая кожух, из-за ее беспокойства жалел ее гораздо больше, чем себя. Ему-то что сделается?

На дворе перед крыльцом их ожидали еще трое отроков с длинными копьями.

– Уважаете! – Громобой хмыкнул.

– Чего? – не понял десятский.

– Уважаете меня, говорю. За одним пятерых прислали.

– А мы вообще гостей уважаем. Макошь велит! – так же спокойно просветил десятский. – Давай, шагай. По сторонам не прыгай, а то ненароком в темноте и насмерть зашибиться можно.

Один из отроков шел впереди, да и без этого заблудиться было бы трудно: вверх к детинцу вела всего одна улица. Отрок нес факел, освещая сплошной ряд тынов и запертых ворот – тихих, молчаливых. Падал мелкий снег, и Громобою вспомнилась та ночь в Прямичеве перед Велесовым днем, когда водили черную корову. Тогда он тоже бродил по таким же темным и пустым улицам, не зная, где бы сбросить свою непонятную тоску… А может, Зимнего Зверя искал. Кажется, он кого-то тогда встретил… Встретил, кажется, то самое существо, которое теперь ищет… Громобой напряженно вспоминал, что же было в тот далекий вечер, оглядывался вокруг, словно в поисках подсказки, и ему казалось, что прямо здесь все это и было, что эти темные тыны, ворота с заснеженной резьбой и есть Прямичев, и Громобой всматривался вперед, с замиранием сердца ожидая, что сейчас из-под снежной пелены опять выйдет она… Думая об этом, он совершенно забыл, где на самом деле находится и к кому идет. Если только он сумеет встретить ее снова, ему сразу станет ясно, куда идти…

Воеводский двор был пуст и тих, но в гриднице горели факелы и пылал огонь в очаге в середине. Воевода Берислав, мужчина лет за тридцать пять, рослый, статный, с прямым носом и ясными серыми глазами, с опрятной светлой бородкой, был бы красив, если бы не блестящая лысина ото лба до затылка. Сбоку у края скамьи сидела, как видно, его жена – нарядная женщина лет двадцати с небольшим, тоже высокая, с длинной узкой спиной, и ноздри ее трепетали от волнения и любопытства, как у лошади. Кроме них, в гриднице было с два десятка отроков на скамьях вдоль стен. Иные позевывали в кулак, но тоже посматривали на Громобоя с многозначительным любопытством. Казалось, они о нем кое-что знают, и их осведомленность ему ничего хорошего не обещает.

Громобой, подведенный к воеводе шагов на пять, слегка поклонился.

– Ну, добрый молодец, с чем пожаловал? – осведомился воевода, кивнув в ответ на поклон.

– С чем звал, воевода? – поправил его Громобой. – Я-то уж было спать наладился. И тебя беспокоить в мыслях не было.

– Уж прости, что потревожил! – насмешливо ответил воевода, пристально его рассматривая и как будто ожидая, что этот взгляд смутит невольного гостя. – Я говорю, с чем в Велишин пожаловал?

– Мимоходом! – честно ответил Громобой. – Иду я вниз по Истиру, к речевинской земле, к городу Славену.

– Далеко же собрался! – отметил воевода. – И откуда идешь – от Стуженя?

– От Стуженя, – подтвердил Громобой. – От Турьи.

– И что – никто тебя по пути не останавливал? – с намеком спросил воевода. – Шел, никого не встретил?

– Ты про засеку, что ли? – ответил Громобой, имея в виду, что темнить тут нечего. – Так бы и сказал. Нет там никакой засеки. Хоть завтра сходи сам да погляди. Чистое место, как скатерть.

– А какое место-то? – Воевода Берислав слегка наклонился со своего высокого сиденья, глядя в лицо Громобою блестящими светло-серыми глазами, умными и слегка насмешливыми: рад, что подловил. – Если нет засеки, откуда же тебе знать, где она быть должна?

Громобой помолчал. Конечно, от воеводы так легко не отделаешься. У него не было особых причин скрывать произошедшее, но он не знал, как приступить к такому рассказу. «Вот, стало быть, взял я его за ноги да и…» Ему уже виделись обидные, недоверчивые и насмешливые взгляды; того гляди, еще разгневаются, решат, что это он над ними насмехается!

– Может, как есть расскажешь? – деловито предложил воевода, который по-своему понял его замешательство. – Мы, знаешь, давно гостей с того конца поджидаем. Вот тебя и дождались.

– С какого конца?

– Да от Встрешника. Видно, надоело соловью на дубах сидеть да добычи ждать, надумал он сам добычи поискать… у нас хотя бы. Услышал, что богатый обоз пришел, вниз по Истиру хочет идти… Дай, думает, пошлю кого половчее, пусть разузнает, что за обоз, да какая при нем дружина… А?

– А! – Громобой сообразил и ухмыльнулся. – Складно у тебя выходит, воевода, прямо кощуна. Только не про меня это. Я в ловких-то никогда не ходил. В Прямичеве меня только и бранили: не так повернулся, зашиб кого… Медведем дразнили.

Отроки на скамьях сдержанно рассмеялись.

– Да ты глянь на него получше, воевода! – крикнул один старый, седобородый отрок. – Зачем Встрешнику кого-то посылать – сам бы как свистнул, мы бы кверх ногами с лавок полетели! А этот не от них! Что-то не похож!

Прочие отроки хохотали все дружнее, и в их смехе слышалось одобрение. Громобой, при всей его силе, не казался им похожим на разбойника.

– До утра, что ли, разговаривать будешь? – надменно и небрежно вмешалась молодая боярыня Прилепа, обращаясь к мужу. Она, наоборот, была полна подозрений, и этот смех ее раздражал. – В поруб его, да пусть сидит.

– Помолчи! Все молчите! Пусть он расскажет! – вместо воеводы ответил ей другой женский голос, от дверей сзади. Он звучал повелительно, и вместе с тем в нем слышалось нетерпеливое, тревожное волнение. – Пусть он говорит, все говорит! Разве не слышите: у него выговор дрёмический.

Боярыня слегка охнула и в видимом смущении обернулась к дверям. И все в гриднице посмотрели туда же вслед за ней, все сидевшие, не исключая и воеводы, встали. Громобой тоже обернулся.

У дверей за его спиной стояли двое: мужчина лет пятидесяти, плотный, суровый на вид, с густой темной бородой, и девушка с рыжими косами. В ее чистом, белом, правильном лице было что-то такое, что Громобой задержал на ней взгляд; как-то сразу стало ясно, что смущение боярыни и почтительность мужчин относится именно к девушке, а не к суровому бородачу возле нее. В ее рыжих косах, в красновато-коричневом платье с тканым поясом, в золотых янтарных браслетах на обеих руках было что-то цельное, ясное – она казалась чистым огоньком, освещающим всю гридницу, алым папоротниковым цветом, который цветет лишь раз в году, но зато увидевший это чудо навек счастлив!

Сердце стукнуло, по телу пробежала горячая дрожь – это она! Та, что он потерял! Громобой смотрел на девушку, надеясь узнать и действительно узнавая все, что он искал, в этом светлом лице, мягких золотистых бровях, в строгом, пристальном и притом взволнованном, трепетном взгляде. Сама весна стояла в нескольких шагах от него, нежданно-негаданно выйдя из мрака на свет, как солнце из тучи, и лицо ее освещало весь этот темный зимний мир. Она тоже искала его, Громобоя, может быть, не зная, кого ищет, и вот теперь сердце говорило ей, что она нашла его!

Потянуло сразу же подойти к ней, но он не смел, словно мог неосторожным прикосновением разрушить это светлое чудо, такое призрачное в пляшущем свете очага. Его удерживало тревожное, смешанное с надеждой недоверие в ее глазах: сперва он должен был доказать ей, что он и есть тот, кого она ищет. Слишком дорого стоило ее доверие, слишком значим для судеб всего мира был ее выбор, чтобы она могла вручить себя без достаточной уверенности. Но его грело чувство обретения: самое главное свершилось! Цель его достигнута: он нашел ее, а все остальное казалось не стоящим внимания. Не отрываясь Громобой смотрел на девушку, словно хотел взглядом удержать ее на месте и не дать снова исчезнуть.

– Расскажи: как ты прошел через засеку? – принялась расспрашивать девушка, и теперь все остальные молчали. – Ведь ты ее видел?

– Да. – Громобой кивнул.

Больше он не взвешивал, что следует рассказывать, а что нет: она имела полное право услышать, как все было, без утайки.

– И что же? Почему же ты говоришь, что ее нет?

– Правду говорю. Была – а больше нет. Чистое место. Как скатерть…

Строгий взгляд девушки требовал пояснений, и Громобой начал. Вышло куда хуже, чем рассказы о прямичевских делах: о себе всегда труднее говорить, чем о других, и собственные подвиги в пересказе показались Громобою еще более нелепыми, чем были на деле. Его окружали десятки изумленных, недоверчивых глаз, в гриднице висело недоуменное и тревожное молчание, но Громобой никого не видел, кроме девушки, и обращался только к ней. Она слушала с напряженным, глубоким вниманием, не выказывая удивления и не отказываясь ему верить, но видно было, что она никак не может объяснить себе его появления.

– Не может такого быть! – Когда он замолчал, воевода Берислав сокрушенно покачал головой: хотел бы поверить, а не могу. – Видел я сам этого Встрешника – он нечистый дух, от его свиста у людей колени подгибаются. А ты не слышал, как он свистел?

– Слышал.

– И что?

– Уши заложило. И разозлил он меня. Говорю же…

– А я говорю, что этого не может быть! – вскрикнула боярыня Прилепа и даже сделала шаг вперед. Из почтения к новоприбывшей она все это время молчала, но теперь ее терпение кончилось. – Не может быть, не бывает! – упрямо и даже озлобленно твердила она. – Чтобы воевода с дружиной ходил и едва живой вернулся, а парень посадский один всю ватагу перебил и засеку по бревнам развалил! Разозлился он, видишь ли! Так не бывает! И ты, воевода, ему не верь! Врет он все, и лиходей он сам из Встрешниковой ватаги, и морочит тебя, дураком перед людьми делает! В поруб его!

Отроки загудели: кроме изумления, в их голосах слышалось одобрение боярыниной речи. Здравый смысл и собственное достоинство не позволяли им поверить, что все рассказанное – правда.

– Заговорит он вас, совсем с ума сойдете! – продолжала боярыня, ободренная поддержкой. – Совсем заморочит! Встрешник – нечистый дух, и этот тоже, и вся ватага у него такая.

– А тебя-то как зовут? – спросила девушка.

Все это время она тоже не сводила глаз с Громобоя и, похоже, не слышала никого другого.

– Громобой, – ответил он, и кое-кто, несмотря на общее волнение и недоверие, засмеялся.

– Вот точно! – сказал тот темнобородый, что стоял рядом с девушкой. – Встрешника только громом и убить. А что он мог кого хошь за ноги взять – кто как хошь, а я верю! Погляди, воевода, какой парень здоровый! Ему только с медведем бороться!

– Случалось и с медведем, – согласился Громобой, все так же глядя на девушку. Сейчас он согласился бы на что угодно. – Есть медведь под рукой – давайте. Только пусть потом хозяин не обижается, что зверя покалечили!

Отроки засмеялись громче. Вопреки рассудку, рыжий парень вызывал все больше доверия.

– Ты-то хоть скажи! – Боярыня Прилепа буравила глазами мужа, пытаясь добиться от него поддержки, и иногда бросала боязливо-обиженные взгляды на девушку, которая вовсе не слушала ее разумных речей.

Девушка вдруг тронулась с места, подошла к очагу, подняла погасший уголек и приблизилась к Громобою. Боярыня и темнобородый разом сделали движение ее удержать, но она не оглядывалась. Громобой стоял столбом и от сильнейшего сердцебиения почти не владел собой – такое с ним случилось впервые в жизни, и это состояние даже казалось ему болезнью, но этой болезни он не променял бы на прежнее несокрушимое здоровье. Каждая жилочка в нем зажила своей жизнью, кровь потекла горячими реками, он чувствовал одновременно огромную силу и неодолимую слабость. Казалось, вместе с ней к нему приближаются все боги разом; вот она уже стоит рядом с ним, и ее присутствие превращает это место в какой-то заоблачный мир, Золотой Сад Сварога.

Девушка сделала ему знак наклониться, и ему вспомнилось, как кузнецова дочь поцеловала его… Не помня себя, он повиновался. Девушка протянула руку и коснулась его лба еще теплым угольком. От ее рук, от ее близко придвинутого белого лица на него плыли волны тепла. Вблизи она казалась такой красивой, что захватывало дух. В полутьме ее зрачки стали огромными, так что цвета глаз нельзя было разобрать; эти черные глаза смотрели прямо в его душу и держали в своей власти всю его жизнь от начала до конца. В ней к нему пришло божество; Громобой не мог ошибиться, вся небесная часть его существа уверенно говорила, что к нему пришла его судьба, которая не могла к нему не прийти.

– Именем Макоши и дочерей ее: злой дух, рассыпься! – шептала девушка. – Пади, огненный змей, пади, дух полуночный, рассыпься по синему морю, по сырому бору, по медвяной росе, по утренней заре! Храни нас, Мать Макошь и дочери твои: Брегана Заступница, Мудрава Всеведающая, Зволина Милосердная, Живина Исцелительница, Улада Благодетельница, Умелья Рукодельница, Баюла Утешительница, Запрета Удержительница…

Приговаривая это, она чертила угольком по лбу Громобоя. Потом она отошла, а все вокруг ахнули. На лбу парня вспыхнул ярким огненным светом громовой шестигранник – знак, убивающий нечисть. Вспыхнул, как звезда, распространяя по гриднице мощные лучи света и волны жара, – и тут же погас. Исчез, не оставив даже следов угля.

Охнула, прижимая руки к груди, молодая боярыня, даже мужчины попятились, и только девушка стояла в трех шагах перед Громобоем, не сводя с него глаз как зачарованная. А Громобой смотрел на нее и один не замечал огненной звезды у себя на лбу.

– Я так и знала, – тихо сказала девушка, глядя на него и обращаясь как будто к нему одному. – Знала… Все говорят: свет белый гибнет, вся нечисть повылезет… А я знала: теперь-то и он появится… Тот, кто все вернет и поправит… Кто раньше был не нужен, а теперь понадобился – и появился. Мне Макошь обещала… Обещала, что ты придешь и я тебя увижу…

Голос ее дрогнул, в глазах заблестели слезы.

– И мне обещала, что я тебя увижу, – ответил ей Громобой, зная, что этими невнятными словами они двое говорят про одно и то же. – Не сама Макошь, а дочь ее. Сказала, чтобы я шел к речевинам. Обещала, что я тебя найду и узнаю. Узнал. Как увидел, так сразу узнал.

Девушка дышала глубоко, в глазах ее блестели слезы волнения, даже румянец появился на щеках, и это лицо, полное горячей тревоги и какой-то жадной надежды, жажды понять его, отбросить все сомнения и безраздельно поверить ему, казалось прекраснее самой красоты – ничего такого Громобой раньше не видел и вообразить не мог. Не помня себя, он шагнул к ней, но она попятилась.

– Верь ему, воевода! – Она посмотрела на Берислава и повелительно кивнула. – Мне не верь, а ему верь. Может, во всем свете ему одному сейчас и можно верить. Я знаю. Мне Макошь его обещала. Теперь я не боюсь…

Вдруг она вскинула руку к губам, словно хотела поймать на лету последнее слово, повернулась и быстро пошла к дверям. Громобой проводил ее взглядом до дверей. Вот она скрылась, и оставшиеся в гриднице показались пнями темными, бессловесными – ушла единственная здесь живая душа, и он опять остался один в чаще дремучих лесов…

Воевода Берислав что-то говорил, что-то спрашивали отроки, но Громобой с трудом их понимал: все его мысли по-прежнему были с ней, с той, что показалась ему и опять скрылась из глаз. А его все расспрашивали про Встрешника и засеку, не догадываясь, что он уже и забыл об этом, что Встрешник для него все равно что комар, растертый ладонью, ничто по сравнению с самым главным – с этой встречей, здесь, в гриднице…

А может, кое-кто и догадывался: отроки вслед за Громобоем бросали взгляды на двери, в которые она ушла, и понимающе кивали – такую красавицу увидишь, так все на свете забудешь, это понятно!

– Хочешь, пойдем, на месте посмотрим, – предложил Громобой воеводе. – Покажу тебе и место, где засека, и леших этих, что там лежат… Едва ли кому такое добро понадобится, не украдут авось. Только, сделай милость, завтра пойдем. Уморился я с вами.

– Не ходи! – Боярыня Прилепа дергала мужа за рукав. – Не ходи! Он тебя заведет на погибель! Пойдете сдуру, а вас там с топорами ждут!

– Уймись! – вежливо попросил жену воевода. – Раз к… она, – он показал глазами на потолок гридницы, над которой помещались горницы, – сказала, что ему можно верить, значит…

– Все одно что сама Макошь сказала! – окончил за него темнобородый. – А ты, баба глупая, молчи!

Молодая боярыня обиженно поджала губы и отвернулась, но спорить больше не стала.

Громобой не задавал вопросов, кто эта девушка, как ее зовут и почему ей здесь такой почет. Перед его глазами стояло ее лицо, озаренное внутренним светом, видимым только ему одному, – она была единственной на свете, и ей не нужно было ни имени, ни рода, ни племени.

А слово ее и правда стоило дорого: сюда Громобоя вели пять отроков с копьями наготове, а обратно его, забыв все подозрения, отпустили одного. Воевода предложил ему переночевать в дружинном доме, но Громобой подумал о Досуже – а вдруг не спит, тревожится – и попросился назад к кузнецу. Под медленным снегопадом он в одиночку шагал по темным улицам вниз на посад, и на душе у него было так радостно, как не бывало с самого начала этой проклятой зимы. Он увидел ее, ту, что все исправит, и начало возрождению мира было положено.

Глава 2

Давно все из гридницы разошлись и внизу было тихо, а княжна Дарована все не спала. В горнице, где она уже три дня прожила вместе со своей мачехой и двумя служанками, ей все еще казалось непривычно, неуютно, и привезенные из дома перины, покрывала, налавочники и ковры не могли сделать чужое место своим. Но сейчас не это беспокоило ее. Сон не шел, сколько она ни поворачивалась с боку на бок, сколько ни поправляла беличье одеяло, сколько ни лежала с закрытыми глазами, стараясь не шевелиться и так, притворяясь мертвой, подманить к себе сон. Сознание было бодро и тревожно, в нем теснились мысли и воспоминания. В сердце дышала и пела надежда, первая надежда за долгий, долгий год – та надежда, что была вдребезги разбита в Медвежий велик день вместе со священной Чашей Судеб. Дароване так хорошо помнилось то утро, прохладное, первое утро вернувшейся весны, и свежая зелень Ладиной рощи над Славеном, где трава росла веселее, а листья распускались раньше, чем везде. И куча глиняных осколков возле белого камня… Тогда она поверила, что мир гибнет. И тогда же ей была обещана помощь. И вот теперь, когда эта помощь появилась, Дарована никак не могла в нее поверить.

Княгиня Добровзора вдруг тихо поднялась со своей лежанки, несколькими неслышными шагами пересекла темную горницу, поставив маленькую легкую ногу прямо возле головы спящей на полу Любицы, старой Дарованиной няньки, – села на край лежанки и взяла руку Дарованы.

– Ты не спишь, – тихо сказала княгиня.

– Да, – таким же тихим, но ясным голосом ответила княжна и села на лежанке, свободной рукой накрыв руку мачехи.

– О чем ты думаешь? Если это правда, что он сказал, то мы можем ехать хоть завтра. Когда воевода проверит, мы сможем ехать.

– Это правда, что он сказал! – горячо ответила Дарована, едва дождавшись, пока мачеха кончит. – Он сказал правду! Он мог сказать только правду!

Встрешникова засека, что стояла на Истире, преграждая Дароване путь к спасению, уничтожена. Дорога свободна, но об этом Дарована думала до странности мало. Гораздо больше ее мысли занимал тот, кто это сделал. Даже сама засека теперь казалась счастливым случаем, благодаря которому Дарована задержалась на пути в Чуробор и дождалась встречи с этим удивительным парнем из племени дрёмичей, в котором ей виделся посланец богов.

– Он тебе понравился? – Лица княгини Добровзоры не было видно в темноте горницы, но по ее голосу Дарована слышала, что мачеха улыбается. – Надо было мне тоже пойти посмотреть. А я думала, он просто разбойник.

– Я тоже так подумала, но он рассказывал… Я слышала… – начала Дарована и остановилась, не зная, как передать то чувство доверия, которое вдруг возникло в ней, едва она впервые услышала голос того рыжего парня.

Что-то внутри нее отозвалось на сам звук этого глуховатого голоса, сама душа ее уловила что-то такое, чего не слышал никто другой. А потом…

– На нем знак Перуна! – продолжала она, сжимая руку мачехи. – Он горел сам собой, как… как звезда! Я теперь знаю: это он! Про него Макошь говорила: у кого руки по локоть в золоте, ноги по колен в серебре, во лбу солнце светит…

– Это кощуна! – Княгиня Добровзора улыбнулась ласково и снисходительно, как мать маленькой дочери. – Девочка моя! Это только про Заревика так рассказывают.

– Так ведь сейчас – то самое время, когда нужен Заревик! – горячо ответила Дарована, чувствуя, что мачеха ее не понимает. – Он вернулся, потому что стал нужен! Боги его послали! Кто-то же должен все это исправить!

– Я знаю, Огнеяр… – Княгиня помедлила.

Она твердо верила, что ее сын знает какой-то способ поправить сломанное колесо года, но не могла и вообразить, как это все назвать.

– Если бы… – начала Дарована и тоже замолчала.

Княгиня еще раз сжала ей руку, сделала знак Макоши над головой падчерицы, потом поцеловала ее в лоб, шепнула:

– Ну, спи! Утро вечера удалее!

Добровзора отошла назад к своей лежанке, Дарована опять легла, закрыла глаза, но и с закрытыми глазами продолжала думать о том, чего не сказала вслух. «Если бы Огнеяр знал, он бы уже сделал», – хотела она сказать, но не стала, чтобы не обидеть мачеху. Сын-оборотень занимал в сердце Добровзоры самое большое и главное место, и любые сомнения в нем были ей обидны. Дарована же, уважая названого брата, не слишком его любила, хотя и старательно скрывала это от мачехи. Все то, что выдавало в нем оборотня, – красная искра в глазах, волчьи клыки в ряду верхних зубов, а главное, исходящая от него огромная, горячая, зверино-божественная сила, которую Дарована ощущала кожей, кровью, каждым суставчиком не только когда стояла перед ним, но даже когда просто думала о нем, – приводило ее в ужас и содрогание. И никогда она не стала бы искать у него гостеприимства, если бы не… Если бы не более грозная опасность, не уговоры отца, который, напротив, души не чаял в сыне своей первой любви и последней жены, то есть Добровзоры.

Нет, на Огнеяра Дарована не надеялась. Нужен был кто-то совсем другой. И сегодня она увидела человека, так сильно не похожего на других, что к нему невозможно было не примерить образ избавителя, которого она так ждала. Громобой… Само это имя было как удар грома со вспышкой молнии – в нем гремел праведный гнев небес, в нем полыхал небесный огонь. От самого имени в лицо веяло свежим, бодрящим запахом грозы, в нем слышались далекие раскаты. Казалось, что стоишь на вершине холма, а перед тобой – голубое небо, только вдали окаймленное остатком темной тучи, а воздух перед тобой чист и прозрачен, как роса, и можно разглядеть самый дальний лес там, где земля встречается с небом…

Нет, не Огнеяр, сын Подземного Пастуха, а Громобой, несущий на себе знак Перуна, поможет вернуть миру прежний порядок! Дарована зажмурилась, боясь, что мачеха в темноте как-то угадает ее мысли: когда глаза бессильны, душа делается много более чуткой. Но она уже сделала выбор: ее надежды были отданы Громобою, и вера в его силу наполняла ее такой радостью, как будто уже почти все позади. Хотелось прямо сейчас, ночью, бежать куда-то, что-то сделать, защитить и раздуть тот огонек обновления, который померещился ей… Надежда придавала сил, но истощала остатки терпения, и лежать неподвижно на самом дне бесконечной зимы вдруг показалось нестерпимо тяжко.

– Если хочешь, мы можем позвать его ехать с нами, – подала голос княгиня Добровзора. Дарована вскинула голову: мачеха действительно улавливала ее мысли. – Если он и правда один разогнал всю эту злосчастную засеку, такой человек нам в пути пригодится. Если ты так уверена, что ему можно верить.

Дарована ответила не сразу: ее пробрала теплая дрожь при мысли, что он будет с ними всю дорогу, но она даже испугалась отчего-то этой мысли. Он был слишком огромен, и рядом с ним было неуютно.

– Нет… Едва ли… Не стоит, – сказала она наконец. – У него есть другие дела. Они важнее.

– Важнее нет! – Ласковый голос княгини прозвучал довольно твердо. – Ты уже совсем взрослая, моя девочка, а не понимаешь того, что рядом с тобой. Тебе грозит слишком большая опасность. Подумай, что будет с твоим отцом, если с тобой что-то случится. Ничего важнее этого нет. Если ты веришь этому парню, то его непременно нужно взять с собой. Я поговорю с Рьяном. Если завтра все окажется правдой, про эту засеку.

Дарована не ответила. Она не могла разобраться, хочет ли она, чтобы Громобой провожал ее по пути в Чуробор. Она пыталась вообразить, как говорит ему об этом, пыталась представить, какое у него будет лицо, что он сможет ей ответить… Ведь Чуробор – это совсем в другую сторону, это на полудень, а он идет на полуночь… Но, может быть, если он узнает… почему ей так нужно в Чуробор, он поймет, что это и правда важнее всего…

Хотя нет. Дарована не считала свою особу величайшей ценностью в мире и не ждала, что умный человек – а Громобоя она безусловно положила считать умным – свернет с дороги, от которой зависит жизнь всего белого света, ради безопасности глиногорской княжны, от которой тут не зависит ровно ничего… Почти… Или совсем наоборот…

Здесь Дарована уперлась в вопрос, который измучил ее еще дома, в Глиногоре. Он преследовал ее уже не первый месяц. И она так от него устала, что, снова столкнувшись со своим бичом, ее истомленная душа не выдержала и ушла от боя – Дарована заснула.

* * *

Утром Дарована проснулась до рассвета и сразу же вспомнила о Громобое. Вместе с ней проснулось недоверчиво-радостное чувство, как будто ей наконец подарили то, чего она долго желала. Вчерашнее казалось сном: она так долго мечтала о подобной встрече, столько раз рисовала ее в своем воображении, но при этом почти не верила в нее, как не слишком-то веришь в то, чего уж очень хочется. Теперь, когда она почти утратила надежду, когда почти смирилась с мыслью о гибели и даже на эту поездку к Огнеяру решилась только ради того, чтобы успокоить отца… Без предупреждения, без предчувствия, без ободряющих знаков гадания, мимоходом, почти случайно… Но не зря ее названой матерью была сама Макошь, богиня человеческих судеб, – Дарована знала, что ничего случайного на свете не случается. А в этом дрёмиче есть все, что нужно. Она хотела верить, что именно об этой встрече говорила ей Макошь тем сияющим и страшным весенним утром возле белого камня, и надежда осветила в ее глазах это хмурое зимнее утро, сделала милее даже эту неуютную горницу в чужом доме.

Не торопясь подниматься, Дарована лежала, прислушиваясь к шуму внизу. Челядинка заново затопила печку, погасшую за ночь, горница нагрелась, можно было вставать. Одевшись, Дарована села у окна; нянька чесала ей волосы, заплетала три косы, закручивала две из них в баранки на ушах – а Дарована в это время смотрела на двор, разглядывая сквозь кружочки сероватой, как легкий дымок, прозрачной слюды в потрескавшемся деревянном переплете фигуры коней, отроков во дворе. Вон воевода Берислав, в бобровой шапке, в красном плаще, стоит посреди двора, уперев руки в бока… Вбежал в ворота отрок, выкрикнул несколько неразличимых отсюда слов – Берислав махнул сложенной плетью, отроки побежали к дверям конюшен, воеводе ведут оседланного коня… Едут смотреть засеку. Или то, что от нее осталось. Дароване страстно хотелось взглянуть своими глазами, но она даже не думала поехать с мужчинами. Она была отлично воспитана и точно знала, что пристало глиногорской княжне из рода Велеборичей, а что нет. Надо ждать. Воевода скоро вернется, и Громобой непременно будет с ним.

Сердце замирало при воспоминании о его взгляде – он смотрел на нее так, как будто она одна на свете. По коже пробегала сладкая дрожь, и Дарована невольно закрывала глаза, будто боялась, что нянька, мачеха или горничные девушки подсмотрят ее мысли. Она была смущена и даже стыдилась перед собой этих чувств, но на душе у нее было так светло, как не бывало уже давно, очень давно.

Все утро она сидела так, у окна, ни на кого не глядя и никого не слушая. Но когда внизу во дворе раздался шум приближающейся дружины, княжна вдруг сорвалась с места и со всех ног бросилась из горницы вниз, так что Любица и Метелька, молодая княгинина челядинка, только рты разинули ей вслед и замерли.

Дарована пробежала лестницу и просторные нижние сени, выскочила на крыльцо и сразу увидела его. Громобой входил в ворота в гуще воеводских отроков; все вокруг него были верхом, а он шел пешком, но не отроки заслонили его от глаз Дарованы, а он – их. Она увидела только его; он казался как-то больше, ярче всех вокруг, словно солнышко… Солнца не было, но его рыжие волосы бросались в глаза. Дарована вдруг сообразила, что они оба с ним рыжие, и сердце дрогнуло, как будто это случайное сходство создавало между ними какую-то связь. Это опять смутило ее и все же показалось приятным.

Громобой тоже сразу увидел ее, и его потянуло к ней, как на огонь в темноте. Сейчас, при свете дня, она казалась новой, другой и еще более прекрасной. Вся она была светлая, золотая, как Солнцева Дева, и от мягкого сияния ее светло-рыжих, как светлый непрозрачный мед, волос само крыльцо казалось позолоченным. Она стояла, положив обе руки на деревянные опоры, и Громобой видел ее до последней черточки, видел янтарные обручья с золотой узорной сеткой на запястьях, каждый завиток вышитого узора на подоле красновато-коричневого платья. Он смотрел на нее снизу вверх, и казалось, она освещает собою весь двор, как само солнце, сияющее с неба. Чувство восторга захватило его полностью и потянуло к крыльцу, как к престолу богини.

– Стой, куда ты, милая моя! А шубу-то! Застудишься! – Из сеней выскочила Любица, держа в объятиях шубу на куницах, покрытую красным сукном, и накинула ее на плечи Дароване. – Да поди в хоромы, успеешь, насмотришься!

Воевода Берислав тем временем проехал через двор, оставил коня и поднялся по ступенькам к Дароване, но она не замечала его, и он неловко, как в пустоту, поклонился, озадаченный ее невниманием.

– Все верно, кн… как сказано, золотая лебедь ты наша! – весело ответил он, сумев-таки поймать у себя на губах слово, которого произносить было нельзя.

Дарована наконец опомнилась и кинула на воеводу короткий взгляд.

– Как он сказал. – Воевода кивнул на Громобоя. – Чистое место, как скатерть! – Воевода усмехнулся, повторяя слова Громобоя, которым вчера не поверил, сдернул с головы бобровую шапку и покаянно взмахнул ею в воздухе. – Где была засека – уголье лежит, зола. Перун молниями пожег, не иначе.

– Да… – безотчетно согласилась Дарована, снова глядя на Громобоя. Он стоял вплотную к крыльцу и не сводил с нее глаз. – Только ведь спит Перун…

– Он спит, а сила его по земле ходит, – негромко отозвался Громобой.

Отроки, торопясь с холода в гридницу, почтительно обходили девушку, а воевода Берислав все стоял с шапкой в руке, не решаясь уйти в дом, пока она тут. Громобой медленно поднялся на крыльцо.

– За такое дело надо тебя наградить, – тихо сказала она и попыталась улыбнуться, но от волнения улыбка вышла неловкая. Ее пробирала такая сильная дрожь, что говорить было трудно и собственный голос доносился как будто издалека, больше похожий на эхо. – Мой отец… Чего ты хочешь, попроси – он все может тебе дать…

Она не должна была говорить, что ее отец – сам смолятический князь Скородум, но хотелось хоть как-то дать ему понять, что она высоко ценит уже сделанное им и верит в его будущее, которое превзойдет прошлое и настоящее.

Громобой обвел ее медленным взглядом, как будто еще раз спрашивал себя, не мерещится ли ему это чудо, и взял ее руку, которой она придерживала на плече тяжелую шубу. Дарована ахнула – его рука показалась ей, озябшей на крыльце, горячей, как огонь. Громобой сообразил, что слишком своевольничает, но она все же не отняла руки. Ее рука совсем потерялась в его ладони, и сейчас, рядом с ней, он казался себе еще более здоровым и неуклюжим, чем всегда. Собственное невежество его смущало: весь облик Золотой Лебеди, от ее чистого белого лба до красного носочка сафьянового сапожка, все ее поведение, каждое сказанное слово, мягкий звук ее голоса, приветливого и вместе с тем полного гордым достоинством, – все это ясно говорило о том, какого высокого рода и непростого воспитания эта девушка. Громобой умел все это оценить и растерялся так, что даже слов не находил. Он готов умереть за нее хоть сейчас – это главное, что он хотел выразить, но его очаровывали и обезоруживали ее глаза: удивительные, невероятные, единственные на свете! Они были в точности одного цвета с волосами – темно-золотистые, каким бывает иногда непрозрачный светлый мед. Если бы от кого услышал – не поверил бы, что так бывает, но у нее было именно так. Белая, без единой веснушки, кожа была так нежна на вид, светлые пушистые брови были едва заметны, но черные длинные ресницы ярко очеркивали золото глаз. Вся она как из молока и меда – Солнцева Дева из тех стран, где текут молочные реки…

– Пойдем! Пойдем, милая! – приговаривала нянька Любица, суетясь и пытаясь натянуть на плечи девушке спадающую шубу. – Застудишься ведь! Пойдем в хоромы-то!

Дарована опомнилась, отняла у Громобоя руку, опустила глаза и торопливо скользнула в сени. Конечно, ей было неприлично стоять на крыльце, у всего города на виду, и не сводить глаз с дрёмического парня; она не могла преодолеть свои правила, страдала от собственной нерешительности, но подчинялась. Умение подчиняться необходимости было воспитано в ней с раннего детства как непременная обязанность княжеской дочери. Ей так много хотелось сказать Громобою, но она не находила слов. Она не помнила сейчас ни о чем: ни о бесконечной зиме, ни о разбойничьей засеке – сам Громобой заполнил ее душу и мысли целиком.

Теперь Громобоя посадили в гриднице на хорошее место, вблизи от самого воеводы. За обедом Берислав был весел, и из его бодрых рассуждений Громобой узнал, что Золотая Лебедь со своей матушкой приехала из Глиногора и теперь хочет ехать вверх по Истиру, в Чуробор. Раньше Встрешникова засека преграждала ей путь, но теперь дорога свободна.

– Знал бы ты, парень, кому удружил – еще бы не так возгордился! – приговаривал воевода, хотя Громобой вовсе не гордился и уже забыл про вчерашнее побоище.

Но воевода, повеселевший от пива, подмигивал ему с отчасти завистливым видом: он тоже был бы не прочь так отличиться.

«Матушка» Золотой Лебеди, к обеду спустившаяся из горниц и сидевшая со всеми за столом, бросала на воеводу строгие взгляды, призывая держать язык на привязи. Лет сорока, это была очень красивая и свежая для своих лет женщина, стройная почти по-девичьи, с правильными чертами лица, большими карими глазами и черными, тонкими, красиво изогнутыми бровями. Именно такой должна быть матушка княжича Волха из кощуны, на которую польстился Змей Горыныч, хоть у нее и был уже взрослый сын… В ее лице было столько гордого достоинства, столько уверенной привычки ставить себя выше всех и ни перед кем не склонять головы, что Громобой сразу про себя прозвал ее княгиней. Между нею и Золотой Лебедью не было ни малейшего сходства, и он сразу проникся уверенностью, что, хотя девушка и зовет ее матушкой, эта гордая красавица ей вовсе не мать. На Громобоя княгиня посматривала отчасти с любопытством, но отчасти и с беспокойством: ей явно не нравилось, что Громобой и ее названая дочь почти не сводят друг с друга глаз и что девушка лишь изредка, опомнившись, заставляет себя опускать взгляд и браться за ложку.

– Послушай, что я тебе скажу! – начала княгиня, когда челядь убрала со столов и принесла орехи, мед, моченые ягоды. – Мы, как ты слышал, в Чуробор путь держим. Не хочешь ли ты с нами отправиться? Будешь нам служить, по дороге нас оберегать, а мы тебя наградим, как приедем. Мой сын – человек богатый, чем хочешь тебя одарит, если верно послужишь.

– Да я в службу не нанимаюсь, – неловко буркнул Громобой. – Сам себе хозяин – как-то оно приятнее.

Его покоробила эта речь, прозвучавшая учтиво, но надменно, – вспомнился князь Держимир и его упрямое желание так или иначе заставить Громобоя служить себе. Да, это были ягоды с одного поля! Он не хотел разговаривать с княгиней – он ждал, чтобы к нему обратилась сама Золотая Лебедь.

– Соглашайся, дурень! – дружески посоветовал воевода. – Тут и честь заслужишь, и добра наживешь! Верно тебе говорю!

– Меня бы позвали, да я бы бегом побежал! – откровенно вздохнул один из сидящих рядом отроков, другие негромко засмеялись.

– Вот еще, кого уговаривать! – бросила боярыня Прилепа, со вчерашнего вечера обиженная на Громобоя – видно, за то, что он опрокинул ее догадки. – Тоже, княжич Заревик нашелся! Как будто без него не обойдутся, экое сокровище досталось!

– Неволить не будем! – Княгиня с мягким достоинством качнула головой. – Если кто сам себе хозяин, так его силой служить не заставишь. Насильно мил не будешь, да, душенька?

Она вопросительно посмотрела на девушку, и Громобою подумалось, что позвать его на службу было желанием Золотой Лебеди, а своим отказом он угодил ее названой матери.

– Он свою дорогу знает, – только ответила девушка, бросив на Громобоя один короткий взгляд.

А он в ответ промолчал, чувствуя, что все иначе. Куда он, в самом деле, пойдет отсюда? Какую дорогу он знает? Он искал ее, ту, что сидит на верхнем конце стола между воеводой и княгиней. Куда он пойдет, отпустив ее? Разве он затем ее встретил, чтобы сразу же снова потерять? Некуда и незачем ему от нее идти!

Но он так и не придумал, что сказать, и весь остаток времени, пока она не ушла наверх, просидел молча, глядя в свой опустевший ковш. Деревянная уточка плыла себе по белой скатерти, а Громобой ощущал в себе тяжелую, темную, мрачную тучу. Он сам не мог понять: что не пускало его поклониться и сказать, что согласен. Что-то в этом было неправильное.

Чуробор! То самое место, куда он шел, когда отправился из Прямичева. Там живет князь Огнеяр, его назначенный судьбой противник, похититель богини Лели… или той, которую он искал? Но ведь она здесь!

Громобой поднял голову и недоуменно посмотрел в потолок, как будто мог сквозь бревна увидеть горницу и девушку в ней. Она же здесь, а не там, и похитить ее сын Велеса никак не мог! Или… Или, напротив, это только в будущем… злая судьба, Вела тащит ее в Чуробор, в руки к князю-волку и Князю Волков… И Мудрава сказала, что ему не нужно в Чуробор, потому что ее еще там нет! А она едет, сама едет к нему туда! Зачем? По своей ли воле? Или ее силой везут, а он, вместо того чтобы помочь, медведем новогодним тут ломается! Не догадался хоть спросить!

Громобой даже покраснел от досады на самого себя. Да ведь она же сама, через свою княгиню, звала его с собой! Кому же защитить ее от Велесова сына-оборотня, как не ему?

Отшвырнув деревянную уточку, Громобой вскочил со скамьи и, невежливо наступая отрокам на ноги, пролез вдоль стола к дверям.

– Медведь рыжий! – возмущенно орали ему вслед. – Живот, что ли, схватило?

* * *

Когда Громобой поднялся по лестнице в верхние сени, там уже услышали его приближение и пять-шесть сидевших под дверью отроков вскочили на ноги.

– Те-ебе чего? – ошарашенный такой наглостью, едва сумел выговорить один из них. – Ты куда?

– Поговорить надо, – буркнул Громобой и кивнул на дверь горницы, имея в виду женщин-хозяек.

– П-погоди!

Отрок возле самой двери горницы чуть-чуть отстранился от нее, у себя за спиной нашарил кольцо и неловко, не оборачиваясь, за него потянул; при этом он боялся отвести глаза от Громобоя, как будто ждал, что этот диковатый дрёмич, один покрушивший всю Встрешникову ватагу, кинется на него. Наконец щель стала достаточно широкой, отрок проскочил внутрь и тут же столкнулся с Метелькой – княжна послала ее узнать, что за шум в верхних сенях.

– Вот! – Отрок махнул рукой на Громобоя. – Поговорить просится! Звали его? Впускать? Не послать ли за отроками?

Метелька ахнула и кинулась назад; ей на смену выскочила Любица. Старуху было не так легко напугать.

– Ты, медведь сиволапый! – ворчливо прикрикнула она. – Так и знала, что это ты лезешь, больше некому! Говорить хочешь – так жди внизу, пока позовут! Не лезь, как к себе в берлогу! Чуть лестницу-то не сломил, как ножищами топал!

– Пропусти его! – За спиной няньки встала сама Золотая Лебедь, и Громобой, до того с мрачным вызовом смотревший на старуху, отвел глаза.

– Иди сюда! – позвала его Дарована. Она знала, что все не может кончиться его отказом в гриднице, что их пути не могут разойтись так быстро, и невольно ждала его, как будто он обещал прийти. – Дайте ему пройти. А вы ступайте.

Громобой прошел через раздавшуюся кучку отроков, неловко протиснулся в дверной проем – плечом зацепился, думал, весь косяк своротит, – и остановился возле двери. В этой уютной горнице, где везде пестрели какие-то коврики, вышитые покрывала на лавках, стояли резные ларчики, какие-то серебряные ковшички, он сам себе казался чужим и диким, как настоящий медведь. Страшно было сделать хоть шаг – как бы чего не задеть, не уронить, не сломать. А сама девушка смотрела на него так взволнованно, тревожно, испытывающе, так трепетно жаждала знать, с чем он пришел, что Громобой растерял весь пыл. Как ему говорить с ней?

На его счастье, в горнице, кроме Золотой Лебеди, были только две челядинки. Княгиня Добровзора ушла посидеть с боярыней Прилепой, и Дарована даже была этому рада.

– Садись! – Беспокойно вертя в пальцах белый, как яблоневый цвет, платочек, она показала Громобою на ближайшую скамью.

– Вот еще, всяких тут рассаживать! – ворчала у нее за плечом Любица. – Гляди, грязи-то нанес – целый воз! Скамью еще проломит!

Громобой все стоял, глядя на Золотую Лебедь, – не настолько он все же был «сиволапым», чтобы сесть, пока она стояла. Сообразив, Дарована присела куда попало – на крышку сундука, покрытого ковром. Громобой слегка поклонился, словно извиняясь за свое вторжение, и тоже сел, куда ему указывали.

– Прости меня, если я чего… не того скажу… – начал Громобой, глядя то на нее, то в пол. Впервые в жизни ему пришло в голову извиняться за свое невежество. – Поговорить хочу с тобой… Не гневайся, если чего…

– Я не гневаюсь, – мягко ответила Дарована. Привыкнув держать себя в руках, она уже справилась с волнением, и видимое смущение Громобоя ей помогло: в ней проснулась «ласковая княжна», привыкшая выслушивать просьбы, подбадривать и покровительствовать. – Не тревожься, говори. Но только… Если ты со мной в Чуробор ехать не хочешь, так я на тебя обиды не держу. Если у тебя своя дорога впереди, а в Чуробор тебе незачем, я тебя неволить не буду.

– Да какая у меня своя дорога! Тебе самой в Чуробор незачем! – напав наконец на главное, ради чего пришел, Громобой разом опомнился, обрел уверенность и заговорил живее. – Не езди ты в Чуробор, худо там будет!

Девушка изумленно вскинула глаза.

– Почему? – тревожно воскликнула она, и видно было, что и ей самой Чуробор внушал большие опасения. – Почему ты так сказал? Что ты про него знаешь?

– А ты сама-то хоть знаешь, зачем тебе к нему ехать? – продолжал Громобой, уверенный, что она не знает этого.

– Я… – Дарована не нашлась с ответом. Сказать правду она не могла, а лгать ей было противно. – Мне нужно… У меня там родня, а дома…

– Это чуроборский-то оборотень тебе родня? – прямо спросил Громобой.

– Я… – Дарована запнулась, совсем подавленная этим напором.

Цель ее пути держалась в тайне: они с княгиней Добровзорой не называли своих имен, и кто они, знал по-настоящему только воевода Берислав, видевший их обеих еще в Глиногоре. Скрывался и их отъезд из Глиногора, и их намерение ехать к Огнеяру Чуроборскому – и на это были причины. И вдруг он, случайно встреченный, чужой, незнакомый человек, откуда-то знает самое главное! Может быть, даже знает, кто она? Но ведь это не простой человек: на его челе знак Перуна! Дарована с изумлением и даже испугом смотрела на Громобоя: его внезапная проницательность подкрепила ее самые горячие надежды, но это же испугало ее.

– Не езди ты к нему! – убеждающе произнес Громобой. – Он тебя погубит. Как его отец Лелю взаперти держит, так он тебя в Ледяные горы запрет, и тогда никакой весны нам вовек не видеть.

– Нет! – поспешно воскликнула Дарована. – Он не виноват! Это не он! Это другой! Княжич Светловой, сын Велемога Славенского! Я все своими глазами видела, все как было! Он…

– Да это я знаю! – Громобой отмахнулся, помня, что рассказала ему Мудрава возле того дуба. – Да не бывает мира без весны! Княжич ваш Лелю у себя в роще держит, а весна новая, никому не ведомая, по белу свету ходит и сама себя ищет. Макошина дочь сказала, Мудрава, а уж она знает! Это – ты! И тебе у того оборотня делать нечего!

– Новая… Новая весна…

Дарована смотрела прямо ему в лицо, и в глазах у нее блестели слезы. Она узнала то, чего не знала раньше, и Громобой теперь казался ей настоящим богом, Перуном, появление которого разбило и развеяло все их беды. Ликование залило ее душу, и поначалу она не обратила внимания на то, что ей самой безосновательно приписана честь воплотить эту новую весну. Весть о новой весне так захватила ее, что прогнала даже страх за себя, с которым она так сжилась, что он стал как будто кожей ее души.

– Весна! Новая весна! – шептала она, и слезы текли из ее сияющих золотых глаз. – Она ходит… ходит по свету… Я знала… Знала, что так будет… Не может не быть! Как хорошо! – воодушевленно воскликнула она. – Матушка Макошь! Только это не я! – Дарована отерла слезы и помотала головой. – Нет, я… Это не я, а мне все равно нужно из Глиногора уехать… И из смолятических земель, а не то… У нас там…

Она боролась с собой, твердо зная, что должна хранить тайну, но ей нестерпимо хотелось рассказать обо всем Громобою. В первый раз она встретила настолько сильного человека, что он мог взять на себя бремя ее горестей. И разве от него, от посланца богов, она должна таиться?

– Это ты! – Ее последних слов Громобой почти не слышал, твердо убежденный в своем, и с таким убеждением глянул ей в лицо, что Дарована усомнилась в своей правоте. – Точно, ты! Я знаю. Мне же Мудрава сказала – увидишь и узнаешь. Я тебя увидел и узнал.

– Ты думаешь…

– Я не думаю! – перебил ее Громобой и усмехнулся. – Когда думаешь, тогда и ошибаешься. А я просто знаю.

– Нет, но… – Дарована нерешительно теребила платочек. – У меня все по-другому. У нас есть ворожея… Одна… в Храм-Озере. Она… Ей явилась Вела! – наконец выговорила Дарована, и Громобой переменился в лице при этих словах: от явлений Матери Засух он по опыту Прямичева не ждал ничего хорошего. – И она сказала: чтобы пришла новая весна, ворота ей нужно растворить кровью! Она сказала, что нужна жертва… И сказала, что это я…

Громобой невольно вскочил на ноги и шагнул к ней. И теперь Любица осталась на месте, потрясенная всем этим разговором и уж не смея вмешиваться. Дарована, по-прежнему сидя на сундуке, смотрела на него снизу вверх, и ее лицо, со следами слез на щеках, с влажно блестящими глазами, с горестным взглядом, показалось ему таким красивым, что сейчас он был готов защищать ее и от Велы, и от Велеса, и от самой Бездны.

– Она сказала, что это должна быть я! – торопливо продолжала Дарована, и от волнения ее голос ломался, то падал до шепота, то звенел от слез. – Она сказала… Но мой отец сказал, что этого не будет, что ему никакой весны не надо, и ничего не надо… Я не знала, что мне делать… Если правда это нужно, если тогда вернется весна – я пошла бы, потому что иначе все равно всем пропадать, и мне тоже, что раньше, что позже. А так – вдруг это поможет? Тогда я готова, я согласна! Что – я, я одна… Мне не жалко, я готова! И раньше ведь так бывало, и всегда княжеская дочь бывала жертвой… Но он сказал, что этого не будет. Он заставил меня уехать, я так люблю его, я не могла не послушаться… Он решил, что мы поедем к Огнеяру, потому что там меня никто не будет искать… Никто в Глиногоре не знал, что я уехала, потому что иначе люди… Им же нужна весна, они могли… Отец сказал, что сам с ними управится, а главное, чтобы я… Если меня будут искать, то только в Макошиных святилищах, я всегда туда езжу, а еще, может быть, у рарогов, потому что… Это неважно. А у Огнеяра не будут, потому что все знают, что я боюсь его, что я не люблю его, что я никогда бы к нему не поехала, если бы не это! И княгиня говорит, что Огнеяр защитит меня! Он сильный! Да, это правда, но теперь и он ничего не может сделать, и что толку в его силе, что толку, если я сейчас останусь жива? Все равно всем пропадать!

Дарована задохнулась к концу этой торопливой и бессвязной, но очень ясной и понятной ему речи и прижала к лицу платок. Громобой стоял рядом, застыв, как дуб, но внутри него кипели два бурных противоположных чувства: нежная жалость к ней и дикий яростный гнев на всех тех, кто ее до этого довел. Попадись они ему сейчас – он бы их в бараний рог скрутил, уродов! И ворожею ту, которой Вела явилась, и всех, кто с ней согласился, – хоть весь город! И саму Велу заодно! Руки-ноги бы поотрывал! До чего додумались! В жертву! Зарезать ее, ее…

– Ну, не плачь! – Первое все же победило, потому что Золотая Лебедь была совсем рядом, а те «уроды» где-то далеко. – Обойдется! – Утешать он совсем не умел, а уж как бы хотелось, чтобы она скорее перестала плакать. Уж при нем-то ее никто тронуть не посмеет! Уж он-то к ней и близко никого не подпустит! – Ты уж мне поверь. Я уж за тебя… Я им всем покажу, тварям!

В нем кипела ярость, искала выхода в словах, но он боялся сказать при ней что-нибудь грубое и только кусал губы. Громобой очень осторожно прикоснулся к ее голове, боясь даже не силы, а только тяжести собственной руки. Ее волосы на ощупь были такими же теплыми и мягкими, как по цвету. От этого прикосновения Громобоя пробрала дрожь, даже дух захватило: это маленькое рядом с ним, как птичка рядом с медведем, хрупкое существо, теплое, живое, нежное, казалось каким-то особенным, совершенно не похожим на тех девушек, с которыми он имел дело в Прямичеве. Она не похожа ни на кого… Только на Денницу, золотую Солнцеву Деву, дочь Дажьбога, что выезжает на красном коне на небо на рассвете и выводит за собою светлое солнце… И себя самого он ощутил другим: теперь у него были место и цель в жизни, такая ясная, как никогда прежде. Он должен быть с ней и охранять Солнцеву Деву, чтобы никакие навьи не смели к ней подступиться.

– Не бойся, ничего тебе не будет! – неловко бормотал он, отчаянно желая, чтобы она скорее повеселела. – Я теперь с тобой буду и никакого лешего к тебе не подпущу. Куда хочешь с тобой поеду. Только скажи. Хоть в Чуробор, хоть куда. Со мной тебе ничего не будет. Пусть только подойдет кто-нибудь. Уж он у меня узнает!

Дарована наконец успокоилась и устыдилась своих слез. Но ей стало легче: с этими слезами ушли те тоска, страх, горечь, которые копились в ней не один день и не один месяц. Она чувствовала себя почти счастливой: рядом с ней появился человек, способный взять на себя ее горести, а он был так нужен ей все эти долгие месяцы! «Не тебе, голубка моя, поправить беду, и не сыну Велеса! – говорила ей Макошь тем страшным утром возле белого камня. – Но есть другой, я знаю, сильнейший. Сильнее его нет в человечьем роду, и путь между мирами открыт ему… Искать его не надобно. Срок настал – он сам найдется, сам явится». Предсказание доброй богини Макоши сбывалось, и Дароване было так хорошо и спокойно, словно все беды уже остались позади. Она верила Громобою, как самому близкому человеку, как родному отцу; эту веру нельзя было оправдать рассудком, но ею полно было сердце.

– Я думала: может, я для этого на свет родилась? – тихо добавила она. – Чтобы в жертву пойти за все племя? Может быть, для этого Мать Макошь не дала мне умереть – я ведь только чудом живой родилась, моей матери сама Макошь помогала. У моей матери все дети мертвыми рождались, двое до меня, а когда я…

– Помолчи! – с ласковой снисходительностью прервал ее Громобой. Подробности ее чудесного рождения его пока не занимали. – Это ты все тут нелепицу несешь. На свет ты родилась, чтобы жить и детей рожать. Ты ни в чем не виновата, не ты ж ту чашу грохнула… Как ты ее звала, не помню?

– Чаша Судеб.

– Ну, ее. И Лелю не ты в плен взяла. Вот попался бы мне тот молодчик… – Громобой сжал кулаки, как будто хотел зажать ту ярость, что снова поднялась в нем. – Вот куда нам надо! – вдруг сообразил он. – В Славен! Уж я ему покажу! В бараний рог скручу! Вот кого в жертву надо! И он у меня ответит! Он там прохлаждается, у него круглый год весна, а тут девок резать собираются! Ты эти все глупости забудь! – Он твердо глянул на Даровану, как будто имел право ей приказывать, и она невольно кивнула. – Ты ни в чем не виновата, и кто с тебя ответа за все это вздумает спрашивать, с тем я сам поговорю! И уж я ему втолкую, кто тут виноват и с кого спрашивать, будь там хоть Вела, хоть кто!

Дарована молчала, чувствуя себя опустошенной, как будто долго тащила тяжеленный мешок и вот наконец-то его сбросила. Теперь за нее думал и решал другой; другой, имевший на это право, самими богами посланный ей на помощь!

Дверь из сеней раскрылась, в горницу поспешно шагнула Добровзора – отроки только теперь догадались сбегать предупредить ее. Войдя, она сразу окинула тревожным взглядом Громобоя и падчерицу, заметила следы слез на лице Дарованы, и ее красивые черные брови огорченно дрогнули.

Громобой, сообразив с некоторым опозданием, почтительно поклонился. Княгиня неопределенно кивнула.

– Что такое? – тревожно спросила она у Дарованы. – Зачем он здесь? Ты его звала?

– Он поедет с нами, – неуверенно ответила княжна.

В этом она как раз была уверена, но не знала, куда же им всем теперь стоит держать путь – в Чуробор или в Славен. А уговорить княгиню отказаться от поездки в Чуробор к сыну нечего и думать!

Громобой поклонился еще раз и пошел вон из горницы. Княгиня посторонилась, пропуская его, подождала, пока за ним закроют дверь, и снова повернулась к Дароване. Слезы на ее лице потрясли Добровзору тем сильнее, что за несколько прожитых вместе лет она, кажется, ни разу не видела дочь Скородума плачущей.

– Душенька моя! – с тревогой и печалью воскликнула она, поспешно подходя к падчерице и обнимая ее. – Ты плачешь? Что случилось? Зачем ты сама его принимала? Надо было велеть обождать и сразу послать за мной, за Рьяном! А я-то там сижу, всякую бабью болтовню слушаю! Что же вы не послали? – Она метнула укоряющий взгляд служанкам. – Пристало ли княжне самой со всякими невеждами говорить! Он тебя огорчил, да, душенька? Что он тебе сказал?

– Он поедет с нами, – повторила Дарована. Все ими сказанное не хотелось повторять, как будто это было сердечной тайной их двоих – ее и Громобоя. – Он сказал, что будет меня защищать… Чтобы я ничего не боялась. И он сказал, что виноват Светловой, он и должен отвечать, а не я.

– Не ты? – Княгиня, обнимавшая ее, слегка отстранилась и приподняла лицо Дарованы. – Ты рассказала ему, что… ну про Глиногор?

Дарована шевельнула мокрыми ресницами.

– Девочка моя! – с мягким упреком воскликнула княгиня и снова прижала к своему плечу ее голову. – Это уже совсем нехорошо! Это так неосторожно! Этого никому нельзя знать! Я даже Бериславу не слишком верю… Сейчас такое время, что мало ли что, сейчас никому верить нельзя, а ведь Берислав у твоего отца в дружине вырос! А тут чужой человек, мужик, дрёмич какой-то! Ты так устала, я знаю, но надо же быть поосторожнее!

– Матушка моя! – протянула Дарована. – Ты не понимаешь! Я же тебе говорила: на нем знак Перуна! Он тот, кого мне Макошь обещала! Никому на свете нельзя доверять – а ему можно! Он – все равно что сам Перун!

– Ах, душенька! – Княгиня сочувственно покачала головой.

Сама она когда-то произвела на свет сына бога и лучше всех знала, что отец Огнеяра – именно Велес, а не кто-то другой, но поверить в существование на свете еще одного сына бога почему-то могла так же мало, как боярыня Прилепа.

– Ты, я боюсь… Мне кажется, ты слишком увлеклась. Ты не забыла, случайно, что у тебя есть жених? Князь Боримир огнегорский? Не забыла?

Дарована покачала головой. Она помнила, что прошлым летом к ним в Глиногор приезжал молодой князь западных рарогов, помнила его остроносое красивое лицо, русые кудри и холодные зеленые глаза. Он посватался к ней, потому что только княжескую дочь считал достойной невестой для себя, а она к тому же имела рыжие волосы, что у рарогов считается знаком любви богов. И она согласилась: всякая девушка должна в свой срок стать женой и матерью, как цветок становится ягодой, чтобы не пропасть бесполезно. А ей ведь уже шел двадцать второй год, и Дарована грустила, тосковала, зная, что нарушает, хоть и не по своей вине, закон Макоши. И раз уж она родилась княжной и выбирать может из немногих, то Боримир огнегорский – совсем не хуже других. Он не слишком добр и сердечен, но если не любовью, то почетом и уважением в его доме она будет окружена так, как этого требует ее высокий род.

Свадьба была назначена на весну – по обычаю рарожских земель, который предписывает играть свадьбы, особенно княжеские, в Медвежий велик день. Но весна не пришла, и невеста не поехала к жениху. И сейчас, в воспоминаниях, Боримир казался Дароване такой бледной тенью, что почти не верилось, что он есть на свете. И думать о нем совсем не хотелось.

* * *

Теперь отъезд был решен. Погода стояла тихая, лишь изредка, в основном ночью, принимался идти мелкий снег, и уже через два-три дня обоз из Глиногора готов был двигаться дальше, вверх по Истиру. Снегом засыпало огромный угольный круг на месте Встрешниковой засеки, и велишинцы надеялись, что пережитый страх навсегда ушел в прошлое. Кузнец Досужа, которого Громобой раза два ходил проведать, хотя ночевал теперь на воеводском дворе, вздыхал о пропавшем ни за что молотобойце, но тоже приободрился: может, теперь, когда дорога свободна, найдутся покупатели если не на серпы и лемехи, то хотя бы на топоры.

Иногда Громобой задумывался об упорстве судьбы, которая в десяток рук толкает его все туда же – в Чуробор. Туда устами Веверицы посылала его Вела; пройдя полпути, он пытался свернуть с этой дороги, но, как оказалось, лишь затем, чтобы узнать, зачем ему нужно в Чуробор. Он должен оберегать ее, ту, в которой он нашел свою потерянную весну, а дальше будет видно. Может быть, встреча с Огнеяром чуроборским и правда поможет делу. Дарована рассказала ему, что сын Велеса умен и мудр, он может знать что-то важное. А если они встретятся, то мудрость Велеса и сила Перуна вместе возобновят ход годового колеса. Громобой только пожал плечами: ей, княжне, с детства обученной всяким премудростям, было виднее. Сама Дарована, как он понял, не любила Огнеяра, который после женитьбы ее отца, Скородума, на Добровзоре стал ее названым братом, но не боялась его, то есть не ожидала от него никакого вреда себе. Однако Громобой в душе не расположен был доверять оборотню: не зря же небо и земля указывали ему на Огнеяра как на врага. А из-за чего им, чуроборскому князю и прямичевскому кузнецу, таким друг от друга далеким, враждовать, как не из-за нее?

Но за день до отъезда к воеводе Бериславу явился неожиданный гость. Громобой в это время сидел в гриднице с Рьяном, воеводой княгининой глиногорской дружины, и видел все с самого начала. Гость, мужчина лет сорока, приехал с несколькими челядинцами тоже из Глиногора и велел сразу же провести себя к воеводе. И воевода, только раз глянув ему в лицо, невольно приподнялся на своем высоком сиденье, постоял немного, потом снова сел.

– Ты… Правень… – с трудом выговорил он, и его добродушно-спокойное лицо помрачнело, все черты стали тяжелее, как будто за ним явилась его собственная смерть. – Вот кого не ждали…

Рьян рядом с Громобоем тоже крякнул и подался вперед, хотя выдержки старому воину хватало. Гость, казалось, ничем не оправдывал такого беспокойства: он держался мирно, ждал, пока ему предложат сесть, но в его спокойствии была неприятная самоуверенность, как будто он чувствовал себя хозяином везде, куда ни попадет. Лицо у него было обыкновенное, длинная русая борода с рыжеватыми пятнами на щеках, проседь на висках. А глаза смотрели невыразительно, невозмутимо и притом казались хищными, точно он мог бы, при желании, убивать взглядом.

Кроме Берислава и Рьяна, никто здесь гостя не знал, но при его появлении отроки и посадские, любившие от нечего делать просиживать целыми днями в воеводской гриднице, притихли. Сперва все просто насторожились при виде того, как встревожился и помрачнел воевода, а потом каждый и сам ощутил странное чувство: от гостя исходил мертвящий дух. При нем не хотелось ни шевелиться, ни говорить; каждый вдруг почувствовал робость, подавленность, страх, почти обреченность; каждый сжался на своем месте и не сводил опасливого взгляда с гостя. Приглядевшись, в нем без труда узнали жреца: темная одежда, длинная рубаха, расшитая знаками подземных вод, ожерелье из бронзовых бубенчиков на шее и связки оберегов на поясе говорили сами за себя. И еще одно, самое неприятное – длинный, с локоть, нож с бронзовой рукоятью, где в разные стороны торчали загнутые клювы хищных птиц.

Рьян выпрямился, сложив руки на коленях, словно сам себе приказал оставаться спокойным. Мельком на него оглянувшись, Громобой даже в полутьме гридницы заметил, что старый воин побледнел, что его густые, черно-белые косматые брови сдвинулись, а взгляд темных глаз сверкает отчаянной решимостью.

– Иди… – Не глядя Рьян тронул колено Громобоя. – Скажи ей, чтоб не выходила. Ни она, ни княгиня. Нипочем не выходила. Скажи: Правень храмозерский здесь.

– Парня пошли, – так же вполголоса ответил Громобой и кивком подозвал одного из отроков княгининой дружины, сидевших на полу возле дверей. – А я лучше тут побуду.

Отрок убежал к дверям в сени, а Рьян и Громобой остались слушать.

– Я это! – ответил тем временем гость на странное, не слишком радушное приветствие воеводы. – Рад, что помнишь меня, Берислав Велетович. Как живешь?

– Как народ, так и я! – Воевода повел рукой, все с тем же настороженным видом. – Садись, отец. Хоть и не звал я тебя, а тебя ведь не выгонишь!

– Не выгонишь меня! – без обиды, ровным голосом подтвердил Правень и сел на край скамьи возле воеводского места. Этот край ему очистили мгновенно, и ближайший сосед оказался от него в трех шагах – ближе никто сидеть не захотел. – Моими ногами боги под кров приходят, а богов не выгонишь, это ты верно сказал.

– С чем пожаловал?

– Не с пустым делом, а со сватаньем! – Жрец усмехнулся, но всем, кто видел его лицо, тошно стало от этой усмешки и от предсвадебной поговорки, неуместной настолько, что она прозвучала жутко. – Храм Озерный меня прислал. Невесту выбирать. Для Велеса.

– Какую тут невесту? – отозвался воевода. – Ты про что?

От волнения он покраснел, залысый лоб прорезало несколько длинных морщин, а голубые глаза блестели беспокойно, как у больного, и он безотчетно вытирал вспотевшие ладони о колени. Странно было видеть такое слабодушное беспокойство у сильного мужчины, воеводы, но само присутствие тихого на вид гостя так подавляло всех, что и другие выглядели не лучше.

– Будто сам не знаешь. На белый свет погляди! – Жрец слегка повел рукой в сторону окон, белыми прямоугольными пятнами сверкавших на темных бревнах стены. – Все уж знают, что беда великая случилась. Разбита Чаша Судеб, разбита Чаша Годового Круга, что Макошь хранила, и без нее годовое колесо вертеться не может. Весна не придет, зима будет длиться, пока весь род человечий с голоду не умрет и добычей Мары не станет. Вот скоро запасы кончатся, дичь лесная и рыба речная повыведутся, тогда еще худшие беды настанут: пойдет с мечом племя на племя, род на род, брат на брата нож изготовит. Загорятся города наши, снежные пашни будут кровью горячей политы, костьми человечьими засеяны, и пир пойдет для нечистых и незнаемых, для Велеса и Велы, для Мары и Морока.

– Ты… хватит страх наводить! – Воевода хмурился, кривился, но не смел перебить Правеня, пока тот сам не окончил.

– Не страх навожу, а правду тебе говорю. Боги не оставили нас без помощи. Явилась Вела в Храме Озерном и устами жены вещей рекла: ждут жертвы боги. Если в Храм-Озеро священное уйдет невеста Велеса, то смилуются боги и вернут людям весну. И указала Вела на избранную богами – на лучшую девицу смолятического племени, на дочь Скородумову, Даровану.

По гриднице пробежал ропот: весть сама по себе показалась слишком жуткой, а тут еще у многих мелькнула догадка… В жертву! Княжну! Княжескую дочь! Все знают, что князь – сердце племени; пока князь благополучен, и народу хорошо. И если дошло до того, что боги требуют в жертву княжеской крови, значит, настали последние времена!

– Но исчезла княжна из Глиногора! – продолжал Правень, будто не слыша ропота изумления и ужаса. – И тогда рекла Вела: взамен княжны примет она другую жертву. Из каждого города, из каждого погостья по одной девице по жребию пусть будет выбрано, и многих невест получит Велес вместо одной. Ничем иным нельзя заменить княжескую кровь. Для того и я к тебе прибыл, воевода Берислав. Завтра на заре вели собрать на двор к себе всех девиц из Велишина и родов окрест, что дань тебе возят. Одну из них выберет Велес, и я ее с собой увезу в Храм Озерный.

Воевода молчал, утирая лицо. Люди в гриднице сидели как замороженные. Отцы дочерей-девиц застыли, словно к горлу их приставили нож. Любая из них может завтра стать невестой Велеса взамен исчезнувшей княжны…

А Громобой сидел, не веря своим ушам. Надо же такую подлость придумать! Он еще не успел отойти от гнева, когда узнал, что его Золотую Лебедь хотели убить; не успел порадоваться, что отныне – с ним – она в безопасности, как оказалось, что подлая старуха, укравшая прямичевскую черную корову, выдумала другое дело, в сто раз хуже. Теперь ей мало одной девицы, теперь ей надо сто! Попадись Мать Засух ему сейчас, Громобой был бы вполне в силах свернуть ей шею. Но пока у него перед глазами находился ее жрец – Правень, у которого нож на поясе указывал именно на это – на умение приносить жертвы богам.

– Ты что такое бормочешь? – вскочив со скамьи, Громобой шагнул в жрецу, в три стремительных шага преодолев чуть не половину гридницы, и люди вокруг вздрогнули от неожиданности. – Это кто ж такое придумал – девок топить?

Правень невольно вскочил на ноги, когда к нему метнулась какая-то живая гора, но тут же разглядел, что это простой парень, хотя и очень здоровый, и усмехнулся. Его серые глаза смотрели остро и недобро, взгляд их был словно укол железным гвоздем. Громобоя мучило желание схватить его поперек туловища и со всей силы грохнуть оземь.

– А ты кто же, такой смелый? – насмешливо спросил жрец. – Прямо «конь бежит, земля дрожит»!

– Вела, говоришь, явилась? – с негодованием продолжал Громобой, не обращая внимания на насмешку. – Эх вы, мудрецы! Старая ворона поживиться хочет, а вы и уши развесили! Откуда же тогда весна возьмется, если вы все самое живое перетопите! Пни березовые вы после этого, а не волхвы! Вы эту Велу слушайте больше! Она вам еще не то расскажет! Весь народ по очереди в озеро перекидаете!

– Ох, молчи, молчи! – Сам воевода проворно спустился со своего места и, подбежав, встал между Громобоем и Правенем. – Уймись, дурная голова! С кем сцепился? Не гневайся на него, отец премудрый! – продолжал Берислав, обернувшись от Громобоя теперь к волхву. – Он парень простой, неученый, а нам дело доброе сделал – разбой из-под Велишина вывел. Не гневайся!

– Уймись, парень! – загудели вокруг. – Не гневи богов!

– Понятно, девок жалко! Нам разве не жалко?

– Мы и сами не рады, да дело такое!

– Задаром-то ничего не бывает!

– Без жертвы ничего хорошего не дается!

– Не отдать сейчас девку, все одно потом со всеми пропадет! А так боги помогут!

– Не мы же одни – со всех городов!

– То-то и дело, что со всех! – гневно отвечал Громобой, бросая вокруг себя негодующие взгляды. – Это сколько же будет? Сто? Или еще больше? Девки-то чем виноваты? Это они, что ли, чаши били? Они весну отняли? Нет? Так почему их жизни лишать? Кто виноват, тот и отвечать должен! Что же Вела на того урода не указала, кто чашу разбил! Вот кого – в жертву! И уж я до него доберусь!

Он вышел, зацепив плечом за косяк, а Правень, слегка опешивший от этой горячей речи, еще долго смотрел на дверь, за которой он скрылся, и не слышал извинений растерянного воеводы. Здесь он нашел больше, чем искал. От рыжего парня веяло жаром, как от грозового облака, и на него одного почему-то не действовала сила Велы, которой был вооружен ее служитель. Нечего и думать, что это «парень простой, неученый». Простым он был только для тех, кто видел лишь внешнее. Правень же умел видеть внутреннее. Ради этой встречи стоило проделать долгий путь сюда из самого Глиногора. Открытие так насторожило и озадачило жреца, что он даже не сердился на дерзкие речи. Случившееся следовало обдумать, а гнев, обиду и прочие такие чувства Правень из Храм-Озера уже давно пережил.

* * *

Выслушав пересказ всего того, что происходило в гриднице, Дарована долго сидела неподвижно, сложив руки на коленях и так крепко стиснув белый платочек в пальцах, будто он оставался ее последней надеждой на спасение. То, что она считала оставленным за спиной и что уже почти забылось, заслоненное встречей с Громобоем, внезапно догнало ее. Правень казался ей не человеком, а Змеем о двенадцати головах, приползшим за обреченной ему жертвой; за Правенем стоял Озерный Храм, а за Озерным Храмом – Вела, хозяйка Мира Мертвых. Его посланец был здесь, в гриднице, внизу, можно сказать, у нее под ногами. В голове бились строчки из старого сказания, из обрядовой песни, которую она слышала от няньки еще в детстве:

Огни горят великие,

Вокруг огней скамьи стоят,

Скамьи стоят дубовые,

На тех скамьях добры молодцы,

Добры молодцы да красны девицы,

В середине их старик сидит,

Он точит свой булатный нож,

А промеж огней котлы кипят,

Ох, хотят меня зарезати…

Тогда, в детстве, эта песня и рассказы о древних жертвоприношениях вызывали сладкий ужас; теперь это была ее судьба, и пламя тех костров, кипение тех котлов придвинулись так близко, что хотелось от них закрыться рукавом.

– Он за мной приехал, – сказала наконец Дарована. – Не за ними, а за мной…

– Я тоже думаю, он знает! – Княгиня Добровзора то расхаживала по горнице, то садилась рядом с Дарованой, то опять вскакивала и все вертела блестящие золотые перстни у себя на пальцах. – У них там в храме умельцев хватает – в воду посмотрят и узнают, куда ее повезли. Хоть мы след заметали, а у них, видно, метла посильнее нашей! Ты, батюшка, не сиди, а готовь людей! – указала она Рьяну.

– Не учи меня, матушка, я в этом деле поболее твоего понимаю! – сурово ответил Рьян. От беспокойства он не замечал даже того, что не слишком вежливо говорит с княгиней, но Дарована, которую он оберегал всю ее жизнь, значила для него гораздо больше, чем третья жена Скородума. – С людьми у меня все приготовлено. Только не полезет сюда Правень. У него своих-то людей всего ничего, а у воеводы просить…

– Да нет, если бы он знал, он так и сказал бы! – перебила его княгиня. – Так и сказал бы: у тебя, мол, воевода, в палатах княжна, отдай мне ее…

– Вот я ему отдал! – Рьян показал в пространство весьма увесистый кулак. – Да пусть он только сунется, я его в дугу согну, будь он хоть жрец, хоть кто!

– А может, он и не захочет ее брать! – рассуждала Добровзора. – Им, храмозерским, может, и хорошо, что она сбежала! Теперь-то они вместо одной девицы целую сотню получат! Им и хорошо, что княжны не догнать! А иначе почему он о ней молчит? Почему не требует отдать?

– Как змей подползает, проклятый! – всхлипнула нянька. – Все тишком да молчком!

– Я должна пойти! – тихо сказала Дарована.

– Что?

Княгиня и Рьян разом обернулись к ней.

– Я должна пойти к нему, – повторила Дарована. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела в пространство, ни к кому особо не обращаясь. – Это моя судьба… Я хотела убежать… А теперь их много… Их утопят за меня… Нельзя… Так нельзя. Это я должна быть. Я думала… Нет, от этого нельзя убежать. Их много, но это будет бесполезно. Они не должны за меня умирать. Нужна я, и я пойду.

Княгиня и Рьян не сразу разобрали смысл ее прерывающегося бормотания, а потом онемели. Им казалось, княжна сошла с ума от долгого страха и отчаяния, и оба не находили слов, чтобы попытаться ее переубедить. Застывшая на ее лице отчаянная решимость была в их глазах упрямством подлинного безумия.

– А ты подумала об отце? – сказала наконец Добровзора. – Ты подумала? Если тебе себя не жаль, хоть о нем подумай! Ты убьешь его!

– У них у всех тоже отцы. А мне Макошь не дала умереть, чтобы я это сделала… Я знала и раньше. Теперь это ясно.

– Девочка моя, что ты говоришь! – Княгиня обняла ее, но Дарована осталась сидеть неподвижно, как деревянная. – Вела даже рада будет, если к ней пойдет много девиц вместо одной! Эта жертва куда лучше!

– Нет! – Дарована мотнула головой. – Вела сначала выбрала меня. Она знала, что я… Она ждет меня, она знала, что я не смогу так… Я пойду! – Она твердо кивнула, по-прежнему не глядя на близких, как будто разговаривала сама с собой. – Я для этого родилась. Это моя судьба!

– Судьба, не судьба! Да кто же ее знает, судьбу! – воскликнул Рьян и в отчаянии хлопнул себя по коленям. – Потому и жребий тянут, что судьбы никто не знает! А тебе не дают – значит, твоей судьбы тут нет!

– Я буду тянуть жребий! – Дарована впервые перевела взгляд на сотского и даже попыталась улыбнуться, как будто нашла подходящий для всех выход. – И узнаю, какая моя судьба. Если Вела не меня ждет, то мне не достанется. А если меня, то мое и вынется… Кому вынется, тому сбудется, кому сбудется – не минуется…

Она еще раз хотела улыбнуться, некстати вспомнив песню новогодних гаданий. Это изобилие песен, привычных, всегда готовых и близко лежащих в памяти строчек, каким-то странным образом утешало ее. Эти знакомые, ладно сплетенные слова вели ее на какие-то давние тропинки, многократно хоженные, убеждали, что она не одна здесь, что многие и многие уже прошли этот путь раньше нее. Она чувствовала себя вплетенной в общий поток поколений, влитой в реку жизни рода-племени, и во всем роду она со своей судьбой была такой маленькой искрой, что и разглядеть трудно. Глядя будто с высокого неба, Дарована видела только огромное целое – племя, народ, и ясно, со спокойной четкостью осознавала, что ради блага этого целого можно и нужно время от времени отдавать в жертву часть составляющих его песчинок – так или иначе. Люди гибнут в ратных полях, гибнут во внутренних раздорах, пропадают в лесу – и каждая смерть так или иначе служит благу целого, как служила и каждая жизнь. Нельзя иначе. Смерть – утверждение жизни. Она знала это и была спокойна.

– А отец? Что мы ему скажем? – горестно повторила Добровзора, глядя на падчерицу с отчаянием, как на безнадежную больную.

«Отец!» Дарована даже не смела вслух повторить это слово, но ее золотистые брови дрогнули, застывший взгляд наполнился болью. Она была равнодушна к собственной участи – но не к его! А ее решение обрекало его на страшное несчастье – потерять ее, единственную дочь, любимую больше белого света, больше красного солнца, его дитя, его гордость и утешенье…

На его участь Дарована не могла смотреть свысока – мысль о горе отца пронзила сердце нестерпимой тоской. Без нее он останется один на свете. Пусть у него и есть Добровзора и два сына-подростка, которым так должен радоваться всякий князь, – Дарована знала, что именно она – первая в его сердце, что к ней прикована его нежность, к ней устремляются его мысли, с ее благополучием и счастьем связано его истинное счастье. Судорожно вздохнув, она зажмурилась, попыталась сдержать, подавить эту боль – но не смогла и разрыдалась. Мачеха и Любица обнимали и утешали ее, надеясь, что теперь она передумает. Челядинки у двери заплакали и запричитали. Дарована рыдала, не замечая этой суеты вокруг нее, рывками втягивая в себя воздух и почти крича от невыносимой душевной боли. Эта боль мучила ее, но никак не могла повлиять на решение.

* * *

На другое утро, еще в серой рассветной мгле, ворота Велишина раскрылись и люди потянулись к святилищу. Оно стояло на обрывистом холме над самой рекой, и от береговой луговины отделялось собственным тыном из высоких заостренных бревен. Почти на каждом бревне виднелся рогатый коровий череп, кое-где белели длинные лошадиные – следы прежних жертвоприношений. Внутри святилища вдоль тына тянулись вместительные хоромины, где в дни больших праздников пировали жители всех окрестных родов. Полукругом перед жертвенником стояли идолы, и в самой середине – Макошь, покровительница смолятических земель.

Перед жертвенником, сложенным из камня и обмазанным глиной, уже спозаранку горел огонь. Возле него стоял Правень, и хотя его страшному ножу сегодня еще не найдется дела, смотреть на него было жутко. Он казался не человеком, а каким-то злобным духом, посланником голодных подземных богов; он был частью мертвого мира, в который вернется и заберет с собой одного из тех, кто придет сюда сегодня. Так бывало века и века назад: из тех, кто вошел сюда, кто-то один останется здесь навсегда. Вступая в ворота, каждый из пришедших невольно замедлял шаг; при виде огня и темной фигуры жреца перед молчаливым полукругом богов каждому вспоминались старые предания:

Там на горушке огни горят,

Золотые ворота отворены стоят,

А кому в те ворота входити,

Тому в них и голову сложити…

И каждый невольно оглядывался, бросал взгляд на белый свет за стенами святилища, безотчетно боясь, что не увидит его больше.

Велишинцы пришли почти все; из окрестных родов, оповещенных за вчерашний день и ночь, приходили в основном старейшины с двумя-тремя родичами. И каждый старик непременно привел с собой девушку – дочь, внучку, племянницу. Каждая девушка – бледная, дрожащая, иной раз плачущая – была одета невестой: в красную плахту под кожухом, с блестящими на пальцах перстнями, с цветными лентами в трех косах, с нарядным венчиком под цветным платком. Лица стариков были мрачны, старухи шепотом ворчали и взывали к Макоши. Было тихо, гораздо тише, чем обычно бывает, когда соберется такое количество людей. Каждый, словно придавленный сознанием того, ради чего здесь собираются, старался держаться как можно незаметнее.

Громобой пришел вместе с княгиней, Рьяном и Дарованой. Потратив ночь на бесполезные убеждения, Добровзора под утро послала отрока за Громобоем. «Хоть ты ей скажи, может, хоть тебя она послушает!» – вполголоса причитала княгиня, испробовав все средства убедить падчерицу. Воистину велико было ее отчаяние, если она решилась просить о помощи «дикого дрёмича». Но Громобой, хотя без возражений встал, оделся и пошел в горницы, не много ей помог. Он, правда, тоже думал, что Дароване не нужно искушать злую судьбу, но отговаривать ее не стал. Для него было ясно: какой бы жребий ей ни выпал, Озерному Храму она не достанется, этого он не допустит. Но если Золотая Лебедь видит свой долг в том, чтобы тянуть жребий наравне с другими девушками, кто он такой, чтобы ей мешать?

Каждую из «невест» подводили к Правеню. Рядом с ним стоял подъездной воеводы Берислава, наперечет знавший все окрестные роды, обязанные данью Велишину. На берестяном свитке он отмечал пришедших, потом Правень брал у девушки колечко и опускал его в широкий глиняный горшок с узким горлом. И девушке позволялось отойти. Но и теперь, по-прежнему стоя рядом с родичами, каждая девушка чувствовала себя уже не принадлежащей ни роду, ни самой себе. Самое важное в ней, ее судьба, остались в руках страшного жреца, канули в темный сосуд, как в пропасть… «В середине там старик сидит, точит он свой булатный нож…»

Дарована, закутанная в платок и темную шубку, тоже подошла к жертвеннику. Ее вел Рьян, и почти все в святилище провожали их глазами. Впервые поднялся легкий ропот. Неведомыми путями за ночь почти все узнали, что эта девушка, приехавшая из Глиногора, на самом деле и есть княжна Дарована. На нее смотрели кто с ужасом – ведь это ее бегство обрекло всех остальных на такую беду! – а кто с надеждой. Если ей суждено уйти к богам, и она здесь, то боги выберут ее, а остальным нечего бояться. Но страх не уходил.

Подъездной встретил княжну молчаливым поклоном: на берестяном свитке ему отмечать было нечего. Но и жрец ничего не спросил: он глянул в лицо княжне так же спокойно, как и любой другой, и молча указал ей на сосуд. Дрожащей рукой она стянула с пальца золотой перстень, на котором был вырезан красивый Макошин знак с четырьмя мелкими зелеными камешками, и бросила его в сосуд. Он упал, звякнув о груду серебряных, медных, бронзовых перстеньков. Правень кивнул, Дарована и Рьян отошли.

– Знал, старый змей! – бормотал Рьян.

Невозмутимость жреца, который, конечно, не мог не узнать княжну, ясно говорила: тот знал, что она здесь, и ждал, что она придет.

Когда рассвело, Правень велел старикам зажечь факелы и встать тесным кругом вдоль площадки святилища. Девушек поместили внутрь огненного круга, и они казались венком из пестрых цветов, каким-то злым чудом брошенным на снег. Дарована среди них оказалась самой ненарядной – в темной шубке, из-под которой виднелся не красный, а коричневатый подол и носки синих сафьяновых сапожек, но ее медово-рыжие волосы сияли из-под зеленого платка живым золотом и сразу привлекали взгляд. Она была бледна, но больше не плакала. Она как будто избегала глядеть людям в глаза, но ее застывший, напряженный взгляд сквозь толпу смотрел куда-то внутрь, на обратную сторону бытия, куда лежала ее дорога. К утру, истомленная мучительной бессонной ночью, она была едва жива, нетвердо стояла на ногах и трепетала, как березка на ветру, осенняя березка, с белой корой и золотой листвой, нежная, беззащитная перед дыханием зимнего холода. Но решение ее не изменилось; ум ее и дух были в каком-то оцепенении, посторонняя воля вела ее, и сила ее духа сейчас проявлялась именно в том, что она не противилась высшей воле, не пыталась увильнуть или спрятаться за чужими спинами.

Старухи стояли отдельным кругом и заунывно тянули своими резкими, пронзительными голосами:

Отец с матерью всю-то ночь не спят,

Всю-то ночь не спят, за столом сидят,

За столом сидят, думу думают:

Да и старшую-то дочь жаль отдать,

Да и среднюю не хочется,

А меньшая-то дочь собой хороша,

У ней белы рукава,

В косе ленточка ала…

У Громобоя сжалось сердце, когда он увидел Даровану в кругу: на ее бледном, истомленном лице лежала печать отчаяния и решимости, и в нем снова вскипело дикое негодование на всех, кто ее до этого довел. Не в силах стоять так далеко от нее, Громобой схватил факел из заготовленной связки, поджег его и шагнул в круг, решительно раздвинув плечом себе место. Соседи посторонились; мельком глянув, Громобой узнал Досужу.

– А ты тут чего? – с недоумением спросил он. Появление в этом скорбном кругу радушного кузнеца казалось неуместным.

– А то! – только и сказал Досужа и как-то странно дернул носом. Лицо его было бледно, а нос и веки красны. – Вон!

Кузнец кивнул чуть в сторону, и Громобой увидел в стайке девушек знакомое округлое личико и рыжеватые косы Добруши. Она смотрела на них, и взгляд ее был отчаянным, горестным и молящим, как будто она просила отца скорее вывести ее из этого страшного круга.

Как меньшая дочь расплачется,

Молодая разрыдается,

Отцу с матерью разжалобится:

«Ты кормилец мой, родимый батюшка,

Или я вам надоела-наскучила,

Или я вам не помощница,

Или я вам не работница?»

– тянули старухи.

– А! – отметил Громобой, вспомнив, что у Досужи тоже есть дочь. – Да ты не бойся. Обойдется.

Говоря это, он уже опять смотрел на Даровану. Он мог думать только о ней, уверенный, что опасность грозит ей одной. В нее, не в другую, в его глазах вселилась новая весна, а значит, для нее, а не для другой, стоит это святилище с полукругом молчаливых идолов, для нее горит этот огонь, для нее поют тоскливую жертвенную песню. Но напрасно они на нее зарятся, Вела и Морена, напрасно сюда явился этот змей в человеческом облике, с бронзовым ножом у пояса. Громобой знал, что боги не зря привели его сюда, к Золотой Лебеди, когда ей грозит такая опасность. Он должен отбить ее у голодных подземных владык и отобьет. Для этого Перун и дал ему жизнь!

В круг прошла еще одна женская фигура, высокая и тонкая. Это была боярыня Прилепа, и на руках она несла своего сына, миловидного трехлетнего мальчика в крытом синим бархатом полушубочке и с маленькой круглой шапочкой на светлых кудряшках. Мальчик, когда она опустила его на снег, вцепился в ее руку и не хотел отпускать, боязливо оглядываясь вокруг. Боярыня тоже была бледна и дрожащими руками прижимала к себе ребенка, не в силах избавиться от чувства, что именно он-то и нужен жадным темным богам.

– Вот и ты, Велет Бериславич! – При виде мальчика Правень улыбнулся и постарался придать лицу приветливое выражение, но оно оставалось отталкивающим, как будто он хотел съесть ребенка. – Здоров будь! Не бойся! – Наклонившись, жрец приветливо погладил мальчика по голове. – Мы тебя уж поджидаем, за главного будешь, без тебя никак не выйдет. А ты, мать, иди отсюда!

Он махнул рукой, и боярыня, пятясь, послушно вышла из круга. Лицо ее жалко кривилось, но возразить жрецу она не смела. И мальчик остался возле жертвенника рядом со жрецом один, но не плакал, а как завороженный смотрел на Правеня.

Жрец повернулся к полукругу идолов и поднял руки. Старухи умолкли, все вокруг стихло, только огонь перед жертвенником дышал все так же, во всю силу, плясал и бился, рвался улететь куда-то и не летел, прикованный к куче дубовых поленьев. А Правень начал говорить, и голос его, ставший вдруг неожиданно высоким и звучным, широко разливался вокруг, скатывался с холма и растекался по льду над рекой, над берегом, доставая, казалось, до опушек дальнего леса:

Заря-зареница, красная девица!

Ветры буйные, полуденные, полуночные!

Месяц красный, ясно солнышко!

Придите к нам частым дождичком,

Придите к нам ясным соколом!

Ясным соколом да белым ягненочком!

И найдите вы красну девицу,

Что собой хороша и ростом высока!

Чтоб лицо у нее как белый снег,

Чтоб щеки у нее ровно маков цвет,

Очи ясны у нее, как у сокола,

Брови черны у нее, как два соболя,

Что по травушке идет,

Как лебедушка плывет!

Ты возьми ее, Заря Ясная,

Ты возьми ее, Лето Красное,

Ты возьми ее, Зима Лютая,

В свой широкий двор, в свой высокий тын!

И как умудряет Сварог слепцов,

Что не видят, а все знают,

Так умудрите вы, боги великие,

Ясна сокола, белого ягненка;

Как молния светит поднебесью,

Так освети ты, Перун, очи наши;

Как гром содрогает вселенную,

Так яви ты нам волю твою;

И как третепна есть земля под грозою,

Так трепещут пред вами духи нечистые,

Полуденные и полуночные!

Всех слышавших его пробирала дрожь; девушки в кругу трепетали, как стайка тонких березок на ветру: каждая ощущала на себе тяжкие, испытывающие, пронизывающие взгляды богов. Громобой не сводил глаз с Дарованы. Ему было так жарко, что хотелось бросить факел. Жар поднимался откуда-то из глубин его существа и растекался по жилам; особенно жарко было голове, словно волосы вдруг превратились в пламя. Внутренняя сила кипела в нем и рвалась наружу; еще не так бурно, чтобы он не мог ее сдержать, но попробовал бы сейчас Правень сделать хоть шаг к Дароване – Громобой был готов схватить его за ноги и со всего размаху грохнуть оземь.

Но жрец, не глядя на девушек в кругу, повернулся к мальчику и подвел его к сосуду, в который бросали колечки. Сперва Правень потряс сосуд, поворачивая его с боку на бок, чтобы еще раз перемешать все перстни, и их глухой звон казался звоном молний, заключенных в темную тучу. Потом жрец снова поставил сосуд на снег и показал на него мальчику.

– Сунь ручку, милый, да достать одно колечко! – ласково велел он. – Только одно, смотри!

Мальчик, робея, сунул ручку в узкое отверстие сосуда. Только факелы и остались, казалось, единственными живым существами здесь; огненное кольцо трепетало, а люди замерли неподвижно, едва дыша. Иные из девушек закрыли лица руками.

Воеводский сын с трудом вытащил из узкого отверстия сосуда сжатый кулачок. Он открыл ладонь, и Правень тут же взял у него вынутое колечко. В свете близкого огня оно сверкнуло ярко, горячо, почти ослепительно, и по мертвому двору пролетел общий полувздох-полувскрик. Боги сделали свой выбор.

Правень повернулся к стайке девушек и быстрым взглядом выбрал одну из них. Прежде равнодушный, теперь его взгляд стал остер и цепок, как коготь.

– Ты, княжна Дарована, дочь Скородума, избрана богами, – сказал он среди тишины. – От судьбы никто же не уходит.

На его ладони лежал золотой перстень со знаком Макоши. Громко ахнула Добровзора. Княжна качнулась, как подрубленное деревце, шагнула к Правеню, протянула руку, чтобы взять свой перстень, но вдруг упала на снег лицом вниз.

Громобой отшвырнул факел и мгновенно оказался возле нее. Оттолкнув жреца, который тоже хотел ее поднять, Громобой подхватил Даровану на руки. Она казалась ему совсем невесомой, а вот Правень от его толчка упал и прокатился по снегу; вокруг закричали.

– Уйди, отец! – рявкнул Громобой на Рьяна, который хотел взять у него девушку, и воевода отступил.

А Громобой заглянул в лицо Дароване. Она была в обмороке, и лицо ее оставалось таким мертвенно-бледным, как будто Мара уже наложила на нее свою холодную руку.

– Говорил я! Говорил! – бормотал Рьян. Княгиня рядом ломала руки. – Нет, не слушаете!

– Теперь она принадлежит богам! – со сдержанной злобой выкрикнул Правень. Он уже поднялся, на его медвежьей накидке белел снег, а глаза кололи острее прежнего. – Она поедет со мной!

– Я тоже с тобой поеду! – обнадежил его Громобой. – Ты раньше времени-то рот не разевай – подавишься!

Правень злобно стиснул зубы и смолчал. Он ясно видел, что на лбу у дрёмича ослепительным золотым светом горит знак Перуна, полускрытый спутанными рыжими кудрями и не видимый никому, кроме его, жреца, зорких глаз.

* * *

Перенесенная назад в теплые горницы и уложенная на перины, Дарована не скоро пришла в себя. Постепенно ее беспамятство сделалось тревожным: она металась, бессознательно дергала ворот рубахи у горла, и Добровзора, со слезами ужаса на глазах, хватала ее руки и сжимала их: ей вспоминалось, как сама она двадцать шесть лет назад вот так же металась по перине, сжигаемая внутренним огнем. Лицо Дарованы раскраснелось, она бормотала что-то, то тихо, то выкрикивая:

– У кого ноги по колен в серебре… У кого руки по локоть в золоте… Во лбу солнце, в затылке месяц…

Княгиня вытирала ей лоб влажным платком, прикладывала к ее пылающим рукам пригоршни снега, но снег мгновенно таял, и капли воды стекали на подушку. Княгиня Добровзора горько плакала над ней, убежденная, что для ее падчерицы все кончено: на нее наложил свою тяжелую руку Велес, как и на саму Добровзору двадцать шесть лет назад, и никаких сил человеческих не хватит, чтобы сбросить его власть.

В верхних сенях сидел Громобой. Опустив княжну на лежанку, он вышел за порог и сел на верхнюю ступеньку лестницы, готовый просидеть так день и ночь напролет. И он устроился здесь не зря: под вечер явился гость, как раз тот самый, которого Громобой не собирался пропускать. Правда, как выяснилось, он шел не к княжне, а к самому Громобою. Правень храмозерский подошел к нижней ступеньке лестницы и глянул вверх. Вид у него был скрыто-враждебный и отчасти нерешительный.

– Ступай отсюда, старче! – вполне спокойно посоветовал ему Громобой, но в его ровном голосе ясно слышалось: а то хуже будет. – Не пущу я тебя к ней.

– Я не к ней, – ответил жрец, буравя Громобоя пристально-испытывающим взглядом своих стальных глаз и при этом стараясь держаться миролюбиво. – Я к тебе, добрый молодец.

– А мне с тобой говорить не о чем, – отрезал Громобой.

Он насупился: ему было даже не любопытно, с чем явился жрец, а только очень хотелось, чтобы тот поскорее скрылся с глаз. В нем снова стал подниматься беспокойный внутренний жар, утром пережитый в святилище. Этот жар в нем вызывало приближение двух человек: Дарованы и Правеня, но совсем по-разному. При виде Дарованы его пронизывал сладкий трепет и вместе с ним решимость, готовность биться за нее со всем светом, стать огненным кольцом, что окружит ее пламенной стеной до самого неба и укроет от любой угрозы. При виде же Правеня было иначе: мощный внутренний позыв толкал его гнать прочь это существо, бить и стирать с лица земли. В нем воплотился враг, многоликий, бессмертный, вечный враг бога-громовика, и рядом с ним Громобой с особой ясностью ощущал бога в себе.

Медленно, неохотно, как будто его тащила сила, которой он не мог противиться, Правень поднялся на несколько ступенек. Громобой напрягся, и Правень остановился, чувствуя его напряжение как невидимую плотную стену, которая не пускала его дальше. Ближе ему было нельзя: Громобой не отвечал за себя, и Правень это знал. Он чувствовал, сколько стихийной силы бурлит в этом рыжем парне с дрёмическим выговором, и почти знал, что это означает. Он был знаком с предсказанием, обещавшим рождение на земле двух вечных противников: сына Велеса и сына Перуна. Сына Велеса он знал. Теперь пришел и сын Перуна. А значит, срок настал и он не мог не прийти.

На середине лестницы Правень остановился и снизу вверх, пересиливая нежелание и тайный ужас, смотрел в лицо Громобою, точно стараясь понять, знает ли сам этот парень, кто он такой и для чего рожден.

– Почему ты не хочешь отдать мне ее? Зачем она тебе?

Он смотрел на Громобоя снизу, и сама кожа его подрагивала от боязливого ожидания, что сейчас сын Перуна метнет в него молнию. Сейчас они двое были как ожившая кощуна: гневный Перун с небесным пламенем в грозных очах и серый, пепельный, земляной Змей, ползущий, боязливо извиваясь, на свет, к добыче.

– Не твое дело, зачем она мне, а тебе ее не видать! – угрюмо и грубо отрезал Громобой. – Уходи, сказал.

– Уйду. Только выслушай. Ты своим ли делом занят? Предсказание о тебе говорило, и я его знаю. Ты рожден для битвы с сыном Велеса, князем Огнеяром Чуроборским. А о княжне Дароване предсказание молчит, и тебе она никем обещана не была. Или хочешь как в кощуне: Солнцеву Деву от Змея отбить и в жены взять?

Жрец слегка усмехнулся в свою маленькую рыжеватую бороду, но его острые серые глаза остались холодны. Громобой задышал чаще: все в нем переворачивалось от гадливой неприязни, почти ненависти к жрецу, и эта ненависть мешала ему слушать и воспринимать смысл слов нежеланного собеседника. Присутствие Правеня вызывало в нем томительное недомогание: если его сейчас не уберут, Громобой готов был взять его за ноги и с размаху зашвырнуть подальше!

– Слушай меня! – быстрее и беспокойнее заговорил Правень, тоже знавший, чем ему грозит промедление. – Делай свое дело, а в чужие дела не встревай. Послушай меня, я тебе тайну открою. Боги сказали: когда княжна Дарована в священное Стрибогово Храм-Озеро войдет, спадет с нее человечий облик, и станет она новой весной. Не бывает так, чтобы не было в мире весны; не может вода не течь, не может ветка не расти. Ходит по свету весна незнаемая, у каждой девицы из очей выглядывает, ищет себе обличия. Княжна – солнечная кровь, Макошина дочь. В ней будет наша новая весна. Не для меня, не для Храма Озерного, не для Велы и Велеса – для всего света белого нужна весна. Княжна это понимает, потому и идет. И ты ее не удерживай. Иначе не Перун в тебе заговорит, а Змей, враг света белого. Не помогай врагу.

Договорив все это, Правень поспешно подался назад, с таким облегчением, будто через силу стоял в нестерпимой близости к жарко пылающему огню, и поспешно ушел в гридницу, невольно горбясь, будто в ожидании удара в спину. Он даже не стал ждать ответа. Правда, Громобой и не собирался ему отвечать. Каждое слово, сам голос жреца вызывали в нем отвращение и недоверие, но многое из того, что Правень сказал, Громобою уже было знакомо.

«Ходит по свету весна незнаемая…» То же говорила ему и Мудрава, дочь Макоши… Значит, мудрость у Макоши и у Велы одна и та же… Так и должно быть: обе они – две половины мира, они не бывают одна без другой; они неразлучны, как неразлучны рождение и смерть, расцвет и увядание. И обе богини хотят одного, хотят восстановления равновесия в мире, которое позволит каждой из них делать свое дело, прясть извечную пряжу жизни и смерти.

Дарована станет новой весной… Сердце сильно билось, когда Громобой думал об этом, кровь горячо бросалась в лицо. Что-то неведомое ему самому отзывалось из глубины души на эту мысль, каждая жилка трепетала, стремилась к чему-то… К ней… В сиянии ее медовых волос, ее золотых глаз, ее румяных губ ему виделось что-то родное, неразрывно с ним самим слитое; уже казалось, что он всегда ее знал, что она всегда жила в глубине его сердца, только он не догадывался об этом. И отнять ее нельзя: без нее ему не бывать самим собой. Правень подтвердил все то, что Громобой угадал и сам, и Громобой был рад еще раз убедиться, что выбрал верную дорогу.

Но на этом все приятное кончалось и начиналась какая-то дичь! Дарована – новая весна, да, но почему служители Велы и Велеса жаждут ее сгубить? Она должна войти в круг богов, к своей новой жизни, через смерть земного обличья, через Храм-Озеро! Это Громобой понимал, но все в нем с дикой силой противилось этим мыслям. Он нашел ее не для того, чтобы потерять, не для того, чтобы уступить Веле! С этой частью рассуждений жреца Громобой был решительно не согласен и не собирался отступать. Внутренняя убежденность его была крепче каменной горы, и вся мудрость жрецов, все предсказания перед ней ничего не стоили.

Перед ним стояло лицо Дарованы – с мокрыми следами слез на розовых от волнения щеках, ее золотые, неповторимые глаза, глядящие не него с тоской, мольбой и надеждой. Она была слишком живой, в ней была заключена новая жизнь всего белого света, и смерть не имела на нее прав! Что бы тут ни плел этот остроглазый змей в человеческом обличье, Громобой не собирался отдать ему свою весну.

«Храм Озерный, говоришь! – с угрюмой решимостью думал Громобой, обращаясь даже не к Правеню, а прямо к Змею, который вдруг полез в белый свет в таком множестве обличий. – Ну уж я погляжу, что у вас там за Храм Озерный! Уж я до вас доберусь!»

Глава 3

С самого рассвета перед воротами Глиногора стал собираться народ. С ночи шел мелкий снег, но к нему привыкли и он никому не мог помешать, хотя сыпал так густо, что весь воздух был завешен плотной белой пеленой. Важность события, взбудоражившего глиногорцев, перевешивала непогоду: княжна Дарована возвращается и сегодня будет в столице. Еще вчера к князю Скородуму прискакал гонец с этой вестью, и до темноты она разнеслась по всей столице. Никто толком не знал, в какое время ждать княжну, но глиногорцам так хотелось ее повидать, что стар и млад из посада, детинца, ближайших огнищ собрался еще на сером рассвете и готов был ждать хоть до сумерек.

Сквозь пелену снега трудно было различать лица; снежные хлопья засыпали одежду, выбеливали овчинные кожухи и крытые дорогим шелком шубы, и все казались одинаковыми. Люди собирались кучками, перетоптывались, похлопывали себя по бокам, чтобы меньше зябнуть, рукавицами стирали снег с бород и бровей, то и дело оглядывались – то к воротам города, то на лед Велиши. Тихо гудели голоса. Княжну ждали назад со смешанными чувствами: единственную дочь Скородума любили в городе и жалели, но все знали, что ее жизнь должна послужить выкупом за всех, и ее возвращение вызывало некую корыстную радость, уже ничего общего с любовью не имеющую.

– Князю-то ее жалко… – бормотали то там, то здесь.

– Понятное дело – тоже отец.

– Всякому свое дитя жалко!

– Да тут такое дело – или она одна, или все!

– Сколько же взамен с городов девок собрать!

– А чего же она вернулась?

– А чародеи храмозерские ее нашли. В воду посмотрели – и нашли.

– А жених-то не вступится за нее?

– Жениху ее теперь не до того. Ему свое бы племя уберечь.

– А то смотри! Явится с ратью: где, скажет, невеста моя, почему не уберегли? Давайте мне теперь за нее три десятка девок, да самых лучших!

– Глупостей-то не болтай, помело! Не уберегли! Пусть сам ее в Храм-Озере тогда ищет, если такой прыткий!

– Жалко ее все же. Ласковая она у нас, приветливая…

Давно перевалило за полдень, когда дозорные с глиногорского заборола замахали и закричали. Народ тут же бросил болтовню и темной, полузаснеженной толпой повалил на лед. В общем порыве глиногорцы бежали навстречу, торопясь увидеть княжну, как солнце после долгой ночи, и каждый ощущал в душе смутную, тревожную, лихорадочную радость.

– Слава! Слава! – закричали впереди, еще до того как из-за пелены снегопада показались первые сани.

– Слава! – врастяжку подхватили и задние ряды.

Дарована, заслышав эти крики, выпрямилась в седле и повыше подняла голову. Незадолго до Глиногора она из саней пересела на лошадь и дорожную шубу сменила на более нарядную, крытую голубым шелком, а под белый шерстяной платок надела красное, шитое золотом очелье. В гриву ее золотистой кобылы были вплетены красные ленты, узда увешана бубенчиками – что бы ни ждало ее впереди, она оставалась княжной и не забывала, что вид ее должен восхищать и радовать народ.

Но сама она вовсе не радовалась возвращению домой. В глубине души Дарована испытывала страх перед родным городом. Она возвращается, сбежавшая жертва; а вдруг на нее сердиты за то, что она пыталась увильнуть от своей участи? Пыталась уклониться от исполнения своего священного долга? Такое малодушие недостойно княжны, и, наверное, глиногорцы осуждают ее попытку к бегству… Дароване было стыдно перед этими людьми, которые так в нее верили, так превозносили и славили ее.

– Слава, слава!

Первые из глиногорцев выбежали ей навстречу, крича и размахивая шапками; при виде княжны крики стали более уверенными. Толпа густела, обоз въезжал в нее, как в тучу, но народ привычно раздавался по сторонам, освобождая дорогу. Глядя по сторонам, Дарована по привычке пыталась улыбаться, но видела на лицах какой-то диковатый, исступленный восторг, который смущал и пугал ее. Да, они всегда любили ее, свою «ласковую княжну», «Золотую Лебедь», но теперь она стала для них богиней, из рук которой они получат новую жизнь. Предсказание храмозерской ведуньи теперь уже было известно всем, и возвращение княжны в город было все равно что появление солнца из темных туч. Глиногорцы не знали, что она собиралась сбежать; за вчерашний день и сегодняшнее утро распространился неведомо откуда взявшийся слух, что она ездила в Макошино святилище испросить благословения перед тем делом, которое ей предстояло.

Лихорадочно-восторженные крики набирали силу, но на лицах то и дело мелькало удивление: как-то сразу всем в глаза бросался парень, ехавший рядом с княжной, – здоровенный и рыжий, в простом кожухе и с дорогим мечом у пояса. Никто здесь его не знал, не предполагал даже, кто это может быть, но его появление рядом с дочерью Скородума казалось вовсе не случайным, и сразу осеняло подозрение, что дела пойдут вовсе не так, как ожидается. Княжна вернулась не просто для того, чтобы стать жертвой; вместе с ней к смолятичам пришло нечто новое, неведомое. И уже шептали, что не в Макошино святилище она ездила, а за леса дремучие, за горы толкучие, в одно из тех мест, где добывают мечи-кладенцы… В этом тоже был отзвук старых кощун, и глиногорцы орали, в исступленных приветственных криках выплескивая наружу свое возбуждение и любопытство.

Там, где дорога со льда заворачивала к воротам Глиногора, княжна придержала лошадь. Она увидела в воротах кучку всадников, и сердце ее дрогнуло: там был ее отец. Она остановилась, обоз смешался, толпа заколебалась, задние напирали на передних, возник недовольный гомон, суета, мельтешение. Ее стали обгонять, но Дарована стояла как вкопанная. Боль надрывала ее сердце: при виде отца она поняла, что ее спокойствие, решимость и готовность подчиниться судьбе были ложными. Перед всеми этими людьми она могла сохранять вид гордого спокойствия, зная, что исполняет свой долг. Но отец был совсем другое. Ему ее возвращение домой принесет не радость, как всем этим людям, а тяжкое горе; Дарована сама несла ему это горе и чувствовала себя отчаянно виноватой перед ним. Он отослал ее, надеясь спасти, а она вернулась и тем обрекла его на потерю. Мысль об этом горе так терзала ее, что хотелось отодвинуть встречу, закрыть глаза, не видеть его!

Когда Дарована различила среди всадников высокую фигуру Скородума, его бобровую шапку, белые пряди волос на плечах, на глаза ее навернулись слезы. Эта встреча была хуже всех на свете расставаний. Лучше бы он не ездил сюда, лучше бы ждал ее дома, в горнице, где никто не увидит…

Но Скородум не мог ждать, пока она сама приедет к дому; теперь, когда дни и мгновения их совместного пребывания на земле были сочтены, он не мог потерять ни единого. Он ехал к ней, желая одного: скорее увидеть, скорее обнять свое дитя, которое судьба силой вырывает из его объятий. Когда он впервые услышал, что она возвращается, то сначала не хотел верить. Потом возникло недоумение: почему? Какая сила принудила ее вернуться на верную смерть? А потом и это прошло: все прочие чувства поглотило желание скорее быть с ней, пока это еще возможно. Все эти дни он мучительно беспокоился о своей девочке, оторванной от него и отданной во власть неведомых опасностей дальнего пути: пусть лучше она будет с ним, а там как судьба решит!

Два отряда сближались, уже можно было видеть лица друг друга. Дарована поймала взгляд отца, и слезы потекли по ее щекам: ей хотелось просить у него прощения за то, что она вернулась. Скородум увидел эти слезы и, соскочив с коня, почти бегом пустился ей навстречу. Эти слезы переворачивал его и без того болевшее сердце. Он даже не задавался вопросом, отчего она плачет: перед ним было его дитя, самое дорогое, что у него есть. Народ закричал громче; Дарована тоже сделала знак, что хочет спуститься, и двое отроков помогли ей сойти с седла. Отец и дочь встретились среди кричащей толпы; Дарована вцепилась в плащ Скородума и спрятала лицо у него на груди. Она не хотела, чтобы он и люди вокруг видели ее слезы, но они текли неудержимо, и она ничего не могла с ними поделать. Она стыдилась перед глиногорцами, жалела отца, которого ее слезы огорчат еще больше, но надрывающая боль ее души превышала ее самообладание.

Скородум обнимал ее и поглаживал по голове и по плечам; он бормотал ей какие-то ласковые слова, она разбирала обрывочные «белочка моя», «золотая ты моя, медовая» – все то, что он говорил ей еще в детстве, еще когда она сидела у него на коленях, когда усы у него были темно-русыми, а не седыми до снежной белизны… И от ощущения этой нежности, вечной нежности, не проходящей с годами, от горячей любви к нему слезы Дарованы текли еще сильнее. Она не знала, как ей теперь поднять лицо, как показать людям свои заплаканные глаза, и все сильнее прижималась лицом к отцовской шубе, словно хотела совсем зарыться в нее и спрятаться от всего света.

Народ вокруг них, сперва ликовавший, вдруг что-то понял; радостные крики поутихли, и вместо них зазвучали женские вопли и причитания, как будто вдруг открылось общее для всех горе. Как будто воевода, одержавший победу, вдруг оказался погибшим в бою…

Улетает наша белая лебедушка

На иное, на безвестное живленьице!

– завела где-то в толпе женщина, и никто не остановил ее, не сказал, что похоронное причитание тут неуместно: все знали, что встречают они свою Золотую Лебедь как раз для того, чтобы проводить ее навек.

Общий вопль и плач становились нестерпимыми; то же самое событие, которое только что было причиной общей исступленной радости, вдруг, повернутое другой стороной, повергло всех в столь же неистовое горе. Такова суть, такова природа священного обряда, соединяющего в себе жизнь и смерть, смех и слезы, ликование о проросшем ростке и печаль по погибшему ради этого зерну…

Слыша вокруг себя рыдания толпы, Дарована быстрее справилась с собой. Она вернулась, чтобы утешить всех этих людей, а не огорчить. Священная жертва должна свободно и весело идти по пути своего жребия – иначе эта жертва будет напрасна. Оторвавшись от отцовской шубы, княжна вытащила из рукава платок и вытерла лицо.

– Поедем, – ломким от слез голосом попросила она, стремясь скорее укрыться ото всех у себя в горницах. – Поедем, ба…

Продолжать ей было трудно, и она сама вырвалась из объятий Скородума, чтобы скорее сесть снова на лошадь. Отрок держал кобылу, и Громобой помог княжне подняться в седло. Только тут Скородум его заметил; незнакомый парень, занявший возле княжны место воеводы Рьяна, весьма его удивил, и он даже поискал Рьяна взглядом: уж не приключилось ли с воеводой в пути чего дурного? Но Рьян, живой и здоровый, сидел на своем коне в нескольких шагах позади, перед дружинным строем, и вытирал рукавицей слезящиеся, якобы от холода, глаза. Все это вместе было весьма и весьма необычно, но сейчас в мыслях князя не оставалось места ни для чего, кроме дочери.

В ворота Глиногора отец и дочь въехали рядом, и по пути через посад настолько овладели собой, что даже начали обмениваться какими-то малозначащими словами. То страшное, что неизбежно должно было последовать за нынешней встречей, оба отодвинули в мыслях подальше, старались не думать об этом, чтобы поменьше отравлять оставшееся им время. Но грозное будущее не давало забыть о себе, бросалось прямо в лицо.

Казалось, ни один человек во всем городе не остался дома: улочки посада были плотно забиты толпой, на тынах сидели не только дети, но даже и взрослые. В одном дворе на тын взобралась даже баба и отчаянно верещала, разрываемая между страхом сверзиться вниз и жгучим любопытством. Даже Дарована не удержалась от улыбки при этом зрелище, и этот неожиданный, даже неуместный смех вдруг дал ей сил сделать то, что она считала нужным, как будто придавил ненадолго ее душевное смятение.

– Постой! – Она прикоснулась к рукаву Скородума свернутой плетью. – Я должна сказать…

Они как раз миновали торжище и подъехали к воротам детинца. Княжна остановилась возле вечевой степени. Еще быстрее князя поняв ее намерение, глиногорцы мгновенно расчистили ей дорогу, ее лошадь подвели к самым ступенькам, а какой-то шальной посадский, стремглав вскочив на помост, принялся бешено колотить в подвешенное било – как будто в Глиногоре мог остаться хоть один человек, не знавший о происходящем и не стремившийся сюда. И снова в толпе засмеялись, словно в каждом сидела какая-то кикимора и безжалостно щекотала изнутри.

Княжна первой поднялась по ступенькам на возвышение, за ней прошел Скородум, за ним глиногорский тысяцкий Предибор, Рьян и другие воеводы. И тот рыжий, никому тут не знакомый парень почему-то пошел за большими людьми с такой спокойной уверенностью, будто он ровня им всем, и никто его не остановил – все только бросали на него мимолетные любопытные взгляды. Шального посадского наконец оторвали от била и спихнули вниз в толпу, тысяцкий замахал руками, унимая крики.

– А ну молчи, воронограй! – рявкнул он, и его густой, оглушительно громкий голос, позволявший ему порой и в битве обходиться без рога, пролетел над толпой, почти как громовой раскат.

Но шум стих не сразу: люди рьяно унимали друг друга, но не могли молчать, не могли сразу справиться с шальным возбуждением, то ли радостным, то ли горестным. Все вразнобой кричали: «Тише! Тише! Да помолчите же!», но тише от этого не делалось.

Дарована сделала шаг вперед и остановилась. Она впервые в жизни поднялась на вечевую степень, впервые оказалась вознесена на эту почетную высоту перед беспокойной толпой, и у нее кружилась голова. С мучительным усилием она пыталась взять себя в руки, собраться с мыслями, сказать внятно те слова, ради которых поднялась сюда. Она собиралась с духом, но болезненными толчками накатывал и колол ужас, как будто все это людское море прямо сейчас может ринуться на нее и разорвать – смеясь и плача, ликуя и причитая. Так соломенного Ярилу разрывают летом, горько оплакивая гибель весеннего божества, сделавшего свое дело и более не нужного, но и приветствуя то плодотворное обновление, которое он принес в мир. Но именно этому морю она собиралась пожертвовать своей жизнью, и оно должно было знать, что она делает это по доброй воле.

– Я… – начала Дарована.

Уловив первый звук ее ломкого, трепетного голоса, толпа стала прислушиваться, и княжна смогла продолжать.

– Привет мой тебе, Глиногор-город! – сказала она, вспомнив, как надо говорить с вечевой степени. – Привет вам, бояре и воины, и вам, посадский люд! Собрала я вас…

Площадь ожидала продолжения почти в тишине, только по задним рядам перекатывался гул: там было плохо слышно и переспрашивали.

– Все знают, что за беда пришла, – торопливо заговорила Дарована, стараясь покончить с речью как можно скорее, пока спокойствие ей не изменило. – Ждут боги к себе меня, а если не меня, то по одной девице из каждого города, каждого погостья смолятической земли. И я говорю вам: волю богов я исполню, как сказано, войду в Храм-Озеро без ропота и на тебя, Глиногор-город, вины не возложу.

Стало тихо, площадь примолкла, заново ужаснувшись участи, которая ждала эту молодую, разумную, такую красивую девицу, любимую дочь у отца и обрученную невесту, но и уважая ее мужество и твердость. Кто-то возле самой степени, как догадавшись, вдруг опять завопил: «Слава!» Площадь дружно подхватила крик, и Дарована зажмурилась: эта «слава» оглушала ее, казалась каменной горой, что сыпалась прямо на голову. При ее напряжении это уже было нестерпимо: она дрожала и шаталась, и Скородум поспешно подхватил ее под локоть. Толпа кричала, а он молчал: ему было нечего сказать, он не мог ни приветствовать решение дочери, ни спорить с ним. Теперь ему стала ясна причина ее возвращения, и против этой причины он, при всей его любви к дочери, не мог возразить. У других отцов не меньше болит сердце за дочерей, а он, князь, первым должен принести свое сердце в жертву, если уж в племени такая беда…

И вдруг тот рыжий парень, невесть откуда взявшийся, пролез через строй воевод к самому краю вечевой степени и махнул рукой в знак того, что хочет говорить.

Толпа не сразу заметила это, но постепенно крик унялся: всем вдруг стало любопытно, что это за парень и что он может прибавить к речи княжны.

– А ну кончай голосить! – крикнул парень, быстро устав выжидать тишины. – Дай сказать!

В его громком, уверенном голосе слышалась сила, даже властность. Глиногорцы умолкали, внимание толпы быстро перетекало с княжны на него; но и сама княжна глянула на Громобоя с изумлением, понятия не имея, что он может поведать глиногорцам.

– Ты кто такой, парень? – окликнул кто-то из ближних рядов. – В какой печке такого рыжего испекли?

– Что, город Глиногор, рад? – крикнул Громобой, и толпа настороженно притихла. Все уловили враждебность, даже презрение в голосе чужака; все это было неспроста. – Рад, что нашел, чем весну выкупить? Так вот, слушай все! Кто сказал, что боги княжну в жертву требуют?

– Открыла волю богов Вела, и открыла устами Кручины, вещей волхвы из Храма Озерного! – ответил единственный голос из толпы.

И толпа, услышав этот голос, расступилась, оставив на освободившемся месте всего одного человека. Это был рослый, чуть сутулый мужчина лет пятидесяти, с узкой рыжеватой, как у многих смолятичей, бородой и широким морщинистым лбом. Сама его голова с бородой казалась длинным, сильно сужающимся книзу треугольником, и умный лоб выдвигался на главное место. Ответивший опирался на высокий посох с рогатой коровьей головой на вершине, с широким золоченым кольцом под ней. Темный плащ, медвежья накидка и ожерелье из бронзовых бубенчиков обличали в нем волхва.

– Повелин! Повелин здесь! – зашептали ближние дальним. – Сам пришел! Ты гляди-ка!

– Ты кто такой, добрый молодец? – спросил Повелин. – Вроде ты не наших кровей?

– Из города Прямичева я, из дрёмичей.

По смятению толпы и по уверенности собеседника Громобой понял: отвечает ему именно тот, кто ему нужен, тот, кто имеет право говорить от имени Озерного Храма и даже самой Велы.

– Из кузнецов. А зовут меня Громобоем.

Народ слегка засмеялся сходству имени и облика дрёмича.

– Вела открыла, говоришь? – повторил Громобой ответ на свой вопрос. – А ты, старче, из того самого Озерного Храма? Так?

– Да похоже на то. – Жрец усмехнулся: так непривычно ему было отвечать на этот вопрос в городе, где его знали даже малые дети.

– Ну так слушай за весь храм: я говорю, что богам совсем другого надо. И если храм хочет княжну в жертву принести, то пусть дает бойца, что будет за нее биться. Ваш одолеет – ваша княжна. А я одолею – моя княжна. Идет?

Площадь застыла, как пораженная громом. Даже Повелин опешил, не ожидавший, что кто-то возьмется опровергать пророчество да еще и вызывать на поединок самих богов.

– Что же ты – сам… Иной способ знаешь богам угодить? – наконец проговорил Повелин, опомнившись все-таки первым из всех. – И тебя боги умудрили?

Теперь он даже сумел слегка усмехнуться, но не слишком явно. Дерзость дрёмича потрясла его, но и заронила подозрение, что это не случайно.

– Точно, умудрили! – Громобой уверенно кивнул, показывая, что смеяться тут не над чем. – Если я одолею – спрашивайте весну с меня. Только не сразу, а погодя. Далеко она живет, так сразу не поспеть. Я туда как раз и шел, да на вас наскочил. Не с того вы, старцы мудрые, конца начали. Не княжна виновата, что весны нет, и не с нее спрашивать надо. А кого надо – до того я уж сам доберусь.

– Чисто Перун! – подал голос кто-то вблизи, и никто не засмеялся, хотя все понимали, что это попытка пошутить.

Шутка показалась уж слишком близкой к правде.

– А что князь скажет? – крикнул другой голос.

Толпа обеспокоилась, загудела: уже достигнутое было согласие пошатнулось, и никто еще не понял, к хорошему эта перемена или к худому. Как дети на мудрого отца, глиногорцы смотрели на Скородума: здесь уважали своего князя и доверяли ему. Скорей бы уж что-нибудь решить, на чем-нибудь утвердиться!

Скородум шагнул к краю степени, не выпуская руки дочери. Он смотрел то на Громобоя, то на Повелина, не зная, на что решиться. Понятия не имея, что это за парень и откуда он взялся, можно ли хоть на волос доверять его словам, он, однако, уже готов был сказать «да» – любая надежда, даже самая неверная, была драгоценна и с готовностью принималась измученным сердцем. При всем его уме и опыте, далекий от мечтательности Скородум был готов мгновенно поверить, что сам Перун явился с неба, чтобы спасти его дочь. В то, что очень нужно, верится легко.

– Есть такой обычай! – крикнул в толпу Рьян. Он видел, что князь в замешательстве, но с неменьшей надеждой ухватился за нежданную возможность спасти княжну. – Боги в поединке свою волю явят! За кем верх будет, тот и прав! Позволяешь, князь?

– Боги послали… – Скородум с трудом нашел хоть какие-то слова и, выпустив руку дочери, прикоснулся к плечу Громобоя. – Я обещаю: кому боги отдадут победу, тому я отдам мою дочь. Если победит боец Храма – она войдет в Храм, если победишь ты – я отдам ее тебе в жены.

«Только бы живая была, – стучало у него в голове, как мольба ко всем богам, как заклинание и как единственное, на чем он сейчас мог сосредоточиться. – Только бы живая!» А дальше все сейчас было безразлично.

– Идет уговор? – Громобой глянул на Повелина.

Волхв так и не поднялся на вечевую степень и смотрел на Громобоя снизу, как Велес на Перуна. Возразить было нечего: право на поединок дано богами и освящено многовековым, исконным обычаем. Повелин думал о другом. Он тоже был знаком с предсказанием, обещавшим, что в последний час явится сын Перуна. Неужели это он? Старый жрец был слишком умен, чтобы ждать «рук в золоте и ног в серебре», его не смущал потрепанный кожух дерзкого пришельца, он умел видеть в людях их внутреннюю суть и в этом парне ощущал огромную, почти нечеловеческую силу. Но достаточно ли этой силы для того, чтобы вершить дела богов? Ответить на этот вопрос мог только живой ход событий.

– Идет! – Наконец Повелин кивнул и слегка двинул вверх концом своего посоха, словно заручаясь свидетельством богов. – Озерный Храм даст тебе бойца.

Толпа молчала. Ни криков, ни говора: все были слишком потрясены нежданной переменой. Рыжий дрёмич, всем известный только по имени, но так уверенно вызвавший на поединок самих богов, вдруг вырос в глазах людей и встал вровень с самим Озерным Храмом – величайшей святыней смолятичей. Рядом с ним даже судьба княжны отошла в тень. Громобоя разглядывали, и он, со спокойной уверенностью встречая эти сотни и тысячи взглядов, все как бы рос и рос и уже казался огромным, как Сыр-Матёр-Дуб. Он хотел взять себе то, что было назначено богам, – и оттого сам стал в глазах потрясенных глиногорцев почти что богом. Но этот бог казался так нов и незнаком, что даже славу ему кричать никто пока не смел.

* * *

Город Глиногор имел двое ворот: Велишинские, смотревшие, понятное дело, на реку, и Озерные, выходившие в противоположную сторону, на коренной берег. Уже на рассвете Озерные ворота отворились и народ потянулся к священному Храм-Озеру. Располагалось оно в двух верстах от Глиногора на широкой равнине между пологими холмами. Глиногорцы шли пешком, поодиночке и семьями, ехали верхом и в санях, везли с собой припасы – перекусить на морозе. Сидевшие в санях бабки клевали носами, придерживая на коленях сонных детей. Взрослые торопились занять места получше, чтобы видеть и храм, и площадку жертвоприношений, и берег самого озера.

Князь с княжной и приближенными выехали из детинца, когда уже совсем рассвело. Улицы посада были малолюдны, обилие следов от ног, полозьев и копыт на дороге говорило о том, что большинство глиногорцев уже ушло вперед. Громобой ехал возле князя, в своем старом, изрядно потрепанном кожухе, но держался так уверенно, что вовсе не казался чужим среди богато разодетой дружины. Все Скородумовы воеводы и бояре с семьями, все отроки надели лучшее цветное платье, словно ехали на праздник. Все разделяли веру князя: чем сильнее желание, тем меньший повод нужен, чтобы начать надеяться, а Скородум верил, что дочь его будет спасена, и не мог подавить в сердце неосторожной радости. Дарована тоже ожила: на щеках появился легкий румянец, глаза заблестели, как настоящее золото. Темная туча, так долго висевшая у нее над головой, задрожала и сдвинулась, давая дорогу солнечному лучу; он был еще робок, далек, слаб, но его увидело сердце Дарованы, и этот луч освещал ее изнутри. Она ехала чуть позади, рядом с мачехой и Рьяном, но почти не сводила глаз с Громобоя и прислушивалась к его словам. Она и раньше надеялась на него, но смутно, не представляя даже, чем он может ей помочь; его присутствие, ощущение его огромной горячей силы подбадривало, поддерживало ее и придавало мужества для этой страшной обратной дороги. Но теперь она узнала, что он собирается сделать, и была полна несокрушимой веры в его скорую победу. Громобой вырос в ее глазах настолько, что она, княжна, воспитанная в почете и приученная к гордости, с благоговением смотрела на угловатого парня из семьи кузнеца, не умеющего ни в палаты войти, ни поклониться, ни поздороваться. Все это стало неважным: в нем было нечто большее, гораздо большее. Названая дочь Макоши, получившая свою жизнь прямо из рук Великой Матери, Дарована яснее всех прочих чувствовала в Громобое это «большее», и ей все время виделся у него на лбу огненный знак Перуна.

– Тебе, видать, в поединщики Изволода дадут! – говорил по пути Ратибор, младший сын тысяцкого Предибора, ехавший возле Громобоя с другой стороны.

– Это еще кто?

– А это у нас был парень. – Ратибор кивнул на дружинный строй, имея в виду, что будущий противник Громобоя раньше был среди дружины. – Самый лучший у нас боец был… Ну, из молодых, кроме Милована, Бистара, Ветрилы и…

– И тебя! – улыбаясь, добавила Дарована, и Ратибор покраснел от удовольствия, обернулся и благодарно улыбнулся ей в ответ, а все вокруг дружно расхохотались.

– И то Ветрилы – это еще как сказать! – закричал один отрок, рослый и румяный, с молодой светлой бородкой, золотой серьгой в левом ухе и ясно блестящими зелеными глазами. – Это если…

– И Милована – это как посмотреть! – тут же задорно закричал другой, ловкий и длинноволосый, и ясно было, что эти двое как раз и делят честь зваться лучшим бойцом в дружине.

– Он в Далибор ходил, там три года в Свентовидовом храме прожил и в тамошней Свентовидовой дружине всякой хитрости научился! – рассказывал Ратибор. – И как вернулся, так уже никто его побороть не мог. Мы думали, он в тысяцкие метит. А он возьми и захворай – Огневуха на шею села. Сколько ни лечили его, все одно помирал. И пришел к нему Повелин и сказал: если пойдешь служить богам, боги тебе жизнь оставят. Сам Изволод уже в беспамятстве был, за него мать пообещала, и он вскоре уже встал. И пошел он в Озерный Храм. Вообще-то в храм с двенадцати лет берут учить, но раз уж сами боги выбрали… Ну наверняка его тебе в поединщики дадут.

– Ты сам-то хоть чему учился? – спросил Рьян. – Кто тебя учил?

Громобой повел плечом.

– Отец-то меня больше в кузнице учил. – Он ухмыльнулся. – Да только у нас в Прямичеве не бывало, чтобы хоть кто меня побивал. Хоть ученый, хоть неученый…

Отроки переглянулись. На лицах появилась тревога. Воины, с семи лет посвятившие себя обучению искусству оружного и рукопашного боя, не могли поверить, что в этом деле можно хоть чего-то достичь без этого многолетнего труда. Не бывает так.

– Ничего! – подала голос княгиня Добровзора. – Боги помогут, кто им любезен. Тут науки не надо.

С холма, на который вела дорога прямо от Озерных ворот, озеро уже было видно: даже сейчас, среди снегов, оно оставалось свободным от льда и снега и блестело, как серебряное блюдо.

– Видишь – круглое! – Ратибор издалека обвел озеро сложенной плетью. – Как город стоял, так под воду и ушел!

Громобой кивнул. Ему уже неоднократно успели поведать сказание о Храм-Озере: и кощуну спели, и своими словами рассказали. В древние времена, как выходило по преданию, столицей смолятичей был другой город – Стрибожин, стоявший в двух верстах от Велиши. Посреди города возвышалась священная Стрибожья гора, а на горе был храм, в котором хранилось священное кольцо Небесного Огня – оберег всего племени, дарованный самой Макошью. И однажды пришли к Стрибожину враги-велеты, племя дикое, злобное, роста великаньего, бьющееся дубьем и камением, в шкуры звериные одетое. Обложили они город черной тучей, так что никому было ни проходу, ни проезду, и требовали непомерной дани: триста коров, триста коней, триста девиц и кольцо Небесного Огня в придачу. И стояли они целых три года, и все запасы в городе истощились, и не было сил у стрибожинцев защищать свой город. И Макошь ответила на мольбы их: опустила она город Стрибожин под воду, и стало на его месте озеро, и скрыла вода навек и город, и храм, и сберегла навсегда священное кольцо Небесного Огня. Ушло племя велетов ни с чем, а город Стрибожин по се поры под водой живет и кольцо священное в храме на Стрибожьей горе хранит.

– А еще бабки говорят, что велеты дикие теперь вернутся, – прибавила Дарована, когда рассказывала об этом Громобою. – Вернутся и нашей землей завладеют.

Ближайший к Глиногору берег озера был обрывистым, а над ним стояло святилище – просторные длинные дома с храмом в середине. Оградой служила цепь крупных черных валунов, наваленных в беспорядке, но так, что между ними не оставалось ни малейшей щелки.

– Это – велеты! – Ратибор снова показал плетью. – Еще говорят, будто Макошь, когда опустила Стрибожин под озеро, велетов превратила в камень. Может, правда, не знаю.

Свободное пространство внутри святилища уже было полно народом, но всем места не хватило, и толпа гудела вокруг стены из черных валунов. Издалека она казалась темной тучей, как будто предсказание бабок сбылось и дикие велеты уже вернулись осаждать священный город. Многие ждали на том холме, с которого съезжала княжеская дружина, – внутреннее пространство святилища отсюда было хорошо видно. Завидев князя, народ закричал, в воздух полетели шапки, но взгляды были устремлены к Громобою и Дароване. В людях заметно было лихорадочное возбуждение, волнение, нетерпение, нерешительность. Никто не знал, чего желать: то ли победы Громобою, то ли поражения, то ли гибели княжне, то ли спасения. Трудно было решить, что приведет к общему избавлению: одни уже готовы были видеть в Громобое спасителя и даже будущего князя (как говорится, «княжну в жены и полкняжества в придачу»), другие его считали смутьяном, который только разгневает богов своей дерзостью. Вместе с судьбой княжны здесь решалась и судьба каждого: неудивительно, что в Глиногоре остались по домам только безногие, а все собравшиеся у Храм-Озера были возбуждены и ошарашены.

Оставив коней у ворот святилища, князь со всеми своими людьми пошел внутрь. Навстречу им из храма показался Повелин. Теперь на нем был красный плащ и золоченый пояс, золотые браслеты блестели на запястьях, а ступал он медленно и важно, опираясь на свой посох с коровьей головой и золотым кольцом навершия. Следом за ним, среди волхвов, шел молодой рослый мужчина с короткой темной бородкой. Только глянув на него, Громобой сразу узнал в нем своего противника. Широкие плечи, сильные руки, крепкий стан обличали значительного бойца. На нем одном, вместо плаща, поверх темной рубахи была накидка из косматой медвежьей шкуры – знак воинственных стихийных сил.

– Изволод! – шепнул Ратибор, и Громобой кивнул.

Сам Изволод на него не смотрел; его лицо казалось бледным, взгляд был устремлен куда-то вдаль. Все в нем говорило о внутренней сосредоточенности и отрешенности от всего происходящего вокруг.

А Громобой, едва лишь его увидев, ощутил толчок внутренней силы. Этот человек в звериной накидке тоже был воином из племени велетов, когда-то давно желавших завладеть кольцом Небесного Огня и отнять у смолятичей благословение богов. Кровь закипала от желания скорее разделаться с ним, стереть это темное пятно с лица земли; Громобой ощутил уже знакомый прилив стихийной силы и весь подобрался, чтобы дотерпеть и не выпустить ее наружу раньше времени. Ему стало жарко, и он сбросил кожух прямо на снег. На него смотрело Храм-Озеро, средоточие священной тайны, и вдруг показалось, что поединок с Изволодом решит сразу все, все!

Волхвы во главе с Повелином и воеводы с князем Скородумом расположились широким полукругом; напротив них был обрыв, ведущий прямо к серой воде озера. Позади них темнела притихшая толпа, а из-за спин толпы смотрели окаменевшие велеты, обреченные вечно взирать неподвижными лицами на недоступный им священный город, скрытый под водой.

Повелин и князь вышли к самой воде. Дарована стояла между ними. Громобоя слегка подтолкнули в спину, и он сообразил, что должен встать за спиной князя, как Изволод встал за спиной Повелина. На своего противника воин Озерного Храма ни разу не взглянул.

– Славьтесь, боги великие, отцы и матери рода человеческого! – заговорил Повелин, простирая руки с посохом к озеру. – К тебе, Храм-Озеро, к тебе, Стрибожин-город, к тебе, кольцо Огня Небесного, принесли мы мольбы наши! Привели мы к тебе, Мать Макошь, девицу княжеского рода, что собой хороша, как солнце ясное, как лето красное. Если люба тебе сия девица, то впусти ее в город твой, в храм истинный, и пожалуй ей кольцо Небесного Огня, чтоб разбила она им тучи темные, ворота железные, выпустила весну-красну в белый свет, роду человеческому на радость! А если по-иному рассудишь ты, Мать Всего Сущего, то раствори ворота воину, прими к себе ясна сокола и поведи его за род человечий с черной гибелью биться.

Громобой слушал волхва, глядя в воды озера, где в глубине находился тот «истинный храм», и сердце его стучало так сильно, что в ушах шумело и в глазах мелькали огненные пятна. Все кожей он ощущал, как вокруг него сгущается какое-то горячее облако. Все окружавшее его уходило куда-то вдаль, таяло, зато взамен из-под покровов бытия выступала иная суть: серая вода озера казалась все темнее и темнее, но сквозь нее откуда-то из глубины, со дна, пробивалось золотистое сияние. Сначала бледное, желтоватое, оно с каждым словом Повелина становилось все ярче и ярче. Золотой луч пронзал темную воду, как будто солнце силилось пробиться сквозь сумрачную зимнюю тучу. Хотелось шагнуть ему навстречу, разорвать руками плотную пелену облаков, дать дорогу золотому свету небес.

– Как будут биться бойцы – на кулаках или на мечах? – спрашивал тем временем Повелин.

– Пусть на кулаках бьются – как издавна повелось, – отвечал ему Скородум.

А Громобой уже его не слышал; стук собственного сердца заглушал для него все внешние звуки. Он уже почти не помнил, с кем ему предстоит биться и за что. Горячая стихия боя нахлынула на него и накрыла широкой волной; где-то вдали мерещились перекаты грома, и душа Громобоя тянулась к ним навстречу. Ему виделся ослепительный блеск солнца, рвущегося к земле через стену зимних туч; мерещилась земля, страдающая за этой стеной в плену тьмы и холода. Томительное бессилие неба и мучительная тоска земли ощущались Громобоем как его собственные. Совсем близко продолжалась вечная, неудержимая, непрекращающаяся борьба стихийных сил: света и тьмы, тепла и холода, неба и подземелья. Борьба, которая вращает колесо жизни, которая животворит и мертвит, сметает старое и рождает юное, тянет в бесконечность цепь поколений. Где-то рядом, над святилищем и озером, вращались исполинские колеса Земли и Неба.

Тысяцкий Предибор подошел к Громобою, взял у него меч и положил к подножию Макошиного идола. Изволод уже стоял на краю площадки, один на пустом пространстве.

– Иди, сыне! – Повелин показал Громобою на другой край площадки. – Пусть Мать Богов рассудит вас!

Громобой безотчетно оправил пояс и шагнул к Изволоду. Он ощущал себя огромным и сильным, как Сыр-Матёр-Дуб, несокрушимым, существующим разом во всей вселенной и поместившим вселенную внутри себя. В груди его перекатывались громовые колеса, тяжелые слоистые тучи сталкивались со страшным треском, расцветали огненные деревья молний. Мощные ветровые потоки носились по безграничным просторам небес, рвали космы туч и смеялись под прохладными потоками дождя. Черные тучи и белые отсветы молний, жар небесного огня и дождевая прохлада, прозрачность свежего воздуха и глухая тяжесть громового раската боролись и кипели в нем, не оставив ровно ничего от привычных ощущений человеческого тела. Все, что составляло этот день: священное озеро, призыв к богам, благоговейное внимание толпы – пробуждало дремавшего в нем Перуна, внутренняя суть готова была сбросить тесную для нее оболочку человеческого тела и хлынуть наружу.

Но было и еще одно тайное условие: судьба Дарованы. Забыв обо всем, о ней Громобой помнил, и это означало, что он не ошибся, вмешавшись в ее судьбу.

Изволод подался ему навстречу, занося кулак для первого удара, и только тут Громобой впервые встретил его взгляд. Серо-голубые глаза Изволода блестели, как острые кусочки льда, в них виделись настороженность, враждебность и вызов. Во взгляде его было такое жесткое отчуждение, словно он бьется не с человеком, а со Змеем о двенадцати хоботах. Их поединок был обрядовым, а значит, их вело нечто большее, чем простые человеческие чувства: каждый из них в глазах другого был вечным врагом, и их непримиримая вражда определялась мировым порядком.

Не дожидаясь, Громобой быстро ударил первым, и Изволод покачнулся. По толпе глиногорцев прошел гул. Тут же Изволод ударил, целя в глаз, но Громобой опустил голову и подставил лоб, а сам тут же ответил сильным ударом в грудь. Уклоняться от ударов было не принято: в поединках такого рода все решали сила наносящего удар и выносливость принимающего. Ловкость и даже мастерство значили мало и не ценились, и противники просто обменивались ударами до тех пор, пока один не падал с ног. Сильным ударом кулака, случалось, убивали. Изволод, привыкший выходить победителем, рассчитывал именно на такой исход; Громобой стремился подойти к Изволоду ближе и схватиться с ним вплотную, но тот отходил и все норовил изловчиться и свалить противника ударом в голову.

Глиногорцы кричали, уже сами толком не зная, чью сторону держат. Противники у них на глазах все больше распалялись, вкладывали в каждый удар всю свою силу и ярость, и само зрелище поединка увлекло всех так сильно, что забывалась даже его цель.

Громобою первому надоело ходить вокруг по площадке: поймав руку Изволода на очередном ударе, он сильно дернул его на себя, и тому ничего не оставалось, кроме как схватить его второй рукой, и они вместе рухнули на притоптанный снег. Народ вопил так, что дальний лес содрогался; вдруг в руке Изволода блеснул нож, до того скрытый где-то под накидкой. Громобой не успел даже заметить опасный блеск, как лезвие, словно змея, скользнуло по его боку. Видно, Изволод успел оценить его силу и понял, что в рукопашной не устоит. Глиногорцы вопили, уже видя победу своего над чужаком, а Громобой…

Он сам не понял, что с ним случилось. Он успел ощутить только прикосновение холодного железа к коже, и вдруг его нестерпимое напряжение прорвалось, как будто лопнул какой-то ремень. Горячие струи хлынули по его телу и подбросили над землей, он всем существом ощущал, как с него спадает какая-то досадная, мешающая оболочка, и только в это мгновение он понял, как же сильно она его стесняла. А теперь вся его мощь разом хлынула на волю, как переполнивший тучу дождь. Поток силы толкнул его прочь от земли, да так стремительно, словно хотел подбросить в воздух. Исполинские силы перекатывались по его мускулам и перемещали их; он словно бы растаял, но в то же время заполнил собой всю вселенную. Весь мир сдвинулся с места, все пятна стали расплывчатыми, он не различал даже ближайших лиц, зато множество запахов ударило в ноздри, и каждый запах имел свое ясное лицо. Он вырос, он взвился над землей, как будто обрел крылья, и какой-то странный крик, звонкий, раскатистый, как гром, вырвался из его груди.

Народ в диком ужасе отшатнулся еще дальше от площадки. Там, где только что боролись два человека, над землей взвился могучий конь с блестящей огненно-рыжей шкурой и черной, как туча, густой и длинной гривой. Его выпученные глаза пылали огнем, могучее ржанье разносилось по равнине и отражалось от дальних облаков. Взвившись на дыбы, он опустил копыта прямо на тело лежавшего на земле человека, и истошный вопль того был покрыт общим криком толпы.

Громобой ничего не успел осознать: он не понял ни произошедшей перемены, ни своего нового тела. Он только чувствовал, что голова его взметнулась как-то очень высоко над землей, что потом его руки рвануло вниз, что они упали на что-то мягкое, податливое, проломили какую-то скорлупу, но сами остались совершенно нечувствительны. Он даже не понял, что это было, но тут в самые ноздри ему ударил горячий запах живой крови. И без того взбудораженный, от этого запаха он совсем обезумел и без памяти метнулся в сторону. Его несла отчаянно бушевавшая в нем сила, и двигаться было невероятным наслаждением; земля содрогалась под его шагами, он чувствовал, что у него теперь не две, а четыре ноги, нарочно созданных для мощного бега. Он мчался, ничего не видя перед собой, и оглушительный крик ликующей мощи сам собой рвался из груди.

Ноги его сорвались с твердой земли и ощутили пустоту, и он почувствовал новый всплеск восторга: воздушная тропа и была его настоящей дорогой. Перед ним разливалось сияние, целое море золотого солнечного света, и он мчался туда, зная, что там его настоящее место. Коснулся слуха звук издалека, похожий на шум исполинского леса, но исходивший из тысячи человеческих грудей; все это было позади, позади, позади, бессильно отстало, осталось в другом мире.

Но тут же какая-то холодная пропасть охватила его, кровля холода и тишины сомкнулась наверху.

Народ на площадке святилища вопил от потрясения и ужаса. По поверхности озера, куда рухнул чудесный конь, бежали стремительные волны и бились о ближний обрывистый берег. На площадке поединка лежало тело Изволода с раздавленной мощными копытами грудью и размозженной головой. Кровь испятнала снег на несколько шагов вокруг, а возле вытянутой руки блестел на снегу нож с бронзовой рукоятью. Князь, воеводы, волхвы в едином порыве шагнули ближе, но застыли в пяти шагах от тела: ближе никто еще не смел подойти. И никто, даже премудрый Повелин, не знал еще, как объяснить произошедшее на их глазах.

* * *

Когда Громобой очнулся, первым его ощущением было живое тепло, разлитое везде вокруг; это было не то тепло, какое бывает в хорошо натопленном доме, неподвижное, душное, а как будто составлявшее самый воздух, свежее, пронизанное легкими дуновениями столь же теплого ветерка. Это показалось так странно, с непривычки даже тревожно, и он изо всех сил постарался скорее прийти в себя. Мерещилось, что позади осталась какая-то драка, в которой он был бит до беспамятства; ничего вроде бы не болело, но голова кружилась, в мыслях зияла пустота, а все тело было как не свое. Как будто наизнанку выворачивали. Упершись руками в землю, Громобой вцепился пальцами во что-то теплое, мягкое, свежее и с усилием сел. Перед глазами плыли зеленые пламенные круги, в ушах шумело, но он осознавал, что вокруг совсем тихо. Это было подозрительно, даже тревожно. Крепко жмурясь, Громобой пережидал головокружение, при этом всей кожей ощущая тепло. Теплой была земля, на которой он сидел, сладким душистым теплом был наполнен воздух. Над головой что-то мягко шелестело.

Поединок в святилище помнился смутно, сосредоточиться было трудно. Непривычные ощущения сбивали с толку. За время бесконечной зимы Громобой совершенно позабыл ощущения травы под пальцами и тепла в воздухе. Казалось жарко, почти как в бане; вся кожа взмокла, хотя на плечах была одна рубаха. Еще плохо видя от плывущих перед глазами пятен, Громобой дернул ворот. На боку рубаха почему-то оказалась разрезана, на коже имелась небольшая царапина с подсохшей кровью. Мелькнуло смутное воспоминание – прикосновение холодной стали к телу, потом… потом началось вообще леший знает что! Будто на четырех ногах бегал, на копытах скакал, ржал по-лошадиному! Ни разу за всю жизнь, ни на новогодних гуляньях, ни на свадьбах, Громобою не удавалось упиться до такого бреда! И вот тебе! Умом Громобой отнес бы это все к мороку, но где-то внутри жило воспоминание, что когда-то очень давно подобное с ним уже случалось, и ни похмелья, ни морока тут нет.

Понемногу головокружение унялось, перед глазами прояснилось. Громобой огляделся. Вокруг него было лето, и обилие яркой зелени с непривычки так резануло по глазам, бесконечно долго до того видевшим только снег и снег, что Громобой опять зажмурился, но тут же снова поднял веки. Он сидел под зеленым кустом орешника, крепко вцепившись пальцами в густую мягкую траву, а перед ним была опушка березовой рощи, и молодые березки кивали ему пышными верхушками, как белоснежные красавицы с зелеными косами. Такая простая вещь, как летняя зелень, казалась до того невероятной, что Громобой не верил своим глазам. Мелькнула даже мысль, что он, как в кощуне, проспал сто лет… По-глупому тараща глаза, Громобой всматривался в рощу: то в одном, то в другом белом стройном стволе вдруг проступали очертания тела в белой рубахе, на гладкой коре появлялось миловидное, задорно улыбающееся лицо, зеленые, мягко шуршащие ветви превращались в длинные пышные волосы. Но едва Громобой пытался сосредоточить взгляд, рассмотреть это чудо, как девушка пряталась в березу, зато на другом деревце мелькало смеющееся личико, дразнило, готовое тут же спрятаться. Березки покачивались на ветру, склонялись друг к другу верхушками: точь-в-точь девицы на гулянье пересмеиваются, косясь на парней.

– Морочат, дурехи! – Громобой тряхнул головой.

По ясному голубому небу медленно-медленно, лениво ползли ослепительно-белые платки облаков. Сияло солнце, такое огромное, ослепительно-яркое и жаркое, от какого Громобой совсем отвык. Но сейчас он не помнил никакой зимы, сама память о ней растаяла, улетела облачком от этого обилия летнего тепла и света. Густая трава была насквозь прогрета солнцем, в ней виднелись белые и розовые головки кашки. Громобой безотчетно сорвал цветочек и пожевал длинный тонкий стебелек. Горьковатый сок показался свежим, вкусным. Опомнившись, Громобой выплюнул стебель, бросил цветок и тряхнул головой, стараясь прийти в себя. Он совершенно не понимал, где он находится и как сюда попал.

На опушке снова вспыхнул смех и раскатился тонкой волной – так бывает, когда порыв ветерка пригладит листву и шелест ее словно рассыпается по ветвям. Громобой вскинул голову: между стволами берез мелькнула девичья фигура – высокая, стройная, с длинными русыми волосами, густыми прядями спускавшимися ниже колен. Задорное, румяное, красивое лицо девушки задорно и лукаво улыбалось ему. Он рассматривал ее, но она не исчезала, а, наоборот, сделала два шага ближе к нему.

– Ты смотри, смотри! – звонко воскликнула она и обернулась, давясь от смеха, махнула широким рукавом назад, призывая к себе кого-то. – Стебель жует!

– Изголодался, бедный! – ответил ей насмешливый голос из-за деревьев.

– Умаялся!

– Стосковался!

Пересмеиваясь, голоса отдавались от одного деревца к другому; вслед за первой девушкой из-за березки выскочила вторая, потом третья. Обе они тоже были одеты в легкие, тонкие рубахи, белые, как кора молоденькой березки, под которыми при движении ясно вырисовывались очертания стройных тел. Светло-русые, золотистые волосы струились волнами, играли, блестели, как живые ручьи солнечного света. Легко ступая по траве, все три подбежали к Громобою и вдруг набросились на него: насмешливо и жалостливо причитая, они принялись его тормошить, щекотать, ласкать, теребили его волосы, рубаху, наперебой целовали его куда попало и непрестанно смеялись, так что у него звенело в ушах. От прикосновения их теплых, нежных, как лебяжий пух, рук, мягких волос, от их горячих поцелуев у него кружилась голова; кровь загоралась, по коже бегали горячие искры, все внутри переворачивалось. От девушек веяло запахом цветов, травы, свежей листвы, нагретой солнцем.

– Да ну вас! Пустите, шальные! А ну, пусти! – Ничего не соображая, Громобой старался от них отмахнуться, но при этом боялся каким-нибудь неловким движением повредить этим стройным, невесомым, веселым созданиям.

Он уже понял, кто они такие, но вопреки разуму все его существо переполняло блаженство и влечение к ним.

Чья-то нежная рука обняла его голову, прижала лицом к упругой теплой груди. Запах цветущей мяты усилился и оттеснил все другие.

– Ну ладно, не балуй! – прозвучал над ним звонкий голос. Одной рукой обнимая его, шалунья второй рукой отгоняла прочь двух других. – Хватит, а то совсем с ума сойдет! Волошка, отойди! Отойди, говорю! А то защекочем и не узнаем, зачем пришел!

– Тогда и ты пусти, Мятница!

– Дай хоть посмотреть, кто попался.

Наконец его отпустили; Громобой поднял голову. Перед ним на траве сидели три девицы, как три белых лебеди; лица всех трех полыхали жарким румянцем, глаза горели жадным страстным огнем, волосы растрепались. Часто дыша, они посмеивались и пожирали его широко раскрытыми глазами.

– Не бойся, сокол ясный. – Та, что сидела ближе, игриво кивнула ему. – Не бойся, жив будешь!

– Не съедим! – хихикнула другая.

– Вот уж и не думал бояться! – Громобой усмехнулся и убрал волосы со лба. – Да не ждал такой радости. Ты кто?

– Мятница! – Ближайшая к нему девица, с ярко-зелеными кошачьими глазами, широко улыбнулась ему, и на Громобоя снова повеяло запахом цветущей мяты. На светлых волосах у нее красовался венок из темно-зеленых стебельков и бледно-розовых, собранных в пучки цветочков мяты.

– А я – Волошница! – тут же крикнула другая. У нее волосы были русые, а глаза – огромные и ярко-синие, такие же, как венок из тесно сидящих цветов-волошек.

– А я – Купавница! – Третья девушка подвинулась поближе, задорно смеясь и показывая белые зубки. У нее глаза были желтые, венок на волосах – из желтых купавок, а длинные зеленые стебли с круглыми листьями ожерельем оплели плечи. – Что, хороши мы? Нравимся?

– Да уж… – Громобой перевел взгляд с одной на другую. Три пары разноцветных глаз сверкали, как самоцветные камни в ожерелье у княгини Добровзоры. – Чего уж говорить…

Все три были так хороши, что… что лучше бы тут была какая-нибудь одна.

– Утомился ты дорогою! Траву жуешь! – Зеленоглазая Мятница, усмехнулась, а две другие звонко расхохотались. Они смеялись так охотно, как будто им от этого легче дышалось. – Давай мы тебя покормим.

– И напоим! – подхватила Волошница, легко вскакивая с места.

– И приласкаем! – воскликнула Купавница.

– И развеселим!

Тут же все три тесно обсели его, и у каждой было в руках что-нибудь из еды: то печеные яйца, то теплая каша в расписном горшочке, то пироги, то криночка с квасом. Весь набор вызывал в памяти обряды русальего месяца кресеня, когда как раз такие угощенья девушки носят в лес для берегинь и оставляют там под березами. И с тем же шумом и возней берегини принялись его кормить: одна совала ему в рот пирог, вторая тут же лезла с кашей на ложке, третья – с яичницей. Самому Громобою ни к чему не давали притронуться рукой, не оставляли времени прожевать, так что он вскоре возмутился: мотая головой и отпихиваясь от двух ложек сразу, он крепко схватил девичью руку, и тут же смех сменился криком.

– Ай, ай! – Берегини метнулись от него прочь, роняя горшочки, криночки и пироги.

Две отскочили, Волошница, которую он держал за руку, тоже метнулась, но упала и теперь лежала перед ним на траве, и ее огромные синие глаза смотрели на него с ужасом.

– Пусти! – умоляла она. – Горячо! Сожжешь меня совсем.

Громобой выпустил ее руку, уже стыдясь, что не рассчитал силу.

– Чего всполошились-то? – успокоительно проговорил он. – Эх вы, нелюдь неразумная! Горшок вон разбили… Не напасешься на вас.

Небольшой округлый глиняный горшочек лежал грудой осколков, и остаток яичницы белел перед ним на траве. Громобой протянул к нему руку и вдруг заметил, что в кучке осколков что-то блестит слабым красноватым светом. Этот свет напомнил ему что-то такое важное, что еда и все три берегини вылетели из головы. В памяти мелькнул отголосок важнейшей священной тайны, которую он когда-то уже знал, и Громобой поспешно перебрал осколки. На одном сиял прочерченный огненно-красными, светящимися линиями знак червеня – единственного в году полностью летнего месяца. О траву обтерев с него масло, Громобой сунул осколок за пазуху. Сейчас он и сам еще не знал, зачем он ему.

Присмиревшие берегини вернулись. Больше они не смеялись, не суетились и не лезли, а смирно сидели по сторонам. Мятница поставила перед ним кринку, Купавница положила на траву пирог.

– Ты не сердись на нас, – тихо, умильно попросила Купавница, заглядывая ему в лицо. Громобой заметил, что ее желтые глаза слегка косят, но именно она, пожалуй, нравилась ему больше всех: в ее розовом, мягком лице было что-то нежное, родное, навевало какие-то особенно теплые воспоминания.

– Соскучились мы, – жалобно прибавила Мятница. – Все одни да одни.

– А там все зима и зима, – прибавила Волошница. Сидя на траве, она обвила руками колени и горестно склонила голову. – Была бы весна и на земле, мы бы давно по рощам бегали, с парнями играли, с девицами пели, подарочки бы принимали, веночки бы плели… А там нет весны, Лада нам золотым ключом ворота не отпирает, Леля на золотом коне пути не кажет. На землю нам ходу нет, вот мы в Ладиной роще и живем, только друг с дружкой и хороводимся!

– В Ладиной роще? – Громобой бросил взятый было пирог и вскинул глаза на Волошницу. – Это Ладина роща, говоришь?

Ведь в Ладиной роще, как ему говорила Мудрава, и заключена богиня Леля! Но еще прежде, чем берегини успели ответить, Громобой понял, что обрадовался зря: эта Ладина роща расположена в Надвечном мире, а ему нужна та, что на земле. А нет ли…

– А нет ли здесь выхода какого? – спросил он у Купавницы, глазами показав на бело-зеленую рощу. – Тут Ладина роща, и на земле, у города Славена, Ладина роща есть. Нельзя ли мне отсюда как-нибудь туда перебраться?

– Перебраться-то можно… – начала Купавница.

– Тебе все можно! – быстро, с оттенком зависти, подхватила Мятница. – Ты одной ногой на небе, другой на земле стоишь, тебе в оба мира пути открыты.

– Так покажите дорогу!

– Мы не можем!

– Мы не знаем!

– А кто же знает?

– Мать только и знает!

– Матушка наша!

– Да где же она?

– А…

Берегини не успели договорить, как вдруг все три вспорхнули с травы, как птички, и отскочили куда-то по сторонам. Громобой быстро глянул вокруг.

Откуда-то повело новым ветерком – свежим, душистым и таким сладким, что в груди разлилось сильное тепло и дыхание перехватило. Новый, сильный и яркий солнечный луч пал на опушку и луговину, березки заплескали ветвями, как крыльями, приветливо и радостно закивали верхушками. По траве побежала волна, и все цветочные головки склонились в сторону опушки.

На опушке березняка в трех шагах от Громобоя стояла высокая, стройная женщина. Тонкий стан, белая рубаха, длинные светлые волосы были почти те же, что у трех берегинь, но от всего ее облика вокруг разливался тонкий, нежный, ясно различимый золотистый свет. Свет излучала каждая черта ее прекрасного лица, голубые глаза сияли звездами, волосы струились волнами солнечных лучей. И березы покачивали ветвями в лад с ее дыханием, и голубое небо отражало цвет ее глаз, и само солнце было лишь отблеском ее белого, румяного лица. Головки цветов тянулись к ее подолу, вились по нему, как живая вышивка, и растекались с него по траве. Весь этот прекрасный летний мир брал исток в ее душе, и она же была его лицом, его единичным воплощением, средоточием всей его красоты и сладости.

– Здравствуй, сын Грома! – Богиня Лада приветливо кивнула ему, но Громобой, очарованный ее невиданной живой красотой, даже не сообразил, что нужно ей ответить. – Вот и я тебя дождалась!

Богиня сделала шаг к нему и села на траву. Цветочные головки повели хоровод вокруг нее, и солнечное сияние сплело венок из золотых лучей на волосах богини.

– Здравствуй, матушка, – наконец выговорил Громобой.

Собственный голос казался ему низким, грубым, и сам он был какой-то слишком плотный, тяжелый, неуклюжий рядом с Белой Лебедью – душой летнего тепла.

– Теперь ты дома, Громобой. – Лада улыбнулась ему. – Здесь ведь и есть родина твоя: Летом Красным твой отец владеет.

– Да я… – начал Громобой и запнулся, не зная, что сказать.

– А ты и сам не знаешь, как сюда попал? – Богиня опять улыбнулась. – Не было счастья, да несчастье помогло. Ждали мы тебя, ждали, а ты все не шел, дорогу к своей родине надвечной найти не мог. А пока не пройдешь ты через лето красное, и весны тебе не видать.

Богиня вздохнула, и весь мир вокруг померк: солнце спряталось, цветочные головки опустились, березки зашептали горестно и тревожно. Лада снова подняла лицо, и Громобой увидел в ее глазах слезы.

– Что ты, матушка! – Эти слезы словно ножом его ударили, стало тревожно и горько. – Что с тобой?

– Где дочь моя? – Богиня Лада с мольбой смотрела на него, и блестящие слезы ползли по ее нежным щекам. – Где Леля моя ненаглядная? Где моя лебедушка белая, мое солнышко красное?

– Леля? – переспросил Громобой. – Весна-Красна?

– Да! – Богиня кивнула и закрыла лицо руками, но сквозь ее белые пальцы на траву скользнула слеза, яркая, блестящая, как роса. – Дитя мое единственное, ненаглядное, желанное! Всему миру радость и милость, свет и утешение! Улетела моя пташечка, покинула меня, злосчастную! На какую березку теперь сядет она, где запоет свою песенку горькую?

Три берегини стояли на коленях в траве и рыдали, закрывая лица руками, цветы в их венках повяли и опустили разноцветные головки. Похолодало, потянуло стылым ветерком, за темным краем неба отдаленно громыхнуло.

– Спаси мою дочь, сын Перуна! – Богиня отняла ладони от лица и схватила Громобоя за руку. Ее рука была влажной от слез и горячей, как огонь. – Спаси ее! – в лихорадочном порыве шептала она, с мольбой глядя ему в глаза. – Только ты и можешь ей помочь! Заключена она в роще, вокруг нее стена радужная, и ни людям, ни богам за ту стену дороги нет! Только ты и можешь за радужную стену пройти, оковы разрушить и дочь мою освободить, в мир весну вернуть. А иначе на земле Зимерзла навек останется править, а мне к роду человеческому дороги не найти!

– Не плачь, матушка! – начал Громобой и хотел вскочить, но почему-то зашатался и опять упал на траву.

На боку заболела царапина. И тут Громобой вспомнил, как попал сюда, вспомнил, что был кем-то другим… Не человеком… В памяти мелькнула вьющаяся где-то внизу волна черной гривы, заработали в стремительном беге конские ноги с огненно-рыжей шкурой, крепкие копыта… Причем он смотрел на них сверху, как если бы они принадлежали ему самому.

– И в этом тоже твои два духа сказались, – ответила богиня на его мысли. Громобой посмотрел на нее: она снова улыбалась, и лился солнечный свет, цветы подняли головки. – Два духа в тебе: земной и небесный. По земле ты человеком ходишь, но дух небесный, красный конь Перунов, в тебе невидимый живет.

Громобой ошарашенно слушал: это для него было новостью. Ему ничего не рассказывали о том, как он, будучи новорожденным, превращался в жеребенка. О том наузе, который он носил всю жизнь, не снимая даже в бане, и который почему-то рос вместе с ним, крепко охватывая пояс и мальчика, и отрока, и взрослого парня, он знал только одно: науз держит в повиновении бурлящие в нем силы. Но ему не приходило в голову задуматься, какие же это силы. Зная за собой способность расходиться в драке так, что «кого схватит за руку, у того рука вон», он сам считал этот науз очень нужным и не сомневался в мудрости волхва, его навязавшего. А теперь выходило, что тот парень, с которым он бился на берегу Храм-Озера, своим ножом ненароком обрезал науз… и Громобой превратился в коня!

Теперь он все вспомнил.

– Вижу, понял! – Богиня Лада вздохнула и нежно провела рукой по его щеке. – Жеребенок ты неразумный. Вон он, твой науз. Двадцать пять лет служил верой-правдой, да, видно, истрепался.

Громобой обернулся. В траве позади него виднелась желтая полоска берестяного ремешка с девятью узелками, разрезанного острой сталью. Громобой взял его, повертел руках.

– Этот уж не годен! – сказала Лада. – Теперь тебе новый нужен. Такой, чтобы тебе помогал твоей силой владеть и на доброе дело прилагать. А сил тебе много понадобится. Я тебе такой науз сделаю. Встань.

Громобой поднялся на ноги; его слегка покачивало. Кровь в нем кипела, по коже бегал озноб, а изнутри поднималась мощная волна жара. Волны тепла и холода боролись в нем, рвали на части, и он сжимал зубы, словно это могло помочь ему сохранить свою целостность.

Богиня протянула к нему обе руки ладонями вперед, и от ее ладоней на Громобоя подуло мягким свежим ветерком; ветерок овеял лоб, внутренний жар поутих, головокружение унялось. Шум в ушах сменился множеством внятных голосов: каждая травинка под ногами, каждый листочек в роще шептали ему какие-то складные речи, хотели что-то внушить ему.

Стану я во чистом поле,

во широком раздолье,

на утренней заре,

на медвяной росе,

– запела богиня Лада, и каждая веточка подхватила ее заклинание, роща запела.

Поле вокруг распахнулось широким простором, край неба облился розовым рассветным сиянием, в воздухе, на травинках заиграли светлыми отблесками капли росы, заискрились то огненным, то зеленым, то темно-синим светом.

Стою во зеленом лугу,

На широком берегу,

А вокруг меня зелия могучие,

Сила в них видима-невидима!

Выбираю я былинку белую,

Былинку черную,

Былинку красную…

Травы и цветы приподняли головки, рванулись вверх, стали расти, и вот они уже скрыли Громобоя, как невиданный лес. В травах мелькали и тут же исчезали образы берегинь: румяное лицо вырастало из цветочного бутона, стройное тело выходило из стебля и снова исчезало; длинные травяные листья сплетались в косы, нежные руки тянулись к Громобою и гладили по лицу, скользили по плечам. Нежная щека прижималась к щеке и тут же оборачивалась упругим листом; живые яркие глаза манили и звали, и тут же зовущий взгляд сменялся блеском росы в серединке голубой незабудки; он ощущал чьи-то поцелуи, и тут же оказывалось, что губ его касается свежий, нагретый солнцем цветочный лепесток… Потом все эти чудо-заросли разом опали, но в воздухе густым облаком повис запах травяной пряной свежести. Сотни запахов сплетались и пьянящим потоком лились в грудь, и от них в крови просыпались новые силы, мысли прояснялись, взор обострялся.

А навстречу мне среди чиста поля,

Среди широкого раздолья,

Семьдесят ветров буйных,

Семьдесят вихрей,

Семьдесят вихровичей!

– пела богиня, и бесчисленные ветры пали с неба на ее зов, пригнули верхушки берез. Стон прошел по роще, докатился до края небес, грозовые порывы трепали и били деревья, но голос богини Лады окреп и усилился, перекрывая шум ветра и листвы:

Ой вы, ветры буйные, братья родные!

Не ходите вы зеленого леса ломати,

На поле из корени вон воротити,

Каменны пещеры разжигати,

Моря синие колебати!

Подите вы, ветры буйные,

На море на океан,

На остров на Буян,

Там лежит бел-горюч камень,

Под камнем тем сила могучая,

А силе той конца нет!

Возьмите вы силу могучую,

Я совью из нее шелков поясок,

Завяжу я девять узлов,

А в узлах моих сила могучая!

Богиня Лада развела руки в стороны, и все бесчисленные ветры, сотрясавшие небо и землю, разом устремились к ней. В воздушных потоках мелькали искаженные лица, то хохочущие, то яростные, а за ними вились тела вроде змеиных – способные летать без крыльев, крушить и ломать без рук, преодолевать огромные расстояния без ног. Богиня взмахнула руками, и Громобой увидел вместо рук ее лебединые крылья. Лада Бела Лебедь протянула руки-крылья к Громобою, и вихри устремились к нему, обвились вокруг, завертелись, закружились… Сквозь вой и свист ветров до него доходил голос богини; самой ее он не видел за мелькающей круговертью, но голос ее звучал ясно и четко, вкладывая каждое слово прямо в его душу:

Сажаю я силу могучую

Во все суставы и подсуставы,

Во все жилы и полужилы,

В кровь горячую,

В буйную голову,

В лицо белое,

В очи ясные,

В брови черные,

Во всю стать молодецкую!

Опояшу я тебя вихрем буйным,

Облекаю синим облаком,

Одеваю красным солнышком,

Укрываю светлым месяцем,

Убираю частыми звездами!

В глазах у Громобоя мелькало бесчисленное множество видений: перед ним вставало рассветное сияние, и тут же розовый небосвод подергивало багряным, в нем загорались во множестве огонечки звезд; синее облако затягивало все в темноту, а ее вспарывал, как меч, серебряный месяц. И каждое видение обдавало его волной новой силы: багрянец рассветного неба, блеск звезд и месяца, сияние солнца вливались в его жилы, пронзали и оживляли каждый мускул. Он вдыхал могучие ветры поднебесья, и им не было тесно в его груди. И голос богини лился с неба, сплетаясь с голосами ветров и блеском светил:

Будет грудь твоя крепче железа,

Будешь ты цел-невредим,

Ножу тебя не язвить,

Копью не пронзить,

Мечу не сечь,

Топору не рубить!

Будь ты с людьми добрым молодцом,

На рати удальцом,

В миру на любованье!

Одолей ты горы высокие,

Долы низкие,

Берега крутые,

Озера синие,

Леса дремучие,

Камни толкучие,

Пески зыбучие!

И будь сила твоя могуча,

Вовек неисходна!

Постепенно все стихло: улетели ветры, прояснилось небо, роща успокоилась и снова завела свой ласковый лепет. Вокруг снова сиял мирный летний день, но Громобой ощутил себя другим. Сила ветров бурлила в его крови, сердце казалось красным солнцем, греющим его изнутри, горячий блеск молний переливался по жилам. Напротив него стояла богиня Лада, а по бокам ее три берегини, испуганно сжав руки, таращили на Громобоя глаза, полные ужаса и восторга.

– Захочешь – ударишься оземь, станешь красным конем Перуновым! – произнесла Лада, и в голосе ее слышались отдаленные отзвуки ветровой песни. – А захочешь – снова человеком будешь.

Громобой коснулся бока: под рубахой, там, где он привык носить плотный ремешок науза, появился другой пояс, тонкий и легкий, как будто сплетенный из шелковистых девичьих волос. Пальцы легко проходили сквозь него, как сквозь воду, не разрывая; на ощупь этот новый науз был как густой ветер или слишком плотная вода…

– Теперь идем! – Лада знаком позвала его за собой.

Громобой шагнул за ней и тут же увидел, что совсем рядом с опушкой рощи луговина кончается высоким обрывом. Здесь приветливый берег как будто обрывался в бездну: внизу ходили тяжелые синие тучи.

– Смотри! – раздался позади повелительный голос богини Лады.

Громобой вгляделся и ощутил, что взгляд его раздвигает темные облака. От непривычного усилия вдоль позвоночника пробегала дрожь, но Громобой ясно увидел, как внизу на дне долины проступают очертания горы, а на горе – города за высокой стеной. Он видел детинец на вершине, терема и улочки, потом посадский вал, ворота, площадь торга, бесчисленные темные крыши избушек на посадских улицах. И легко было разглядеть каждую мелочь, потому что всякая крыша, всякая улочка изливала тонкий золотистый свет. Весь город был напоен этим светом, точно солнечный луч светил с темного неба только на эту гору.

А внизу, за пределами светлого круга, подножие горы было затянуто синими тучами. Тучи перекатывались, переваливались, как тяжелые каменные горы, словно ветер с напряжением толкает их, силится раздвинуть невидимым плечом, но не может, выбивается из сил, переводит дух и опять с натугой принимается толкать. Глыбы-тучи шевелились, от них тянуло вверх холодным, плотным, морозным ветром, и чем дольше Громобой вглядывался, тем яснее видел в них сходство с человеческими фигурами. Тяжелые исполины с дубинами в могучих руках топтались под стенами светлого города, ходили кругом, тянулись вверх, ползли на крутые склоны, и снова скатывались вниз, и опять ползли, медленно перенимая из руки в руку то дубину, то черный тяжелый камень.

– Что это? – осевшим голосом шепнул Громобой.

– Велеты, – так же тихо голос богини шепнул ему ответ. – Племя Зимерзлино. Каждую зиму приходят они под город Стрибожин, облекают его своей темной ратью, и пока Перун их огненным копьем не прогонит, огненными стрелами не побьет, не выйти кольцу Огня Небесного на волю, не сиять солнцу на небе, не бывать весне в мире земном… Достань кольцо Небесного Огня, тогда освободишь и дочь мою.

– Оно – там? – Не оборачиваясь, Громобой не отрывал взгляда от города на вершине горы.

– Там. В Стрибожине. Только нет туда дороги, кроме как мимо велетов.

Громобой кивнул: в памяти всплывала кощуна о городе Стрибожине и храме Небесного Огня, хотя он и не помнил, откуда знает о них.

– Один не сумеешь, – добавила богиня. – Поди к Ветровому Деду и у него помощи попроси.

– К Ветровому Деду? – Громобой обернулся.

– Да. Вот к нему дорога. – Лада показала куда-то в сторону.

Чуть поодаль на краю обрыва рос могучий, древний, корявый дуб. Увидев его, Громобой дрогнул: дерево, заключившее в себе ворота миров, разом будило в нем много смутных, значительных и мучительных воспоминаний.

– Иди, – шепнул голос богини, сплетенный из сотен и тысяч голосов земли, из голосов трав, цветов, берез, облаков, ветров и лучей.

Громобой повернулся к дубу и сделал шаг.

– Иди! – сама земля вздохнула под ногами.

Вокруг потемнело, синие тучи заслонили небо. Богини Лады больше не было здесь, и сам ее приветливый, ласковый летний мир сменился каким-то другим – мрачным, жарким, полным горячих грозовых перекатов за темной стеной туч.

* * *

Подойдя к дубу, Громобой как следует осмотрел его весь кругом, но ничего похожего на дупло не нашел. Мелькнула мысль: постучаться, что ли? Недолго думая Громобой ухватился за один из старых, низко опущенных кривых суков и полез на дерево.

Ветки росли густо, так что опоры искать не приходилось, а кое-где он даже с трудом протискивался через переплетения ветвей. Жесткая, в крупных трещинах кора поросла лишайником, от нее остро пахло лесной прелью, густые зеленые листья совсем заслонили свет, так что Громобой ничего вокруг себя не видел и даже не знал, высоко ли забрался. В ветвях шумел ветер, могучий голос дерева тянул древнюю воинскую песню, и Громобою как-то легче дышалось от этого шелеста: казалось, что само дерево подхватило его и весело, как зрелый отец младенца-сына, перекидывает с руки на руку, с ветки на ветку – все выше и выше. Корявые изгибы сучьев сами ложились под ноги, как ступеньки лестницы, сверху другие ветки тянулись, как руки навстречу, и Громобой лез наверх, как по дороге шел. Жмурясь, чтобы уберечь глаза, он не оглядывался по сторонам и ничего не видел, кроме ближайшей верхней ветки.

Вдруг он заметил, что ветки, по которым он ступает, не висят в воздухе и не крепятся к стволу, а торчат из земли. Тряхнув головой, Громобой остановился и огляделся. Дуба больше не было – он стоял на тропинке, где из плотной земли в изобилии выступали изломанные корни, а вокруг него был густой лес.

Добрался. Осознав, что ворота дуба привели-таки его в другое место, Громобой немного постоял, осматриваясь. Лес вокруг был густ, темен, сбоку виднелся глубокий, в перестрел шириной, овраг с обрывистыми склонами. На дне оврага росла сосна, и верхушка ее приходилась почти вровень с вершиной холмика, на котором Громобой стоял. Другое дерево, старая ольха, лежала мостом, перекинутая с одного края оврага на другой, и ее корни топорщились в воздухе, издалека напоминая выгнутую спину какого-то здоровенного косматого зверя. В лесу шумел сильный ветер, склонял и трепал верхушки деревьев. Громобой оглядывался, ожидая откуда-нибудь совета, куда идти дальше.

Неясный гул ветра сплетался в слова, сначала неразборчивые, потом все более ясные. Громобой прислушался: издалека долетала легкая россыпь березового шума, и в этом шуме он различал мягкий женский голос, похожий на голос Лады.

Пойду я из дверей в двери,

Из ворот в ворота,

В чистое поле,

Под светлый месяц,

Под частые звезды;

И лежат три дороги:

И не пойду ни направо, ни налево,

Пойду по дороге середней,

И лежит та дорога через темный лес…

Громобой огляделся еще раз: прямо перед ним, по краю обводя овраг, вилась бледная, едва заметная тропинка. На земле, густо усыпанной серовато-бурым слоем старой палой листвы, где лишь изредка торчали зеленые былинки, она скорее угадывалась, чем виднелась: на ней не было никаких следов, а только чуть-чуть веяло присутствием живого духа. А может, и того не было, а просто кто-то издалека указывал Громобою, куда идти. И он пошел.

Чем дальше он шел через лес, тем крупнее становились деревья вокруг. Подлесок, кусты и мелкие деревца исчезли, оставались только старые деревья-великаны: дубы, сосны, ветлы. Здесь и там громоздились овраги, холмы, валуны, точно какой-то исполин гулял здесь, ненароком ломая столетние дубы и разбивая землю своими тяжеленными шагами. Огромная ива, обломанная посередине ствола, висела ветвями вниз и была похожа на великана-велета, которого враги убили и повесили вверх ногами. Ветер дул все сильнее. Он стремился откуда-то сверху навстречу Громобою, и идти становилось все труднее. Пригнувшись, опустив голову и набычившись, Громобой упрямо шагал и шагал против ветра, почти не глядя вперед и на каждом шагу цепляясь руками за стволы и ветки, чтобы не отнесло назад. От ветра гудело в ушах и шумело в голове, постоянное сопротивление вихря заставляло напрягаться изо всех сил, так что вскоре Громобой уже не чуял земли под ногами, а ощущал одно: что лезет все вверх и вверх.

Местность поднималась и постепенно перешла в крутой склон горы. Ревущий вихрь стремился с горы вниз, как водопад, наклонял огромные стволы, теребил и ломал ветки; в лицо Громобою летели древесные обломки, листва, комья земли и даже мелкие камни. Одной рукой заслоняя глаза, второй он хватался за что попало, за деревья, за корни, торчащие отовсюду, за выступы скалы, подтягивался, но лез и лез вперед с чудесным упрямством – качеством, за которое его всю жизнь бранили и которое сейчас так пригодилось.

Вдруг шум и рев кончились, как отрезало. Оглушенный, Громобой не сразу заметил перемену, но, вскочив на очередной уступ, внезапно осознал, что стоит среди тишины и леса больше нет. После долгого напряжения стоять без опоры было трудно, хотелось за что-нибудь ухватиться, но вокруг было пусто, и Громобой стоял, опустив усталые руки, и пошатывался, стараясь обрести равновесие. Позади себя он видел целое море бушующих зеленых вершин, круто уходящее вниз и вдаль, насколько хватало глаз. Там внизу ревел ветер, но здесь была тишина. Перед ним была равнина, упиравшаяся прямо в голубовато-синее небо. Даль его была так спокойна, так беспредельна и глубока, что Громобой сразу понял: сейчас он смотрит в нее не с земли, а тоже с неба. Мимоходом кольнуло беспокойство: куда же это я забрался? Он вышел из Надвечного Лета, владений богини Лады, но полез еще выше… Что же выше-то?

Громобой сделал шаг, но тут же покачнулся и остановился. Только теперь он глянул себе под ноги, и от этого взгляда его пронзила холодная дрожь: под ногами был прозрачный свод, и сквозь твердую толщу непонятно чего он видел далеко-далеко под собой землю – бескрайние пространства лесов, ленты рек, луговые равнины, горы, кое-где светлые пятнышки озер. Где-то вид заслоняли облака, создавая видимость твердой опоры для ног, но быстро расходились снова, и Громобой опять видел под собой прозрачные громады воздуха. Он не мог заставить себя сделать хоть шаг – так и казалось, что сейчас нога провалится и он рухнет вниз с такой высоты… Что до земли и нечему будет долетать.

Но другой дороги здесь не было. Солнце же ходит по прозрачному своду – значит, и ему можно, раз уж он как-то сумел сюда взобраться! Стараясь не смотреть под ноги, Громобой поднял голову. Ветра здесь не было, но воздух был как-то необычайно плотен и густ. Казалось, воздух стоит здесь, как вода в пруду, но стоит ему получить какой-то слабый толчок, и вся эта воздушная громада обрушится отсюда сверху на лежащий внизу мир – и это будет воздушный ток огромной силы, исполинский ветер, способный поломать леса и расплескать озера. «Шли вихри зеленого леса ломати, на поле из корени вон воротити, моря синие колебати…» Это была самая вершина мира, откуда и льются на землю ветры. А значит, и Дед Ветров, к которому его послала Лада, где-то здесь.

Впереди виднелось какое-то туманное облачко. Не глядя вниз, Громобой направился к нему. Идти было неожиданно легко, словно сама воздушная громада, бывшая здесь вместо земли, подталкивала его ноги. Чем ближе он подходил, тем больше прояснялось облачко, и вскоре Громобой разглядел, что это два невысоких холмика, а в промежутке между ними лежит чья-то исполинская фигура. Неясно вырисовывался как будто старик, весь укутанный в свои длиннющие белые волосы и такую же бороду. Белые пряди его волос постоянно шевелились, словно по каждому волосу беспрерывно пробегали ветерки и вихорьки. Глаза старика были закрыты, а на губах его виднелась огромная ледяная цепь.

Чем ближе подходил Громобой, тем труднее ему было идти. Дыхание Ветрового Деда издалека обжигало холодом, так что в груди теснило и ноги подгибались. И пояс, который на него надела Лада, быстро застыл и стал казаться ледяным. Он все тяжелел, потом стал оттягивать назад, словно к нему была прикреплена невидимая цепь. Эта цепь все натягивалась, и наконец Громобой обнаружил, что не может сделать больше ни шагу. А между тем было неясно, близко ли он подошел к Ветровому Деду: пространство между ними не поддавалось измерению, да и рассмотреть Стрибога было нелегко. Стоило сосредоточить на чем-то взгляд, как все расплывалось, глазам рисовалось только огромное белое облако, закрученное вихрем. Оставалось впечатление постоянного движения, клубящегося ледяного урагана, каждый миг готового сорваться с места и лететь, сметая все на своем пути, но какой-то невидимой силой прикованного на месте. Из этого белесого облака глазу лишь мельком удавалось выхватить то очертания лица, то прядь бороды, то блеск ледяной цепи, и то настолько неверно, что Громобой сомневался, а можно ли договориться с этим существом.

– Здравствуй, Ветровой Дед! – крикнул Громобой, не особенно надеясь на ответ.

– Здравствуй, братанич! – грохнуло в ответ, и Громобой покачнулся: этот голос звучал как мощный поток ветра, густой, почти как вода, и сам этот звук своей силой сбивал с ног. – По делу пришел или от безделья?

– От безделья не хожу! – отозвался Громобой. – По делу пришел к тебе, дядька! Макошины дочки тебе кланяются!

– Спасибо! – прогудело из клубящегося вихря. – Сам-то я не вижу их. Пропали племянницы мои, порастерялись. Как же ты-то ко мне добрался, сын Грома?

– По дубу залез, – отмахнулся Громобой. – Ты мне вот что скажи, дед: можешь мне помочь велетов от Стрибожина города отогнать?

– А зачем тебе? – прогудел Ветровой Дед. – Всякую зиму приходит племя Зимерзлино под мой любимый город, а как отец твой проснется да своим копьем огненным взмахнет – так и рассыплются.

– Не проснется мой отец! Или ты, старик, тут лежишь и ничего не знаешь? Чаша Макошина разбита, на земле зима, а весна в плен заключена. И никак ее не вызволить, пока кольцо Небесного Огня не добыть. А перед Стрибожином велеты стоят.

– Не проснется? – низким голосом вздохнул Стрибог.

От его вздоха могучий ветровой поток потек с вершины мира вниз, сорвался с края, как водопад, и внизу в исполинской чаще загудело и завыло. Мощные деревья волновались, как легкие травинки, и Громобой мельком подумал, как бы эта беседа не сдула с лица земли все живое.

– Значит, спит Перун в темной туче, а ты, сын его, его работу хочешь делать?

– Приходится! – Громобой повел плечом. – Не ждать же, пока Зимерзла весь белый свет заморозит. Так что, дед, поможешь?

– А чем тебе помочь?

– Чем? – Громобой посмотрел на свои руки. – Меч мой на земле остался. Мне бы чего-нибудь такое…

– Меч твой вернется, как пора придет! – Стрибог усмехнулся, и его белые волосы взвились сплошным клубом-облаком. – А вот одному плохо воевать – дам я тебе четырех товарищей, четырех родных братьев. Пока зима, им отсюда одним ходу нет, а ты их на волю выведешь. А я-то и не чуял, что срок пришел. Выведи их к земле, а там они и тебе, и всему белу свету послужат.

Стрибог приоткрыл свой закованный рот и дунул в воздух. Громада стоячих ветров сдвинулась, заколебалась, и перед Громобоем появился парень – рослый, длинноногий, с длинными светлыми волосами. Глаза его холодно мерцали, как белые зимние звезды, волосы колебались сами собой, и с них стекал стылый ветер. В руке он держал светлое, как будто ледяное, копье.

– Вот тебе первый брат – Ветер Полуночный! – сказал Ветровой Дед и снова дунул.

Рядом с Ветром Полуночным встал другой парень – румяный, с золотистыми волосами, и от него веяло теплом. Увидев Громобоя, он радостно улыбнулся ему и тряхнул кудрями.

– Ветер Полуденный! – сам определил Громобой.

– Мы с твоим отцом всегда товарищи были! – весело откликнулся Ветер Полуденный, и его свежее дыхание несло запахи летних трав. – Каждую весну вместе на битву выходили, Зимерзлины племена разбивали, красное солнышко в мир выпускали!

– А со мной пойдешь?

– Как не пойти! Притомились мы здесь, у Деда в рукавах сидючи. Пойдем с тобой. Правду говорю, братья?

Он огляделся, и Громобой увидел поодаль еще двух парней. У них волосы были русые, сероватые, у одного левая щека румяная, у другого – правая.

– Ветер Восточный! – назвался один.

– Ветер Закатный! – эхом откликнулся другой.

– Пойдете со мной?

– Пойдем!

– Ну, ступайте! – Сам Ветровой Дед пошевелился, приподнялся, и всех пятерых покачнул исполинский порыв ветра – невидимый, неощутимый, но такой сильный, что устоять было невозможно. – Ступайте!

Ветровой Дед выпрямил голову, его борода и волосы встали дыбом, а низкий голос загудел:

Из-за леса стоячего,

Из-за облака ходячего

Выпускаю я четырех братьев, четырех ветров!

Первый брат – Ветер Полуночный,

Второй брат – Ветер Полуденный,

Третий брат – Ветер Восточный,

Четвертый брат – Ветер Закатный!

Не ходите вы, ветры, зеленого леса ломати,

Не ходите на поле из корени вон воротити,

Не ходите пещеры каменны разжигати,

Не ходите синие моря колебати!

А подите вы, ветры, через леса дремучие,

Через горы толкучие, пески зыбучие,

Не оброните силы своей ни на лес, ни на гору,

А несите ее к городу Стрибожину,

На племя темное, велетово…

Голос Ветрового Деда звучал все гуще и гуще, вздымался все выше и выше; голос этот наполнил и захватил все существо Громобоя. Песня будила его внутреннюю мощь, сила ветров заставляла каждую жилку трепетать и рваться к делу.

Не задумываясь, как будто проделывал это уже сотню раз, Громобой ударился оземь и взмыл вверх, подброшенный своей неистовой силой: четыре мощные конские ноги готовы были нести его через весь свет, от края неба и до края, не расплескав и не уронив этой силы. С ликующим ржанием он рванулся вперед и краем глаза увидел по бокам еще четырех жеребцов. В вороном он сразу узнал Ветер Полуночный, в белом угадал Ветер Полуденный, Закатный и Восточный обернулись гнедым и серым. По их шкурам пробегали белые ледяные искры, синие тени облаков, розовые отблески заката; буйные гривы развевались длиннее самих тел, и кони мчались по прозрачной тверди воздушной тропы, высекая белые искры и рассыпая громовые раскаты по поднебесью. Громобой первым ринулся вниз по склону ветровой горы, с восторгом ощущая беспредельность своей силы, неудержимую быстроту своего бега. Грудью разрывая на бегу плотные ветра, не чувствуя никакой твердой опоры под копытами, да и не нуждаясь в ней, он летел и летел все быстрее, и четыре брата-ветра мчались за ним, будто его собственные крылья. А Ветровой Дед гудел им вслед свою песню, и она стлалась им под ноги, прокладывая дорогу:

Не катись, сила твоя, по чистому полю,

Не разносись по синему морю,

А пади, сила твоя, на племя Зимерзлино, велетово!

Поднимается туча грозная,

Мечется под той тучей гром и молния!

Ходи по грому, сын Грома,

Призывай воду морскую к проливанию!

Возьми, Перун, тучу темную, каменную,

Тучу огненную и пламенную!

Гром грянул, молния пламя пустила!

И от молнии той разбежалось племя велетово!

И бежит оно за тридевять земель,

За тридевять морей!

Вселенная движется,

И трепетна есть земля…

Громобой мчался вниз, вокруг него гудел исполинский лес, склоняясь в смертной битве с ветрами, ревели бури, хлестали дожди и секли метели, буйные ветры выгибали спины и вдруг становились морскими волнами, обдавая его влажной освежающей пеной. И через всю эту круговерть он скакал все вниз, вниз, и воздух вокруг делался все легче и теплее, ближе была земля, и он ощущал на своей горячей шкуре ее живое дыхание. Копыта стучали по лесной земле с корнями, потом по траве, потом он вдруг встал как вкопанный.

Прямо перед ним было подножие горы, затянутое синими тучами. А выше поднимались стены города, озаренные внутренним золотым светом, как будто там, за стенами, жило в плену само солнце.

Глава 4

Когда на том месте, где стоял Громобой, вдруг взвился в воздух рыжий конь, Дарована в испуге отшатнулась и упала бы, если бы ее не подхватили сзади. Она не верила своим глазам – только что там был человек, за каждым движением которого она следила с напряженным вниманием надежды, веры и любви, – и вдруг конь, дикий конь, огненный вихрь! «Не он, не он!» – отчаянно кричало все ее существо. Громобой исчез, просто исчез, а на его месте бесновался могучий зверь, живая молния! По площадке катились мощные волны жара, снег с шипением плавился под копытами живого огня. Яркий блеск рыжей шкуры, вихрь черной гривы, пламя глаз, мощные движения коня – это была живая буря, это буйствовал пробудившийся бог!

С диким ржаньем конь рванулся к берегу озера, и стук его копыт гулким громом раскатился над мерзлой землей. Он бросился с обрыва в воду и пропал; в тот миг, когда он коснулся воды, над озером вспыхнуло кольцо яркого золотистого света. Раздался шумный всплеск, по озеру пробежала широкая волна, и все стихло, даже сияние погасло, словно конь-молния унес его с собой в глубину.

А толпа молчала и не двигалась, потрясенная: кого не сдержали ноги, тот так и сидел на снегу, не смея пошевелиться. Подобный исход поединка никто и вообразить не мог, это было больше, чем можно было сразу осознать.

Тело Изволода лежало на площадке поединка, и поначалу на него не обращали внимания. Потом к нему подошли жрецы, стали осматривать. Дарована бросила на него растерянный взгляд, как будто соперник Громобоя в поединке мог объяснить ей, что случилось. Он-то знал, что произошло, что послужило толчком к чудесному превращению, но никому и ничего он больше не мог объяснить! Он был мертв, его грудь была раздавлена ударом тяжелых широких копыт, а голова разбита.

– Не смотри, маленькая моя, отвернись! Не смотри! – приговаривал Скородум, заслоняя от нее тело, которое жрецы пытались поднять.

В святилище стоял шум, все говорили и кричали разом.

– Чудо, чудо! – вопили в одном конце.

– Оборотень, оборотень! – твердили в другом.

– Знак Перуна!

– Злое волхование!

– Скажи ты, Повелин, что это такое!

– Что мы видели? За кем верх остался?

– Боги выбрали того, кто им угоден! – ответил жрец. Руки его дрожали, и, стараясь это скрыть, он изо всех сил сжимал ладонями свой посох с коровьей головой. – Не девицу выбрали боги, а бойца. Вот он и ушел в город Стрибожин. Сам биться будет. Перун и Макошь его призвали!

– Ну, помогай ему Перун! – с облегчением заговорили отроки и воеводы. – Славный боец!

– Уж этот справится!

– Кому еще!

– Конь-то, конь! Сам Перун в нем!

– Вот и Перуна дождались! Знать, и до весны теперь недалеко!

– Так ведь он обещал! Спрашивайте, дескать, говорит, весну с меня!

– Знал, что говорит!

– Пойдем, душа моя! – Скородум с облегчением взял дочь за руку. Ему хотелось скорее увести ее из этого священного и страшного места. – Пойдем домой!

– А меч куда? – Воевода Предибор указал красной рукавицей на меч Громобоя, лежавший у подножия Макошина идола.

– Забери! – велел князь. – Вернется же он когда-нибудь…

Предибор покачал головой, да и сам князь не вполне верил в свои слова. Внезапное обращение Громобоя в коня и исчезновение в воде священного озера сразу оторвало его от людей, унесло в невероятные дали. Он, как видение, пришел из ниоткуда и ушел в никуда; в нем к племени смолятичей ненадолго наведалось божество, и не верилось, что оно посетит их еще раз ради какой-то забытой вещи. Боги своего не забывают – они оставляют людям святыни как память о встрече.

– Оставь! – Повелин двинул посохом. – Пусть у богини лежит.

– Забери! – повторил князь. – Оружию у Макоши в дому не место.

Повелин не стал спорить. Воевода Предибор сделал знак, Ратибор подошел к идолу, взялся за меч посередине ножен и хотел его поднять. Но удивительное дело – меч не поддался, словно стал вдесятеро тяжелее. Ратибор с удивлением посмотрел на свою руку, тряхнул головой, точно желая сбросить наваждение, ухватил меч обеими руками и снова попытался поднять. Меч не шевелился, как будто всей плоскостью ножен прирос к мерзлой земле перед идолом.

– Говорю же – не берите! – подал голос Повелин.

Сам Предибор, с недовольным лицом, подошел к идолу, отстранил сына и взялся за меч. Покраснев от натуги, он наконец разогнулся, посмотрел на князя и качнул головой:

– Не дается.

– Великая Мать не отдает его! – сказал Повелин.

– Значит, будет меч хозяина дожидаться! – решил князь. – А другому в руки не дается – оно и к лучшему, пожалуй. Пойдем, воевода.

Князь уехал, народ стал расходиться из святилища. Многие оставались там до темноты – все надеялись увидеть еще какое-нибудь чудо. В Глиногоре до самой ночи народ сновал по улицам из ворот в ворота, по-всякому толкуя о произошедшем. На княжьем дворе тоже далеко за полночь в гриднице горели огни и раздавались голоса.

– Значит, за княжну нашу теперь бояться нечего! – говорили в дружине. – Как бы там ни вышло, а ее уж в жертву не потребуют!

– Нельзя же второй раз!

– Парень-то сам за нее пошел!

– Я тебе что говорю: эти Макошины служители завсегда своего не упустят! Говорили: надо жертву в озеро – вот и получили! Не одну, так другую!

– А парень-то, выходит, самому Перуну того… не сын ли?

– А ты что думал? Я-то сразу так и знал!

– Оборотень!

– И знак на нем! Говорят, княжна давно видала на нем знак!

– Наболтаешь тоже…

– Чего – наболтаю? Ты-то умеешь жеребцом оборачиваться? Князь же Огнеяр Чуроборский – сын Велеса, он умеет волком оборачиваться. А этот раз в коня умеет – значит, сын Перуна!

– А глаза-то вы у него видели? Огонь! Пламя палючее!

Дарована могла считать себя избавленной от всякой опасности, но это ее ничуть не радовало. Она не находила себе места, ей было тесно в горнице, а в гриднице – страшно, и она металась из угла в угол, то плача, то ломая руки, не слушала ни уговоров, ни утешений. Все ее существо было так потрясено неожиданным превращением Громобоя, что все ее прежние тревоги показались пустяком. Ей было зябко, каждая жилка трепетала. У нее было странное чувство, как будто ее обманули. Громобой, которому она верила больше, чем самой себе, вдруг оказался оборотнем! В нем проявился тот же полубожественный-полузвериный дух, который так ужасал ее в Огнеяре. Само слово «оборотень» означало для нее дикую стихийную силу, далекую от упорядоченности и доброты. Буйное первобытное пламя против тепла домашней печки, завывание ветра против песни над колыбелью. Боги неба и подземелья против земли, против всего того, что несет людям Макошь. Сейчас Громобой казался ей таким же чуждым существом, как и Князь Волков, и Дарована содрогалась, вспоминая, как стояла подле него и даже позволяла держать свою руку.

Но ведь она знала, что он – сын Перуна и что сила его основана на этом родстве со стихийными силами вселенной. Дарована сама не знала, что ей теперь думать. Противоречивость собственного отношения к Громобою так ее мучила, что долгожданное избавление от опасности быть принесенной в жертву не радовало и даже едва ли ею замечалось.

Всю ночь Дарована едва могла заснуть. Ее неверная дрема была разорвана на множество мелких, тоненьких обрывков: сон лишь чуть-чуть накидывал на нее краешек покрывала, она продолжала ощущать себя лежащей в постели, сознание ее почти бодрствовало, а перед внутренним взором уже вставали видения. Часть из них была сладостной: ей виделась прекрасная летняя роща, полная светлого сияния от множества белых стволов, под зеленым шумящим пологом ветвей, на зеленом ковре трав. Солнечные лучи золотом светились на листьях, блаженное тепло разливалось в воздухе, множество цветов пестрело под ногами: белые ромашки, голубые незабудки, розовые кашки, кудрявый мышиный горошек с темно-лиловыми кисточками, оплетший цветущие стебли трав… Ей мерещилось, что сама она идет по лугу, держа в руке полусплетенный венок и на ходу наклоняясь, чтобы сорвать новый цветок, а в траве то и дело красными искорками мерцают спелые ягоды земляники; она наклоняется за ними, конец косы из-за спины падает наземь, она хватает одну ягоду, другую, третью, тянется к четвертой, но боится наступить на подол, цветы в руках мешают – ей и досадно, а больше смешно, и так хорошо, хорошо…

А потом вдруг тонкое покрывало сна рвется, Дарована снова застает себя на лежанке в темной горнице, в углу потрескивает огонь в печке, а за стенами терема – зима, огромная зима, непобедимая тьма, холод! Темнота давила страшной тяжестью, и Дарована ворочалась в постели, страстно тоскуя и стремясь уйти куда-нибудь от этой тоски и безнадежности. У нее был один защитник, один, на которого она по-настоящему надеялась, один, кто сумел вдохнуть в нее веру, что когда-нибудь зима кончится, – и вот его снова нет, он пропал, пропал в священном озере, и где взять сил жить дальше среди вечной зимы?

В страстной тоске она видела, что поднимается над землей все выше и выше; сперва холодно, потом холод уже не ощущается. Как в кощуне: «Тепло ли тебе, девица?» – «Тепло, батюшка…» Она видит где-то далеко внизу заснеженные леса, такие смешные и мелкие, как моховые полянки, видит ледяной блеск застывших рек и озер, видит темную синеву неба – и как же огромно, как широко и глубоко небо по сравнению с этой маленькой землей! Она видит облака, она идет вровень с ними, и ветра подставляют ей свои упругие спины. Но здесь ей делается страшно – она не боится упасть, а просто ей жутко видеть себя в таком удалении от земли, от Матери Всего Сущего. Она смотрит вниз и видит лицо земли – видит в ледяных озерах закрытые глаза Великой Матери, видит в заснеженных перелесках ее густые черные брови и ресницы, видит ее спящее, укутанное снегами тело. Ей хочется вниз, хочется назад к той, что заменила ей мать – и могучая сила влечет Даровану с небес к земле, влечет так быстро, что дух захватывает от стремительного падения, и сон снова рвется, выбрасывая ее назад – в темную душноватую горницу. И опять тяжестью наваливается зима, хочется кричать и рваться оттуда на волю, на волю…

А потом ей снился Громобой. Она не видела его глазами, его телесный облик ускользал, но она ясно ощущала где-то рядом с собой его живой горячий дух. Ее наполняло ощущение деятельной силы, присущей ему, собранной в кулак и готовой ударить по врагу. Это был он – сын Перуна, ее защитник. И он искал ее. Она была нужна ему, везде – среди летнего тепла, среди ледяного холода, где-то высоко в небе, где-то глубоко в море. Он поднимался в небеса, он спускался в подземелья, чтобы найти ее, и ей хотелось кричать сквозь сон: «Я здесь!» Он искал ее, потому что без нее вся его сила теряла смысл. Они были как две части единого целого, которые по-настоящему существуют только вместе, а по отдельности делаются не нужны сами себе. Как свет создается тьмой и обретает смысл только рядом с тьмой, тепло – с холодом, небо – с землей, Перун – с Макошью… И сейчас Дарована осознала, что их оторванность друг от друга и есть корень ее тоски; ей снилось, что так было всегда, что всю жизнь свою она искала и ждала его, что всю жизнь эта тоска была рядом с ней, что в этой тоске – смысл ее существования, но что выносить ее дальше невозможно…

И она просыпалась в слезах, ей хотелось прямо сейчас вскочить и бежать через зимнюю ночь к Храм-Озеру. Сейчас ее не пугала ни глубина, ни ледяной холод зимней воды – это было не озеро, это были ворота, ведущие к нему, к ее суженому, кто бы он ни был…

«Кто бы он ни был!» С этой мыслью Дарована проснулась утром, и сейчас она была почти спокойна. Странные, яркие, хотя и обрывочные сны прояснили ей ее собственную судьбу, от самого рождения. Двое детей княгини Вжелены родились мертвыми – принимать третьи роды явилась, неузнанная поначалу, сама Мать Макошь. И с самого детства Дарована знала, что обязана жизнью богине, что ее держали руки Макоши и что она, будучи смертной, все же приходится богине дочерью и лишь на полступеньки стоит ниже, чем Лада, Мудрава, Брегана и прочие бессмертные дочери Великой Матери. Она была в Ладиной роще в тот страшный час, когда разбилась Чаша Судеб. Ей Макошь пообещала защитника, который поправит нарушенный мировой порядок, который появится, когда станет нужен. Ее назначили в жертву… И не даром два… три ее обручения оказались нарушенными. Трижды ее сватали в княжеские семьи, и трижды судьба рушила близорукие человеческие замыслы. А случайно ничего не бывает. Всякая случайность – это еще не понятая закономерная неизбежность. Не нужны ей чуроборские, славенские, огнегорские князья – если есть у нее суженый, то только он, Громобой из Прямичева, приемный сын кузнеца. И кто бы он ни был, оборотень, человек или бог, – в нем ее судьба. Она любит его, такого, какой он есть, и она принимает его таким, какой он есть…

Дарована не могла оставаться дома: едва рассвело, как она снова поехала в святилище на Храм-Озере. Здесь и сегодня толкался народ; при виде княжны глиногорцы отчаянно загудели, зашептались, но кланялись ей издали молча, без обычных громких приветствий. Ее считали причастной ко вчерашнему чуду, и на ней лежала грозная тень битвы богов.

Но Дарована и не хотела ни с кем разговаривать. Ее била дрожь, она засунула руки в рукава и прижимала к бокам локти, стараясь плотнее укутаться в шубку. Свежий влажный снег поскрипывал под ногами, мелкие снежинки густо сыпались с неба и садились на ресницы, мешали смотреть, в глазах рябило. Вода озера пугала и манила ее. Она подошла ближе и встала у самого обрыва. Вода была темна и непрозрачна. Ворота закрыты… Не верилось, что он ушел туда. Все, что она только вчера видела здесь своими глазами, теперь казалось небывалым, услышанным в какой-то кощуне с позабытым концом. А вдруг… Сейчас, при виде этой темной стылой воды, непроницаемой, как железный лист, почти не верилось, что Храм-Озеро – ворота в Надвечный Мир, не верилось даже в священный город Стрибожин. Громобой просто ушел в холодную зимнюю воду… Погиб… От боли в груди перехватило дыхание, от жгучих слез защипало глаза. Само сердце Дарованы плавилось в этой тоске и обращалось в одну страстную мольбу: чтобы он вернулся.

Весь мир для нее исчез: Глиногор и святилище, зима и лето, вчера и завтра. Закрыв глаза, Дарована вся сосредоточилась на желании увидеть его: все равно где, все равно как, все равно, в каком обличье. Только бы увидеть его… Потому что без него и самой ее не существует. Вся она обратилась в эту внутреннюю мольбу и притом знала, что именно сейчас порыв ее сердца летит прямо туда, в Надвечный Мир, и достигает слуха спящих богов.

«Ты услышь меня, мой сердешный друг…» – зашептал голос в глубине души; само сердце вспомнило слова, которые, за века впитав в себя любовь и тоску поколений, приобрели силу заклинания.

Нету у горлинки двух голубчиков,

У лебедушки нет двух лебедиков,

Не любить два раза красной девице!

Ты приди ко мне, мой сердечный друг,

Ты приди ко мне светлым месяцем,

Ты приди ко мне ясным соколом,

Ветром буйным да синим облаком,

Ты приди ко мне красным солнышком…

Слезы застилали глаза, упрямый мелкий снег садился на воду, мельтешил и мешал взгляду, но Дарована все же силилась смотреть. Сквозь горячий слезный туман она видела, как постепенно из глубин озера поднимается навстречу ей чистый золотой свет. Это был отклик на зов ее сердца; его видели не глаза ее, и никто другой в святилище его не видел. Временами свет тускнел, как будто солнце заволакивалось тучей, и тогда Дарована делала шаг ближе к воде. Но каждый раз вслед за мгновенным затемнением свет делался ярче, как будто его источник шаг за шагом приближался к поверхности из глубины, шел ей навстречу.

И вдруг, как будто сдернули облачную пелену, Дарована ясно увидела в воде Храм-Озера все то, о чем говорила кощуна. Перед ней лежал целый мир, полный чистого, ясного, прозрачного воздуха; зеленые луга, темные леса, голубые реки! Город Стрибожин сиял на священной горе: она ясно видела и детинец, и посад за валом, и высокую стену, и улицы, и крыши, и пустое пятно торга, и… и бесчисленные толпы врагов под стеной! Ахнув, Дарована содрогнулась, душу пронзил ужас. Явь исчезла для нее: она видела внутреннюю сторону бытия, Надвечный мир, основу и прообраз земного мира. И там, внутри, черная туча омывала подножие священной горы, хранительницы земной жизни, волновалась, натекала, срывалась и снова ползла вверх. Это было все равно как ведуны видят гнездо болезни внутри тела; Дарована видела зловещее гнездо, в котором брала начало бесконечная зима, страх, голод, отчаяние, поиски жертвы.

Вершина горы, где стояло само святилище Стрибога, была закрыта темными облаками, но вдруг между ними мелькнул светлый, горячий, пламенный отблеск. Облака дрожали, сотрясались, в разрывах все яснее проступал свет, и вот уже стал различим огненный конь с черной гривой и пылающими очами. И этот огненный отблеск, как молния, разбил оцепенение Дарованы.

– Это он, он! – задыхаясь, вскрикнула она и порывисто протянула руки к озеру.

По толпе пробежал гул, Повелин застыл в нескольких шагах, глядя в пылающее, отрешенно-восхищенное лицо княжны.

А она все кричала, переполненная горячим чувством счастья:

– Это он, я его вижу!

Огненный конь мчался от неба к земле, перелетая с облака на облако, словно с уступа на уступ серой каменной горы. Вслед за ним скакали еще четыре коня: черный, белый, гнедой и серый. Искры снопами сыпались из их грив и хвостов, пламенным следом отмечая их путь, удары копыт разрушали серую облачную гору, и тучи разлетались по сторонам, как валуны под лавиной. Отзвуки грома отвечали их шагам где-то за краем небес.

Черная туча внизу под горой зашевелилась, словно внутри нее забегал ветер. Теперь уже в густой темноте можно было различить не просто завихрения облаков, а сначала неясные, потом все более четкие фигуры. Великаны с длинными руками, с густыми бородами вставали плотной стеной у подножия горы; задрав головы, они ждали небесных коней, втягивали головы в плечи, поднимали дубины и черные камни, готовясь метнуть их.

Красный конь первым достиг подножия горы. При его ударе о землю взметнулась высокая вспышка пламени, а когда огонь опал, на месте коня стоял Громобой. Это был, несомненно, он, и в то же время он стал другим – в нем проснулся бог, и сила божества изливалась из каждой его черты. Лицо его пылало гневом, брови казались чернее и гуще, глаза сверкали. Он шагнул навстречу первому великану; тот вскинул свою дубину, Громобой в ответ взмахнул пустой рукой – и раздался далекий, слабый громовой удар. Велет пошатнулся, как будто звук этого далекого удара качнул землю под его ногами, но устоял и не выпустил своей дубины. Черно-синий, полутуманный, велет возвышался над безоружным Громобоем, как гора, и жутко было видеть это!

Изнемогая от ужаса, с болью в сердце от жгучего желания помочь ему, Дарована вдруг вспомнила о мече, что так и лежал со вчерашнего дня возле идола Макоши. Меч сам вспыхнул перед ее внутренним взором, как будто подал голос, сам напомнил о себе. Она сознавала только одно: меч лежит здесь, когда он нужен Громобою там! Метнувшись назад, больше всего боясь лишний миг выпустить Громобоя из виду, она подскочила к идолу, наклонилась, одной рукой схватила меч за рукоять, а другой – за ножны, с усилием оторвала его от земли, под изумленные крики, не слышные ей, донесла до озера и торопливо бросила в воду.

– Возьми!

Меч, уходя под воду, сверкнул ослепительной синей вспышкой, какой горят молнии в грозовых тучах.

И, когда вспышка погасла, Дарована снова увидела Громобоя, но теперь в руке его был этот самый меч, и сам блеск синей молнии отбросил назад велета. Одним широким ударом Громобой рассек велета пополам, и тот не упал, а рассеялся в воздухе, пролился на землю струями холодного дождя.

А отдаленный грохот нарастал; где-то за краем неба собиралась гроза. Белые искристые молнии мелькали в темной туче велетова воинства, озаряя их толпу белыми, желтыми, лиловыми жгучими вспышками. Четыре воина с четырех сторон громили зимних великанов, и от каждого взмаха их копий падала молния, раздавался далекий удар грома, и велеты таяли, растекались холодным дождем. Капли дождя текли по лицу Дарованы, но она не замечала холода, не ощущала себя, вся она была там, внизу. Велеты заносили свои тяжелые дубины, метали камни, но их темные орудия разлетались холодными каплями под ударами молний. Велетов оставалось все меньше и меньше, подножие горы все яснело и яснело, и свет из-за горы разливался все ярче и ярче.

И вот под горой остался только один велет, но этот, последний был поистине велик и страшен: огромный ростом, он был чуть ли не по пояс самой горе, и его голова с густейшей копной спутанных темных волос вилась тучей возле самого заборола. Дикое лицо, искаженное яростью, кричало широко открытой пастью, и всю вселенную заполнял неистовый рев ветра. Казалось, в этом одном вновь собралась вся сила его погибшего племени: мощные руки с выпирающими мускулами высоко вскинули огромный камень; широко расставленные ноги упирались в землю, как корни дерева, и казалось, никто и никогда не сдвинет эту громаду с места.

Громобой шагнул к нему; громовой удар сотряс воздух, молния пала с неба на землю, и Громобой вырос во много раз, сравнялся ростом с велетом, как будто сама молния отдала ему всю свою силу. Широкий замах, удар, синяя вспышка – и темная громада рухнула вниз, мгновенно утратила очертания великаньего тела, растеклась синим туманом, пролилась холодным дождем. Громобой вскинул голову – небо было вровень с его лицом. И там, на небе, за тучами, вдруг распавшимися на две стороны, стало явственно видно лежащее тело. Укутанный в густые зимние облака, скованный ледяными цепями, на краю небес спал Перун, и золотые искры молний тлели в его черной густой бороде.

Ослепленная видом божества, Дарована зажмурилась и отшатнулась. В глазах у нее потемнело, в ушах стоял ровный гул, по коже бегал озноб, изнутри поднимался жар, а каждая жилка в теле вдруг стала огненным ручьем. Не в силах стоять, Дарована упала на колени, потом завалилась набок, не чувствуя холода мерзлой земли и ощущая только блаженство полного покоя. «Я помогла ему! – стучало у нее в голове, где сейчас не оставалось места ни для каких больше мыслей. – Помогла ему…»

А жрецы и простые глиногорцы зачарованно смотрели в небо, откуда падали им на лица холодные струи дождя, такого неожиданного и небывалого в разгар бесконечной зимы, и ловили ухом слабые отзвуки грома в вышине за плотной пеленой зимних туч. Гроза не сумела прорваться к земле, но она все же родилась, появилась в этом зимнем мире, и ей не верили люди, которые за долгие месяцы ожидания и отчаяния почти разучились верить…

* * *

Из-за крыш верхнего города лился ясный золотистый свет, как будто там за стенами жило само солнце. Громобой стоял перед воротами, глядя вверх. На лице его еще сохли капли, мокрые кудри прилипли ко лбу, но дождь прекратился, небо было ясным, только далеко на западе еще виднелась уходящая темная туча. Громобой вытер лоб: после битвы ему было жарко, и он сам ощущал, как волны жара исходят от его тела и согревают воздух, выстуженный велетовым воинством.

В руке у него был меч, и ему вдруг вспомнилось, как он стоял на пустом заснеженном берегу возле дуба, вот так же сжимая в руке этот самый меч и не понимая толком, как он туда попал и что было перед этим. В том дубе были заключены закрытые ворота, как и вот эти, которые он сейчас видел перед собой. Это было так давно, как будто тысячу лет назад… В Буеславовы веки, как говорили в Прямичеве… Но теперь его память была ясна: он помнил и битву с велетами, и Стрибога, и Ладу, и озеро. Он помнил, как оставил этот меч на верхнем берегу Храм-Озера, помнил, как меч нежданно вернулся к нему. И он даже знал, кто дал ему оружие. Среди раскатов далекого грома и дикого посвиста ветров он ясно слышал голос, крикнувший: «Возьми!» Это она помогла ему. Она, та самая, ради которой он пришел сюда, ради которой он пустился в путь с того заснеженного берега… И дорога назад к ней лежит через этот город на горе.

К воротам вела широкая, хорошо утоптанная дорога. Громобой поднялся по склону и постучал рукоятью меча в окованную железом створку. Стук его гулко раскатился внутри и ушел куда-то вглубь. Громобой подождал: ответом была тишина. Позади ворот не было слышно ни единого звука, никакого движения. И в городе, и у подножия горы вокруг него было совершенно тихо. Ушли куда-то бури, стихли свист и вой ветров. Тишина была такая, словно заложило уши. Казалось, идти некуда, впереди пустота. Громобой вспомнил Ладу, указавшую ему на этот город. Там, за воротами, было что-то такое, до чего он непременно должен дойти. То, за чем он пришел сюда через ворота Храм-Озера.

– Открывай! – сказал позади него нежный женский голос.

Обернувшись, Громобой увидел Ладу. Она стояла на склоне горы, еще мокром после гибели велетов, но возле ее подола из земли уже пробивалась зеленая травка, словно торопясь вырасти, пока место согрето присутствием богини. От ее лица и волос исходил слабый свет, тот же, что томился где-то внутри городских стен.

– Открой ворота! – Лада ободряюще кивнула Громобою и улыбнулась. – Гроза отгремела, тучи рассеяны. Дорога тебе открыта, сын Грома. Иди.

Громобой взялся за огромное бронзовое кольцо на створке ворот и потянул: высокая створка подалась неожиданно легко и поехала на него. Посторонившись, Громобой отвел створку назад. Изнутри лилось мягкое сияние, и видно было, насколько сам воздух внутри города светлее того, что снаружи. Удивленный Громобой вопросительно обернулся к Ладе.

– Там кольцо Небесного Огня! – пояснила она. – Оттого и свет, оттого и тепло. Потому и стремятся туда велеты каждую зиму, затем Перун-Громовик их каждую весну прочь гонит, чтобы свет на волю выпустить из-за стен. Иди! Освободи солнце красное!

Громобой шагнул за ворота. Он ожидал увидеть терем красного золота, что «на семидесяти столбах стоит, а на каждом на столбе по жемчужинке горит» – что-нибудь вроде этого. И удивился, увидев перед собой самый обычный пустырь, на который выходило концами несколько посадских улиц. Вспомнился городок Велишин – тот самый, куда он вошел как-то под вечер, пройдя Встрешникову засеку. Тот город, где он впервые увидел Даровану… И сейчас она где-то здесь! Вдруг возникло убеждение, что он найдет в этом городе Даровану; и увидеть ее захотелось с такой нетерпеливой силой, что Громобой торопливо сделал несколько шагов за ворота.

Перед ним были тыны, крыши, ворота. В кощунах поется:

Как в самом-то дворе три терема стоят:

В первом тереме – светел месяц,

В другом-то тереме – красно солнышко,

В третьем тереме – часты звездочки.

Может, оно и так, но все же дворы тут были как везде, только здесь было светлее: едва уловимый свет лился вроде бы ниоткуда, но заполнял собой весь воздух. Видно, до красна солнышка тут и впрямь недалеко… Даже глиняные горшки и корчаги, висевшие на кольях тынов, казались как-то по-особому красивыми.

Под ближайшим тыном стояли двое: мужчина средних лет, с бородой и с топором в руке, и молоденькая девушка в красиво вышитой рубахе. Вспомнились кузнец Досужа и его дочь Добруша, первые его знакомцы в городе Велишине, даже какое-то сходство в лицах промелькнуло. Громобой хотел обратиться к ним, но осекся: оба стояли застыв, не шевелясь, даже не дыша. Их глаза были обращены друг к другу, рты приоткрыты, но слова почему-то беззвучно замерли на губах.

Не понимая, что это значит, Громобой огляделся. На улицах царила неподвижность, потому они и показались поначалу пустыми, но нет – везде был народ! Женщина шла мимо тына с ведрами на коромысле – то есть не шла, а стояла, застыв, подняв ногу и не делая шага. Два старика с посохами замерли у открытых ворот, приподняв руки и открыв рты – как есть толкуют о «нынешних беспорядках», только почему-то губы не двигаются и голоса не вылетают из груди. На углу две девушки лет по семнадцати, обе с лентами в косах, с ожерельями из разноцветных бус с серебряными подвесками, крепко держат друг друга за локти, склоняются друг к дружке головами, смеются, косясь на стоящего перед ними кудрявого парня, а он вскинул руку к затылку, запустил пальцы в волосы и открыл рот, уже придумав, что отвечать на насмешки, – и тоже ни звука, ни движения. Все лица казались смутно знакомыми, но Громобой не мог сообразить, где он видел стариков или девушек: то ли дома, в Прямичеве, то ли в Велишине, то ли в Глиногоре, то ли в одном из бесчисленных городков и огнищ на его длинном, длинном пути.

Ошеломленно разглядывая застывших стрибожинцев, Громобой стоял посреди пустыря, и вдруг ему стало жутко, что он сам застынет вот так, ни живой ни мертвый, среди этого дивного спящего города. А потом ему стало даже досадно: для того, что ли, он громил велетов? Он их разбудить и пришел!

– Эй, дед! – окликнул он стариков у ворот.

Голос его гулко разнесся по всему пустырю, по окрестным улицам, отдался многократным отзвуком. И ничего в ответ. Как стояли, так и стоят. Громобой шагнул к старикам, потом увидел возле себя молодую женщину, протянувшую руки к мальчонке лет трех. Мальчонка, в одной серенькой рубашке, как видно, убежал от чего-то такого, чего не хотел делать, и вся его маленькая, неподвижно бегущая фигурка была полна ликованья внезапно обретенной воли: ручки подняты, на личике застывший смех. Громобой посмотрел на мальчонку, потом протянул руку и коснулся плеча матери.

– Проснись, красавица, убежит ведь твой орел! – позвал он.

Плечо женщины было прохладным, но не холодным, – как ствол живого дерева в тени. Едва лишь он к ней прикоснулся, как по ее телу пробежала дрожь, она качнулась, и во взгляде ее, направленном мимо Громобоя, вдруг заблестела живая искра. Дернув головой, как при внезапном испуге, она глянула на Громобоя, ахнула, потом сошла с места и схватила мальчика в объятия. Тот мгновенно забил ручками и ножками, пытаясь освободиться, раздался заливистый, звонкий, со взвизгиваниями, смех – и женщина понесла ребенка в дом.

Громобой коснулся старика – тот дрогнул, опустил руку с посохом и толкнул своего седобородого товарища.

– …примечал: как спать все ляжем, тут в ворота стук да стук! – пришепетывающий голос заговорил с полуслова, как будто и не прерывался. – Ну, думаю, вызывает. Ну, девка моя, вижу, лезет с полатей да во двор! Ну, думаю, ясно, к чему дело едет! А сам будто не вижу…

На Громобоя они даже не глянули, а он торопливо шагнул дальше, тронул женщину с ведрами, потом старуху с лукошком, потом дошел до двух смеющихся девушек – и смех их, стоявший в чертах румяных лиц, прорвался на волю. Громобой зашагал вверх по улице, толкая и трогая всех подряд, – и все на его пути ожило, зашевелилось, заговорило. Оживленный гул разливался позади него, как река, зашумели шаги, захлопали двери, заскрипели ворота. Впереди него стояла прежняя мертвенная тишина, но он шел по улицам все дальше, и улицы начинали шевелиться. Сколько же здесь людей! Никогда бы ему не успеть коснуться каждого, но этого и не требовалось: оживали даже те, кого он не касался, а лишь проходил мимо. Стоило ему ступить на угол очередной улицы, как даже в дальнем ее конце вспыхивала жизнь, вскинутый топор падал на чурбак, колодезный ворот со скрипом начинал вращаться, из полуоткрытых ртов вылетали недоговоренные слова.

Вот и ворота детинца – открытые, с толпой людей между створками. Кто туда, кто обратно, кто с решетом ягод, кто верхом на лошади.

– А ну разойдись, добрые люди! – Громобой тронул за плечо ближайшего к нему, и тут же вся толпа зашевелилась, стала рассыпаться, потекла разом и вверх и вниз по улице.

Громобой прошел за ворота и тут же увидел вершину горы, которая до того была от него скрыта, и на ней – храм: высокий тын с конскими черепами на кольях, резные ворота, разукрашенные красными узорами. Везде вокруг толпился застывший народ, и все были разодеты по-праздничному, в беленые вышитые рубахи, с яркими поясами. И едва лишь Громобой вступил в ворота, как все это задвигалось, ожило, широкой волной полились голоса. Яркий свет струился со двора святилища, и Громобой пошел туда.

Во дворе ему сразу бросился в глаза полукруг идолов. В самой середине стояла Макошь с огромной чашей в руках, со снопом колосьев под ногами, и ее увенчанная коровьими рогами голова поднималась выше всех других богов. На дереве идола было искусно вырезано все платье: рубаха с богатыми узорами на груди и на плечах, плахта, передник. Лицо богини было величаво и строго, глаза смотрели прямо на Громобоя. По бокам ее стояли Велес с железным посохом и Перун с топором из ярко начищенной меди. В его черную бороду были искусно врезаны молнии из золотой проволоки. По краям виднелись Стрибог, окутанный волосами и бородой до самых ног, с мешком ветров под ногами и огромным рогом в руках, и Дажьбог с золотым ключом. Возле Стрибога стоял Ярило, а возле Дажьбога оставалось пустое место – и Громобой подумал о Ладе.

Перед идолами стоял старик в красном плаще, с посохом, имеющим наверху рогатую коровью голову, и Громобой тут же узнал Повелина из Озерного Храма. Он еще не успел удивиться, как жрец шагнул ему навстречу и поклонился. И Громобой удивился уже другому: из всего разбуженного им города старик первый его заметил.

– Здравствуй, сын Грома, давно мы ждали тебя! – произнес старик. – Давно ждали, пока разобьешь ты силу темную, отгонишь вражье племя от Стрибожина, освободишь Небесный Огонь.

– Труд невелик… – пробормотал Громобой.

От ожидания, что сейчас ему откроется важная тайна, он даже растерялся немного.

Вокруг него собралась толпа, люди кланялись, все громче звучали слова благодарности. Оглядываясь, Громобой видел множество полузнакомых лиц: то старик Бежата из Прямичева, то вроде уборский посадник Прозор, то Милован из Скородумовой дружины, то еще кто-то, виденный где-то и когда-то…

И вдруг возле стены храма, где было почти свободно, мелькнул светлый отблеск – стройная девичья фигура с двумя медово-золотистыми косами, закрученными в баранки на ушах, румяное округлое лицо с нежными чертами. Громобой поймал взгляд ясно блестящих золотых глаз. Перед ним была Дарована, и глаза ее сияли радостью и любовью. Дрогнув, Громобой шагнул к ней, не замечая толпы, но девушка вдруг исчезла. Он остановился, лихорадочно зашарил взглядом по лицам, стараясь ее отыскать, потом повернулся к Повелину:

– Где она? Она же была здесь?

– Иди в храм! – Старик указал ему посохом на двери, украшенные резьбой. – Там тебя ждет твоя награда.

Народ расступился, Громобой вслед за стариком прошел в храм. Здесь не горело огня, но был светло. На большом камне стояла круглая глиняная чаша с тремя маленькими круглыми ручками-ушками, точно такая же, как в руках у Макошина идола. Свет лился изнутри чаши, как будто солнце, освещавшее весь город, хранилось там, на дне. И на эту чашу Повелин указывал ему концом посоха.

– Разбей чашу – что найдешь в ней, то твое! – сказал старик. – Бей, сын Грома.

«Освободи солнце!» – говорила ему Лада. Казалось, остался лишь один шаг, один удар, и его весна, дважды им потерянная, навсегда вернется к нему. Громобой шагнул к чаше, замахнулся и ударом кулака сбросил ее с камня.

Чаша гулко ударилась об пол и брызнула во все стороны множеством глиняных осколков. Вместе с ними брызнула вода, бывшая в чаше, и народ вокруг, в храме и во дворе, издал громкий ликующий крик. Поток светлой воды устремился по полу, от камня к дверям, полился на двор; народ кричал, а поток все лился и лился, не прекращаясь, словно на месте разбитой чаши открылся родник.

На полу, среди множества глиняных осколков, горела ярким золотым светом какая-то искра. «Что найдешь, то твое!» – вспомнились слова старика. Громобой наклонился и поднял с земляного пола золотое кольцо. На его внешней поверхности был вырезан сплошной поясок узора, и с первого взгляда Громобой узнал знаки двенадцати месяцев года.

– Это кольцо Небесного Огня, – сказал старик. – Оно теперь твое. Невеста твоя ждет тебя. Неси его к ней, освободи ее, приведи в белый свет Весну-Красну.

Громобой повертел кольцо в руках, не зная, куда девать его, потом надел на мизинец – влезло только на первый сустав. У него вдруг закружилась голова: огромность пройденных путей, множество преодоленных ворот между мирами внезапно навалились одной общей тяжестью, и дышать стало трудно. Казалось, мир земной и небесный разом оперлись на его плечи, а такой груз был не под силу даже сыну Перуна. Захотелось на воздух, назад, туда, где теперь ждала его Дарована. Кольцо у него есть – дело за невестой.

– Научи-ка, отец, как мне выйти отсюда? – обратился он к Повелину. – Как мне теперь опять на землю попасть?

Он посмотрел вверх, но тут же понял, что не знает, где от него теперь мир яви: вверху или внизу.

– Выйти отсюда нетрудно! – Повелин кивнул. – Ворот много, дорог еще больше. Знать бы только, куда попасть хочешь. Идем – укажу ворота.

Вслед за стариком выйдя во двор храма, Громобой сразу увидел колодец, будто тот его дожидался.

– Вот тебе и ворота! – Повелин указал на сруб. – Куда захочешь, туда через него и выйдешь. Куда тебе надобно?

– В Глиногор! К невесте моей!

– Ах, нет! – Возле него вдруг встала Лада. Цветы в ее волосах дрожали, как под порывом ветра, в синих глазах была тревога. – Нет, сын Грома! – умоляюще воскликнула она. – Иди к дочери моей! Освободи ее от Огненного Змея! Вызволи ее из Велесова подземелья, из Нави темной, а потом ступай куда хочешь! Молю тебя! Не сойди с полдороги, не томи белый свет!

– Вот как! – озадаченно воскликнул Громобой. – Какое подземелье? Какая Навь? Дарована в Глиногоре! Или пока я тут хожу, там…

– Нет, нет! – Лада всплеснула руками, как лебедь крыльями, цветы посыпались на землю из ее рукавов, но головки их вяло клонились. – Ты о Макошиной дочери говоришь, а я о моей! О Леле Светлой! Она не в Глиногоре! Она в Велесовом подземелье заключена, Огненный Змей ее вечным сном оковал, а сам вокруг нее летает, сторожит. Одолей Змея, разбуди весну! А дорога твоя к ней лежит через священную рощу над Сварожцем! Иди туда! Освободи мою дочь! Для того тебе и кольцо Небесного Огня, для того и осколки Макошиной чаши. Иди! Иди к ней!

– Так это не она? – недоуменно переспросил Громобой. – Другая?

Он отвернулся от ломающей руки Лады и вопросительно посмотрел на Повелина:

– Хоть ты мне объясни, отец, в чем тут дело? Мне Макошина дочь Мудрава говорила: ходит по белу свету весна незнаемая, боги ее не знают, люди не знают, сама себя она не знает. Я нашел ее! Она – Дарована, дочь князя глиногорского. Мудрава говорила: встретишь – узнаешь. Я ее узнал! Она не в роще ни в какой, она в Глиногоре! Мне туда надо!

– Нет, сын Грома! – Повелин качнул головой. – Ты видел новую весну, это верно. Вместе с нею ты в путь пустился, ее ты на полпути потерял. И никак иначе было нельзя. Каждую осень уходит Леля-Весна в Велесово подземелье, уносит ее Велес и в плен священного сна заключает. А Перун в грозах бьется с ним и освобождает Весну-Красну. Вот и ты освободишь ее, когда срок придет. Найдешь ее, через зиму пройдя. И как Перун в Макоши свою жену находит и детьми весь мир живой наполняет, так и ты себе жену найдешь в Макошиной дочери. Но только для свадьбы еще не срок, потому что дело свое ты не исполнил.

Громобой заколебался, стараясь сообразить, что к чему и куда ему теперь идти. Ничего нового он не услышал: в кощунах поется про пленение Лели Велесом, про битву Перуна с Подземным Пастухом, про свадьбу его с Макошью-Землей. И никто не удивлялся, что Перун бьется за Лелю, а в жены берет другую: у богов так ведется, что Леля – невеста, женой никогда не бывающая. В ней – цветок; ягода – в другой. Только живая женщина в жизни своей бывает почкой, цветком и ягодой; каждая из богинь заключает в себе только что-то одно. Леля – только обещает любовь; дает ее Лада, а жизнь всего живого идет от Макоши. Вот и он, сын Перуна, в своей человеческой жизни не миновал пути богов: сперва рядом с ним была Леля, позвавшая его в путь, но в пути он нашел другую – дочь Макоши. Ту, что не только обещает ему любовь, но и даст ее. И она была для него лучше весны – милее солнца красного, светлее света белого. Нежное румяное лицо Дарованы, ее золотые глаза, светло-медовые волосы стояли перед его внутренним взором, и он не сомневался ни на миг: его невеста, его судьба, его весна – только она. Ради нее он пришел сюда через ворота Храм-Озера, ради нее он шел всеми этими дорогами. И все его дороги вели только к ней.

– Спаси мою дочь! – умоляла Лада, и слезы блестели на ее глазах.

Она дрожала, как березка на ветру, и небо нахмурилось, солнечный свет спрятался, вокруг потемнело, стало холоднее. Громобой стоял, опершись ладонями о край колодезного сруба, и смотрел в воду. Вода стояла высоко, не доставая до края всего-то венцов пять; но колодец был глубок, темная громада прозрачной воды затягивала взгляд. Все серо, темно, холодно… Вспомнилось зимнее озеро, где-то в глубине мерещилась приглушенная сумерками белизна снега – широко, сколько хватает глаз. Снег, о котором он почти успел забыть в этом мире Надвечного Лета, ветер гонит поземку… И кто-то стоит на берегу – то ли береза, чьи ветви треплет холодный ветер, то ли белая лебедь, что взмахивает крыльями в напрасных попытках улететь… Сердце остро защемило – и Громобой узнал Даровану. Рукой в рукавице прикрывая щеку от снега, летящего по ветру, она стояла на краю озера, и ветер трепал ее медовую косу на спине, наметал белые холодные крупинки в теплые волосы. Она не сводила глаз с поверхности воды, и Громобоя вдруг с такой неодолимой силой потянуло к ней, словно сам Перун могучей рукой толкнул его в спину.

И вдруг фигура Дарованы исчезла, исчез заснеженный берег. Позади кто-то вскрикнул, и Громобой, разом осознав, что стоит посреди двора у края колодца, вздрогнул и обернулся. Народ стремительно отхлынул назад, освобождая пространство между ним и полукругом идолов.

Идол Макоши вдруг стал меняться на глазах. Как будто таял верхний, деревянный покров фигуры и из-под него проступали черты живой женщины. Великая Мать повернула голову, увенчанную рогатым повоем, подняла на Громобоя живой взгляд, и он покачнулся под взглядом старшей богини, матери белого света, одной из четырех божественных сущностей, на которых держится вселенная.

– Спрашивали тебя дочери мои: за делом идешь или от безделья? – произнесла она, и сам голос Матери Всего Сущего пронзал Громобоя насквозь и заставлял трепетать каждую жилку. – Отвечал ты, сын Грома, что по делу. А дело твое ныне – весну в мир вернуть. А мимо весны тебе к твоей суженой дороги нет, ибо не бывать Лету прежде Весны. Не встретиться тебе с ней, пока Весна не разбужена и на волю из подземелья не выведена. Иди!

Громобой шагнул назад к колодцу, не смея отвести глаз от лица Великой Матери. Она указала ему путь. Она, сама Земля, стоящая между Небом-Перуном и Подземельем-Велесом, могла приказывать и ему, сыну Перуна, потому что по ней, по земле, пролегают все дороги. И мимо нее никому и никуда дороги нет.

– Иди, иди! – умоляла Лада, и слезы текли по ее лицу из блестящих синих глаз, словно плакало само небо.

– Иди! Иди, сын Грома! – говорил Повелин, и за ним повторяли все люди во дворе.

– Иди! – дохнуло откуда-то сверху, и вспомнился Стрибог, его белая борода, прибежище всех ветров. Вся вселенная потоком неисчислимых голосов толкала его к делу, ради которого он был рожден.

Громобой присел на сруб и легко перемахнул через край. Темная вода приняла его и сомкнулась над ним.

* * *

Громобой был готов к тому, что за гранью воды его охватит непроглядная тьма. Он не ждал, что, вынырнув, увидит над собой точно такой же колодезный сруб, разве что чуть поглубже, а наверху бревно колодезного ворота с веревкой, опущенной вниз. Тяжелое ведро плавало рядом с ним, его края были в белой наледи. Вода и воздух теперь казались значительно холоднее, совсем по-зимнему. Громобой слабо представлял себе Велесово подземелье, где возле огненной реки должен ждать его противник, но сейчас он явно попал куда-то не туда!

Чем размышлять по плечи в ледяной воде, проще было вылезти и осмотреться. Уцепившись за веревку, Громобой подтянулся, ухватился за скользкое бревно колодезного ворота, оперся о край сруба и рывком сел на него. Тут же его оглушил истошный многоголосый визг; от неожиданности Громобой покачнулся и чуть было не сорвался обратно в колодец. Придерживаясь за ворот, он вскинул глаза: перед ним была широкая снежная белизна и несколько женских фигур, со всех ног бегущих прочь от колодца. Косы мотались за спинами девушек; какая-то одна, в синей шубке и сером платке, полуобернулась, взмахнула коромыслом, будто готовилась драться, но увидела, что все уже пробежали мимо нее, бросила коромысло на снег и полетела за остальными.

– Эй, стой! – заорал Громобой. От него убегала возможность быстро узнать, куда он попал. – Стой, ошалели! Не съем я вас! Гром меня разрази, не съем!

Но женщины убегали, визг понемногу удалялся. Скользя по наледи, поддерживая подолы, они неслись по тропинке к пригорку. На пригорке виднелся тын, и Громобой успокоился, увидев близко жилье: тут он и без провожатых обойдется.

Перетянув мокрые ноги через край сруба, он спрыгнул на снег и огляделся. Вокруг колодца в беспорядке валялись ведра, семь или даже восемь. Весь снег был испещрен следочками. Колодец стоял на краю широкой заснеженной луговины, которая другим концом упиралась в густой лес. Между деревьями виднелся просвет, и туда уходила дорога, сейчас пропавшая под снегом, с едва видными колеями. На опушке леса желтело несколько десятков довольно свежих пней. Здесь была зима, нерушимая, прочная, торжествующая зима, точно такая же, как та, от которой он ушел в Ладину летнюю рощу.

Громобой недоуменно оглядывался: все было слишком просто, слишком по-земному. Богини посылали его в Велесово подземелье к Огненному Змею, посылали в Ладину рощу над Сварожцем, где цветет и томится весна, но он оказался возле одного из бесчисленных родовых огнищ, усеявших, как бусины нитку, все большие и малые говорлинские реки. Что-то они напутали… Или нет? Как там Повелин Стрибожинский сказал: куда захочешь, туда и попадешь? Громобой не очень четко сознавал, куда хочет попасть, когда прыгал в колодец там, в Стрибожине. И вот его вынесло… неизвестно куда.

Но огорчаться он не стал. Судьба уже не раз выносила его именно туда, куда ему было нужно, даже если сам он об этом не знал. Не пытаясь умом постигнуть запутанные дороги судьбы, Громобой просто оглядывался, прикидывая, куда же его на сей раз занесло и что теперь делать.

Ближайшее коромысло валялось возле самых его ног. Как водится, синяя извилистая дорожка воды по всей длине, два круглых солнышка на концах… А внутри солнышек – чаша со знаком небесного огня. Знак Сварога. Выходит, это земля речевинов. А как раз возле речевинского стольного города Славена и стоит та самая роща, куда его посылала богиня Лада. Выходит, он не так уж сильно и промахнулся. Только где он, этот Славен? На огнище должны знать дорогу.

Громобой посмотрел на недалекое жилье. Убежавшие женщины давно скрылись из глаз, ворота были закрыты. Захотят ли там с ним разговаривать? Что ни говори, простые добрые люди вот так, среди бела дня, из колодцев не вылезают.

За время своих странствий между Правью и Явью он так привык пользоваться в качестве ворот то дубом, то колодцем, что ему самому это вовсе казалось вполне естественным, но попробуй объясни это людям! Опять все с начала: дескать, я – сын Перуна, громом и молнией рожденный и вас спасти явившийся! Громобой поморщился, подумав, что придется опять начинать от Зимнего Зверя в Прямичеве. Когда надо было рассказывать, он жалел, что с ним больше нет Соломы, Долгождана или еще кого-нибудь, кто взял бы это дело на себя.

А впрочем, как оно выйдет, так и будет. Громобой отряхнулся, кое-как отжал воду из одежды. От него валил пар: ему было совсем не холодно. Обеими ладонями он пригладил волосы, еще влажные, но теплые и быстро сохнущие, оправил пояс и пошел по тропинке к пригорку.

За воротами было тихо, в ответ на его стук только собачка затявкала. Он постучал еще раз, потом крикнул:

– Эй, есть кто живой? Отвори, добрые люди, не обижу!

– Сохрани нас Сварог, Перун и Макошь! – раздался изнутри старческий голос. – Кого Попутник несет?

– Не водяной я и не леший, живой человек! – отозвался Громобой, вспоминая, как в Велишине жена кузнеца Досужи встретила его заговором от нечистой силы и потчевала перво-наперво плакун-травой. – Никому зла не сделаю, разрази меня гром Перунов на месте!

Сначала было тихо, потом послышалась возня, и над тыном показалось круглое бородатое лицо молодого мужчины, которому кто-то из родичей подставил спину. На его лице были написаны сосредоточенность и испуг: хозяин старался разгадать гостя, но заранее не ждал от него ничего хорошего. Громобой под этим взглядом переминался с ноги на ногу, чувствуя, что водяной пар от одежды говорит не в его пользу.

– Перуном Громовиком клянусь, не водяной я! – сказал он, теряя терпение. – Хоть огнем, хоть железом испытывайте, не томите только!

От его слов молодой бородач вздрогнул и скатился с тына вниз. Послышался слабый гул голосов. Не бывало еще такого, чтобы нечисть клялась именем Перуна, но кто же видел, чтобы живые люди выходили из ледяных колодцев? Громобой ждал, чем кончится домашнее вече, нетерпеливо притоптывая: его утомила вся эта суета, вращение миров, битвы и колодцы, хотелось скорее попасть в простой человеческий дом и погреться у простой глиняной печки.

– Не пустят тебя сюда! – раздался вдруг позади него женский голос и слегка хихикнул. – Не стучи, пустое дело.

Громобой резко обернулся: от первого же звука этого голоса его пробрала отвратительная дрожь, как будто холодное железное лезвие проникло в грудь и щекотало саму душу. Позади себя, шагах в пяти, он увидел девушку, даже девочку-подростка, лет четырнадцати на вид. На ней была белая пушистая шубка и белый же платочек; в мелких остреньких чертах бледного личика виднелась какая-то ехидная гаденькая улыбочка, как будто она знала, что Громобоя ждут большие неприятности, и заранее радовалась этому. Из-под платочка густо висели спутанные волосы, совершенно белые, как будто седые насквозь.

– Ты кто такая? – сурово спросил Громобой и шагнул к ней.

Девчонка попятилась так, чтобы их по-прежнему разделяло пять шагов, и опять хихикнула. Смеялась она как-то странно, не раскрывая рта, но в ее маленьком личике отчетливо виднелось диковатое торжество, предвкушение чего-то приятного, точно она подстроила кому-то пакость, которая вот-вот удастся.

– Не пустят они тебя погреться! – повторила она, не отвечая на его вопрос. – Тут такие жадины живут, ты таких и не видал! Хоть ты у них под воротами с голоду подохни, нипочем не откроют! Я-то уж знаю! Я-то уж сколько у них тут хожу, поесть прошу – не дают, хоть ты тресни! Коли сам не добудешь – пропадешь! Пропадешь!

Она опять засмеялась, прикрывая рот белой рукавичкой, и ехидная насмешка в ее раскосых бесцветных глазах совершенно не вязалась со смыслом слов. Глаза, полузавешенные неряшливыми, спутанными волосами, блестели скользким неживым блеском, взгляд их, как мокрая льдинка, соскальзывал и не давался взгляду Громобоя. Громобой видел, что она над ним издевается; весь ее облик вызывал в нем жгучую досаду, раздражение, гнев. Хотелось прихлопнуть девчонку кулаком, чтобы от нее мокрое место осталось.

– Ты кто такая? – повторил он и снова шагнул к ней, но она опять попятилась, метнулась назад легко, как его собственная тень, за которой сколько ни тянись – не достанешь.

Эта попытка догнать ее еще сильнее насмешила девчонку. От ее мерзостного хихиканья по спине Громобоя перекатывалась стылая дрожь. Хотелось стряхнуть эту дрожь, как приставший песок, но было ясно, что от дрожи не избавиться, пока эта маленькая беловолосая дрянь приплясывает перед ним на снегу и хихикает непонятно над чем.

– Иди ко мне! – прикрывая рот рукавицей и смеясь, девчонка пятилась, другой рукой маня его за собой. – Пойдем ко мне! У меня домок хороший, просторный, теплый! Я тебя накормлю, напою, спать уложу! Песенку спою! Колыбельную! Баю-баюшки-баю, не ложися на краю! Хи-хи! Ты парень хороший, красивый! Жених мне будешь! Пойдем! Пойдем! Сухое поленце под голову подложу, моховым одеяльцем покрою! Хорошо! Пойдем со мной!

Громобой в гневе шагнул к ней и вдруг почувствовал, как легко двигаются его ноги по снегу: невероятная сила тянула его за белой девчонкой, от него не требовалось никаких усилий, чтобы следовать за ней, но вот остановиться оказалось совершенно невозможно. В смехе девчонки послышалось удовлетворение, торжество; отняв руку ото рта, она хлопала в ладоши и прыгала на снегу, с каждым прыжком оказываясь все дальше и дальше. Громобой глянул ей в лицо и содрогнулся, волосы надо лбом шевельнулись от ужаса: ее зубы, хорошо видные в широкой ликующей усмешке, были красными, как кровь, и тот же жадный кровавый блеск загорелся в глазах. Ее ноги не оставляли на снегу никакого следа, но с каждым прыжком она оказывалась все ближе и ближе к лесу, и Громобоя неудержимо тянуло за ней.

– Ах ты тварь поганая! – Вдруг он все понял и сам с усилием бросился вперед, стремясь ее догнать. – Я тебе сейчас покажу, как смеяться! Я тебя в землю вобью! А ну иди сюда!

Девчонка глянула на него и вдруг ахнула: ее смеявшееся лицо мигом исказилось диким, звериным ужасом. Она взмахнула перед собой ладонями в белых рукавицах, как будто отгоняя что-то страшное; Громобоя ударила сильная волна холода, но он устоял, а девчонка уже бежала к лесу. Она неслась легко, как тень, как ветерок поземки, и сколько Громобой ни старался, он не мог ее догнать. До опушки леса ей оставалось всего с десяток шагов; Громобой видел, что не догонит, а в лесу ее не поймать. Вот когда ему пригодились бы конские ноги! Упустить ее казалось нестерпимо досадно; он подхватил пригоршню снега, мгновенно слепил снежок и швырнул в нее, крикнув:

– Гром тебя разбей, нечисть лесная!

Снежок прочертил в воздухе яркую огненную полосу, как падучая звезда, и ударил девчонку в спину. Ярко-желтая пламенная вспышка вдруг расцвела и скрыла ее, дикий крик прорезал тишину. Белое облачко взвилось над снежным полем и тут же растаяло. Громобой остановился, тяжело дыша; белой девчонки перед ним не было, а на снегу виднелась небольшая выемка с обтаявшими краями.

– От меня не уйдешь! – сказал он вслед погибшей нечисти и пошел назад, ладонью вытирая взмокший лоб.

Теперь ворота огнища на пригорке оказались открыты, между створками толпился народ, и все хором не сводили с него глаз. Народ был как везде: три-четыре старика, десяток женщин, десяток подростков и детей. Крытая синим сукном шубка была ему знакома: она убегала от него последней и даже замахивалась было коромыслом. Внутри шубки оказалась молодая, высокая и довольно красивая женщина; голова ее была покрыта серым повоем безо всякого шитья, серый же платок был спущен на плечи – значит, вдова. Большие серые, широко расставленные глаза смотрели на него с тревогой, настороженностью и какой-то надеждой. Женщина стояла чуть ли не впереди всех и даже кое-кого из мужчин оттеснила назад.

Подойдя шага на три, Громобой остановился, упер руки в бока и стал рассматривать хозяев, предоставив им рассмотреть себя. Цветущим здоровьем хозяева не отличались: все были исхудалыми, бледными, с запавшими глазами. Кто-то тихонько покашливал, не имея сил сдержаться. И даже не бледность и вялость, а тоска и безнадежность в глазах поражали больше всего. Такие лица бывают, когда по земле ходит мор. Хотелось спросить: что у вас за беда? И тут же Громобой вспомнил. Беда на всех одна, а теперь, через многие месяцы бесконечной зимы, она уже встала во весь рост. Ожидаемый голод, о котором было столько разговоров в Прямичеве в те дни, когда он оттуда уходил, теперь наступил и безжалостно грыз все племена и роды, а за ним шли все двенадцать сестер-лихорадок.

– Ты кто? – жадно спросила молодая женщина в синей шубке.

– Издалека я, – ответил Громобой. Он чувствовал, что теперь, после встречи с белой девчонкой, ему поверят во всем, что бы он ни сказал. – Из Прямичева иду. Знаете такой город? В земле дрёмичей. А сидит там князь Держимир.

– Слышали мы про такой город, – ответил ему один из стариков, высокий, бодрый на вид, с белой бородой и черными бровями. – И про князя слышали. Уж не ты ли Держимир сам?

– Нет. – Громобой ухмыльнулся. – Я из кузнецов посадских. Старосты приемный сын. Громобоем меня зовут.

Народ тихо загудел.

– Как же ты с ней справился? – тревожно и жадно спросила женщина в синей шубке. – Как? Чем ты в нее бросил? Громовой стрелкой?

– Стрелкой? – Громобой посмотрел на свою пустую ладонь. Ему казалось, что он бросил в нечисть просто своей досадой, больше ничем. – Да нет. Снежком.

– Снежком? – недоуменно повторила женщина.

– Умелец же ты снежки лепить! – подал голос невысокий, совсем молоденький парнишка и несмело улыбнулся. – Нас научи! Нам бы оно кстати пришлось!

– Это, милый, руки надо особые иметь! – заметил чернобровый старик, не сводя внимательного взгляда с Громобоя.

– Что же у тебя за руки такие? – опять спросила молодая вдова.

Она смотрела то в лицо Громобою, то на его ладони: ей мерещилось, как будто по рыжим волосам пришельца перебегает золотистое сияние, как солнечный зайчик. Легкое, почти невидимое пламя, скорее тень пламени, дрожало в его широких ладонях: присмотришься, как будто и нет ничего, а отвлечешься – и опять краем глаза заметишь этот легкий отблеск чистого, как на березовой лучине, желтоватого огонька… В нем, кого они сначала приняли за водяного, дышала горячая сила божества, и люди чувствовали эту силу, так долго ими ожидаемую.

– Под рукой ничего не было, – сказал Громобой, будто оправдываясь за такой детский способ борьбы, и вопросительно посмотрел на толпу. – Кто она такая?

Все молчали; кто-то оглядывался на лес. Назвать нечисть по имени боялись.

– Заходи в дом, Громобой из Прямичева, – сказал чернобровый старик, как видно, бывший тут старейшиной, и все родовичи посторонились, давая дорогу гостю. – Там и поговорим.

Огнище тоже было как везде: десяток избушек кольцом внутри тына, посредине высокий столб родового идола, четырьмя резными ликами глядящий по сторонам света. Дымок из окошек струился тихо-тихо, как будто печки там внутри были при смерти и уже испускали дух. В глаза бросилось пустое место среди строений; оно выглядело сиротливо и притом грозно, как суровый знак беды.

– Пожар, что ли, был? – Громобой посмотрел на старейшину и кивнул на пустое место.

– Хлев был, – коротко ответил тот, словно это все объясняло.

Хлев? Что скотину съели за время бесконечной зимы, было понятно; хлев стал не нужен, но разбирать-то его было зачем? Чтобы место не простоял?

– Сюда, ко мне! – Женщина в синей шубке торопливо шла впереди, зазывая Громобоя. – У меня место есть.

– Ну пусть к тебе, – не совсем уверенно́ согласился чернобровый старик.

Никто из толпы не возразил: по лицам было видно, что люди предпочтут видеть странного пришельца не в своей избе, а в чьей-нибудь другой.

В избе женщина стряхнула свою нарядную шубу и темный платок на лавку, поддернула рукава рубахи и устремилась к печке. Сняв верхнюю заслонку, она сунула внутрь несколько палок, похожих скорее на обрубки жердины, чем на поленья дров, и стала торопливо раздувать огонь. Девочка лет девяти и мальчик чуть помладше сидели на лавке, закутанные в шубки, и мальчик держал в объятиях серую кошку, которая тоже, как видно, мерзла.

– Садись! Будь гостем! – Кивая Громобою на скамью, хозяйка поставила на печь горшок, ки́внула девочке: – Радошка, давай хлеба, там осталось…

Девочка принесла горбушку в вышитом полотенчике, положила на стол перед Громобоем и с важностью поклонилась. Остальные родовичи расселись по скамьям вокруг гостя. Десятки глаз обшаривали его лицо, одежду, меч у пояса. На меч показывали друг другу, многозначительно двигали бровями.

– Ох! – Хозяйка вдруг всплеснула руками. – Тебе же переодеться надо, ты же мокрый!

– Ничего… не надо! – Громобой хотел сказать, что и так обойдется, и обнаружил, что уже совершенно высох.

– Ну если кто из колодца, как из дому, выходит, так чего же ему и не высохнуть? – с видом мнимой невозмутимости рассудил один из мужчин, с простым круглым лицом и пшеничной бородкой.

– Как из дому из воды Водяной выходит, – подхватил другой. – И он не сохнет, сколько ему по суше ни ходить. С левой полы всегда вода каплет.

И десять голов разом опустилось посмотреть на подол Громобоевой рубахи. Громобой ухмыльнулся, опять вспомнив Досужину жену с ее пучком зверобоя.

– Да ладно тебе, дядя Миляй! – сказала хозяйка, разворачивая полотенце с хлебом на столе перед Громобоем. – Какой тут водяной, когда шатунку прочь прогнал! Какой тут водяной! Видно же!

– Умная ты, Задорка! – Чернобровый старик недовольно качнул головой. – Видно! Когда видно станет, так поздно будет!

– Угощайся, гость дорогой! – Женщина поклонилась Громобою. – Небогато угощение, вот еще каша погреется, да уж что есть!

– Что есть, то и надо есть! – невесело пошутил тот парнишка с опухшими глазами, что спрашивал про снежок. Как видно, эта унылая поговорка была тут в ходу.

И не мудрено: хлеб был жестким, с отчетливым вкусом растертой сосновой коры. Белена и та зимой не растет. Овсяная каша, которую хозяйка вслед за тем поставила на стол, оказалась жидкой, водянистой, и Громобою было стыдно объедать хозяйкиных детей. Если бы не обязанность гостя, он бы не стал есть.

– Что за земля-то здесь, расскажите! – попросил он хозяев, чтобы они не сидели молча и не провожали глазами каждую его ложку.

Как оказалось, он и сам не ошибся: колодец, послуживший ему воротами из города Стрибожина, оказался вырыт на земле речевинов, в трех днях пути от города Славена. Род, в гости к которому он попал, звался Пригоричи. О себе им было особо нечего сказать, зато о родичах той белой девчонки, которая хотела заманить его в лес, рассказали много.

– Шатуны это! – говорил старейшина рода, чернобровый старик по имени Заренец. – Водятся у вас такие?

– Всякая дрянь водится, а никаких шатунов не знаю.

– Шатуны, охраните нас чуры и Мать Макошь, – это лешачья порода такая! – рассказывал старик. – Все лешие, сколько есть, осенью спать ложатся, сквозь землю проваливаются и добрым людям зла не делают. А есть шатуны – этот род спать не ложится, всю зиму по белу свету шатается, себе поживы ищет. Раньше их мало было – одного в год повстречаешь, сохрани Макошь, а то и по целым годам не было этой напасти. А этот год… – Он махнул рукой. – Понятное дело – зиме-то нет конца, вот они и расплодились. И поели народу… И у нас, и у Комаровичей, и у Кременников…

– А за дровами-то надо! – подхватила пожилая женщина с глубоко запавшими глазами. Как видно, раньше она была весьма дородна, но теперь пришлось ей похудеть. – В холодной избе-то не посидишь! Дети у всех! Хлев вон старый на дрова разобрали, да на девять печей не хватит! Два курятника уж спалили в печах, а как поедем за дровами – тут они, проклятые! Иди, говорит, за мной, у меня в дому тепло! Понятное дело, какое у нее тепло! Нечисти-то лесной тоже голодно!

– Ездим за дровами помаленьку, а шатуны-то… балуют… – прибавил круглолицый дядя Миляй. – Дальше опушки не сильно ходим, а все же дрова-то надо! Они прямо у опушки и стерегут! Того гляди, в огнище вломятся…

Хозяйка, Задора, концом полотенца смахнула слезу со щеки.

– Мужа ее съели, – пояснил Заренец, заметив вопросительный взгляд Громобоя. – Из первых пропал. Ездили за дровами, шатуны сманили его. Вроде с нами был, а глядим – нету, и следу нету. Тогда-то они только в лесу шатались, и то в самой чаще. А дальше – больше. Сперва на опушку, а теперь и под самый тын подходить стали. Теперь и за ворота выходить боимся – кто выйдет, они тут как тут. Сам же видел.

– Под самые ворота приходят, грому на них нет! – злобно бросила старуха. – Среди бела дня! Так и ходит под воротами, так и просится, так и зовет! Без дров, без воды, бывало, по три дня сиживали!

– Заманивают в лес – не хочешь, а пойдешь! – наперебой стали рассказывать Пригоричи.

– И кого они поманят, того уж не догонишь и не скрутишь.

– А если и скрутишь, так все одно помрет, шатуны издалека из него дух вытянут.

– И много у вас пропало? – спросил Громобой.

– Пятеро, – подавленно ответил Заренец, и все вокруг поопускали головы. Женщины начали всхлипывать. – Муж ее, да две девки, да парень еще один, да мальчишка на десятом году. – При этих словах старик как-то весь осунулся, и Громобой догадался, что пропавший мальчик, похоже, был его собственным внуком. – Видел же ты ее… Она манит, а ты не хочешь, а идешь, не хочешь, а идешь… Кого получше берут, помоложе, попригожее…

– Как же ты за ней не ушел-то? – воскликнула Задора. Ей давно хотелось задать этот вопрос: такая сила ей казалась превыше человеческой. Она стояла перед Громобоем, терзая от волнения край передника, а ее большие глаза горели какой-то тревожной жаждой дела. – Как же ты сумел? Или ты такое слово знаешь? Или у тебя оберег есть?

– Оберег? – повторил Громобой. – Да… нет вроде…

«Я сам себе оберег!» – мог бы он сказать, но понимал, что это мало что объяснит.

– Уж если кто через колодцы, как через ворота, ходит, тому никаких оберегов не нужно, – опять начал дядя Миляй.

– Да отстань ты! – Задора махнула на него краем передника. – Мало ли что теперь бывает! Весна потерялась, лето потерялось, дороги перепутались, нечисть вся на волю вышла – должен же хоть кто-то справиться! Должен же хоть кто-то помочь! Когда надо, тогда он и появится! Когда терпеть больше нельзя, тогда он и придет! Ведь так?

Все ее лицо дышало верой, глаза блестели, и она, несмотря на бедную одежду и серый повой, была так красива, что Громобою вспомнилась Лада. Задора смотрела прямо ему в глаза, взгляд ее погружался все глубже, и Громобой понял, что может ей ничего не объяснять. Она все о нем поняла. Она ждала его, как ждали его по всему белому свету, и она узнала его, когда он оказался на ее пути.

– Ты – Перун Громовик, – тихо и убежденно сказала Задора, и губы ее слегка дрожали. – Ты – Гром Небесный. Ты пришел к нам.

Голос ее пресекся, на глазах показались слезы, грудь часто задышала. Она поверила, она уже видела спасение, но измученной душе нелегко было вынести такой поворот.

– Уж чем смогу, помогу, – ответил Громобой, не подтверждая и не опровергая ее догадку. – Затем и шел. Надо мне в Славен поскорее, да уж сначала я ваших шатунов повыведу. А то к весне и живого человека не останется.

Ответом было молчание, и только кто-то неудержимо покашливал у двери. И Громобой молчал, мысленно прислушиваясь к собственным словам. Ему вдруг стало ясно, что откладывать и тянуть больше нельзя. Белый свет застыл в последнем напряжении, и если немедленно не вернуть его на прежнюю дорогу, то все рухнет и помощь никому уже не понадобится.

* * *

На другой день Пригоричи собрались за дровами. Надеясь на защиту Громобоя, хозяева хотели запасти дров побольше, чтобы потом долго не иметь нужды ходить в лес, и утром выехали с огнища на шести волокушах. Все шесть тащили люди: лошадей, которых давно уже стало нечем кормить, съели несколько месяцев назад, не дожидаясь, пока те передохнут с голоду.

Громобою Задора дала топор и овчинный кожух, оставшийся от мужа; кожух пришелся почти впору, хотя и потрескивал по швам. Меч Буеслава он тоже взял с собой. Думая о шатунах, он испытывал злой задор и жаждал встретить их побольше, всех, сколько ни есть во всем лесу, чтобы разом передавить мерзостное племя! Ему было нестерпимо думать, что люди и дальше будут гибнуть в лесах, кормить собой оголодавшую нечисть, пока он ходит где-то между землей и небом в поисках весны. Хотелось сделать хоть что-то, пусть немного, но прямо сейчас! И Задора, пока он собирался, смотрела на него с такой смесью тоски и надежды, что Громобой старался не встречаться с ней взглядом. Все прошедшее время казалось ему сейчас потраченным зря: он прошел столько дорог, столько всего повидал и вроде бы сделал, а дело ни с места! Земле по-прежнему плохо, даже хуже, чем в начале его пути. Так какой прок вышел из всей его силы? Сколько он ни старался, а мир все клонится и клонится в пропасть. Погибшее никогда не вернется. Добудет он весну, не добудет – Задорка теперь вдова, а дети ее – сироты, и здесь уже ничего нельзя поправить. Сама Макошь смотрела на него из этих серых глаз, молчаливо требуя: сделай наконец хоть что-нибудь! Нет сил больше терпеть!

– От народа не отбиваться, оглядываться почаще! – по дороге к близкому лесу наставлял своих родовичей старик Заренец. – Держаться всем вместе. Деревьев не разбирать, все подряд рубить и в волокуши складывать. А если что померещится – кричите громче. Если кто шатуна увидит, держись тут же за дерево, глаза закрой и ори что есть мочи.

– Уж я им задам! – грозил Громобой, показывая топор. – Шатуны, гром их разбей! Пошатаетесь!

В лесу лежал глубокий снег, утонувшие в нем деревья и кусты казались малорослыми, почти ненастоящими. Отойдя от опушки шагов на десять по занесенной тропе, Заренец велел рубить, и мужчины вошли в лес.

– От тропы не отходить! – то и дело покрикивал Прозор сквозь стук топоров. – Друг на друга поглядывать! Гляди, кто с тобой рядом, и его держись! Сохраните нас чуры, и Сварог, и Макошь!

Громобой отошел дальше всех. Легко орудуя топором, он рубил быстрее и сделал уже больше всех Пригоричей, ослабленных долгим голодом. Рядом с Громобоем работал Плуталя, сын дяди Миляя, такой же круглолицый, сероглазый, с молоденькой светло-пшеничной бородкой. Веселый нрав не давал ему унывать, и даже сейчас, с усилием помахивая топором, он пытался что-то напевать, хотя вместо голоса изо рта вырывались лишь облачка белого пара. Громобой покосился на него: как ему вчера успела рассказать Задора, Плуталя женился как раз в последнюю осень, и этой бесконечной зимой у него успел родиться сын, но тут же умер, а жена, измученная холодом и голодом, умерла почти сразу после родов. «Чего еще ждать – род человеческий кончается!» – горестно восклицала Задора, прижимая к себе головки двоих детей. И Громобою хотелось немедленно подскочить до самого неба, ухватиться руками за тучу, в которой спит его небесный отец, и тряхнуть ее так, чтобы вся вселенная содрогнулась, чтобы выпала откуда-нибудь эта пропащая весна! Пока он своими ногами до нее дойдет, поздно будет!

Оттащив к волокуше чахлое ольховое бревнышко – «Ничего, как высохнет, так еще гореть будет!», – Плуталя вернулся и снова взмахнул топором. Но едва он ударил по стволу небольшой серой осинки, как где-то рядом раздался громкий болезненный крик. Охнув от неожиданности, Плуталя отскочил; Громобой отпрянул от толстой березы, над которой трудился, и встал, держа топор наготове и оглядываясь.

– А-а-а! – стонал и кричал кто-то невидимый совсем рядом; голос был жалобный, страдающий, невыносимый.

Какое-то живое существо мучилось от внезапной боли, плакало, звало на помощь. Плуталя вертел головой по сторонам; голос был вроде бы женский и притом незнакомый. От него пробирала дрожь, хотелось бежать, лишь бы его не слышать, хотелось увидеть того, кто так мучается, но тот не показывался.

А Громобой глянул на ствол осины: из раны на зеленовато-серой коре, оставленной Плуталиным топором, сочилась синяя кровь, ползла по стволу и падала на снег. Синие пятна, как сок раздавленной черники, растекались все шире, и оттуда, из кроны голых осиновых ветвей, летел этот жалобный стон.

– Что же ты наделал! – сказал вдруг чей-то голос. – Что же ты натворил!

Позади раненой осинки вдруг встала высокая, худощавая девушка в белой шубке, с распущенными густыми, спутанными снежно-белыми волосами. Черты лица у нее были тонкие, глаза – большие и круглые, без бровей и ресниц, а нос по-птичьи выдавался далеко вперед. Это был не человек, и внешнее сходство этого существа с человеком делало его еще более отвратительным и жутким. Глаза, устремленные прямо на Плуталю, горели красным огнем, пригвождали к месту, наполняли жилы жаром и льдом. Вскрикнув от ужаса, Плуталя отшатнулся назад, но ноги его будто вросли в снег, и он упал на спину.

– Что же ты наделал! – с тоской повторила белая нечисть и протянула к парню длинные, тощие руки с тонкими пальцами. – Сестру ты мою родную загубил, оставил ты меня сиротой горемычной!

По ее лицу текли кроваво-красные слезы, и зубы у нее во рту тоже были красными. Вытаращив глаза и раскрыв рот, с бессмысленным от ужаса лицом, Плуталя отчаянно пытался ползти спиной вперед, прочь от нее, но, несмотря на все усилия, оставался на месте: сам снег как будто держал его. Из его рта валил пар, но не вырывалось ни звука. Шатунья сделала шаг к нему, протягивая руки.

– Теперь ты сам со мной пойдешь! – бормотала она, пожирая парня горящими красными глазами. Ее белая шубка, волосы, белое лицо и руки сливались с белым снегом, и порой казалось, что никакой женской фигуры тут и нет, что это от сплошной снежной белизны мелькает в глазах, но тем сильнее внезапно обжигал ее огненно-красный взгляд. – Теперь ты со мной пойдешь, в мой дом лесной, мужем мне будешь…

– А я не сгожусь? – Громобой шагнул вперед и встал между ней и Плуталей.

Оцепенение, сковавшее Плуталю, его совсем не затронуло; он мог бы вмешаться раньше, но ему хотелось получше рассмотреть нечисть.

Шатунья сильно вздрогнула, вскинула на него глаза. На ее лице мелькнул страх: нечисть хорошо чувствовала исходящий от него жар, и Перунов дух обжег ее, как человека обжигает открытый огонь. Шатунья попятилась, приподняла руку перед собой, будто хотела защититься.

– Разбежалась, невеста! – сказал Громобой. – Гром тебя разрази!

Он взмахнул топором; шатунья пронзительно вскрикнула и подалась назад, обернулась и хотела бежать, но Громобой изловчился и в длинном выпаде ударил ее топором прямо в середину спины. Взмахнув длинными руками, шатунья с воплем рухнула на снег и тут же исчезла – на снегу осталась лежать длинная тонкая осинка, перерубленная пополам, и из ствола толчками вытекала густо-синяя кровь.

Последний крик шатуньи отдавался в лесу, повторялся множеством голосов, и вот уже весь лес вокруг выл и стонал, покачивая ветвями, словно род причитал по погибшей дочери.

– Не нравится? – с вызовом крикнул Громобой и окинул взглядом стонущие вершины деревьев, словно искал нового противника. – А как парней и девок заманивать, чтобы по ним отцы-матери плакали, – это тебе весело было, Лес Дремучий!

Лес ответил грозным, негодующим воем: он как будто открыл глаза и понял, что к нему пришел настоящий противник. Небо, и без того пасмурное, потемнело и опустилось ниже; сразу в лесу стало жутко, в каждом дереве проснулось враждебное существо, и все они стали плотным кругом, чтобы не выпустить чужака. Ветки и сучья тянулись со всех сторон, как длинные цепкие руки, жаждущие задушить ненавистного врага. Волна шума нарастала, как будто невидимое исполинское чудовище скакало с вершины на вершину, все ближе и ближе, выло и ревело от ярости в предчувствии близкой битвы.

– Давай отсюда! – Громобой, не выпуская топора, другой рукой поднял Плуталю со снега и крикнул: – Дядя Миляй! Дед Заренец! Забирайте парня и бегом из лесу! Сейчас начнется!

Из-за деревьев показалось несколько встревоженных лиц; при взгляде на две осины, истекающие синей кровью, на лицах отразилось недоумение и ужас. Никто не слышал ни звука из того, что здесь происходило: выбрав жертву, шатуны отводят глаза и затворяют уши всем остальным, чтобы никто не помешал им завладеть добычей.

– Забирай! – Громобой толкнул онемевшего Плуталю к отцу, но тот снова упал на колени. – Ничего, отойдет. Берите волокуши и бегом домой – сейчас, чую, будет здесь дело!

– А ты-то что же… – начал Заренец, но Громобой махнул рукой:

– А я ничего, справлюсь!

– Ой, сожрет! – Старик закрыл голову руками, боясь глянуть на вершины воющих деревьев. – Чисто Змей летит! Сожрет тебя Леший Хозяин!

– Ничего! – Громобой взмахнул топором. – Я тоже непрост! Невелик орешек, а в горло попадет – не накашляешься!

Им приходилось кричать: вой и свист между деревьями становились все громче и уже оглушали. Уговаривать Пригоричей не пришлось: в ужасе втягивая головы в плечи, прикрываясь топорами, мужчины подхватили веревки волокуш и по своим следам потащили их назад. Просвет опушки был близок, но деревья качались так сильно, что не давали пройти по старому месту. Лес превратился в живое чудовище, голодное и жадное, и так трудно было вырваться из его многозубой пасти!

Миляй с братом вели под руки Плуталю: он едва передвигал ноги. Громобой шел первым, расчищая путь.

– А ну пусти! Убью! Гром на тебя! – дико орал он, размахивая топором; при виде него деревья отшатывались в стороны и пропускали людей с волокушами.

Выведя Пригоричей из леса, Громобой обернулся. Ничто не мешало ему идти вслед за всеми к жилью, но он не собирался бежать из леса: если он уйдет, оставив шатунов в покое, то людям от них покоя не видать никогда. Лес выл, ревел, тянул к нему ветви, мел в лицо тучи снега. Но ему было жарко, в крови кипела жажда битвы, такая же сильная, как силен был его нынешний противник. Прикрываясь рукавицей, Громобой крепко держал топор, и по лезвию перебегало едва заметное золотистое пламя. Много лет этот топор служил Пригоричам и ничем не выделялся, но в руках сына Перуна и в простом топоре проснулась сила небесного грома.

Между качающимися деревьями замелькали смутные фигуры; трудно было понять, живые ли это существа или только тени от стволов. Мерещились великаны ростом с дерево, с длинными узловатыми руками, с толстыми, как стволы, ногами, с маленькими тонкими головами, одетые в шкуры из толстой, в трещинах коры.

– Не шали, лесной хозяин! – одолевая рев ветра, крикнул Громобой. – Явись ко мне не елью зеленой, не ветром буйным, не вороном черным – явись мне таким, каков я сам!

В гуле ветра отчетливо зазвучал рассерженный, раздосадованный вой: могучие фигуры разом опали, уменьшились, и теперь ни одна не была ростом выше Громобоя. Зато теперь их стало хорошо видно: с десяток кряжистых, крепких лешаков, дивьих людей, наступали на Громобоя со всех сторон, кроме опушки. Каждый из дивьих казался разрезанным пополам: у каждого была только левая половина тела, только одна рука, одна нога, половина головы с единственным глазом, горящим пронзительным, жадным и диким синим огнем. На единственной ноге дивьи ловко прыгали и стремительно приближались; единственной рукой каждый на бегу захватывал дерево, ломал, как соломинки, старые ели и березы, бросал и хватал новые, пока каждый не выбрал себе по крепкой дубине.

– А ну давай, гром вас рази, молния пали! – заорал Громобой и сам прыгнул им навстречу.

От вида нелепых, уполовиненных противников ему было жутко и весело. Он боялся только одного: как бы дивьи не вздумали бежать, потому что догнать их в этом диком переплетении стволов и ветвей будет непросто. Но они кинулись на него, размахивая своими дубинами, ощерившимися острой щепой, как деревянными зубами. Громобой с размаху рубанул топором по ближайшей дубине, и от удара ярко вспыхнула золотистая, с синей каймой молния. Тот дивий, что держал дубину, вмиг был охвачен ярким пламенем и запылал, как живой факел; истошно ревя диким голосом, он бросился прочь, а Громобой напал на другого. В крови кипел огонь, по суставам разбегались молнии; невероятная сила рвалась наружу, и каждое движение, каждый удар были для него наслаждением. Он бил и рубил леших топором, попадая то по головам, то по деревянным телам, то по дубинам, которыми те пытались закрыться, и каждый удар высекал новую молнию, бросал на кого-то из лешаков синий огонь, поджигал. Летела щепа, сыпались искры, на снег с шипением падали горящие ошметки коры. Вокруг Громобоя по лесу металось уже с десяток живых факелов; дикий рев стоял в ушах, душный дым кипел между деревьями: если бы не зима, то быть бы большому пожару.

Громобой все махал и махал своим топором, но все больше ударов проваливалось в пустоту. Вот последний лешак помчался в лес, унося на себе венец синего пламени, и больше никто не нападал. Тяжело дыша, Громобой огляделся: вокруг виднелась широкая вырубка, все деревья были сломаны кое-как, на разной высоте, истоптанный снег усеяли свежие щепки, угли и пятна синей лешачьей крови. Между деревьями бродил дым, медленно оседая, поодаль валялись, еще дымясь, две обгорелые колоды. Недалеко же убежали.

Вытерев рукавом мокрый лоб, Громобой развязал пояс и распахнул кожух. Из-за пазухи повалил пар, ему было отчаянно жарко. Сбросив на снег рукавицу, он посмотрел на топор в своей руке: серое прежде лезвие теперь горело ослепительными белым светом, а на самом острие дрожали синеватые легкие отблески, как на молнии в темной туче.

– Ну, батюшка, удружил! – вслух сказал Громобой и посмотрел вверх.

Небо было по-прежнему затянуто плотной серой пеленой, но где-то там, очень далеко, Громобою мерещилось слабое тепло Небесного Огня. Где-то за облаками перекатывались далекие отзвуки грома; их не было слышно, но Громобой чувствовал их, как будто они жили внутри его души. Ему легко дышалось: так легко дышит вселенная после грозы, что разрешает накопленное напряжение. И каждая битва его, сына Грома, теперь рождала где-то высоко-высоко отзвуки грозы. Гроза была еще очень далеко от земли, но она шла навстречу своему земному сыну, рвалась на волю из плена темных зимних туч, чтобы поддержать его в битве за весну, смыть с земли снег и холод теплыми струями весеннего дождя.

– Вселенная движется, и трепетна есть земля… – сам себе сказал вслух Громобой и не понял, почему так сказал, откуда взял эти слова, так похожие на строки заклятья. – Слабоваты против меня дивьи лешаки, – добавил он, оглядывая вершины деревьев, будто искал глаза собеседника. – Морока одна.

Это был не настоящий враг. Тот враг, ради встречи с которым он родился на свет, был еще далеко. И кто же он на самом деле – Огнеяр Чуроборский или Светловой Славенский? В разное время Громобой считал своим врагом то одного, то другого, но так и не ответил на вопрос по-настоящему. Но сейчас мысли Громобоя об этом враге осветились каким-то новым, более ясным светом. Отзвуки заоблачной грозы, которые он ощущал с каждым разом все яснее и ближе, помогали ему все лучше понимать себя. Упоение битвы не просто проходило, оно оставляло в нем впечатление в виде какой-то смутной мысли. В битве он становился Перуном, и небесный огонь закалял любое оружие, что попадалось ему под руку, даже простой снежок. И как Перун стремится к Велесу, чтобы биться с ним за освобождение Весны, так Громобоя все сильнее и отчетливее тянуло к Огнеяру Чуроборскому, в котором жила сила Велеса. Но где он? Где его искать? Похоже, там, где и сама богиня-весна: в Велесовом подземелье, в Ледяных горах.

– Дальше пойдем! – сказал Громобой своему топору и еще раз вытер лоб.

Широко шагая по глубокому снегу, он направился в глубь леса. Сначала он шел по следам – поломанным деревьям и дымящимся углям, – которые оставили убегающие лешаки. Потом следы кончились, глубокий снег лежал нетронутым, и Громобой при каждом шаге проваливался выше колена. А лес все густел; мелкие елки стояли плотным строем, и Громобой, продираясь сквозь цепкие зеленые лапы, ясно слышал стоны и вздохи. Густая цепь темных стволов походила на исполинский частокол. Бурелом, усыпанный хворостом, лежал густо, и серые, с облезшей корой, толстые стволы казались телами огромных змеев, которые залегли тут в глуши, выжидая добычу. Змей… Он, Огнеяр Чуроборский, – теперь тоже Змей. Свернувшись кольцом, лежит он вокруг Ледяных гор, охраняя свою драгоценную добычу, спящую весну…

Громобой шел медленно, с трудом выдирая ноги из снега, время от времени поднимая голову и оглядываясь. Лес вокруг него жил и даже не притворялся мертвым. Деревья шептали, качались, склонялись друг к другу; отовсюду Громобоя царапали взгляды жестких, как сухие сучья, невидимых глаз. Так и мерещилось, что вот-вот старые ели раздвинутся, и из-за их темных спин выйдет… кто-то огромный, как ель, покрытый темной чешуйчатой корой, прямой, одноглазый, обросший зеленой хвоей, тяжелый и скрипучий, дикий, холодный, неживой…

– Ну, кто еще? – с вызовом, устав от этой молчаливой враждебности, крикнул Громобой. – Выходи!

Никто ему не ответил. Громобой шагнул еще раз, и вдруг позади него, где-то сверху, послышался шум, быстрый шорох, как будто что-то очень жесткое и косматое стремительно катится с вершины дерева вниз. Громобой поспешно обернулся, но не успел: перед глазами его мелькнула плетистая ветка с темной корой и множеством мелких веточек, похожих на когти, и тут же какие-то длинные, сильные путы обвили все его тело и сдавили так, что он только охнул. Крепкие тонкие прутья обхватили и сжали горло; на спине у себя он чувствовал что-то вроде бревна, и это бревно опутало его со всех сторон гибкими и цепкими отростками. Над плечом слышалось повизгивание, деревянный скрип, свист.

Под тяжестью неведомой нечисти Громобой упал на колени, захрипел, выронил топор и обеими руками вцепился в душащие путы у себя на горле, силясь их сорвать, но напрасно. У себя на груди он видел сплетенные черные ветки, и они давили его все крепче. Шатаясь, он на ощупь подобрал топор и неловко ударил себя по груди, стараясь разрубить эти путы, но обессилевшая рука развернула топор обухом. Живой куст у него за спиной дернулся и взвизгнул. Для второго удара сил уже не было; задыхаясь и хрипя, Громобой покатился по снегу, пытаясь сбросить оседлавшую его нечисть.

И вдруг неведомая сила подбросила его над землей и подняла высоко в воздух. Так уже было однажды, и во второй раз Громобой, менее удивленный, быстрее и легче принял свой новый облик. Живые бурные силы вскипели в каждой жилке, снег ушел вниз, и на снегу он увидел конское копыто, наступившее на черную плетистую ветку. Жесткие путы сползали со спины. Рыжий жеребец прыгнул вперед, прижал ветки задним копытом и взвился на дыбы. На снегу осталось распростертым диковинное существо – живой куст, полено средней толщины, длиной с пару локтей, со множеством длинных жестких ветвей. Это был оплетень – нечистый лесной дух, что сидит на деревьях, притаившись среди ветвей, а потом вдруг прыгает на человека или зверя сверху и душит, чтобы потом выпить кровь.

Громобой бил копытами и топтал оплетеня, обломки рук-веток разлетались в разные стороны вместе с брызгами синей крови. Упав на снег, синие пятна расползались все шире и шире, прожигали снег до самой земли, испускали душный темный дымок и неистовые стоны, вопли, ворчание, рычание, как будто каждая капля была отдельным существом, и их многоголосый нечистый вой навевал жуть. Оплетень корчился, дергался, пытался выскользнуть из-под ног рыжего коня, но ему приходил конец: крепкие тяжелые копыта раздробили мелкие и крупные ветки, от оплетеня оставался какой-то дикий обрубок с головкой и обломками сучьев, источающих синюю кровь. Только широкий рот со множеством острых, черных, как железо, зубов еще жил: лязгал, дергался, то открывался, то смыкался опять, и выл, ревел, стонал. В дикой ярости, в бурном отвращении к этой лесной дряни Громобой молотил и молотил его копытами, стремясь заставить замолчать.

Наконец оплетень умолк и почти перестал дергаться, только по обломкам крупных сучьев еще перебегала судорожная дрожь да пятна крови на снегу выли и стонали. Убедившись, что враг больше не поднимется, Громобой убрал с обрубка копыта, опустился на колени, ударился о снег и снова стал человеком. Вид оплетеня внушал отвращение, но он так устал, что не сразу смог встать и на коленях отполз подальше. Взяв горсть чистого снега, Громобой проглотил немного, потом вытер снегом лицо. Он был совершенно обессилен: драка с лешаками, переход по снегу, бой с оплетенем и двойное превращение слишком утомили его, и он никак не мог отдышаться.

«Спасибо, Лада-матушка, Лебедь Белая! – обрывочно мелькало у него в голове. – Сплела науз… Как надо превратиться – превращусь, с узлом возиться не надо… Вот спасибо, выручила. Не забуду!» Спалить бы нечистого, но руки дрожали, ударить огнивом по кремню никак не удавалось.

– Ах, чтоб тебя! – Быстро от этого устав, Громобой в досаде бросил огниво и взмахнул кулаком.

И тут же кулак обожгло изнутри. Изумленный Громобой разжал пальцы: на ладони плясал лепесток огня, светло-желтый, блестящий, как молния. Громобой смотрел на него, глупо хлопая глазами и думая, не мерещится ли ему это от усталости. Огонь совсем не обжигал руку, но распространял вокруг тепло, вовсе не как плод воображения. Все еще недоумевая, Громобой бросил огонек на оплетеня, как сбрасывают с рук капли воды, и огонек послушно перескочил на тело нечистого.

– Гори ты ясным пламенем! – с чувством пожелал ему Громобой.

И оплетень загорелся. Светло-желтое пламя, как ручеек, растеклось по уродливому сучковатому телу, охватило и голову-чурбак, и обломки сучьев-лап. Трещала кора, сыпались во все стороны синие искры, и пятна крови на снегу завыли громче, с отчаянием и бешенством, будто горели заживо. Снег таял от жаркого пламени, пылающий оплетень спускался все ниже и наконец лег на землю, а душный дым теперь поднимался вверх, как будто из ямы. Но по мере того как оплетень сгорал, неистовый стон делался все тише и наконец совсем смолк.

Громобой заглянул в дымящую яму на снегу. И поразился ее глубине: толщина снежного покрова равнялась среднему росту человека. Волосы шевельнулись на голове: Громобой вдруг осознал, что уже много, много месяцев снег все идет и не тает, идет и не тает. У жилья его расчищают, в открытом поле его то ли разносит ветрами, то ли сбивает в наст, по которому опять можно ходить. А здесь он просто накапливается. То-то ему казалось, что иные деревца стоят в снегу уже по пояс! Скоро их совсем скроет, и дрова, прежде чем рубить, откапывать придется! Гром тебя разрази!

На дне ямы осталась кучка черного пепла. В сердцах плюнув вниз, Громобой подобрал свой топор и медленно пошел через лес. Куда глаза глядят. Топор он теперь нес на плече острием вверх, на тот случай, если еще один оплетень вздумает на него прыгнуть. Попутно он старался вспомнить, что слышал об оплетенях. Выходило, что слышал еще в детстве от кого-то из посадских стариков, от Бежаты, или от Знама Дела, или, может, от Овсенева старого отца, деда… Как же его звали? Громобой достаточно хорошо помнил старика с жидкой бородкой и перекошенным от какой-то давней порчи ртом, но имени вспомнить не мог. И еще раз ощутил, как далеко ушел от Прямичева, от своей прежней жизни и от себя самого, прежнего. Старики-рассказчики оплетеней сами не видели, а только слышали про них от своих дедов. Нечисть эта почти повывелась, как говорили, осталась только в самых глухих лесах. А тут на тебе – опушку почти видно!

Или он уже далеко забрался? В земном ли мире он? Громобой остановился, еще раз оглядел деревья, на сей раз молчаливые и покорные, безжизненно клонившиеся под ветром. Все его ощущения говорили, что он на земле. Во владениях племени речевинов. И злая нечисть – шатуны, дивьи лешаки, оплетени, – которой тут почти столько же, сколько деревьев, тоже здесь. И вот это самое гадкое. Эх, найти бы самое гнездо, откуда вся эта дрянь ползет, да раздавить бы все разом!

– Э-эй! – вдруг заорал Громобой во все горло, обращаясь ко всему лесу целиком; крик его раскатился по сторонам, и деревья отшатнулись от него, как от порыва буйного ветра. – Лесной Хозяин! Белый Волк! Велесов сын! Выходи! Хватит всякую мелочь мне под ноги кидать! Сам выходи, посмотрим, кто кого!

В ветвях зашумел ветер, словно голос Громобоя сбросил его из гнезда, и полетел с дерева на дерево, шире расправляя крылья. В вершинах завыло, загудело, и теперь в этом гуле была какая-то плотная, собранная сила. Лес откликнулся на его вызов. Громобой крепче сжал в руке топор. Противная дрожь, оставшаяся после встречи с оплетенем, теперь прекратилась, дыхание выровнялось, жилы согрелись и мышцы окрепли. Ни следа недавней усталости; сила вернулась во всей величине, словно и не изнемогал он вот только что после двух схваток подряд. А третья, как в кощунах, обещала быть тяжелее всех…

Толстая ель, достававшая головой почти до неба, качнулась к нему, как живая.

– Явись таким, каков я! – гневно, требовательно крикнул Громобой. – Не елью высокой, не облаком ходячим – стань передо мной таким, каков я есть!

– Ну коли просишь… – низким, гулким голосом дохнуло в ответ, и ель уменьшилась в росте.

Перед Громобоем встал старик точно такого же роста, как он сам. Кряжистый, с длинными руками, одетый в еловую кору, с длинной черной бородой и густыми прутьями на голове вместо волос, Лесной Хозяин впился в лицо Громобою красным углем единственного глаза, и его перекошенный широкий рот сверкал рядом красных острых зубов. В руках Лесного Хозяина была огромная дубина, часть елового ствола с комлем, с которого еще не осыпалась мерзлая земля и снег.

– Мелковат будешь! – с досадой крикнул Громобой. – Я звал Белого Волка, Огненного Змея, а не тебя, пень трухлявый! Где тебе против меня стоять, бревно одноглазое!

– Ты кто такой, в мой лес пришел, мои деревья ломать, мое племя губить! – невнятно, как лесной ветер, прорычал старик, покачивая своей дубиной и примериваясь к удару. – Я тебя по косточкам размечу и съем! Голодно мне, голодно!

Леший завыл, заухал и бросился на Громобоя. Заклинание не давало ему расти, но зато силы в нем было немерено. Увернувшись от первого удара, ощутив на лице холодный, со свистом, ветерок от пролетевшей мимо виска дубины, Громобой ударил Лесного Хозяина топором прямо в лоб. Голова с диким треском раздалась напополам, единственный глаз оказался разрублен. Но сам топор так крепко застрял в голове, что от движения лешего топорище вырвало из рук Громобоя. Выронив дубину, леший с воем запрыгал на месте, ухватился за топор обеими руками и дернул. Топорище треснуло и осталось у него в руках, но лезвие топора сидело во лбу. Из трещины по морде лешего текла синяя кровь, капала на еловую грудь и на землю; капли крови вопили и стонали, но Громобой уже привык и не обращал на это внимания. Леший ослеп, но чутко угадывал каждое его движение. Меч, даже Буеславов, против Лесного Хозяина не слишком подходил; Громобой ухватился обеими руками за ствол ближайшего ясеня, даже не задумавшись, под силу ли ему выломать такое дерево, нажал и вывернул из земли. Он всем телом ощущал, с какой тугой неохотой поддаются сильные корни в промерзшей земле, но сила его рук сейчас была неисчерпаема, как дождевая вода в небесах. Ствол ясеня, как будто сам выпрыгнул, взмыл над головой лешего и с оглушительным треском опустился на нее. Леший пошатнулся, но тут же сам ударил, и Громобой рванул свое бревно назад, чтобы прикрыться. У него-то голова не деревянная!

Прыгая по истоптанной поляне, они обменивались ударами, и по всему лесу шел треск, грохот, шум и вой. Каждое дерево вопило, но у Громобоя заложило уши, и он был как глухой. Снег летел ему в лицо, каждый куст пытался ухватить его, но вскоре все кусты вокруг оказались переломаны. Лесной Хозяин то отступал, то опять бросался на него, то закрывался своей дубиной, то бил. Часть ударов достигала Громобоя; у него уже болели руки и плечи, но все же он сумел ударить лешего наотмашь сбоку, так что тот рухнул наземь, да еще и свою дубину уронил на себя. Громобой бросился к нему, пытаясь прижать к земле, но вдруг на месте лешего от земли вверх взвился огромный черный конь.

Громобой даже не успел увидеть, как это случилось: жесткие прутья на голове лешего вдруг стали густой черной гривой, и Громобоя подбросило вверх. Но теперь сам он оставался человеком и видел свои руки, крепко вцепившиеся в эту черную гриву. Черный жеребец с огнем горящим красным глазом взвился на дыбы, и Громобой повис у него на шее; жеребец молотил копытами по воздуху, норовя достать его, выворачивал шею, хрипел, пытался ухватить его зубами. Прыгая туда-сюда, он мотал головой, надеясь сбросить Громобоя на землю и забить копытами; Громобой понимал, что упасть будет верной смертью, и держался крепко. Стараясь удержаться, он зацепился ногой за спину жеребца и вдруг оказался сидящим на этой спине верхом.

Жеребец несколько раз подскочил, вскидывая задом, ударился боком о ель, но всадник держался прочно, и жеребец в дикой ярости бросился в чащу. Вцепившись руками и ногами, Громобой прятался за его шеей, стараясь уберечь голову, а леший нарочно летел напролом, не жалея собственной деревянной головы, но надеясь разбить голову ненавистного пришельца. Они мчались вихрем, не разбирая дороги; ветки били Громобоя по лицу, и он жмурился, чтобы не остаться без глаз. Изредка приподнимая веки, Громобой видел вокруг то переплетение ветвей, то вдруг верхушки, а то вдруг его накрывал какой-то пронзительно-холодный туман, а шум леса оставался далеко внизу, словно они скакали по самым облакам. Но удивляться было некогда: все его мысли и силы были сосредоточены на том, чтобы удержаться и не упасть. Черный жеребец под ним неистово ржал, выл волком, ревел медведем, щелкал зубами, хлестал себя по бокам жестким хвостом, но никак не мог достать седока и бесился от бессильной ярости.

Постепенно бешеный бег стал замедляться, Громобой чаще открывал глаза и сидел теперь увереннее. Леший устал; яростный рев сменился тяжелым, натужным хрипом. Мельком завидев перед собой какие-то заснеженные заросли, Громобой схватил первый попавшийся ствол и на ходу вырвал его из земли.

– Я тебя угощу! – пригрозил он и стал охаживать стволом жеребца по бокам, по животу, везде, где мог достать. – Больно прыток!

Жеребец вздрагивал от каждого удара, выл, рычал, ревел, и от ударов ствола по черной шкуре рассыпались желтые жгучие искры. Деревья вокруг перестали мелькать сплошной стеной. Шаг, еще шаг – и черный жеребец остановился, покачнулся на всех четырех ногах и рухнул наземь.

Громобой рухнул вместе с ним, но тут же приподнялся и придавил коленом то, что было под ним. Лесной Хозяин снова принял свой получеловеческий облик, и колено Громобоя как раз упиралось ему в шею. Только теперь леший выглядел жалко: прутья-волосы были все переломаны, кора с него облезла, и в проплешинах виднелась серая, как старая еловая древесина, кожа. С трудом разжав онемевший кулак, которым цеплялся за гриву, Громобой выронил целый пучок вырванных прутьев.

– Пусти! – еле слышно, неразборчиво, жалко взмолился Лесной Хозяин, и теперь его голос не ревел бурей, а скрипел, как сухое деревце, что вот-вот само обломится. – Что хочешь… Пусти только… Уморил!

Громобой убрал колено с шеи, но остался сидеть на колоде верхом. Он так устал, как будто его вывернули наизнанку, никаких сил не оставалось. По лицу текли ручейки пота, и Громобой утирался рукавом, ловя ртом холодный воздух.

– Ну, гнилушка старая, будешь меня слушаться! – пробормотал он, чувствуя, что, несмотря на свою усталость, все же вышел победителем из этого диковинного и дикого состязания.

Леший в ответ пошевелился и застонал.

– Буду, сын Грома! Буду, Перун Огненный! – проскрипел он. – Что хочешь… Только смилуйся… Не губи мой род под корень… Оставь хоть на развод…

– Такого племени мерзкого только и разводить! Слушай меня: чтобы ни одна тварь твоя к людям соваться не смела! Чтобы твои шатуны, и дивьи, и оплетени, и все прочее с тобой вместе кору глодало да стволы точило, а к людям не смело на перестрел подойти и волоска тронуть! Понял?

– О-о-ох! – протяжно простонал Лесной Хозяин и опять пошевелился. Лежа на снегу, он напоминал старую, полусгнившую колоду. – Как же нам жить, сын Грома! Голодно нам, голодно! Весны нет, солнце не греет, трава не растет. Только и поживишься, бывало…

– Будет и вам весна! Дай время. Я вам весну добуду, а вы чтоб меня слушались! Ясно тебе? А узнаю, что обманул, – пощады не жди. Хоть под землей тебя найду и обратно в землю вколочу!

– Не обману! – с натугой проскрипел леший. – Не обману! Услужу, если придется: как хочешь, что надо, то тебе и сделаю, только отпусти живым!

– Ну, слушай! – объявил Громобой. – Надо мне с твоим князем повстречаться, с сыном Велеса. Его еще Огненным Волком зовут. Сведи меня с ним, тогда отпущу тебя восвояси.

Леший заскрипел отчаянно и жалобно, и далеко не сразу Громобой сумел разобрать, что тот хочет ему сказать.

– Рад бы я тебя к Огненному Волку доставить, сын Грома, – наконец выговорил леший. – Рад бы был, именем Пастуха Лесного клянусь! Всем бы это в радость – ты с ним повстречаешься, от битвы вашей гроза проснется, весна вернется! Да нельзя! Нет Огненного Волка в яви, а в Навь мне ходу нет. Слаб я в Навь идти, не донесу тебя туда.

– Хоть дорогу покажи!

– Нет тебе туда дороги! Разве не показывали тебе? Верную тебе туда дорогу показывали, а куда ты вышел?

– К вам сюда, в болото лешачье! – Громобой в досаде сплюнул, вспомнив Ладу и ее колодец.

– Вот оно как! – подхватил леший. – А ведь поумнее меня тебе дорогу показывали. Мне-то где уж! Нет, сын Грома, не найду я тебе дороги к нему… А дам я тебе совет! – приумолкший было леший вдруг спохватился. – Ведь сама-то Весна неподалеку отсюда живет. Живет она в Ладиной роще, рукой подать. Иди к весне. А дальше я тебе не советчик.

– Ладно, проваливай! – Помолчав, Громобой встал на ноги и освободил серую колоду.

Речи Лешего надо было обдумать, а для этого он сейчас слишком устал.

Лесной Хозяин согнулся пополам и сел.

– Топор… вытащи… – проскрипел он.

Громобой ухватился за обломок топорища, дернул; леший охнул, покачнулся и упал опять, но топор остался в руках Громобоя.

Леший сжал голову лапами, сдавил, потом отпустил – и две половинки слепились вместе. Потом леший вытер лапой морду, залитую синей кровью, и осторожно моргнул. Глаз был цел, только теперь он не мерцал красным углем, а чуть-чуть светился голубым, как тусклый болотный огонек.

– Прощай теперь, сын Грома, – проскрипел леший. – Нет больше сил… Как теперь отлежусь-то…

– Эй, постой! – Громобой снова наступил на него, и Лесной Хозяин, сильно вздрогнув, застыл. – А как я назад вернусь, где тебя встретил? Неси меня назад!

– Ой, не могу! – Леший обессиленно затряс головой. – Не неволь. Да не надо тебе назад, твоя опушка сама к тебе придет.

– Как – сама придет?

– А так. Лес придет и ее принесет. Обожди. Пусти только.

Громобой убрал ногу. Леший, скрипя и постанывая, поднялся, качнулся, поднял руки и запел. Скрип и вой полетел по лесу, оплел деревья, заколыхал, задвигал… Громобой моргнул: стена деревьев двинулась на него, но раздалась, растеклась на две стороны, так что ни одна веточка его не задела. Кружилась голова, в глазах рябило. Громобой не понимал, то ли неведомая сила несет его навстречу лесу, то ли сам лес бежит навстречу ему. Ноги его прочно стояли на земле, рядом валялась облезлая сосна, вся ободранная о бока Лесного Хозяина, а все остальное стремительно двигалось навстречу: то березы, то елки, то кусты; рощи и перелески, чащи и поляны сменяли одна другую. А Лесной Хозяин все гудел, скрипел, выпевал свое дикое бессловесное заклинание, и гул его голоса стоял в голове Громобоя, мутил сознание, так что ему все труднее было сохранять власть над собой. Вокруг него бушевала стихия замкнутого, дремучего лесного пространства, где для его силы не было размаха и где сама теснота душила.

Потом движение замедлилось и наконец остановилось. Вокруг Громобоя была та самая поляна, на которой он встретил Лесного Хозяина. Была тут и сломанная пополам ель, из которой леший выломал себе дубину, валялась и дубина с торчащими сучками, видна была и та яма, из которой Громобой вывернул ясень.

– Вот опушка, где ты вошел, – устало проскрипел Лесной Хозяин. – Иди, сын Грома. Никто тебя не тронет.

– Как бы я кого не тронул! – пригрозил Громобой. – Ты смотри – помни, что обещал. Еще хоть на одного человека позаритесь – не помилую.

На снегу виднелись его старые следы, и он пошел по ним к опушке. Идти было тяжело: огромная усталость навалилась на него, держала руки и ноги, давила на плечи, пригибала голову. Громобой упрямо шел и шел, вытягивал тяжеленные ноги из зыбучего, цепкого снега, а в голове не было ни единой мысли, только желание добраться наконец до любого человеческого дома, рухнуть прямо на пол возле теплой печки и заснуть… Навсегда… До весны…

Вот полянка, где рубили дрова, осинка с пятнами синей крови, что еще постанывают на снегу… Вот просвет опушки… Громобой выбрался на тропинку, примятую ногами Пригоричей, уцепился за березу и постоял, стараясь набраться сил для последнего перехода. Сумерки сгустились, пошел тихий крупный снег, но огнище на пригорке было видно, и над круговым тыном поднималось множеством дымовых столбиков: во всех избах топились печи.

Тепло, уютный полумрак человеческого жилья был совсем рядом, и Громобой с тоской смотрел на пригорок за луговиной: так близко, а сил нет дойти! Все тело болело – шутка ли, весь лес его бил! И теперь этот лес стоял вокруг него нерушимой, холодной, грозной ратью. Куда девалась его дикая жизнь, те духи, что говорили в каждом стволе, те хваткие ветки-руки, те колючие злые глаза? Теперь лес был мертв, просто мертв, и эта холодная, заснеженная мертвенность громады заполненного пространства давила на Громобоя, подминала под себя, заставляла ощутить себя маленьким, слабым, ничтожным, обреченным… Лес стоял и торжествующе молчал, уверенный, что добыча не уйдет. Громобой победил в открытой схватке, но теперь у него не было сил выйти.

Оторвавшись от березы, он сделал шаг, но нога его зацепилась за что-то в снегу, и он упал лицом вниз. У него не было сил не только пошевелиться, но даже подумать; он был почти без сознания, и в голове отчаянно гудело. Его опять охватило ощущение бешеной скачки на спине лешего через лес – выше облака ходячего… Холод снега обжигал лицо, и казалось, что сейчас снег начнет таять от его внутреннего жара, он будет опускаться все ниже, пока не окажется на земле…

А потом вокруг него задвигались какие-то легкие, теплом дышащие тени, и он откуда-то знал, что они совершенно безопасны. Какие-то руки с усилием перевернули его, каким-то полотном ему вытирали лицо, и обрывки смутно знакомых голосов восклицали что-то, но смысл слов путался и пропадал. Эти руки подняли его, с трудом переложили куда-то и повезли, как бревно на волокуше, от опушки леса туда – к жилью.

Сквозь тяжкую дрему Громобой едва ощущал, что его везут через поле, потом несут в дом, потом кладут на лавку, стягивают с него одежду, которая слезает мокрыми от пота обрывками. Женский голос причитал над ним, а он не понимал, о чем плачут, ведь все уже кончилось. Он не знал, что выглядит хуже лешего: ободранный, весь в синяках и ссадинах, растрепанный, пышущий жаром и пахнущий стылым лесным духом.

Его накрыли чем-то теплым, лицо обмывали прохладной водой, в рот вливали что-то горячее, сладкое, пахучее. Кто-то сидел над ним, поглаживал по спутанным волосам, припевал что-то тоскливое и ласковое. Он лежал, но все его тело жило ощущениями битвы, дикой скачки, ему мерещилось, что широкие еловые лапы бьют и бьют его по лицу, он пытался уклониться от них, голова его моталась по подушке, и кто-то ласково гладил его по щекам, и сквозь рев ветра к нему, как ниточка, пробивался женский голос, поющий что-то простое и невероятное:

У кота ли, у кота колыбелька хороша,

Да у нашего сыночка есть получше его.

Уж ты котенька, коток, ласковый голосок,

Приходи к нам ночевать, колыбельку покачать,

Покачати дитятко, прибаюкивати…

Громобой проваливался в дрему, как в дремучий лес, и блуждал там в синем облаке; ему было холодно, стылый промозглый туман окутывал его и обливал дрожью, где-то впереди смутно перекатывались отзвуки грома. Он шел туда, на этот гром, ему виделась живая золотая молния, и в ее блеске ему вдруг являлись золотые глаза девушки с волосами как мед, и над челом ее сиял солнечный свет. Она ждала его, и в уши ему шептал знакомый голос:

Ты приди ко мне, мой сердечный друг,

Ты приди ко мне громом-молнией,

Ясным солнышком да частым дождичком…

Голос лился издалека, из-за темного края небес, он заполнял собой всю вселенную, и сама земля повторяла ожившей грудью этот призыв. Громобой стремился навстречу голосу, приподнимался, и завеса тьмы вдруг разрывалась. Наверху вместо небесного свода оказывалась темная кровля избушки с огромной, подрагивающей тенью от огонька лучины. Видение склонялось над ним, но из-под светлого лица Дарованы проступали чужие, грубоватые черты простой, далеко не такой красивой женщины. На голове у нее был серый вдовий повой, она сидела на краю скамьи и пела, глядя куда-то в пространство. И песня ее была стара, как те три солнца – закатное, полуночное и рассветное, – что от начала веков вырезают на стенках колыбелей:

Уж как я тебе, коту, за работу заплачу:

Дам кусок пирога да горшок молока.

Уж ты ешь, не кроши,

Больше, котик, не проси…

И Громобой понимал, что он на земле племени речевинов. Дарована далеко, ему еще идти к ней и идти через дремучие леса и синие облаки. А пока он лежит в избе вдовы Задоры, в огнище рода Пригоричей, которые подобрали его на опушке и привезли в дом, где теперь тепло. Живые люди, которым он постарался помочь, успели помочь ему.

Глава 5

Однажды под вечер в ворота стольного города Глиногора вошел на лыжах молодой парень в заячьем кожухе, по виду из жителей лесных огнищ. Выглядел он усталым и едва передвигал ноги. Пройдя под воротной башней, он остановился перед вышедшим навстречу отроком и почти повис, обеими руками опираясь на свои палки: ослабленный, как и весь народ, недоеданием и зимней тоской, после долгого пути он едва мог стоять.

– К князю мне, – бормотал парень, едва дыша, в ответ на расспросы старшины дозорного десятка. – К князю скорее…

– Что такое-то? Что у тебя за вести? Откуда? Кто прислал?

– Бурелогами наш род зовется… На Велише мы… Идет на нас войско неведомое… Оттуда. – Парень хотел показать на полуночь, но покачнулся и чуть не упал. – Идет…

Кончилось тем, что гонца освободили от лыж, уложили на волокушу и потащили на княжий двор. Новость о неведомом войске летела впереди как на крыльях, и, выходя на крыльцо встречать гонца, Скородум уже знал, с чем тот прибыл.

Князь смолятичей тоже изменился за время бесконечной зимы – похудел и оттого стал казаться еще выше ростом, а щеки его глубоко запали. Благодаря худобе и белым волосам, спускавшимся из-под шапки, и белым длинным усам ниже плеч он был бы похож на Сивого Старика, если бы не добрый, тревожный взгляд его умных голубых глаз.

– Князь! Князь! – Завидев его на крыльце, парень приподнялся и замахал рукой. – Там идет…

– Погоди, сын мой, ты все, все мне расскажешь! – успокаивающе заговорил Скородум. – Сейчас расскажешь, не волнуйся, и я тебя выслушаю со всем вниманием! Несите его в гридницу! – Он сделал знак отрокам. – Осторожнее! Несите! Он же чуть жив! Лежи, говорят! Слушайся князя! Ох, голова ты удалая! Милена, Милена! – Обернувшись в сени, он позвал ключницу. – Дай ему бражки хлебнуть! Чарочку!

Парня, смущенного всем этим шумом, перенесли на руках в гридницу, хотя он все порывался встать и поклониться князю.

– Да ешь ты, ешь! – уговаривала его ключница. – Раз князь угощает, надо есть! Или позабыл, как хлеб жевать?

Это было похоже на правду: парень то подносил кусок хлеба ко рту, то опять отнимал. Хлеб казался ему такой драгоценностью, что есть его, несмотря на голод, было жалко. Наконец он откусил маленький кусочек и долго держал его во рту, как беззубый дед. А у Дарованы, видевшей это, на глазах показались слезы. Княжий двор еще не очень голодал: скотину, включая лошадей, давно уже съели, но хлеб, соленые грибы, моченые ягоды, квашеная капуста и репа еще имелись. Время от времени князь водил дружину на охоту, откуда привозил потощавших лосей и кабанов, так что и вкус мяса тут еще помнили. Но княжна знала, что посад и лесные роды давно уже бедствуют: съедены были даже запасы посевного зерна, и единственной пищей многих теперь оставалась рыба из Велиши. В нижних палатах княжьего двора постоянно толпились женщины с детьми, старики, и каждый день князь уделял беднякам все, что только мог. Но накормить весь Глиногор даже князю было не по силам. Ослабленные голодом люди становились легкой добычей любой болезни, и князь с растущей тревогой ждал неизбежного мора.

Наконец парень отдышался и начал рассказывать. Правда, многого он поведать не мог: на огнище его рода, что отстояло от стольного города на четыре дня пути, прибежал человек из более дальних земель с известием, что на земли смолятичей с полуночи пришло какое-то войско. Что за войско и кто его ведет, было неизвестно. Оно шло по льду Истира, время от времени останавливаясь, чтобы поохотиться и половить рыбы, но далеко от реки не удалялось. Насчитывало оно «сотню воев», как сказал парень, но без большой уверенности.

– Ну, сотня – это еще не войско! – сразу повеселев, с облегчением воскликнул воевода Предибор. – А я-то думал! Войско, войско! Это кто-то в гости едет!

– Ну и времечко для гостей! – загудела гридница.

– Так, видно, свои припасы подъели, вот и думают чужими хлебами поживиться!

– Кто же это может быть?

– Гостей только нам и не хватало!

– Сами чуть живы!

– А может, там не сотня? Кто ее видел-то?

Скородум по-прежнему хранил озабоченный вид. Новость о «войске» поначалу встревожила его, но не удивила. Он принял ее как неизбежное и ожидаемое зло: мысль об опасности вражеских набегов давно жила в нем. Не было ничего удивительного в том, что какое-то племя, прикончив свои запасы, с голоду пойдет проверять запасы соседей. И хотя в закромах у людей теперь только старый мышиный помет, леса с дичью и реки с рыбой – такое сокровище, что ради него стоит пойти войной. Не сегодня так завтра.

Глиногор бурлил, и с площади скоро полетели гулкие удары железного била: город был полон разнообразных жутких слухов, и народ требовал, чтобы ему разъяснили новости. Были мнения, что на смолятичей идут дрёмичи, заморцы, велеты или даже песиглавцы, вера в существование которых опиралась в основном на знакомство с князем Огнеяром Серебряным Волком. Князь Скородум с дружиной отправился к посадским воротам. Народ требовал собирать войско: набегов со стороны ждал не только князь. Явной опасности пока не было, но ради общего спокойствия князь повелел метать жребий для посадского ополчения. На этом успокоились и стали ждать.

На другой день появились новые гонцы, и постепенно дело прояснилось. К Глиногору приближался Боримир Огнегорский, князь западных рарогов. С ним была дружина числом гораздо меньше сотни. Народ повеселел, но Скородум при этом известии не испытал облегчения: одна тревога для него сменилась другой. То, с чем ехал рарожский гость, для Скородума Глиногорского было сейчас немногим лучше войны.

Дарована, впервые услышав имя нежданного гостя, побледнела и шагнула назад, словно хотела убежать от этой новости. Княгиня Добровзора тревожно схватила ее за руку. За время бесконечной зимы и всех ее тревог обручение Дарованы с огнегорским князем отодвинулось так далеко, что о нем совсем позабыли, и появление забытого жениха показалось совсем некстати.

– Что же это, князь? – Княгиня глянула на мужа. – Боримир Огнегорский! Зачем он к нам? Неужели жениться надумал? Вот еще чего не хватало! Вот выбрал время!

– Похоже, что так и есть! – В замешательстве дергая себя за длинный ус, Скородум прошелся по гриднице. – Зачем еще… Впрочем, может быть… Да нет, раз уж он сам едет… Похоже, дочь моя, что о тебе вспомнил твой жених. То есть тот, кто считался твоим женихом до этой зимы…

– Я не хочу. – Дарована качнула головой. Ей хотелось отодвинуть подальше это прошлое, которое так не подходило к настоящему и к желанному будущему. – Я не могу. Я не должна. Я не пойду за него.

– Девочка моя, но ты же обручена с ним! – воскликнула княгиня, крепко сжимая ее руку, как будто надеясь образумить. – Ты обручена с ним, вспомни, ты дала ему свое кольцо! Если мы теперь ему откажем, это опозорит нас! Нельзя нарушать слово! Иначе он и впрямь пойдет на нас войной! Подумай, разве сейчас нам нужна, в придачу ко всему, еще и война!

Дарована не отвечала, а только мотала головой. Все доводы отскакивали от ее сознания: для нее не существовало ничего и никого, кроме Громобоя, и выйти за другого было хуже, чем умереть. Лучше в озеро… Она обещала свою руку и свою любовь Громобою, тому, кто обещал вернуть в мир весну и ушел в священное озеро, чтобы исполнить обещание. Отказаться от него, предать его для Дарованы означало убить и саму весну, как будто ее верность была залогом победы Громобоя. Думая о нем, она была с ним, и мелкая земная рассудочность не имела над ней власти.

– Дочь моя, – князь Скородум подошел к ней вплотную и заглянул в глаза, – у тебя было время как следует обо всем подумать. Ты уверена, что не хочешь быть огнегорской княгиней?

Дарована закивала. Она знала, что для отца ее желание важнее всего на свете, а значит, он придумает способ спасти ее. Теперь она без колебаний согласилась бы бежать хоть к Огнеяру в Чуробор, только бы подальше от прежнего жениха!

– Но мы не можем отказаться! – с тревогой восклицала Добровзора. – Как мы откажемся? Ведь ты дал ему слово!

– Я дал ему слово сыграть свадьбу после Медвежьего велика дня, – задумчиво ответил князь. – А где он, Медвежий велик день?

– Ты думаешь, его это убедит?

– Посмотрим. Послушаем, что он нам скажет.

К Глиногору дружина князя Боримира приблизилась через четыре дня. У ворот города его встретил воевода Предибор, поприветствовал от имени князя и повел в детинец. Народ толпился на улицах и висел на тынах, но приветственных криков было мало. За прошедшие дни народ сообразил, что прежний жених княжны стал соперником того, кто обещал вернуть в мир весну. Общее сочувствие было на стороне Громобоя: его поединок и уход в озеро всем были памятны. Глиногорцы с настороженностью разглядывали огнегорского князя, пытаясь по его замкнутому, остроносому, довольно красивому, но не слишком доброму лицу угадать, как он отнесется к ожидающим его новостям. И если бы гость вздумал силой настаивать на своих правах, весь Глиногор дружно встал бы на защиту своей княжны и прав ее нового суженого.

Скородум ждал гостя в гриднице. Княгиня и Дарована, нарядно одетые, сидели по сторонам от него, но их бледные лица не слишком вязались с яркостью праздничных нарядов. Княгиня беспокойно вертела в руках белый платочек и старалась улыбаться знатному гостю, а Дарована сидела почти неподвижно, стиснув на коленях украшенные перстнями руки, и от волнения была так напряжена, что по виду и не дышала. Одетая в платье из золотисто-желтого шелка, с золотыми и янтарными украшениями, в блеске медово-рыжих волос, она напоминала Солнцеву Деву, скованную до беспамятства злым чародейством зимы. Каждый раз, когда Боримир посматривал на нее, взгляд его зеленоватых глаз пронзал ее, как клинок: ей было отчасти стыдно за свою измену, но еще больше ее мучил страх, как будто перед ней было чудовище, пришедшее, чтобы ее сожрать. На руке Боримира блестел золотой перстень, который Дарована дала ему при обручении, и сейчас этот блеск ранил ее, как стрела. Она уже не помнила, как это сумела когда-то добровольно пообещать ему свою руку и даже надеялась быть с ним счастливой. Все это осталось в прежнем мире, которого давно уже не было, и требовать исполнения тех давних обещаний казалось так же нелепо, как гнаться за талой водой прошедшей зимы и надеяться снова обратить ее в снег.

– Здорова ли ты, Дарована Скородумовна? – учтиво спросил ее Боримир, и она услышала в его ровном голосе неприятный намек.

Да, она и точно вела себя неучтиво, не проявляя при виде жениха никакой радости и даже не сказав ему ни слова, но что она могла поделать? Она хотела ответить, но волнение так жестоко сдавило ей горло, что она только кивнула.

Князья беседовали: о дороге, о вечной зиме. Не поднимая глаз, Дарована прислушивалась к голосу Боримира и все ждала, когда же он заговорит о главном. Она ждала этого мгновения с ужасом, но была тверда в своем внутреннем решении: если она сейчас уступит слабости и изменит Громобою ради княжеской чести, этим она погубит и себя, и будущую весну.

– Старшая волхва Огненного Сокола, сестра моего отца, умерла вскоре после новогодья, – слышала Дарована голос Боримира и чувствовала, что при этом он многозначительно поглядывает на нее. – Боги призвали ее к себе, и племя рарогов требует, чтобы их князь дал им новую волхву.

Князь Скородум продолжал смотреть на своего гостя с тем же выражением доброжелательного любопытства. Сейчас он прикидывался «старым Скудоумом», который ничего не мог взять в толк, пока ему хорошенько не разъяснят.

– По древним обычаям рарогов старшей волхвой племени становится старшая из женщин в княжеской семье, – многозначительно и настойчиво продолжал князь Боримир. Он когда-то уже рассказывал все это и теперь сразу понял, что означает мнимая непонятливость Скородума. – До сих пор Огнемира, сестра моего отца, достойно служила богам. Сейчас она ушла в Золотой Лес, и в нашем роду нет другой женщины, достойной занять ее место. Гора Огненного Сокола ждет мою будущую жену. Пришло время исполнить наш уговор, Скородум. Твоя дочь, обещанная мне в жены, нужна моему племени, и я приехал, чтобы забрать ее.

Скородум помолчал, дергая свой ус и сохраняя на лице легкую доброжелательную улыбку. Не так-то легко было возражать на столь настойчивые и, что ни говори, обоснованные требования.

– У нас тут поговаривают, что сейчас не самое лучшее время для свадеб, – наконец ответил князь, все с тем же простодушным видом. – Если кто и женился за время этой зимы, из этого не выходило ничего хорошего. Молодые жены умирают. Из тех детей, что родились зимой, выжил едва один из десяти. Зимерзла, Морена и Вела пожирают их. Я не хочу, чтобы они пожрали мою дочь. Замужество – огненная река для всякой девицы, переходят ее с опаской. А сейчас уберегаться трудно. Слишком много нечисти выбралось на волю. Если ты, Боримир, послушаешь совета такого старика, как я, то со свадьбой торопиться не стоит. Слишком плохое время для свадьбы.

Боримир с должным почтением выслушал эту речь до конца, хотя по лицу его с самого начала было видно, что он не намерен соглашаться ни с одним словом.

– Сейчас тяжелое время, ты, конечно, прав! – ответил он. – Но именно поэтому племени рарогов нужна защита. Ему нужна княгиня, которая будет молить богов за детей своих. Боги послали меня искать княгиню для Огнегора в твоем роду, и ты обещал мне руку твоей дочери. Сейчас, когда она нужна Огнегору, самое время исполнить наш уговор. Война – опасное время для воинов, но это ведь не значит, что мужчин надо беречь от битв?

– Но моя дочь уже едва не пала в этой битве! – вырвалось у Скородума. Даже сейчас он не мог спокойно вспоминать прошедшее и тревожно дернул себя за ус. – Я еще не все рассказал тебе о наших делах. Боги требовали жертву… и этой жертвой должна была стать моя дочь! Она готова была войти в священное озеро. К счастью, нашелся человек, который вызвался отбить ее у богов. Он бился с бойцом святилища и победил его. Теперь я не вправе распоряжаться рукой моей дочери. Сами боги отдали ее победителю. Она принадлежит другому.

– Ты был не вправе обещать ее другому, когда она уже была обещана мне! – в негодовании крикнул Боримир. – Я обручен с нею, и никто другой не имеет на нее права!

– Наша судьба в руках богов. Тебя не было здесь, чтобы отстоять твои права. Если бы боги не послали ей другого защитника, сейчас тебе пришлось бы просить ее обратно у Храм-Озера. А боги никогда еще не возвращали того, что было отдано им.

– Если ее требовали боги, то отбивать ее у богов было моим правом! Только моим! Ты должен был послать за мной! Боги могли бы подождать! Я сам должен был биться с бойцом святилища! Я сам сумею постоять за то, что принадлежит мне! Клянусь Огненным Соколом!

– Но ты не приехал за ней вовремя! – торопливо вмешалась княгиня Добровзора. Она старалась сохранять на лице приветливое выражение, но ее белые пальцы заметно дрожали. – Ведь у нас был уговор, что ты приедешь за ней к Медвежьему велику дню. Ты не приехал, и мы подумали, что у тебя слишком много забот в твоей земле и ты не…

– А где этот Медвежий велик день? – гневно крикнул Боримир. На этот раз у него не хватило терпения дождаться, пока княгиня кончит говорить. – Медвежий велик день не пришел!

– А наш уговор был сделан о Медвежьем дне! – подхватил Скородум. – И пока его нет, мы не можем говорить о свадьбе. Если ты, Боримир, сумеешь сделать так, что Медвежий велик день наконец наступит, тогда… Тогда ты сможешь потребовать того же, чего потребовал победитель. То есть руки моей дочери.

Боримир помолчал. Его глаза гневно блестели, тонкие ноздри раздувались, а лицо от гнева было бледным, как березовая кора.

– Кто он? – наконец выговорил Боримир и режущим взглядом обвел ряды мужчин за столами. – Кто этот наглец, посмевший отнять у меня мою невесту? Я хочу его видеть!

– Это нелегко будет сделать, – Скородум задумчиво покачал головой, намекая, что тут есть некое затруднение. – Он ушел в Храм-Озеро.

– Что? – Боримир посмотрел на него, не понимая.

– Он ушел в Храм-Озеро, – повторил князь Скородум. – Боги обратили его в огненного коня и призвали к себе. Он сам вошел в храм на Стрибожьей горе и достал кольцо Небесного Огня. Так сказали волхвы.

Боримир помолчал, но совсем недолго.

– Это все равно, – вскоре обронил он. – Ни один князь из рода Огненного Сокола не отступал от своих законных прав. – Боримир в упор взглянул на хозяина. – И я счел бы опозоренным и себя, и весь мой род и племя, если отступился бы от невесты, которая обещана мне.

«Ох, как говорит красиво!» – вздохнул по себя воевода Предибор и бровями сделал знак ближайшим отрокам: видали, мол?

– А ты, князь, попробуй его догнать! – с простодушным видом предложил он гостю вслух. В душе он был даже доволен, что надменный рарог останется несолоно хлебавши. – Ну, в озере. Там и разберетесь, чья невеста.

Отроки, сидевшие на лавках, опустили головы и прикрыли пальцами усы, чтобы спрятать усмешки. Даже если бы рарожский князь и в самом деле как-нибудь исхитрился встретиться с Громобоем, сомнений в победе последнего ни у кого не возникало. Рыжего дрёмича здесь уже привыкли считать не только за «своего», но даже и за будущего князя.

Боримир мельком заметил эти усмешки и побледнел сильнее.

– Мне незачем так далеко ходить! – надменно вскинув голову, ответил он. – Тот, кто давал мне обещание, сейчас здесь, а не в озере. Ты сам решил, князь, – он в упор глянул на Скородума, – что судьбу твоей дочери определит поединок. И если кто-то отбил ее у богов, то и за мной остается право отбить ее! Если ты изменил слову, то я силой верну ее себе!

Гридница загудела: теперь уже никто не смеялся, и отроки, оживленно переглядываясь, казалось, выбирали между собой достойного соперника рарожскому князю.

– Дело хорошее! – одобрил воевода Предибор. – Это ты, князь, правду сказал! Хочешь владеть – отбей! А уж поединщика мы тебе дадим. Правда, княже?

Милован, Ратибор, еще несколько первых бойцов Скородумовой дружины встали и подошли поближе, на лицах их была готовность хоть сейчас вступиться за свою княжну. Скородум подергивал длинный ус, и теперь его голубые глаза смотрели серьезно, без мнимого простодушия.

– Поединщика? – Боримир слегка усмехнулся углом рта. – А разве ты, князь, так стар и немощен, что тебе нужно сиротское право замены?[4] Ты сам обещал твою дочь сначала мне, а потом другому. Ты сам дал мне слово и сам его нарушил. Отвечай за это сам!

Теперь уже все глиногорские отроки с негодующими криками повскакали с мест: налицо было оскорбление. Рароги мигом окружили своего князя, держа руки на рукоятях мечей.

– Тише! – Скородум тоже встал и движением руки остановил своих людей. – Это наш гость!

Отроки потупились и попятились.

– Князь Боримир прав, – продолжал Скородум. – Судьбой моей дочери распорядились боги, но сам я обещал ее Боримиру и сам должен отбить свое обещание назад. И я еще достаточно крепок для этого. Ты в этом убедишься.

– Что ты наделала! – прошептала княгиня Добровзора и перевела взгляд на Даровану. В ее больших карих глазах блестели слезы болезненной тревоги, на красивом лице отразилось отчаяние. – Вот до чего ты довела… Я же тебе говорила…

Дарована опустила голову и закрыла лицо руками. Такого она не ждала. Ни за что на свете она не согласилась бы подвергнуть своего отца опасности, но в том, что сейчас происходило, ее воля ничего не значила. Скородуму был брошен вызов как мужчине, и как мужчина он сам должен был постоять за свою честь.

* * *

Поединок был назначен на следующий же день. Ночью была сильная метель с обильным снегопадом, но к утру непогода унялась. Снега навалило столько, что городские ворота едва удалось открыть. Дорога к Храм-Озеру исчезла, и первым глиногорцам, что с самого рассвета потянулись к священному озеру, нелегко было пробраться через высокие, рыхлые сугробы. Оба князя с женщинами и дружиной выехали из детинца к полудню, когда совсем рассвело и дорогу протоптали заново. Княжна Дарована чувствовала себя так, как будто ее именно сегодня везут приносить в жертву. «Согласись сейчас, поезжай с ним! – в слезах убеждала ее Добровзора. – А там, если уж твой рыжий оборотень такой могучий, он сам тебя найдет и сам у Боримира отобьет! Только отца оставь в покое! Не погуби!» Наконец сам Скородум пришел за княгиней и увел ее от дочери, но Дарована не спала весь остаток ночи. Мысль о возможной потере отца приводила ее в ужас, но она знала, что вмешиваться не вправе. Ее отец не захочет купить себе безопасность продажей дочери, и она не властна предать втихомолку Громобоя, который ради ее спасения ушел в Храм-Озеро. Ее право распоряжаться собой кончилось, и горячие слезы мачехи ничего не могли изменить.

В святилище над Храм-Озером, когда прибыли князья, уже все было готово: горели два костра, Повелин ждал, когда ему подадут для освящения оружие противников. Дарована смотрела, как Скородум отстегивает родовой меч с тонкими серебряными узорами на рукояти и голубыми мелкими глазками бирюзы, и сердце сжималось какими-то болезненными толчками, казалось, вот-вот совсем сорвется… Она помнила этот меч столько же, сколько самого отца; священные знаки-резы на рукояти были первыми, которые она когда-то узнала. В этом мече для нее как бы заключался сам отец и все лучшее, что было в княжеском роду Глиногора: его ум, честность, стремление к справедливости, отвага при защите своего племени, память деда и прадеда. Она смотрела, как меч передают Повелину, как жрец обеими руками поднимает его над священным огнем, призывая на родовое оружие благословение богов. В мече жил дух предков, и в нем сейчас была судьба рода.

Время неудержимо уходило; ничего уже нельзя было исправить, остановить. Как будто пытаясь измерить оставшиеся мгновения, Дарована сошла с места и медленно приблизилась к идолу Макоши, подняла глаза к ее лицу, безмолвно прося совета. Богиня, огромная и величественная, по-обычному бесстрастно смотрела с высоты на свою названую дочь, а под ногами ее лежал, вырезанный в дереве, сноп из крупных колосьев. Может быть, это последний сноп на всей земле… Никогда больше не вырастет и не созреет хлеб в этих белых полях, где лишь Зимерзла сеет ледяную крупу, если… если «рыжий оборотень», Громобой, сын самого Перуна, не вернется из священного озера с победой, не вернет в мир весну и не встретится с ней, с Дарованой, как лето встречается с осенью… И она не должна, не должна уступать «трехголовому змею», вдруг прилетевшему за ней издалека, она должна дождаться своего истинного суженого.

– Матушка! – с тоской и страстной надеждой позвала Дарована, вглядываясь в знакомое до последней черты деревянное лицо богини. – Матушка моя, дай мне сил моей судьбы дождаться, моего суженого найти. Не допусти, чтобы за меня мой отец кровь пролил.

Она смотрела, сосредоточившись, надеясь душой уловить ответ божества. И вдруг Макошь медленно повернула голову. Само пространство дрожало и колебалось вокруг нее: сам дух Великой Матери вошел сейчас в этот идол, одно из ее бесчисленных зримых воплощений. По толпе пролетел изумленный вскрик, и Дарована ахнула. Она уже видела не то, что было раньше: облик деревянного идола растаял, как будто осыпалась вниз скорлупа ореха, и на месте идола оказалась живая женщина с теплыми красками кожи, с блестящими зрячими глазами. У нее было лицо княгини Вжелены, родной матери Дарованы, и весь облик ее дышал здоровьем, силой, бодростью. Это была ее мать, но это была и богиня-мать, которая к каждому из рожденных женщиной обращает тот лик, в котором впервые ему явилась.

Макошь выпустила одну из ручек чаши, что держала перед собой, распрямила руку и указала на озеро. Дарована перевела очарованный взгляд: из-под воды вырывался мягкий золотистый свет. Мощные лучи снизу пронзали воду, как будто все дно озера вдруг стало золотым. Дарована шагнула к озеру, встала над берегом. Сияние быстро усиливалось; оно достигло ослепительного накала, какой уже не могли выдержать глаза, и вдруг белизна его стала прозрачной. И Дарована ясно увидела перед собой огромное пространство синего неба, широкий зеленый луг, гору и город за стенами на вершине. Однажды она уже видела это – но тогда у стен города черной тучей бушевали велеты, и она бросила Громобою его меч, чтобы помочь ему в битве. Теперь не было ни велетов, ни других живых существ: застывший во всей чистоте и яркости своих красок мир как будто ждал того, кто придет и оживит его. Вначале Дарована смотрела на это видение как будто бы сверху, но чем дольше она рассматривала город, тем выше он вздымался, точно рос, и вот уже его золотые крыши светили из-под самого неба, словно там, за блестящими стенами, живет само солнце. Священное озеро стало для нее огромным окном в другой мир. Уже много поколений люди знали о существовании этого мира и о том, что священное Храм-Озеро есть ворота в него, но увиденное своими глазами подтверждение древних сказаний переворачивало душу.

– Иди, дочь моя! – сказал прямо ей в уши мягкий, добрый женский голос, и Дарована узнавала полузабытый голос матери. – Иди ко мне, я тебе дорогу укажу. Не побоишься, так найдешь своего суженого. Иди!

Ворота города на горе стояли широко открытыми, и дорога к ним начиналась прямо из-под ног Дарованы. Она уже не помнила, что перед ней озеро, она видела город Стрибожин и прямой открытый путь в него. Он давно ждал ее. Еще с тех пор, как голосом жрецов впервые потребовал жертвы…

Дарована обернулась и сразу нашла глазами отца. Скородум стоял на шаге впереди других – видно, он хотел подойти к ней, но что-то остановило его. В его лице было совершенно непривычное выражение: явственный страх немедленно и навсегда потерять любимую дочь, но вместе с тем ясное осознание важности ее шага, которое не позволяло ему пытаться задержать ее. Она стояла на пути богов, он не смел пересечь этот путь и должен был смирить свои родительские чувства. Острая жалось и любовь к нему пронзили сердце Дарованы: она поняла, что они расстаются, быть может, навсегда, но она не могла вернуться. Громобой ждал ее, чтобы она помогла ему в битве за весну, как уже помогла однажды. Она должна была идти к нему, и четкое осознание важности ее предназначения помогло ей одолеть страх разлуки.

– Ты прости меня, батюшка, – тихо сказала Дарована, но ее голос звонко разнесся по всему святилищу, отразившись от сотен напряженных душ. – Если судьба – я вернусь, а нет – всем пропасть. А ты, ясный сокол, – она глянула на Боримира, и сейчас его изумленное, непривычно растерянное лицо показалось ей даже смешным, – лови! Поймаешь – твоя буду, не поймаешь – и суда нет!

Она шагнула вперед и исчезла. И тут же все, кто собрался в святилище, вдруг увидели в озере зеленую долину и город с раскрытыми воротами на горе; как будто плотная серая пелена воды разом разошлась на две стороны, а потом сомкнулась опять.

Княжны не было над берегом, она исчезла бесследно, только ветер гнал по поверхности Храм-Озера холодные серые волны. Все в святилище были неподвижны: жил и двигался только огонь двух костров. Боримир изумленно смотрел на берег, все еще не веря, что его невеста ускользнула от него в такие края, куда он никак не может за ней последовать, и никаким поединком уже делу не помочь. А на лице Скородума было чувство, несколько неожиданное в эти мгновения, – облегчение. Теперь она в безопасности. Она – среди богов, и там ее не достанут никакие земные беды. Там она встретит своего защитника, более сильного, чем отец, способного оградить ее от всего зла вселенной. Она ушла по дороге своей судьбы, а никому, даже самому дорогому человеку, не придумаешь пожелания лучше, чем следовать своей настоящей судьбе.

* * *

Дарована очнулась мгновенно, и ноги ее, казалось, еще помнили усилие последнего шага. Она лежала на земле, на зеленой траве той самой луговины, которую видела сквозь воду озера. Голова немножко кружилась, но она все же села, опираясь одной рукой о траву, и огляделась. Гора и город на ней были впереди, шагах в ста от нее. Нужно было встать и идти, но Дарована не могла собраться с мыслями. Она так давно не видела травы и цветов, что даже простенькая розовая кашка показалось ей каким-то невиданным дивом, совершенно незнакомым, небывалым растением. Как будто не собирала она эту кашку целыми пучками еще в раннем детстве, не пыталась кормить ею своих деревянных кукол – раз цветок зовется кашкой, значит, имеет какое-то отношение к еде, правда ведь? Из этой кашки она потом плела венки, но сейчас вертела в пальцах длинный, ровный, как толстая зеленая нитка, стебелек с чувством открытия.

Наверху было яркое синее небо, высокое и ясное, а не то серое, низкое и хмурое, к которому она привыкла. Собственно говоря, вокруг нее было обычное земное лето, но Дарована настолько отвыкла от всех его ярких и щедрых ощущений, что сейчас чувствовала себя в новом мире, полном неведомых чудес. Головокружение не проходило, и Дарована не могла понять: то ли она спит и помнит о том, что все это сон, то ли сама она стала чьим-то сном… Да, именно так. Трава и небо были настоящими, а сама она была лишь тенью, легким облачком, случайно занесенным сюда, и головка розовой кашки казалась плотнее и ярче, чем державшая ее рука…

Но, едва опомнившись, Дарована вспомнила о Громобое, и мысль о нем подняла ее на ноги. Он где-то здесь, она же видела его тут, и она пришла сюда, чтобы его найти. Было стойкое чувство, что он где-то близко. Тот горячий, сильный, деятельный дух, отличавший его, наполнял здесь все – и небо, и траву. В прозрачном светлом воздухе Дароване мерещился свежий запах грозы. Она сбросила на траву свою голубую шубку, которая в этом теплом летнем мире стала не нужна, и пошла к городу. Несмотря на слабость, она все ускоряла шаг: ей было тревожно, не слишком ли много времени она потеряла, рассматривая траву и цветы. Ведь один здешний миг, быть может, вмещает целый земной год.

Ворота были открыты, как будто ждали ее, а внутри все было заполнено золотым сиянием. Площадь за воротами окружали высокие терема из чистого золота. У стен росли высокие, пышные деревья с золотыми стволами и листьями, с ослепительно-белыми цветами, и крупные капли росы на цветах горели яркими радужными искрами, как самоцветы. Легкий теплый ветерок качал ветви, и от их движения по золотым стенам домов пробегали розоватые тени. У крылечек блестели хрустальные столбы, причелины были унизаны жемчугом, и все вместе так сияло, что было больно смотреть. Но Дарована только окинула взглядом все это великолепие и пошла через площадь по улице: она заранее ждала чего-либо подобного. О солнечных теремах и в песнях поется, что там на каждом столбе по жемчужинке… Она пришла сюда за другим.

Но город был пуст. Дарована шла по улице все дальше и дальше мимо сияющих червонным золотом ворот, но никто не показывался ей навстречу, она не слышала ни шагов, ни голосов. Единственными здешними жителями были голуби: белоснежные голуби сидели на крышах и тынах, усеивали ветви золотых деревьев, как живые белые цветы, клевали золотые яблоки, перепархивали с места на место, ходили по земле туда-сюда и поглядывали на нее круглыми темными глазками. Дарована была уверена, что эти птицы разумны, что они знают, кто она такая и как здесь оказалась. Ей хотелось обратиться к ним, но она не могла подобрать слов для вопроса и просто шла и шла вверх по улице, к вершине горы, надеясь, что там ее ждут все ответы. Какая-то сила тянула ее туда, чей-то неслышный зов стремился к ней навстречу.

Перед ней встали ворота: створки были распахнуты, и по их золотым жемчужным зубцам перебегали легкие волны из радужных бликов света. Навстречу Дароване потянуло ветерком: это был мягкий, теплый, приветливый ветер. Дух божества вышел встретить ее, подал знак, что ее ждут. Дарована вошла в ворота.

Перед ней был двор с высокой постройкой, почти такой же, как святилище над Храм-Озером, но только из чистого золота. На пороге прохаживались белые голуби; при появлении Дарованы они вспорхнули и разлетелись в стороны, давая ей дорогу. Она пошла к двери, но тут на пороге появилась высокая женская фигура. Это была Макошь, такая же, какую она видела в святилище: Дарована снова узнала черты своей матери и вместе с тем видела облик бессмертной богини. Она поклонилась; ее сердце сильно билось. В ней боролись счастье от того, что она входит в дом своей названой матери, богини Макоши, к которой так горячо стремилась всю жизнь, и ужас при мысли, как далеко она ушла от земли.

– Здравствуй, дочь моя! – Макошь шагнула навстречу и протянула к ней руки. – Вот ты и добралась до меня!

– Здравствуй, матушка! – прошептала Дарована.

От волнения она не владела своим голосом. Перед ней стояла ее мать, давно ею потерянная, и только за гранью священного озера они могли встретиться опять. Но в каждой черте этого полузабытого лица сиял свет, дышала сила, недоступная смертным. Эти знакомые карие глаза не принадлежали только княгине Вжелене: из них смотрели с любовью и заботой все матери, сколько их было в человеческом роду. Богиня Макошь была и первой матерью во вселенной, и последней, потому что дух ее входит в каждую новую женщину, что становится матерью, и обновляется в ее новой, молодой жизненной силе. Сама земля дрожала под ногами Дарованы: смертной девушке было не под силу выдержать близость божества, доброго, животворящего, сильнейшего из всех, что существуют во вселенной. Дыхание этой силы наполняло здесь все, и Дарована трепетала, как былинка под ветром. Она не могла приблизиться к Макоши вплотную – прозрачная граница миров оставалась между ними, потому что разница между переменчивой Явью и постоянной Правью, хранящей в себе сам смысл земной жизни в нерушимых вечных образах, существует неотделимо от существования самих этих миров.

– Ах, доченька моя, доченька! – Макошь указала Дароване на вход в дом. – Заходи, отдохнешь. Уж как же издалека ты ко мне пришла, и сама-то не знаешь!

Дарована знала: она чувствовала себя сейчас такой усталой, как будто в пути сюда истерла, как в кощуне, три железных посоха и разбила трое железных сапог. Она поднялась по золотым ступенькам и шагнула через золотой порог. Внутри все тоже сияло золотом – и пол, и стены, и утварь, – так что взгляд терялся в море золотого света и она не разглядела даже лавки, на которую ее усадили.

– Садись, садись! – приговаривала Макошь. – Отдохни, моя ласточка!

Сама небесная хозяйка поместилась всего-то на расстоянии протянутой руки от нее, но Дарована и не думала до нее дотянуться. Здесь, рядом с богиней, ее головокружение и чувство собственной ненастоящести стали еще сильнее: в ослепительном свете, исходящем от богини, ее человеческий дух стал лишь бледной тенью. Но богиня была печальна, и Дароване было больно видеть грусть в любимых чертах той, от разлуки с которой она страдала уже двенадцать лет.

– Матушка! – взмолилась Дарована. – Расскажи, что же такое на свете творится! Как мне теперь моего суженого найти? Где он, чем занят? Может, я и опять ему помогу, как тогда, с мечом, ты мне говорила! Чем мне ему помочь?

– Доченька моя милая! – Макошь подняла руку, как будто хотела погладить Даровану по щеке, и она в самом деле ощутила на лице теплое, ласковое прикосновение. – Только ты одна ему и поможешь. И ему, и всему свету белому. Для того я тебя и позвала. Послушай меня. Суженый твой далеко, а только ты одна теперь его и найдешь.

Дарована слушала, чувствуя, несмотря на усталость, в себе силы одолеть что угодно. Лицо Макоши выглядело опечаленным, каким-то затуманенным, и чем дольше в него вглядывалась Дарована, тем хуже видела: черты княгини Вжелены начинали расплываться, под ними проступало другое лицо, смутно напоминавшее ей бабушку, мать Скородума, умершую, когда Дароване было три года, потом чье-то вовсе незнакомое лицо… Дарована не смела приглядываться пристальнее, понимая, что на нее сейчас глазами богини глядят все матери, сколько их было на земле.

– Разбит годовой круг, и хоровод богов разорван, – наконец заговорила Макошь. – В прежнее время каждый из нас в свою пору на землю приходил и свои дары ей приносил: Ярило и Лада приводили дочь свою, Лелю, и весна красная наступала, Перун вел лето жаркое, я – осень щедрую, Велес – зиму лютую. А как разбился круг, вырвалась Леля из объятий матери – и Перуну, и мне на землю закрылась дорога. Не бывает ведь лета без весны, а осени без лета, все во единый круг слеплено, связано. Леля на земле в плен попала. В той роще, где она живет, весна стоит вечная, а за опушкой и до края света – снега и метели. И не выйти ей оттуда. Но есть в мире новая весна. В каждой девице моя внучка Леля живет. И в той, что с сыном Перуна рядом оказалась, дух ее из малой искры в сильное пламя разгорелся. Ожила в ней Леля и по своему извечному пути пошла. Теперь завладел ею Велес, и спит она в Ледяных горах. Этим полдела уже сделано. А чтобы она проснулась и на землю вышла, должен Перун ее у Велеса отбить. А пока Перуну из его поднебесья хода нет, за него сын его земной должен биться.

– Ах, да, да! – воскликнула Дарована. Все, что она сейчас слышала, казалось ей только подходом к самому важному – к тому, как ей найти Громобоя. – Ах, матушка! – взмолилась она. – Как мне найти его, научи!

Макошь улыбнулась: она не могла упрекнуть свою дочь в том, что для нее один Громобой дороже всего мироздания. Так и должно быть. В ее любви – залог продолжения рода, залог жизни. В самой этой любви и проявляется та животворящая сила, что спасала и спасает мир. Сама богиня-мать, создавая женщину, вложила в нее эту способность любви как основу мироздания, как ту силу, что постоянно заставляет одну руку тянуться к другой и тем скрепляет воедино всю вселенную.

– Ты найдешь его. – Макошь кивнула, и у Дарованы вдруг стало так светло и отрадно на душе, словно все тревоги и беды уже позади. – Ты за меня теперь к нему пойдешь, как он за своего отца Перуна ходит. Мое время – осень, его время – лето. За летом осень вслед идет, и ты за ним идешь – уже идешь, давно идешь, дочь моя! Но чтобы вам встретиться, все колесо годовое своим чередом обернуться должно. Вот слушай. Лето к осени стремится, а осень – к зиме. Зима – время Велеса. У Велеса сын есть. Могуч он был, князь Огненный Волк, да и его Бездна одолела. Теперь он в Велесовом подземелье заключен, и не отпускает его подземелье. Силы в нем накоплено безмерно, не вмещает его сил человеческий облик, и живет он теперь Огненным Змеем.

Дарована содрогнулась: мысль о том, что ее названый брат Огнеяр заключен в мире мертвых, привела ее в ужас. При всех ее противоречивых чувствах к нему он был частью ее мира, и страшно было его потерять. Сознание его земных и неземных сил было дорого ей: Огнеяр был одним из тех сильных, на кого можно было надеяться. А если его нет, то из-под шатающегося мироздания выбита еще одна опора…

– Но зима за осенью тянется, – продолжала Макошь, и голос ее звучал все более повелительно. Она говорила, и словами ее уверенно творилось волшебство: рассеянные силы собирались, скручивались, отливались в золотую стрелу, что пронзала пространство и указывала дорогу к цели. – Ты выйдешь в земной мир и позовешь Огненного Змея. Тебя он услышит в подземелье отца своего, к тебе он выйдет. И когда вы встретитесь, Осень и Зима друг другу руки подадут.

Дарована слушала, ловила каждое слово и задыхалась от волнения. Голос Макоши вливал в нее новые огромные силы, но они были слишком для нее велики, невыносимы, она изнемогала под этой тяжестью, но заставляла себя крепиться. Сейчас она в полной мере осознала важность происходящего. Она должна войти в земной мир вместо своей матери – богини Макоши, как Громобой вошел туда вместо Перуна. Она должна принести на землю осень, вызвать зиму и замкнуть хотя бы половину годового круга. Это нужно сделать… И, помня об этой необходимости, Дарована не позволяла себе робеть и сомневаться.

– А… что… потом… – с трудом прошептала она.

Она знала, что это еще не все.

– Это дело трудное, да и дальше не легче будет, – продолжала Макошь. – Лелю в Ледяных горах разбудит только Громобой, да ему к Леле дороги нет иной, кроме битвы с Велесовым сыном. Тянутся они один к другому, да им встретиться нельзя. Лада Бела Лебедь, старшая моя дочь, хотела их свести, указала путь сыну Грома – да не пустило его к себе Велесово подземелье. И не пустит. Весны нет, что зиму с летом сводит, из лета в зиму ворота заперты. Значит, сведет их только осень. Только ты, дочь моя. Как вызовешь Огненного Змея из подземелья, зови Громобоя. И когда встретятся сын Велеса и сын Перуна, когда загремит их битва грозою, гром и молнию поднебесную разбудят – тогда откроются Ледяные горы. Тогда выйдет на свет Весна-Красна, тогда наступит и лето жаркое, и осень щедрая, тогда и ты с твоим суженым повстречаешься. И никак иначе нельзя. Нет дороги от осени к лету, кроме как через зиму, а от зимы иначе как через весну. Ты поняла?

«Да», – хотела сказать Дарована, но у нее не было сил даже на это маленькое слово. Само тело ее будто растворялось в потоках силы, перед глазами ее все дрожало и плыло. «Вселенная движется, и трепетна есть земля…» Бушевали огненные моря и ледяные вихри, сиял солнечный свет и тянула бездонная бездна, полная черной тьмы и пустоты, гремели громы, сверкали молнии; ее обдавали потоки жара и холода, под ладонью ощущались сразу и колючий покров инея, и мягкая свежая трава. Мелькали то снежные просторы, то желтые листья, то тонкие плети березовых ветвей с первой листвой… Этот мир, в котором зима сменяется весной, а лето – осенью, был близок, где-то рядом, она почти видела, почти ощущала его. Но для того чтобы его достать, ей предстояло идти так далеко – через осень, зиму, весну… В ней боролись решимость сделать все ради возвращения этого мира и ужас перед огромностью этой задачи.

– Иди, – шепнул ей мягкий голос Макоши. – Иди, дочь моя.

И впервые в этом ровном, уверенном, властном голосе послышалась мольба. И Дарована вспомнила: сама Великая Мать сейчас бессильна и оторвана от своих земных детей. Она тоже в плену на этой солнечной горе, в этих золотых теремах, и помочь ей может только ее младшая, смертная дочь. В этом сила человека, растущего корнями из земли, но способного проникать духом в заоблачные выси. Она должна помочь своей божественной матери, должна, для того она и родилась на свет…

Дарована вскочила со скамьи. Она уже не видела рядом с собой Макоши, она видела только раскрытые ворота впереди. Скорее, скорее туда, пока еще не поздно! Все те силы и знания, что передала ей Великая Мать, разом толкнули ее вперед, наполнили страхом перед малейшей задержкой – и так слишком много времени потеряно зря! И Дарована побежала к раскрытым воротам, не замечая земли под ногами, не чувствуя, как рвутся и расступаются на ее пути грани миров…

Она выскочила за створки и остановилась. Перед ней был широкий двор, окруженный обыкновенными серовато-бурыми бревенчатыми теремами и постройками. Со всех сторон ее охватил зимний холод: тут была зима, и свежий снег лежал на серых лемеховых крышах там, где в Стрибожине сиял чистый жемчуг на золоте.

И это место было ей знакомо. Она еще не вспомнила, что это за место, где оно и кто здесь живет, но точно знала, что она уже бывала здесь, бывала в своей простой земной жизни. А значит, она сделала первый шаг по той дороге, что указала ей Макошь, – вернулась в земной мир.

* * *

В руке Дарованы было зажато золотое яблоко – из тех, что она видела на деревьях в Макошиных садах. Ее голубая шубка, сброшенная на лугу, сейчас снова оказалась у нее на плечах, и Дарована поспешно запахнула ее – вокруг был нешуточный холод. Впереди раздалось несколько изумленных криков: челядь, занятая делами по хозяйству, застыла кто где был, пороняв наземь ведра, топоры и поленья.

– Чур меня! – только и охнул какой-то мужик в сдвинутой на ухо драной заячьей шапке, разглядывая Даровану вытаращенными глазами.

Стоявшая в воротах девушка и впрямь могла показаться видением: красивая, белолицая, со светло-рыжими, солнечными волосами, две косы от висков уходят назад, третья спускается по спине… нарядная голубая шубка на белых горностаях, вышитая мелким жемчугом… а под ней подол зеленого платья, расшитого тесьмой и крупными цветами, носки красных сафьяновых сапожек… золотые обручья на нежных белых руках… Княжна, да и только! Или богиня! Вокруг нее в воздухе дрожал круг бледно-золотистого света. С каждым мгновением он таял, но все успели его заметить; казалось, виден проем каких-то золотых дверей, через которые эта девушка вышла из неведомых миров прямо сюда, во двор.

– Солнцева Дева! – пробормотал тот же мужик.

Дарована уже хотела спросить, куда это она попала, но глянула вперед и промолчала. Прямо перед ней, напротив ворот, возвышался красивый терем со множеством резных украшений, и на высоком крыльце, между толстыми столбами, украшенными резьбой и выкрашенными в красный цвет, стоял высокий стройный парень. Белое, с тонкими чертами и нежным румянцем лицо, яркие голубые глаза, светлые волосы, лежащие на плечах мягкими кудрями, – все это было Дароване знакомо. Красивый, как сам Ярило, на крыльце стоял Светловой, сын Велемога, князя речевинов. Вот почему этот двор и терем показались ей знакомыми: она в Славене, где бывала однажды… в начале той весны, которая стала последней.

Взгляд Светловоя был прикован к Дароване – он тоже ее узнал, но не мог понять, откуда она взялась и не мерещится ли ему. И она молчала. Перед ней был истинный виновник всего произошедшего, тот самый, кто обрек на эти муки и ее саму, и весь белый свет. Но сейчас, видя его наяву, Дарована не чувствовала к нему ни ненависти, ни даже гнева. Не верилось, что этот красавец, ожившая девичья мечта, и есть тот самый губитель света, похититель богини Лели, многоглавый змей… Дело было не только в его красоте: Дарована знала, что сердце у него доброе, открытое для любви. Его погубила любовь… Жажда иметь больше, чем человеку на земле положено…

Думая об этом, Дарована вспомнила, зачем пришла сюда, и сделала шаг вперед.

– Здравствуй, Светловой Велеможич! – придерживая на груди шубку, она приветливо поклонилась. – Ты узнаешь меня?

Лицо Светловоя дрогнуло, он хотел что-то сказать, но вместо этого, как проснувшись, бегом кинулся с крыльца, пересек двор, подбежал к Дароване и схватил ее за обе руки.

– Дарована! – ошарашенно повторял он. – Это ты! Откуда же ты? Как с неба свалилась! Или я сплю? Или что же это делается?

– Так и есть! – Дарована улыбнулась. Она видела, что, несмотря на понятное потрясение, Светловой все же рад ее видеть. – Я с неба свалилась, ясный ты мой сокол. Ну, что тут у вас? Как твоя матушка? Как князь Велемог?

– Матушка… – Светловой обернулся к окнам терема. – Как… Как все. – Он слегка повел плечом. – Грустит… Веселого-то мало. Ну, пойдем! – опомнившись, он потянул Даровану к крыльцу. – Замерзнешь! А ты что же… одна? Где все? Где Скородум?

Он в недоумении выглянул за ворота, ожидая увидеть там сани и людей княжеского обоза, но там было пусто, только посадский люд толпился, не понимая, что это за красивая девица и почему княжич держит ее за руки.

– Одна я, одна! – Дарована потянула его за руку. – Идем к княгине, там я все расскажу.

Велемог охотился в дальнем бору, но княгиня была дома. Едва ступив через порог, Дарована едва не засмеялась: небольшие уютные горницы были так похожи на разукрашенные ларчики, что себя саму она ощутила перстеньком или бусинкой, а не живым человеком. Бревенчатые стены были закрыты резными досками с дивными птицами и цветами, на лавки постелены тканые ковры, ларцы сияли серебром, позолотой и бронзой, каждый ковшичек или прялка казались драгоценной игрушкой.

Челядинки с изумлением глядели на гостью, не в силах сообразить, откуда княжич ее раздобыл, но Жизнеслава, только глянув, сразу узнала Даровану. С их последней встречи прошло немало времени: весна, лето, осень, а потом эта бесконечная зима, дни и месяцы которой не поддавались подсчету. Но тогда, перед той, последней весной, княгиня Жизнеслава так полюбила Даровану, так надеялась когда-нибудь назвать ее своей невесткой, что сейчас, ни о чем не спрашивая, а только увидев это белое лицо с золотыми глазами и тремя светло-рыжими косами, она вскочила со скамьи и бросилась к Дароване с распростертыми объятиями.

– Доченька моя, доченька! – восклицала княгиня, то обнимая Даровану, то отстраняясь, чтобы взглянуть на нее. – Это ты! И мне не мерещится! Доченька! Вот дала Макошь свидеться! Вот спасибо ей! Как же ты меня утешила, что не забыла меня, горькую! Доченька!

Из голубых глаз княгини, так похожих на глаза Светловоя, текли слезы, и в голосе ее было столько отчаяния, из-за которого и радость делалась горькой, что Дарована сама едва не заплакала. Материнская нежность и радость княгини до боли трогали ее сердце.

– Матушка! – бормотала она, обнимая княгиню. – Это я, матушка! Как ты? Здорова ли?

– Да уж какое наше здоровье, если… – начала княгиня, но не захотела продолжать. – А где же отец твой? – спохватилась она. – Где Скородум? Ты с ним? Что же нам не сказали? Мы бы вас встретили! Хоть какое сейчас… Куда гостей принимать, но для таких гостей мы уж постарались бы… Дай Велес, князь дичи привезет, будет чем угостить…

– Батюшка дома. И Добровзора тоже, – слегка улыбаясь, ответила Дарована. – Одна я здесь, матушка, никого со мной нет.

– Как – одна? – Княгиня в недоумении посмотрела на нее. – А люди-то твои? Дядька твой, воевода… Не помню, прости, как звали, суровый такой?

– Это Рьян. Его тоже нет. Я совсем одна, матушка. Меня сама Макошь к тебе перенесла.

– Макошь? – Княгиня в недоумении разглядывала лицо и волосы Дарованы, будто ждала найти там какие-то подтверждения ее словам.

– Да. Вот. – Дарована показала ей золотое яблоко, зажатое в руке.

Лицо княгини немного прояснилось: золотое яблоко убедило ее, что все непросто, и теперь она ждала, пока ей все расскажут подробно, с доверчивостью ребенка, готового поверить во все. Дарована рассматривала ее и с болью видела, что за прошедшее время княгиня сильно изменилась. Красивая, светловолосая, вообще похожая на своего сына, княгиня Жизнеслава прежде выглядела гораздо моложе своих лет. А теперь она заметно поблекла: румянец пропал, зато появились морщины, глаза немного ввалились, их блеск потускнел, кожа высохла. Вид у нее стал болезненный, горестный. Она вся погасла, и видно было, что никакие светлые надежды больше не согревают ее души, зато тяжелая тоска точит ее день и ночь.

Дарована перевела взгляд на Светловоя. Введя ее сюда, он распахнул свой красивый, крытый красным вышитым шелком соболий полушубок и теперь сидел у дверей на скамье, держа в руке парчовую соболью шапку. Светловой был так же молод и красив: долгая зима, тоска, недоедание на нем никак не сказались. Он был как бог, вечно юный и прекрасный, не подверженный действию времени и земных невзгод. Конечно, двадцать один или двадцать два года – не тот возраст, когда начинают увядать, но за время бесконечной зимы постарели все. Даже дети выглядели маленькими старичками. И только его-то, Светловоя, виновника общей беды, она и не затронула. Его оберегал особый щит. Он поглядывал на них обеих с доброй, ясной, немного смущенной улыбкой, и на лице его сияла красотой и прелестью та самая весна, которой ждал и не мог дождаться земной мир. И во взгляде его была та же мягкая отстраненность, как у божества, что внутри и снаружи видит только самого себя и смотрит сквозь все земные беды…

– Садись! – Опомнившись, княгиня повела Даровану к скамье, покрытой привозным мохнатым ковром. – Садись, доченька. Ты устала? Может, тебе сначала отдохнуть? Может, баню? Или поесть? Чего тебе хочется?

– Спасибо, матушка, ничего мне не хочется. – Дарована улыбнулась. Ей было хорошо и уютно в этой горнице, как в драгоценном ларчике. – Я тебя повидать так рада, чего же мне еще?

– Ну, я пойду, матушка. – Светловой поднялся на ноги, потряхивая шапкой.

– Нет, погоди! – Княгиня сделала движение, будто хотела его удержать. – Нехорошо от такой гостьи уходить. Из таких далей она к нам… Погоди.

– Да вам без меня уютнее будет говорить. – Светловой улыбнулся.

– Останься, – сказала Дарована, и под ее взглядом Светловой послушно сел на прежнее место.

Княгиня Жизнеслава не смогла подавить тяжелого вздоха. Она тоже знала, что при всей своей доброте и ласковости Дарована была сильнее Светловоя и могла бы управлять им для его же собственного и для общего блага. Если бы все сложилось так, как князь Велемог задумал еще тем летом… давным-давно! Все было бы иначе, и не было бы этой вечной зимы, и Светловой не пропадал бы целыми днями в роще, околдованный и окованный чарами, которые сам же сотворил и которые вызвали такую беду! Но, может быть, еще есть надежда… Ясное лицо Дарованы светилось доброй внутренней силой, и с каждым мгновением у княгини светлело на душе. Может быть… может быть! Она сжимала руку Дарованы и с нетерпением ждала, что скажет их неожиданная гостья.

– Останься, княжич! – повторила Дарована. – То, что я расскажу, и тебя касается.

Светловой не ответил, вертя в руках шапку. Он перестал улыбаться и посматривал на Даровану с немного опасливым ожиданием. И у нее сжалось сердце от этого взгляда: она понимала, что перед ней больной, который вовсе не желает исцеления.

– Говорят, Леля-Весна у вас в священной роще заключена? – начала Дарована.

Поначалу никто ей не ответил.

– Да, – подтвердил наконец Светловой, и лицо его стало замкнутым. – В роще она. И сейчас еще там.

– И в эту рощу ни войти, ни выйти нельзя?

– Можно. Мне одному можно. И войти, и выйти.

– А ей? Нельзя?

Светловой мотнул головой.

– И к ней никому войти нельзя? Кроме тебя?

– Нет. Наши волхвы все делали, что только возможно.

– Мало здесь ваших волхвов! Здесь кто посильнее нужен! Вот с чем я пришла, матушка! – Дарована снова обернулась к княгине. – Вот с чем меня Макошь послала. Есть в мире новая весна, новая Леля, только спит она в Ледяных горах.

– Что? – Светловой вскочил на ноги, и теперь на его лице были недоверие, тревога, даже негодование. – Новая Леля? Как так – новая? Не может такого быть! Одна она на свете! Одна, и не может двух быть!

Румянец на его щеках ярко вспыхнул, брови сдвинулись, глаза засверкали, как будто кто-то собирался причинить вред любимому им существу.

– Я знаю, что говорю! – Дарована тоже встала, голос ее окреп. – Твоя Леля в роще заключена, из всего бела света вырвана. А земля не может без весны! И новая весна родилась, через зиму прошла и в Ледяные горы, к Велесу, попала. Теперь нужно, чтобы сын Перуна ее разбудил и в белый свет вывел. Да как к ней пройти, он не знает. Может быть, в Ладиной роще и есть последняя к ней дорога. Я тебя попрошу, Светловой: поди-ка в рощу и спроси у твоей Лели, не знает ли она пути в Ледяные горы. Сколько раз она там бывала, так должна знать.

Светловой помолчал, неодобрительно и недоверчиво глядя на нее. Он уже привык к тому миру, который сложился вокруг него: с весной в священной роще и зимой по всей остальной земле. Он знал, что виноват перед всем белым светом, знал, что так не может продолжаться вечно и приведет ко всеобщей гибели, считал себя проклятым, но смирился с этим и тоже привык. И любые перемены, даже обещавшие спасение свету, ему казались неприятными. Они разрушали тот мир, в котором он владел единственным нужным ему сокровищем. Для него не существовало ни прошлого, ни будущего. Он выполнил завет Велы и сам стал как весна, которая живет одним только нынешним мгновением.

– Теперь иди, – твердо сказала Дарована. – Раз только ты один к Леле дорогу знаешь, иди.

– А… что с ней будет? – спросил Светловой, исподлобья поглядывая на Даровану.

Сейчас на его лице отражалось не свойственное ему упрямство и снова опасение: он видел силу этой девушки, которая грозила изменить его мир.

– Не знаю, – честно ответила она. – Как рассеется радужная стена, двум Лелям не бывать. Одна останется. А твоя ли, другая ли – я не знаю.

– Если берешься мир исправлять, так знать нужно, – заметил Светловой.

– Ты, голубь мой белый, весь свет порушил – не думал, – ласково ответила Дарована, подойдя к нему поближе и заглядывая в лицо, но Светловой опустил глаза и не хотел встречаться с ней взглядом. – Теперь поумнее нас думают. Мать Макошь думает, а нам надо исполнять. Может, ты и хочешь на всем свете последним быть. А я не хочу. Я хочу, чтобы и после меня люди были. И все за это отдам. Ты тут по цветочкам гуляешь, а меня уже в жертву назначали… Знаешь песню про огни на горушке? Про огни палючие и нож булатный? А я под эту песню жребий тянула… и вытянула. Ну, иди! – Она с усилием улыбнулась, стараясь исправить непривычную жесткость своих слов. – Иди!

Светловой вышел, так и не подняв глаз.

– А вот ты еще говорила… сын Перуна, – напомнила княгиня, с тревогой глядя то на дверь, за которой скрылся ее сын, то на Даровану. – А где он – сын Перуна?

* * *

От славенского посада до Ладиной рощи было совсем недалеко, но все же, пройдя это расстояние, Светловой попадал в другой мир. Только и всего – от ворот к Сварожцу, потом по берегу немного вниз, потом на гору… Но гора эта сияла и переливалась нежными цветами небесного моста: ее покрывало облако неземного света. В самом низу, на снегу, лежала густо-фиолетовая полоса, плотная, непрозрачная; над ней синяя, потом голубая, еще выше – зеленая, как листва, и сквозь эту зеленую полосу, если поднять голову, можно было разглядеть очертания деревьев и настоящую листву у них на ветках. В Ладиной роще теперь вечно жила весна. Вершина горы терялась в желтовато-розовом сиянии, где все цвета сливались в беловато-золотистый. Там Ладина гора смыкалась с небесными мирами, но была от них закрыта.

Семицветное облако состояло как бы из более густого воздуха, к нему можно было прикоснуться, можно было даже погрузить в него руку, но неглубоко – человек сразу переставал ощущать ту часть своей руки, что уходила в гущу небесного света, и поскорее выдергивал ее, чтобы убедиться, что она не исчезла совсем. А вот целиком пройти было нельзя: пытаясь шагнуть внутрь облака, даже волхвы оставались на прежнем месте.

Преодолеть эту преграду мог только один человек – Светловой. Он не имел никаких особых оберегов-ключей, не творил заговоров, а просто радужная стена пропускала его, признавая своим. У подножия горы белело несколько крупных валунов. Они были похожи на заледеневшие облака, на тех жертвенных овец, что приносили сюда еще предки нынешних речевинов. Вокруг них лежал снег, такой глубокий, что только макушки самых крупных еще виднелись над ним, сами похожие на покатые сугробы. И каждый снегопад погружает их все глубже, глубже… Скоро совсем скроет.

Но стоило Светловою пройти между двумя валунами, как перед ним оказывалось совершенно другое. Он видел склон горы, полого уходящий вверх, видел землю, покрытую зеленой молодой травкой, с приветливыми золотыми глазками первоцвета на длинных стебельках. Тропинка уводила к вершине, петляя меж белыми березами. В воздухе висел рассеянный свет, похожий на солнечный, хотя наверху, вместо солнца, был лишь белый, сияющий купол радужного кольца. Здесь было тепло, в лицо дышало свежим запахом оттаявшей земли и молодой зелени. Сразу после зимнего холода этот теплый весенний запах пьянил и кружил голову. Весь воздух рощи казался наполнен зеленоватым маревом: на каждой березовой ветке уже разворачивалась почка. Но ни одна так и не развернулась в лист, и те же кустики первоцветов так же кивали Светловою золотыми головками цветов. Весна застыла здесь, не пуская лето.

Сбросив полушубок и шапку прямо на траву, Светловой неспешно направился по тропинке вверх. Его нахмуренные брови разгладились, лицо прояснилось. Все земные заботы оставались там, позади, за воротами белых камней, за радужной стеной. В запахе молодой березовой листвы ему чудилось что-то приветливое и сладкое, золотые лепестки первоцветов улыбались ему, как родные глаза. Здесь, в Ладиной роще, уже много, много дней была его истинная родина, его настоящий дом. Только здесь он чувствовал себя легко, спокойно. В самом здешнем воздухе реяло ощущение любви и покоя. Каждая березка ласково касалась его плеча своим зеленым легким крылом. Только здесь он чувствовал себя по-настоящему живым.

Разбив чашу, он когда-то разбил весь тот жестокий мир, в котором был вынужден отказываться от того, что любил, и примиряться с нежеланным, подчиняясь необходимости. И этого мира больше не было. Теперь у него была священная роща, в которой его всегда ждала его единственная любовь – богиня, единственная во всем мире, что по-настоящему стоит любви. С ней он забывал обо всем, что тревожило его и раньше, и теперь. Только в роще ему было хорошо, а за ее пределами на него снова нападали все беды мира – он давно сошел бы с ума, если бы думал о них и о будущем. Но Светловой не хотел об этом думать, мысленно закрывал глаза и думал только о ней – о Леле. И уже скоро Ладина роща стала для него единственной явью, а Славен, родной дом, даже мать и отец – только тенями, только неприятным сном, который хочется скорее забыть. Будучи дома, он сам себе казался сном. Хотелось скорее сбросить с плеч этот досадный груз, проснуться, открыть глаза – и увидеть вместо снега зеленую траву с золотыми блестками первоцветов… Тепло, покой, отрада – только такой и должна быть явь. Ничего другого он не хотел знать.

Светловой шел через рощу вверх по склону, поглядывая по сторонам, потом остановился. Вдалеке между деревьями показалась легкая девичья фигура. Стройная девушка в белой рубахе с широкими рукавами шла к нему из глубины рощи; ее длинные, ниже колен, светлые волосы сияли отблесками солнечного света, и венок из первоцветов на голове казался золотым. Она шла не спеша, бережно ступая по траве, и будто плыла над землей в потоках теплого воздуха; на ходу она ласково поглаживала каждую березу, и деревья трепетали от счастья под ее прикосновением. Теплый, ласковый ветер летел вслед за ней, вдыхая новую жизнь в каждую былинку. Это ее силой цвели цветы, распускались листья, дышала земля. Он была сердцем и духом этой рощи, и все здесь было ее продолжением.

Светловой видел Лелю бесчисленное множество раз, но вид ее всегда околдовывал, и он стоял, зачарованный, как впервые, переполненный всепоглощающим счастьем. От ее красоты захватывало дух, и ему хотелось стать березкой в ее волшебном краю, чтобы она, проходя мимо, гладила его ладонью…

– Здравствуй, мой свет! – Леля подняла глаза, увидела его и улыбнулась.

– Здравствуй, лебедь моя белая! – прошептал Светловой. Он не мог при ней говорить громко, будто боялся спугнуть чудесное легкое видение. – Как я по тебе стосковался… А ты ждала меня?

– Я? Ждала? – Леля опять улыбнулась, и к его чувству счастья примешалась мучительная боль.

Он любил дочь Лады со всем пылом человеческого сердца и никак не мог примириться с тем, что богиня так любить не может.

– Радость моя! – Не желая об этом думать, Светловой шагнул к ней ближе и обнял ее.

Леля обняла его в ответ, его обдало запахом листвы, нагретой первым солнечным лучом, нежные губы коснулись его губ… И тут же она исчезла. Светловой поднял голову: Леля стояла в трех шагах, прислонившись к березке, и смотрела на него с той же безмятежной улыбкой. И так тоже бывало всегда, при каждой их встрече. Он давно смирился с этим. Весна – только обещание. «Если я стану твоей женой, это буду уже не я!» – сказала ему Леля давным-давно. А оставаясь собой, она могла только обещать любовь, но не давать ее. И с этим она сама ничего не могла поделать. Не могла она даже желать чего-то другого: в ее природе не было даже сознания другой жизни. Весна – только цветок. Ягода – уже другая…

Светловой вдруг вспомнил Даровану. Где-то в мире есть другая Леля. И, может быть… Если силу божества примет на себя та, другая, что же станет с этой? Может быть, она сумеет остаться с ним, утратит божественный дух и станет простой девушкой? Если бы только это сбылось, если бы она, эта ненаглядная краса, без которой он уже не умел жить, осталась с ним навсегда! Если бы он мог вывести ее из этой рощи, привести в свой дом…

Нет. Полет мечты оборвался. У нее нет тела, и поэтому напрасны его попытки ее обнять – это морок. Да он и не хотел иного. Красота Лели так покорила его именно потому, что была неземной. А привести ее в дом, жить с ней – это будет не она, и он не будет счастлив с ней. Ему нужна только эта – богиня, сама юность и красота, которую нельзя вывести за пределы священной рощи…

– Что ты опечалился, сокол мой ясный? – ласково спросила Леля. Она снова подошла, нежной теплой рукой погладила Светловоя по щеке. Он взял ее руку, и на сей раз она не исчезла. – Отчего так невесел? Или ты мне не рад?

– Что ты говоришь, солнце мое ясное! – ласково ответил Светловой. – Да я тебе одной только и рад, а без тебя света белого не вижу!

Чистое, нежное, невинное и лукавое личико богини было так близко, что он мог разглядеть каждую ресничку. Но он уже знал, что вглядываться не надо: черты расплывутся в переливчатое радужное сияние, похожее на игру солнечных отблесков на листе росы. И зримый ее образ исчезнет. Нет, она не может утратить божественный дух и стать земной девушкой – в ней ведь нет ничего, кроме этого духа, он уйдет – и от нее ничего не останется. Просто ничего. У нее нет не только тела, но и того, что называется душой. Ее сияющее юной прелестью лицо и есть ее душа – душа мировой юности и красоты. Ей ничего нельзя объяснить про мир и людей.

– Тогда отчего ты так грустен? – продолжала Леля. В ее глазах появилась тревога, и даже рука, которую держал Светловой, немного похолодела. – От тебя холодом веет! – пожаловалась она. – Это все Старуха! Боюсь я ее! Погубит она меня!

На голубых глазах показались слезы, головки желтых цветов в ее венке опустились, и сама ее кожа стала холодной, как кора молодых березок на морозе. Светловой поспешно обнял ее. У него щемило сердце от пронзительной нежности к ней и страха за нее.

– Не бойся, лебедушка моя! – заговорил он. – Не достанет тебя Старуха! Ей сюда никак не войти! Ты от нее навек избавлена!

Леля успокоилась, ее кожа опять потеплела. Светловой хотел спросить ее о том, что было у него на уме, но не смел, боясь снова растревожить ее. Они медленно брели по роще, и березки склонялись к ним, что-то шептали своими листочками, обещали вскоре распуститься в полную силу и зашуметь, загомонить, запеть… Они лгали, и Светловой уже не верил им. В блеске первоцветов ему виделись золотые глаза Дарованы, и они смотрели на него строго, требовательно. Светловой гнал от себя ее образ, старался вернуть ощущение блаженного покоя и счастья, но не мог. Этот светлый весенний мир уже не казался ему безопасным. Он стал ненадежным, словно его благотворящие силы на исходе и первый же порыв зимней бури опрокинет радужную стену, ударит морозом эти нежные листья и цветы. И сама Леля растает легким облачком…

– Скажи мне, душа моя! – вдруг начал он, крепче сжав руку Лели.

– Что, милый мой? – Богиня обернулась к нему, и ее глаза сияли блаженным теплом весеннего неба.

– А нет ли из рощи пути в Ледяные горы? – Светловой не знал, как подойти к этому вопросу, и начал прямо с него.

– В Ледяные горы? – Леля остановилась и задрожала. От нее покатились волны почти зимнего холода и легкий запах оттепели. – Зачем в Ледяные горы? Мне туда не нужно. Мне туда дороги нет. Там другая спит.

– Другая? – Светловой опешил. Он помнил, что об этом говорила Дарована, но ему не приходило в голову, что сама Леля знает об этом. – Какая другая?

– Другая Весна. – Леля стояла, опустив руки и слегка покачиваясь, как березка на ветру. – Другая… Та, что дух весенний в себя приняла… что через зиму пошла, Велеса повстречала и в Ледяные горы с ним ушла. А как выйдет она оттуда, так ее будет власть, а мне конец придет…

– Конец! – Светловой в ужасе схватил ее ледяные руки. – Что ты говоришь, солнце мое!

– Правду истинную говорю. – Леля перестала дрожать и подняла на него глаза, спокойные и пустые, как голубые кусочки льда. – Ты должен знать, ясный мой сокол. Идет за мной Старуха… Видишь, какая я стала. – Она слегка склонила голову вбок. – Только на этой горе – все владение мое. Раньше жила я на земле недолго, зато была широка, словно сама земля. Теперь живу я в роще вечно, зато мала роща, и я с ней мала… Скоро совсем пропаду. Не живу я уже, голубь мой белый. Не живу… Морок один… А как гром глянет, молния пламя пустит – рассеется морок. Исчезну я…

– Нет, нет! – твердил Светловой, сжимая ее руки. – Не надо! Не говори так! Ведь можно же что-то сделать!

– Вот и сделают! – Леля медленно улыбнулась, глядя на него ласково и отстраненно. – Другие сделают… Перун сделает, Велес, Макошь… Другую Лелю сделают. А меня уже нет.

– Как же – нет! Вот она ты, и я люблю тебя! – Светловой тормошил ее, точно хотел разбудить от тяжелого сна, в котором она говорит такие страшные вещи. Его пронзали ужас и раскаяние: ведь это он своей жадностью погубил ее, эту красоту, запер в роще и тем обрек на гибель! Это, последнее он осознал только сейчас, и никогда еще собственный поступок не казался ему таким чудовищным. – Я люблю тебя! Не покидай меня! Жизнь мою возьми, только не умирай!

– Знаю, что ты меня любишь! – Леля погладила его по лицу, но ее тонкие пальцы были холодны. – Я тебя не покину. Я тебя с собой возьму. Хочешь?

Светловой кивнул и прижал ее к себе. Он не спрашивал, что ждет божество после того, как оно перестанет быть собой, куда оно уходит, когда даже в Надвечном мире ему не остается места. Он не думал и не хотел знать, что будет с ним самим. Для него было важно одно: что Леля, его единственная возлюбленная, не покинет его. Пусть где-то в Ледяных горах спит другая Весна – ему не нужна была другая. Ему нужна была только эта, умирающая, в которую он вложил так много от своей души, что без нее уже не мог существовать.

Глава 6

Князь Велемог до вечера так и не приехал: должно быть, заночевал где-нибудь на погостье. Но до самой темноты посадский люд сидел вокруг костров на княжьем дворе и даже за воротами – все ждали, надеясь, что князь уделит голодным часть своей добычи. Теперь, когда дичь привозили, она съедалась вся, кроме шкур, рогов и копыт. Уже в темноте, поняв, что сегодня ждать больше нечего, княгиня послала челядь раздать людям по кусочку жесткого хлеба с тертыми желудями, по горсточке сухого гороха или овса.

– Я так боюсь, что кто-нибудь умрет у меня перед крыльцом, – шепнула она Дароване, и Дарована кивнула: эти страхи были ей знакомы по Глиногору.

Светловой вернулся только в сумерках. Дарована столкнулась с ним в верхних сенях, когда он шел к матери; она хотела спросить, не задал ли он Леле ее вопроса, но только глянула ему в лицо и промолчала. Светловой выглядел хмурым, погасшим. Нет, от него ждать помощи нечего.

И Дарована опять вспомнила Громобоя. «Сын Перуна – где он?» Весь день они проговорили с Жизнеславой, и Дарована, обновив этим рассказом все свои воспоминания и надежды, сейчас всей душой стремилась к Громобою. Она вспоминала его лицо, и его темно-рыжие веснушки на носу и на лбу казались ей гораздо красивее, чем белизна кожи Светловоя. Как хорошо ей было, когда он был рядом с ней – и там, в Велишине, где она боялась оказаться выбранной в жертву, и там, в Глиногоре, где он отбил ее у богов… Теперь все прежние тревоги казались Дароване ненастоящими: ведь Громобой был рядом с ней, а значит, все остальное было неважно.

Но теперь он был далеко. И она помнила слова Макоши: не бывать лету прежде весны. Чтобы встретиться с ним, ей нужно сначала разбудить весну. А для этого – пройти через зиму…

Княгиня хотела поместить ее на ночь в своей спальне, но Дарована попросилась ночевать отдельно: у нее были на это свои причины, – и ей выделили в полное владение княгинину переднюю горницу. Челядинки помогли ей приготовиться ко сну, а потом она отослала их и села к столу. Перед ней на круглом серебряном блюде лежало золотое яблоко, подаренное Макошью на прощание. Дарована смотрела на него, собираясь с духом. Сердце замирало при мысли о том, что ей предстоит сделать. В ее руках, как это ни невероятно, была сейчас судьба земного мира. Она пришла сюда, в землю речевинов, к Ладиной роще, чтобы свести друг с другом сына Велеса и сына Перуна – Огнеяра и Громобоя. Но сначала их обоих надо было еще найти! Огнеяр – в Велесовом подземелье, и ей предстоит дозваться его оттуда. А где Громобой? В каких мирах, земных или небесных, он сейчас бродит?

Дарована слегка тронула яблоко на блюде, и то, с готовностью отозвавшись, покатилось по кругу. Дарована смотрела, как оно движется вдоль узорной каймы, и в глазах у нее мелькало от его золотого блеска. Яблоко катилось все быстрее и быстрее, Дарована уже не могла за ним следить; беловато-золотистые светлые круги слились в одно сплошное сияние.

А потом вдруг стало темно. Перед ее глазами была широкая равнина, заваленная снегом, тускло отражавшим рассеянный свет небес. Небо и земля содрогались под равномерным стуком. Откуда исходит этот стук, пока не было видно, но Дарована ощущала его каждой жилкой, и сердце ее билось в лад с этим стуком, торопливо и размеренно. Потом где-то вдали показалась огненная искорка. Она быстро росла, вот уже стало видно, что это живое существо, а потом Дарована разглядела коня. Золотисто-рыжий, в темноте он казался сгустком пламени; он мчался по льду реки между снежными горами, и от грохота его копыт содрогалась земля. Длинная черная грива и хвост при каждом движении рассыпали целые снопы жгучих искр, словно были напоены пламенем. Искры высекали копыта коня, с силой бьющие по льду. Как огненный вихрь, как живая молния, конь мчался стремительно и неудержимо. И все это было так близко и ясно Дароване, что она поняла: он мчится сюда. Он идет к ней!

Не в силах выдержать этого больше, она закрыла лицо руками. Видение исчезло, но и перед ее закрытыми глазами двигался размытый огненный очерк, сгусток бьющегося пламени, как будто она видит теперь сам дух Громобоя. Кровь билась в ушах, как топот копыт по льду. Некоторое время Дарована сидела, стараясь прийти в себя. В тереме было тихо: не слышалось голосов за стеной у княгини, все молчало во дворе, и только угольки в печке порой пощелкивали. Тишина, как глубокая вода, залила весь мир; мертвенность зимней ночи царила под небом, как будто здесь и нет ничего живого. Давно уже опустели скотные дворы, хлевы и конюшни: едва ли во всей говорлинской земле осталась хоть одна лошадь или овца. А люди затаились, будто надеялись, что неизбежная смерть не найдет их… Всем существом Дарована ощущала, как близка к ним эта всеобщая смерть, но в то же время перед ней ясно брезжила надежда. И сейчас она продолжала слышать где-то высоко над теремом этот размеренный стук копыт. Он даже не слышался, а скорее угадывался где-то там, за облаками. Он идет сюда. Его нужно только позвать…

Дарована сняла золотое яблоко с блюда и положила в сторону. Без него сразу стало темнее: только одна лучинка горела в кованом, красивом узорном светце. Положив обе руки по сторонам блюда, Дарована всеми силами сосредоточилась и стала тихо приговаривать, стараясь видеть все то, о чем говорит:

На море на океане, на острове на Буяне

Лежит бел-горюч камень,

А на том камне растет дерево огненное,

Вниз ветвями, вверх корнями.

А под деревом тем бездны преисподние,

Где солнце не светит, ветер не веет,

Роса не ложится, трава не растет,

А лежит там один Огненный Змей.

Дароване было жутко: в игре пламенных отблесков на гладкой светлой поверхности блюда, в темноте вокруг ей виделась мрачная бездна, в которой висит мертвая, жадная пустота. Все там было неподвижно, бездыханно, и только Огненный Змей, единственная искра странной, неземной жизни, лежал, свернувшись, у подножия ледяной горы. Темнота давила на него, не давала поднять голову…

Заключен он в бездны преисподние

За тридевять железных тынов,

За тридевять медных ворот,

За рекою огненной, за ключами кипучими,

За котлами горючими.

Ой ты, Огненный Змей!

Опрокинь ты ворота медные,

Сломай ты столбы железные,

Погаси ты реку огненную,

Вылетай из бездны преисподней!

Дарована говорила все громче и увереннее: она видела, как Огненный Змей приподнимает голову, точно услышал ее слова. На глазах у нее он вдруг начал расти, наливаться живым пламенным светом, повернулся на месте, как вихрь, а потом вдруг взвился в воздух и полетел, описывая пламенный круг под своим темным давящим небом. И одновременно Дарована ощутила, что какая-то неведомая сила вмиг опутала ее и потянула куда-то; вцепившись обеими руками в стол, она старалась удержаться на месте, понимая, что ее тянет к себе эта жуткая бездна. А Огненный Змей описывал круг за кругом все быстрее и быстрее, и с каждым кругом поднимался все выше и выше; давление тянущей силы нарастало, и Дарована поняла, что это: Огненный Змей у нее берет силы для своего движения. Это она вытягивает его из Бездны, как будто между ними протянута невидимая цепь. Она сама своим заклинанием сковала эту цепь, бросила ее конец в Бездну и теперь должна держать, если хочет довести дело до конца и избежать жадной пасти Подземелья!

Кто перетянет: она ли сорвется за Змеем в Бездну, он ли выйдет к ней на белый свет? Дароване было жутко, тяжело, в любой миг она ждала, что не выдержит и рухнет в эту черноту; но вместе с тем она почему-то ощущала себя огромной, как гора над пропастью. Какие-то неведомые корни крепко привязали ее к земле, держали и не давали упасть; в памяти мелькнул образ Макоши. Мать Всего Сущего не спускала с нее глаз и помогала всеми силами земли. И Дарована торопливо заклинала, боясь, как бы не порвалась эта волшебная цепь:

Иди ко мне буйным вихорем,

Синим облаком, темным сумраком,

Снегом летучим, метелью секучей,

Назад оборотись, вспять повернись,

На семи ветрах, семи вихорях

Иди от западной стороны под восточную,

Иди от рассветной поры к полуночной,

Иди вперед хребтом, назад лицом…

Огненный Змей завертелся клубом, бешено задергался, словно хотел мчаться в несколько сторон разом, потом встал в воздухе и кувыркнулся через спину назад. И тут же по глазам Дарованы ударила яркая вспышка, до слуха долетел тяжелый и все нарастающий грохот, как будто целая каменная гора обрушилась и катилась в море. Но при этом ей стало легче: давление тянущей силы ослабло. Закрыв лицо руками, переполненная ужасом, ничего не видя, кроме размытых пламенных пятен во тьме, Дарована торопливо продолжала, не понимая, оборвалась ли связь, хорошим или плохим знаком служит ее облегчение, и боясь даже подумать, чем все это кончится:

Иди назад к дождю осеннему,

Иди к листу палому,

Иди, Зима, к щедрой Осени!

Лети из-за синего моря,

Лети из-за темного леса,

Лети из-за тридевяти земель,

Лети ко мне в высокий терем,

В двери и окна,

В чистую горницу.

Явись ко мне не лесом стоячим,

Не облаком ходячим,

Не буйным ветром,

Не черным вороном,

Не серым волком:

Явись ко мне добрым молодцем!

Над теремом что-то загудело, мощный порыв ветра рванул крышу. Разинув рты, последние гости княжьего двора смотрели, как Огненный Змей, поток пламени, пролетел над крышей терема, сделал круг, а потом вдруг рассыпался мерцающим дождем.

Дарована отняла руки от лица. Прямо с потолка горницы срывались и висели в воздухе сотни огненных искр. Стало жарко, сам воздух сгустился: сюда вошла иная сила, могучая, тяжелая. Что бы там ни было, а она одолела, вытянула… его… Вытянула из Бездны, и сейчас он здесь, с ней, в этой горнице. Искр становилось все больше и больше, уже было больно глазам, и Дарована хмурилась, но старалась смотреть. Потом вдруг все погасло.

Было темно, однако ощущение давящей горячей силы осталось. На полу, на княгинином ковре, лежала какая-то темная фигура. Нельзя было даже рассмотреть, человек это или зверь. Дарована не смела пошевелиться, ее пронизывал нестерпимый ужас при мысли, что она – наедине с порождением Бездны Преисподней, которое сама же вызвала сюда. Ей не приходило в голову крикнуть, позвать кого-то; она даже не помнила, что внизу и по сторонам за тонкими бревенчатыми стенами полно людей. Вызванный из Бездны пришел к ней, их двоих отделяла от всего мира невидимая грань, и только она сама могла продолжать начатое. При неярком свете лучины, бросающем густые тени, лежащий на полу казался огромным, черным и даже лохматым, как медведь. Матушка Макошь! Да что же это? Что за чудовище она раздобыла?

Темное существо пошевелилось. Дарована торопливо попятилась и остановилась, наткнувшись на скамью у стены. С пола прозвучал короткий стон. Потом существо заворчало, несколько раз глубоко, с хрипом, вздохнуло. Даровану била дрожь, по спине бегали волны холодных мурашек, волосы надо лбом шевелились, на глаза набегали слезы ужаса, даже в сомкнутых челюстях ощущалась противная дергающая судорога: теперь она понимала, что значит «стучать зубами».

Существо приподнялось, село на полу. В тишине громко раздавалось его тяжелое, с хрипом, дыхание. Теперь было видно, что хотя бы внешне оно похоже на человека: у него была одна голова, две руки и две ноги. Вся голова обросла черными космами, и нельзя было рассмотреть лица… Если у него вообще есть лицо. Дарована леденела, воображая, что сейчас «это» повернется к ней и она увидит жуткую, дикую, оскаленную морду…

Темная голова действительно повернулась, и Дарована снова попятилась, хотя дальше была только стена. Темная рука отбросила с лица свесившиеся волосы, и Дарована увидела черты, знакомые, но какие-то новые, настолько изменившиеся, что едва сумела их узнать.

– Вот это да! – хрипло сказал низкий голос. Можно было подумать, что это говорит медведь, чудом обученный человеческой речи. – Дарррр… рова… на…

– Матушка Макошь! – только и сумела прошептать в ответ Дарована, но и это уже было много.

Перед ней был Огнеяр – то есть она видела Огнеяра, сына своей мачехи и своего как бы названого брата, хотя признавать его за родню ей всегда было неприятно. Это было его лицо, с прямыми резковатыми чертами, его густые угольно-черные брови, его темные глаза с красной искрой на дне. Но было похоже, что он забыл где-то свою человеческую душу: это лицо казалось диким, бессмысленным и оттого особенно страшным. Это был оборотень, звериный дух в человеческом теле. Это тело было совершенно обнажено, но любая одежда была бы на нем сейчас так же нелепа, как на медведе.

Вспомнились слова Макоши, и сейчас Дарована поняла их в новом смысле: в Огнеяра вошел дух Велеса. Дикий, лесной, подземный дух, дух мира мертвых, дух похитителя Лели-Весны, похитителя самой жизни… Она вызвала его из подземелья, потому что так нужно; но что будет с ней самой, если…

Огнеяр тем временем потер лицо ладонями, потряс головой и глянул на Даровану:

– Водички нету?

Дарована качнулась, с трудом оторвала ноги от пола, шагнула в угол, где на краю скамьи стояла маленькая резная кадочка с водой, сняла вышитое полотенце, которым та была покрыта, зачерпнула серебряным ковшичком-уточкой и дрожащей рукой протянула ему. Мелькала мысль: серебро ковшичка защищает ее… а он если нечистый дух, то в серебре не возьмет…

Однако Огнеяр быстро выхватил ковшик из ее рук, и его прикосновение обожгло Даровану, как раскаленное железо. От него исходили волны мощного, давящего жара, и Дарована опять отскочила. Огнеяр жадно припал к ковшику, вмиг осушил его и оглянулся на кадочку. Увидев ее, он бросил ковшик, с усилием поднялся, опираясь о ковер, сначала на четвереньки, потом встал на ноги и, пошатываясь, шагнул к кадушке. Схватив кадушку обеими руками, он поднял ее и стал жадно пить. Вода текла по его подбородку и лилась на грудь, на ковер, и Дарована невольно ждала, что сейчас раздастся шипение и пойдет пар. Пар не пошел. Дно кадки поднималось все выше, потом Огнеяр опрокинул ее над головой и влил на себя все остатки.

– Еще за водой послать? – Дарована беспокойно усмехнулась. Вспомнились кощуны: Кощей Бессмертный, вися на двенадцати цепях в погребе, тоже выпивал двенадцать ведер воды и от этого делался сильным. – Сколько тебе надо, чтобы в силу войти, Кощеюшка?

– Да хватит пока! – Огнеяр сел на лавку, ладонями стер воду с лица.

Теперь он выглядел чуть больше похожим на человека. Некоторое время он сидел молча, свесив голову и будто приходя в себя, потом посмотрел на Даровану:

– Здорово, сестра! Это где я? В Глиногоре?

– Нет. – Дарована тоже села, чувствуя, что больше не может стоять от изнеможения. – В Славене.

– В Славене? – Огнеяр нахмурился, с усилием вспоминая, где это и что это. – В речевинах, что ли? А зачем?

– Что – зачем?

– Ты здесь зачем? И я – зачем?

– Я здесь затем, чтобы тебя вызвать. А ты правда был… там?

Дарована уже почти успокоилась: беспомощный вид измученного Огнеяра убедил ее, что опасности нет. Она выполнила второй наказ Макоши и могла собой гордиться. И все же смотреть на его фигуру с растрепанными черными волосами и красной искрой в глазах было страшно, и она не решилась назвать владения его отца.

– Там. – Огнеяр показал в пол. – Так ты меня вытащила? Зимой к осени?

– Меня Макошь научила. – Дарована кивнула. – Сказала, что ты в Бездне заключен и не выйдешь, пока тебя, Зиму, Осень не позовет. Вот я и позвала.

Огнеяр устало кивнул: как видно, от пребывания в Подземелье он не стал хуже соображать.

– Ты там был… а Весну ты видел?

Огнеяр опять кивнул. После всего перенесенного ему не хотелось отвечать на вопросы.

– Видел… Я ее туда и… доставил. – Он опустил голову и закрыл глаза. – Лежит она в Ледяных горах, Вела ее охраняет… И меня посадила охранять… Сиди, сказала, пока Перун не придет… А как он придет, если дороги ему нет… Ледяные горы только от громового удара открываются, а…

Он запнулся и замолчал.

– Он идет сюда, – тихо сказала Дарована.

– Кто? – Огнеяр поднял голову и посмотрел на нее.

Готовности к битве в нем не замечалось, было лишь некоторое желание разобраться в происходящем.

– Перун. Сын Перуна, Громобой.

– Громобой! – Огнеяр встал на ноги, и Дарована от испуга и неожиданности тоже вскочила.

Но Огнеяр опять сел, как будто заметил свою ошибку, и она тоже села, с трепетом ожидая продолжения.

– Громобой! – в раздумье повторил Огнеяр, как будто это имя было для него открытием, но он еще не решил, что с ним делать. – Вот он! Нашелся! Где же он?

– Я… не знаю. Он где-то близко. Я сердцем чувствую, что близко, а где – не знаю. А ты слышал о нем?

– Сердцем – это хорошо! – Огнеяр впервые усмехнулся.

Но лучше бы он этого не делал: в улыбке блеснули его волчьи клыки в ряду верхних зубов, и Даровану облила холодная дрожь. Перед ней сидел оборотень, и хотя она была знакома с ним уже несколько лет, ей все никак не удавалось привыкнуть к его двойной, пугающей, божественно-звериной сущности и примириться с ней.

– Тебе… нужно встретиться с ним… – нерешительно добавила Дарована. Ее смущало одно соображение, тоже увиденное ею сейчас в новом свете. – Макошь говорила… Ты должен встретиться с ним… чтобы биться. Тогда отцы ваши, Велес и Перун, проснутся, и…

– И гроза загремит, молния ударит, Ледяные горы раскроются, и Леля-Весна на белый свет выйдет! – весело окончил за нее Огнеяр. – Это все верно. Молодец ты, сестра! Без тебя оба мы зазря бы пропали! А теперь, глядишь, и встретимся! Понимаешь ты, что это значит?

Огнеяр встал и с удовольствием потянулся гибким звериным движением. Радуясь тому, что в горнице почти темно, Дарована старалась смотреть на него поменьше, но его самого отсутствие одежды смущало так же мало, как любого зверя.

Понимает ли она, что это значит? На уме у Дарованы было одно: а чем кончится для них эта битва? Какова будет цена новой весны – сама жизнь одного, другого или обоих? Ей хотелось спросить об этом, но она не смела. Думал ли Огнеяр о такой возможности? Если и думал, это не могло его остановить. И Дарована молчала. Сердце ее твердило, что победа должна остаться за Перуном – за Громобоем. Так бывает всегда: Перун побеждает в битве за весну, и тогда зима проходит, земля расцветает… Он должен победить, потому что так устроен ход годового колеса. Но что будет с Огнеяром? Пусть он не человек, а оборотень с волчьей шерстью на спине и волчьими клыками во рту, но он, что ни говори, единственный сын Добровзоры, и она любит его больше всего на свете… А еще у него есть жена, которая его тоже любит, и маленький ребенок… И ведь не он, Огнеяр Чуроборский, разбил Чашу Судеб. Так почему он должен погибнуть ради искупления чужой вины?

Ей вспомнился Светловой, и сейчас, в воспоминании, его красивое лицо с милой, чуть смущенной улыбкой показалось неприятным, даже отталкивающим. Вот кто должен расплатиться за дело своих рук! Дарована глянула на Огнеяра, хотела спросить, нельзя ли как-нибудь устроить, чтобы жертвой оказался Светловой.

– Эй, сестра, дай мне гребешок какой-нибудь! – Огнеяр сам прервал ее мысли. – Только покрепче! Железный бы!

И он усмехнулся, разбирая пальцами свои густые, отчаянно спутанные волосы.

– А то, знаешь, Вела меня там не баловала, не ласкала! – Он опять усмехнулся, с задором глядя на Даровану, и она невольно улыбнулась в ответ. Даже его блестящие белые клыки уже не казались ей страшными.

Вынув из княгининого ларца костяной гребень с конскими головками на концах спинки, она подала его Огнеяру, но он, вместо того чтобы взять гребень, поймал ее руку.

– Сделай милость, сестра, почеши сама! – попросил он, глядя на нее так просительно и ласково, что у нее дрогнуло сердце. – Устал я, сил нет! – доверительно пожаловался Огнеяр. – Огненным Змеем жил, в Ледяных горах лежал, думал, не выберусь уж никогда! Умаялся! Ну, пожалей меня!

Дарована вздохнула и села на скамью рядом с ним. Огнеяр спустился на пол и положил голову ей на колени. Дарована принялась разбирать и понемногу расчесывать его жесткие спутанные длинные волосы – работы явно было много. Руки ее невольно дрожали: он доверил ей не просто волосы, а саму свою жизненную силу, чтобы привести ее в порядок перед… перед тем, что ему предстояло. И хотя он, Велес, должен был в этой битве уступить, она жалела его и против воли желала ему удачи. Может же он если не победить, то хотя бы и не погибнуть?

– Который теперь месяц… должен быть, не знаешь? – спросил он у нее из-под рук.

– Что-то вроде червеня. – Дарована вздохнула. – Не знаю. Я из Глиногора ушла, когда должен был червень начинаться. По счету, по луне, а так все та же зима. А была я у Макоши в Золотом Саду. Там-то совсем немного времени прошло, а тут – не знаю. Не догадалась у княгини спросить. Может, тут месяца два прошло.

– Это может! – согласился Огнеяр. – Я когда из Чуробора ушел, сечен был. Там внизу дня и ночи нет, а мне так казалось, дня три миновало. А тут – полгода. Ладно! Хорошо, не сто лет!

– За сто лет тут бы никого не осталось.

– Понятно. Я про то и говорю. Вылезаю, а тут одна пустая земля. Жуть! Ой! У меня там парень, наверное, уже говорить научился, а я тут брожу все… Леший знает чем занимаюсь!

– Какой парень? – не поняла Дарована.

– Ну какой! Сын, конечно! Гордеслав. Ему уже третий год шел, когда я…

Рука Дарованы с гребнем замерла: образ жуткого Змея, противника Перуна в битве за весну, никак не вязался с человеком, у которого маленький сын учится говорить.

И она вдруг ощутила такое теплое, почти материнское чувство привязанности к Огнеяру, возвращенному из Подземелья ее усилиями, что испугалась за будущее: как ей пережить ту грядущую битву, в которой оба непримиримых противника дороги ей?

Дверь из верхних сеней внезапно распахнулась, внутрь проник сперва заостренный осиновый кол, потом чье-то бородатое лицо, выражавшее разом испуг и решимость. Позади мелькало еще несколько лиц и фигур.

Огнеяр мгновенно оказался на ногах: Дарована даже не успела заметить, как он вскочил, гребень отлетел в другой угол.

– Поди ты, Огненный Змей, под сухую корягу, где солнце не светит, роса не ложится… – суетливо и поспешно забубнил чей-то дрожащий голос.

– Чур! Чур! Рассыпься! – вразнобой закричало еще несколько голосов.

Острие осинового кола надвинулось на Огнеяра; из-за спины державшего его вскочил еще один мужик с корчажкой и плеснул на Огнеяра водой; в горнице запахло отваром травы-дедовника[5]. Огнеяр охнул и закрыл лицо рукавом; когда он опустил руку, лицо его недовольно искривилось, но он не рассыпался и не исчез.

– А ну брось, дурачье! – рявкнул он, и разноголосые заговоры прекратились.

– Ты – Огненный Змей? – неуверенно спросил тот, кто пришел с осиновым колом. Теперь Дарована узнала в нем княжеского ключника, которого видела утром во дворе.

– Я! – решительно подтвердил Огнеяр. – И что дальше?

Ключник поглядел на Даровану, потом растерянно обернулся к своим помощникам.

А она невольно прижала руку ко рту: ее, княжну глиногорскую, самого примерного поведения честную деву, застали среди ночи вдвоем с Огненным Змеем в облике удалого молодца… совершенно голого, как и положено змею-соблазнителю…

– Он не опасный! – подала голос Дарована, кривясь от желания засмеяться и заплакать. Тут весь мир гибнет, а она сплетен боится! – Он не со злом пришел. Это же чуроборский князь Огнеяр. Мой названый брат, сын княгини Добровзоры. Я его позвала, и он ко мне пришел. А Огненным Змеем, так это чтобы быстрее. Не пешком же идти…

– А мы думали… – забормотали челядинцы. – Видели люди Огненного Змея… Думали, за княгиней нашей прилетел… Князя-то как раз дома нет, ну, он и того… Мы думали…

– Думали! – передразнил Огнеяр. – Полотенце дайте!

Ключник кинулся к полотенцу, которым раньше была покрыта кадушка, и подал его Огнеяру. Брезгливо морщась, Огнеяр стал вытирать лицо и волосы.

– Дрянью всякой… – бормотал он. – Чуть что, сразу за дедовник… Вам бы в морду этот дедовник, возьми его Вела…

Дарована улыбнулась. Все знали, что Огнеяр почти неуязвим: он не боится огня, и его не берет железо. Но отвар травы, прогоняющей нечисть, был ему неприятен, хотя большого вреда причинить не мог. Значит, все же что-то в нем есть такое… Да как не быть! Он же оборотень! Он же Князь Волков!

– Ну ладно! – Огнеяр бросил полотенце на пол и обернулся к ключнику. – Ты здесь над челядью старший?

– Я! – сознался ключник.

– Покажи, где мне до утра прилечь, – распорядился Огнеяр. – А то… – он весело оглянулся на Даровану, – как бы тут о девичьей чести худая слава не пошла.

– Княгиню бы спросить, – растерянно отозвался дружинник. – Князя-то нету дома…

– Не надо княгиню тревожить! – попросила Дарована. – Я же вам говорю: это Огнеяр Чуроборский, князь дебричей. Устройте его получше, а княгине утром скажете. Я сама ей все расскажу.

Ключник недоверчиво просмотрел на нее. Эта девица, смолятическая княжна, и сама появилась как-то странно – как с неба упала. А тут еще этот… Огнеяр Огненный Змей! Что за напасти! Приличные князья без портков с неба не падают!

– Последние времена настали! – Обреченно махнув рукой, ключник запоздало поклонился Огнеяру. – Пойдем, князь чуроборский! Не прогневайся, если чем не угодили, мы тут люди несведущие…

– Ладно, ладно! Давай шагай! – оборвал его Огнеяр. И добавил, когда вся толпа уже вывалила назад в верхние сени: – Кол заберите!

Челядинец послушно вернулся и забрал с ковра осиновый кол. Дверь закрылась. Оставшись одна, Дарована огляделась. Лучина почти догорела, серебряный ковшик поблескивал перед скамьей, брошенный гребень смутно белел в углу, на пестром ковре темнело широкое мокрое пятно отвара дедовника. Только что здесь был Огнеяр, Огненный Змей, сын Велеса… Она вызвала из Подземелья противника для Громобоя. Только сейчас Дарована осознала всю важность сделанного ею, о чем уже сказал Огнеяр: ее руками проложен мост к возвращению весны! Но самое главное еще было впереди.

* * *

До Ладиной рощи Громобой добрался перед рассветом. Было еще почти темно, только серое небо, затянутое ровной непроглядной пеленой тяжелых туч, испускало тусклое сероватое мерцание. В темноте священная гора была видна издалека – она сияла мягкими радужными переливами, как чудесный шатер, как живое облако света. Она манила, прятала в себе божественные тайны, она тянула к себе, и Громобой во весь опор мчался к ней, мчался на свет радужной стены, чувствуя, что цель его длинного похода близка. Во тьме не было видно толком ни реки, ни самого Славена; Громобой даже не помнил сейчас, что тут должен быть какой-то город.

Расставшись с огнищем Пригоричей, он двигался к священной роще почти без остановок: днем он шел человеком, а ночью скакал конем, не замечая усталости. Жители огнищ, куда он заходил среди дня, мало чем могли угостить его, но все же не решались нарушить закон гостеприимства. Но не их жесткий хлеб пополам с желудями или сосновой корой прибавлял Громобою сил. День и ночь его толкало вперед ощущение близости цели. Цели, ради которой он родился на свет! Еще немного – и перед ним встанет гора света, ворота к темнице Лели-Весны. Его ждет битва, к которой он шел так долго, шел с самого своего рождения; он родился для того, чтобы победить в этой битве. Что с ним будет потом, он не думал, никакого «потом» не существовало. Существовал лишь заснеженный умирающий мир и весна, спящая священным сном где-то в далеких подземельях. Ледяные горы и Огненный Змей, охраняющий подступ к ним. Кольцо Небесного Огня в мешочке на шее и ноги, чтобы нести его по назначению.

Гора света все росла, приближалась, и Громобой все ускорял бег. Огненной молнией он промчался над берегом Сварожца, рассыпая снопы искр из гривы и хвоста, и в следах его копыт эти искры еще долго тлели, отмечая пройденный путь мерцающей в снегу дорожкой. И ни одного живого существа больше не было вокруг; казалось, он остался один во всем этом мире, один среди бескрайних снегов, молчащих лесов, один между спящей землей и замкнутым небом. Он был одинок, как одинок был Сварог в те первоначальные времена, когда ему только предстояло взять искры и бросить их в Бездну, чтобы они осветили ее и породили свет, а за ним и весь живой, дышащий, теплый мир. Он, огненный конь, выдыхающий искры и пламя, был тем огнем, освещающим молчащую бездну вечной зимы. И он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы сделать свое дело и вернуть этому миру тепло, дыхание, жизнь.

Приблизившись к горе света вплотную, Громобой замедлил шаг, потом остановился. В облике коня он соображал не хуже, чем в человеческом, но ему было трудно понять, что же такое перед ним. Стена радужного света выглядела плотной, ярко сияла в темноте, и Громобою казалось даже, что он уже не на земле, что этот стремительный бег через ночь к свету перенес его в Надвечный мир, а он в темноте не приметил границы. В этом мире для него существовала только одна цель – попасть за эту радужную стену. Стоило вглядеться в нее пристальнее, как сквозь фиолетовое мерцание Громобой начинал различать склон горы, пояс крупных белых валунов, траву и березы с полураспустившимися листьями. Там жила весна. А между этими деревьями порхало нечто, похожее на крупную, сверкающую белизной птицу; ее очертания были размыты, и Громобой видел только скользящее пятно яркого света, блуждающую утреннюю звезду. И он знал, что это такое: это была сама душа этого плененного мира. Сама весна. Она была здесь, совсем близко.

Громобой собрался с силами, нагнул голову, несколько раз ударил копытами по снегу, как будто разминаясь, а потом огненным копьем ринулся вперед и исчез за стеной света…

* * *

– Вот она, Ладина роща!

– Да я уж вижу! – Огнеяр кивнул и остановился.

Теперь он был одет, как полагается приличному князю: Жизнеслава поделилась пожитками из мужних сундуков. Уперев руки в бока, Огнеяр оглядывал гору, окутанную радужным светом, и тихо посвистывал. На другое же утро после своего освобождения из Бездны он повел Даровану сюда; Жизнеслава и Светловой были так потрясены его внезапным появлением, да еще в облике Огненного Змея, что даже вопросов ему не задавали. А ему хотелось действовать; выбравшись на волю, он теперь жаждал вызволить и Лелю.

Дарована стояла рядом, сунув руки в рукава голубой шубки, и посматривала не столько на гору, которую уже видела, сколько на самого Огнеяра. Она как будто хотела прочитать по его лицу, как ему нравится это зрелище, а вернее, видит ли он здесь какие-нибудь пути к действию. Теперь, когда трудное дело – вызволить сына Велеса из Подземелья – удалось ей так хорошо, она еще тверже поверила в свои силы и промедление стало казаться ей еще более нестерпимым. Ее томило стремление немедленно что-то сделать; вдвоем с Огнеяром они составили силу, которая может помочь беде, а значит, не имеет никакого права оставаться в бездействии! Велес – Макошь – Перун; Подземелье – Земля – Небо. Весь мир построен на сочетании трех взаимосвязанных и взаимно друг друга дополняющих частей; боги оторваны друг от друга, потому-то они и не могут вернуть мир к разрушенному порядку. По отдельности все они трое были бессильны; теперь же, когда Макошь вдохнула в нее свою силу и она встретила Огнеяра, две части из трех соединились. Теперь им оставалось найти Громобоя… И как можно скорее!

Огнеяр чувствовал то же, что и она, и это подбадривало и радовало Даровану. Странно, но после вчерашнего она совсем перестала бояться своего брата-оборотня. Те ужас и неприязнь, которые у нее раньше вызывало его смуглое лицо, белая седая прядь в черных волосах, красная искра в глазах, волчьи клыки и само сознание того, что перед ней – оборотень, теперь исчезло, и ощущение его огромной нечеловеческой силы не пугало, а радовало Даровану.

Ветер вдруг переменился, бросил в щеку Дароване горсть мелких снежинок с ветвей. А Огнеяр резко повернул голову. Ноздри его дрогнули, лицо приняло сосредоточенное, по-звериному настороженное выражение. Некоторое время он стоял, принюхиваясь, и вид у него был собранный. Как будто близко враг… По спине Дарованы побежала дрожь: ее встревожило и это проявление его полузвериной сущности, и само то, что он учуял какую-то опасность. Она уже хотела спросить, что это, как вдруг Огнеяр сошел с тропы и двинулся куда-то в обход горы.

За ночь опять навалило много снегу, идти было трудно, и он проваливался по колено. Дарована не решалась идти за ним и, стоя на тропинке на берегу Сварожца, выжидательно смотрела ему вслед. Говорят, что оборотни оставляют за собой следы не человеческой ноги, а звериной лапы с когтями… но ничего подобного, сапоги Огнеяра оставляли обыкновенные человеческие следы.

Отойдя шагов на двадцать, Огнеяр остановился, в задумчивости запустил пальцы себе в волосы и провел ото лба к затылку; из волос его посыпались багряные искры и с легким шипением погасли в снегу. При этом он смотрел куда-то вниз. Скользя взглядом по снегу и не оборачиваясь, он махнул Дароване рукой:

– Иди-ка сюда!

Придерживая подол и осторожно ступая, чтобы не завязнуть и не упасть, Дарована пошла к нему по его же следам.

– Смотри! – Огнеяр показал ей на отпечатки конских копыт, которые были ясно видны на снегу и уходили прямо в радужную стену. – Кто это был, по-твоему?

Сейчас у Огнеяра был разочарованный и рассерженный вид, как будто они опоздали и упустили что-то важное. Дарована в недоумении смотрела на следы. Кто-то проехал за радужную стену верхом на коне? Такое не укладывалось в голове. Но вот же они, конские следы: копыта глубоко погружались в снег, и отпечатки заметно обтаяли.

Огнеяр присел на корточки, осторожно прикоснулся кончиками пальцев к одному следу, потом быстро отдернул руку и подул на пальцы.

– Что это? – нетерпеливо спросила Дарована.

Огнеяр поднял голову и посмотрел на нее с какой-то недоверчивой насмешкой: да неужели ты не понимаешь?

– Это ты мне говорила, что сын Перуна умеет оборачиваться конем? Или нет?

– Конем? Да… – несколько растерянно подтвердила Дарована.

И тут же ахнула, сердясь на собственную бестолковость: ведь только вчера вечером она видела его в серебряном блюде! Огненный конь, рассыпающий искры из гривы, мчащийся сквозь темную ночь, и топот его копыт, отдающийся громом в темных спящих небесах, были живы в ее памяти. И ведь она знала, что он идет к ней! Он ушел туда, за радужную стену! Как же она его упустила?

Огнеяр встал на ноги и отряхнул ладонь, помял кончики пальцев, которыми трогал след. Их слегка жгло и покалывало.

– Это он… – прошептала Дарована. От волнения у нее перехватило горло. – Это он! – с отчаянием воскликнула она. – Да, да! Ах, но как же! Как же он ушел? Как же он нас не дождался!

– След свежий, – определил Огнеяр. – Этой ночью. Пока я отлеживался, он и пробежал.

– Ах, матушка Макошь! – Дарована чуть не плакала. – Почему же он… Что нам теперь делать? – Она нетерпеливо дернула Огнеяра за рукав. – Как нам теперь его догнать?

– Не знаю! – Огнеяр криво усмехнулся. – Ускакал наш жеребец, волк его дери!

– Не говори так! – возмутилась Дарована. – Он же не знал, что мы здесь! Но теперь он ушел туда, к Леле! Теперь он там! И мы должны пойти за ним!

– Там он, как же! – с досадой возразил Огнеяр.

– А где?

– Не знаю! Этого теперь никто не знает, куда его занесло!

– А куда его могло занести? – Дарована начинала сердиться, не понимая, что он хочет сказать и зачем злит ее.

– Да куда Веле и Мороку угодно! Ты пойми: не может он к Леле попасть мимо меня! Не может, не положено такого! Леля настоящая теперь не здесь, между березками, а там, в Ледяных горах! – Огнеяр показал вниз, в снег. – И чтобы туда пройти, чтобы ее увидеть, он со мной драться должен! И нет ему пути к ней мимо драки! Ничего хорошего само не делается, ко всему надо силу приложить! Да еще и ума бы не мешало! А у него, жеребца, силы немерено, а с умом плоховато!

Лицо его ожесточилось, багровая искра в глазах разгорелась ярче, и Дарована видела, что он непритворно раздосадован. Надежды на скорую встречу с Громобоем рухнули, и Огнеяр лучше Дарованы представлял, сколько новых трудностей создала им эта неудача.

– Ты сам зато очень умный! – возмущенно отозвалась Дарована.

– А Велес вообще умнее Перуна! – неожиданно беззлобно ответил Огнеяр, и Дарована не поняла, не заметил он ее издевки или только притворяется, чтобы еще больше ее позлить.

Как с ним трудно! Она все время чувствовала, что не понимает своего названого брата. Мимоходом она отметила, как быстро он меняется: его веселье мгновенно перетекало в настороженность, настороженность – в досаду, а досада – в напряженное размышление, и даже казалось, будто рядом с ней не один Огнеяр, а все время появляются какие-то новые. Оборотень! Как непохож на него Громобой – всегда ровный, сдержанный, уверенный. Его сила и твердость были непоколебимы, как каменная гора. И снова Даровану наполнила тоска по Громобою: как же хорошо было с ним! Никаких тайн и загадок, никаких недоумений! Она сразу угадала его, сразу поверила ему, и он ни в чем не обманул ее, не дал ей повода ни к малейшим сомнениям!

– Где же он теперь? – жалобно спросила она и прикоснулась к локтю Огнеяра. При всех своих недостатках он все же гораздо лучше нее разбирался в путях Надвечных миров. – Где нам теперь его искать?

– Поспешишь – людей насмешишь! – ворчливо ответил Огнеяр. – Искать нам теперь его долго придется. К Леле он не попал, а куда попал… что подумать, не знаю.

– Но не стоять же нам тут!

– Да? – Огнеяр, до того смотревший на радужную стену, обернулся и окинул Даровану внимательным и отчасти недоверчивым взглядом, усмехнулся, нарочно показав блестящий волчий клык. – Какая ты, сестра, смелая стала! Диву даюсь! Когда-то меня без дрожи и видеть не могла, а ведь я тебе ничего плохого никогда не сделал!

– Ну да, не сделал, как же! – воскликнула Дарована.

По правде сказать, ей сейчас не хотелось углубляться в воспоминания.

– А то ж! – непреклонно ответил Огнеяр. – А что я тебе за Светела не дал выйти, так ты меня благодарить должна. Скажешь, не так?

Дарована промолчала и только вздохнула. Как же с ним трудно!

– Как с тобой жена уживается? – недоверчиво проворчала она.

– Не знаю, – протянул Огнеяр, и теперь на его лице отразилось мечтательное блаженство, опять изменившее его до неузнаваемости. – Березка моя… Ох! – Он горестно вздохнул и махнул рукой, отгоняя воспоминания и тоску, которые сейчас только мешали. – А теперь по Надвечным мирам ходить не боишься, как по своему терему! – Огнеяр вернулся к тому, с чего было начал. – Смелая стала! Ну это хорошо. Тут, на земле, мы его не найдем.

– Не найдем?

– Не бывает же такого, чтобы зима и лето разом были. Я теперь-то сообразил, хоть и поздно, да что ж теперь делать! Он был здесь – меня не было, а как я из подземелья вышел – его увело. Разводит нас с ним по разным дорогам, и ничего тут не поделаешь.

– Но где-то же вы должны встретиться!

– Должны, – подтвердил Огнеяр. – Где-то. Знать бы еще где.

Дарована промолчала. Она могла бы повторить те вопросы, которые задавала сегодня уже не раз, но Огнеяр и так понял, чего она хочет и на что готова решиться.

– Пойдем. – Он взял ее за руку и шагнул к радужной стене. – Не знаю, куда нас занесет с тобой. Но хоть встретим там кого-нибудь умного. Здесь-то мы с тобой сами умнее всех, а значит, надеяться больше не на кого. Должно же где-то быть место, где зима с летом встречаются! Не здесь, значит, там. Пойдем, что ли, поищем. Не боишься?

Он обернулся; Дарована опустила глаза и промолчала. Ее переполняло волнение, сердце сильно билось. Страху не было места в ее душе: она оторвалась от всех прежних представлений и теперь чувствовала себя так, как будто летит в бесконечном пространстве. Но даже если бы она боялась, это ничего не изменило бы. Сила Макоши требовала выхода и толкала Даровану вслед за ее Перуном.

Огнеяр первым подошел к радужной стене, ведя Даровану за руку. Остановился. Стена света легко, неслышно колебалась, как будто дышала. Как будто там внутри билось какое-то огромное живое сердце…

– Ну, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! – с серьезностью, противоречащей сказочному заклинанию, сказал Огнеяр. Дарована понимала, что смысл слов не важен: Огнеяр мог сказать что угодно, и его здесь поймут.

А потом Огнеяр шагнул вперед и потянул ее за собой. Дарована невольно зажмурилась: ей казалось, что они войдут в этот свет, и она ослепнет от его нестерпимого блеска.

Вслед за Огнеяром она сделала три шага, и ее охватила темнота.

* * *

Плотная стена света подалась легко, только яркая радужная вспышка ударила по глазам, и Громобой зажмурился. Сделав длинный прыжок, он приземлился, мимолетом отметил, что не врезался лбом в дерево, поздравил себя с этим и открыл глаза.

Вот он и в роще. Изнутри она выглядела не совсем так, как снаружи, но поначалу Громобой не усомнился, что попал именно туда. Он был готов к тому, что здесь будет много света, больше, чем на заснеженном предутреннем берегу. Но света здесь оказалось еще больше, чем он ожидал. Никакого снега не было и в помине, все деревья были покрыты листвой, и каждый лист испускал яркое золотое сияние. Стволы были так густо облиты солнечным светом, что казались совершенно золотыми. Над верхушками расстилалось багровое небо с золотыми полосами, как бывает летом на закате, и те же багрово-золотые отблески лежали вокруг, как лежат, чередуясь, лучи и тени в простом земном лесу. При каждом порыве ветра багряное мерцание пробегало по золотой листве и слышался легкий, приятный звон.

– Ничего себе весна! – вслух сказал Громобой и только при этом заметил, что опять принял человеческий облик. Он еще не полностью владел собой в этих превращениях, и они нередко совершались помимо его воли. – Куда это меня занесло? Это не Ладина роща, это Золотой Лес какой-то!

– Да так оно и есть, сын Перуна! – сказал кто-то рядом.

Громобой обернулся. С ближайшего дуба на него смотрело лицо: два глаза сверкали ослепительным зеленым светом, прямо на коре открывался широкий рот.

– Ты кто будешь? – без особого волнения спросил Громобой. – Леший, что ли?

– Можно и так звать, – согласился рот, а глаза мигнули. – Никакому лесу без хозяина нельзя. Ни простому, ни золотому.

– Так здесь же Ладина роща была?

– Лада Бела Лебедь не здесь живет! – Верхушка дуба отрицательно качнулась. – Здесь твой отец близко!

Одна из ветвей приподнялась и указала вверх. Другие деревья раздались в стороны, и Громобой увидел небо.

Черная туча так тяжело и огромно висела на багряно-золотом небе, что даже Громобой вздрогнул. В туче мелькали молнии, вспыхивали и гасли, не срываясь вниз, как будто были прикованы к своему обиталищу. Вся туча содрогалась, покачивалась, как будто в лад чьему-то тяжелому дыханию. Громобой смотрел, не в силах оторвать от нее глаз. Туча была напоена огнем и полна всесокрушающей мощью; Громобой всем существом ощущал эту огромную мощь, и дико, страшно было видеть ее скованной и борющейся с самой собой. Она давно созрела, но была лишена возможности вылиться; она накопилась сверх всякой меры, и жутко подумать, что будет, если однажды она все же прорвет свои оковы и вырвется наружу. Целое море багряно-золотого пламени ринется вниз и спалит всю землю, сожжет все живое, а потом погаснет среди пустоты. И опять во вселенной воцарится мрак и мертвенная пустыня… Как тогда, пока Сварог еще не создал своего сына-Сварожича и искры его бессильно гасли в Бездне…

«Есть море золотое, – вдруг запел в его сознании нежный и мягкий девичий голос. Он казался таким близким, что хотелось обернуться и пошарить взглядом вокруг, но Громобой не оборачивался, понимая, что голос этот протянулся к нему через неоглядные дали миров и времен. – На золоте море есть золот корабль, а плывет в нем сам Перун-Громовик… Растворяет он морскую глубину, открывает железные ворота, выпускает тучу черную, с громом-молнией, с частым дождичком…»

Зажмурившись, Громобой опустил голову и потер пальцами веки. Глаза жгло.

– Как же я сюда попал-то? – спросил он, не открывая глаз. – Я же в Ладину рощу хотел. Мне не сюда вовсе надо. Это – вверх, а мне надо вниз! К Ледяным горам!

– Нет тебе пути к Ледяным горам, – ответил голос дуба. – Сам не попадешь. Только если кто поможет тебе.

– Кто – поможет? – Громобой открыл глаза и, болезненно моргая, посмотрел на лешего.

Верхушки деревьев уже опять сдвинулись и скрыли от него давящее зрелище Перуновой тучи.

– Я того не знаю. Мое дело – Золотой Лес.

– Тьфу, пенек дубовый! – Громобой вдруг разозлился и в досаде сплюнул. – Не знаешь ничего, а тоже советы давать лезешь!

Рот замолчал, зеленые глаза закрылись, лицо на стволе исчезло. Даже то, что прежде было носом и бровями, стало лишь сучком и трещинами коры. Леший обиделся. Не слишком о нем жалея, Громобой вытер рукавом взмокший лоб и пошел через Золотой Лес. Он уже по опыту знал, что в любом месте есть вход и выход. Ему нужно в Ледяные горы – значит, вниз. Ему нужен ход в Подземелье.

Идти было трудно: золотые стволы деревьев, золотая листва и даже трава под ногами так ослепительно сверкали, что было больно глазам. Как там в кощунах было? Медный лес, серебряный лес, золотой лес… Ледяная гора. Если найти дорогу вниз… Если где-нибудь покажется серебряный лес… Да где же он, Морок его возьми?

* * *

Сделав три шага вперед, Огнеяр остановился. Дарована стояла за его спиной, не смея открыть глаза. Вокруг было тихо и холодно – совсем не то, чего она ожидала. Всей кожей она ощущала, что покинула пределы земного мира. Здесь все было иначе. Главным ее ощущением сейчас было чувство неоглядной, неизмеримой отдаленности. Эти три нешироких шага унесли ее так далеко от всего знакомого и привычного, что делалось жутко. Она где-то очень, очень далеко, там, откуда не дойти и не доехать за всю жизнь… И глубоко…

Огнеяр тихонько просвистел, словно бы в удивлении. Дарована осторожно подняла ресницы. Из сероватого зимнего дня они попали в густую тьму позднего вечера. Белый снег исчез, земля вокруг была черновато-серой, как старая закаменевшая зола, и уходила во все стороны плоской равниной, насколько хватало глаз. Небо над головой тоже было темно-серым, низким и неподвижным. Обернувшись, Дарована и позади себя увидела ту же темную равнину, так же уходящую в бесконечность. Они стояли посередине того, что не имело краев.

«Где мы?» – хотела она спросить, но голос ей не повиновался, и она слегка сжала руку Огнеяра.

– Это мы к моему батюшке попали, – ответил он, понимая, какой вопрос она хочет задать. При этом он оглядывался с отрешенно-недоумевающим видом. – Но как-то тут… Я сам тут никогда не был. Ну, пойдем. Раз пришли, так не на месте же стоять.

Он двинулся вперед, и Дарована пошла за ним. Если хоть одно земное существо и могло находить здесь дорогу, то только он.

Где-то впереди темноту нарушало тусклое багровое мерцание. Неясное облако кроваво-красных отблесков парило над темной землей, но трудно было определить, далеко ли до него. Здесь вообще нет расстояний, привычных человеческому глазу и проходимых человеческими ногами. Здесь все по-другому.

Они медленно брели по равнине; идти было нелегко, руки и ноги наливала странная тяжесть. Дароване поначалу было жутко: так они и за всю жизнь никуда не дойдут. Но потом вдруг возникло ощущение, что каждый их шаг покрывает огромное расстояние и что они уже очень далеко от того места, с которого начали идти. И что время для них идет гораздо медленнее. «О чем это я? – мысленно одернула она себя. – Здесь нет ни времени, ни расстояния».

– А мы… А мы здесь за один день сто лет не пропустим? – шепотом окликнула она Огнеяра.

– Может быть, – ответил он, не оборачиваясь. – Поручиться не могу. Я так чую, мы… Я к своему батюшке и сам еще ни разу так близко не подходил. Он где-то здесь. А у него времени вообще нет. То есть наоборот. У него времени так много, что оно ему не нужно. А значит, его как бы и нет…

– Я понимаю…

– Я тоже… думаю, будто понимаю. Тут понимать не надо. Здесь не мы идем, а нас несет. И будет все не как мы хотим, а как должно быть. Не бойся.

– Я не боюсь…

Дарована действительно не боялась. Все ее чувства как бы застыли, душу заполнила та же холодная, черновато-серая, ровная пустота, что окружала ее со всех сторон, сверху и снизу. Здесь не было чувств: ни радости, ни страха. Любое чувство временно, их смена и создает разницу между ними. А здесь не было ничего переменного. Здесь была лишь вечная основа мира. Его дно, ниже которого уже нет вовсе ничего. И мощь которого течет вверх по стволу Сыра-Матёра-Дуба, через корни питая ветви и крону, простертую над небесами…

– Ты здесь был с… с ней? – Дарована смутно помнила, что Огнеяр когда-то приводил во владения своего отца какую-то другую «ее», но не могла сейчас вспомнить ни ее имени, ни вообще кем она была. Пожалуй, своего имени она сейчас не вспомнила бы тоже.

– Нет. – Огнеяр мотнул головой. – С ней я был в лугах. Там я и раньше бывал. Там светло, трава растет, цветы цветут, ручьи начало берут. Там Вела живет. Коровы пасутся. А тут только Он… Мой отец. Я здесь еще не был…

Чем дальше они шли, тем сильнее сгущалась темнота, вечер постепенно переходил в непроглядную ночь. Дарована заподозрила, что они с каждым шагом спускаются все ниже, хотя на плоской равнине не было заметно никакого уклона. И куда они идут? На самое дно мира? Да можно ли оттуда выбраться обратно, можно ли живому человеку одолеть притяжение самого дна?

В темноте багряное сияние впереди становилось все ярче. Уже можно было разглядеть что-то вроде низкой, трепещущей стены из огня, багрового подземного пламени. Даже на вид оно казалось особенно жгучим, жадным, губительным и жутким, как кипящая кровь.

– Что это? – шепнула Дарована. Ей совсем не хотелось идти к этой пламенной стене.

– Это Огненная Река, – ответил Огнеяр так, как будто сам только что это понял.

Голос его звучал глухо, и вот теперь Дароване вдруг стало по-настоящему страшно. Она угадала, что Огненной Реки боится даже сам Огнеяр. Вернее, не боится, а просто здесь кончаются его силы и знания. Здесь он так же слаб и растерян, как и она сама. Здесь, на Огненной Реке, пролегает рубеж постижимого даже для сына Велеса. Дальше – владения только самого Велеса, самого многогранного и таинственного из богов.

Огненная Река вышла к ним навстречу неожиданно быстро. Она преградила путь, и они остановились над берегом. В каменном ложе текло и бушевало живое пламя; языки огня плясали на поверхности, как волны, взметывались вверх, облизывали камни берега и бежали дальше. Вместо пены над волнами взметывались облака душного темного дыма, парили вокруг камней. Слышался глухой гул, потрескивание. В лицо дышало нестерпимым жаром, и Дарована прикрывала щеку рукавом. Даже Огнеяр немного морщился: для простого земного огня он был неуязвим, но это было настоящее Подземное Пылание, внушавшее ужас даже ему. Человеческая часть его существа трепетала от ужаса, а зверино-божественная растворялась в дыхании подземного пламени и готова была слиться с ним, с той сущностью, из которой когда-то вышла.

Но если он позволит ей это делать, что же от него останется?

– Зачем – вы – пришли?

Непонятно было, откуда взялся этот голос. Он шел из-за реки, с того берега, на котором глухая, непроглядная темнота стояла каменной стеной, и даже свет текучего пламени отражался от нее, как от камня, не позволяя заглянуть туда. Огромной волной голос выкатился из той темноты, пал сверху, вырос снизу из черной земли. Дарована сильно вздрогнула и прижалась к Огнеяру, обеими руками вцепившись в его руку.

– За советом! – громко и ясно ответил Огнеяр, хотя и его голос выдавал напряжение. – Мне нужна твоя мудрость, отец!

– Что ты хочешь от меня, сын?

Огнеяр окидывал взглядом черноту над Огненной Рекой, словно искал глаза, в которые мог бы посмотреть, хотя отлично знал: взгляд Бога Мертвых убивает и потому спрятан за густые брови и тяжелые веки, поднять которые могут только двенадцать помощников. В нем смешались ужас и жгучая жажда увидеть того, кто дал ему такую странную жизнь. Именно здесь, на берегу Огненной Реки, последнего рубежа между достижимым и недостижимым, он яснее всего ощутил свое отличие от всех человеческих и нечеловеческих существ, населяющих землю. Он знал о себе многое, но не знал главного: откуда он такой взялся, в чем исток всех его способностей и сил? И теперь этот исток был перед ним, говорил с ним. Все пространство вокруг было полно силы, и он ощущал эту силу как часть себя – из нее был рожден когда-то его дух. Эта сила создала его, но ему досталась лишь капля, неизмеримо малая, ничуть не уменьшившая целое. Вокруг него была та сила созидания, которая уводит с земли отжившее, чтобы дать место новому. Эту силу называют смертью, ее боятся, но ее и благословляют, потому что без нее не бывало бы и жизни. Эта сила кладет конец и с ним – новое начало, она – основа и опора мироздания. Ничего нет тверже, постояннее, крепче нее… В душе Огнеяра боролись два противоположных стремления: проникнуть в эту силу, понять ее – и бежать от нее, пока она не поглотила и не погубила его. Если он пустит эту силу в свое человеческое сознание, то окаменеет здесь и останется навсегда на берегу этот пламенной реки.

Дарована сжала его руку, и он вспомнил о ее присутствии. А также о том, зачем пришел сюда.

– Я ищу моего противника, сына Перуна, – сказал он, глядя в темноту за пламенной рекой. – Пока мы не встретимся в битве, на землю не вернется Весна. Но мы не можем встретиться на земле. Укажи мне место, где я могу найти его. Место, где могут встретиться зима и лето.

– Эта встреча стоит у тебя за спиной.

Давление этого голоса почти не ощущалось, но было настолько сильным, что наполняло до последней жилочки, и Огнеяр ясно сознавал, что уходить отсюда нужно как можно скорее. Даже его дух, двойственный дух оборотня, не мог долго выносить близость Велеса.

– Зима и лето встречаются в осени. Иди к Осени, мой сын. Иди назад. Иди к перекрестку дорог. Там ты найдешь Лето. Если Осень позовет его, ты встретишь его. Иди назад.

Зажмурившись от давящего ужаса, не помня себя, полная одним стремлением – уйти отсюда, пока разум не погас, не замечая, что буквально исполняет совет-приказ Подземного Хозяина, Дарована сделала шаг назад и потянула за собой Огнеяра. Не оборачиваясь, он шагнул за ней. И тут же они оба ощутили, что встали на правильный путь: жгучее мерцание Огненной Реки вдруг отодвинулось далеко, стало легче дышать. Дарована шагнула назад еще раз, и вокруг посветлело; небо поднялось высоко и уже не давило на голову. Они сделали третий шаг, и весь этот темный мир раздвинулся, как будто упали стены.

Все стало иначе. Дарована выпустила руку Огнеяра и огляделась. В лицо дул резкий холодный ветер, и уже по этому было ясно, что они вышли из Велесова подземелья, где воздух был мертв и неподвижен. Здесь было больше света, здесь было высокое небо, ветер, простор. Все было как на земле, и только особая резкость и яркость всех ощущений – в основном неприятных – говорили о том, что они все же не на земле.

Вокруг них был пасмурный и холодный день середины осени. По сторонам расстилались луга с увядшей, побитой первыми заморозками травой. Под ногами была замерзшая после дождей, комками застывшая грязь, земля была схвачена тонкой, ломкой корочкой льда, и при каждом их движении она со знакомым хрустом ломалась. В беловатый ледок на лужах вмерзли желтые листья. Листья летели по ветру, и вроде бы где-то в отдалении темнел перелесок, но его было трудно разглядеть.

Дарована и Огнеяр стояли на дороге, где еще виднелись замерзшие в грязи следы копыт, человеческих ног, полозьев волокуш, тоже выбеленные льдом. А в трех шагах впереди эту дорогу пересекала другая, такая же исхоженная. Но ни одного живого существа вокруг, только желтые стебли высохших трав дрожали под ветром и тоже мерзли.

Дарована поежилась: перекресток полевых дорог недаром пользуется дурной славой как место обитания самых зловредных и безжалостных духов. Здесь, на перекрестке, что сам служит границей миров, человек открыт всем ветрам, добрым и злым. Его все видят, а он никого не видит; он открыт для нападения, и нечем ему защититься, некуда спрятаться. Этот перекресток лежит не в земном мире, а в Надвечном; это то самое место, где обитают зловредные духи, выходящие на землю через земные перекрестки. Ей хотелось пригнуться, как-то укрыться от невидимых напастей, что летели к ней со всех сторон.

– Спасибо, батюшка, наставил на ум! – сказал Огнеяр и обернулся к Дароване. Он выглядел сосредоточенным, даже встревоженным, но уже не был так растерян, как там, в Подземелье. – И как я сам-то не догадался? Голова дубовая! Конечно, осень! Конечно, перекресток! Вот, душа моя, мы с тобой на место пришли!

Он взял Даровану за плечи и слегка встряхнул.

– Ну, очнулась? Не спи, замерзнешь! Давай-ка, за дело принимайся.

– За какое?

– Меня ты привела, теперь зови его. Сюда ему можно. Здесь мы встретимся. Не знаю, где его сейчас носит, а тебя, Осень, Лето отовсюду услышит. Путь его к тебе лежит. Зови его, и он придет.

Дарована сжала голову руками. Они были почти у цели, но ее переполняли слабость и страх. Перекресток, открытость со всех сторон и свист резкого ветра, холод и дрожь мешали ей сосредоточиться, она чувствовала себя слабой, беззащитной, беспомощной. Они – на том самом месте, что может послужить местом битвы сына Перуна и сына Велеса. И свести их должна она… И Макошь говорила ей то же… Ей оставался последний шаг; ее ждало последнее дело, зависящее от нее, и оно же было самым важным, но на этот последний шаг у нее не хватало сил. Битва! Еще шаг – и начнется то, что уже нельзя будет остановить…

– Здесь? – Дарована огляделась. – Ох, матушка!

По той дороге, что лежала у них под ногами, прямо им навстречу с густым завыванием мчался плотный вихрь. Нижним концом он почти касался земли, а в высоту превышал два человеческих роста. Стремительно вертясь вокруг себя, вихрь быстро приближался; в нем крутились пожухлые листья, травинки и сухие ветки, комки замерзшей земли, еще какой-то полевой мусор. Дарована ахнула и встрепенулась, как будто хотела скорее уйти с дороги. Огнеяр быстро обернулся и выругался.

– Вела тебя дери! Встрешник!

Дарована хотела отшатнуться, но дорога прочно держала ее ноги и не пускала. Встрешник! Злой дорожный дух, что может опрокинуть и унести неведомо куда, принести болезнь, отнять удачу! Стремительно вертясь внутри себя, он летел прямо на них, как голодный хищный зверь. У него не было оскаленной морды или острых зубов, у него не было ни лица, ни глаз, но от этого он, воплощение слепой, бессмысленной вредоносной силы, казался еще более жутким.

– Не было печали! – в досаде бросил Огнеяр. – Ну, давай!

Он выхватил с пояса нож и, когда Встрешник был уже шагах в десяти, с силой швырнул нож ему навстречу. Нож исчез в крутящемся вихре, и над полем раздался дикий вопль. Оледенев, Дарована зажмурилась. И стало тихо. Она торопливо открыла глаза: на дороге в нескольких шагах впереди лежал окровавленный нож, и длинные, растянутые пятна крови усеяли землю вокруг. По сторонам кружились, оседая на землю, сухие листья. Вихрь-Встрешник исчез. И ветер замолчал: то ли выжидал, то ли собирался с новыми силами.

Огнеяр подобрал нож, вытер его о замерзшую траву и убрал в ножны.

– Видала? – Он сурово глянул на Даровану. – Это еще что! С этим-то дурнем разговор короткий. Давай-ка, сестра, поживее, пока кто похуже не пожаловал!

«Кто – похуже?» – хотела спросить Дарована, но не решалась.

Все вокруг выглядело угрожающим: тучи серого неба давили, ветер резал, холодные капли дождя падали на лицо прямо из воздуха. Чуть поодаль от дороги в лугах бродили серые тени, вырастали из земли, припадали к ней снова, вставали, покачивались, то сходились, то расходились, и в своем вроде бы беспорядочном движении неудержимо приближались. И сама земля странно пошевеливалась, подрагивала, вспучивалась буграми, словно какие-то заключенные там существа рвались на волю, напрягали силы в попытках освободиться. Воздух был полон угрозы, чувства опасности, которая неудержимо приближалась.

Вблизи мелькнуло что-то живое. Дарована обернулась и ахнула: шагах в десяти от нее на мерзлой траве сидел волк. Он выглядел усталым, на тощих боках шерсть торчала неряшливыми клочьями. Через луг от перелеска бежали еще два, угрюмо свесивших головы. И вид этих серых, лохматых зверей так хорошо подходил к этому серому, ветреному, неприветливому миру, словно в них была заключена сама его душа.

– Не бойся, это мои! – сказала ей Огнеяр. – Они нас постерегут, а то всякие бродят…

Он глянул на поле, но там все поуспокоилось: тени исчезли, земля не дрожала.

А волков стало уже десятка три, и они сидели вокруг перекрестка, вокруг Огнеяра и Дарованы плотным кольцом. Ей было жутко, но она знала, что бояться не надо. Все волки смотрели на Огнеяра с преданностью, и она вспомнила, что он не только князь дебричей, но и Князь Волков.

Требовательный взгляд Огнеяра подталкивал ее, не позволял медлить. Дарована закрыла лицо руками и постаралась наконец сосредоточиться. Громобой! Теперь ей нужно думать только о нем. Отбросить все прочее и дать себе долгожданную волю думать только о нем, только о том, чем полно было сердце. Забыть это давящее серое небо, этот холодный пронзительный ветер, забыть капли осеннего дождя и мерзлую грязь под ногами. Громобой! Жаркое лето, буйная гроза, теплый животворящий дождь… Яркая вспышка молнии, пронзающей темную грозовую тучу… Зеленая трава и листья, много-много зелени, дождь стучит по листве с мягким теплым шорохом, а крупные капли вспыхивают яркими белыми звездами, попадая в солнечный луч… Высокое и чистое небо, свежий запах в воздухе, что остается после грозы, и от этого кажется, что весь мир родился заново… Чтобы начать все с начала…

Теплое, сильное, доброе лето само шло к ней издалека и ждало только, чтобы она указала ему путь. Они стремились навстречу друг другу, Дарована уже видела лето перед собой, и рука ее сама тянулась ему навстречу.

Закрыв глаза, Дарована стала по одному подбирать слова, и голос из глубины души подсказывал ей их:

Шла я по чистому полю,

По широкому раздолью,

Шла я через леса дремучие,

Болота зыбучие,

Горы толкучие,

Озера синие,

Шла я через котлы кипучие,

Через пламя палючее,

Шла через Зиму Лютую,

Через Осень Щедрую,

Шла из закатной стороны под восточную,

Шла к Лету Жаркому.

Дарована не открывала глаз, а перед ее внутренним взором проходило все то, что она миновала в этом пути: и темнота Подземелья, и Огненная Река, и глубокие снега земного мира, и светлые луга перед Стрибожином, и золотой сад Макоши. И все это неслось мимо нее, уходя куда-то вперед; она двигалась назад от зимы через осень к лету.

Шла я под чистыми звездами,

Под ясным солнышком,

Под светлым месяцем,

Под сизым туманом.

Пришла я на перекрой месяца,

Пришла на перекресток дорожный.

А навстречу мне идут три брата,

Идут три брата, три ветра, три вихоря.

Первый брат – Ветер Восточный,

Второй брат – Ветер Закатный,

Третий брат – Ветер Полуночный.

Подите вы, ветры, к Лету Жаркому,

Подите ко грому гремучему,

К молнии палючей,

Несите ему тоску мою.

На воду тоску мою не опустите,

На землю не уроните,

На стуже не познобите,

На солнце не посушите.

Донесите тоску мою до ясна сокола,

Где бы вам его ни завидеть,

Где бы вам его ни заслышать,

Хоть бы в чистом поле,

Хоть бы при путях-дорогах,

Хоть бы в лесу дремучем,

Хоть бы в море синем…

* * *

Громобой застыл, не окончив шага и держась рукой за золотую ветку: чей-то зовущий голос вдруг коснулся его слуха, и он сразу понял, что это – ему. Понял даже раньше, чем сумел разобрать хоть слово. Нежный мягкий голос возник из позвякивания золотой листвы, каждая золотая травинка подхватывала призыв, и Громобой напряженно вслушивался, зная, что теперь ему наконец-то укажут правильный путь. Он знал этот голос: перед глазами его встало знакомое лицо, золотые глаза, волосы, окружившие это лицо блеском солнечных лучей. Это лицо сияло, как солнце, оно освещало и согревало мир, вдыхало в него жизнь; оно было где-то рядом, хотелось обернуться, скорее найти ее. Огромная сила подхватила Громобоя и повлекла вперед, навстречу этому лицу и этому голосу, чей призыв был равен закону мироздания:

В чистом поле солнце греет,

Отогревает Мать-Сыру-Землю;

По сырой земле хмель вьется и тянется,

Так и ты тянись ко мне,

Во всякий час, во всякое время…

Рука Громобоя с треском обломила золотую ветку. Между двумя деревьями впереди померкло золотое сияние леса: казалось, открываются ворота, ведущие в темноту. Вниз… Громобой шагнул к этим воротам, и голос, полный тревоги и страстного призыва, лился оттуда ему навстречу:

Ты приди ко мне, мой сердечный друг,

Ты приди ко мне, Лето Жаркое,

Ты приди ко мне частым дождичком,

Ясным солнышком да светлым месяцем,

Ветром буйным да синим облаком,

Ты приди ко мне ясным соколом,

Ты приди ко мне добрым молодцем…

Ускоряя шаг, Громобой ворвался в ворота, и два дерева вспыхнули, как два золотых столба. Где-то наверху прокатился мощный гул, вокруг стало темнеть, золотой лес исчез. Громобой увидел перед собой увядшую равнину под низким серым небом. И ветер этой равнины нес ему навстречу последние, торопливые и горячие слова заклинания:

Назад не оборотись,

Вспять не повернись,

Иди ко мне, Лето Жаркое,

Иди ко мне, к Щедрой Осени,

Иди ко мне, к Зиме Лютой,

Иди ко мне, к Весне Красной!

Золотые ворота позади закрылись и погасли, как будто растаяли в сером воздухе. Громобой стоял на равнине, на перекрестке двух дорог. Напротив себя он увидел человека, которого встретил впервые в жизни, но узнал, потому что не мог не узнать. Сейчас во всем свете не существовало никого другого, только они двое, только он и этот невысокий ловкий черноволосый парень с красной искрой в темных глазах. Сын Велеса, рожденный противником для него.

А в стороне от них тонкая липа с золотыми листочками дрожала на ветру, сгибалась под порывами вихря, как будто плакала, но не могла сойти с места; хотела что-то им сказать, но молчала и только умоляюще тянула к ним ветки, как живые руки.

Глава 7

Громобой сделал шаг вперед: ему не верилось, что сын Велеса наяву стоит перед ним. Казалось, первый же его шаг опять сдвинет грани миров и его противник рассыплется, растает темным облачком, перенесется в неведомые дали. Но ничего этого не случилось: сын Велеса по-прежнему стоял на замерзшей дороге в нескольких шагах перед ним. Громобой видел его впервые, но знал, казалось, лучше чем себя: знал эту невысокую, подвижную фигуру, черные волосы, разметавшиеся по плечам, черные брови, весело блестящие карие глаза, белые зубы. Каждая черта этого лица казалась знакомой. Эти глаза с красной искрой смотрели на него из углей любого огня, у которого случалось ему греться; чернота этих волос таилась в тенистых уголках. Дух Велеса всегда был рядом, пронизывая весь земной мир, а теперь Громобой лишь встретился с его наиболее ясным и полным воплощением.

Огнеяр, в свой черед, смотрел на него с жадным и нетерпеливым любопытством. Уже не один год он знал, что где-то на свете есть для него достойный противник, для схватки с которым он рожден. Не один год он томился, стремясь скорее увидеть его и испытать свои силы в настоящей борьбе. И вот его соперник был перед ним, и сердце Огнеяра ликовало: сын Перуна не обманул его ожиданий. От рослого, плечистого рыжеволосого парня веяло жаром грозы, и от дыхания Небесного Огня вся кровь Огнеяра вскипала, в жилы его вливалась сила Подземного Пылания. Его не смущало то, что противник был выше чуть ли не на голову, мощнее сложением и, очевидно, сильнее: Огнеяр хорошо знал свои сильные стороны, был вынослив, устойчив и упрям. В нем было вдоволь звериной осторожности, но совсем не было боязни; привыкнув к своей неуязвимости, он не знал страха смерти. Лицо соперника, полное непримиримой враждебности, но не обремененное, как любил говорить Огнеяр, избытком мысли, забавляло его, и его человеческая природа смеялась, а Велесов дух в нем отвечал на эту враждебность и стремился в схватку, как вода течет вниз – потому что такова ее суть и иначе ей нельзя.

– Ну, здравствуй! – весело сказал Огнеяр. – Давно же я тебя дожидался! Чай, все ноги стоптал, пока до меня добрался?

– Где она? – спросил Громобой.

Он помнил, что сюда его вызвал голос Дарованы, и чувствовал, что она где-то близко, но не мог ее увидеть.

– Кто?

– Дарована. Она была здесь. Куда ты ее девал?

– Сожрал! – Огнеяр усмехнулся, показал белые волчьи клыки в ряду верхних зубов. – А тебе-то она на что? Что тебе до княжны смолятической, посадский ты лапоть? – поддразнивал Огнеяр, с наслаждением видя, как лицо соперника наливается яростью.

Громобой насупился, кровь прилила к лицу: от этих шуток смуглое злорадно-веселое лицо Огнеяра вдруг стало так ему ненавистно, что он снова шагнул вперед, а Огнеяр легко подался назад, и между ними сохранилось прежнее расстояние.

– Сестра моя не для таких, как ты, дурачков посадских. – Огнеяр смеялся, переминаясь с ноги на ногу, как делают перед дракой. Кровь в нем кипела, ему было трудно стоять неподвижно. – А ты, я вижу, в драке человек опытный – нос поломанный, глаз подбитый! Женилка-то цела? А то и по девкам ходить нечего!

Все это Громобой слышал много-много раз – на каждой сходке на Медвежий или на Перунов день, когда городские концы сходятся в драке стенка на стенку. Слыша знакомые слова, он забывал все, что привело его сюда, в крови пробуждался яростный боевой раж.

– Что бычишься-то? – Огнеяр покатывался со смеху. – И побить меня хочешь, да начать боязно? Боишься, глаз выбью, девки любить не будут? Будут тебе только вдовушки-совушки, веселые головушки.

Огнеяр сыпал потешками, как из мешка, а в душе Громобоя все выше и выше поднималась горячая волна яростной ненависти. Мысли кончились, потому что стали не нужны; он уже не помнил, кто перед ним и что свело их здесь, у него было одно желание – прихлопнуть эту вертлявую черную нечисть. В голове гулко перекатывался гром, он снова, как с ним уже бывало когда-то, ощущал себя огромным, как сама вселенная, солнце и небо помещались внутри него; он был так огромен, что не видел с высоты той земли, на которой стояли его ноги. Какой-то туман, будто облака, застилал взор, и он видел перед собой черную бездонную пропасть, на дне которой вился Огненный Змей… Руки наливались такой силой, что сами с трудом держали собственную тяжесть. Дыхание становилось все более глубоким и тяжелым; вся его сила стремилась навстречу этой нечисти, но не хватало какого-то толчка.

– Ну чего стоишь, ноздрями хлопаешь? Не топчись – землю-матушку насквозь протопчешь.

Огнеяр сам не слышал, что за бред несет, – он задыхался от переполнявшей и душившей его силы. Вся земля, на которой он стоял, вливала в него свою глубинную мощь, и ему хотелось прыгать, чтобы убедиться, что его ноги еще не стали корнями. Огненная Река Подземелья текла теперь в его жилах, и хотелось скорее выпустить наружу этот палящий жар. Ему было весело, и это веселье требовало немедленного выхода, в голову лезли все самые дурацкие песни, и он готов был выть волком и ходить колесом, только бы расшевелить своего туго соображающего противника. Напасть первым Огнеяр не мог – Перун отбивает Лелю у Велеса, а не наоборот!

А Громобой уже не видел в облике Огнеяра почти ничего человеческого: это смуглое лицо исказилось, в нем явственно проступили черты волчьей морды, глаза загорелись, как два багровых угля, зубы блестели в зверином оскале, но этот оскал продолжал смеяться и дразнить. Потешки становились все более непристойными, но Громобой уже не вникал: в нем клубилось черным облаком и поблескивало молниями неудержимое яростное возмущение, но собственная сила была так тяжела, что он ощущал себя каменной горой и не мог сдвинуться с места.

«Вселенная движется, и трепетна есть земля!» – вдруг прямо в уши ему дохнул какой-то гулкий, звучный голос. И звук этот подтолкнул Громобоя, строка заклинания разрушила его оковы. Он шагнул, и его понесло вперед, так что теперь он не мог бы остановиться, даже если бы захотел.

– Да я тебя, шкура косматая… – зарычал Громобой и выхватил меч.

Сила его лилась через руку в клинок меча, и тот сам рвался в битву.

В левой руке вдруг появилась какая-то тяжесть. Громобой мельком глянул: золотая ветка из Перунова леса, о которой он совсем забыл, внезапно превратилась в щит из крепкого дуба, окованный блестящими золотыми полосами. Подхватив его поудобнее, Громобой глянул вперед: в руках Огнеяра откуда-то появились секира и щит, окованный черным железом.

– Ну, проснулся наконец! Давай! – подзадоривал его Огнеяр, подпрыгивая с ноги на ногу и помахивая секирой. – Попробуй пройди к твоей Весне! Прошел уже один такой!

И Громобой бросился на Огнеяра. Тот принял удар на щит, и звону железа вдруг ответил гулкий удар грома где-то в небесах. Огнеяр уступал противнику по силе, но зато был так ловок, так быстр и подвижен, что Громобой видел его в нескольких местах одновременно. Выучка сына княжеской семьи сказывалась: избегая сильных ударов Громобоя, Огнеяр то закрывался щитом, то уходил, уклонялся, заставляя противника терять силы впустую, и лишь изредка делал выпады. Но каждый удар Громобоя отдавался громом в небесах, сам плотный воздух равнины содрогался, земля дрожала. Каждый удар казался тяжелым, как будто само небо бьет по земле, и с каждым ударом обоим казалось, что они уходят все глубже в землю – и они двое, и сама равнина.

Быстро темнело: на небо наползала огромная черная туча. И вместо фигуры своего врага Огнеяр видел черную тучу, и меч-молния раз за разом обрушивался на него из этой тучи, норовил вбить в землю. А он не хотел уходить в землю, он хотел оставаться здесь, где светит солнце и дуют ветра; он хотел жить, и яростная жажда жизни наполняла ветром каждую его жилку. В нем проснулось множество существ и множество обликов, он был неуловим, подвижен, податлив; он то тенью падал наземь, то дымком взмывал в воздух. Сам дух его стал подвижным темным вихрем, все силы сосредоточились на одном: избежать удара молнии и выжить. А если получится, то и послать своего врага туда, куда тот хотел послать его, – в черноту Подземелья!

Ярость Громобоя все нарастала: Огнеяр так быстро вился вокруг него, выбирая мгновение для удара, что Громобой видел не человека, а только неясно мелькающий темный вихрь: то серый мех, то копну черных волос, то блеск багровых глаз или белых зубов. Он уже не знал, человек бьется с ним или зверь; его меч с огромной силой бил о щит, высекая багряные искры из черных железных полос, и в каждый удар Громобой вкладывал всего себя, всем своим духом стремясь расколоть наконец эту преграду и уничтожить зверя, который прячется под щитом. Но черный щит и косматый зверь под ним ускользали, словно были его собственной тенью, которую нельзя догнать.

– Ах, гром тебя разбей! – Отбросив свой щит, Громобой ухватил меч двумя руками и с высокого замаха обрушил его на щит Огнеяра.

Громовой удар потряс равнину, и разом они провалились куда-то вглубь. И весь мир провалился с ними: теперь вокруг них во все стороны расстилалось огромное черное, пустое и неподвижное пространство, лишь в отдалении Громобой заметил какие-то беловатые, блестящие стены от земли до неба. Мелькнула мысль, что это и есть Ледяные горы, цель его усилий; это сознание придало ему новых сил, и он хотел снова броситься на врага, но… Огнеяр исчез.

Щит с черными полосами железа раскололся, что-то гибкое, черное выскользнуло из-под обломков… Секира с громким звоном упала наземь и отлетела, скользя по гладкой черной земле, далеко в сторону.

А на Громобоя вдруг кинулся крупный черный волк с серебристо-белой шерстью на груди; сильные лапы ударили Громобоя в грудь и опрокинули, горячее дыхание обожгло лицо, и прямо ему в глаза глянули знакомые багровые глаза с ярко горящей красной искрой, белые зубы блеснули возле самого горла.

В прыжке волк бросил Громобоя наземь и упал на него, но тут же невероятная сила подбросила их обоих вверх: на месте Громобоя встал огненно-рыжий жеребец с черной гривой и хвостом. Из гривы сыпались искры, из ушей бил пар, по шкуре пробегало пламя.

Волк, чудом не угодивший под копыта коню, едва сумел отскочить и припал к земле. Его черная шерсть стояла дыбом на загривке, и из нее сыпались багровые искры; на морде его были непримиримая ярость и злоба. С громким яростным ржаньем конь бросился на волка, и под ударом его копыт содрогнулась темная земля, искры брызнули вверх. Волк отскочил, хотел зайти сбоку, прыгнул, но едва увернулся от черных копыт. Битва закипела снова: как прежде человек, черный волк вился вокруг огненного коня, норовил зайти то сбоку, то со спины, прицеливался прыгнуть ему на спину, чтобы вцепиться зубами в шею, но везде его встречали черные копыта, угрожая разбить голову, сломать хребет. Сама земля бурно содрогалась, отвечая каждому их движению, черная туча наверху становилась все плотнее и плотнее. Рокот грома нарастал, он был уже почти непрерывным, как будто исполинские колеса с грохотом катятся где-то наверху по этой каменной туче и вот-вот докатятся до края, рухнут вниз…

И этот громовой раскат слышали по всей земле. В Прямичеве, Глиногоре и Славене люди закрывали головы руками, в ужасе глядя вверх: грозовая туча с проблесками молний на зимнем небе, над бескрайними снегами, была диким, жутким зрелищем, внушала мысль, что наступает конец мира. Желтые и багровые молнии расцвечивали снег, словно вся земля пылает огнем. Тучи на небе сходились и ударяли друг о друга, точно ожившие каменные горы; казалось, вот-вот земля и небо расколются и выплеснут навстречу друг другу потоки желтого и багрового пламени, которое будет бушевать над обломками погибающего мира. С неба лился поток жара, мешаясь с зимним холодом; ветры метались в беспорядке, ревели и выли, стонали, как умирающие великаны, крутились вихрями и боролись друг с другом, вырывали деревья и снимали крыши с домов.

Сама вселенная содрогалась в муках. Старый зимний мир погибал, с битвой и болью уступая место чему-то новому; но сейчас о новом не было и мысли. Долгая болезнь мира дошла до неотвратимого перелома: вот-вот судьба его решится, перелом обернется смертью или выздоровлением, но ничего уже не будет так, как было. Люди метались, то прячась в домах от гнева небес, то снова выскакивая из-под шатающихся крыш. Внутри и снаружи было одинаково жутко, но вой ветров и рокот грома заглушал жалобные голоса, и боги не слышали плача своих покинутых земных детей. Как сумеет слабый, уязвимый человеческий род сохранить себя под падающими обломками вселенной? Гул, грохот и пламенные отблески наполняли воздух между землей и небом, и казалось, тут больше нет места для живого.

А наверху, в небе, по-прежнему неистово сражались воины вселенной – черные тучи с огненными мечами молний, бросая вниз волны палящего жара и леденящего холода.

* * *

Черный волк выскользнул из-под копыт, и тут же, пока огненный конь не обрел равновесия, метнулся назад и впился острыми зубами ему в заднюю ногу. Вскинув задними ногами, от ярости не замечая боли, Громобой отшвырнул его прочь, и волк покатился по земле. Громобой прыгнул вслед за врагом, стремясь достать его и растоптать, пока он не успел подняться, но острая боль пронзила ногу. Красная кровь дымящимся потоком лилась на землю.

Земля дрожала и стонала, черные грозовые небеса опустились совсем низко и грозили раздавить. Молнии ярко и горячо сверкали внутри этой черноты, губительный огонь небес просвечивал сквозь тонкую пелену облаков и в любое мгновение мог вырваться на волю. Гроза была уже так близка, что оглушала самого Громобоя, мешала осознавать себя и свое место в пространстве. Это означало, что битва его не напрасна, что свершается именно то, ради чего он был рожден. Он уже не владел собой и не решал, что ему делать: иные силы вошли в него и правили каждым его движением. Они не давали ему думать об усталости и боли, они гнали его вперед, и он был лишь оружием в чьих-то могучих руках, предназначенным достать и поразить врага. Эти силы снова бросили его к упавшему волку, и теперь тот уже не успевал отпрыгнуть, но вдруг волк извернулся из-под самых копыт гибким змеиным движением, и с земли в воздух взмыл Огненный Змей!

Теперь он обрушился на Громобоя сверху, норовя пасть ему на шею, обвить, задушить и впиться в горло зубами. Жеребец взмыл на дыбы, пытаясь ударить его в воздухе, всем своим духом стремясь стать как можно выше… И вдруг задние его копыта оторвались от земли, Громобой ощутил, что летит, как молния, и никаких копыт у него больше нет…

Блестящее копье, выкованное из жгучего беловато-желтого пламени молний, само собой устремилось на Огненного Змея, словно его держала уверенная рука невидимого божества. В этом новом облике Громобой сохранил проблески сознания, но такие малые, что не замечал произошедшей с ним перемены; из всего человеческого разума и духа в нем остались только ярость, только настойчивая и самоотверженная жажда победы. Новая битва закипела в воздухе, над тем самым местом, где еще дымилась, медленно остывая, кровь из ноги жеребца. Копье-молния стремилось за Огненным Змеем, пытаясь пронзить порождение Подземной Тьмы. Змей увернулся, поднырнул под копье, стараясь обвиться вокруг него и сломать, но ловкая невидимая рука повернула его в воздухе и снова бросила в Змея. Сражаясь, они поднимались все выше, и вот уже Огненный Змей и золотое копье бились под самой тучей, в оглушительном грохоте громов, как две живые молнии, то устремляясь один на другого, то уклоняясь.

Вокруг них мелькали то неясные тени, то вспышки света, то вдруг появлялись какие-то исполинские фигуры и вновь исчезали. Но они ничего не видели. Они сейчас не помнили своих имен, они не знали, что когда-то один из них был чуроборским князем, а второй – прямичевским кузнецом; для них не существовало ни прошлого, ни будущего, ни даже настоящего; ни земли, ни неба, ни Ледяных гор; ничего, кроме битвы и врага, вечного врага. Как тьма и свет, как тепло и холод, они бились, потому что такова была их природа, потому что только в борьбе проявляется сущность каждого и только борьба между ними создает движение вселенной. Они меняли облик, но оставались собой; дух каждого из них, дух гнева небес и дух Подземной Тьмы, проступал все ярче, принимая самые сильные воплощения.

И наконец их зримые обличья были вовсе сметены, отброшены, как ненужные орудия: теперь боролись лишь свет и тьма. Битва богов заполнила весь мир: ослепительный белый свет и густая черная тьма наползали друг на друга, теснили друг друга, смешивались на миг и тут же снова расходились.

Черная туча грохотала громами и блестела молниями, заполняя всю вселенную: Перун просыпался, по всем мирам разносился его грозный голос, всюду доставал блеск его яростных пламенных очей. Над равниной битвы вставали исполинские фигуры: битва богов уже разрушила каменеющие границы, и божества выходили на волю из своих миров, так долго бывших их темницами. Все они сошлись сейчас на перекрестке, над бродом Огненной Реки, в единственном месте во вселенной, способном принять любого из них. До самого неба поднималась рогатая голова Макоши, напротив нее стоял Дажьбог, и его лицо сияло приглушенным блеском солнца в облаках. Между ними мелькали отблески света и тени – Лада с лебедиными крыльями, вскинутыми над головой то ли в мольбе, то ли в заклинании, Ярило, Зимерзла, Стрибог, Вела, сам Сварог с золотой чашей, в которой хранит он искры жизни во вселенной. Божества тянули руки друг к другу, чтобы сейчас, когда гроза разбивает преграды меж ними, соединиться снова в свой вечный хоровод и общими силами вращать колесо годового круга.

Туча раскрылась, жгучий поток грозового пламени разлился по небу. Перун проснулся – лишь на миг мелькнула в разорванной туче исполинская фигура бога-воина с черной бородой, в которой блещут молнии, с яростно-гневными очами и золотым копьем в могучих руках.

Навстречу ему прямо из-под земли выросла мощная, темная, неясная фигура Велеса, одетого тьмой; отблеск молнии лишь на мгновение вырвал из тьмы его бычьи рога и два глаза на темном лице, горящие ровным, стойким багровым пламенем подземелий. Копье Перуна налилось силой, задрожало и ринулось вниз, в черную тучу, которой был окутан Велес. Мощный громовой удар потряс основы вселенной, и волны сотрясения стали медленно оседать, раскатывая по облакам гулкие отзвуки грома.

И с неба полил дождь. Он лил везде, в земном мире и в Надвечном. Сильные упругие струи хлестали старые снега на берегах земных рек, омывали спящие деревья в лесах, хлестали березовую рощу Лады, златоверхие терема Макошиного сада и серые соломенные крыши человеческих избушек. В дожде уходил с неба Велес, разбитый молнией и низвергнутый снова в подземелье, где надлежит ему поддерживать мир снизу, в дожде сходила в земной мир животворящая сила проснувшегося Перуна. Дождь лил, смывая с земли зиму, и люди по всем землям стояли в теплой одежде под дождем, не понимая, на каком они свете. Душа еще трепетала от ужаса, разум не смел подать голоса, но в сердце росла надежда: и ее оживил дождь, вечный знак милости богов, призванный пробуждать к жизни все, что способно жить и расти. Струи дождя хлестали и разрушали снега, казавшиеся незыблемыми и вечными, весь воздух был полон воды, и ужас перед гибелью мира сменялся недоверчивым ликованием.

Постепенно небо яснело. Из черного оно стало серым, потом серая пелена прорвалась, в разрывах мелькнуло голубое. Это было то самое небо, которого род человеческий не видел так давно, что сейчас не узнал. Эта чистая, светлая голубизна с непривычки резала глаз и в то же время казалась так прекрасна, что люди смотрели, не решаясь оторвать взгляд от этого чуда. Мир, все эти долгие зимние месяцы придавленный облачной громадой и бывший таким тесным, вдруг стал огромным, просторным, и от этих просторов, раскинувшихся ввысь и вширь, захватывало дух. Каждый из стоявших на земле на миг ощутил себя богом, освобожденным из плена и способным творить миры. Простое чудо, повторяемое ежегодно, вернулось и показалось новым. Этот мир был тем же, который когда-то утратили, но он же был и другим, потому что ничто и никогда не повторяется так, как было.

И наконец все стихло. В мире наступила тишина. Ясное голубое небо изливало потоки света на рыхлый, влажный, серый снег, толстым слоем покрывший землю. И все живое затаило дыхание: ворота весны раскрылись. Каждый знал, что сейчас что-то случится. То, к чему требовалось приложить силу, уже было завершено; дальше животворящие токи природы должны делать свое дело сами.

* * *

Громобой стоял перед Ледяными горами. Когда молния пала с небес и ударила где-то близко, он увидел только ярчайшую беловато-желтую вспышку, которая ослепила его и не дала заметить, куда нанес решающий удар его небесный отец. Но теперь пламя погасло, тучи рассеялись, дождь прекратился. Ледяные горы, до того стоявшие сплошной блестящей стеной, теперь были разрушены, прямо перед ним виднелся проход. Из пролома веяло мягким, теплым, душистым ветерком. Он словно указывал дорогу, звал и манил: сюда, сюда!

Бессознательно сделав шаг, Громобой покачнулся и только тут заметил, что снова принял человеческий облик. В первый миг это удивило, показалось каким-то неожиданным. Неожиданным и странным было само то, что у него вообще был какой-то телесный облик. Громобой еще с трудом осознавал себя: мощные волны грозы постепенно оседали в нем, успокаивались, сознание яснело, и Громобой понемногу возвращался к себе самому, вспоминал человека, которым был до того, как превратился в грозовой дух, воплощенный гром небесный. На этого человека, рослого парня с прилипшими ко лбу рыжими прядями, он и сейчас еще каким-то внешним зрением смотрел со стороны, и этот парень, несмотря на его завидный рост и силу, все же казался маленьким, незначительным и слабым среди тех сил, которые только что управляли им.

Ему еще помнились какие-то другие обличья, другие по самой природе. Левая нога сильно болела. Опустив глаза, Громобой увидел под коленом довольно большую, едва подсохшую рану с рваными краями и следами звериных зубов. Мельком, смутно вспомнился черный волк, оскаленная морда, блеск белых клыков и багряных глаз. Громобой невнимательно огляделся, впрочем, заранее уверенный, что того больше нет поблизости. И действительно, его недавнего врага нигде не было. Битва кончилась, черный волк исчез, как исчезли с неба тучи. А Громобой остался на бывшем поле битвы, и это означало, что победа за ним. Он завоевал право войти в Ледяные горы, и путь его был открыт.

Хромая, стараясь не обращать внимания на боль и слегка опираясь мечом о землю, Громобой прошел за стену Ледяных гор. За самым проломом он заметил два источника, бьющие среди ледяных камней: вода одного была искристой, прозрачной, пронзительно-холодной на вид, а другого – сероватой, мутной. Второй источник был ближе; Громобой подошел к нему, опустил руку. Вода была тепловатой, так что рука ее почти не ощущала. На дне почему-то лежала, слегка покачиваясь на прыгающих из земли струях, глиняная чаша с выщербленным венчиком. Она сама попалась ему под руку, и Громобой подхватил ее, зачерпнул воды и вылил на свою раненую ногу. Боль мгновенно унялась. Недоверчиво приподняв брови, Громобой глядел на рану: на глазах она затягивалась новой, свежей кожей, и он даже поторопился отодвинуть окровавленные лоскуты одежды, чтобы они тоже не приросли.

– Могли бы и порты сами зашиться, – вслух сказал он неизвестно кому и хмыкнул. – Раз уж тут такие дива!

– И так дойдешь, щеголь тоже нашелся! – с неприязнью сказал резковатый, сварливый женский голос. Он шел из большого черного валуна, лежавшего между двумя источниками. – Пришел, так иди, чего встал!

Громобой поднял голову, но никого не увидел. Мать Засух спряталась: ее время прошло, и она не могла ему помешать.

Впереди, за источниками, расстилался зеленый лужок со свежей травой, а на лужке, прямо на траве, кто-то лежал. Судя по очертаниям, это была женщина; лежавшую покрывала белая полупрозрачная пелена, похожая на легкое весеннее облачко.

Громобой дрогнул и шагнул вперед. Он не мог под покрывалом разглядеть лица лежащей, но его вдруг пронзила уверенность: это она, та, ради которой он бился. Здесь могла быть только она, она одна, и наконец-то он дошел до нее. Весь мир проснулся, и только она еще спала, застывшая, неподвижная, скованная своим священным сном, бессознательно ожидая того, кто ее разбудит.

Не чуя под собой ног, Громобой приблизился и приподнял край покрывала. Покрывало было прохладным на ощупь и таким легким, что казалось, держишь клочок тумана. Из-под него вдруг повеяло душистым, свежим теплом. Перед Громобоем было лицо девушки – нежное, белое, с закрытыми глазами. Светло-русые волосы длинными волнами разметались по траве.

Громобой сорвал покрывало и отбросил прочь; оно упало поодаль и стало быстро таять. А среди травы засверкали какие-то золотисто-огненные звездочки. Громобой бросил на них беглый взгляд: не рассматривая, он заранее знал, что это такое. Здесь лежали недостающие осколки Чаши Годового Круга: осколки со знаками весенних месяцев, березеня, травеня и кресеня, могли найтись только во владениях весны, и вот наконец он попал туда. Но Громобой сейчас не думал об осколках: перед ним была сама весна, и лишь один миг отделял ее от пробуждения.

Громобой опустился на колени возле девушки. У него было смутное ощущение, что когда-то очень давно он уже видел какое-то девичье лицо, похожее на это, но где и когда – он не помнил, да и неважно это было. Перед ним была богиня, всегда на кого-то похожая и всегда остающаяся только собой. Ее сияющее красотой лицо притягивало, завораживало. Вокруг ее головы играли чуть заметные, светлые радужные тени, и сама она казалась драгоценной жемчужиной, сердцем и молодостью мира, самым главным, тайным зерном жизни, которое мудрые боги спрятали в такую глубь пережидать опасные времена. Увидеть ее можно только раз в жизни, и то не каждому. Ради того, чтобы ее увидеть, он когда-то отправился в путь, бродил по дорогам видимых и невидимых миров, забрался на самую вершину Стрибожьей небесной горы, спустился в черные глубины… Он бился и проливал кровь ради того, чтобы однажды увидеть это чудо и вспоминать потом всегда, всегда, сколько ни придется ему прожить… Это лицо, похожее на цветок подснежника – белый, тонкий, душистый, прохладный и нежный, – и было его наградой за все труды и битвы.

Как заставить ее открыть глаза? Гроза и дождь, смывшие зиму с земли, ее одной не коснулись. «Источник, – шепнул Громобою кто-то невидимый. – Живая вода!»

Громобой вернулся к источнику, в котором играли чистые хрустальные струи – теперь ему нужен был этот, – зачерпнул воды обломанной глиняной чашей, вернулся и брызнул в лицо спящей.

Ресницы девушки затрепетали, она порывисто вздохнула, потом стала дышать чаще и глубже. На щеках ее проступил легкий румянец. Весь ее облик наполнился жизнью, словно ледяные чары сна таяли и спадали с нее. С каждым мгновением ее красота и прелесть поражали и влекли к себе все сильнее; казалось, вот-вот, еще мгновение, и она очнется…

Не помня себя, Громобой наклонился и поцеловал ее нежные, прохладные губы.

И тут же она открыла глаза. Склоняясь над ней, Громобой видел, как поднимаются длинные ресницы, как открываются навстречу ему два озера чистого голубого света, так схожего со светом освобожденного неба. Это были нечеловечески прекрасные глаза, и не всякий сумел бы выдержать их взгляд; этот голубой луч пронзал сердце насквозь, заставлял каждую жилку трепетать от восторга, словно перед тобой зарождается новая вселенная, цветущая и светлая, которая будет принадлежать только тебе… И в то же время эти глаза казались знакомыми. Та сила надежды, обновления, грядущего рассвета, что жила в них, маленькой искоркой играет в глазах каждой девушки на земле.

Она села, с изумлением глядя на Громобоя. Он молчал, всем существом ощущая свершившееся чудо, в котором ему больше не оставалось дела.

– Ах! – Девушка плавно подняла белые руки к лицу, провела кончиками пальцев по бровям, потом по щекам, бессознательно отвела ото лба волосы, спадающие до самой травы. – Как долго… я спала… Где я?

Она доверчиво поглядела на Громобоя, ожидая ответа, которого он не мог ей дать, потом огляделась. Нет, впечатление прежнего знакомства обмануло его: она его не знала, и его лицо было для нее новым, как и весь обновленный мир.

Громобой тоже огляделся и не узнал того места, в которое входил. Ледяные горы вдруг стали полупрозрачными, легкими, как туман; они подрагивали, таяли в воздухе прямо на глазах и уходили вверх облаками белого пара, а позади них уже угадывалось что-то совсем другое – березовая роща, полная шороха первой свежей листвы, с желтыми звездочками первоцветов в траве.

– Пойдем! – Громобой встал, взял девушку за руку и помог ей подняться. – Пойдем, тебя уж заждались.

На том месте, где она лежала, приподнялись и потянулись вверх десятки цветов – белых, желтых, розовых, голубых. Цветы один за другим скатывались с подола ее белой рубахи и тут же оживали на земле; их становилось все больше, цветочный ковер ширился, разливался вокруг.

Он повел ее к ледяным воротам, но те исчезли раньше, чем они дошли. Один, два шага – и перед ними раскинулась березовая роща, та самая, что смутно мерещилась Громобою за радужной стеной. Тогда он не сумел в нее попасть, а теперь она сама шла ему навстречу.

И вот она уже вокруг них: стройные белые березы с черными глазками на коре играли на ветерке плетистыми ветвями, покрытыми зелеными полураспустившимися листьями, и были похожи на чудесных птиц в заклинательном танце. Солнечный свет полосами золотил листву, но и легкая тень была прозрачной, дышала, пела, искрилась желтыми звездочками первоцветов, белыми жемчужинами ландыша, лиловыми глазками фиалок.

– Ах, как хорошо! – Девушка высвободила руку из руки Громобоя, шагнула вперед, и березы потянулись ветвями к ней.

Прямо перед ними вдруг мелькнуло что-то белое: глаз Громобоя едва успел ухватить стройную девичью фигуру, точь-в-точь похожую на ту, что стояла возле него. Возле нее был человек – высокий светловолосый парень с изумленным и усталым лицом. Раздался слабый крик – и та, что стояла напротив, всплеснула руками, как птица крыльями, и вдруг растаяла. Светлое легкое облачко плавно взмыло над травой и стало таять.

– Нет, постой! – Парень протянул к нему руки, стараясь удержать то, чего больше не было. – Душа моя!

В ответ долетел глубокий вздох – усталый, печальный и умиротворенный. Навсегда уходил в небытие кто-то, кто никогда не жил человеческой жизнью и потому не боялся смерти, кто-то, кому отныне нет места ни в одном из миров.

Человек порывисто шагнул вслед за облачком: его покидало то, во что он вложил всю свою человеческую душу. Для него не было и не могло быть другой весны.

Он шагнул прямо в облачко, желая удержать то, к чему больше нельзя было прикоснуться. Облачко накрыло его, а потом рассеялось в воздухе, пронизанном солнечными лучами.

– Я теперь знаю… – сказала Леля.

Громобой обернулся к ней: ее лицо сияло жизнью и красотой, глаза заблестели радостно и изливали лучи теплого света.

– Это дом мой земной… Матушка!

Торопясь, словно желая нагнать опоздание, она побежала по траве куда-то вперед, и навстречу ей из-за берез вышла стройная женщина, окутанная золотым светом. Громобой узнал ее. Это она когда-то сидела с ним на опушке рощи и в слезах умоляла вернуть ей дочь. Теперь освобожденная дочь бежала навстречу ее объятиям, и прекрасное лицо Лады светилось счастьем любви.

– Доченька моя родная! – Богиня обняла девушку, и вместо рук у нее были белые лебединые крылья. – Как же долго мы тебя ждали! Как же долго ты спала, как долго цветы не цвели, травы не росли, ручьи не звенели, птицы не пели! Приди же к нам теперь, Весна-Красна!

– Приди к нам, Весна-Красна! – подхватил юный женский голос.

Из-за березы выскочила стройная девичья фигура в белой рубахе, с венком из первоцветов на светло-русых волосах и зеленым ожерельем из ветвей на груди.

– Приди к нам! – Из-за другой березы показалась еще одна, с венком из синих волошек.

Эту Громобой узнал – он видел ее в Ладиной роще перед городом Стрибожином. Мельком подмигнув ему в знак старого знакомства, Волошница подала руку первой берегине. Их сестры сыпались отовсюду: стройные фигуры с длинными распущенными волосами выскакивали из-за деревьев, поднимались из травы. Воздух наполнялся свежими запахами трав, цветов, древесного сока. У каждой над челом и на груди пестрели цветы, в волосах виднелись зеленые ветки, щеки горели румянцем, глаза блестели. Духи трав и цветов, проснувшиеся вместе с богиней-весной, вышли на волю и готовы были снова украсить, оживить и расцветить лик земли. Взявшись за руки, трижды девять берегинь повели хоровод вокруг богини-матери и богини-дочери, запели:

Приди к нам, весна,

Со радостию!

Со великою к нам

Со милостию!

С лесом зеленым,

С луговиной пышной,

С рожью зернистой,

С пшеничкой золотистой,

С овсом кучерявым,

С ячменем усатым,

С калиной-малиной,

С клюквой-моховиночкой,

С брусникой-боровиночкой,

С цветиками лазоревыми,

С травушками-муравушками!

Вдруг берегини с визгом и смехом кинулись в разные стороны; вместо них рядом с Ладой и Лелей оказался мужчина – молодой, румяный, с красивой золотистой бородкой и зелеными побегами в светлых волосах. Лада радостно улыбнулась ему и ласково подтолкнула вперед дочь; он обнял Лелю, и Громобой сам догадался, что это должен быть Ярила, ее отец. От всех троих исходило чистое золотое сияние и окружало так плотно, что рассмотреть их было уже нелегко: это сияние уже было границей, отделившей весенние божества от Громобоя.

Лада развязала пояс и вдруг подбросила вверх его конец. Пестрый семицветный пояс, украшенный священными знаками неба, земли и воды, взлетел в самое небо и стал широкой дорогой; на нем сверкали всеми красками зелень леса, синева неба, золото солнца и багрянец зари. Лада и Ярила взяли за руки свою дочь и повели по этой дороге прямо ввысь. Чем выше они поднимались, тем дальше отступали снега, тем шире расстилался по земле зеленый травяной ковер. Сияние весенних божеств с высоты разливалось все шире и шире, одевая землю животворящим светом весеннего солнца и пробуждая все живое к новой жизни.

Три светлые фигуры уже были на дальнем конце радужного моста, в самом небе. В льющемся с неба ослепительном свете их трудно было рассмотреть, уже нельзя было и понять, люди это или светлые птицы-лебеди. Там, в невидимой вышине, их ждет другая березовая роща – та, где вечно живет весеннее тепло и откуда душистый ветер ежегодно приносит в земной мир весну.

* * *

Громобой стоял, держась рукой за ближайшую березу и одолевая головокружение. Лада, Ярила и Леля исчезли, радужный мост растаял в воздухе. Вокруг него была весенняя березовая роща, такая же, как тысячи подобных рощ на земле, и божественно-прекрасная. От снега не осталось и следа, землю покрывала свежая трава. Громобой двинулся вперед, придерживаясь за березовые стволы. Пора было выяснить, куда он попал.

Березняк шел под уклон. Между деревьями показался просвет, открылась опушка. Громобой вышел к подножию горы: перед ним была длинная луговина, а подальше – обрывистый берег реки. Река была довольно широка, и серый, залитый водой лед на ней трещал и топорщился плитами. Со всех сторон в реку бежали потоки мутной воды. И на глазах Громобоя полуразломанный лед, еще сохраняя целыми довольно большие куски, двинулся вниз по течению, на полуночь, к далекому морю.

Это место казалось Громобою незнакомым, но он догадывался, что это должна быть та самая Ладина роща над Сварожцем, где была когда-то разбита Чаша Судеб и в которой была заключена в плен Леля. Он видел это место зимней ночью, а теперь вокруг него был сияющий весенний день. Стоял громкий треск ломающегося льда, река внизу ревела и бурлила, и вода прибывала с каждым мгновением. По влажной коре берез катились светлые капли, как слезы облегчения, и ухо Громобоя разбирало еле слышные стоны корней в земле, оживающих после долгого сна. Сквозь бледную прошлогоднюю траву с юным задором прорывалась свежая, молодая и росла прямо на глазах – ведь здесь ступали ноги самой богини. Желтые первоцветы бодро встряхивали полураспустившимися головками на своих длинных зеленых шейках, лиловые глазки фиалок мигали над серой прошлогодней листвой.

Ветер посвистывал в ветвях, внизу трещал лед. Все вокруг было полно беспорядочного шума, но он звучал лучше самых сладких песен. Безмолвие заснеженных, мертвых равнин осталось позади, перед ним расстилалась жизнь, полная шума и движения, трудов и тревог, потерь и обретений; взломав оковы, жизнь вырвалась на волю и теперь, ликуя, торопилась наверстать упущенное и взахлеб обещала еще много, бесконечно много рассветов и закатов, снегопадов и капелей, первых криков младенцев и последних вздохов стариков. Сметая ровные и плоские покровы снега, потоки жизни стремились во всех направлениях, сталкивались и бурлили, несли наряду с чистой водой всякий сор и грязь, смешивались и снова расходились. Источник их движения был в самой взаимосвязи и взаимодействии каждой мелочи из тех, что слагали земной мир. Громобой не мог ни объяснить, ни даже осмыслить все это, но он смотрел на тонкую, как пушинка, белую полоску коры, что трепетала на ветру возле влажного ствола березы, и знал, что и это – очень важно, что и эта пушинка участвует в потоке сил, которые связывают мир воедино и дают ему жизнь.

Оглядывая все это, Громобой старался прийти в себя. А это было нелегко: уж слишком долгий путь он прошел от себя самого, прежнего, чтобы прийти в эту весеннюю рощу. У него было странное чувство, будто он целый год летал, а теперь вдруг снова ощутил твердую землю под ногами и тяжесть собственного тела. Те потоки нечеловеческих сил, что наполняли его кровь, теперь схлынули, ибо выполнили свое предназначение. Божество покинуло его, он вернулся к себе. В памяти всплывали образы какого-то дома, каких-то улиц, людей, которых он отлично знал. Рослая женщина с суровым лицом и красными стеклянными бусинками в вышивке повоя надо лбом… «Рада бы курица нейти, да за крыло волокут…» Плотный пожилой мужчина с рыжеватой бородой, с прищуренным левым глазом… Тот, кого он когда-то звал… отцом… Этого мужика, а вовсе не Перуна с молниями в черной грозовой бороде… С каждым мгновением образ Перуна уходил все дальше, а кузнец Вестим казался ближе. Громобой уже вспомнил имена своих земных родителей, вспомнил Кузнечный конец, и соседей, и товарищей, и угол Велесовой улицы с пустырем, где затевались игрища и гулянки, где стояли, бывало, стайками девушки с разноцветными лентами в косах. Это – Прямичев, стольный город земли дрёмичей. Он очень далеко, но он есть на свете. И в него теперь можно вернуться.

Громобой вспоминал лица, имена, и вдруг из воображаемой толпы выдвинулось одно лицо – и он застыл, не понимая, к каким мирам его отнести. Лицо девушки с золотыми глазами, с белой кожей без веснушек, с тонкими рыжеватыми бровями, с рыжими косами, из которых две были закручены в баранки на ушах, а третья спущена по спине… Она была хороша, как богиня, но ее золотые глаза смотрели прямо в его сердце, лицо дышало любовью, она казалась так близка, как не может быть близка к смертному человеку Солнцева Дева… Дарована…

Он вспомнил имя, и кровь побежала быстрее. Он вспомнил разом все, что было с ней связано: их первую встречу, и поединок над Храм-Озером, и даже ее голос, вызвавший его из Золотого Леса на осенний перекресток дорог. Весь этот долгий путь был для него освещен ее светлым, солнечным лицом, согрет надеждой на ее любовь. И теперь он завоевал свое счастье. Только где она теперь?

– И верно, сын мой, пришло время, – сказал голос позади него.

Обернувшись, Громобой увидел женщину с рогатым повоем на голове. Она была высокой, крепкой, и лицо ее было лицом Ракиты, жены кузнеца Вестима. Она не рожала его, но он звал ее матерью, потому что другой матери у него не было. Однако сейчас в ее чертах были уверенность и добрая властность, а в глазах – мудрость многих, многих матерей. Перед ним была богиня, Мать Всего Сущего. Но Громобой не был смущен этой встречей. Он снова стал посадским кузнецом, но теперь он знал Перуна в себе, и никогда уже он не забудет того, что узнал.

– Все ты сделал, что было тебе завещано, теперь можешь и о себе подумать, – сказала она Богиня-Мать. – Осколок не потерял, Гром Громович?

– Что? – Громобой не сразу понял, о чем она говорит, но вдруг заметил в руках у богини ту глиняную чашку с обломанными краями, что попалась ему в Мертвом Источнике. – А, да!

Вспомнив, он сунул руку за пазуху и бросил в подставленную чашу глиняный осколок со знаком червеня, найденный в другой, небесной Ладиной роще. Единственный, которого недоставало, – осколки зимы, весны и осени уже были там, и на каждом ослепительным огненным светом сиял священный знак. И едва последний, двенадцатый присоединился к ним, как тут же в руках Макоши оказалась целая чаша. Это совершилось так просто, без видимых усилий, без заклинаний… но Громобой и не ждал ничего особенного. Внутренние токи сложили и срастили разбитую чашу, когда оказался восстановлен сам великий годовой круг. А для того, чтобы восстановленным оказался годовой круг, сам Громобой приложил достаточно усилий.

И так же, сами собой, в этот миг сложились из осколков гадательные чаши по всему свету – и в Велесовом святилище Прямичева, и в Озерном Храме Глиногора, и в ларце Загоши, ведуньи из городка Угора на реке Турье. И это было единственным, что сделалось само собой.

Пояс из двенадцати священных знаков сиял на широкой горловине Чаши Годового Круга, как ожерелье; травень вел за собой кресень, серпень – листопад, а студен переходил в просинец, начиная все с начала – этот круг зачаровывал своей простотой и вместе с тем вселенской силой, и у Громобоя захватило дух. Именно сейчас, с чашей в руках, Макошь так напоминала свои собственные идолы, расставленные по всем говорлинским землям, что Громобой вдруг ясно осознал – он стоит рядом с богиней, вершащей человеческие судьбы.

– Ты мне мою чашу вернул, а я тебе за это судьбу скажу! – проговорила Макошь и улыбнулась. – Ну-ка, опусти руку да достань, про что забыл.

– Что?

– Достань, говорю, что забыл. – Макошь протянула ему чашу. – Судьбу свою достань!

Громобой хмыкнул: это напоминало новогодние девичьи гадания, которые чаще обманывают, чем бывают верны, – но спорить с богиней не стал и опустил руку в чашу. И тут же ему попалось что-то маленькое, гладкое и теплое. Вытащив это наружу, Громобой увидел золотое кольцо, блестящее, с пояском из тех же священных знаков двенадцати месяцев, что и на чаше. И вспомнил – это же кольцо Небесного Огня! То самое, что он раздобыл в Стрибожине, носил на мизинце и уронил в чашу вместе с осколком. И правда – совсем про него забыл!

– Ну, кому вынется, тому сбудется, кому сбудется – не минуется! – нараспев проговорила Макошь. – Вынулось тебе колечко, значит, к свадьбе дело идет. Тут уж судьба не обманет. Ты ей послужил, теперь она тебе отслужит.

– Где же невеста моя? – торопливо спросил Громобой, почти с ужасом прикидывая, как далеко могли занести Даровану вращения миров. – Где мне найти ее, мать?

– Пойдем! – Макошь поманила его за собой. – Теперь твоя она, Золотая Лебедь. За колечком ты далеко ходил, а теперь колечко тебе издалека невесту раздобудет. Что твое, то долго ищешь, зато после не потеряешь. Пойдем.

Макошь провела его по опушке рощи и остановилась возле тонкого деревца. Громобой сначала с удивлением посмотрел на молодую липку, а потом вздрогнул. Он уже видел это тонкое деревце, тянущее к нему ветки, как руки, молящие о помощи. Видел… на серой осенней равнине, где впервые встал лицом к лицу со своим противником… Это деревце было там, но тогда он не понял, что это значит. Он не знал, куда пропала позвавшая его Дарована, а она все это время была здесь…

– Вот она, твоя невеста! – Макошь показала ему на липу и улыбнулась. – Моя меньшая дочка. Она вас с сыном Велеса свела, а от битвы я ее спрятала. Ты весну привел, теперь вслед за летом и осень идет.

Громобой стоял в растерянности, и Макошь кивнула на кольцо, которое он по-прежнему держал в ладони. Не слишком уверенный, что делает правильно, он поднял руку и осторожно надел кольцо Небесного Огня на одну из тонких веточек липы.

И тут же легкое золотистое сияние окутало все деревце от корней до верхушки. В нем играла радуга, в нем вращались какие-то легкие цветные колеса, сплетались солнечные лучи, все дрожало, переливалось, таяло… А когда сияние рассеялось, Громобой увидел девушку. Ту самую девушку, которая однажды впервые показалась ему в полутемной гриднице какого-то посадника, и он сразу понял, что перед ним его судьба, его прекрасная вечная весна. Теперь она стояла, выпрямившись, протянув руки вверх и вперед, к солнцу… И на одном из ее белых пальцев блестело золотое кольцо с красными искрами Небесного Огня.

Она медленно опустила руки и открыла глаза. Это были те самые глаза, золотые, того же самого цвета, что и светло-рыжие, медовые косы, закрученные в баранки на ушах. Золотое сияние рассеялось, но она по-прежнему казалась Громобою богиней, что освещает и оживляет собой весь этот земной мир.

Дарована закрыла лицо руками, постояла, стараясь справиться с головокружением и осознать произошедшую с ней перемену. Она знала, что стоит на земле, что вокруг весна, что все кончилось… Сбылись предсказания…

Она опустила руки. Громобой стоял в трех шагах впереди и ждал, когда она посмотрит на него. Больше никого вокруг не было – только березы, только трава и солнечные лучи. В разлуке Дарована так много хотела ему сказать, но теперь они только смотрели друг на друга и молчали. Оба они знали: нет больше в мире сил, которые смогут оторвать их друг от друга, и отныне они неразлучны, как Земля и Небо. И во встрече их родится новый мир.

* * *

Берег уже был полон народом. Из Славена, из окрестных огнищ поодиночке и толпами бежали люди – кто в полушубках, кто в рубашках, все бледные, измученные, с запавшими, но дико горящими глазами. Иные шатались от слабости, падали на землю, цеплялись руками за мокрую траву, иные обнимали влажные стволы деревьев, иные хватали руками пригоршни весенней грязи и пялили на нее глаза, будто забыли, что бывает на свете что-то, кроме снега. Кто кричал, кто рыдал, кто хохотал. После долгой зимы ожившая река, чистое голубое небо и трава на мокрой земле казались чудом, не столько приятным, сколько пугающим. Весенний мир показался тревожным, даже угрожающим: вокруг было полно воды от растаявшего снега, что копился на земле вдвое или втрое дольше обычного, Сварожец разом поднялся и ревел так, что порой заглушал крик толпы. По течению уже неслись сорванные где-то мостки, лодки, сани и волокуши, вырванные с корнем деревья; мелькнула даже крыша рыбачьей избенки, подмытой, как видно, небывало высоким половодьем.

Только в роще еще было тихо, и Дарована, стоя на опушке, медлила сойти с горы в этот диковатый шум и гомон. Ей даже жаль было расставаться с последней в ее жизни гранью Надвечного мира. Но долго стоять было нельзя: все воспоминания и привязанности ожили в ней, и теперь ее ждали княгиня Жизнеслава, отец, мачеха, братья! Они ведь ничего не знают о ней! Дароване хотелось скорее попасть к отцу, рассказать ему обо всем, что с ней случилось, поговорить о будущем. Но один взгляд на ревущий Сварожец повергал ее в ужас. Что же теперь творится на Истире! И сколько придется ждать, пока по великой говорлинской реке можно будет плыть? И когда сухопутные дороги просохнут после этого неизмеримого половодья? Земной мир казался ей огромным, а жизнь в нем – слишком трудной. Здесь нельзя, как в Надвечном мире, тремя шагами перенестись в другой конец вселенной. Так было всегда… Но почему-то вернуться к старому оказалось труднее, чем приспособиться к новому.

Громобой вдруг негромко свистнул и сжал ее руку. Она обернулась и проследила за его взглядом. Чуть в стороне под березой, на пышной зеленой траве среди цветов, сидела молодая стройная девушка в белой рубахе. Ее длинные светло-русые волосы, блестящие, как солнечные лучи в чистом ручье, были усеяны свежими, едва распустившимися березовыми листочками. Положив голову на ее колени, на траве лежал Огнеяр. Девушка ласково перебирала его спутанные черные волосы, поглаживала его по плечам, и ее склоненное к нему лицо светилось нежностью.

Увидев их, Дарована ахнула и подалась ближе. Во всех этих потрясениях она совсем позабыла о своем названом брате и только сейчас, увидев его живым, осознала, как велико было бы ее горе, если бы пришлось его лишиться.

– Огнеяр! – воскликнула она.

Тот лениво поднял голову.

– А! – сказал он, бросив на них ленивый взгляд. – И ты нашлась, сестра моя!

И он снова опустил голову на колени к своей берегине.

– Огнеяр! – Дарована подбежала к нему. – Ты жив! А я было подумала… Я боялась… В тебе же был Велес…

Она не решалась договорить. Все было позади, но то, что Огнеяр жив, казалось чудом. Он был просто должен погибнуть, потому что Велес гибнет в ежегодной битве с Перуном, а Огнеяр как раз и бился вместо своего отца… Дарована заплакала вдогонку ужасу, которому, к счастью, не суждено было осуществиться. Из сердца ее вдруг горячей рекой потекла любовь к Огнеяру, чувство, которого она никогда в себе не предполагала, но сейчас ей казалось, что она всегда любила своего названого брата-оборотня. Ей хотелось целовать его смуглое лицо, но он выглядел таким усталым, что она не решалась его беспокоить.

– Милава! – Она подняла глаза к лицу девушки с березовыми листочками в волосах, и та ласково улыбнулась ей в ответ. Дарована и раньше видела жену Огнеяра, но никогда еще та не казалась ей так светла и прекрасна, как сейчас. – Милава, я так рада! – Дарована прикоснулась к ее руке, лежащей на груди Огнеяра. Ей хотелось обнять и невестку. – Откуда ты взялась? Ты же была в Чуроборе, да?

Милава опять улыбнулась и глянула в сторону, где по траве были рассеяны белые лебединые перья.

– Прилетела, – пояснила она. – Я все видела! – Она окинула взглядом небо, напоминая о битве богов, и Дарована опять задрожала, вспомнив тот ужас, который они с Милавой переживали каждая по-своему, но, наверное, в равной степени. – Я сначала не могла… А потом, когда все кончилось, я снова сумела… И полетела… – Она опустила глаза к лицу Огнеяра и снова погладила его по лбу. – Я же знала, что теперь я могу снова быть с ним…

– Ты всегда должна быть со мной, сокровище мое! – Огнеяр поймал ее руку. – Я же только с тобой человеком стал. А без человека и бога не бывает.

– Как же ты цел остался? – спросила Дарована. – Ведь говорят, что Велес погибает…

– И Перун погибает, в молнии сгорает, а Велес дождем в землю уходит! – окончил за нее Огнеяр. – Так оно все и было. Перун сгорел, Велес дождем растекся. А мы остались. – Он приоткрыл глаза и бросил задорный взгляд на стоявшего поодаль Громобоя. – В нас обоих божественного духа была самая малость – только чтобы отцов разбудить. А дальше они без нас справились. И погибли, и возродились, и на том свет стоит. А нам еще рано. Мы свой человеческий век еще только начали… Не знаю, как ему, а мне мой щедрый батюшка семь веков человеческих обещал… Ну, друг, чего молчишь? – Он сел на траве и кивнул Громобою. – Или обиделся, что больно кусаюсь?

Громобой усмехнулся. Он хорошо помнил, что бился насмерть с этим черноволосым оборотнем, помнил и боль раны под коленом, но сейчас не чувствовал к нему ни малейшей вражды. Перунов дух, толкавший в битву, сделал свое дело и ушел, теперь Громобоя удивлял и забавлял этот смуглый парень с волчьими клыками в ряду верхних зубов, чуроборский князь и Князь Волков. Больше у них не было причин враждовать.

– Эх ты! – только и вздохнул Громобой.

– Что? – Огнеяр подмигнул ему. – Не нравлюсь? Привыкай, теперь родичи будем. Ты ведь ее в жены берешь? – Он кивнул на Даровану, и она порозовела. – А она мне сестра, значит, будем родичи. И на княжение, поди, после Скородума собираешься? Княжну от Змея спас, теперь изволь, как водится, полкняжества получить!

– Очень мне нужно! – от души ответил Громобой.

Это предположение его даже встревожило: все его мысли, кроме посвященных Дароване, были в Прямичеве, в Кузнечном конце. Как совместить одно с другим, он пока не представлял. И расстаться с Дарованой, и привести ее в Вестимову избу было равно невозможно. Что теперь делать?

– Ничего, привыкнешь, – подбодрил его Огнеяр. – Я тоже князем быть не хотел, а потом ничего – пообвык, справляюсь! Ты хоть умом не слишком проворен, зато могуч – ох, народ зауважает! Опять же, свой брат кузнец, посадским по сердцу придешься. Скородум еще не один десяток лет продержится. А кузницы, думаешь, в Глиногоре нет? Думаешь, молота для тебя не найдется? Найдется, не бойся. А там попривыкнешь. Перун ведь – бог князей и воинов. Научит батюшка, на ум наставит!

– А где же теперь… она? – спросила Дарована. – Ну, та девушка из Прямичева, что ты в Подземелье увел?

Вместо ответа Огнеяр молча показал в небо.

– Насовсем? – нерешительно уточнила Дарована.

Огнеяр кивнул. Лицо его стало серьезным, Громобой тоже помрачнел.

– Но как же… – Дарована испугалась, поняв, что случилось. – Она же была из Прямичева… Ты говорил, какого-то купца дочь…

– Хоровита, с Велесовой улицы, – подтвердил Громобой.

Теперь он отчетливо помнил и ее, ту девушку, вместе с которой начал поход за весной. Ее звали Веселиной, у нее были ясные голубые глаза, задорно вьющиеся золотистые прядки на висках и надо лбом, она была веселой, игривой, за ней увивались все прямичевские парни, не исключая и княжьего брата…

– И она не вернется? – совсем тихо спросила Дарована. В этом было что-то неправильное, несправедливое. – Как же так… Вы же оба вернулись…

– Она приняла в себя дух Лели и стала ею, – тихо и серьезно ответил ей Огнеяр. – Она не вернется. Ее больше нет как человека. Дух весны на земле искал себе новое тело и нашел ее. В ней становилось все больше от Лели и все меньше от человека. А там, в Подземелье, ее как человека уже не стало. Она стала Лелей, и потому я сумел ее усыпить, чтобы он, – Огнеяр кивнул на Громобоя, – разбудил.

– Выходит… она… умерла… – Дарована едва сумела выговорить это слово, такое страшное и неуместное среди этой сияющей весенней зелени. Все ожило… А она, источник этого возрождения… умерла…

– Да ну что ты! – так же серьезно ответил Огнеяр и поднял голову. – Она стала бессмертной! Это все – она!

Все вокруг было полно жизни. Дышали белые стволы берез, сквозь прошлогодние березовые листочки, под снегом посеревшие и теперь похожие на старые серебряные бляшки, пробивалась молодая трава и ласково глядели лиловые глазки фиалок. Березы качали ветвями со свежей листвой, и казалось, что между ними скользит в плавном танце какая-то легкая светлая тень. И солнечные лучи с чистого голубого неба изливали на землю вечную, нескончаемую животворящую силу, силу произрастания и расцвета, благодаря которой вновь и вновь молодеет эта древняя, древняя земля… Она не умерла. Теперь каждый, кто весной поднимет голову в небу, встретит ласковый взгляд ее голубых глаз. Она не умерла, она возродилась и будет оживать в каждой девушке, рожденной на земле, и каждая девушка, подрастая, растит в себе вечно юную богиню-любовь, источник и залог продолжения жизни. Так боги устроили мир, сплетенный из непрерывной цепи уходов и возрождений всех и всего – камней и деревьев, трав и цветов, птиц и животных, людей и богов.

Но та, что звалась Веселиной, дочерью Хоровита, в Прямичев на Велесову улицу никогда не вернется. И кто-то должен будет рассказать об этом ее отцу и матери, братьям и подругам. Об этом думал Громобой, глядя, как Огнеяр жует травинку, а Дарована утирает слезы со щек.

– Как же… – сдержанно всхлипывая, бормотала она. – У нее же родители есть… Им-то каково… Они же ее домой ждут…

– Я сначала туда, – объявил Громобой. – В Прямичев. Расскажу, как все было.

– А через Истир как? – Огнеяр насмешливо взглянул на него. – На крыльях огненных?

– Как-нибудь! – Громобой отмахнулся. Сейчас никакие преграды не могли его смутить.

– А она? – Огнеяр показал глазами на Даровану. – К отцу я ее повезу?

– Ага. Разбежался! – недовольно ответил Громобой, и Огнеяр усмехнулся.

При всей своей жажде поскорее повидать Прямичев Громобой не мог и помыслить о разлуке с Дарованой. Теперь он отвечает за ее благополучие, а он не из тех, кто перекладывает свои дела на других.

– Вместе и отправимся, – удовлетворенно решил Огнеяр.

– Поплывем? – Дарована боязливо кивнула на ревущий Сварожец. – А на Истире-то что теперь творится?

– Ну не утопит же меня родной батюшка! Все лучше, чем черные грязи ногами месить. Князь Велемог нам ладью даст по дружбе. У него больше наследника нет, с соседями ладить надо. Я вас до Глиногора провожу, с матушкой повидаюсь. А пока на свадьбе погуляем, там, глядишь, и вода спадет. Мне тоже домой пора. Что там делается-то! – Огнеяр в беспокойстве запустил обе руки себе в волосы. – Ты подумай только! – Он почти с ужасом глянул на Милаву. – Княгиня-матушка! Что делать-то будем? Чем народ кормить? Весна пришла, да хороводами вокруг березки сыт не будешь! Снег сойдет… Стой, а что теперь будет? – Он оглядел всех троих собеседников. – Весна наступит? Или сразу лето… ближе к осени? Который теперь месяц-то будет?

Все дружно пожали плечами: этого никто не знал. Будет теперь весна – березень, травень, кресень? Или сразу наступит серпень, которому теперь пора по счету дней?

– Ну, ладно, допустим, весна! – продолжал беспокойно рассуждать Огнеяр. – А что нам с весны, когда ничего не посеяно? А что сеять, когда все зерно съели! Подчистую же съели – хлеб, горох, овес! Один лен остался!

– Морковь, капуста, репа остались, – подала голос Милава. – Семена не едят.

– А если уже опять осень – когда сеять эту репу да капусту? До новой, правильной весны ждать? И остаток перемрет!

– Ой, что ты за ужасы говоришь! – Дарована в тоске закрыла руками уши. – Оборотень! Дал бы хоть порадоваться немножко…

– Порадуешься тут, когда все племя на плечах! Это только в кощунах Змея одним ударом двенадцать голов сносят, а там только пой да веселись!

– Озимые взойдут, – подсказала Милава. – Я сделаю… Они вызреют, даже если уже осень на носу. Это я сделаю.

Огнеяр благодарно сжал ее руку, благословляя судьбу, которая подарила ему жену-берегиню, способную помочь росту и вызреванию хлебов.

– А ты отца попросишь, – продолжала она. – Чтобы рыбы в реках было побольше, дичи в лесах… Это все в его власти. Прокормимся.

– Это точно, да только… – проворчал Огнеяр, переваривая еще какую-то мысль и хмурясь. – Батюшка-то мой задаром ничего не делает… А потом! – обеспокоенно продолжал он. – Скотину всю поели. У меня в дружине всех боевых коней забили и съели, чтобы они с голоду не передохли. Сам велел. Кроме тебя, братец, по всем землям ни одного коня не осталось! – Он глянул на Громобоя и невесело усмехнулся. – Значит, за скотиной теперь за море ехать и заново разводить. Сколько же лет пройдет, пока опять на каждом огнище хоть по корове будет! Опять ведь зима на носу – и опять впроголодь. Ох, Велес-батюшка! – На миг Огнеяр поднял руки ко лбу, как будто его ужаснули все предстоящие труды и трудности.

Но тут же он легко вскочил на ноги, как будто земля его подбросила.

– Хватит, отдохнули! – Он за руку поднял жену. – Пошли в Славен. До завтра у княгини передохнем, а там и в дорогу. На боку лежать больше некогда!

А Сварожец внизу под обрывистым берегом ревел все громче и яростнее; со всех пригорков в реку неслись мутные потоки со снегом и льдом, вода стремительно поднималась, подмывала берега, целые пласты земли с шумом обрушивались в воду. И нельзя было не думать о том, сколько бед принесет уже ушедшая, побежденная зима и как долго еще придется бороться с ее последствиями, как долго еще прогнанная Зимерзла будет волочить по земле тяжелые полы своей одежды. Ни одна битва не бывает последней, никакая победа не бывает окончательной. Громобой смотрел, как Дарована подбирает подол, выискивает травяную кочку, куда можно ступить уже запачканным и промокшим сафьяновым сапожком, и думал о том, как трудно ему теперь найти свое место в этом новом, возрожденном и изменившемся мире. Правда, если он и окажется, после свадьбы с Дарованой, наследником глиногорского князя, это ведь не помешает ему по-старому работать в кузнице? Топоры и сохи теперь нужны. Громобой надеялся, что не растерял свое прежнее умение на дорогах надвечных миров, и это лучше всякого радужного моста свяжет нового Громобоя с прежним. А это самое главное – чтобы новое, развиваясь, не порывало связей с прежним, не теряло корней, не разрывало цепи поколений. Тогда мир одолеет любую беду.

Вчетвером они шли по берегу над ревущей рекой к Славену, когда навстречу им вдруг показалась спешащая женщина. Не разбирая дороги, скользя по мокрой земле, ступая прямо в лужи, к ним бежала княгиня Жизнеслава, и все они разом узнали ее, даже Милава, никогда с ней не встречавшаяся. Подол платья княгини был мокрым почти до колен и казался черным, шубка была распахнута, княгиня тяжело дышала и выбивалась из сил, но бежала, бежала к роще, и несколько челядинцев, в перепуге пустившихся за ней, напрасно молили ее остановиться.

Увидев среди встречных Даровану, княгиня Жизнеслава остановилась, сжав руки перед грудью, и от усталости и волнения ее покачивало, как березку на ветру. Она тяжело, судорожно дышала, открыв рот и глотая влажный прохладный воздух, ее голубые глаза с мольбой, страхом и надеждой скользили с одного лица на другое. Среди этих четверых не было ее сына. И все четверо молчали, у каждого щемило сердце, но никто не произносил ни слова. Эта женщина уже знает то, что для нее сейчас важнее всего на свете, и даже им, детям богов, нечем ее утешить.

– Дарована… Где… он? – почти шепотом выдохнула княгиня, и голос ее прервался.

Дарована открыла рот, вдохнула, но промолчала. Она не могла придумать, как назвать уход Светловоя, чтобы княгиня не считала исчезновение сына за его смерть.

Княгиня ждала ответа, потом бросила взгляд за их спины, на далекую гору, где зеленела священная роща. Там ее сын положил начало общей беде, там сам он пропадал все эти долгие дни и месяцы, там он оставил свою душу. И теперь там не было ни одного человека. И она поняла это без слов.

Закрыв лицо руками, княгиня покачнулась. Милава и Дарована разом сорвались с места, подхватили ее, обняли, забормотали что-то; ничего не слыша, княгиня рыдала, задыхаясь и отрывисто вскрикивая, и блеск весеннего дня, дыхание ожившей земли проходили мимо нее. Ее сын, ее единственное дитя, отрада и надежда ее жизни, ушел от нее туда, откуда не возвращаются; он стал искупительной жертвой, как Веселина из Прямичева, как те неизвестные ей сотни людей, не доживших до прихода весны. Но то, что Светловой один из всех был в чем-то виноват, не утешало княгиню в ее потере. Она лишилась сына, она лишилась будущего, и для нее весна не придет никогда. И Огнеяр с Громобоем, оба одержавшие победу в самой важной битве их судьбы, стояли одинаково хмурые, оба страдая от бессилия помочь этой женщине. Она ни в чем не виновата, но именно она обречена на самое долгое, неизбывное страдание. Сердце ее полно любви, которую не угасят никакие прегрешения сына и не остудит время, и ее любовь станет ее незаслуженной казнью. Это – обратная сторона Макошиных даров, это – зима, без которой не бывает весны.

Дарована и Милава под руки повели княгиню назад к городу, Огнеяр шел позади. Громобой задержался над обрывом Сварожца, глядя в ревущую, мутную воду. Река несла целые деревья, вывороченные с корнем, крутила их, как легкие прутики, сталкивала между собой, и под давлением воды стволы топорщились, лезли на берег, как исполинские змеи, снова срывались и неслись дальше в пленившей их реке…

Громобой поднял глаза: там, на полуночи, куда стремился Светлый Истир, ему виделся сам Сыр-Матёр-Дуб, небесное отражение земной священной реки. Корни его терялись в подземельях, ветви простирались над всем земным миром, а вершина уходила в небо. Так высоко, что даже сейчас, среди безоблачного голубого сияния, ее нельзя было разглядеть. Громобой вспомнил скованного Стрибога, прозрачную толщу воздуха на крыше мира, откуда он смотрел на землю и видел ее так, как видят только боги… И все же что-то было еще выше. До самой вершины Дуба он в своих странствиях не добрался. И если в подземелье под Ледяными горами нет уже ничего, то над Стрибоговой горой есть иные горы. И сейчас Громобой думал об этих пространствах, в которые судьба еще пока не пускала его. Теперь ему хватит дел на земле. Но в своих далеких странствиях он узнал то, что придает истинный смысл земной жизни, – что путь в небо бесконечен.

1996–1999 гг.

Москва

Пояснительный словарь

Бездна – первобытный хаос, противоположный упорядоченному миру, «белому свету»

берегини – мифологические существа в виде птиц с девичьими лицами, приносящие весной росу на поля и способствующие урожаю

березень – месяц апрель

беседа – большая общая изба, место собраний и женских посиделок

вежа – башня

Вела – жена Велеса, повелительница водных источников, от гнева которой происходит засуха

Велес (Волос) – один из главных славянских богов, хозяин подземных богатств и мира мертвых, покровитель лесных зверей и домашнего скота, бог охоты, скотоводства, торговли, богатства и всяческого изобилия. Велесов день отмечался дважды в год: последний день жатвы, около 6 августа, и последний день двенадцатидневных новогодних праздников, 6 января.

велик день – праздник

вено – выкуп за невесту

Верхнее Небо – верхний ярус небосвода, в котором хранятся запасы небесной воды и живут духи предков

вече – общегородское собрание для решения важных дел

вечевая степень – возвышение на площади, с которого произносились речи

вира – штраф в пользу князя за серьезные преступления

волокуша – бесколесное приспособление для перевозки грузов в виде оглобель с прикрепленным к ним кузовом

волошки – древнее название васильков

волхв (жен. волхва) – служитель богов

Встрешник – злобный дух в виде пыльного столба, встречается на дороге и предвещает беду

вымол – пристань

горница – помещение верхнего этажа

городник – специалист по строительству городских укреплений

гривна – 1 – денежная единица, около двухсот граммов серебра; 2 – шейное украшение, могло служить признаком чина и знаком отличия

гридница – помещение для дружины в доме знатного человека, «приемный зал»

груден – ноябрь

Дажьбог – бог тепла и белого света. Водит солнце по небу от летнего солнцестояния 23 июня до осеннего равноденствия 22 сентября.

Денница – олицетворение зари, сестра или жена солнца

десятский – воевода младшего чина, начальник десятка в войске

детинец – крепость, укрепленная часть города

дивьи люди – разновидность нечисти, нечто вроде лесных или подземных людей, имеющих только одну половину тела (скорее всего, левую)

забороло – верхняя площадка крепостной стены

Зимерзла – олицетворение зимы

Змей – одно из воплощений Велеса

Ирий – небесное царство Перуна, место, где зимуют птицы

клеть – помещение нижнего этажа, жилое или служащее кладовкой. Могло быть построено отдельно.

кожух – верхняя теплая одежда с рукавами

колядки – новогодние песни, содержавшие поздравления и пожелания

корчага – большой глиняный сосуд

Костяник – зимний дух, сын Зимерзлы

кощуна – древняя песнь мифологического содержания

кощунник – волхв, знающий и исполняющий кощуны

Кощьное Владенье – царство мертвых

кресень – июнь

Лада – богиня весеннего расцвета природы, покровительница любви и брака

Лелин день – праздник в честь богини Лели, 23 апреля, в котором принимали участие в основном девушки

Леля – дочь богини Лады, олицетворение весны

лемех – осиновые плашки, которыми крыли крышу. Старый лемех по виду очень похож на серебро.

листопад – октябрь

локоть – мера длины, 38 см

лопаска – вертикальная доска прялки, к которой прикрепляется кудель

Макошь – главное женское божество славян, богиня земного плодородия, урожая, покровительница женской судьбы и всех женских работ

мары – лесные зловредные духи в виде уродливых женщин, связаны с миром умерших

Медвежий велик день – праздник начала весны, 25 марта

Морена – одно из олицетворений смерти

Моровая Девка – злой дух, олицетворение опасных болезней

морок – видение, наваждение

Навье – подземное царство смерти

навьи – враждебные духи чужих мертвецов

Невея – старшая из лихорадок, представлялась в образе злобной и уродливой женщины

незнать – нечисть

Новый год – 1 января. Существует весьма распространенное представление, будто древние славяне праздновали приход нового года 1 марта. Ума не приложу, откуда оно взялось: на 1 марта не приходится, в отличие от 25 марта или 23 июня, никакого природного рубежа, и даже весна в этот день у наших предков не начиналась. Зато на 12-дневный промежуток от 25 декабря по 6 января у древних славян падал огромный празднично-заклинательный цикл обрядов, все содержание которых указывает на конец старого года и начало нового. Основой послужил солнечный цикл: именно в эти дни рождается новое солнце и дает начало новому годовому кругу. Невероятно, чтобы под влиянием официального государственного летоисчисления весь этот комплекс был просто взят и перенесен на зиму с 1 марта. Так что наш нынешний новогодний праздник по сроку совпадает с древнейшим.

оберег – талисман, предмет, обладающий волшебным охраняющим действием

Огневуха – лихорадка

огнище – поселение

отроки – члены младшей дружины, слуги

перестрел – мера длины, около двухсот метров

Перун – один из главный славянских богов, повелитель грозы, грома и дождя, бог войны, покровитель князей и их дружин

Перунов день – праздник Перуна, 20 июля

плахта – женская одежда в виде куска ткани, обернутого вокруг бедер

повалуша – верхнее помещение, чердак, предназначенное для хранения сена

повой – женский головной убор, закрывающий волосы

подъездной – сборщик податей

полудень – юг

полуночь – север

полюдье – ежегодный объезд князем подвластных земель с целью сбора дани, суда и прочих владельческих дел

Попутник – дух-покровитель дорог и путешественников

поршни – мягкая обувь из цельного куска кожи, на ноге крепилась ремешками или тесемками

посад – неукрепленное поселение вокруг городских стен

посадник – княжеский наместник

просинец – январь

ревун — сентябрь

родинные трапезы – праздник в честь рождения ребенка, проводился, в целях охраны от сглаза, не раньше чем через три месяца после самого рождения и посвящался Рожаницам, то есть, по предположениям, Макоши и Ладе

Сварог – верховное славянское божество, отец богов и создатель мира, давший людям металлы и ремесла, хозяин верхнего неба, где хранятся запасы воды для дождя и живут души предков, покровитель брака

Сварожьи Сады – разновидность небесного счастливого царства

светец – светильник, подставка для лучины

свита – верхняя одежда

сечен – февраль

Снеговолок – зимний дух, сын Зимерзлы

сотский – воевода, начальник сотни в княжеском войске

стол – здесь – княжеский престол

Стрибог – бог неба и ветра

студен – декабрь

сухый – март

терем – помещения верхнего этажа, а также постройка, имеющая несколько этажей

травень – май

тын – забор из заостренных бревен или жердей

тысяцкий – воевода, начальник тысячи как административной единицы земель

Хорс – одно из имен солнца или олицетворение солнечного диска. Время Хорса – от зимнего солнцеворота 25 декабря до весеннего равноденствия 25 марта, т. е. зимой.

червень – июль

чуры – духи предков

Эрклиг-хан – повелитель царства мертвых в тюркской мифологии

Ярила – бог весеннего расцвета природы, жизненной силы прорастающего зерна

Примечания

1

Подробно об этом – в романе «Утренний Всадник».

2

По древнеславянскому календарю к осени относились месяцы август, сентябрь и первая половина октября.

3

Имеется в виду старинное поверье, будто бы некоторые клады зарываются на то или иное количество человеческих голов, то есть какое-то количество жертв надо убить над местом клада, чтобы он дался в руки, а иначе он при рытье земли будет уходить все глубже.

4

Сиротским правом называлось право малолетних сирот или женщин выставить на судебный поединок против обидчика-мужчины мужчину-бойца, который представлял бы самих неспособных к битве истцов.

5

То есть чертополоха. По поверьям, отвар этой травы прогоняет нечистую силу. Возможно, и название ее происходит от понятий «черт» и «исполох», то есть испуг – «пугающая чертей».

Content

Елизавета Дворецкая
Весна незнаемая

Часть первая. Зимний Зверь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая. Перекресток зимы и лета

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Пояснительный словарь

Примечания