Светлана Гольшанская

Путь Сумеречницы

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Светлана Гольшанская, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Пролог

Война богов,

в сиянии Червоточин

Ритмично пульсировала в ночном небе лестница: ступень красная, за ней – зеленая, синяя. Вместе с северным сиянием раскрывались в вышине Врата Червоточин. Морозный воздух гудел и искрился, выстуживая душу сквозь почти омертвелую плоть. Вдалеке полыхали зарницы, лязгала небесная сталь и грохотали летящие с гор глыбы – отголоски уже выигранной войны, Войны богов и Предвечного Мрака, что охватила все девять сфер мироздания и погубила целый континент.

– Когда же вы угомонитесь? Разве не видите, что все уже кончено? – выкрикнул в пустоту безликий Ветер.

Меховая одежда пропиталась кровью и отяжелела. Одной рукой он опирался на железный посох, второй – зажимал рану на боку. Хорошо, что Ветер утратил Благодать, иначе зараза уже убила бы его, покрыв тело язвами. Какая ирония! Будучи смертным, он протянул немного дольше, чем если бы остался богом. И хорошо! Эти мгновения дороже всего золота мира.

За Вратами уже виднелись переливающиеся радугой своды Пещеры духов. Приглушить бы нестерпимый свет, но сил вряд ли хватит, а они еще нужны.

Оказавшись внутри, Ветер замер и попытался отдышаться. Эхом отражаясь от сводов, по пещерному залу пронесся испуганный шепот. Развоплощенный братец Тень подоспел – жаждал вернуть себе тело.

Ветер усмехнулся:

– Не надейся. Ты останешься здесь, со мной. Навечно.

Бесплотный братец нырнул в темную Сумеречную реку и помчался по течению к Мельнице душ. Ее колесо черпало воду и с грохотом опрокидывало обратно, унося мертвых к перерождению. Того же добивался и братец.

Ветер собрался с силами и вонзил посох в мельничное колесо. Лопасти заскрежетали, пытаясь смять преграду, но та выдержала. Осталось лишь одно усилие, чтобы наверняка заклинить демонов механизм и помешать брату.

На его руке вздулись жилы. Ветер выжимал из себя последние капли магии. Хватит ли их? Он положил ладонь на колесо. Белым пятном от нее побежал иней, перерос в толстую ледяную корку и намертво сковал реку вместе с Мельницей.

Последний шаг – и ноги подкосились. Ветер оперся о стену и сполз на пол.

Зрение угасало. Звуки отдалялись за грань. Ветер и сам приближался к ней. Стирались имена братьев, матери, жены, его собственное. Лица уходили в забвение. Манящее безмятежной синевой небо забирало боль от раны, горечь предательства и тоску разлуки. Становилось легко, будто корка льда покрывала его самого. Ветер растворялся в прозрачной дымке, был всем и ничем одновременно, жил в каждой букашке и каждом горном исполине, слышал и видел все. Почти осязаемой грезилась свобода.

Дрему нарушила тяжелая поступь. Сознание с оглушительной болью вернулось в тело. Почему покоя нет даже в смерти?!

– Что ты наделал, сын? – пророкотал над головой строгий голос Небесного Повелителя, который так пугал в детстве.

Ответ дался ему с трудом:

– Остановил бойню, отец! Разве не видишь?

Рану накрыла теплая ладонь. Стало немного легче.

– Но какой ценой… – с сожалением выдохнул Небесный Повелитель.

– Я заплатил ее сполна. – Его присутствие заставляло Ветра огрызаться, даже когда для этого было не время. – Вы выиграли войну длиною в вечность. Празднуй, а мне позволь спокойно умереть.

– Мрак вернется, – возразил отец.

– Я этого не увижу, а ты будешь знать, как справиться.

– Справляться впредь будешь ты.

Ноздри защекотал запах тлена, ушей коснулся зловещий шепот. Ветер распахнул глаза.

Небесный Повелитель осунулся и постарел: запомнившееся молодым лицо бороздили глубокие морщины. С разбитого виска по щеке текла кровь. В разорванной на груди меховой одежде копошился осколок Мрака – выедал душу, заполняя пустоту темной сущностью.

– Видишь, жизни в нас двоих осталось лишь на одного. Им будешь ты. Прости.

– За что? – ужас с хрипом вырвался из его гортани. Ветер догадывался, что задумал отец, но отказывался в это верить.

Небесный Повелитель со звоном вытянул меч из ножен. Обнаженный клинок вспыхнул фиолетовыми огнями и с хрустом вонзился в сердце Ветра.

Боль накатывала удушливыми волнами, переплеталась с жизнью. Сопротивляться не осталось сил. Ветер мог лишь смотреть, как лезвие проворачивается, убивает все сыновье, то, что не успело стереться с именами и лицами, и вживляет свое – отцовское.

Силы Небесного Повелителя текли сквозь звездный металл. В лицо Ветра впивалась костяная маска, тело каменело, а мировая твердь вдавливала его плечи в пол.

Сознание кануло в темные воды, но не ушло за грань, не растворилось, – хотя Ветер так жаждал смерти.

– Спи спокойно, сын мой, – зашептал Небесный Повелитель, укладывая его, обездвиженного, на каменное ложе. Коснулся влажными губами лба. – Когда-нибудь ты примешь эту силу, как примешь и себя. Прощай.

Глава 1

Белоземская принцесса

1526 г. от заселения Мунгарда.

Белоземье, Веломовия

Лайсве готовили к свадьбе по древним, почти забытым обрядам: искупали в отваре ромашки и полыни, одели в простое платье из беленого льна, распустили волосы и возложили на голову венок из кувшинок. Рядом находились лишь незамужние девушки: на праздниках юности старости не место. С танцами и песнями невесту провожали в священную дубраву, где уже ждал жених со своей свитой.

Царствовала ночь. Полная луна венчала небо. Трещали костры, освещая путь и напитывая воздух запахом хвои.

Меж вековых дубов показался силуэт суженого. Высокий, широкоплечий, по стати ясно, что он могучий воин и благородный человек. Такой же простоволосый, в длинной неподпоясанной рубахе. Его мужественное лицо озарила улыбка. Столько восхищения и нежности было в ней, сколько Лайсве никогда прежде не видела.

– Клянусь, я отрекаюсь от всех женщин, кроме тебя, и не возьму в постель другую, пока ты жива, и даже после смерти, – сорвались с его губ искренние слова.

Зашелестели листья, хрустнула сухая ветка, заставив ее отвернуться от суженого. В кустах затаился таинственный зверь, припал к земле. Белое пятно по всей морде походило на маску. Глаза сияли синевой неба, горела рыжим пламенем шерсть. Зверь принюхался, выгнулся и зашипел.

Лайсве оглянулась на поляну. Ее устилали растерзанные тела, над которыми возвышался суженый. Его черная рубаха сливалась с ночной мглой, а на груди извивались угольные змеи. Он протянул руку и колдовским голосом прошептал: «Будь со мной, будь одной из нас!»

Огненный зверь взревел, разрывая паутину наваждения, и бросился прочь. Лайсве – следом.

Сквозь тонкую ткань кожу студил мертвенный холод. Низко нависающие ветки хлестали руки, раздирали платье, вырывали клочья волос. Сердце грохотало, ноги уже не держали, но Лайсве не останавливалась. По пятам мчалось нечто темное, страшное, злое. Оно не убьет – захватит, выжрет сердцевину и заставит жить безвольной куклой.

Лайсве зацепилась за корень и упала, разбив колени, затем подскочила и снова побежала. Зверь свернул с большой дороги на едва заметную стежку. Нельзя его потерять. Только он знал путь к спасению.

Впереди забрезжил просвет. Зверь замер у опушки.

Спасение рядом?

Лайсве едва успела остановиться на краю пропасти. Из-под ног посыпались камни, потонули в пустоте, так и не достигнув дна. Противоположный край земли было не разглядеть. В небе грозовые тучи доедали остатки луны. Где-то позади гудел мертвыми голосами Мрак; он валил высоченные сосны, иссушая и разнося их в труху, смердел гнилью и скрежетал, протягивая к Лайсве свои щупальца.

Он был там, ее суженый, в самом сердце. Это он крушил и убивал все живое. Он и был самим Мраком!

Огненный зверь метался вдоль обрыва, оборачивался на погибающий лес, рычал и продолжал кружить.

Мрак замер в двух шагах от них. Суженый снова протянул руку и позвал Лайсве по имени.

– Ты не тронешь Зверя?

– Мне нужна только ты.

Она почти приняла Мрак, когда Зверь выскочил вперед, обнажив клыки. Щупальца кинулись было наперерез, но тут же загорелись. Вспыхнул чудовищный пожар, очищая мир от живых и от Мрака разом, но ни Лайсве, ни Зверь уже не видели этого, растворившись в огненном зареве.

– Не осталось больше у Небесного Повелителя владений, чтобы наделить ими младшего сына, безликого Западного Ветра, – проскрипел над ухом нянюшкин голос. – И наказал ему отец во всем подчиняться старшим братьям.

Лайсве вздрогнула и укололась об иглу, торчащую из растянутой на пяльцах ткани. Выступила кровь. Пришлось слизнуть, чтобы не испортить вышивку, над которой Лайсве корпела весь последний месяц.

Надо же, заснула средь бела дня! Да еще и на жестком стуле, в неудобной позе. Нет, нельзя подолгу за работой засиживаться, а то и не такое приснится. Так всегда говорил отец, когда Лайсве прибегала к нему в слезах после очередного кошмара. «Мы не ясновидцы, наши сны не сбываются. Да и какое зло может угрожать за надежными стенами родового замка, который охраняют доблестные Сумеречники?»

В угловом камине потрескивали сосновые поленья, обогревая маленькую гостиную. Лайсве дожидалась брата-близнеца Вейаса. Пока его учили фехтовать и пользоваться родовым даром – мыслечтением, Лайсве приходилось вышивать и выслушивать наставления о хороших манерах и добронравии. А ей порой так хотелось сбежать в лес и насладиться свободой!

– Но Безликий был горд и вольнолюбив, – продолжала нянюшка.

Лайсве слышала это сказание, как и все остальные, добрую сотню раз, но уж очень она их любила. Они словно переносили во времена, когда они с братом, еще совсем крохи, трепетали от каждого слова и прятали головы под одеяла в самые пугающие моменты.

Лайсве выглянула в окно. На улице сгущались серые весенние сумерки, но Вейаса все не было. Неужели опять развлекается с какой-то служанкой? А ведь обещал навестить! Сколько еще таких вечеров осталось? После церемонии взросления им придется расстаться: Лайсве уедет в замок будущего мужа, а Вейас отправится проходить испытание, чтобы стать рыцарем.

– Отказался Безликий подчиняться отцу и вступил на тропу нетореную, чтобы самому решать свою судьбу. – Голос нянюшки опустился до хрипловатого шепота. – Долго скитался он по свету неприкаянным, стоптал семь пар железных башмаков, изломал семь железных посохов, изглодал семь железных караваев, прежде чем обрел свои владения. Была та земля широка и плодородна, но кишели на ней демоны, что мешали возделывать поля, пасти стада и строить новые села. Позвал тогда Безликий самых смелых охотников и повел их в поход против злокозненных тварей. Кололи их копьями, секли топорами, стреляли из луков – три человеческие жизни бились, пока не очистилась земля от Мрака. Когда затрубили горны победы, Безликий почувствовал смертельную усталость. Наказал он охотникам создать орден, который хранил бы всех людей от демонов, и удалился на край земли. Но белоглазые вельвы говорят, что ушел Безликий не навсегда, а лишь уснул до поры.

– Да-да, и проснется он, когда наступит конец времен, – заявил Вейас, вваливаясь в комнату. На его красивом лице играла удовлетворенная ухмылка. Значит, хорошо развлекся. – Никогда не понимал этой истории. Если Безликий – наш покровитель, то почему дрыхнет, пока его мир катится демонам под хвост? – Испортив волшебство нянюшкиного сказания, он развалился на обитом голубым бархатом диване.

Конечно, куда Лайсве и нянюшке до его распутных девиц. От раздражения ей захотелось заскрежетать зубами.

– Ничего ты не понимаешь в настоящих историях, – поддела она брата. – Безликий набирается сил в ожидании последней битвы, а люди еще должны доказать, что достойны спасения. Правда, нянюшка?

– Откуда ж мне знать, что думают боги? – Старуха развела морщинистыми руками.

– И кто из нас ничего не понимает? – Вейас швырнул в сестру подушкой.

– Всяко больше тебя, – хмыкнула Лайсве, поймав ее у своего лица.

Вейас самодовольно сцепил пальцы в замок и смачно ими хрустнул. Лайсве подкралась сзади и стукнула его все той же подушкой. Брат зарычал. Они покатились кубарем, барахтаясь и скача по дивану, прямо как в детстве. На мгновение даже показалось, будто они вернулись в ту счастливую пору, когда в их жизни еще не было ощущения, что все вот-вот закончится.

– А ну-ка хватит! – заругалась нянюшка. – Ишь, расшалились! Взрослые совсем, а все деретесь. Тебе, Лайсве, вообще должно быть стыдно: свадьба скоро, дети, хозяйство, дом одной вести придется, мужа голубить, а ты все брата задираешь. Женщине надо быть кроткой, покорной и ласковой, а не дерзить и кулаками размахивать.

– Да, нянюшка, – Лайсве вернулась на прежнее место, и паршивец Вейас показал ей язык.

Обидно! Почему это так плохо – оставаться ребенком?

– Вот, гляди, подарок для жениха. – Вынув ткань из пяльцев, Лайсве протянула ее нянюшке, чтобы отвлечь от потасовки. Не приведи Безликий, еще отцу наябедничает! – Красиво?

Старуха покрутила вышивку в руках, разглядывая ее подслеповатыми глазами. Выверенный до последнего стежка узор: белая горлица с мечом в когтях на голубом фоне – родовой герб Веломри. По ним виднелся девиз, вышитый золотом: «Наше сердце легче пуха».

– Искусно, – кивнула нянюшка. – И дорого.

– Сама на ярмарке нитки выбирала, – Лайсве улыбнулась. – Не хуже, чем у мамы?

– Алинка большой мастерицей была. Такие узоры выходили из-под ее пальцев, глаз было не оторвать, словно вся жизнь в них заключена, – разоткровенничалась нянюшка и тяжело вздохнула. – Твой узор красивый, конечно. Видно, что старалась. Но он холодный, нет в нем огня, понимаешь? Души нет.

Вейас зашевелился на диване, потянулся к Лайсве, чтобы утешить, но она отпрянула.

– Ну и ладно. – Ей хотелось выбросить дрянную вышивку в камин. Нет, нельзя здесь. Лучше у себя. И не показывать слез. Веломри не плачут. Никогда.

Забрав у нянюшки вышивку, Лайсве улыбнулась, как того требовал этикет, и умчалась к себе, забыв даже пожелать спокойной ночи. Опять заругают! Но так гораздо лучше, чем показать слезы.

В спальне она распахнула окно и проскользнула в узкий проем, затем прошлась по парапету до приметной башни, ухватилась за выступ и, подтянувшись, нырнула в щель бойницы. Худая и невысокая, она всегда находила место, где спрятаться ото всех и помечтать в одиночестве.

Ночная прохлада бодрила. Здесь, наверху, было хорошо – лежать на смотровой площадке, разглядывать звездные рисунки и размышлять.

Лайсве перебирала пальцами вышивку. Столько усилий потрачено на идеальный узор, но он все равно никому не понравился. Нет души. Можно купить дорогую ткань и нитки, можно обрисовать силуэт мылом и наловчиться делать ровные стежки. Но где взять душу, если ее нет?

Вышивка выскользнула из ее пальцев и упала на пол. Лайсве достала из-за пазухи медальон с портретом и принялась рассматривать изображение своей матери. Та была южанкой, очень красивой: с темными волосами, темными бровями и карими глазами. Большая искусница – прекрасно шила, вышивала, рисовала, пела да танцевала. Все ее обожали, особенно отец с нянюшкой. Все, что Лайсве о ней знала, – с их слов. Мама умерла сразу после родов. Отец до сих пор тосковал по ней, хоть и не говорил этого.

Лайсве и Вейас совсем на нее не походили: оба светловолосые настолько, что казались седыми. Глаза холодные – кристально-голубые, как у отца. Брат выделялся некрупными точеными чертами лица и холеной красотой. Лайсве свою внешность недолюбливала; она чувствовала себя совершенно не такой, какой отражалась в зеркале, когда ее рядили в роскошные платья из сверкающей парчи и бархата и делали сложные, высокие прически. Окружающие же считали ее милым сорванцом в юбке, которому еще только предстояло расцвести в прекрасного лебедя.

Сейчас ее больше всего волновала помолвка. В детстве на каждый день рождения Лайсве загадывала, чтобы ее мужем стал сильный и благородный рыцарь, который бы обожал ее и хранил верность до конца своих дней, но после недавнего сна одержимая любовь перестала казаться ей такой уж привлекательной. Может быть, все из-за волнения перед помолвкой, ведь переживать было о чем!

Жених родом из Заречья; он увезет Лайсве в свой жаркий степной край. Там нет ни лесов, ни каменистых пригорков, ни даже снега. Что за зима без снега? Днем с этой заброшенной башни был виден и густой бор на юге, и прозрачные озера на западе, и гряды древних курганов на востоке, и вьющаяся меж холмами дорога на севере. Как жить без всего этого? Без шалостей Вейаса, без назиданий отца, без нянюшкиных сказок. Хозяйство, дети… Какие дети, если Лайсве сама еще ребенок? Ребенок, который не желал вырастать. А церемония взросления всего через пару недель!

Ей так хотелось к этому времени научиться делать хоть что-то идеально, как мама. Нет души… Может, потому что у нее не было мамы? Она бы рассказала и про красоту, и про мужа, и про рукоделие. Почему боги забрали ее столь рано? Нянюшка права: не людям о них судить.

Лайсве подняла вышивку и вгляделась внимательней. Хорошо, что не сожгла: через несколько дней приедет жених. Без подарка будет стыдно встречать, а ничего лучше она уже не придумает. Как говаривала нянюшка, главное – внимание. Лайсве уж постарается быть внимательной и любезной. Тогда все получится идеально.

Она снова посмотрела на небо. Черный бархат с россыпью алмазной пыли, луна неполная, словно от головки сыра отрезали кусочек сбоку. Звезда сверкнула и понеслась к земле, будто рисунок Охотника подмигнул ей, напоминая о сне.

Отбросив страшные видения, Лайсве выделила лишь то, что ее очаровало – Огненного зверя на фоне беспроглядного Мрака. Именно его она вышьет следующим и подарит отцу на прощание. Благо, красных ниток осталось много. Нужна черная ткань. Жаль, что из нее только траурные одежды шьют, но найти все-таки можно. Надо торопиться. И плевать на кошмары!

Глава 2

Господин дворняга

1526 г. от заселения Мунгарда.

Заречье, Веломовия

од кожей копошился Мрак: угольными змеями обвивался вокруг костей, заполонял собой суть, пожирая все помыслы и воспоминания, кроме одного – отомстить. Отомстить за боль и унижения, несправедливость и ложь. Ярость изливалась наружу огнем; чудовищный пожар летел по степи гудящими волнами. Горели села с жителями, табуны золотых лошадей и даже каменные стены замков. А сверху проливным дождем хлестала людская кровь.

Он был тем, кто разжег пламя, он был сердцем Мрака. Веселье прорывалось хмельным смехом: больше не надо сдерживаться и притворяться. Теперь он по-настоящему свободен!

– А ну подъем, безродная дворняга! – разбудил его визгливый голос Йордена.

Сонливость стряхнулась привычно быстро, и Микаш успел перехватить прицелившийся в бок сапог.

После вчерашней попойки наследник лорда Тедеску стал совсем несносен. Недавно посвященный в Сумеречники, Йорден уже собирал жидкие светло-каштановые волосы в церемониальный пучок на затылке, но, коротконогий и пухлый, на удалого рыцаря все равно походил мало. Какой из него защитник от демонов? Просто смешно!

Микаш протянул к нему нити мыслечтения – своего родового дара.

Йорден отступил. Маленькие глаза болотного цвета осоловели. Длинноватый нос и выступающая вперед челюсть делали его похожим на тотем рода Тедеску – шакала. А уж когда высокородный скалился на прислугу!

Со стороны костра его подначивали наперсники:

– Эй, чего твой увалень-оруженосец не идет?

– Стукни его хорошенько, чтобы поторапливался!

– Уже, – отуплено отозвался Йорден.

Использовать мыслечтение разрешалось только в битвах, но небольшое внушение засекли бы лишь опытные Сумеречники, а поблизости таких не наблюдалось. Всяко лучше пойти на хитрость, чем ругаться с балбесом, который дальше собственного носа не видит.

Микаш рывком поднялся, заставляя Йордена смотреть на него снизу вверх.

«Увалень-оруженосец» был на полторы головы выше хозяина, шире в кости и выглядел значительно старше несмотря на то, что им обоим едва минуло восемнадцать лет. Микаш взъерошил слипшиеся от холодного пота волосы соломенного оттенка. Серая рубашка из грубого льна и черные суконные штаны прилипли к телу, но времени привести себя в порядок не осталось. Он натянул сапоги и побежал собирать вещи.

– Если б не отец, давно бы нашел себе оруженосца порасторопней, – жаловался тем временем Йорден наперсникам.

Рыжего забияку постарше звали Драженом, а чернявого молчуна – Фанником. Менее знатные, чем Йорден, парни принадлежали к семьям, приближенным к лорду Тедеску, а потому с малолетства составляли компанию наследнику. Им повезло, что все важные вопросы решал не Йорден, а его ушлый отец, иначе они не пережили бы даже прошлой ночи, когда их за шкирки пришлось вытаскивать из пьяной драки в придорожной корчме.

Микаш затянул их пояса с оружием, проверил стрелы в колчанах и мечи в ножнах.

– Все готово, можем выдвигаться, – предложил он.

– Я сам решу, когда можно! – прикрикнул на него Йорден и пихнул в живот локтем. Не больно, если вовремя напрячь мышцы. – Знай свое место, дворняга!

В груди поднималась ярость, но Микаш подавил ее, вспомнив часто мучивший его сон и проговорив про себя: «Я не стану таким, как бы сильно ни била судьба. Буду защищать людей от демонов. Я живу только ради этого».

Йорден повернулся к друзьям:

– Выдвигаемся.

Путь на гору Выспу занимал не больше часа. Вчера Микаш добрался туда вдвое быстрее, но теперь приходилось тащить за собой обузу из трех человек, которые то и дело оскальзывались на сыпучих камнях и норовили сверзиться с узких выступов. Он умел ненадолго перехватывать контроль над чужим телом, но растрачивать силы впустую не хотелось – пригодятся в бою.

Крепкое весеннее солнце било в макушку и слепило глаза, но воздух еще не прогрелся после зимы. Под ногами журчали ручьи, делая скользким и без того опасный грунт. Дышалось сладко, будто пьешь изысканный нектар. Тело наполнялось легкостью, открывалось навстречу бескрайней синеве неба, словно падаешь в него и летишь к тонким полосам облаков. Хотелось кричать от восторга вместе с парящими рядом орлами.

Лихорадочный восторг! Он всегда накрывал его при единении с материнской стихией. Внутренний резерв силы заполнялся так, что кожа горела, точно весеннее солнце. Помыслы взметались ввысь, заставляя взирать на сырую землю с презрением.

– Тащиться в такую даль ради каких-то палесков? Вот гыргалицы с Доломитовых гор – это нечто. Жаль, вас тогда не было, – похвастался Йорден, нарушив сосредоточение Микаша.

Дети других стихий наслаждения небом и высотой не понимали. Йорден был оборотнем-шакалом, Дражен – мертвошептом, и им ближе земля. Фанник пускай и слабенький, но ясновидец – связан с водой. Впрочем, эта троица никогда не расходовала так много силы, чтобы ощущать близость к пределу – сосущую пустоту внутри и тяжесть во всем теле.

– Да что нам эти бабы с грудями до колен. Страшные? Да ни разу! – подначил задира Дражен. – Вот стрыги в Сечевой степи – это жуть. Особенно когда их полчища целые села выгрызают. Даже скотом не брезгуют. Горы обескровленных трупов – то еще зрелище. Жаль, ты не видел.

Йорден скривился.

– Те бабы были великанские, семь, нет, десять футов ростом! И руки как лопаты. Гыргалицы – твари редкие, а ваших стрыгов только слепой не видел.

Дорога ушла с обрыва и запетляла меж каменных круч и чахлых сосенок.

– Пусть дворняга рассудит. Он ведь был и там, и там, – Дражен ухмыльнулся, глядя на Микаша. – Так какие демоны самые страшные?

– Лунные Странники, – ответил тот, только чтобы от него отстали.

– У-у-у, – протянул Дражен. – Что-то личное?

– Кто хитрее, тот и страшнее.

Микаш отвернулся и, сам того не желая, встретился взглядом с Йорденом. Его окатило завистью. От чужих мыслей закрываться получалось легко, но гораздо сложнее не воспринимать отголоски сильных эмоций.

Чему Йорден мог завидовать? У Микаша даже такой малости, как друзья, нет. Ни похвастаться, ни посмеяться, ни поговорить по душам не с кем. Раньше хоть мать и сестра были, да не сберег их.

– Стрыги страшнее, Странники к ним ближе, – заключил Дражен и положил руку на плечо Йордену.

– Нет, гыргалицы. Гыргалицы! – огрызнулся тот, отталкивая друга.

– Да повзрослей ты уже! Научись проигрывать.

– Тише, – оборвал их перебранку Микаш.

Впереди устремлялась к небу серая скала, покрытая разводами лишайников. По наплывам каменной породы можно было подняться на вершину, как по ступеням. У подножья черным пятном выделялся пещерный лаз. Микаш еще вчера привязал к ближайшему валуну толстую веревку. Сейчас оставалось лишь проверить ее на прочность, а узел – на крепость.

– Демон внизу. Удостоверюсь, что все в порядке, а затем подам знак, чтобы вы следовали за мной, – Микаш повернулся к Йордену. Тот продолжал полушепотом спорить с Драженом. Ну и пусть: свой ум в чужую голову не вложить даже с помощью мыслечтения.

Сегодняшняя охота, как и многие другие, была потехой для господ ради трофеев и славы. А ведь Микаш, когда шел в услужение, мечтал защищать людей.

Он зажег факел и схватился за веревку. Спускаться пришлось в узкую галерею. Веяло сыростью. Внизу ледяная вода доходила до щиколоток, точила камень, пробивая себе новый путь. Ноги сводило даже сквозь толстые сапоги. От затхлого воздуха перехватывало дыхание. Факел чадил едва-едва, тускло освещая дорогу. Лишь бы не поскользнуться на мокрых камнях.

Впереди манила фиолетовыми всполохами демоническая аура. Всплеск эхом разнесся по пещере. Сотня шагов, и показался палеск – крупная водяная ящерица. Он тряс черным гребнем на хребте и разевал пасть, сверкая рядами острых зубов. Сеть расставленной на него ловушки обвивалась вокруг длинного туловища. Чем больше палеск рвался из нее, тем сильнее вгонял между чешуйками смазанные ядом шипы. Промокшие веревки скрипели, но все же удерживали демона.

Сейчас ослабнет, и можно будет добить. Но отчего же тогда по спине побежали мурашки?

Микаш вернулся и позвал остальных. Высокородные господа спускались медленно и неуклюже, при ходьбе шумели так, будто хотели перебудить всех подземных духов.

– Это все? – спросил Йорден при виде палеска и вытянул меч из ножен.

– Что, даже боя не будет? Фу, скучно, – поддакнул Дражен.

Палеск обвис на веревках. Йорден подошел вплотную к нему и замахнулся. Шмяк! У его ноги клацнули внушительные зубы, что Йорден едва успел отскочить.

– Ты давай, – махнул он Микашу. – Не дело это благородному Сумеречнику тварей свежевать.

Микаш достал собственный меч. Палеск скосил на него выпученный желтый глаз. Мол, зачем, я ведь ничего тебе не сделал. Это высокородные из тебя все соки пьют. Микаш встряхнул головой, отгоняя наваждение, и отвел руку для замаха.

Что-то шевельнулось внутри уходящего в темноту тоннеля. Сверкнул фиолетовый огонек, посылая по телу мелкую дрожь.

– Бегите! – закричал Микаш.

Йорден с Драженом оцепенели, только Фанник не растерялся и потянул обоих прочь. Микаш в несколько ударов отсек палеску голову, закинул ее в мешок, который забросил за спину. Тело демона еще билось в конвульсиях, а вдалеке уже сверкало с десяток желтых глаз.

Микаш припустил к веревке. Ноги скользили, но каким-то чудом он добежал до лаза. Наверху заметил Фанника – тот уже выбирался из пещеры.

Мешок с трофеем пришлось привязать покрепче и живо карабкаться следом. Шорохи и плеск нахлестывали в спину, заставляя сдирать ладони в кровь. Набухший от крови мешок тянул вниз, словно не позволял унести трофей из подземелья. Последний рывок, и Микаш выкарабкался наружу, обливаясь потом. Остальные лежали у выхода и, раскрасневшись, глотали ртом воздух.

– Выбрались! – возликовал Фанник.

Йорден с Драженом с презрением покосились на него.

Солнечный свет придавал уверенности, но тревога не унималась. Микаш сбросил со спины мешок и заглянул в лаз. Нет, не туда надо было смотреть. Вдали, за скалой, мелькнула демоническая аура. Палески ползли наружу, будто прогрызая себе выход в камне.

– Бегите! Бегите живее! – крикнул Микаш.

В этот раз высокородные среагировали быстрее. Они петляли между валунами и кручами, продирались сквозь колючий кустарник. Микаш прикрывал отступление. По сыпучим камням на парапете бежать нельзя: угодишь в пропасть. Один бы он рискнул, но не с высокородными. Нужно выиграть время – придется дать бой.

Он развернулся лицом ко врагу и обнажил меч.

Десяток тварей окружали их со всех сторон. С рогатиной на открытом пространстве было бы сподручнее, но среди валунов и круч короткий клинок – даже лучше. Микаш рванулся вперед, ударил ближайшего палеска по голове и отскочил к стоявшим углом камням – здесь не смогут напасть скопом.

Раненый палеск набросился первым. Несколько взмахов, и клинок попал в выпученный глаз. Демон задергался. Микаш отпихнул его сапогом. Следом полезли и остальные существа. Он ударил одного, второго.

Только бы высокородные ушли. Почему они не уходят?

Очередной палеск получил мечом по голове. Микаш запрыгнул на него сверху, скатился по хребту и увернулся от другого. Весьма кстати рядом оказался хвост третьего. Микаш со всей силы припечатал его каблуком и отбежал на несколько шагов.

Так вот в чем дело!

Из-за ближайшего валуна выглянул Дражен, размахивая мечом.

– Ну давайте, вот он я!

Зеленоватой дымкой его прикрывал маленький призрак – единственный, кого ему удалось вызвать, потому что могил поблизости не было.

Следом вышел Йорден, будто стремился доказать, что ничем не хуже. С помощниками тому повезло больше: на зов откликнулись мелкие птицы, кролики и козы. Зверье напало скопом, внося сумятицу в строй противника. Правда, палески без труда расправлялись с ними: кого заглатывали целиком, а кого сбивали хвостом или лапами. Лучше бы Йорден обернулся шакалом и бежал.

Фанник же явно предвидел, что дело пахнет жареным, и забрался на кручу повыше. Удачное место, чтобы отстреливаться; к тому же ясновидение усиливало меткость и позволяло попадать между чешуйками.

– Бегите же! – прикрикнул Микаш.

Демоны наседали со всех сторон.

Он раскрутил клинок вокруг себя, не позволяя зубастым пастям подобраться близко.

Несколько демонов устремились к Йордену и Дражену.

Не достать, не вырваться из тугого кольца!

Разогреваясь, Дражен сделал пробный замах и понесся на врага. Зеленый призрак вился вокруг демона, отвлекая.

Ближний палеск снова получил по голове. Микаш вонзил меч в оглушенную тварь по самый эфес. Кувырком ушел от другого демона, высвобождая оружие.

Дражен двигался недостаточно проворно; он тратил силы на суматошные замахи – лезвие соскакивало с чешуек демона, лишь слегка царапая и срывая их.

Не давая себе передышки, Микаш отрубил промелькнувший хвост, упал на землю и саданул лезвием по незащищенному брюху. Подскочил и попятился к валунам, косясь на Йордена. Зверей-союзников у него почти не осталось. От высокородного разило паникой, замахи сделались лихорадочными и глупыми. Здоровый палеск вцепился ему в штанину.

Надо бы расщепить сознание, сражаться самому и подхватить Йордена внушением, чтобы управлять его телом, как марионеткой. Сложная техника, особенно для самоучки, но иначе никак.

Йорден внезапно отклонился и сделал резкий выпад снизу. Челюсти палеска разошлись пополам. Хлестнул шипастый хвост, но шакаленок ловко ускользнул от него.

Микаш переключился на Дражена. С одним демоном тот, может, и справился бы, но сзади уже подступал второй. Зеленый призрак бессмысленно крутился рядом. Палеск отмахивался от него хвостом и пер напролом. Повинуясь чужой воле, Дражен крутанулся вокруг своей оси и отогнал подальше обоих демонов. Добить не удалось – пришлось снова спасать Йордена.

Микаш так и метался между ними, подталкивая в нужном направлении то одного, то другого. Жаль только, не хватало времени загнать их на кручу.

Опасность приближалась шелестящей поступью. Большая часть палесков полегла, но выжившие будто очнулись от спячки. Их атаки стали стремительней и сильнее.

На Микаша уже наваливалась усталость, дыхание сбилось.

Два палеска напали на Йордена и Дражена одновременно. Отчаявшись, Микаш в один удар перешиб хребет ближнего демона и сделал последнюю попытку.

Сознание разлетелось на осколки, как разбитое камнем зеркало.

Один – в Йордена. Тот в прыжке отсек палеску голову.

Второй – в Дражена. Тот кувырком поднырнул под горло твари и пронзил его насквозь.

Третий – в Фанника. Тот направил лук в ближайшего к Йордену демона и двумя выстрелами вышиб глаза.

Последний рывок! Кураж придал сил, отчего открылось второе дыхание. Мышцы гудели, когда клинок со свистом разорвал воздух, и голова последнего палеска повисла на лоскуте кожи.

Азарт отхлынул, оставив его в немом оцепенении. Микаш все слышал и видел, но ни говорить, ни шевелиться, ни даже думать не мог.

– Победили! – возликовал Дражен, потрясая клинком в воздухе. Зеленый призрак быстро развеялся за ненадобностью. – Славная битва!

– Да-а-а, не хуже, чем с гыргалицами. – Йорден подошел к другу. – У тебя кровь.

Дражен отер поцарапанную щеку.

– О, боевой шрам! Девчонки их обожают.

Фанник слез с кручи и присоединился к ним.

– Что, отсиделся в безопасности? А, трус несчастный? – смеясь, Дражен встряхнул его за плечо.

– Уж поумнее вас. Мне, знаете ли, жить хочется! – фыркнул Фанник.

– Дворняга, а ты что? – Йорден обернулся к Микашу.

Оцепенение резко отпустило его. Промолчав, дворняга укрылся за валуном. Из носа текла кровь, окрашивая подбородок и капая на грязную рубашку. Перед глазами все кружилось и трепыхалось, то отдаляясь, то приближаясь. Голову будто сдавило тисками, а зрение сузилось до тонкой полоски.

Его стошнило.

– Надорвался? – некстати воспылал участием Йорден, подкрадываясь со спины. – Свой предел даже необученные желторотики чувствуют!

– Я в порядке, – просипел Микаш.

– Тогда иди челюсти вырезай. Никто за тебя работу не сделает.

Правильно. За работой всегда становится легче.

Под мечом хрустели кости, рвалась плоть, черная кровь пачкала руки по самые локти, но Микаш держался – за взмахи верного клинка, за монотонное скольжение лезвия охотничьего ножа. Челюсти нехотя покидали головы палесков. Первая пара, вторая… последняя. Он сложил их в мешок, умылся из фляги и позвал остальных.

До подножья Выспы он дотащился с трудом. Колени дрожали, стопы цеплялись за камни, зрение то угасало, то возвращалось мутным оконцем. Внизу паслись лошади. Длинноногие и ухоженные скакуны – для высокородных, косматая низкорослая кобыла – для Микаша. Он наскоро взобрался в седло и обмяк. Кобыла покорно затрусила за остальными лошадьми.

Его ноги практически волочились по земле, а от неровного хода хорошо трясло. Боль вспыхивала то в бедре, то в плече, то прихватывала голову. Неужто он и вправду надорвался? А если не восполнится резерв, то не будет силы. Какая это мука – видеть Горний мир демонов, но быть не в силах бороться. Интересно, как быстро высокородные поймут, что Микаш теперь бесполезен, и вышвырнут его на улицу? Может быть, лучше уйти самому? Все равно обещания лорда Тедеску были пусты, и рыцарства Микашу не видать как собственных ушей.

Впереди окружил насыпь полузаброшенный замок-крепость. Светло-серый булыжник покрылся от времени темными пятнами, полусухой плющ вился клочьями, а венчавшие стены и башни зубцы местами обвалились. Будто чудовище щерит пасть в гнилозубой улыбке и изрыгает воду в глубокий ров.

Дубовые ворота отворились, и с натужным скрипом канатов начал опускаться въездной мост. Лошади нетерпеливо взрывали копытами землю. Также нетерпеливо переговаривались Йорден и его наперсники, бахвалясь подвигами и посмеиваясь над дворнягой, надорвавшимся на пустом месте. На самом деле, чем сильнее дар, чем ближе человек с ним сживается, чем свободнее использует, то тем зыбче становится запретная грань. Кажется, что нет ее и ты всемогущ – самоуверенно ступаешь на край и падаешь в бездну, чтобы переломать себе все кости.

Вскоре кони въехали в замок. Широкий внутренний двор пустовал. На колья у ворот были насажены человеческие головы. Видно, снова казнили бесноватых фанатиков с юга – поборников веры в Пресветлого-милостивого, как они себя называли. Дурачье, конечно, куда им со своими молитвами тягаться с одаренными рыцарями.

С псарни доносился заливистый лай. По правде сказать, зареченские степи славились вовсе не псами, а табунами резвых и сильных лошадей нарядной золотистой масти. Так их и называли – зареченское золото. Вот только лорд Тедеску предпочитал охотничьих собак, баловал и лелеял их, даже кормил на порядок лучше, чем слуг.

Троица высокородных спешились. Один Микаш остался в седле. Любое его движение отзывалось болью. Темные пятна слепили.

– Чего расселся? – прикрикнул Йорден. – Никто за тебя работать не будет.

Микаш спустился на землю и повел лошадей в конюшню. Ноги подвели его, отчего он едва не рухнул.

– Эй, парень, ты чего? – из длинной приземистой постройки выбежал конюший. – Глядите, он же вот-вот преставится!

Засуетились-забегали слуги, лошадей позабирали; они хотели было отвести куда-то под руки и его, но Микаш отмахнулся.

– Я в порядке!

Слабость показывать нельзя – ни высокородным, ни даже простолюдинам. Первые за слабость готовы были сожрать, а вторые презирали. Жалость делала мужчину ничтожным. Подыхать лучше одному.

Микаш дополз до пустого денника, застеленного чистой соломой, распластался на ней и уснул.

Глава 3

Последнее задание

Пробуждение выдалось не из приятных: его окатили ледяной водой.

Микаш дернулся. Тело ломило, боль отдавалась пульсацией в голове.

Над ним возвышался Олык, пожилой камердинер. Он одевался всегда аккуратно, в рыже-зеленую ливрею, а волосы гладко зачесывал назад. Карие глаза в обрамлении глубоких морщин смотрели на него с усталой тревогой.

– Три дня не могли тебя добудиться. Думали, околел, – заговорил Олык, едва заметно шепелявя.

– Да что со мной станется. Как на собаке все заживет, – отозвался Микаш.

– Тогда собирайся живее, лорд зовет. Он в дурном настроении – ждать не будет.

Лорд Тедеску и в хорошем расположении духа терпением не отличался.

Микаш выпил несколько черпаков воды, чтобы промочить ссохшееся горло, и поспешил к хозяину. Он обнаружился в малом каминном зале на втором этаже. На дубовом столе лежали распечатанные письма. Рядом стоял Йорден и беседовал с отцом на повышенных тонах.

Микаш замер на пороге и прислушался.

– Маршал Комри пишет, что не может взять тебя командиром звена.

Лорд Тедеску вручил Йордену одно из писем. Тот пробежался глазами по бумаге, и его лицо раскраснелось совсем не от каминного жара.

– То есть как «нет опыта»? А гыргалицы и эти… как их? Палески! Не стану я рядовым служить, как босяк! Почему маршал Комри не может никого ради меня подвинуть? Я же высокородный, а не абы кто! – Йорден скомкал письмо и швырнул в камин.

– Авалорский выскочка тот еще самодур, некоронованным королем себя возомнил. Забудь и наплюй. В его армии хоть и герои все как на подбор, а живут недолго. Не для тебя такая служба. – Лорд протянул серебряный медальон, в каких обычно хранились миниатюрные портреты. – Вот, это гораздо интереснее будет. Совет ордена посватал за тебя дочь белоземского лорда Веломри.

Йорден рассвирепел еще пуще:

– Жениться? Ни за что!

Лорд Тедеску недовольно прищурился.

– Уж извини, это приказ. Не знаю, кого Совет решил таким образом приструнить, меня или белоземского гордеца, но отказаться нельзя.

– Ох, какая немочь бледная, – Йорден покривился, разглядывая изображение внутри медальона. – Небось даже ухватиться не за что.

– Хвататься за простолюдинок будешь, а это высокородная госпожа. Обидишь – ее отец тебя в порошок сотрет. Про крутой нрав белоземцев легенды слагают. Скажи спасибо, что она молоденькая совсем. Такие обычно кроткие и непритязательные, а с возрастом, глядишь, поправится и похорошеет.

– Но я не хочу! Дражен с Фанником старше меня, а о женитьбе и не помышляют.

– Они не наследники высокого рода. Если породнишься с белоземцами, и тебя не то что во главе звена поставят, целый отряд выхлопочут.

– Но…

– Не смей прекословить. Ступай собираться, завтра отправишься в Белоземье на помолвку.

Йорден закатил глаза и, шаркая ногами, направился к двери.

– Почему всего приходится добиваться столь несуразным способом? – вопрошал он в пустоту, пока не столкнулся с Микашем. – Чего пялишься, недоносок?

С этими словами Йорден удалился.

В зал забежала старая серая борзая. Колыхались ее обвислые от кормления щенят соски.

– Эх, Моржана-Моржана, что с нашим молодняком сталось? Совсем жить разучились: ни ума, ни силы. – Лорд Тедеску подозвал собаку и потрепал ее за ухом. Взял со стоявшей на столе тарелки мясную косточку и бросил любимице. Та поймала угощение в воздухе и принялась с аппетитом его обгладывать. – Чего в углу жмешься? Выходи на свет! – позвал он, выпрямляясь в полный рост. Собака распласталась у его ног.

Микаш встал перед ним. Склонный к полноте, как и его сын, с возрастом лорд Тедеску стал грузным. Лицо опухло, воспаленные белки глаз едва просматривались под мясистыми веками. В отсветах пламени блестела лысина, закручивались кончики пышных развесистых усов.

– Что за вид? – Он оглядел Микаша с ног до головы, подмечая грязную одежду, слипшиеся в сосульки волосы и помятое со сна лицо с залегшими над широкими скулами тенями. – Можно вытащить дворнягу с помойки, но помойку из дворняги не вытащишь, а, Моржана? – Лорд снова склонился к собаке, которая заискивающе заглянула ему в глаза.

– Я хочу уйти, – объявил Микаш. – Меня обещали за хорошую службу посвятить в орден, но я хожу в оруженосцах уже шестой год и прекрасно понимаю, что рыцарем никогда не стану. Я ничего не требую и никого не упрекаю. Отпустите меня с миром.

– Ах ты неблагодарный щенок!

Собака подорвалась с места и гавкнула.

Мясистая ладонь лорда со свистом врезалась в щеку Микаша, отчего из глаз аж искры посыпались. Голова загудела еще сильнее, из разбитой губы потекла кровь, но он стоял, ни одним движением не выдавая своей слабости.

Моржана продолжала рычать, когда лорд Тедеску разразился гневной тирадой:

– И это после того, как я нашел тебя полудохлого посреди пепелища, выходил и выкормил? Я выучил тебя, как собственного сына!

Микаш хотел было возразить, что все это случилось только потому, что его сын оказался к учебе неспособным, но прикусил язык.

– А сколько раз я тебя с того берега вытаскивал? Сколько раз латал, когда твои кишки наружу вываливались?

Лет в двенадцать Микаша, может быть, и впечатляли столь патетичные речи, но сейчас ему становилось противно от собственной глупости.

– Я заплатил за ваши милости сполна. Проходил за вашего сына и других высокородных господ испытания, пока их родители отваливали вам золотишко за это. Прикрывал их грудью, когда они искали славы в бесполезных схватках. Моими стараниями, моим потом и кровью вы заполнили весь этот зал трофеями. – Микаш обвел рукой выставленные повсюду чучела, рога, зубы и когти, шкуры на стенах и полу, огромные круглые панцири.

Лорд Тедеску сложил руки на груди.

– Потерпи чуток и получишь свое рыцарство. Будешь у моего сына помощником в отряде. Думаешь, где-то местечко потеплее найдется?

– Не нужно мне теплое местечко. Я хочу защищать людей от демонов и искупить вину, а не тратить время на ваши утехи.

– Бешеных псов убивают, мой мальчик, как только они пытаются откусить руку, что их кормит. – Старый шакал сменил тактику; он говорил тихо и нарочито ласково, что совершенно не вязалось со смыслом его слов.

Впрочем, даже это уже не пугало. Пора детства ушла безвозвратно.

– Вы перепутали волка с собакой. Убивайте, коли хотите. Терять мне нечего.

Молчание затянулось.

Микаш отвернулся и зашагал к выходу. Ударят в спину, значит, так тому и быть.

– Стой! – крикнул лорд Тедеску. – Последнее поручение исполни и можешь проваливать.

Микаш замер у двери, с трудом сдерживая торжествующую ухмылку.

– Слыхал, мой пострел едет в Белоземье на помолвку? Сопроводишь его туда. Война, беженцы повсюду – на дорогах неспокойно. А заодно приглядишь, чтобы Йорден не ославил меня на весь орден. Знаешь ведь, он порой делает, а потом уже думает.

Микаш сказал бы иначе, но промолчал.

– Я подумаю.

– Думай, а завтра утром в дорогу. – И лорд Тедеску направился прочь. Собака затрусила следом, цокая по каменному полу когтями.

Микаш подскочил к камину и кочергой вытащил письмо. Огонь его не тронул – лишь края немного почернели. Он стряхнул пепел и спрятал письмо за пазуху.

Умывшись и переодевшись, он сбегал на кухню. Ему даже удалось потихоньку умыкнуть двойную порцию овсянки. Он запихивал ее в себя руками, облизывая перемазанные в каше пальцы. Невкусно и не хочется, но надо. Еда – это жизнь. Любой, кто когда-нибудь испытывал голод, хорошо это знал.

В личной каморке во флигеле царил полумрак. Микаш запалил оставленную на тумбе свечу. Старая кушетка скрипела, шелестела солома в постеленном сверху тюфяке, когда Микаш развалился на нем и принялся за письмо, написанное разборчивым твердым почерком.

Надо же, а маршал просек, что все достижения Йордена – пустышка. Так тонко и вежливо намекнуть, что служба в армии не для сопляков. То-то Йорден рассвирепел. И ведь не придерешься, все по строжайшему этикету. Хочешь служить – начинай с низов. А Микаш бы согласился. Даже не рядовым, – оруженосцем, кем угодно, но в настоящей битве.

Может быть, взять письмо и отправиться в Эскендерию прямо к маршалу? Выдать себя за Йордена, поступить на самую низкую должность. Нет, там бы проверили записи в родовых книгах. Высокий, плечистый и сухощавый, с крупными чертами лица и глубоко посаженными серыми глазами, Микаш никак не походил на шарообразных членов рода Тедеску. Да и дар у него был другой. Обман тут же раскроют. Еще и казнят, а голову на кол посадят, выставив на всеобщее обозрение, как тех фанатиков во дворе.

А если сказать правду? Мол, безродный, мать простолюдинка, отца знать не знает, и дар имеется. Сдохнуть как служить хочет! Да не где-то, а на передовой. Возьмите! Любое испытание хоть на самом краю света пройдет, сокрушит любого демона, целое полчище. Только возьмите!

Микаш потянулся к оставленной на тумбе книге. Страницы были переложены разноцветными лоскутами. Поначалу лорд Тедеску собирался научить его лишь фехтованию. Микаш схватывал науку на лету, готов был заниматься денно и нощно и вскоре быстро перерос всех наставников. В конце концов, лорд Тедеску согласился обучить Микаша еще и грамоте. Наставники никогда на него не жаловались, в сравнении с нерадивым Йорденом, да и сам Микаш старался не доставлять хлопот, ведь любая провинность могла стоить добытых с таким трудом привилегий.

Позже его допустили в замковую библиотеку. Книги там хранились красоты ради, а хозяева заглядывали разве что в родовые и геральдические списки. Но Микаша интересовало совершенно другое. За прошедшие шесть лет он перечитал все и жалел, что лорд Тедеску не выписывает новые книги.

Кодекс ордена он изучил вдоль и поперек, спросонок мог процитировать любой отрывок. В витиеватых древних строках он хотел отыскать лазейку, которая бы позволила ему стать рыцарем. Но ее не было. Точнее, там даже не говорилось о том, что Сумеречник должен обладать знатным происхождением, – достаточно было лишь иметь родовой дар и желание защищать людей от демонов.

Вот только сейчас до Кодекса никому не было дела. Йорден его и вовсе ни разу не читал, а его отец вряд ли помнил хоть одну строчку.

Микаш вгляделся в подпись на письме. Резкая, строгая, без вычурной витиеватости, легко читаемая. Маршал Гэвин Комри. Некоронованный король. Он представлялся Микашу таким же грузным, как лорд Тедеску. Хитрым и коварным. Если и пообещает взять, то обманет. Нет, наступать дважды на одни грабли – непростительная глупость.

К тому же резерв еще не восстановился и, вполне вероятно, не восстановится никогда.

Нужно искать другой путь.

– Что ж, белоземская принцесса, я еду к тебе.

Он отложил книгу с письмом и затушил свечу.

Месяц пути пролетел незаметно.

На воле дышалось свободней, синее небо над головой придавало сил.

Весна севернее Заречья оказалась куда более влажной. Под копытами чавкала и расползалась почва, деревья подернулись девственно-зеленой листвой, свежа была младая трава. Яркое солнце еще не пригревало. Воздух звенел от птичьих трелей. На грани зрения мелькало пробудившееся в лесах зверье.

Хмельно и раздольно.

И только вечные жалобы Йордена мешали. То холодно, то жарко, то под низкими ветками пригибаться приходится, то болотом воняет и конь на кочках спотыкается, то спать по ночам невмоготу из-за волчьего воя на опушке. А виноват, конечно, Микаш. Хотя дорогу и не он выбирал, просто ехал в сопровождении.

Резерв постепенно восстанавливался: вернулись легкость в движениях и острота зрения, тело полнилось живительными соками. Былые тревоги казались несуразными – излечился ведь! В одной книжке писалось про рискованный способ увеличить мощность дара: всегда работать на пределе возможностей, доходить до опасной грани, раздвигать горизонты. Может, попробовать снова? Стать истинно великим?

Микаш усмехнулся своему тщеславию. Если бы эти способности были кому-то нужны! А так… уйдет он после этой поездки, оставит коня и меч. Хотя без них уже как без рук и без ног – считай, калека. Что он умеет, кроме как демонов по долам и весям гонять? Да и всю жизнь за него решали другие: мать, потом лорд Тедеску. Микаш бы прибился к селу победнее, вспомнил ремесло пахаря, да только люди его дар не хуже демонов чуяли и сторонились.

Восемь лет назад Микаш узнал, что нет ему места среди людей.

Стоял такой же весенний день.

1518 г. от заселения Мунгарда.

Село Остенки, Заречье, Веломовия

Пахло грозой.

Он шел с поля, где корчевал пни вместе с мужиками. Свой участок Микаш очистил давно, но соседский мальчишка сильно повредил спину, и его отец, Грацек, попросил подсобить, чтобы управиться засветло. Такое от него исходило отчаяние, что Микаш не смог отказать. Теперь возвращался в ночи, потный и чумазый, как маленький демон-трубочист.

Поясница ныла, ноги не сгибались, в голове шумело от усталости, а ведь он хотел еще ночью табун пасти. Коневоды всегда хорошо платили: сеном, овсом, даже овечьей шерстью. Мать ткала из нее пряжу и продавала, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Заругает!

На лицо упала крупная капля.

У самого края села показалась маленькая покосившаяся мазанка с худой соломенной крышей. На крыльце стояло корыто с дождевой водой. Микаш умылся и виновато заглянул в дом. Внутри в ожидании грозы повсюду стояли горшки и миски.

– Где тебя демоны носили?

Мать помешивала кипевший в котле на печи суп. Она была крупной и костистой, как Микаш, а ее густые и темные волосы, подернутые сединой, были заплетены в толстенную косу. Глаза были зелеными, как глубокие омуты, – не заметишь, как утонешь. В селе говорили, что в молодости она слыла первой красавицей, статной и яркой. Вот только тяжкий труд и невзгоды состарили ее раньше времени. Но она никогда не жаловалась и злой не была вовсе. Просто, когда сын задерживался, ей казалось, что он не вернется. Как бы Микаш ни уверял ее, что никуда бежать не собирается, ее страх изжить не удавалось.

Он вошел в дом и остановился возле матери.

– Грацек попросил помочь.

– Ага, а Грацек-то когда нам помогал? Хоть кто-нибудь из них помогал, а, дубина ты стоеросовая?

Микаш понурился. Все их чурались: то ли из-за сестры, то ли из-за его затаенной странности.

– У тебя и тут дел невпроворот. – Мать плеснула суп в миску и вручила Микашу. – Не оправдывайся мне тут! Иди вон сестрицу покорми.

Агнежка сидела на лавке за столом у окна и раскачивалась взад-вперед. Толстые темные косы растрепались, волосы взмокли от пота и курчавились на лбу. Зеленые, слегка раскосые глаза смотрели в никуда. Пухлые губы шевелились в едва слышном бормотании. Всхлипы то и дело вторили ветру на улице. Перед ненастьем ей всегда становилось хуже.

Она была красивейшей из всех, кого он видел. Простое открытое лицо, огромные глаза, доверчивые и искренние, добрая улыбка. Агнежка никогда не злословила. Была чище и лучше всех. Хотя остальные считали ее страшилищем. Даже мать.

Кап-кап-кап – заколотило в крышу.

Кап-кап-кап – в подставленные миски.

Громыхнуло. Отсветы молний пробивались сквозь тусклое окно.

Агнежка затряслась, отчего лавка стала подпрыгивать.

Микаш поставил на стол миску и присел рядом. Положил ладони на голову сестры, посылая волны тягучей безмятежности. Сколько себя помнил, он умел это – чувствовать чужие эмоции, подслушивать мысли, успокаивать драчунов или заставлять людей отвести глаза. Это было столь же естественно, как дышать. Иногда, неосторожным взглядом или жестом, он выдавал, что знает чужие мысли, чего люди пугались. Ему бы хотелось стереть это из их памяти, как мать состирывала пятна с его рубах.

Агнежка медленно расслабилась, задышала глубоко. Взгляд ее сделался более осмысленным.

– Мика, – измученно произнесла она с улыбкой. – Мой Мика прийти.

– Пришел! А сейчас будем есть. – Он зачерпнул полную ложку супа и, немного остудив, поднес ко рту сестры. Но Агнежка замотала головой. – Давай, Одуванчик, ложку за меня, чтобы я был сильным, много работал, и мы пережили зиму.

Она сдалась и открыла рот.

– Ложку за маму, чтобы она не хворала и заботилась о нас. Ложку за тебя, Одуванчик, чтобы ты поправилась, и к тебе посватался самый богатый парень на селе!

– Мика! – хихикнула она.

Он рассмеялся вместе с ней.

– Микаш! Хватит нести вздор! – оборвала их мать. – Поторапливайся. У тебя еще куча работы. Никто ее за тебя не сделает.

– Успею, разве я когда-нибудь не успевал? – отмахнулся он и повернулся к сестре. – Ам, чтобы лихо белоглазое наш дом всегда стороной обходило.

Микаш еще долго корил себя за эти слова, ведь в дверь тут же постучали. Он знал, что это была не ветка. Сердце ухнуло в пятки.

Стук повторился.

– За печь, живо! – велела мать, вытирая руки о передник.

Микаш нехотя оставил Агнежку и спрятался.

Мать открыла дверь, впуская на порог бурю. Гремел гром, завывал ветер, капала вода с потолка. Среди всех этих звуков отчетливо слышалось, как стучала клюка о земляной пол.

– Зачем пожаловали, госпожа? – мать говорила ласково и мягко, будто обращалась к высокородному.

– Искала приют в бурю. Нельзя? – проворчал старческий голос.

– Да ну что вы! Мы так бедны. Боюсь, наше гостеприимство покажется вам очень скудным.

– Я неприхотлива.

Снова раздался стук клюки и ковыляющие шаги.

Любопытство пересилило, и Микаш выглянул из укрытия. На лавку рядом с Агнежкой опустилась древняя старуха в сером балахоне, полноватая и сгорбленная. Мать налила еще одну тарелку супа и поставила перед ней вместе с последними ломтями хлеба.

– Вы уж простите, у нас больше ничего нет.

– Ай, врешь! – укорила ее старуха.

– Мика-мика-мика, – забормотала сестра и снова принялась раскачиваться.

– Хворая она у тебя? – Старуха взяла Агнежку за подбородок и повернула ее голову к себе. – Не любишь ее, да? Обуза? Так и она тебя не пожалеет, когда время придет.

Старуха разразилась лающим хохотом.

Микаш стиснул кулаки. Да как она посмела!

Будто услышав его мысли, старуха обернулась. Когда он увидел ее белые глаза, ему пришлось напомнить себе, как дышать.

Вельва-горевестница!

– А ну-ка, иди сюда! – позвала его старуха. – Иди, не бойся. Хуже будет, если не выйдешь.

Так про горевестниц и говорили: ослушаешься их – вовек бед не оберешься.

Микаш показался на свет.

Старуха обратилась к матери:

– Тоже твой мальчонка? От кого прижила, глупая?

– От мужа, – на пределе терпения ответила мать.

– Угу, от твоего пьяницы-мужа только такие убогие, как она, – старуха кивнула на заходившуюся в припадке Агнежку, – могли родиться. А мальчик-то совсем не в вашу породу, смекаешь?

– Мой он, мой! Я его выносила и вырастила! Моя кровь! Никому не отдам.

– Нет, не твой. Не можешь ты его как ломовую скотину использовать. У него великая судьба. Это она привела меня на ваш порог.

– Хоть великая, хоть малая – не отдам!

Микаш взял за руку разволновавшуюся до красноты мать.

– Я никуда отсюда не уйду. Уходите вы! – сказал он, без страха глядя в белые глаза горевестницы.

– Ишь какой своевольный! Как зов предназначения услышишь, так сам побежишь. А не услышать не сможешь: это твоя суть. Слышишь и ты, глупая? – Горевестница повернулась к матери, и ее голос сделался зловеще-таинственным, похожим на шум бури за окном. – Он отмечен грозным духом возмездия и должен учиться у короля Сумеречников. Его поведет Искатель, отмеченный мятежным духом перемен – Северной звездой. Но как только звезда погаснет, Мрак совьет гнездо в его душе. Станет твой сын проклятьем для людского рода, Разрушителем – демоном лютым, самым страшным из всех. Загорится степь под его ногами, прольются небеса людской кровью, проложит он путь по мертвой плоти к Небесному Престолу и возведет на него дух неправедный.

Агнежка верещала долго и пронзительно, точно птица. Мать кусала губы. Исходившая от нее завеса страха загустела до вязкой болотной жижи. Мысли скакали тревожной чехардой.

– Забирайте, – тихо произнесла она и понурила голову, пряча от сына глаза.

– Мама! – Микаш вздрогнул. – Нет, нет, я не стану таким. Клянусь, я буду хорошим. Буду слушаться во всем и всегда, буду работать больше, я…

– Не сопротивляйся, мальчик, ты ведь и сам знаешь про демона внутри. Даже сейчас его чувствуешь, – усмехнулась горевестница.

Микаш всю свою жизнь чувствовал его. Иногда он скребся о ребра когтями, и тогда хотелось схватить топор и разнести все кругом. Только бы односельчане поняли, что сестрица не плохая, а другая. Что мама не засохший цветок, а сильная, достойная уважения женщина. Что он вовсе не злой и никогда не хотел им быть…

– Уходи, – сказала мать со смертельным спокойствием. – Ты мне больше не сын.

Горевестница протянула костлявую ладонь.

«Забудьте! Забудьте об этом!» – взмолился Микаш так отчаянно, что голову схватил спазм, а из носа ручьем хлынула кровь.

Они забыли.

Агнежка замерла, прижав подбородок к груди. Горевестница прикрыла глаза. Мать перестала бояться и добродушно улыбнулась.

– Убирайтесь! – велел Микаш белоглазой старухе, вытирая рукавом кровь. – И никогда не возвращайтесь!

Вельва поковыляла к двери и, не оглядываясь, вышла в бурю.

Мать мотнула головой, прогоняя дурман.

– Ты закончил? – Она собрала миски, сполоснула их в ведре и налила еще супа. – Теперь ешь сам.

От миски поднимался пар, а посреди варева плавал небольшой кусок баранины – маленькое чудо для их бедного семейства.

– Мама! – удивленно воскликнул Микаш.

– Жуй! И не смей с сестрицей делиться. Это только для тебя, – строго наказала она, а потом не выдержала и ласково потрепала его по волосам.

Агнежка очнулась и придвинулась ближе, опустив голову ему на плечо. Ему так хорошо стало, так тепло от их любви, что страх мигом забылся.

Они не вспомнят.

Никогда.

1526 г. от заселения Мунгарда.

Белоземье, Веломовия

Микаша душили сожаления. Если бы он ушел с горевестницей, может быть, спас семью. А так остался один… ни Сумеречник, ни простолюдин. Что-то среднее, без судьбы и смысла.

До белоземского замка оставалось несколько дней пути, когда свадебный кортеж встретил людей лорда Веломри. Их выслали для сопровождения гостей по дремучим лесам. Пышная днёвка случилась неподалеку от узкой, но быстротечной реки. Зареченцы и белоземцы ели, пили, братались, шутили и горланили застольные песни. Микаш так умаялся за всем следить, что пропустил, когда Йорден ухватил служанку из свиты лорда Веломри и, пьяно улыбаясь, потащил в палатку.

Микаш нагнал их у самого входа и перегородил путь.

– Не стоит. Вас невеста ждет.

– Тебе-то какое дело? Не твоя же, – огрызнулся Йорден.

– Ваш отец велел приглядеть, чтобы вы не ославились тут, – Микаш уже вдоволь понаблюдал за белоземцами. От зареченцев они отличались как день от ночи. Тихие и спокойные внешне, с плавной речью, они не выказывали лишних эмоций, а внутри горели, словно печи, вспыхивая то гневом, то страхом, то раздражением. Прав был лорд Тедеску: унижения они не простят и помнить будут долго.

– Отца здесь нет. И ты поди прочь. Найди себе девку, а то так и проходишь всю жизнь девственником. Слышишь, дорогая? – обратился Йорден к служанке. – Он ни разу с женщиной не был!

Да, не был. Не хотел. Вовсе их не замечал. Тренировки, книги, охота на демонов – больше ему ничего и не надо. А с девицами была одна морока.

Йорден швырнул в Микаша медальон с портретом невесты.

– Полюбуйся на бледную мышь, раз никого лучше сыскать не можешь.

– Как знаете, – прошептал Микаш, сжимая медальон в ладонях.

Внутри заскребся демон, болью запульсировала жилка на виске. Он словно наяву слышал леденящий душу скрежет. Это помогало во время битв, когда силы были на исходе, – пробуждало кровавую ярость, превращало в неистовый стальной вихрь. Именно за эту несокрушимость и приглянулся Микаш лорду Тедеску. Но иногда, как сейчас, ярость становилась столь нестерпимой, что хотелось выпустить демона на волю и всех уничтожить. Тех, кто издевался, смеялся и плевал в его сторону. Пока его самого не заколют, как демона. Совсем как в том сне.

Нет, он не станет чудовищем! Ради памяти матери и Агнежки.

Микаш отошел к реке, подальше от костров и пьяных речей. Журчание воды успокаивало, а мошкара еще не проснулась, чтобы докучать злобными укусами. Он укутался в плащ поплотнее и открыл медальон. Ему было любопытно, чем Йордену так не понравилась невеста. Заячья губа у нее, что ли, или глаза косые?

От портрета веяло колдовским дурманом. В золотистой дымке заходящего солнца работа неизвестного художника выглядела настолько изумительно, что он в одночасье забыл все горести. Даже демон внутри унялся, наслаждаясь созерцанием чуда.

Микаш умел различать красоту потаенную, которую столь редко замечали другие, и красоту внешнюю, на которую были падки его одногодки. В портрете соединились обе. На его сестру белоземская принцесса походила разве что печальным взглядом дивных прозрачно-голубых глаз. Живых, будто в самую душу смотрящих. Лицо ее было нежное, точеное, полное трогательной хрупкости, – она словно сияла изнутри. Каждую черточку можно изучать часами и восхищаться совершенством.

Интересно, а какая она в жизни?

Глава 4

Украденный танец

1526 г. от заселения Мунгарда.

Веломовия, Белоземье

незапамятные времена Ильзар был построен Лиздейком Дальновидным, предком рода Веломри. Он был одним из первых Сумеречников и всю свою жизнь воевал с демонами, снискав великую славу.

Во время одного из походов он заночевал под холмом, на вершине которого рос могучий дуб. Неожиданно началась гроза, и в дерево ударила молния, расколов его пополам. Лиздейк счел это знамением и поставил на холме дозорную башню, которую его потомки постепенно перестроили в грандиозный белый замок. Так гласило предание, а как было на самом деле, никто не знал.

С каждым поколением род Веломри становился все влиятельнее и богаче, продолжая следовать заветам Лиздейка и бороться с демонами вместе с другими Сумеречниками. Ныне главой рода являлся лорд Артас Веломри, отец Лайсве. Ей приходилось очень стараться, чтобы не посрамить его честь, – особенно во время помолвки, после которой она навсегда покинет Ильзар и примкнет к роду жениха. Хотя ей не хотелось никуда уезжать вовсе!

Замок гудел, готовясь к приему гостей. Рачительный кастелян Матейас, строгий, иссушенный временем и хлопотами, не давал слугам и выписанным из города мастеровым ни минуты покоя. Из буфетов доставался лучший фарфор, чистилось столовое серебро и натирались мелом тарелки. В распахнутые настежь окна врывался ветер, прогоняя затхлость. Выгребалась пыль и грязь из всех углов. До блеска драились полы. Подновлялась штукатурка, лепнина и мозаика на фронтонах. Садовники убирали парк перед замком и высаживали в вазоны, стоявшие вдоль парадного входа, цветы из оранжереи. Дерзкие алые гвоздики, скромные желтые хризантемы, девственно-белые лилии и пышные кремовые розы – они символизировали любовь, чистоту и супружескую верность. Лучшие повара со всего Белоземья готовили изысканные яства. Все, только чтобы впечатлить дорогого гостя.

Лайсве не смыкала глаз вот уже несколько ночей; она осунулась, побледнела. Скоро начнет греметь костями по перилам, как родовое привидение, про которое любит сказывать нянюшка.

Но сперва до отъезда нужно закончить подарок отцу.

Черная ткань отыскалась в одном из старых сундуков на чердаке. Лайсве вырезала нетронутые молью лоскуты и принялась за работу. Узор из сна никак не получался: пальцы не слушались и шили криво. Ей пришлось выбросить с дюжину лоскутов, прежде чем стало выходить нечто похожее. Она была в самом начале пути, когда, громыхая по брусчатой дороге, к замку подъехало с десяток украшенных белыми лентами и полевыми первоцветами экипажей – пожаловал жених со свитой. Как раз вовремя, и все же слишком рано.

Три часа тяжелые волосы Лайсве укладывали в высокую прическу со спускающимися с висков прядями. Голова болела от возложенного на нее веса. Сама Лайсве предпочитала косы – они не тянули кожу, не давили, не мешали. Но сегодня ее никто не спрашивал: долго напомаживали и румянили, пытаясь придать бледному лицу хоть какой-то цвет.

Оставшись одна, Лайсве вынула из сундука с приданым мамино свадебное платье – простое, из беленого льна, из тех, что переходят в роду по наследству, чтобы по дороге в дом мужа невесту защищали духи предков. Пришлось немного ушить его в груди и бедрах, чтобы оно село на ее щуплую фигурку. Лайсве выглядела в нем трогательной, хрупкой и даже немного женственной.

– Ты не пойдешь встречать жениха в этом тряпье. Нас засмеют. – Отец, заглянув в гардеробную, нахмурил кустистые брови. – Бежка сейчас принесет новое. Портной только прислал. В нем ты будешь блистать.

– Не хочу блистать. Я хочу, чтобы меня сопровождали духи предков! – Лайсве топнула ногой, стремясь показать решимость.

– Не капризничай. Постарайся быть на высоте, и ничья помощь тебе не понадобится, – он обнял Лайсве за плечи. Колкие усы защекотали ее лоб.

Отец отстранился, пропуская вперед смуглую камеристку с новым платьем в руках. Бежка ездила встречать гостей с кортежем. Лайсве надеялась, что ей подыщут другую служанку, но эта оказалась слишком шустрой и ушлой.

И как только везде успевала?

Отец ушел, а так хотелось задержать его подольше. Лайсве ведь скоро уедет и будет очень-очень скучать по нему.

– Давайте, госпожа, поднимем ручки, – снисходительно попросила Бежка, помогая одеться. И улыбнулась так… словно это она была дочерью лорда. Все прекрасно знали, куда она метила: соблазнила Вейаса и решила, что стала хозяйкой. Но нет, вышлют ее из замка и вспоминать не будут. – Ай, хорошо! – восхитилась она.

Кому как. Даже столь легкое нижнее платье из тафты нежного кремового цвета с широкой юбкой-колоколом словно прибивало к полу. Поверх него – распашное из золотой парчи, расшитое розами и украшенное лентами и кружевом по подолу, вдоль выреза и на рукавах. Лайсве едва ли не сгибалась под его тяжестью и казалась раза в два больше, чем была на самом деле. Зачем отец сделал из нее цветочек в золотой петлице? Будь ее воля, она бы все-все устроила иначе – романтично и нежно, только для себя и жениха, а не для разряженных в пух и прах гостей.

– Будет у нас красавица жениху на загляденье, – приговаривала Бежка, разглаживая складки на юбке.

Грубый толчок в спину выбил из груди Лайсве весь воздух. Корсет затянулся так туго, что не получалось даже вздохнуть.

– О боги, ну зачем? – взмолилась она, чуть не упав в обморок. – Почему такой глубокий вырез? Неприлично же! – и попыталась подтянуть лиф повыше, но ничего не вышло.

– Все прилично, что не безобразно, – Бежка хитро прищурила темные, как у ведьмы, глаза.

Ух, дерзкая! Но ругаться Лайсве не хотелось. Не перед помолвкой.

– В Кайнавасе все модницы так ходят. Поверьте, лорд Веломри не купил бы ничего неприличного.

– Модницы в Кайнавасе, видимо, не едят, – с трудом пробормотала Лайсве. – И не дышат.

Бежка смилостивилась и ослабила шнуровку.

– Красота требует жертв. Чем сильнее вы понравитесь жениху, тем легче будет с ним сойтись.

Служанка набрала пригоршню лоскутов и набила ими лиф, чтобы придать скромным формам Лайсве более пышный вид. Как глупо! Жена должна нравиться мужу просто потому, что она тебе суждена – самый близкий и дорогой человек, вторая половина, без которой ни один мужчина счастлив не будет.

– Теперь точно понравитесь. – Бежка склонила голову набок, разглядывая результаты своей работы.

– Госпожа, гости ждут! – донесся из коридора голос лакея.

Решительно вздернув голову, Лайсве направилась к двери.

– Погодите! Ожерелье забыли. – Бежка всплеснула руками и бросилась к туалетному столику, на котором лежал футляр с тремя нитками крупного жемчуга. Должно быть, отцу пришлось выложить за него круглую сумму. – Главное, улыбайтесь. – Она надела ожерелье на шею Лайсве, сверкнула улыбкой, показывая пример, и открыла дверь.

Да как тут улыбаться, когда думаешь лишь о том, как бы не наступить на подол и не упасть? Ничего, ради отца, ради Вейаса, ради чести рода можно денек потерпеть. Выше голову, плечи расправить и представить, что она – королева!

В коридоре ее встретил отец.

– Мне нужно в святилище, – упрямо заявила Лайсве. – Хочу попросить удачи и поддержки.

– Зачем? Оно для того не предназначено. – Отец снова нахмурился. В уголках его ясных голубых глаз уже прорезались первые морщины. Лайсве хотелось разгладить их пальцами, как складки на ее платье.

– У нас другого нет, – настояла она.

– Ладно, только быстро.

Нянюшка рассказывала, что существуют мужские божества и женские. Те, что оберегают дом от несчастий, и те, что помогают в замужестве и защищают детей от лиха. Только в домашнем святилище Ильзара им не молились.

Лайсве едва поспевала за широким шагом отца. Оказавшись в темной галерее, он приподнял край голубого знамени и нащупал рычаг. Часть стены отъехала в сторону и открыла узкий проход. Запалив факел, они спустились по винтовой лестнице в подземелье, где располагалось сердце замка – источник родовой силы, благодаря которой внутри этих стен Веломри были неуязвимы. Посторонние сюда не допускались.

Сразу после рождения отец принес Лайсве с братом в святилище, возложил на алтарь и пустил кровь, дав камню напитаться ею и признать новых членов рода. Спустя восемь лет близнецы снова явились сюда – для первого посвящения. Отец намазал им виски миртовым маслом, поставил на колени и запер на всю ночь, велев читать вслух выбитые на стенах, полу и потолке надписи. Вейаса сморило к полуночи, а Лайсве продолжала проговаривать имена предков, истории об их подвигах и воззвания к Первостихиям. Только молитв нигде не было, ни имени, ни даже изображения божества, чьим домом служило это святилище.

Откровение пришло ей с рассветом. Заскрипели шестеренки древнего механизма, что-то затрещало в вышине, и на потолке открылся люк, позволяя увидеть небо. Тусклый зеленоватый налет сумерек растворялся в огненных всполохах восходящего солнца. Небо светлело, отдалялось, становилось пронзительно-синим.

На крыше застрекотала вертушка. Угодивший в ловушку ветер гремел, спускаясь по трубе, и вырвался белесым туманом из отверстий у алтаря. Вот он, покровитель Веломри, незримый и безымянный – Ветер. Тот, что дует с запада и приносит семена бурь и ураганов. Имя ему – свободный полет, и нет для него молитвы иной, чем растворение в воздушных потоках, вознесение над суетой и созерцание гармонии жизни, что струится по жилам мироздания.

Когда отец вернулся на следующее утро, Лайсве рассказала о своем откровении. Он рассмеялся, решив, что она снова выдумывает небылицы. Поделиться мыслями и чувствами она могла лишь с Ветром, когда тайком пробиралась на самую высокую башню в замке, залезала на ветхую крышу и наслаждалась пьянящим ощущением свободы. У нее словно вырастали крылья, и она неслась по небесным просторам, то камнем падая к земле, то поднимаясь выше облаков. Самые чудесные моменты в ее жизни.

Однажды, когда отец собрался в очередной поход против демонов, Лайсве заметила, что он направляется к святилищу, и упросила взять с собой. Отец согласился, только когда она пообещала, что пробудет там до рассвета молча и не двигаясь, чтобы не мешать. Открыв люк в потолке и запалив на алтаре свечу, отец опустился на колени, чуть подался вперед, склонил голову на грудь и поднял правую руку, сложив три пальца вместе. Устав наблюдать, Лайсве в точности повторила его позу и закрыла глаза.

Мысли копошились, точно мыши в соломе: толкались, перебивали, мешали услышать и понять что-то важное. Ей хотелось выкинуть их, как ненужный хлам, но они продолжали лезть в голову. Лайсве сосредоточилась на дыхании, на ритмичном стуке сердца, пытаясь очиститься. Когда зудящее желание пошевелиться уже почти превозмогло терпение, она услышала это. Ни с чем не сравнимую песнь Ветра, через которую с ней будто говорил сам бог. Лайсве не понимала его речей, но была очарована умиротворяющей мелодией и теплым, обволакивающим все естество светом. Застыла в этом удивительном состоянии, пока отец не тронул ее за плечо. Открыв глаза, Лайсве почувствовала себя как никогда бодрой и счастливой. Свеча на алтаре давно догорела, а через люк сочились ласковые солнечные лучи. Пришло время уходить.

В тот раз отец вернулся раньше обещанного срока и выглядел очень довольным. Никогда еще Охота не проходила так гладко – его отряд не потерял ни одного воина. После, каждый раз, когда намечался поход, отец водил Лайсве в святилище, просил помолиться на удачу в битве и нарекал своим талисманом. Отцовские друзья шутили, что с такими способностями ей прямой путь в настоятельницы храма Матери Ветров, Белой птицы Умай. Богиня эта отвечала на молитвы женщин, защищала мужчин в битвах и возвращала их домой после походов. Однако лорд Веломри считал такую судьбу недостойной своей дочери, да и Лайсве мечтала о большой и чистой любви в замужестве. К тому же сама Умай, если верить легендам, вкусила счастье в браке с Небесным Повелителем.

Лайсве не знала, приносили ли боги удачу отцу, но в святилище ей нравилось. После проведенной там ночи пропадали все ее тревоги и сомнения, приходила спокойная уверенность.

Вот и в этот, последний, раз Лайсве надеялась, что Ветер поможет ей. Отец отпер замок большим ключом, который носил на шее вместе с родовым знаком – гербовой подвеской в виде горлицы с мечом в когтях. Лайсве прошла вперед, опустилась на колени и сложила руки на груди.

– Знаю, ты покровитель воинов и защищаешь их в битве, а до женской доли тебе нет дела, но сегодня я… в последний раз… в последний раз обращаюсь к тебе с просьбой. Потом я приму бога-покровителя моего мужа и вряд ли еще заговорю с тобой, но сейчас… Молю, дай мне свою защиту и подари удачу, не позволь ударить в грязь лицом и опозорить наш род. Я хочу… понравиться жениху и его семье, хочу, чтобы они меня приняли и полюбили, как любит моя семья. Помоги, прошу, ведь других покровителей меня лишили.

Ветер не ответил даже легким дуновением. Видно, он и вправду не властен над подобными глупостями.

– Тогда просто храни отца и Вейаса. Он такой шалопай… – По ее щеке пробежала слеза. А ведь обещала себе не плакать!

– Скорее! Нельзя заставлять гостей ждать, – позвал из-за двери отец.

Застрекотала труба, выпуская облачко голубоватого тумана. Он оплелся вокруг ее запястья браслетом и тут же растаял. Это благословение?

– Идем же! – Не выдержав, он распахнул дверь и потянул Лайсве наверх.

Отец вел ее под руку по алой ковровой дорожке между расступившимися гостями. Лайсве с трудом признавала серый и скучный парадный зал. В новенькой хрустальной люстре и светильниках на стенах трепетало пламя свечей, радужные блики кружились на потолке, словно оживляя нарисованных на нем павлинов и цапель. Подновленные дубовые панели матово поблескивали на задрапированных голубым бархатом стенах, а на самых видных местах красовались огромные гобелены со сценами из семейных преданий. Укрытые белыми скатертями с красной обережной вышивкой столы ломились от блюд в золотой и серебряной посуде: рябчики в сметане, перепела в клюквенном соусе, фаршированная яблоками утка, тушеные кролики, копченые кабанчики, карпы, осетрина, печеные овощи, гусиные паштеты и, конечно же, пирог с живыми голубями внутри. О «небольшом» сюрпризе для гостей отец предупредил загодя, опасаясь, чтобы Лайсве от страха не свалилась в обморок. Будто она испугалась бы таких глупостей, как птицы в пироге!

Помпезность угнетала. Отец никогда не устраивал празднеств и не любил принимать гостей, предпочитая скромное уединенное существование. Да и в этом зале господа бывали лишь изредка, когда Совет ордена вынуждал отмечать победы хотя бы в кругу близких знакомых. Но сегодня, чтобы соответствовать такой обстановке, нельзя совершить ни одного промаха. Все смотрят на нее – и даже фигуры на гобеленах, как будто ждут ее малейшей ошибки. Дышать глубже! Не показывать страха! Какая же долгая эта дорога!

В дальнем конце зала на небольшом возвышении ее ждал жених. Невысокий, пухлый, совсем некрепкий, почти холеный, одетый в короткие ореховые бриджи и такой же кафтан до колена без украшений и бантов. Из-под него выглядывал голубой камзол с накрахмаленным кружевным жабо. На ногах – коричневые ботфорты из грубой кожи. Каштановые волосы были стянуты на затылке в тугой пучок. Зеленовато-карие глаза насмешливо прищурены, на щеках виднелись несколько едва заметных шрамов. От бритья, что ли?

Лайсве надеялась, что он будет старше. Как говорят, для мужчин постарше молодость жены важнее всего. Что там Бежка советовала? Улыбаться. Улыбаться, даже если на душе скребут кошки и с помолвки хочется бежать, как от самого страшного демона.

Они остановились у возвышения. Отец подтолкнул ее в спину. Лайсве присела в реверансе и подняла голову.

– Йорден Тедеску, весьма польщен знакомством, – промурлыкал жених и прижал ее ладонь к губам. – По дороге я много слышал о вашей красоте и грации, но реальность превзошла все ожидания. Вы просто фея, чудесная фея!

Говор-то какой гавкающий! Лайсве захотелось отшатнуться или хотя бы отереть ладонь. Но это было неправильно, никто не должен заметить ее неприязнь. Она улыбнулась так, что рот свело судорогой, и обернулась к отцу. Тот повел плечами и крепко сжал ее руку. Внушал спокойствие? Лучше бы подсказал, что делать.

– Вы тоже… очень мужественны, – с трудом выдавила из себя Лайсве.

После нудного представления жениха со всеми положенными регалиями и удивительно скупого родительского благословения отец вручил самым знатным лордам подарки в знак уважения и жестом пригласил к столу.

– Что ж, с официальной частью покончено, – наплевав на этикет, он подмигнул заскучавшим гостям. – Давайте же начнем пир, пока совсем не истомились.

Господа, настороженно следившие за действом, расслабились и засмеялись. Отец умел удерживаться на тонкой грани между напыщенностью высокородного и дерзостью удалого Сумеречника. За это его все и любили. Хотелось бы и Лайсве так непринужденно располагать к себе людей.

Ее усадили во главе стола: по левую руку от отца и по правую от жениха. Гости ели, пили, желали долгой счастливой жизни будущим супругам. Вокруг с серебряными подносами сновали слуги в одежде цветов Веломри – голубого и белого. Южное вино текло рекой, пенился в кружках эль, блюда сменялись одно за другим.

Лайсве теребила под столом край так и не врученного подарка.

А вдруг не понравится? Тогда точно засмеют.

Йорден на нее почти не смотрел – с кем-то из своих перешептывался. Надо попробовать завести беседу, попытаться понравиться. Но о чем с ним разговаривать? Не о рукоделии же и нянюшкиных сказках.

Сосед пихнул Йордена в бок, намекая, чтобы тот обратил на Лайсве внимание. И ей вдруг захотелось сквозь землю провалиться.

– Вы совсем не ели. Положить вам окорок или, может, овощей с грибами? Они очень легкие, – Йорден расплылся в елейной улыбке, протягивая дымящееся блюдо.

– Спасибо, я не голодна, – корсет давил так, что даже дышалось с трудом. Вряд ли ей удалось бы проглотить хоть кусок. К тому же от волнения подташнивало. Ничего, нянюшка соберет ужин после пира, а Вейас ночью стащит парочку пирожков с кухни. – Как дорога? Понравились ли вам наши места? – поинтересовалась она из вежливости.

Йорден скривился.

– Да как может нравиться эта тряска по буеракам и ухабам? А топи? По кочкам и бурелому в тумане шею свернуть можно и себе, и коням. Ночью совсем худо становится: от холода и сырости околеть можно. Вот у нас в степи простор бескрайний, солнце теплое и никаких туманов.

Лайсве поджала губы. Ей нравилось странствовать. Правда, ездила она разве что на ярмарку в Кайнавас и обратно в сопровождении большой свиты, без которой не могла и шагу ступить. Но ей все равно было неприятно, когда ругали любимый родной край. Это невежливо, в конце концов. Туман и холод ему мешают! А если в поход идти придется, на север самый, в царство льдов Нордхейма, Йорден тоже на холод жаловаться станет?

Нет, нужно унять раздражение и быть кроткой.

– Жаль, что вам пришлось терпеть такие неудобства.

Йордена снова пихнули в бок. Наверное, там останется синяк.

– Что вы. Ради ваших прекрасных глаз я готов и в логово демонов сунуться.

Ох, какой храбрец!

– А много вы их убили, ну, демонов?

Йорден икнул и стушевался. Его сосед не сдержал смешка.

– Около сотни, должно быть. Я не считал.

Даже у отца столько побед вряд ли наберется, а он всю жизнь воюет.

Язвительность будто подмывала Лайсве изнутри:

– Мне казалось, вы только-только испытание прошли.

– Да… В Доломитовых горах.

Остановиться у нее уже не получалось.

– Значит, по дороге туда вы повстречали сотню демонов?

Теперь пихнули в бок Лайсве. Точнее отец одернул ее за рукав. Она не понимала, почему тот терпит пустопорожнее бахвальство. Наглая ложь не достойна рыцаря!

Отец встал, поднял кубок и постучал по нему серебряной ложкой. Гомон разом стих. Взгляды вновь устремились к хозяйскому столу.

– Думаю, мы достаточно подкрепились для веселья. – Он кивнул слугам, и те открыли большие дубовые двери. В зал вошли музыканты с четырехструнными домрами, изящными жалейками, волынками из воловьей кожи и круглыми бубнами. Захмелевшие гости приветствовали их неслаженными хлопками и возгласами. – Пусть же танцы по праву откроют молодые нареченные!

На лице Йордена зеркально отразилась несчастная улыбка Лайсве. Зачем отец придумал спасать положение столь изуверским способом? В этом платье даже пошевелиться страшно, а уж танцевать и подавно не получится!

Йорден подал Лайсве руку, и ей пришлось проследовать за ним в середину зала, свободную от столов. Расположившиеся неподалеку музыканты заиграли по команде отца. Благо танец оказался медленным и простым – поклон-поворот-поклон. Лайсве оставалось только придерживать юбки и вовремя увертываться от норовивших наступить на подол ног Йордена. Танцевал он дурно: держал неловко, вел невпопад. Со стороны это больше походило на борьбу, чем на степенные движения влюбленной пары. Гости наверняка посмеялись от души, глядя на это нелепое зрелище.

Нареченные в последний раз поклонились друг другу и облегченно вздохнули. Хлопки смешались с пожеланиями счастья и любви. Йорден приобнял Лайсве за талию и чмокнул в губы, обдав неприятным запахом изо рта. Она с трудом заставила себя не скривиться.

Гости возбужденно загудели. Послышался скрип отодвигаемых стульев. Музыка стала бодрее, а бой бубнов – ритмичнее и звучнее. Молодежь отплясывала, стуча каблуками. Старики, не обращая на них внимания, обсуждали свои дела и порой повышали голос так, что перекрывали музыку.

Нареченные отошли к ближнему столу.

Лайсве пригубила вина, чтобы заглушить неприятный привкус. Может, если она захмелеет, то жених покажется более желанным.

– Мне очень жаль… – замялся Йорден. – Я только с дороги, не все дела уладил. Вы меня извините? Я ненадолго, а вас пока мой наперсник развлечет. Он хороший. Дражен!

К ним подошел рыжий юноша. Вытянутое тонкоскулое лицо покрывали веснушки, щеки были знатно изрыты оспинами, но в целом он выглядел старше и солидней. Видно, это он пихал Йордена за столом.

– Иди, раз так не терпится, – недовольно бросил Дражен.

Йорден просиял и зашагал к двери. Сбежал. Очень мило!

– Не вешайте нос, он вернется. – Дражен взял Лайсве под руку; он явно знал, как обращаться с женщинами. – Никуда от вас не денется, все уже сговорено. Я даже немного завидую. За какие заслуги этому болвану в невесты досталась такая красавица? Ведь не ценит своего счастья, совсем не ценит.

Лайсве слабо улыбнулась. Неискренняя лесть вызывала раздражение. Ей хотелось, чтобы этот вечер поскорее закончился. Она бы тихо поплакала у себя в комнате и смирилась. В конце концов, не всем достаются писаные красавцы да удалые воины. Жизнь не нянюшкина сказка – придется терпеть и обычного мужа.

Дражен потянул ее обратно к танцующим. Звучала быстрая мелодия. Плясуны, взявшись за руки, хороводом неслись по залу, захватывали с собой всех оставшихся не у дел, а потом разбивались на пары. Мужчина присаживался на колено и кружил даму вокруг себя.

Лайсве запыхалась. Корсет сдавил грудь еще сильнее, но Дражен все никак не унимался. Голова шла кругом. В ушах звенело. Она уже почти ничего не видела, находясь на грани обморока.

Внезапно яркая вспышка прочистила взор.

Лайсве вознеслась над залом и начал наблюдать за всем сверху. Вместо людей под музыку плясали отвратительные создания со свиными рылами и раздвоенными копытами. Они же сидели за столами, заливали глотки вином и элем и вгрызались в шматы жареного мяса, выкрикивали тосты, падали косматыми мордами в блюда, кричали и затевали драки. Посреди всего этого безобразия светился маленький огонек – воздушная фея металась в грубых ручищах одного из хряков.

«Расселись, свиньи из свиней! – прозвучал в голове полный злобы голос. – Тоже мне, избранные богами защитники. Обжираются тут, веселятся, а где-то погибают селяне от очередного нашествия. От голода, от испоганенных посевов. А ведь одного блюда со стола этого хватило бы, чтобы кормить большую семью неделю».

Лайсве хотелось возразить. Каждый получает, что должно: кто-то рождается селянином, чтобы работать на земле, кто-то ремесленником или купцом, а кто-то отмечен божественным даром и за борьбу с демонами получает награду – титулы, золото, земли. Сумеречники защищают людей взамен на справедливую плату. Такой порядок установили боги.

«Моя! Моя! И пусть весь мир пойдет теперь прахом, – снова вклинился в мысли странный голос. Лайсве камнем рухнула в тело феи. Метнувшаяся сбоку тень оттолкнула свинорылого и повела сама, уверенно, властно и вместе с тем болезненно нежно. – Все муки того стоили. Как же ты хороша, принцессочка, просто чудо! Жаль, что уроду достанешься».

«Кто ты?» – только и успела спросить Лайсве.

Музыка замерла. Они остановились друг напротив друга.

Суженый из сна, это же он!

«Неважно. – Он ласково коснулся ее щеки. – Клянусь, я отрекаюсь от всех женщин, кроме тебя, и не возьму в постель другую, пока ты жива и даже после смерти».

Он впился в ее губы, впуская в нее Мрак и убивая душу.

Ильзар, белоснежный дворец на вершине большого холма, разительно отличался от замка лорда Тедеску. Соразмерный и строгий в своем убранстве, он сверкал в лучах утреннего солнца. Точеные башни вздымались в небо, реяли на ветру пестрые флаги. Чисто, ни трещины в стенах, лужайки аккуратно выстрижены, будто только вчера отстроили и подготовили к параду. Помпезно и богато, хотя красота его была сумеречная, холодная, как и все в этом суровом северном крае. Было в нем свое очарование.

Кортеж въехал во двор, украшенный цветами, бархатными знаменами, позолоченными вазонами и парадными доспехами. Казалось, что отец невесты решил пустить пыль в глаза жениху. Йорден обзавидовался весь, позеленел и кисло скривился, не желая следовать этикету.

Впрочем, Микаша это волновало мало. Что-то с ним сталось в последнее время, словно чудесный портрет изменил его в одночасье. По жилам тек жидкий огонь, а голова опустела, мысли витали в неизведанных далях, и даже сосредоточиться на деле оказывалось трудно. Медальон Микаш так и не вернул; надеялся, что и не попросят, а если попросят, то он заставит их забыть. По малолетству, еще когда пас лошадей на лугу, он обожал разглядывать мир вокруг, подмечая каждую деталь, любуясь каждой букашкой. Так и сейчас, когда удавалось побыть одному, он разглядывал изображение принцессы, водил пальцем по ободку и представлял ее – живую и осязаемую. Вылеплял из глины собственного воображения и крепко обнимал, как не обнимал никого с тех пор, как погибли мать с сестрой. Такое странное, но сладкое и томное наваждение. Эх, почему все трофеи, слава и даже лучшие девушки всегда достаются другим?

Полдня им дали передохнуть с дороги – пир начинался ближе к вечеру.

Микаш настолько умаялся следить за приготовлениями, что едва успел помыться и переодеться в парадный костюм для слуг: коричневые бриджи и ливрею с вышитым на спине родовым гербом Тедеску – оскаленной собачьей мордой.

Йордену как раз заканчивали заплетать церемониальный пучок на затылке.

– Где тебя демоны носили? А на голове что? Правильно отец тебя помойным псом называл! – забранился тот, заметив на пороге Микаша. Он пригладил косматые волосы пятерней, но толку от этого оказалось мало. Йорден безнадежно махнул рукой. – Что взять с дворняги?

Вместе со свитой из своих наперсников и слуг Йорден прошествовал в парадный зал, где обстановка была такая же помпезная, как и снаружи. С непривычки зарябило в глазах от множества зажженных свечей и хрустальных бликов. А гостей-то собралось! Приехали старые лорды со всех окрестных земель, их домочадцы и свита. Прислуга деловито сновала с подносами и без, украдкой любуясь на празднество.

Лорд Веломри с дочерью еще не появились. Микаш поздоровался с Олыком, которого лорд Тедеску тоже отправил с кортежем Йордена, чтобы смотрел за соблюдением этикета. Олык показал в толпе наследника рода Веломри – брата-близнеца невесты, Вейаса. Смазливый и темпераментный, он отпускал колкие шутки в адрес тех, кто попадался ему на глаза, а окружавшая его компания высокородных отпрысков дружно хохотала. Ощущалось только, будто что-то гноится у него внутри, а острословие лишь маска.

Олык дернул Микаша за рукав, напоминая, что неучтиво так пристально пялиться на высокородных господ. Он неплохой, Олык, добродушный и сдержанный, единственный, кого можно было назвать если не другом, то хотя бы хорошим знакомым, с кем можно поговорить о мелочах, дабы не забыть, каково это – разговаривать с живыми людьми.

– Почему не идут?

– Выдерживают паузу, чтобы казаться значительней. Высокородные, – прошептал Олык и усмехнулся.

Микаш плохо понимал их устои.

– Почему молодой хозяин не любит невесту? – осторожно поинтересовался он.

– Да как ж любить-то, он ведь не знает ее. Говорят, бледная мышь, невзрачная и скучная.

– А на портрете красивая.

– Художники всегда льстят, чтобы побольше золота выручить. Да ты же знаешь, какие лица у высокородных. Надменность даже красивых портит.

Да, к сожалению, красота существует лишь на картинах, но, может, так оно и лучше – мечтать о недостижимом идеале.

– Идут! Идут!

Возбужденный шепот стих, когда в зал торжественно прошествовал лорд Веломри под руку с дочерью. Они подошли близко. Микаш подался вперед. Сердце заныло, затрепетало в груди, желая выскочить и пуститься в пляс. Принцесса оказалась еще краше, чем на портрете – тонкая, изящная, хрупкая. Талию можно обхватить ладонью. Волосы дивного лунного цвета были уложены в высокую прическу, обнажая стройную шею. А глаза! В такие глаза можно глядеться, как в кристальные озера этого сурового края.

Принцесса смотрела перед собой и ничего вокруг не замечала. Алые, как нежные лепестки розы, губы на бледном лице дрожали от волнения и манили прикоснуться. А платье… дурацкое пышное платье не шло ей ни капли, напротив, отвлекало безвкусными рюшами и забивало невероятную красоту этого запредельного создания.

– Какая… – вырвался вздох.

– Да обычная, – пожал плечами Олык.

– Нет! Разуйте глаза, она прекрасней всех женщин в этом зале.

– Мальчик, ты, часом, не болен? – Олык приложил ладонь к его лбу, но Микаш смахнул ее.

– Я серьезно. Во всем Мунгарде не сыщется никого, кто смог бы ее затмить.

– Точно болен. Любовной лихорадкой! – усмехнулся Олык.

– Все равно она даже не взглянет на меня.

– Почему это? Ты юноша статный. Не думаю, что у нее много ухажеров отыщется при таком строгом отце. Гляди, как на молодого хозяина смотрит. Будто голову оторвать хочет, не меньше. Поговаривают, доченьку свою он куда больше любит, чем разгильдяя-сына.

– Спорим? Я подойду к ней так близко, что смогу прикоснуться, а она даже не заметит.

– Ну, спорим, – Олык нерешительно пожал подставленную руку.

Микаш приблизился к одному из слуг, забрал его поднос и направился к столу на возвышении, где сидели невеста с женихом. Наглость, немного везения и капельку внушения. Ветроплавов здесь нет, и вряд ли кто-то заметит. Йорден с наперсниками так и вовсе никогда не понимали, что ими манипулировали. Микаш поставил поднос на стол и замер за спинами господ.

Неловкость между нареченными ощущалась явственно. Йорден жаловался и клял Белоземье последними словами. Принцесса злилась, поджимала губы и комкала салфетку. Он сыпал комплиментами, а она улавливала их неискренность и переводила разговор.

– А много вы их убили, ну, демонов?

Йорден стушевался.

Вот оно. Они так увлеклись беседой, что не заметят его. Микаш протянул ладонь и осторожно коснулся оголенной шеи принцессы, такой уязвимой и тонкой. Кожа была гладкая и нежная, как самая дорогая шелковая ткань. Нет, куда лучше! Аромат волос – мята и ромашка – вскружил ему голову. Конечно, он сам доводил себя до исступления своими фантазиями. Запретное желание будоражило воображение, страсть затмевала взгляд и путала мысли. Ее поцелуи наверняка были слаще меда, объятия – нежнее пуха, а ласки – горячее полуденного солнца.

– Около сотни, должно быть. Я не считал, – пролепетал Йорден.

– Мне казалось, вы только-только испытание прошли, – в голосе принцессы сквозил сарказм.

– Да… В Доломитовых горах.

– Значит, по дороге туда вы повстречали сотню демонов?

Микаш едва не рассмеялся. Ради нее он бы прошел все дороги, одолел все невзгоды, убил всех демонов, достал звезду с неба и бросил мир к ее ногам. Он бы смог! А если бы не смог, то вырвал бы свое сердце и преподнес ей на серебряном блюде.

До чего глупа и неуместна эта влюбленность!

Нет, он не станет ее тревожить. В его жилах не текла древняя кровь высокородных. Он ее не достоин.

Микаш незаметно срезал ножом прядь ее волос и сжал в кулаке. Лорд Веломри начал оборачиваться, рыская взглядом по углам. Надо уходить.

Йорден с принцессой вышли в центр зала для танца.

Микаш тем временем шмыгнул в толпу гостей. Добравшись до Олыка, показал срезанную прядь.

– Ну ты и пройдоха! – Олык похлопал его по плечу. – Держи монету, честно заслужил.

Микаш спрятал медьку в карман, а прядь положил в медальон с портретом.

– Почему он предпочитает ей служанок?

– Верность для высокородных – пустой звук. Муж спит с камеристкой, жена со слугой. А ты счастья попытай, чего сохнешь зря? Может, и понравишься ей.

– Нет, не хочу так!

Как никогда раньше, Микаш хотел быть на месте высокородного Йордена. Танцевать с ней – и плевать, что не знает ни своих, ни этих чопорных высокородных танцев. Говорить с ней, ловить восхищенные взгляды и кружить в своих руках.

– Ох, пострел уже побежал, гляди-ка.

Слова Олыка хлестнули его точно плетью. Йорден уже спешил к выходу из зала. Микаш едва успел остановить его за дверями в темном безлюдном углу, схватив за руку.

– Не уходите! Оставить невесту в день помолвки, чтобы барахтаться в простынях со служанкой – верх неучтивости.

Йорден выдернул запястье из хватки.

– Что ты себе позволяешь? Дражен позаботится об этой дурехе. А если я проведу с ней еще хоть минуту, то просто сдохну. Она не только уродлива, но еще и тупа как пробка! Вот уж наградили невестой.

– Перестаньте, – укорил его Микаш. Демон внутри царапался когтями куда неистовей. – Вы оскорбляете ее только потому, что она распознала вашу ложь и не смогла это скрыть.

– Защитничек нашелся! Прям под стать этой овце. Так возьми ее, раз хочешь. Думаю, она будет счастлива, что хоть кто-то обратил внимание, – с этими словами Йорден зашагал прочь.

Микаш сжимал руки кулаки, представляя, как хрустнут позвонки в цыплячьей шее, если ее сломать. Затем вернулся в зал. Дражен кружил принцессу в быстром танце. Повсюду галдели гости, ели мясо так, что с подбородков стекал жир, похабно шутили, щипали служанок и орали застольные песни. Женщины жеманничали и сплетничали, мужчины напивались до беспамятства и скатывались под столы. От ужимок и лицемерия Микаша захлестнула горечь, словно внутри прорвался гнойник презрения и наружу хлынула едкая желчь.

«Расселись, свиньи из свиней! Тоже мне, избранные богами защитники. Обжираются тут, веселятся, а где-то погибают селяне от очередного нашествия. От голода, от испоганенных посевов. А ведь одного блюда со стола этого хватило бы, чтобы кормить большую семью неделю».

Ему хотелось хоть на мгновение оказаться на их месте – в лучах славы, в сиянии богатства. Чтобы принцесса заметила его и смотрела как на равного, а не на пустое место. Чтобы он мог встать на колено и просить ее руки без страха, что его голова увенчает замковые стены, точно головы мятежных пресветловерцев. Что за невыносимая несправедливость?

«Каждый получает, что должно, – зазвучал в его голове тихий мелодичный голос принцессы, будто она слышала его мысли так же, как он чувствовал ее усталость и неудобство. – Кто-то рождается селянином, чтобы пахать землю, кто-то ремесленником или купцом, а кто-то отмечен божественным даром и за борьбу с демонами получает награду – титулы, золото, земли. Сумеречники защищают людей взамен на справедливую плату. Такой порядок установили боги. Не нам их судить».

Демон рванулся на волю: с легкостью прошел сквозь толпу и нырнул в тело Дражена. Микаш усыпил его сознание, и теперь чувствовал и управлял его телом. Принцесса прильнула ближе, прижалась к нему щекой. Он гладил ее волосы и спину, вдыхал божественный аромат. Сумасшедшее пьяное счастье кружило ему голову.

«И пусть весь мир пойдет теперь прахом. Все муки того стоили. Как же ты хороша, принцессочка, просто чудо! – И сквозь хмель прорезалась единственная здравая мысль: – Жаль, что уроду достанешься».

Принцесса посмотрела на него осмысленным взглядом, словно единственная видела его настоящего даже сквозь оболочку чужого тела.

«Кто ты?»

Нет, не может быть! Ему так сильно не хотелось просыпаться от сладостного сна.

«Клянусь, я отрекаюсь от всех женщин, кроме тебя, и не возьму в постель другую, пока ты жива, и даже после смерти», – произнес он в мыслях, доступных лишь им двоим, и впился в губы отчаянным поцелуем. Мрак слетел с демона, проник в нее, опалил; нежные лепестки будто иссохли и опали в руку, а следом и она сама. Мертвая, бездыханная.

Микаш оборвал мыслесвязь и в несколько шагов оказался рядом. Как раз вовремя, чтобы подхватить принцессу, прежде чем она успеет рухнуть на пол. Гости шумели, озирались, шептались. Дражен моргал, не в силах постичь происходящее.

Сосредоточиться было трудно. Голова гудела. Дрожащими пальцами Микаш попробовал ослабить шнуровку на корсете.

– Воздух, ей нужен воздух! – просил он наступавших со всех сторон гостей, но они будто не слышали его.

– Унесите ее отсюда, скорее! – выкрикнул неровный старческий голос.

Микаш нашел глазами говорившую – немолодую служанку лорда Веломри. Нянька? Она звала его за собой, и он послушался. Они поднялись на второй этаж и проследовали в небольшую комнату, уставленную сундуками с одеждой.

– Лучше бы на улицу, – запоздало пробормотал Микаш, но служанка не расслышала.

– Клади сюда, здесь никто не помешает.

Он уложил драгоценную ношу на кушетку и снова принялся дрожащими пальцами бороться с корсетом. Со злости хотелось разорвать шнуровку, но страшно было причинить вред принцессе.

«Пожалуйста, пожалуйста, только живи! Я не хотел!»

Служанка оттеснила его к двери и взялась за дело. Микаш отвернулся, чтобы не видеть обнаженного тела. Того, что никогда не будет принадлежать ему.

Громко хлопнула дверь, и в комнату ворвался лорд Веломри.

– Что происходит? – строго вопрошал он. Важный, пышущий гневливой силой и властностью. Он был невысокого роста, подтянутый. В коротких светлых волосах пробивалась ранняя седина. Лоб избороздили глубокие продольные морщины. Голубые глаза опаляли презрением.

– Что происходит? Я отвечу тебе, душегуб проклятый, что происходит! – вызверилась служанка, отчего лорд опешил. – Ты чуть собственное дитя корсетом не удушил! И чего ради? Гостей потешить? Да пропади они пропадом!

– Помолчи, Эгле. Все с ней будет в порядке, – ответил он и обернулся к Микашу. – А ты кто?

– Оруженосец мастера Йордена. Ей сделалось плохо, и мне велели перенести ее сюда.

– Где твой хозяин?

– Отлучился. Устал с дороги.

– Побрезговал моей дочерью?

– Что вы, как можно! Она прекрасна, – его голос выдал слишком много эмоций.

Лорд Веломри расхохотался. Он тоже был мыслечтецом. Догадался!

– Проваливай отсюда, голодранец! И не смей больше ни прикасаться, ни даже смотреть в ее сторону, иначе велю живодерам выпотрошить тебя и выставлю твое чучело в трофейном зале среди демонов.

Микаш покорно опустил глаза.

– Да, милорд. Простите, милорд.

– Ступай. И ни слова о том, что здесь было. – Лорд Веломри швырнул ему увесистый кошель.

Бросив последний короткий взгляд на бледное, без кровинки, лицо принцессы, Микаш вышел за дверь. Прислушался. Она заговорила!

Навеянная паникой несуразица, что он и впрямь демон, разрушающий все, к чему прикасается, уступила место осознанию: принцесса отразила его мыслечтение и направила против него. Именно это выжало из нее все силы. Вон как ее отец перепугался. Говорят же, что дар жены – проклятье мужа. Для такого, как Йорден, уж точно, хотя Микаш бы справился. Нет, лорд Веломри был прав, нечего голодранцу с принцессой делать.

«Я больше тебя не потревожу. Ты никогда не узнаешь, как сильно я люблю тебя».

Микаш отправился на конюшню, зарылся в теплую солому в пустом деннике и, прислушиваясь к мирному сопению лошадей по соседству, задремал.

Сон пришел странный. Принцесса плакала в темноте и звала его, звала хоть кого-нибудь. Так больно за нее делалось, что он протягивал к ней руки, обнимал и шептал ласковые слова, нарушая недавнее обещание.

«Мы вдвоем против всего мира. Мы выстоим».

Ладонь к ладони, пальцы переплетены – не разрубить.

Глава 5

Недостойный жених

1526 г. от заселения Мунгарда.

Веломовия, Белоземье

Лайсве очнулась, когда ей на лицо брызнули противной холодной водой. Корсет уже не давил, сверху ее укрывала лишь мягкая простынь.

Раздался неразборчивый лепет:

– Да, милорд. Простите, милорд.

Темный суженый? Он ли это?

Что-то звякнуло. Похоже, отец отсчитывал монеты из кошеля.

– Ступай. И ни слова о том, что тут было!

Прижимая к себе простынь, Лайсве приподнялась с кушетки, но увидела лишь, как закрылась дверь.

Может, почудилось?

– Простолюдины совсем обнаглели. Никакого уважения к знати, – сетовал отец, а затем обернулся к дочери: – Ты как?

Лайсве легла обратно, натянув простынь до самого подбородка. Глаза резало от света. Бешено колотилось сердце, голова отяжелела, напоминая о недавнем обмороке. Надо было больше отдыхать.

Отец нахмурился и сунул дочери под нос походную флягу с восстанавливающим силы зельем. Но оно действовало только на рыцарей с даром.

Лайсве недоуменно потупилась.

– Выпей – полегчает, – отец влил ей в рот ядреный напиток. В нос ударил резкий привкус мяты и базилика. От кашля она согнулась пополам. Отец отставил флягу и провел вокруг дочери руками, внимательно вглядываясь во что-то, доступное лишь ему. – Скажи, ты ведь не была с мужчиной?

Лайсве подскочила с кушетки. Как он мог такое подумать?!

Нянюшка надавила ей на плечи, заставив лежать неподвижно, и ответила сама:

– Она чиста, как в день своего рождения. Это и без дара видно!

– Я не Вейас, – устало прохрипела Лайсве и отвернулась. Гадко даже думать об этом! Она бы никогда не отдалась мужчине вне брака.

– Вижу, прости. Все происходит слишком быстро: помолвка, церемония… – отец потрепал ее по волосам, поцеловал в висок и пробормотал: – Так некстати. Хотя следовало ожидать, учитывая обстоятельства. – Он приподнял ее подбородок кончиком пальца и заставил взглянуть в глаза. – Ты ничего не слышала перед обмороком?

– Все превратились в свиней, – измученно выдавила она. Видение с пира оживляло кошмар о поглотившем мир Мраке. Лайсве почти забыла о нем, но теперь смятение и страх навалились на нее с утроенной силой.

– Свиней? – кустистые брови отца сошлись над переносицей. – Интересные у кого-то фантазии. Найду и голову оторву!

Лайсве отвернулась, кожей ощущая его негодование. От чужих эмоций становилось больно. Хотелось закрыться и ни о чем не думать.

– Отдыхай. На людях тебе сегодня показываться не стоит. Я пойду к гостям и все объясню. – Он удалился, еле слышно затворив за собой дверь.

Лайсве прижала колени к груди и обхватила их руками. Казалось, будто ее отгородил ото всех мерцающий кокон. Только мысли прогнать не удавалось. Липкий страх щекотал нервы. «Как же ты хороша, принцессочка! Принцессочка… принцессочка…»

По телу пробежала волна мелкой дрожи.

– Нянюшка!

Старушка сидела у изголовья, с тревогой изучая ее лицо. Видимо, Лайсве выглядела куда хуже, чем себя чувствовала.

– Что значит, если тебе постоянно снится один и тот же сон?

– Твоя жизнь скоро сильно изменится, вот ты и волнуешься. – Нянюшка гладила ее по волосам, прямо как отец, однако от нее исходило теплое спокойствие и умиротворение. Становилось чуть легче. – Порой мы сталкиваемся с бедами, с которыми не можем справиться. Они не оставляют нас даже ночью. Тогда во сне боги приходят на помощь: говорят, объясняют, показывают. Как только поймешь, что тебе пытаются подсказать, все решится само собой. Хочешь, подумаем вместе? Что тебе снится?

– Суженый.

– Хороший сон!

– Да.

Думать вместе не хотелось. Да и чего тут гадать? Все было яснее белого дня. Это предупреждение, что нельзя нарушать божественные законы. Нужно принять доставшегося ей мужа, даже если он совсем не тот, о ком она мечтала. А любовь с первого взгляда – нянюшкины сказки. В жизни такого не бывает.

Лайсве обидела Йордена пренебрежением, и поэтому он ушел. Его место тут же занял Мрак, Мрак в ее сердце. Она не должна была поддаваться, иначе сама станет Мраком. Отныне она будет по-настоящему кроткой и ласковой, не как раньше – притворяться, а в мыслях дерзить. Надо разыскать Йордена и вручить ему вышивку. Он сразил уже сотню демонов и убьет еще, а если даже нет, то для Лайсве все равно будет самым могучим и доблестным воином. И плясать она его научит. Это гораздо проще, чем вышивать. А потом он увезет ее в благодатный степной край, подальше от убогой сырости Белоземья.

Лайсве повернулась к нянюшке.

– Есть хочется. Принеси чего-нибудь, а то я совсем без ужина осталась.

– Конечно, милая, я мигом, – спохватилась старуха и ушла.

Лайсве встала на негнущиеся ноги и осмотрелась по сторонам. Да это же гардеробная – вот удача! В сундуке нашлось мамино свадебное платье. На стене висело большое зеркало в ажурной позолоченной оправе. Лайсве оделась, заплела распущенные волосы в косы и взглянула на свое отражение. Несмотря на бледность и синяки под огромными, лихорадочно блестевшими глазами, она выглядела мило и трогательно, так, как ей и хотелось. Теперь духи обязательно помогут обрести счастье.

Она выглянула за дверь. Коридор пустовал. Оставалось только разыскать Йордена.

Отец обучал близнецов использовать заклинания замка: открывать потайные ходы, прятаться, проверять, не замышляет ли кто дурного, или отыскивать нужного человека. Последнее было самым простым. Правда, Вейас все делал спустя рукава, будто нарочно злил отца. А вот у Лайсве все получалось легко.

Она сосредоточилась на внешности Йордена, его движениях, голосе, запахе. В голове возник план замка со всеми винтовыми лестницами, петляющими узкими переходами, длинными коридорами и уединенными комнатами за глухими дверями. Мыслеобраз Лайсве плутал между пульсирующими жилами, силуэтами людей. Не то, не то, не то. Ну где же он? Ей почудился запах – кислый, не слишком приятный, щедро смешанный с потом. Йорден, тут ошибки быть не могло. В восточном крыле, парадные гостевые покои, третья дверь по коридору слева.

Лайсве отпустила концентрацию. Ее колени дрожали. Она оперлась спиной о стену и съехала на пол. Из носа потекла кровь, а на губах ощущался солоноватый привкус. Перестаралась. Ничего, как сказал отец, не сахарная – не растает. Надо отдышаться и действовать.

Через холл она идти не решилась: если заметят и нажалуются отцу, то он никуда ее не отпустит. Рядом находился потайной ход. Там точно никого нет. Отец был с гостями, Вейас наверняка сбежал с очередной служанкой, а остальные про ход знать не знали.

Слабость отступала с каждым шагом. Лайсве торопилась, поднимаясь по лестнице на третий этаж. Показался портрет прапрапрадеда Войшелка Добродушного, за ним – рычаг в виде круглой ручки. Лайсве приложила к ней ладонь с запекшейся кровью. Заговоренное железо отозвалось теплой вибрацией, плита с портретом отъехала в сторону и пахнуло затхлостью и плесенью. Крутая винтовая лестница уходила вниз, во тьму.

Сняв со стены факел, она ступила внутрь, и плита за спиной со скрежетом встала на место. Спускаться пришлось долго: пригнувшись, переходить по змеящемуся тоннелю в другое крыло, потом подниматься по еще одной лестнице на сотню ступеней. Когда Лайсве выбралась из потайного хода, она запыхалась, но в голове все окончательно улеглось. Без посторонних глаз ей будет легче поговорить с Йорденом, объяснить свои сомнения и страхи, убедить, что она сможет стать ему хорошей женой – просто понадобится чуть больше времени. Но она будет стараться изо всех сил!

Лайсве очистила платье от налипшей паутины и постучалась. Ей никто не ответил, но дверь оказалась не заперта. Она вошла в комнату. Внутри царил полумрак – лишь узкая полоса света лилась из коридора. Просторная, аккуратно убранная спальня пустовала. Створки шкафа были открыты. Окна занавешены плотными гардинами. Возле широкой кровати с балдахином стоял дорожный сундук. Чем таким важным был занят Йорден, что даже не успел разобрать вещи?

Снаружи донеслись шаги, голоса. Торопливый лающий говор Йордена и протяжный, с мурлыкающими нотками – Бежки. Служанка рассмеялась, кокетливо и мелодично. Они совсем рядом!

Лайсве юркнула в шкаф и затворила дверцы, оставив лишь маленькую щелку.

Йорден в обнимку с Бежкой ввалился в комнату.

– Наконец-то одни! – счастливо выдохнул он. – Ты бы знала, как меня достала эта бледная поганка со своими расспросами. Будто намеренно унизить хотела. Как и ее демонов отец.

Возмущение накатило на нее. Лайсве просто хотела завести беседу, а отец – проявить уважение к жениху и ордену. Они вовсе не желали никого унижать.

– Не бухти, – проворковала служанка, покрывая поцелуями поцарапанную щеку. – Меня все равно не отпускали с кухни. А тебе надо было политесы соблюсти, чтобы эта дурочка не заартачилась. Знаю я ее. Это с виду она лань трепетная, а на деле сумасбродка та еще. С детства было: как стукнет в голову блажь, так ни няньки, ни даже отец отговорить не смогут.

Конечно, заартачится! Потребует, чтобы Бежку вышвырнули, и с собой уж точно не возьмет.

– А по-моему, она обычная избалованная отцовская дочка. Только родит мне наследника, подсыплю ей волчьей травы в еду, а тебя хозяйкой сделаю. И никакой орден мне указывать уже не сможет.

Бежка шепнула что-то в ответ. Йорден засмеялся и повалил ее на кровать.

Лайсве с грохотом затворила дверцы и заткнула уши руками, но все равно слышала скрип кровати и громкие стоны, мерзкие до тошноты. Она сосредоточилась на обиде и отчаянии. Надо только дождаться, пока Бежка с Йорденом заснут, и осторожно выбраться, иначе ее убьют прямо здесь. Остальные пребывали на пиру, и ее крики никто не услышит. Тело выбросят в овраг, а родным сообщат, что Лайсве сбежала, испугавшись свадьбы.

Посреди густой черноты, в белесом мерцании, застыл знакомый силуэт. Суженый из сна! Во Мраке он стал светом. Лицо озарилось, словно грозовые тучи разошлись и из-за них хлынули яркие солнечные лучи. В разноцветных глазах сквозили нежность и забота. Благородный и любящий, он был ее настоящей судьбой, не то что эта подделка!

«Мы вдвоем против всего мира. Мы выстоим».

Привычным жестом он протянул руку.

Лайсве улыбнулась и переплела с ним пальцы, шепча сокровенное спасибо.

Раздался храп, шаги, зашелестела одежда.

Лайсве приоткрыла створки и выглянула наружу.

Стояла глубокая ночь. Сквозь не зашторенное окно лился лунный свет и укутывал стоявшую боком к шкафу женскую фигуру зыбкой дымкой. Бежка натянула платье и спрятала волосы под чепец. Скользнула взглядом по шкафу, отчего Лайсве отпрянула. Хорошо, что Йорден храпел так громко, иначе ее точно услышали бы. Бежка подмигнула непонятно кому и вышла из комнаты, оставив дверь распахнутой. Ну точно, слышала. А может, и видела. И все-все поняла!

Лайсве вылезла из шкафа. Йорден дрых без задних ног. Мерзавец! Осторожно переступая, она выскользнула из спальни. В темном коридоре было пусто. Видимо, гости давно разошлись по приготовленным для них покоям и улеглись в постели. Ух и влетит теперь от отца: ее наверняка уже обыскались. Она направилась к парадной лестнице. Там хотя бы шею не свернет в темноте – часть светильников оставили зажженными для любителей полуночных прогулок.

За поворотом первого же пролета Лайсве нос к носу столкнулась с разъяренным родителем. В его руке уже догорала свеча, в лице ни кровинки, а глаза посверкивали молниями от гнева. Лайсве вжала голову в плечи. Отец никогда на нее не кричал, журил, бывало, за то, что покрывала шалости Вейаса, но всерьез не злился.

– Тебя где носило? – грозно прошептал он.

Лайсве едва не лишилась чувств от накатившей вдруг слабости.

Отец подхватил ее и заговорил куда более ласковым тоном:

– Посмотри, до чего себя довела. Велено же лежать! И зачем ты снова напялила эти жуткие тряпки?

Волновался за нее? Или о гостях переживал? Лайсве уткнулась в его расшитый серебряным позументом камзол и закрыла глаза. Теплые пальцы скользнули по волосам, испуская волны тягучего спокойствия. Он снова использовал дар. Ее куда-то понесли: она не следила за дорогой, пока отец не поставил ее на пол перед белой дверью, оплетенной кружевом колдовских орнаментов.

Святилище.

Лязгнул навесной замок, дверь отворилась, и отец подтолкнул Лайсве вперед. Внутри на полу лежала пуховая перина с подушками и шерстяным одеялом.

Отец достал из-за пазухи платок и принялся отирать лицо дочери от крови.

– Поспишь здесь ночь, и все как рукой снимет.

– Но ведь это кощунство. Боги рассердятся. Ты сам говорил.

– Тогда я хотел научить вас дисциплине, но сейчас все это неважно. Богов нет, или они давно умерли, а цель у святилища одна: подпитывать наши силы. Тебе это нужно.

Лайсве уселась на перину, разглядывая знакомые надписи на стенах. «Богов нет, или они давно умерли». Веломри никогда не поклонялись Ветру, лишь заманивали в ловушку, чтобы использовать его могущество. Благоговение, добронравие – все, чему ее когда-либо учили – обман. Так, может, и отцовская забота – просто зыбкий морок, который исчезнет, стоит ей ступить за порог отчего дома?

– Я искала Йордена, – неожиданно для себя разоткровенничалась Лайсве.

Отец пристально осмотрел ее, словно стремился прочитать.

– И как, нашла?

Легкий мыслетолчок, и слова будто сами собой вырвались наружу:

– Он был со служанкой. До сих пор слышу эхо их стонов, перед глазами – их развратные ласки. Это гнусно! А еще он говорил, как убьет меня и сделает хозяйкой свою любовницу, – она умолкла, истощенная речью. Ее лицо раскалилось от стыда. И зачем отец заставил ее чувствовать себя ханжой…

Его голос вывел из задумчивости:

– Ты узнала служанку? Скажи имя, и я тотчас выгоню ее, даже найму душегуба, чтобы избавиться от нее наверняка.

Он снова полез в мысли дочери.

По платью служанки растеклось кровавое пятно, померкла сверкающая улыбка, а прежде смуглая кожа стала мертвенно-бледной. Остыли длинные ловкие пальцы, густые темные волосы спутались и облезли с оголившегося черепа.

Нет! Не нужно никого убивать!

– Зачем? – Лайсве рванулась из нитей внушения. Отец опустил взгляд, разрывая мыслесвязь, и говорить сразу стало легче: – Йорден легко найдет себе другую, а об этой даже не вспомнит. Лучше отмени помолвку. Он унизил нас в нашем же доме и недостоин чести родниться с тобой.

Отец пробежал пальцами по впадинам, изучая надписи на стенах и бормоча под нос выученные еще в детстве имена великих предков.

– Боюсь, ничего не выйдет. – Он устроился рядом с ней на перинах. – Этот мерзавец нравится мне ничуть не больше, но так решил орден. Мы не можем противиться его воле. Единственное, что мне под силу, – припугнуть Йордена гневом Совета. Наглец не посмеет причинить тебе вред, иначе я вызову его на поединок чести и вспорю его гнилое брюхо.

– Какое мне будет дело до брюха Йордена, когда я отправлюсь к Тихому берегу? Я хочу жить, любить и быть любимой. Разве я многого прошу? – Лайсве стиснула зубы и глубоко задышала. Только не плакать!

Отец приложил ладонь к ее щеке, снова успокаивая внушением. За прошедший день она ощущала его дар на себе чаще, чем за всю жизнь.

Ну сколько можно? Она ведь не кукла, а человек!

– Ты любил маму? – ей с трудом удалось держать голос ровным.

– Конечно. Хотя наш союз тоже был сговорен в ордене, Алинка с первых дней в этом доме стала солнцем моей жизни. Когда она ушла, мое солнце померкло.

Лайсве тоже хотела быть солнцем для своего мужа, чтобы он был благородным и сильным, прямо как отец. Для такого она стала бы мастерицей и красавицей, лучшей из жен.

– Ты не изменял ей?

– При жизни – никогда, – он слабо улыбнулся, но в его голосе улавливалась едва заметная неискренность. Должно быть, мыслесвязь обернулась против него, и читающей стала Лайсве.

– А после смерти?

Отец вздрогнул и попытался отнять руку, но Лайсве успела ее перехватить.

– Ты ведь не нарушал свадебных клятв и не брал в постель служанок?

Отец отвел взгляд и ссутулился.

– Прошло слишком много времени с ее смерти. Мужчинам иногда надо…

Лайсве представила его с Бежкой в постели, в той самой, которую он делил с мамой. Ей стало гораздо больнее, чем от коварного плана Йордена. Она так старалась делать все идеально, хотя это никому было не нужно. Значение имели лишь наследник с даром, честь рода и влияние в ордене. Ее используют и выбросят, как хлам, который всем мешает. Сначала отец с Вейасом, а потом и муж. Быть может, и не стараться вовсе? Поступать неправильно, так, как хочет она сама. Вот только чего она желает? Не замуж уж точно! Мужчины! Верность для них – пустое слово, любовь к супруге, видно, тоже.

– Уходи! – потребовала Лайсве, отодвигаясь от него как можно дальше.

– Ты слишком юна и идеалистично смотришь на жизнь, хотя совсем ее не знаешь. – Отец покачал головой.

Ну и пусть!

Он тяжело вздохнул и захлопнул за собой дверь.

Ее лицо уже жгло от слез, а тело ломило от усталости. Лайсве распласталась на перине, разглядывая звезды через окно в потолке. Пускай темный суженый заберет ее от злых равнодушных людей в страну, где мужчины не изменяли своим женам и любили их до конца своих дней. Так она и уснула, моля Мрак поглотить ее.

Сон продлился недолго.

Сердце затрепыхалось, словно хотело выскочить и умчаться прочь от грядущего ужаса. Лайсве задыхалась, глотая ртом воздух, и никак не могла унять дрожь.

Луна проникла в окно и затопила святилище серебристым светом. Багровая вуаль наползла на светило, вдоль подпиравших небо стен хлынула кровь. Толстый ее слой покрыл Лайсве с ног до головы – только это смогло унять боль.

Грянул раскатистый рык, но не угрожающий, – зовущий. Вниз по стене спустился Огненный зверь и лег на пол, прижав к мощным лапам голову. Завороженная красотой танцующего пламени, Лайсве погладила косматую морду. Зверь отозвался басовитым мурлыканьем, почти кошачьим, если бы кошки вырастали размером с лошадь. До чего же он был красив! Пламя не обожгло, а лишь согрело и наполнило легкостью негнущееся от кровяного панциря тело.

Ободренная, она вскарабкалась на широкую спину и вцепилась в лохматую гриву. Зверь плавно поднялся и взмыл вверх по стене к звездам. От стремительного полета захватило дух. Лайсве вскричала, упиваясь неведомой доселе свободой. Рядом со Зверем ничего не страшно! Она воздела руки к небесам, окуная пальцы в темные облака. Холодный воздух обжигал горло, но не пробирался под кожу. Зверь поднимался все выше и выше, мимо хрустальных дворцов небожителей, мимо застывших изваяниями бессмертных героев, мимо пасших тучные стада бородатых пастухов в остроконечных шляпах. Они приветствовали странников и махали руками на прощание.

Весь мир представлялся гигантским голубым шаром на плечах у дремлющего исполина, между ног которого катила черные воды Сумеречная река душ. Зверь нес туда багрянец рассветного шлейфа.

Именно этого Лайсве хотела на самом деле: повидать белый свет, узнать жизнь и обрести себя настоящую.

Его спозаранку разбудил конюх, деликатно коснувшись плеча. Они везде были добрые, видно, лошади смягчали горячий нрав.

– Вам велено собирать вещи. Мастер Йорден отбывает сегодня, – бесстрастно сообщил слуга, пока Микаш тер не желавшие открываться глаза.

– А охота, турнир, увеселения для гостей? – удивился он, вынимая из волос солому и стряхивая пыль с одежды. Празднества должны были продлиться до конца недели, а потом еще несколько дней позволялось погостить, чтобы отойти от обильных попоек.

– Лорд Веломри велел возвращаться в Заречье, чтобы подготовить свадебную церемонию, достойную его дочери. Говорит, мастеру Йордену для этого придется прыгнуть выше головы.

Надо же, сколько презрения к будущему зятю можно выразить всего несколькими чопорными фразами. Лорд Тедеску будет недоволен, впрочем, без разницы. А вот принцессу жалко. Если бы только можно было ей помочь, но и дар, и воинская удаль против заведенных порядков бесполезны. Боги, Микаш даже себе помочь не в состоянии!

– В торцевом деннике племенной жеребец – подарок лорда Веломри. Сбруя висит на двери, твой хозяин непременно на нем ехать захочет, – конюх махнул рукой.

Микаш поднялся и пошел посмотреть. Поджарый караковый конь с густой длинной гривой и вправду был хорош. Почуяв человека, он высунул в проход точеную морду, покосился недобрым сорочьим глазом и ударил в дверь копытами.

– Горячий! – подмигнул конюх.

Великолепный подарок! Чтобы свернуть себе шею…

Собрав вещи в тюки, Микаш отправился в гостевые покои поговорить с хозяином. Дверь была нараспашку – слуги тащили к лестнице дорожный сундук. Внутри находился Йорден с друзьями, уже полностью одетыми и готовыми к отбытию. На Микаша никто не обратил внимания.

– Это непочтительно и нарушает все законы гостеприимства. Я буду жаловаться в Совет! – причитал Йорден.

Похоже, миловидная служанка послала его в дальние дали.

– А чего ты хотел? Сбежал вчера от невесты, вот и получай теперь, – Дражен развел руками.

– Так она в обморок грохнулась. Малахольная какая-то небось и родить не сможет.

– Не пори чушь. Ей от духоты поплохело, с кем не бывает. Да и не дурна она вовсе: юная, свежая, податливая. Сам бы с ней закрутил, если бы ты моим другом не был.

Микаш поморщился и спрятал глаза. Впрочем, Фанник тоже в разговоре не участвовал и просто глядел в окно.

– Ой, да что там пробовать, она ж поди ничего не умеет, – заспорил Йорден.

– Да ладно, сам молодую кобылку не объездишь? Или боишься? – Дражен ехидно усмехнулся.

Йорден вспыхнул.

Микаш закашлялся. Руки чесались расколотить ближний стул об их головы. На него снова не обратили внимания, и он зычно пробасил:

– Жеребец, которого вам подарили, совсем дикий. Лучше в седло не садиться, пока зареченские умельцы не обломают его как следует.

– Ага, если даже ласковой кобылки боишься, то на жеребца точно лезть не стоит, – не сдержался Дражен.

Йорден метнул в Микаша взбешенный взгляд.

– Дворнягу никто не спрашивал! – и, повернувшись к Дражену, визгливо закончил: – Да я не хуже тебя или зареченских умельцев в седле держусь!

Можно, конечно, внушить повиновение, но после вчерашнего было боязно. Лорд Веломри явно что-то заподозрил. А он не из тех, кто бросает слова на ветер.

– Ступай, разомни жеребца хорошенько, да поживее, увалень, – приказал Йорден и продолжил выпендриваться: – А вы еще будете глотать пыль из-под копыт моего коня.

Раз хочет, то пускай позорится. Одним разом больше, одним меньше – какая разница?

Микаш вернулся в конюшню и осторожно заглянул в денник. В жеребце чувствовался неукротимый норов. Чуть зазеваешься, повернешься спиной – тут же зубами вцепится и вырвет кусок кожи с мясом. Только после нескольких тумаков коня удалось поседлать. Микаш взял его под уздцы и повел во двор.

У выхода стоял брат-близнец принцессы. Насмешливые голубые глаза смотрели с презрением, улыбка на тонких губах напоминала оскал, а во всем облике сквозила нарочитость. Молчаливой затаенной враждебностью Вейас походил на отца, только силы не доставало, властности.

– Так скоро уезжаете? Это неучтиво, – явно издевался он. Впрочем, с простолюдинами было позволено почти все.

– Свадьба – дело хлопотное. Не хотелось бы разочаровать лорда Веломри и юную госпожу, – ответил Микаш, почтительно потупив глаза.

Что ж наследник Веломри над Йорденом не подтрунивает, кишка тонка?

– Да, сестра у меня самая лучшая и достойна только лучшего.

– Да.

Микаш посмотрел в его прозрачные глаза, словно заглянул в зеркало, где отражался кто-то очень жалкий. Они одновременно вздрогнули и отвернулись.

– Ну ничего, зато мастеру Йордену знатный подарок достался, – Вейас хлопнул коня по крупу. – Лучшего скакуна во всем Белоземье не сыщешь!

Жеребец прижал уши и уже навострился цапнуть Микаша за плечо, но тот успел шлепнуть его по морде ладонью.

– На таком скакуне только рыцарь ездить сможет, только доблести он подчинится, – продолжал насмехаться Вейас. – Ну, бывай, счастливого пути!

Он наконец удалился.

Микаш зашагал с конем по двору вдоль внутренних стен замка. Дозорные с любопытством наблюдали за ними, дожидаясь развеселого зрелища.

Утреннее солнце било в глаза. Жеребец постоянно дергался, взбрыкивал задом, вставал на дыбы. Копыта и морда так и норовили пнуть, стоило хоть на мгновение зазеваться. Жесткие поводья обжигали ладони, но Микаш терпел и лишь плотнее стискивал зубы.

Собирались вместе другие слуги, подгоняли повозки и кареты. Подтянулись господа. Последним явился сам Йорден. Микаш выправил стремена и подвел коня к скамье, заставляя того стоять смирно. Хозяин едва потянулся к седлу, как жеребец шарахнулся в сторону. Микаш с трудом удержался на ногах, Йорден тоже чуть не рухнул и непристойно забранился. В живот врезался носок господского сапога. Не больно, – правда не больно, если вовремя поднапрячь мышцы! И только взгляд с крыши самой высокой башни жег затылок, сдавливал голову тисками чужой жалости.

«Нет, принцесса, не смотри на меня такого! Я чернь у ног хозяев, дворняга. Никто!»

Но странное дело: то, что доводило до неистовства его, успокаивало демона внутри. Как котенок, он сворачивался клубком и урчал, словно ластясь к хозяйке, которую так долго и отчаянно искал.

– Одумайтесь, он слишком норовистый, – зашептал он на ухо Йордену.

– Вот видишь, даже дворняга считает, что наездник из тебя никудышный, – к ним подошел Дражен.

– Молчать! – Йорден влепил Микашу увесистую затрещину. – Ты это нарочно, да? Держи его крепче, на что тебе эти лапищи, а?

Микаш снова подвел коня к скамье. Йорден наконец-то взобрался в седло.

– Пусти! – приказал он.

Микаш отступил на шаг. Пускай грохнется, может, тогда спеси в нем поубавится.

Конь начал тревожно перебирать копытами, взбрыкнул, извиваясь всем туловищем, подобно змее. Йорден кренился в разные стороны, грозясь выпасть из седла, но все-таки удержался.

Конь замер.

– Смотрите, я его усмирил! – похвастался тот.

Просвистел мелкий камень, врезался в напряженный круп. Жеребец подскочил и помчался к распахнутым воротам. Йордена качнуло вперед. Он повис на одном стремени, едва цепляясь за гриву. Раздался треск, всадник вместе с седлом свалился в пыль, а конь понесся прочь от замка, сверкая подкованными копытами. Присутствующие дружно засмеялись, Дражен с Фанником – громче всех.

Йорден бранился и скулил сквозь зубы, пытаясь отскрести себя с земли. Микаш поднял его на ноги и отряхнул.

– Ах ты двуличная сволочь! Сын помойной сучары! – каждое оскорбление сопровождалось тумаком или оплеухой. Микаш молча терпел, но Йорден от этого свирепствовал еще сильнее. – Слышите, это он подрезал подпругу, он! Я бы не упал!

– Плохому танцору и ноги мешают? – ужалил его Дражен, не прекращая смеяться. – Догонять хоть будешь? А то конь вперед тебя до Заречья домчит.

От Микаша наконец-то отстали. Он обернулся к башне, откуда за ним до сих пор наблюдали принцесса и ее несносный братец. Молодец, шутник, – отвлек разговорами и подрезал подпругу на седле. Что за детская выходка такая?

«Я знаю, тебя терзает та же мука, что и меня. Наш мир – мир глупых условностей. То, за что мы готовы все отдать, достанется тому, кто этого не оценит. Оттого мы и полнимся бессильной злобой, а сделать ничего, совсем ничего не можем».

Микаш не выдержал и мысленно отругал их: «Глупые дети!»

«Сам ты глупый! Как твое имя?» – отозвался в голове голос принцессы.

Снова отразила его дар?

«Никак. Я никто! Забудь меня, забудь все! – В этот раз не получилось. Видно, не желал Микаш этого, не мог заставить себя пожелать. – Не хочу, чтоб ты знала, как сильно я люблю тебя».

– Чего встал, увалень? Лови лошадь давай! – Йорден отвесил ему подзатыльник.

Конюх догадался вручить Микашу коня. Не сказав ни слова, он вскочил в седло и вдавил пятки в бока с такой силой, что лошадь сорвалась с места и помчалась за жеребцом, поднимая столбы пыли. Будто за ними гнались демоны. Микаш уже не слышал, как белоземские дозорные присвистывали за спиной:

– Горячий парень! Зареченская кровь огнем кипит!

Она проснулась от толчка в бок.

– Осквернила семейное святилище храпом, а, сестренка? Или скорее борьбой с одеялом, – раздался над ухом ехидный голос Вейаса. Он сидел рядом на коленях и по-лисьи усмехался своей шутке.

Лайсве недовольно фыркнула и огляделась. Перина смялась, а одеяло и подушки валялись по углам. Ночной гнев и принятые сгоряча решения растворились в памяти, как зыбкие сны, вместе с мечтами о странствиях и свободе.

– Не хмурься, а то похожа на сморщенную сливу. Держи, – Вейас достал из свертка пару теплых пирожков с зайчатиной и вручил Лайсве. Ее живот тоскливо заурчал, напоминая, что она не ела со вчерашнего утра.

– Тебя привел отец?

Сам родитель показываться не пожелал. И хорошо. Лайсве до сих пор злилась. Но наверное обижаться было глупо: мужчины все такие.

– Нет, он отдал мне ключ. Сказал, что я должен привыкать к ответственности. Теперь я почти хозяин замка. – Брат выпятил грудь бочонком, показывая висевшую на шее цепь. Теперь он сможет приходить сюда, когда захочет, а Лайсве придется уехать к чужим людям и их неведомому богу. Вдруг он не примет ее, как не принял жених? – Чего ты все грустишь? Улыбнись!

В свертке осталась корзиночка из песочного теста, наполненная джемом и сливочным кремом. Вейас испачкал в нем палец и измазал сестре лицо.

– Теперь у тебя усы и борода, как у мужчины, а значит, уезжать никуда не придется.

Она печально улыбнулась и вытерлась. Какой Вейас все-таки ребенок. Даже хуже нее.

– Ты знаешь, что это невозможно. Да и не хочу я здесь оставаться. Отец за меня не заступится.

Вейас покривился.

– Тогда давай сбежим и будем странствовать вместе. Не хочу быть цепным псом ордена, как отец, и выпрашивать милости ценой жизни близких.

– Не читай мои мысли так нагло! – Лайсве ткнула пальцем ему в лоб, не сдержав улыбки. Какой он хороший, самый лучший брат на свете! Он никогда не променяет ее ни на привилегии, ни на служанок. К сожалению, побег был лишь ночными мечтами, коим нет места под сенью дня. – У тебя дар. Твой долг – защищать людей от демонов. Я не хочу мешать тебе исполнять божественную волю и должна покориться своему предназначению.

– Перестань повторять слова нянюшки и поучения из ветхих книг! В них давно никто не верит. Сегодня было лунное затмение, ночь мертвецов, и мы с Бенасом и недотепой Колье ходили на кладбище простолюдинов. Бенас до зари заставлял скелеты плясать на могильных плитах. Жаль, что кузен Петрас не смог приехать из-за траура по отцу. В такую ночь он бы оживил что-то поинтересней костей с черепушками. И никакой гнев богов нас не остановил. Их придумали, чтобы ограничивать людей, навязывать волю ордена, которая выгодна лишь тем, кто стоит на вершине. Мы сами себе хозяева, хозяева этого мира. И не обязаны подчиняться ни богам, ни ордену, ни даже родителям, если того не желаем.

Через окно на потолке просматривалось ясное небо. Неужели там в самом деле никого нет, неужели никто не наблюдает сверху, не помогает и не направляет мудрой волей? Люди приходят из ниоткуда и уходят в никуда. Тогда зачем все это: замужество, родовые схватки, дети, которых придется отдать чужим людям, болезни, старость и, наконец, смерть?

Что-то звякнуло в вышине, загремела труба, выпуская голубоватое облачко. Оно вспыхнуло, окатив Лайсве теплой волной, и исчезло.

– Что это было? – спросила она.

– Я ничего не видел. Ты здесь всегда такой странной становишься, – нахмурился Вейас. – Пойдем, я знаю, что тебя развеселит. – Он взял ее за руку и потащил за собой.

Труба жалостливо звякнула на прощание.

Неужели брат не слышал?

Потайной ход привел в южную башню. Поднявшись по винтовой лестнице, близнецы выбрались на крышу и уселись между зубцов, свесив ноги наружу. Отсюда как на ладони просматривался внутренний двор, где вовсю суетились слуги: запрягали в кареты и повозки лошадей, таскали сундуки с вещами, усаживали господ в седла.

– Кто-то уезжает? Почему так рано? – Лайсве удивленно моргнула. Торжества должны были продлиться еще несколько дней. Сегодня намечалась охота, завтра – состязание бардов-рунопевцев, а послезавтра должен был пройти турнир.

– Женишок твой, – Вейас кивнул в сторону знакомой пухлой фигуры в коричневом кафтане. Из-за плохого кроя одежда топорщилась и морщинилась на спине.

Может, и правда не стоило выставлять семейное богатство напоказ? Тем более замок обычно жил скромно и просыпался, лишь когда отец возвращался из походов.

– Отец велел ему убираться. Сказал, что ему понадобится немало времени, чтобы устроить церемонию, достойную тебя, – ухмыльнулся брат.

– Ему даже не позволили погостить на празднике в свою честь?

Унижения Йордена не радовали: скоро его род станет и родом Лайсве. Если будут презирать его, то и ее тоже.

– Какое почтение может быть к тому, кто тебя бросил? – Вейас погрозил кулаком. – Правильно отец сделал, иначе я бы сам сбил спесь с его наглой рожи.

Мужчинам лишь бы оружием бряцать, а наперед подумать никто не хотел. Но все же хорошо, что отец услал Йордена, иначе она сама отрядила бы ему парочку хлестких пощечин.

– Не переживай. Съешь лучше пироженку, а то совсем как те скелеты станешь, – Вейас протянул сестре последнюю корзиночку из свертка.

Рослый слуга тем временем водил по двору племенного жеребца, известного злым нравом. Юноша сутулился и косолапил, будто пытался казаться незаметным, но вместо этого напоминал ярмарочного медведя и привлекал еще больше внимания. Ему приходилось постоянно увертываться от норовившей цапнуть его морды, но справлялся он на удивление ловко – белоземцы бы так не смогли.

Йорден взобрался на скамейку, когда слуга подвел к нему жеребца и выправил стремена из седла. Стоило жениху вдеть в одно из них ногу, как конь шарахнулся, чуть было не смяв суетившихся рядом людей. Едва удержавшись на скамье, тот выругался и пнул слугу в живот сапогом.

Лайсве прижала ладони ко рту. Не повезло ему с хозяином: этот удар, наверное, причинил много боли. Но вместо жалоб и заискиваний юноша лишь расправил плечи и с презрением посмотрел на Йордена, словно сам был господином.

– Ух, какой твой женишок неучтивый, – Вейас хрустнул костяшками пальцев и достал из-за пазухи рогатку с камнем. – Ничего, сейчас покажем ему, где раки зимуют.

Слуга снова подвел коня к скамейке и встал впереди, держа поводья у самой морды. Йорден вскарабкался в седло, после чего слуга отпустил их. Вейас прицелился из рогатки и выстрелил камнем в жеребца. С пронзительным визгом конь взвился на дыбы. Йорден повис на одном стремени и вместе с седлом рухнул в пыль, а жеребец умчался за ворота.

Двор огласил дружный хохот вперемешку с проклятьями.

– Ты подрезал ему подпругу, – Лайсве покачала головой, но все же улыбнулась. Какой же он жалкий, ее женишок.

Вейас кивнул, покатываясь со смеху.

К Йордену снова подоспел слуга, поднял его на ноги и отряхнул одежду. Жених надавал ему оплеух и принялся браниться, указывая то на седло, то в сторону ворот. Видно, требовал, чтобы тот бежал догонять подарок.

– Какая девица-белоручка! Интересно, испытание за него тоже этот ручной медведь проходил? – насмехался Вейас. – Может, еще разок выстрелить? Пускай слуга затопчет этого нюню!

Юноша обернулся, будто заметил их. Лайсве не могла разобрать выражение его лица, но ощутила во взгляде укоризну. Это мигом отрезвило ее.

– Не стоит. Бедняге и так досталось.

Вейас пожал плечами и спрятал рогатку.

«Глупые дети!» – прозвучал в голове уже знакомый голос суженого.

Что же это было: сон или явь? Кто он и где?

Лайсве не выдержала и спросила прямо: «Сам ты глупый! Как твое имя?»

Ответом было лишь ржание и трехтактная дробь копыт по мостовой, когда слуга запрыгнул на коня и помчался сумасшедшим галопом.

Глава 6

Горевестница

1526 г. от заселения Мунгарда.

Белоземье, Веломовия

Артас наблюдал с балкона за показательным поединком сына и рыцаря из ордена. Глаза резало от лучей яростного весеннего солнца. Он прикладывал ко лбу руку козырьком, чтобы разглядеть площадки для тренировки во внутреннем дворе замка.

Вейасу не хватало ловкости, навыка, смекалки. Все выпады были до скуки предсказуемыми, а неуклюжая техника оставляла бреши в защите и не позволяла наносить решающие удары. Его противник – костлявый безусый молодчик из бедного рода – поддавался. Артас заплатил ему накануне, но даже это не спасало положение. Во время очередного парирования удара Вейас запутался в ногах и споткнулся, едва не налетев на «вражеский» меч.

Бестолочь!

Противник шарахнулся в сторону и испуганно глянул на балкон. Артас подал знак заканчивать. Хватит позора на сегодня.

– Не переживай так.

По плечу похлопал Кейл, старый друг и соратник. Его прислал Совет Сумеречников, чтобы испытать силы Вейаса и рекомендовать его на место в ордене. Моложавый и подтянутый, с копной курчавых, темно-каштановых волос, ровесник. Он поможет все замять. Артас его из стольких передряг вытаскивал, да из каких! Из карточных долгов, пьяных драк и плена иблисов в далеком Эламе.

– Он же юнец совсем. Приставим к нему компаньона посмышленей, и, глядишь, за пару лет походной жизни научится и с какой стороны за меч держаться.

– Лишь бы он до этого светлого дня дожил, – пробормотал Артас. Он сам даже в детстве к обучению относился куда серьезней, а со времен испытания не проиграл ни одного тренировочного боя. Разжижалась, видимо, старая кровь. Уступить низкорожденному считалось позором, а этой бестолочи и дела нет до этого.

Вейас привалился к стене рядом с темной нишей. Дыхание перевести нужно, как же! Да только издалека было заметно, как он с кем-то перешептывался, самодовольно ухмыляясь.

С Лайсве, конечно! Близнецы еще в утробе матери были неразлучны, во всех шалостях участвовали вместе, делили пополам невзгоды и радости. Скоро их пути разойдутся: его ждет судьба Сумеречника и наследника рода, а ее – жены и матери.

Почему дети так быстро растут? Еще вчера Артас укачивал их, совсем крох, на коленях, а сегодня должен отпустить во взрослую жизнь. Сколько лет было потрачено на походы. Если бы он больше занимался воспитанием детей, может, они бы лучше подготовились к тому, что их ждет за порогом родового замка.

«Лайсве, моя любимая доченька, что я буду делать, когда в следующий раз вернусь домой, а ты не выбежишь из ворот мне навстречу? По чьей глупой прихоти мне приходится отдавать свой алмаз мерзавцу, который его даже оценить не в состоянии?»

После помолвки Лайсве заперлась у себя в спальне и устроила голодовку. Артас, конечно, не сильно беспокоился. Сердобольная нянька Эгле на пару с Вейасом таскали ей еду с кухни, а сама дочь выбралась погулять тайком уже на второй день. Артас притворялся, что ничего не замечает, позволяя ей напоследок насладиться свободой, и жалел, что не может больше ничего для нее сделать.

Нужно им помириться. Хотя бы попробовать.

– Лайсве! – позвал Артас. Худенькая фигурка внутри ниши вздрогнула, но все же выскользнула из тени. На ней было короткое платье небесно-голубого оттенка, в котором она казалась совсем ребенком. Как можно ее выдать замуж? – Возьми меч и покажи, чему научилась, когда за братом подглядывала.

Близнецы удивленно переглянулись друг с другом. Вейас вложил сестре в руки оружие и подтолкнул к середине двора. Мальчишка-поединщик ошалело взглянул на балкон. Видимо, с девушками драться ему не приходилось, но ослушаться приказа он не посмел и встал наизготовку. Его руки тряслись.

– Что ты задумал? – Кейл подался вперед.

Артас приложил к губам палец и кивком указал на дочь.

Она несколько раз взмахнула мечом, примеряясь, гордо вскинула голову, убрала за спину косы и в точности повторила стойку поединщика. Кейл хохотнул. Расслышав насмешку, Лайсве напряженно выпрямилась и без сигнала ринулась в бой. Поединщик едва устоял на ногах, суматошно отбиваясь и следя, чтобы не задеть ее. Артас едва сдержал торжествующую ухмылку. Лайсве чудо как хороша! Точно с Вейасом втайне удары отрабатывала. Точнее заставляла его отрабатывать. Гибкая как кошка, ярости столько, что на сотню саблезубых демонов хватит. Вероятно, давно хотела себя показать, да никто не интересовался.

А как она старалась-то! Вот бы каплю ее упорства Вейасу. Ан нет, бестолочь – он и есть бестолочь. Еще и жалуется постоянно. Лайсве было намного труднее: мышцы не наработаны, выносливости совсем нет, а дыхание сбилось. Но не сдается, отчаянная. Ух! Следующий удар был хорош настолько, что поединщик аж попятился. Видно, не до конца старая кровь прогнила.

Еще несколько хлестких выпадов, и Лайсве начала выдыхаться. Утерла пот. Снова атаковала. К сожалению, рассчитывать и сохранять силы ее никто не учил – не стоило вкладывать все в первые удары. Поединщик неловко увернулся, задев ее плечо. Выступила кровь.

Вот почему женщин к драке не допускали: вид их ран непереносим!

– Стойте! – выкрикнул Артас.

Его не услышали.

Лайсве замахнулась, поединщик контратаковал. Она словно предугадала его действия, вывернулась и выбила меч из рук.

– Я победила! – возликовала она, задорно взмахнув клинком над головой.

Перепрыгивая сразу через две ступени, Артас сбежал по лестнице и поспешил к дочери.

– Ты проиграла: поединок был до первой крови. – Вейас указал на потемневший лоскут рукава.

Лайсве уставилась на отца несчастным взглядом.

– Я проиграла, – повторила она осипшим голосом и уронила меч.

Артас протянул руку. С его губ почти сорвались уверения, что бой был великолепен и… Но Лайсве уже умчалась, не позволив даже осмотреть рану. Он ведь хотел как лучше!

– Чего это она? – недоумевал Вейас.

Артас отвесил ему подзатыльник.

– Думать иногда надо, прежде чем говорить, дурень!

Вейас потупил взор и потер ушибленное место.

– Весело у вас тут, – к ним подоспел Кейл и покрутил пальцем у виска. – Ты совсем рехнулся?

Наверное, так оно и было. Не мужское это занятие – детей воспитывать, особенно девочек. Что таилось у нее на уме? Теперь даже прочитать не выходило.

Артас кинул монету поединщику. Тот был белее простыни и клацал зубами. Думал, наверное, что его на ближайшей осине вздернут. Артас и вздернул бы, вот только чувствовал, что сам виноват.

Вейас убежал разыскивать Лайсве, а Артас и Кейл возвратились на балкон.

– Какой демон тебя в ребро ударил? – встревожился старый друг.

– Но Лайсве была хороша, согласись? – Сейчас Артас больше всего желал, чтобы его дочь родилась мальчиком.

– Для девчонки, – Кейл пожал плечами.

– Видел бы ты ее в святилище. Ветер даже мне так не отвечает. А когда я пытался успокоить ее во время помолвки, она, кажется, обернула мой дар против меня. Можешь себе представить?

– К чему ты клонишь? – У Кейла детей не было, и он явно не понимал, почему Артас бунтует против древних порядков.

– Ее дар мог бы служить на благо ордена гораздо лучше, если бы ей не пришлось так рано выходить замуж. Не в битвах, конечно, и не в храме, но в Круге судей или книжников. Я слышал, туда берут девушек с даром.

– Поверь, Артас, ты не захочешь такой участи для дочери, – печально ответил Кейл. – Неужели ее жених настолько тебе не по нраву? Какой у него дар?

– Оборотень. Шакал, – последнее слово Артас выплюнул, как проклятие.

Кейл рассмеялся.

– Тогда не тебе, дорогой друг, переживать надо. Если у твоей дочери действительно сильный дар, стоит ей только с ним освоиться, и этот шакаленок начнет прыгать перед ней на задних лапках как левретка.

– Но он безответственный слюнтяй и идиот, похуже Вейаса будет. На такого положиться нельзя. Если что случится, Лайсве останется со своими проблемами совсем одна.

– Юноши сейчас все такие. Поверь, то, что показал сегодня твой сын, далеко не худший вариант.

– Лучше бы ей выбрали кого-то из наших, небесных: мыслечтецов или, быть может, ветроплавов.

– Ветроплавов? – Кейл поперхнулся собственным смехом и посерьезнел. – Уж не задумал ли ты с авалорскими выскочками Комри породниться?

Артас понимал, что это было невозможно. Способность плавить воздух в невидимые снаряды и щиты считалась самым мощным даром Сумеречников. Его обладатели редко брали в супруги не себе подобных. Авалорского маршала Комри так и вовсе некоронованным королем величали, а количество его побед впечатляло даже лорда Веломри, хотя они лично ни разу не пересекались.

– По крайней мере, они благородны и чтут Кодекс, – угрюмо отозвался Артас.

– Гордыня тебя погубит, – друг хмуро покачал головой и отвернулся. – Женский дар – проблема мужа, а не отца. Ты должен отпустить дочь. Лучше подумай о сотне воинов, которую твоя армия получит, как только Лайсве отправится к алтарю вместе с шакаленком. У тебя еще есть сын, который запросто может провалить испытание или даже погибнуть, если мы ему не подсобим. Чтобы что-то получить, нужно чем-то пожертвовать. Помни это, Артас.

Он промолчал. Жертвовать дочерью ради сына казалось ему неправильным.

Подперев дверь спальни тумбой, Лайсве улеглась на кровать. На белоснежной простыне остались кровавые следы, но рана не болела. Почему все были так уверены, что Лайсве – хрустальная ваза, которая от любого неловкого движения разобьется?

Эх, еще бы самую малость, и победила бы! Хотя какое кому дело? Отец решил друга развлечь, а с поединщиком все заранее сговорено было. Он поддавался, а ей так хотелось сражаться наравне. Но это было невозможно: девушек не берут в воины, они должны ждать мужа у очага, рожать детей… Пока сам муж развлекается с очередной служанкой.

Лайсве встала и распахнула окно. Повеяло весенней свежестью, смешанной с ароматом цветущих яблонь. Сладко так, раздольно. Она хотела сбегать на речку, забраться на самую высокую ветку вековечного ясеня в ожидании, когда с приветственным клекотом вернутся с зимовки журавли. Но она уже не дитя, ей нельзя. Хотела помолиться Ветру и Небу, попросить совета и поддержки, но богов тоже нет. Они были лишь выдумкой, чтобы подчинять людей и навязывать свою волю. Дар, получается, вовсе не божественный, а может, даже демонический, ведь демоны-то существуют. Весь трофейный зал их рогами и шкурами забит. Значит, никакие Сумеречники не избранные, – просто обманщики, точно демоны. И сражаются они с себе подобными, только чтобы самим больше досталось.

Тяжело без богов. Ничто не имеет смысла: ни женская доля, ни мужская, ни даже сам орден. Где добро и где зло? Каким должен быть миропорядок? За что стоит сражаться?

– Сестренка, хватит дурить, открывай! – раздался за дверью голос Вейаса. – Отца здесь нет.

Лайсве отодвинула тумбу. Следом за братом в комнату заглянула нянюшка и, охая, осмотрела рану. Вскоре примчалась Бежка с тазом кипяченой воды, бинтами и заживляющей мазью на пчелином воске. Вейаса тут же выгнали, а Лайсве раздели и перевязали.

– Ты как? Сильно болит? – сочувственно спрашивал брат из-за притворенной двери. – Хочешь, я с кухни оладьи стащу? Хочешь, тот оберег из медвежьего когтя у резчика выкуплю? А хочешь… хочешь… Ну, скажи, чего хочешь, я все сделаю!

– Не хочу! – выкрикнула Лайсве, когда брат стал невыносим.

Не слушая возражений, она вытолкала служанку и нянюшку из комнаты и снова придвинула тумбу. Как же они надоели со своей жалостью! Она со всем справится сама!

Ветер недовольно зашелестел занавесками.

– Отстань! – разозлилась Лайсве и захлопнула ставни. – Тебя нет, значит и разговаривать со мной не смей! Я тоже больше не буду… Никогда!

Побыть в одиночестве не удалось: отец велел начинать сборы. Слуги укладывали ее вещи в сундуки, словно не хотели, чтобы здесь осталось хоть малейшее напоминание о ней. Лайсве отправилась бродить по замку, по всем открытым и тайным галереям, поднималась на все башни, прощалась с каждым камнем. Время неумолимо убегало. До конца детства остался всего один день, а дальше – пугающая неизвестность.

К церемонии взросления Лайсве нарядили в платье из золотой парчи. Корсет затянули так, что из глаз хлынули слезы, на ноги надели неудобные узкие туфли, в высокую прическу вплели колючие белые розы.

Отец уже не вел Лайсве под руку: ее место теперь сбоку от хозяйского стола, вместе с женами и дочерями знатных рыцарей. Слуга подвинул для нее стул, налил в кубок вина, положил что-то на тарелку – Лайсве не следила.

Отец произнес долгую напутственную речь, поздравил брата со вступлением во взрослую жизнь. Дядюшка Кейл зачитал послание Совета.

– Тебе, Вейас, наследник рода Веломри, надлежит отправиться в Чернолесье в Докулайской долине, – зычно выкрикнул он. Это место находилось в сердце соседней страны Кундии. Не настолько близко, чтобы заподозрили, что все подстроено. – Чтобы пройти испытание, ты должен принести оттуда шкуру белого варга. Не черного, не бурого, не рыжего, а белого, запомнил?

Вейас с серьезным видом кивнул, а потом рассмеялся. Отец приподнял руку, чтобы отвесить ему подзатыльник, но под внимательными взглядами гостей передумал и тоже выдавил из себя подобие улыбки.

Присутствующие расслабились, и отец подал знак начинать пир. Женщины за столом обсуждали наряды, прически, досужие сплетни. Лайсве не вслушивалась в разговоры, кивала невпопад, отвечала односложно: «да», «конечно», «я вас понимаю». Во время танцев отказывалась от приглашений, ссылаясь на ревнивого жениха. Хоть на что-то сгодился. А ложь… если богов нет, кто ее осудит?

Когда слушать старушечьи сплетни и наблюдать за весельем не осталось сил, Лайсве вышла освежиться на балкон. Ночное небо заволокли тучи, скрыв звезды с луной. Парило. Воздух стал зыбким и не двигался. Так тихо бывало только перед бурей.

Снизу доносились недовольные выкрики стражников. Похоже, кто-то явился без приглашения и с боем прорывался на пир.

Лайсве перегнулась через перила, надеясь хоть что-то разглядеть в темноте. Взвыл ветер. Одна из роз вырвалась из ее прически и полетела вниз. Во мраке сверкнули белесые глаза.

– Пустите! – заскрежетал старческий голос. – Я несу весть от богов. Не смейте меня задерживать!

Сердце тревожно екнуло. Нет, не может быть, это все нянюшкины сказки! Надо предупредить.

Лайсве подобрала юбки и бросилась обратно в зал. Отец стоял у хозяйского стола и беседовал с дядей Кейлом. Она спешила к ним, протискиваясь между танцующими, но ее постоянно останавливали и лезли с расспросами.

– Плохие новости из Эскендерии, – мрачно сообщил Кейл, разворачивая какую-то бумагу. – Орден потерял Сальвани окончательно и бесповоротно. Заговорщики-пресветловерцы убили Императора и спалили столицу Констани.

– Зачем ты выдаешь вчерашние новости за новый пожар? – упрекнул его отец.

– Вы знаете, там… – вмешалась Лайсве, встав между ними.

– Не сейчас. У меня важный разговор, – отец отодвинул ее.

Кейл продолжил:

– Из Сальвани в северные страны идет огромный поток беженцев, причем не только лояльных ордену. Даже пресветловерцы удирают от ими же развязанной войны. На дорогах неспокойно.

– Уж сколько лет эта заварушка тянется! – упорствовал отец.

– У меня более насущные известия! – Лайсве еще раз попыталась привлечь их внимание, но на нее снова шикнули.

Кейл отвел взгляд, словно собирался сообщить огорчительную весть.

– Дослушай! Совет все силы направляет на подавление мятежа и наведение порядка на подвластных территориях. Тебе не смогут выделить ни одного воина.

– Но это не ради моего развлечения! – возмутился отец. – Гулей надо добить сейчас, иначе снова расплодятся, и все наши жертвы будут напрасны.

Кейл бессильно развел руками.

Почему отец не мог хоть на миг забыть о делах ордена, чтобы позаботиться о близких? Ведь завтра их может и не стать!

Сжав кулаки, Лайсве закричала:

– Вельва у ворот!

Пламя свечей померкло. Стемнело и похолодало, точно на кладбище. Утихли музыканты, плясуны испуганно замерли, разговоры истлели. Все взгляды устремились на Лайсве. Даже неунывающий Вейас побледнел и подобрался ближе.

Раздались тяжелые шаги, отражаясь эхом в высоких каменных сводах. Скрипнули двери. Присутствующие обернулись к выходу.

На пороге показалась невысокая коренастая фигура в темном балахоне. Капюшон отлетел на спину, взметнулись жидкие седые волосы. На изрезанном морщинами лице полыхнули слепые белесые глаза.

Гости словно по команде сдавленно выдохнули и посторонились. Старуха продвигалась вперед точно улитка, шаркая и отбивая узловатой клюкой монотонный ритм по полу. Никто не смел преградить ей дорогу.

Отец неестественно выпрямился, закрыв Лайсве собой и схватив Вейаса за руку.

– Артас Веломри, почему твои стражники не пускали меня на праздник? – прохрипела вельва, остановившись у возвышения для хозяйского стола. – Неужто совсем старые порядки забыли? Или возгордившимся охотникам уже и дела нет до божественной воли? Она нас породила – она и убьет.

Как хорошо, что вельва не слышала их святотатственные речи. Богов, может быть, и нет, но горевестницы способны такую судьбу напророчить, что потом вовек не расхлебаешь.

Отец вздрогнул.

– Чего ты хочешь, старуха?

Кейл подался вперед, намереваясь встать между другом и вельвой, но стоило ей лишь поднять на него слепые глаза, и он отшатнулся.

– Как и всегда: огласить волю богов.

Отец оттянул воротник и сглотнул.

Голос вельвы возвысился и бичом хлестнул по каменным сводам:

– Ветер велел, чтобы твой сын отправился в Нордхейм и добыл клыки вэса.

Вейас едва слышно присвистнул.

Нордхейм? Но из ледяной пустыни на краю света никто не возвращался. И что за вэс?

Лайсве взяла брата за свободную руку, приободряя.

Гости не смели даже шелохнуться, не то что заступиться за Вейаса. Вельвы всегда появлялись в преддверии лиха – не обыденной смерти, а голода, засухи, нашествия или мора. Поэтому их прозвали горевестницами и боялись даже сильнее Жнецов – костянокрылых сборщиков душ.

Лайсве хотела было выйти вперед, чтобы защитить брата, но отец толкнул ее обратно.

– Мой сын отправится в Чернолесье и добудет шкуру белого варга. Так назначил орден.

Отец перевел взгляд на Кейла. Тот пожал плечами и понурил голову.

– Подкупленный твоим золотом орден не властен над божьим промыслом, – злостно каркнула карга. – Судьба твоего сына в Нордхейме, не в Чернолесье. Такова воля даровавшего вам силу Ветра.

– Ветер безумен, если такова его воля. Мой сын не станет служить безумцу!

За окнами сверкнула молния. Громыхнуло так, что зазвенели оконные стекла. Дождь зашелся барабанным боем по крыше. Как будто бог слышал, все понял и разозлился.

– За гордыню свою, Артас, наказан будешь, – белесые глаза вельвы грозно сверкнули. – Прервется твой род: не вернется сын с испытания. И сокровище свое тоже не сохранишь. Дочь увянет, как и ее мать, на родильном ложе.

Шея отца побагровела.

– Как смеешь ты, горевестница, являться в мой дом без приглашения и вещать о смерти моих детей?

Он подался вперед и взмахнул рукой, будто собирался ударить.

Кейл повис у него на плечах и крикнул:

– Остановись, так нельзя!

– Лайсве! – вскричал Вейас и метнулся к ней.

Все поплыло у нее перед глазами. Громадное клыкастое чудище раздирало брата на ошметки. Лайсве – истерзанная и в поту – истекала кровью на белых простынях. Демоны хохотали у ее ног и уносили так и не глотнувшее воздуха дитя в ледяной ад.

Стемнело.

Глава 7

Вызов судьбе

1526 г. от заселения Мунгарда.

Белоземье, Веломовия

Лайсве очнулась на кушетке в одной из просторных нежилых комнат на втором этаже. Было затхло и холодно, потому распалили камин в углу. Дымоход отсырел, и смолистые сосновые дрова сильно коптили. Окно было распахнуто. С улицы доносился шум дождя и завывания ветра. Хорошо хоть молнии больше не сверкали.

Отец метался из угла в угол, как загнанный в клетку зверь. Вейас наблюдал за ним, развалившись в кресле рядом с сестрой.

Открылась дверь. На пороге показался уставший и осунувшийся Кейл.

– Я извинился перед гостями и отправил их отдыхать. Завтра на рассвете они покинут замок.

Отец горестно вздохнул и продолжил мерить шагами комнату.

– Замять случившееся не получится. Зря ты набросился на вельву. Все-таки она посланница богов, – Кейл снова попытался достучаться до него.

Артас остановился. В его голубых глазах полыхала ярость.

– Зря ты не позволил мне ее удушить! Демонова горевестница! Кто дал ей право распоряжаться судьбами моих детей?

– Возьми себя в руки. Через пару недель отправишь сына в Лапию, а я подыщу ему толкового компаньона. Там они добудут клык какого-нибудь моржа и принесут его как трофей. Все равно этого вэса никто не видал.

– А как же моя дочь?

– А что дочь? Поедет к жениху в степь, как и собиралась, – Кейл недоуменно повел плечами.

Отец зло прищурился, прижал друга к стене и ударил кулаком рядом с его головой так, что посыпалась штукатурка. Кейл побледнел и не смел даже шелохнуться.

– Никто никуда не поедет. Мои дети останутся здесь. А орден пусть засунет свои привилегии себе же в задницу! – прошипел отец. – Можете считать это изменой. Можете лишить меня титулов. Можете осаждать мой замок. Можете даже сжечь, как бунтовщика, но в угоду сумасшедшим старухам и непомерным амбициям ордена жертвовать семьей я не стану!

– Артас! – Кейл вырвался из захвата и ретировался к двери. – Я вернусь завтра, когда ты проспишься. Южное вино совсем затуманило твой разум.

С этими словами он вышел и закрыл за собой дверь.

– Умереть в вечной мерзлоте в когтях неведомой твари или на костре как бунтовщик – даже не знаю, какая участь мне нравится больше, – Вейас расхохотался.

Отец влепил брату оплеуху, от которой его губа треснула и по подбородку побежала темная струйка.

– Разве ты не понимаешь, что все серьезно? Наш род может прерваться: наши владения, подвиги, божественный дар – все канет во Мрак, потому что некому будет принять наследие. Имя наше вычеркнут из родовых книг, и мы не останемся жить даже в людской памяти. Исчезнем. Навек!

Вейас вытер кровь рукавом и поморщился.

– Кому какое дело, что будет после смерти? Я хочу жить ярче, чем звезды. Я мог бы отправиться в Нордхейм и добыть демонов клык, если бы ты в меня верил. Думаешь, я не замечаю, что каждый раз, когда берусь за меч, ты уверен, что я проиграю? Не замечаю, как ты подкупаешь поединщиков и посланников из ордена, чтобы выбить мне легкое испытание? А может, у меня все получится и без поблажек, если ты дашь мне шанс!

Вейас последовал примеру Кейла и громко хлопнул дверью.

Отец сел рядом с Лайсве и принялся вынимать шпильки из ее волос, поглаживая и распуская пряди.

– Ты тоже меня осуждаешь? – в отчаянии спросил он.

Она коснулась его щеки. Морщины в уголках глаз и на лбу углубились – теперь точно пальцами не разгладить. В светлых волосах прибавилось седины.

– Вельва ушла?

Он кивнул.

– Я видела это… Нашу судьбу.

Отец нахмурился и забормотал что-то странное:

– Отражение? Быть не может. Ты ведь толком ничего не умеешь.

– И не научусь. От судьбы не убежишь, – Лайсве слабо улыбнулась.

– Нет, мы еще поборемся. Просто не будем следовать ей, и все. Заживем свободно, как захотим.

Ей на лицо что-то капнуло. Разве мог отец плакать? Как жаль, что она наговорила ему столько неприятных вещей сгоряча. Он был таким ранимым, еще хуже Вейаса.

– Заживем. Главное выжить, – подбодрила его Лайсве строчками из Кодекса.

Он вздохнул и слабо улыбнулся в ответ.

– Ты, должно быть, устала. Я отнесу тебя в святилище.

– Нет. Лучше в спальню.

Отец не настаивал.

Лайсве не могла уснуть. За окном шумел дождь.

Бродячие барды-рунопевцы именовали Белоземье краем голубых озер. Местные жители посмеивались над величавым прозвищем и про себя добавляли: «В котором три четверти года идет дождь, а еще одну – валит снег». Но они любили свою непогоду и заболоченные леса и не согласились бы променять их даже на зной и плодородный чернозем соседей-степняков из Заречья.

В эту ночь ветер бесновался особенно яростно, кричал, почти как отец накануне. Поймите меня! Успокойте! Но Лайсве отказывалась воспринимать его, как живого. Как бога. Лучше считать, что его нет вовсе, чем верить, что он ниспослал им такую жуткую участь.

Сомкнуть глаза удалось лишь за несколько часов до рассвета, когда дождь вконец стих. С первыми лучами солнца весь замок ожил и загудел, словно гигантский муравейник. Гости собирались в дорогу.

Лайсве оделась и пробралась в библиотеку – просторную светлую комнату на первом этаже, уставленную подпиравшими потолок стеллажами. Благо домочадцы были заняты, ведь ей совсем не хотелось слушать пересуды о вчерашних пророчествах. В толстенных фолиантах о демонах и истории ордена она надеялась отыскать что-нибудь о Нордхейме и вэсе, но хранившиеся там сведения были до ничтожного скудны. Ледяная пустыня была мертва и безжизненна. За последнюю тысячу лет туда никого не отправляли даже на испытания. То был край света, край всего, что известно о мире, обозначенный огнями Червоточин, за которыми обитал лишь Предвечный Мрак. Как туда добраться и, что важнее, – вернуться?

Ухнул и застучал по ставням ветер. Лайсве распахнула окно.

«Чего ты хочешь? Если ты все-таки есть, если я обидела тебя святотатственными мыслями, то забирай меня одну. Забирай сейчас. Только отца пощади!»

Ветер ворвался в библиотеку и заплясал между стеллажами. Тонкая книга, зашелестев страницами, упала на пол.

Бога, Безликого брата-Ветра, нет. Так почему он казался более близким, чем семья? Нужно перестать думать о нем!

Затворив окно, Лайсве подняла с пола книгу и пробежалась пальцами по истертой кожаной обложке. Надо же, сборник сказаний северных рунопевцев. В нянюшкином исполнении эти истории звучали гораздо лучше. У нее хоть и не было гуслей, да и слова в рифмы не складывались, но повествование будто наполнялось магией. Ни одна книжка, далеко не каждый рунопевец смог бы так же.

Открытой оказалась страница с легендой о Безликом. Ее любимая.

Захотелось прочесть, сравнить с нянюшкиной сказкой.

Эгле грамоты не знала. Истории, что она сказывала, в народе передавались из уст в уста, из поколения в поколение. Что-то забывалось, что-то менялось. А как случилось на самом деле, ни в книжке не найдешь, ни от старожилов не услышишь.

Сказание оказалось намного длиннее, с несущественными подробностями и нудным описанием быта древних охотников. Однако концовка удивила ее.

«И погрузился Безликий в сон, упокоился в ледяном саркофаге, что качается на огромных цепях над бездной за вратами Червоточин. Вековечный покой той обители сторожит неусыпный вэс. На закате времен обагрится лед его кровью и пробудится Безликий ото сна, чтобы повести охотников на Последнюю битву».

Вот почему о вэсах не говорилось в других книгах. Кейл верно сказал: его никто никогда не видел. Как же Вейас его отыщет? Ей бы хотелось поехать вместе с ним. И вновь уверовать.

Замок еще долго жужжал сборами. Гости разъехались лишь к вечеру. Отец закрылся в кабинете, отказался от еды и никого не пускал, даже Кейла. Тот решил остаться в Ильзаре, пока все не уляжется.

И замечательно! Близнецы вряд ли справились бы сами.

Лайсве уже переоделась в сорочку и переплетала перед сном косы, когда в дверь постучали. На пороге показалась одетая в теплое платье и серую шерстяную шаль нянюшка. Из-за ее спины выглядывал взъерошенный и заспанный Вейас.

– Собирайся. Жых отыскал вельву. Возьми для нее подарок. Если повезет, уговорим вашу судьбу переменить, – взволнованно произнесла нянюшка и с надеждой улыбнулась.

Лайсве принялась одеваться: в платье из плотного сукна, плащ потеплей, башмаки поудобней. Ей хоть и не верилось в успех, но обижать нянюшку тоже не хотелось. Если уж она старого Жыха, отцовского ловчего, заставила вельву искать, то, видно, совсем извелась.

Они втроем поспешили к выходу из замка. Вейас хмурил одним глазом, а вторым все еще спал. Наверное, на авантюру тоже согласился лишь из вежливости. Стоило поговорить с ним об отце, помирить их, но становиться между двумя самыми дорогими на свете людьми Лайсве не желала.

Остались позади ворота и перекинутый через ров мост. Дорога уводила их в восточный лес, дремучий и древний, как сам мир. Селяне уважительно именовали его Дикой Пущей. Самое место для вельвы. Люди их рядом не терпели, – вот они и прятались в укромных закутках и не тревожили никого без дела.

Ближе к полуночи путники выбрались на край небольшой поляны. Запахло горящими можжевеловыми ветками, между стволами мелькнули рыжевато-алые отблески костра. Стоило им пройти рядом, и на ветке разлапистой сосны пронзительно ухнула белая сипуха. Лайсве вздрогнула и тут же споткнулась о сухой сук. Треск эхом огласил поляну. Нянюшка обернулась и укоризненно покачала головой.

– Кто здесь? – донесся от костра скрипучий голос. – Дух или человек, не таи злые помыслы в ночи!

– Мы из замка. Нужда пригнала. Дурного не желаем! – отозвалась нянюшка и, подобрав юбки, поспешила к вельве.

Вейас, не раздумывая, двинулся следом. Лайсве потряхивало. Может быть, не стоило встречаться с вельвой ночью, посреди прожорливых топей? А вдруг она от обиды на отца в трясину их заманит? Да еще спину прожигал темный, исполненный ненависти ко всему живому взгляд. Сипуха? Жуткая птица!

Посреди поляны стоял навес, покрытый еловыми лапами и мхом. Белоглазая карга ожидала у костра чуть поодаль.

– Зачем явились, горемычники? – спросила она, помешивая березовой палкой варево, бурлящее в огромном черном котле. Отблески пламени плясали по ее лицу, облекая его в причудливо изломанную маску.

– Хотели судьбу переменить, о, дальноглядящая! – нянюшка встала на колени и коснулась лбом земли.

Лайсве с братом удивленно переглянулись. Нянюшка поднялась и надавила им на плечи так, что близнецам тоже пришлось поклониться. В пояс, конечно, не в землю – это было бы излишне. Сумеречники даже королям не кланялись.

– Извините их. Молодые еще совсем, глупые, – смиренно просила нянюшка.

– Их отец тоже молод и глуп? – вельва усмехнулась изъеденным морщинами ртом. – Не оправдывайся. Я хоть и слепая, но прекрасно вижу, куда мир катится. Повсюду гордыня, святотатство и лицемерие. Даже орден, хранитель древнего знания и божественного дара, утратил веру. А без нее мы – ничто. Пожираем сами себя, как великий змей Йормунганд. Вот уже и с людьми войну затеяли, хотя боги наказывали не проливать человеческой крови и сражаться лишь с демонами. Седна гневается, ее муж, Повелитель Вод, пропал, и некому усмирить ее крутой нрав. Чую, беда грядет. Да такая, какой этот мир еще не видывал.

– Что, хуже нашествий демонов? – удивилась Лайсве.

Вельва сверкнула белесыми глазами.

– Демоны, которых мы знаем, только слабый их отголосок. Да и насколько мы, люди, отличаемся от них? Они лишь другой народ, который тоже хочет жить.

За такие речи орден обычно отправлял на костер. Нет, не могло такого быть. Это Сумеречники, одаренные, как демоны, а остальные… просто люди. Или нет? Как бы хотелось во всем разобраться!

– Давайте подарки, – шепнула нянюшка, когда молчание стало в тягость.

Вейас выхватил из ножен меч и замахнулся, будто желал отрубить голову, но потом протянул его вельве. Лайсве достала из-за пазухи вышивку и отдала ее.

– Никудышное оружие от паршивого воина, – прокаркала старуха. Вейас фыркнул и отвернулся. – И безыскусное рукоделие от бездарной бледной мыши?

У Лайсве перехватило дыхание от бешенства. Вельва даже узора не видела! А он получился. С душой. Особенно глаза… Больше ни у кого таких нет! Ей пришлось до крови вонзить ногти в ладони, чтобы молча проглотить обиду.

– Не поможете?! – нянюшка упала на колени и подползла к вельве, заламывая руки. – Умоляю, смилуйтесь! – Она достала из-за пазухи бронзовый обручальный браслет и вручила карге. – Это все, что осталось от моего суженого. Мы так и не успели пожениться: он погиб во время нашествия.

Вельва с интересом вертела в руках украшение. Не слишком искусное. Бронзовый браслет на свадьбу – все, чем довольствовались простолюдины. Сумеречники же носили серебряные украшения, хотя могли прикупить и золото. Даже если они не подчинялись королям и могли быть намного богаче, но все же те стояли выше.

– Желаешь разорвать связь с любимым ради чужих детей? – в голосе вельвы не осталось надменности и презрения, звучал лишь живой интерес. – Зачем?

– Что мне давно утраченная любовь? – Нянюшка всхлипнула, вскинула голову и посмотрела на вельву с таким достоинством, как не всякая госпожа умела. – Да и найду ли я ее на Тихом берегу? А эти дети мне как родные. Я видела, как они появились на свет. Слышала их первые крики и слова. Помогала делать первые шаги. Не спала ночами, когда у них болели животики и резались зубки. Лечила, когда хворали. Успокаивала сказками, если их мучили кошмары. Не хочу, чтобы они умерли, так и не пожив толком, пусть даже за это придется отдать мою единственную любовь.

Столько отчаяния было в ее словах, словно ножом по сердцу. Няня – сама душа, мама, которой они никогда не знали.

Лайсве пихнула брата в бок. Они помогли нянюшке подняться и крепко обняли. Хотелось поскорее увести ее от злобной карги.

Поднялся ветер, всколыхнув пламя до небес. Темное варево вспенилось и выплеснулось из котла.

– Надо же! – Вельва поколдовала над костром, и пламя опало. – Что ж, будь по-твоему, раз на то воля богов. – Она кинула браслет в котел и начала помешивать, напевая что-то на диковинном наречии. Тайный язык для общения с богами, где ни слова было не разобрать, кроме подражаний зверям и стихиям. – Я сварила вашу судьбу.

Зелье снова закипело. Вельва зачерпнула его деревянной чашей, увитой резными рунами, и протянула брату.

– Пей.

Он зажал нос и выпил залпом варево. Краска схлынула с лица. Вейас застонал и согнулся пополам, борясь с дурнотой.

– Ты собралась нас отравить, карга? – возмутился он, едва совладав с дыханием.

– А ты думал, судьбу менять просто? – усмехнулась та. – Старое должно уйти, чтобы освободить место новому. Говори быстрей, чего желаешь, пока нечто жуткое само не заморочилось.

– Легко! Хочу пережить испытание, чего мне еще желать? – Вейас распластался на земле возле навеса, держась за урчащий живот.

– Твой черед, – вельва снова зачерпнула варева и протянула чашу Лайсве. Она приняла ее и повертела в дрожащих ладонях, вглядываясь в самую муть.

Как избежать замужества и уберечь отца от гнева ордена? Как увидеть мир и узнать все его секреты?

Лайсве вопросительно посмотрела на нянюшку. Та тепло улыбалась ей – подбадривала. В голове зазвучал ее то возвышающийся, то затухающий голос: «И вступил Безликий на тропу нетореную, чтобы самому решать свою судьбу».

Она выпила зелье до дна. Смердящее гнилью и падалью варево обожгло нутро. Тело горело и оплавлялось, рассыпалось в пепельную крошку. Лайсве упала и забилась в судорогах.

Когда приступ закончился, нянюшка помогла ей подняться.

– Ты как?

– Хочу пройти по нетореной тропе и сама решать свою судьбу, – выдавила из себя Лайсве, борясь с дурнотой.

Нянюшка ахнула.

– Зачем? По нетореным тропам только мужчины ходят.

– Только боги, – поправила Лайсве. – Безликий был богом.

Она желала именно этого: стоптать семь пар железных башмаков, изломать семь железных посохов, изглодать семь железных караваев и обрести свои владения. Стать легендой.

– Так тому и быть, – возвестила вельва. – А теперь ступайте. Мне еще нужно судьбу всего мира сварить.

Нянюшка заставила Вейаса подняться и потащила близнецов прочь.

– Благодарю, о, дальновидящая. – Она обернулась к горевестнице уже на краю поляны. – Век не забудем твою милость!

Притаившаяся на опушке птица снова одарила их недобрым взглядом.

Они ушли, продираясь через лес, словно неуклюжие медведи.

Вельва мешала варево. Десять кругов справа налево и десять слева направо, семь по оси Червоточин и три против. Палка вздымала со дна муть и стучала по стенкам. Когда варево стало непроглядно черным, в котел отправился меч. Мрак с шипением накинулся на него, покрыл ржавчиной и разбил в пыль.

Вельва потянулась за вышивкой и усмехнулась:

– По нетореной тропе пройти, надо же! Какая глупая девчонка.

Чувствительные, как глаза, пальцы пробежались по ткани. Вельва передернула плечами – с вышивки на нее смотрел Огненный зверь. Взгляд живых синих глаз пронзал насквозь, будто в них запечатлелась вся сила и мудрость Небесного Повелителя.

Вельва продолжила мешать варево, вперив слепые глаза в круги, что шли по зелью вслед за палкой.

– Что это за девчонка такая? По нетореной тропе пройти. Да на которую только боги ступали. Один-единственный бог. На погибель ты явилась али на спасенье? – Она глотнула паров и, сомкнув веки, заговорила не своим голосом: – Сказано было на заре времен: когда настанет час неверия, междоусобиц и великих бедствий, явится в древней крови пророк. Возжелает он пройти по тропе нетореной, чтобы пробудить почившего бога. Через пламя и снег, кровь и тьму пройдет его путь, от неверия к прозрению и свету. Он сам станет светом, что растопит ледяное сердце и укажет путь из Мрака. Испустит пророк последний дух, как пробудится Огненный зверь. На спасение. Или на погибель.

Вельва вздрогнула и выронила вышивку.

– Неужто и правда конец?

Сипуха ухнула и сорвалась с ветки. Огромные белые крылья закрыли ночь. Котел опрокинулся на землю. Мрак выплеснулся из него, затушив огонь. Шипели, расползаясь из варева, черные щупальца. Липким ужасом приближалась смерть.

Истерлись звуки и запахи. Отступив на шаг, вельва запнулась о корень и упала. Щупальца набросились на нее, пронзая и разрывая на части. Мрак поглотил ее – как браслет, как меч, как судьбы детей до этого.

Сипуха наблюдала с ветки. Снова ухнула, и Мрак убрался восвояси, вдоволь насладившись кровавым пиршеством. Птица подхватила с земли вышивку и принялась драть ее когтями. На лоскуты. Чтобы ничего не осталось. Но синие глаза продолжали смотреть с выжигающей пристальностью.

Разочарованно ухнув, сипуха помчалась за Северной звездой.

Ее мутило всю дорогу до дома. Замок встретил их сонной тишиной. Вейас сразу направился в мужское крыло. Нянюшка проводила Лайсве до спальни и, поцеловав в лоб, ушла.

Шаги в коридоре стихли. Звезды в окне подмигнули, обещая молчать. Лайсве выскочила за дверь и помчалась к тайному ходу. В детстве близнецы часто бегали по нему друг к другу и устраивали совместные шалости. Вот и сейчас дорога к спальне брата отыскалась легко.

Лайсве толкнула дверь. Вейас никогда не запирался, потому о его интрижках со служанками знал весь замок. Но сейчас, хвала богам, брат был один и даже не спал.

На прикроватной тумбе горела свеча, рядом лежала раскрытая книга, а он сам напряженно вглядывался в потолок. Странно было видеть его таким серьезным.

– Чего тебе, мелочь? – спросил он, переведя взгляд на Лайсве. – От дурацкого варева до сих пор живот крутит. Рвотный корень там был, что ли? Если бы не ваша блажь, ни за что бы на болото не поперся!

– Надо было нянюшку уважить. Ты же видел, она обручальный браслет отдала. К тому же это не рвотный корень, а наша судьба. Я знаю это, чувствую. – Лайсве облизнула пересохшие губы, безотрывно глядя брата в глаза.

«Прошу, согласись на еще одну блажь!»

– Опять ты со своими глупостями! Нету ни высшего замысла, ни богов, ни даже судьбы. Враки это для таких доверчивых трусих, как вы с нянюшкой.

– Зато ты у нас храбрец из храбрецов, – усмехнулась она, поймав его на его же удочку. – Помнишь, ты предлагал сбежать вместе? Я согласна. Поехали в Нордхейм. Прямо сейчас, пока отец хандрит, остальной замок спит и некому нас остановить. Мы добудем клыки вэса и, быть может, увидим саркофаг Безликого. Ты докажешь всем, что способен пройти испытание. Мне не придется выходить замуж за подлеца, а отцу – перед орденом отвечать за мое непослушание.

– Ты правда хочешь поехать со мной? – Вейас подскочил с кровати и схватил сестру за плечи, пристально вглядываясь в глаза. – Ты правда веришь, что я смогу защитить нас обоих? Один, без дурацких компаньонов и отцовских поблажек?

Лайсве улыбнулась и обняла его.

– Я буду твоим талисманом. Вместе мы покорим мир. Так напророчила вельва.

Вейас прищурился и покачал головой.

– Нет, мне нужно что-то повесомее, чем пророчество безумной карги. Давай пообещаем друг другу, что всегда будем вместе, что я буду защищать, а ты – ограждать меня от глупостей и вдохновлять на подвиги. – Он протянул руку с выставленным вперед мизинцем, совсем как в детстве. На его устах играла искренняя улыбка, которую он показывал лишь сестре.

Лайсве переплела с ним пальцы.

– Обещаю.

– Собирай вещи. Я подготовлю остальное. За нами отправят погоню, поэтому поедем налегке. – Вейас принялся опустошать ящики с вещами, как будто все давно спланировал. – Не беспокойся: отец брал меня на охоту. Я знаю, без чего нам не обойтись. – Он вынул из шкафа один из своих дорожных костюмов и передал сестре, заговорщически подмигнув. – Встречаемся на нашем месте через час.

Братик! Ни перед одной шалостью не пасует.

Лайсве вернулась к себе и распалила камин. Дорожные сундуки стояли собранные, но ничего из хранящегося в них барахла не годилось для дороги. Ей нужны были лишь несколько смен белья да плащ потеплее.

Она черкнула короткую записку отцу, объясняя, что он к ее пропаже не причастен, а виной всему вероломство жениха. Девушки иногда сбегали перед свадьбой. Теперь это будет не предательством, а обычной бабьей дурью. Отца не тронут – это главное.

Вышивка с гербом и мамино свадебное полетели в огонь. Пламя с жадностью набросилось на ткань, пожирая остатки прошлой жизни. Осталось последнее: большими ножницами она обрезала косы под самый корень. Пускай тоже горят синим пламенем!

Вей подал ей хорошую идею. Тощая и плоская, с короткими волосами и в мужском костюме сойдет за юношу. Неплохая маскировка на первое время, а там видно будет. Нужно только выбраться.

Взвалив на плечо тюк с вещами, Лайсве выскользнула в коридор и столкнулась с Бежкой. Она же сейчас весь замок на уши поднимет!

Однако служанка прижала палец к губам.

– Как хорошо, что я успела вас застать. Увидела, как мастер Вейас седлает лошадей и поняла, что вы уезжаете. Вот вам еда в дорогу: хлеб, вяленое мясо, пара луковиц, чуть-чуть соли, – она протянула небольшой сверток. – Хоть первое время голодать не будете.

– Зачем?

Бежка обезоруживающе улыбнулась.

– Я тоже когда-то хотела решать свою судьбу, а не развлекать забулдыг в грязной корчме, как моя мать, но добралась только до Ильзара. И каждый день благодарю богов за то, что ваш отец меня принял.

Лайсве удивленно вскинула брови.

– А с Йорденом ты зачем…

– Грош цена тому мужчине, который лезет под юбку первой встречной девки, когда за дверью молодая невеста ждет, – усмехнулась та. – Забудьте о нем, он никогда не будет вас достоин. Поезжайте, будьте счастливы за нас обеих. Это единственное, чего я сейчас желаю.

Лайсве порывисто обняла ее.

– Позаботься об отце.

– А вы приглядывайте за мастером Вейасом. Он такой милый шалопай. – Бежка расплакалась. – Прощайте!

Лайсве кивнула и скрылась в недрах подземного хода.

В березовой роще за рвом уже поджидал брат. Они запрыгнули в седла и помчались навстречу догорающей в рассветных сумерках Северной звезде.

Целый мир лежал у копыт их лошадей.

1526 г. от заселения Мунгарда.

Заречье, Веломовия

Лето вступало в свои права.

Особенно вольготно было здесь, на родине. Ветер пах полевыми цветами. Трепетал седой ковыль. Стучали копыта в такт стрекота кузнечиков. В небе кричал ястреб, высматривая в высокой траве суслика.

Казалось, свернешь на едва приметную тропку через заброшенное поле, а там родное село целехонькое ждет. Люди гонят скотину с выпаса, землю пашут, – живые, счастливые. И не хочется сворачивать, видеть поросшее бурьяном пепелище и вспоминать истерзанные тела и копошащихся над ними Лунных Странников. Встряхнешь головой, приложишься к фляге с брагой, чтобы забыться.

Тепло пеленало занемевшее тело. Пару переходов – и дома. Нет, не дома, а в чужом замке, из которого давно пора уходить, даже если податься некуда.

Когда удавалось выкроить время, Микаш скрывался от людей и доставал из-за пазухи письмо и медальон. Взвешивал их на ладони, взглядом то перебирал строчки, то блуждал по портрету. Чужие вещи – свои несбыточные мечты, дороже которых ничего нет.

Может быть, отправиться на запад и попытать счастья в Эскендерии? В погоню за ним вряд ли пустятся – незачем на бешеного волка время тратить. Или остаться прислуживать ради мимолетного взгляда на принцессу? Ответ все не находился, а Микаш плыл по течению и презирал себя за бесхребетность.

Заночевать пришлось вблизи большой речки Плавны, что катила свои воды на запад к океану и отбрасывала повсюду болотистые притоки. Йорден не мог дождаться, когда на горизонте вырисуется зубастая тень отцовского замка, лениво перекидывался шутками с наперсниками, пока вокруг суетились слуги, разбивая лагерь.

Покончив с обязанностями, Микаш ушел на речку. Он вдоволь наплавался, а затем вылез на берег, чтобы обсохнуть под лучами заходящего солнца.

Лепота! Аж зажмуриться захотелось.

Тут волоски на теле встали дыбом – приближалась знакомая ржаво-зеленая аура, грузная и раздутая, как и ее хозяин. На фоне пылающего заката вырисовались темные силуэты всадников. Микаш натянул одежду и помчался обратно. Всадники уже спешивались. Лагерь мигом опустел, будто в преддверии урагана. И только Йорден встречал отца, скинувшего с лысой головы глубокий капюшон.

Пытаясь восстановить дыхание, Микаш замер за спиной лорда Тедеску. От него исходила такая ярость, что так и подмывало прочесть его мысли.

– Какого демона ты там устроил? – заорал он, ткнув пухлым пальцем в сына.

– Да я-то что? Это нас оскорбили! – оправдывался Йорден.

– А кто к служанке под юбку полез в разгар помолвки? Совсем умишко оскудел? Невестушка твоя вместе с братом на север сбежала, а отцу письмо оставила, где все про тебя поведала. Лорд Веломри рвет и мечет. Требует, чтобы ее вернули, а тебя покарали.

Надо же, сбежала. Бесстрашная! Глупая… Ведь на севере даже вдвоем с братом не выживет. А может, глупым на самом деле был Микаш, потому что боялся шагнуть в неизвестность и не возвращаться на опостылевшие исхоженные тракты.

– Я что, виноват, что эта дура истеричная напридумывала всякого? – продолжал отнекиваться Йорден.

– Ты готов подтвердить это перед дознавателями-мыслечтецами?

Йорден скис и опустил голову.

– Болван! – лорд Тедеску наградил его подзатыльником. – Ищи ее теперь, где хочешь, но пока за косы ко мне не притащишь и не женишься, я тебя на порог не пущу.

– Но я…

– Молчать! Перед орденом я все замну. Где твой оруженосец?

Микаш прочистил горло.

Лорд Тедеску резко обернулся и окинул его с ног до головы гневным взглядом.

– Купаемся, значит. Веселимся, да? Свободу почуяли?

Радушие его тона не обмануло. Впрочем, Микашу было настолько все равно, что он даже не стал отводить взгляд, как поступал раньше.

Лорд Тедеску ухватил его за шиворот и поволок подальше от лагеря. Они остановились на берегу речки, чтобы никто не подслушал.

– Что тебе сказано было, сучий сын? – зарычал лорд Тедеску. – Решил нагадить под конец? Почему не уследил за Йорденом?

– Вы хотели, чтобы я целовал его невесту и клялся ей в любви вместо него? – Микаш, конечно, мог внушить Йордену, чтобы тот хотя бы к служанкам не лез, но не пожелал этого. А принцесса… – Там было слишком много Сумеречников, меня бы засекли.

– Только не надо врать, что ты струсил. Я вспорю тебе брюхо, как бунтовщику, а потом заставлю мертвошептов призвать твой дух и все равно не отпущу!

– Думаете, будет хуже, чем сейчас?

Лорд Тедеску замахнулся, чтобы отвесить ему затрещину, но Микаш перехватил запястье хозяина, впервые бросив ему вызов.

– Передайте лорду Веломри, что я верну его дочь целой и невредимой. – Он отпустил старого шакала и направился обратно в лагерь.

Лорд Тедеску с небывалой стремительностью нагнал его и вцепился в плечо.

– Все будет прилично. Йорден вернет лорду Веломри его дочь и восстановит честь нашего рода, а ты проследишь, чтобы у него все получилось.

Опять тащить Йордена за собой? Совершать за него подвиги, смотреть, как он получает за них почет и любовь, которая ему даже не нужна?

Вероятно, оно и к лучшему. Принцессе и нищему вместе не бывать.

«Я спасу тебя чужими руками. И ты никогда не узнаешь, как сильно я люблю тебя».

Интерлюдия I

Тень

1526 г. от заселения Мунгарда.

Бессолнечные земли

В Бессолнечных землях нет ничего, кроме серых клубов предрассветного тумана. Сюда приходят умирать отжившие ночь сны. Эта унылая обитель и есть усыпальница, тюрьма и царство Ветра. Властелина Ничего, живущего созерцанием чужих грез.

Что за жалкая участь!

Ветер безотрывно смотрел вдаль, силясь хоть что-то разглядеть в зыбком мареве, но здесь всегда была одна лишь мертвая пустошь. Звенящая тишина заглушала даже музыку сфер мироздания, усиливая ощущение полного одиночества.

Большую часть времени Ветер забывался темным сном, иллюзорным несуществованием, о котором мечтал с первого дня своего развоплощения. Но иногда он пробуждался от кошмаров, вставал, бродил сомнамбулой по бесконечным пространствам небытия и уговаривал себя снова заснуть. Только бы не думать. Не чувствовать.

На этот раз бодрствование выдалось особенно долгим.

Ветер поднялся с каменного ложа и сел, скрестив лодыжки. Он уже позабыл, как выглядит его настоящее лицо, скрытое сейчас за овальной белой маской с тремя красными царапинами по левой стороне.

Кажется, смертные нарекли его Безликим. Не худшее из прозвищ, учитывая, что имени он тоже лишился.

Раздались хлопки крыльев и отрывистое уханье. На горизонте появился светлый силуэт птицы.

Безликий провел рукой перед собой и сотворил из тумана шахматную доску. Фигурки из слоновой кости и черного дерева – точные копии тех, что были у него в детстве.

Белая сипуха села рядом, выросла до размеров Безликого и превратилась в Тень.

– Зачем звал, братишка? – смешливо спросил он.

– Скучно. – Безликий кивком указал на доску. – Сыграй со мной.

– Терпеть не могу шахматы. Ничего более нудного не придумал? – сварливо отозвался Тень, доказывая, что радушие было поддельным, как и все, что он делал.

– Странно, в детстве тебе нравилась игра.

– Только потому, что в других я победить не мог.

Раньше Безликий не обращал на такие мелочи внимания, а стоило, очень стоило.

– Сыграем, все равно здесь заняться больше нечем, – предложил он.

Мгновение помедлив, Тень устроился напротив.

– Нет уж. Сегодня белыми ходишь ты. – Он развернул доску черными фигурами к себе. – И это не будет твоя излюбленная партия в поддавки.

Безликий уже даже не помнил, что некогда предпочитал только черные – непролазные нетореные тропы.

Белая пешка двинулась на две клетки вперед, за ней черная, затем снова белая, конь Тени и слон Безликого – знакомая комбинация. Сквозь туманную пелену донесся голос отца. Тот учил сыновей играть в шахматы вечность назад.

Память проснулась. И ладно! Нужно продолжать, чтобы вернуть больше.

– Ты был снаружи? – тихо поинтересовался Безликий.

– В отличие от тебя, я на затворничество не соглашался, – криво усмехнулся Тень.

Издевается? Время, когда Безликого можно было поймать на глупые уловки, давно миновало. Или за тысячу лет сна он стал слишком самонадеян?

– Пахнет кровью. Ты кого-то убил. – Безликий и так все знал. В нем отзывалась каждая частичка мира.

– Поймал мышь на обед. Совам иногда надо есть. Да и котам тоже, верно? – Тень подмигнул и подался вперед.

Безликий молчал, разглядывая фигуры, просчитывая варианты. Терпением он не отличался, вот и сейчас намеки надоели слишком быстро.

– Зачем ты убил вельву? Тетка Седна и без того в ярости.

– Какое мне дело до склочной старухи с грязными волосами? – Тень съел слона, не замечая устроенной для него ловушки. – Пусть злится, пусть хоть всю сушу затопит. От неба все равно не убудет.

– Как же ты глуп, а еще на Небесный престол заришься. – Безликий покачал головой.

Когда-то и его посещали безумные мысли: найти компромисс с Тенью и Мраком и переложить бремя власти на их плечи. Но ему пришлось признать, что отец прав. При всех своих амбициях Тень с властью бы не справился – не смог бы поддерживать гармонию мироздания и равновесие между стихиями, не вынес бы тяжести земной тверди. А без этого все кануло бы в бездну: и смертные, и демоны, и даже Первостихии. Впрочем, Безликий тоже не справлялся. Почему отец не выбрал кого-то более подходящего? У него ведь было четыре сына! Братья Безликого.

Он вспомнил вдруг гибель Южного Ветра Гилавара: лужу отравленной черной крови, сокрушенное тело, свалявшуюся и потускневшую медь волос, тяжелые предсмертные хрипы и бескровные губы, последние слова: «Ты опоздал». Безликий не успел спасти Гила от вероломства Тени и за полторы тысячи лет не смог простить ни убийцу, ни себя.

– Нас и без того обвиняют во всех бедах мира. Проклятое Небесное племя, чума для обитателей всех сфер, – добавил Безликий.

Еще один обманный маневр. Белый ферзь пал за пределы доски, открыв вожделенный путь к королю.

– Снова поддаешься, – усмехнулся Тень, не замечая, как силок оборачивается вокруг его крыльев. – Когда это тебя заботило стороннее мнение? Иногда мне кажется, что мы с тобой поменялись местами и неумело играем роли друг друга, пряча свои лица за масками. А ведь мы можем их скинуть: я займу твое место в Чертогах вечности, ты отправишься к людям и вкусишь все плоды смертной жизни, а потом уйдешь за грань вслед за отцом. Ты всегда желал именно этого.

Туманная пустошь была промозглой и холодной, и порой ему так хотелось простого смертного тепла. Вспомнились поцелуи жены, нежные прикосновения тонких пальцев, мягкость тела и сладкий фиалковый аромат волос. Восхищение и любовь плескались в родных глазах цвета серого жемчуга. Только разлука длилась вот уже вечность.

Тень прекрасно знал, чем он может соблазниться.

– Я был глуп и эгоистичен. Провидение заставило меня за все поплатиться. – Безликий провел пальцами по царапинам на маске. К нему возвращалось все, разбередив старую рану. Из-под содранных корок хлынул гной вместе с разрывающей сердце болью. Он зажмурился и затаил дыхание. Несколько мгновений он умирал в агонии, но потом пришло облегчение.

Память вернулась, а вместе с ней и желание бороться.

Безликий вдохнул полной грудью и распахнул глаза. За ним оставался финальный ход: отдать последнего слона, прикрывавшего короля.

– Скажи лучше, за что ты меня ненавидишь? – спросил Безликий.

Тень дернулся, в последний момент почуяв опасность, но жажда победы пересилила чутье.

– Так это ты променял меня на смертную потаскуху и кучку жалких охотников. И я подумал: если удастся уничтожить весь мир, ты вернешься ко мне, и никто не сможет нас разлучить.

Нельзя отворачиваться от сумасшедшего взгляда, нельзя закрывать глаза на проступки, как раньше. Малодушие было всему виной, но больше подобных ошибок он не совершит.

– Извини. – Безликий пожал плечами и грустно усмехнулся.

– За что? – Тень сделал последний предсказуемый ход. – Шах и мат. Ты проиграл, как всегда.

– Что значит партия в шахматы в сравнении с вечностью? – Безликий взмахнул ладонью. Незаметно сгущавшийся туман вздыбился и спеленал Тень плотным коконом. – Ты, кажется, забыл, что я властелин Ничего. – Он склонился над поверженным врагом.

– Ах ты коварная сволочь! – прошипел Тень, извиваясь в путах. – А еще меня предателем зовешь. Я рано или поздно выберусь: твои силы на исходе и больше меня не удержат. Мрак уже рядом!

Безликий пожал плечами и вскинул руку. Туман закопошился и потянул Тень в его старую темницу, сокрытую в недрах земли.

А ладони и правда стали совсем бледными, почти прозрачными. Вот-вот исчезнут, как и сам Безликий.

Впервые за вечность Тень оказался прав.

– Значит, нужно возвратить их, мои силы… Одной капли веры в океане отчаяния будет достаточно.

Он опустился на ложе и свернулся калачиком, обхватив себя за плечи.

Мир вновь умирал в медленной агонии призрачных снов.

Глава 8

Сумеречники и пресветловерцы

1526 г. от заселения Мунгарда.

Гульборг, Кундия

Путешествие на север оказалось гораздо труднее, чем представлялось дома. В седле приходилось проводить по восемь-двенадцать часов, искать водопой и выпас для лошадей, удобные места для стоянок. По ночам – мерзнуть под ветхими навесами, поочередно следя за постоянно затухающим костром. Будили и заставляли вздрагивать раздававшиеся совсем рядом звуки леса: скрип деревьев, птичий плач, волчий вой и лосиный рев. Одежда выпачкалась и прохудилась. Тело гудело от усталости и зудело от налипшей грязи. Припасы быстро заканчивались, а отыскать хоть что-нибудь съедобное в едва пробудившемся от зимней спячки лесу было трудно.

Отойдя от замка на расстояние недельного перехода, близнецы выбрались на тракт и присоединились к купеческому обозу. Тот вез на торжище пряности и шелка из южных стран и закупал пушнину у северных охотников. Закон обязывал помогать Сумеречникам всем, чем только можно, а потому купцы поделились с близнецами едой, одолжили теплую одежду и развлекали рассказами о диковинных землях по ту сторону Рифейских гор.

Только тревожило что-то в их показном радушии.

Вскоре с купцами пришлось расстаться. Их путь лежал на запад в Дюарль – пышную столицу богатого Норикийского королевства, а близнецов ждала дорога через вольные города Лапии на крайний север.

Отдав почти все деньги картографу, они заполучили подробный план местности и прокладывали путь так, чтобы всегда ночевать с людьми – ближе к северу легко было нарваться на демонов. К тому же неокрепший дар, как у Вейаса, привлекал их внимание.

Как-то раз они остановились в особенно бедной деревушке. В прошлом году ей сильно досталось из-за нашествий демонов. Жителей тут осталось совсем немного. Половина покосившихся, покрытых копотью развалюх пустовала, а из других испуганно выглядывали изможденные лица. Кормили там скудно: пустым бульоном и водянистой кашей из полевых растений. Спать постелили на жестких лавках у отсыревшей и покрытой плесенью стены. А детей – двух шестилетних девочек и совсем крохотного мальчонку – выдворили в сарай. Старшие, понурив головы, поплелись за порог, а малыш упал на пол, заколотил кулаками о доски и истошно вскричал:

– В сарае живет бабай! Он всех съест!

Как ни старалась мать его утихомирить, ничего не выходило. Отец не выдержал и замахнулся на ребенка.

Лайсве не смогла на это смотреть и схватила меч, который Вей позаимствовал из отцовского арсенала.

– Я заночую в сарае, – грозно выкрикнула она. – Подкараулю этого бабая и отсеку ему голову, чтобы не смел больше маленьких детей есть!

Мальчонка тут же успокоился, а родители уставились на нее с испугом и заговорили хором:

– Извините благодушно! Нам нечем заплатить за помощь.

Вейас укоризненно покачал головой, сама, мол, кашу заварила, вот и расхлебывай. Но Лайсве и подумать не могла, что взрослые воспримут ее слова всерьез. Так что ей пришлось ночевать в ветхом сарае. Было холодно, пахло плесенью, а в гнилой соломе копошились мыши. Зато дети остались дома. Вскоре к ней пришел злой, как стая саблезубых демонов, брат. Он костерил сестру последними словами полночи, пока обоих не сморил сон.

Наутро они проснулись продрогшие и простывшие.

Шмыгая носом, Вейас не преминул напомнить о девичей дурости и ушел в дом. Лайсве же отправилась прогуляться по окрестностям. На берегу заросшего ракитами озера ей под ноги попалась мореная коряга. Лайсве срезала с нее ножом сучья и тоже поспешила в хозяйский дом. На пороге ее встретили дети.

– Это рога демона-бабая. Мы с братом подкараулили его ночью в сарае и обезглавили. Больше бояться нечего, – Лайсве показала корягу.

Дети выхватили у нее трофей и принялись толкаться и вырывать его из рук друг друга. То и дело раздавались восхищенные вздохи. А вот взрослые подозрительно напряглись. Отец куда-то убежал, а мать тараторила и беспрестанно кланялась:

– Спасибо! Простите за доставленные хлопоты и скудный прием.

Лайсве с братом позавтракали постной похлебкой, поседлали лошадей и уже собирались ехать дальше, как к ним подбежал запыхавшийся глава семейства.

– Благодарю сердечно за избавление от демона-супостата! – Он всучил Лайсве тощий кошель. – Все, что удалось занять у соседей. Вы уж не серчайте, нет у нас, убогих, больше ничего.

Она порывалась отказаться, но Вейас сунул кошель за пазуху, запрыгнул в седло и помчал вперед, поднимая столбы пыли. Сестра бросилась следом, опасаясь отстать, подставить, опозорить.

– Простолюдины не приняли бы деньги обратно – так уж заведено, – уверял брат на дневной стоянке.

– Все равно это гадко! Мы как мошенники, воры! – протестовала Лайсве, вспоминая лицо того мальчика.

Туго семье теперь до первого урожая придется. Совсем голодно.

Это случилось в небольшом селе близ городка Гульборг, на подходе к Докулайской долине, куда Вейаса посылали за шкурой белого варга.

Ночевать им пришлось в доме зажиточного селянина. Близнецы с аппетитом обгладывали копченые телячьи ребрышки и запивали их сбитнем, когда в сени забежала молодая жена одного из младших сыновей хозяина. Она была невысокая, пухлая, с широкими бедрами. Ее крепкие руки дрожали, в глазах стояли слезы, а она сама смотрела исключительно в пол.

– В курятнике перья и кровь! Три лучших наседки пропало, – горестно причитала девушка, страшась того, что старшая хозяйка заругает.

Но улыбчивая пожилая женщина лишь повела плечами и тяжело вздохнула.

– Опять хоря нелегкая принесла. Придется Полкашу на входе сажать, только он лаем всех наседок распугает – совсем без яиц останемся.

Вейас перестал жевать и хитро прищурился. Лайсве вдруг стало не по себе. Вскоре им предстоял длинный переход по безлюдному краю. Надо было запастись едой и сменить отощавших лошадей, но денег у них почти не осталось. Вечера близнецы коротали в размышлениях о заработке. Не побираться же им, в самом деле. Они все-таки были детьми лорда Веломри, рыцаря славного ордена Сумеречников… хоть и беглецы. Тогда у Вейаса появилась дурацкая затея охотиться на демонов за вознаграждение. Но они, точно назло, куда-то попрятались. Не то чтобы Лайсве желала встречи с ними, вот только братишка совсем стал несносен, заболев жаждой подвигов.

– Часто у вас куры пропадают? – Он вывернул сомкнутые замком пальцы и смачно ими хрустнул, как делал всегда перед шалостью.

– Случается, – хозяйка пожала плечами. – Лес-то рядом. Но хорьки – это не беда. Вот волки зимой, бывает, целые дворы вместе с собаками выгрызают до последней косточки.

– А что, если это не хорь, а кто похуже? – загадочно предположил Вейас, передразнивая интонации сестры.

Лайсве насупилась.

– Думаете, бешеная лиса? – пискнула молоденькая невестка и вся сжалась.

В бешенстве приятного было мало. Да и какая разница, от чего умирать: от нашествия или от обычной болезни? Но так думали только посвященные в тайны ордена Сумеречники.

– Скорее, демон, – голос Вейаса опустился до заговорщического шепота. Женщины вздрогнули и во все глаза уставились на Сумеречника. Он приподнял палец, вглядываясь в напряженные лица слушателей. – Точно, это демон-куродав! Я его нечистый дух отсюда чую!

Лайсве захотелось встать и выйти. Сумеречники ведь честные и благородные. Нельзя обманывать людей, даже если живот от голода сводит! Но возмутиться она не посмела. Вдруг селяне решат, что они мошенники, и, не разбираясь, поднимут на вилы? Никто не сможет подтвердить, что они действительно дети лорда Веломри, а не разбойники, присвоившие родовой знак.

– Что же теперь будет? – выдохнула невестка, сложив на груди руки. – Неужто все по Сумеречной реке отправимся?

– Не отправитесь. – Вейас ободряюще подмигнул им и пихнул сестру, заставляя сделать то же самое. – Боги привели нас под крышу этого дома, и теперь мы защитим вас!

Лайсве выглянула в окно. День был ясный и солнечный – ни следа бури или дождя. Брат мой, Ветер, если ты существуешь, то как терпишь весь этот обман? Он не ответил. Вдали от дома, от родового святилища, Лайсве больше не чувствовала с ним связи. А может, Вейас прав, и боги – лишь сказка для простолюдинов, чтобы держать их в узде и использовать? Есть только безмолвная стихия, которой Сумеречники подпитывают свой дар.

– Так вы поможете? – впечатлительная девушка захлопала в ладоши. Старшая хозяйка, наоборот, посмурнела и задумалась.

– Конечно, это наш священный долг! – яркие голубые глаза Вейаса по-кошачьи сощурились, улыбка стала шире. Перед ней ни одна служанка в замке устоять не могла. Вот и невестка зарделась, взгляд отвела и, казалось, даже позабыла, что на запястье обручальный браслет посверкивает.

– Подкараулим куродава, придушим и сожжем, чтобы никакое демонское проклятье на вашу землю не пало, – продолжил брат и мысленно обратился к сестре: «Не сиди, словно корзину недозревшей клюквы без сахара съела. Подыграй, они ничуть не обеднеют от этого!»

Уф, мыслечтение!

Лайсве не знала, что он так умеет. Или же Вейас только притворялся бестолковым, чтобы отца позлить? Чем дальше они отдалялись от дома, тем серьезнее и увереннее становился брат, словно с его лица спадала маска детской непосредственности и проступали черты настоящего мужчины. Но иногда, как сейчас, Лайсве боялась: он вырос, а она так и осталась наивным ребенком.

Она выдавила из себя некое подобие улыбки.

– Ох, какую же плату вы за свои хлопоты потребуете? – поинтересовалась старшая хозяйка.

– Что вы, кто награду вперед подвига просит? Вот принесем вам х… – Вейас запнулся. Лайсве закрыла лицо руками. – Куродава, потом и обсудим.

«Прекрати, а? Почему тебе проще поверить в бога Ветра и колдовство полоумной старухи, чем в собственную кровь? Переночуем в курятнике – теплынь такая стоит, что точно не замерзнем. Хоря этого придушим – только милость сделаем. А без денег нам сейчас нельзя. Если кузен Петрас не согласится помочь, придется возвращаться домой. Тебе-то ничего: с девиц спросу никакого. Выдадут замуж да в степь увезут, а вот меня из ордена наверняка вышвырнут. И никакие отцовские взятки не помогут».

Лайсве отняла руки от лица и снова вымученно улыбнулась.

– Не беспокойтесь, много не возьмем. Вы и так на нас истратились.

Старая хозяйка расслабилась и подобрела.

Отужинав, они отправились ночевать у курятника, где укутались в шерстяные одеяла и бросили жребий, кому спать первым.

Выиграла Лайсве. Она облокотилась спиной о стенку сарая и закрыла глаза, прислушиваясь к доносящемуся изнутри кудахтанью. Вейас походил-походил и пристроился рядом.

– Я только малость отдохну, – сказал он и тут же засопел.

Ухнула сова, зашелся лаем дворовый пес, увидев пробегающую мимо кошачью свадьбу, и от дремы и след истаял. Лайсве поднялась и прошлась вокруг курятника, разминая затекшие ноги. В небе висел тонкорогий серп месяца, как никогда ярко мерцали звездные узоры. Пульсировал холодным белым светом наконечник стрелы Охотника – Северная звезда, по которой путешественники и мореходы сверяли курс. Близнецы направлялись прямо к ней, в царство вечной мерзлоты Нордхейма.

Лайсве приобняла себя за плечи. Одиночество казалось холоднее лютых морозов, отчуждение – горче волчьего яда. Может, стоит повернуть назад?

Вейас перекатился на другой бок и снова притих. Нет, брат верно сказал: ее простят, а вот ему пути назад не будет. Лайсве обязана идти с ним до конца – и не как вечно хныкающая и попадающая в неприятности сестра, а как брат и надежный товарищ. Возможно, это и есть ее нетореная тропа, железные башмаки, посохи и караваи. Надо все преодолеть и стать лучше – только так можно обрести свою судьбу.

Из курятника донеслись шорохи, переполошенное кудахтанье. Лайсве подхватила с земли палку и ринулась в сарай. Во тьме сверкнули глаза. Кудахтанье перешло в сдавленный хрип, почти человеческий. Лайсве замахнулась со всей силы и ударила.

Коротко пискнув, тварь с грохотом шмякнулась об стену.

В дверном проеме появился Вейас, освещая пространство лучиной, отстранил сестру и опустился на корточки рядом с поверженным зверем.

– Ну даешь, сестренка, с одного удара прикончила! – он восхищенно присвистнул.

Лайсве тоже присела. На земле еще дергалась пеструшка с разодранным горлом. У стены неподвижно лежала черно-бурое тельце. Вейас подхватил его под мышку и погасил лучину, чтобы тлеющие угли не подпалили разбросанные повсюду пучки соломы и перья.

Демона рассматривали уже на улице. Как и предполагали селяне, супостатом оказался обычный хорек. Жирный, подранный, немного облезлый по бокам и с перепачканными в крови зубами.

– Что теперь будем делать? – поинтересовалась Лайсве. За убийство хоря никто раскошеливаться не станет. Да еще и шею намылят, что байками про демона людей пугали.

– Ты пойдешь спать, а я что-нибудь придумаю, – ответил Вей не терпящим возражений тоном, вручил сестре одеяло и направился прочь от селянского двора.

Лайсве все же заставила себя вздремнуть, пока над ухом не начали драть горло петухи. Она встала, подмела перья в курятнике и закопала дохлую птицу, чтобы никто не видел.

Вейас по-прежнему не возвращался.

Лайсве не выдержала и отправилась на его поиски.

Ее повело в сторону сеновала. Она даже не могла объяснить тому причину. Стараясь ступать как можно тише, Лайсве толкнула дверь и заглянула в щель. Пахнуло пряностью сушеного разнотравья. Приглушенные стоны незадачливых любовников обожгли ей уши.

Она едва не вскрикнула. Вот Вейас и нашелся. Какой ужас!

Лайсве хотела тихо притворить за собой дверь, но ржавые петли как нарочно скрипнули.

Через несколько минут вышел Вейас в нижней рубахе. Он нес в руках сверток, от которого пахло горячей выпечкой.

– Не охай. Не совала бы нос, куда не следует, ничего бы не увидела.

– Зачем тебе это понадобилось? – Она поднялась и взяла себя в руки. – У нас же дела. Куродав, забыл? Что станет, если ее муж прознает?

– Так он сам и предложил. – Брат пожал плечами. – Наверное, надеется, что я их брак благословлю, или хочет оплату снизить.

– Оплату за что? – нахмурилась Лайсве.

– За демона-куродава, конечно. – Вейас указал на прислоненную к сеновалу жердь. На нее была насажена жуткая тварь: ярко-алая, в зеленоватых и синих разводах, желтые колдовские глаза выпучены, косматая морда ощерена, видны внушительные клыки с запекшейся кровью.

Это чудище – давешний хорек? Что брат с ним сотворил?

– Пришлось схитрить. Но ты бы видела, как селяне перепугались! Чуть ли не ноги мне целовать бросились за спасение.

Лайсве отвернулась. К горлу подступила дурнота.

– Да перестань! Не ты ли первая взялась людей обманывать?

– Я хотела развеселить детей!

– Какая разница?

Как он может такое сравнивать?!

– Нужно нашего демона сжечь побыстрее. Сомневаюсь, что краска на нем долго продержится. А потом позавтракай. – Брат протянул сверток. – Там пирожки с капустой и мясом. Только, умоляю, ни с кем не делись! Голодным и убогим твои подачки не помогут, а если ты упадешь от изнеможения, мы не сумеем оторваться от погони.

– Какой погони? – всполошилась Лайсве.

– Слухи ходят. – Вейас замялся и почесал затылок. – Похоже, отец поставил на уши весь орден и послал по нашему следу отряд ищеек во главе с твоим женишком. Вряд ли бы отец стал усердствовать так из-за меня, а вот тебя вознамерился вернуть. Если мы не поторопимся, рискуем попасться.

– Мастер Вейас, почему так долго? Вы обещали! – раздался из-за притворенной двери капризный голос.

– Все будет хорошо. Справимся. – Он подмигнул и ушел ублажать селянку.

Лайсве потопталась на месте, пытаясь унять панику, но ничего путного в голову не приходило в голову. Как там в Кодексе Сумеречников говорилось: «Нужно решать насущные проблемы, а не переживать о том, чего еще не случилось»?

Она взяла шест с куродавом и направилась к ближайшему перекрестку, чтобы скрыть следы обмана.

Языки пламени обгладывали «куродава», обдавая запахом паленой шерсти. Прохожие исподтишка косились на Лайсве, но она старалась их не замечать.

«Я уверена в том, что делаю. В сжигании куродава на перекрестке нет ничего необычного. Сумеречники всегда так поступают, чтобы огородить людей от злых чар».

Лайсве пробубнила только что придуманное «заклинание» и подбросила в костер пучки травы. Вроде так больше походило на таинство.

«Брат мой, Ветер, даже себя обмануть не получается!»

Когда костер потух, она закопала обугленные косточки, снова бормоча нелепицу и присыпая могилку полынью и подорожником, а затем подобрала с земли сверток и побрела в Гульборг. Стражники у ворот пропустили ее внутрь за пару медек. Никуда не сворачивая с широкой главной улицы, Лайсве вышла на центральную площадь. Посреди рыночных рядов возвышался стройный деревянный храм с круглыми, похожими на луковицы зелеными куполами. Дом Повелительницы Земли и ее тринадцати сыновей и дочерей – богов-покровителей ремесел и земледелия.

Лайсве уселась на ступени, раскрыла сверток с пирожками и попробовала один из них. Кусок встал в горле сухим комом. Студеная вода из фляги кое-как протолкнула его внутрь.

Перед глазами до сих пор мелькала постыдная сцена с участием брата. Все вокруг чувствовали любовь или хотя бы страсть, но только не Лайсве. Ее ни к кому не тянуло, живот не полнился бабочками – так вроде это чувство описывали в любовных балладах. Но почему именно бабочки? Ведь тогда, получается, в живот набросали склизких мохнатых гусениц. Они поедали потроха, пока не сплели из кишок коконы. Оттуда и вылупились те самые любовные бабочки.

Лайсве усмехнулась и принялась оглядывать собравшийся на торжище люд. Среди пестрой толпы выделялась девочка лет восьми, может, десяти. Невысокая, худенькая, темноволосая и необычно смуглая для этой местности. Одета она была в прохудившийся холщовый балахон, а ноги вместо башмаков укутывали тряпки. Правую руку девочка прятала за спину, а левой держала букетик васильков и предлагала прохожим:

– Возьмите! Всего за одну медьку или кусочек хлеба! Или овсяную лепешку! Или недозрелое яблоко!

Все шарахались от нее, словно та была заразной. Видимо, девочка сильно проголодалась, раз терпела такое. Надо бы поделиться с ней пирожками – так, чтобы Вейас не узнал.

Лайсве оставалось до нее всего несколько шагов, когда девочку кто-то толкнул, и она распласталась на земле. Ее букет затоптали спешившие по делам прохожие. Как бы кроху не постигла та же участь! Лайсве протянула ей руку и помогла подняться.

– Простите. Не стоило. Я такая неуклюжая, – стеснительно пробормотала девочка, пряча глаза.

Может, она из манушей, которые большим табором кочевали по всему Мунгарду? Но мануши глазами обладали ярко-голубыми, а у этой – темные угольки.

– Еще как стоило. Идем!

Лайсве отряхнула ее от пыли и хотела было устроиться возле храма, но на порог снова вышел жрец и покачал головой. Но почему? Сюда пускали всех, даже нищих и больных. Лайсве сделала еще один шаг, но тут уже заупрямилась девочка.

– Нет! Меня побьют палками. Я не хотела ничего дурного, только кусочек хлебушка выменять. Клянусь!

Лайсве присмотрелась внимательнее. Вот почему девочка прятала правую руку. На ней не хватало кисти, а рукав лохмотьями свисал так, чтобы это скрыть. Воровка? Но ведь она была совсем кроха. У Лайсве и красть-то нечего, кроме злосчастных пирожков и затупленного меча. Она улыбнулась как можно ласковее и повела девочку прочь из города.

На опушке леса неслась узкая река с сильным течением. Они искупались на мелководье и выстирали одежду, затем поднялись выше, где берег становился обрывистым и крутым, а дно уходило на большую глубину и сверху даже не проглядывалось.

Девочка в посеревшей от времени нижней рубахе разлеглась на огромных мягких листьях лопуха и принялась уплетать пирожки. Она постоянно давилась и кашляла, откусывая слишком большие куски.

– Не торопись так, а то плохо станет, – предупредила Лайсве с улыбкой.

– Простите! – залепетала она, обсыпая себя крошками. – Я так давно не ела ничего, кроме лебеды и сосновой коры. Хотела цветы на кусок хлеба выменять. Дядька Лирий предупреждал, что нельзя попрошайничать, но я не послушала, вот и… – Говорила она торопливо, с гортанным придыханием на некоторых звуках. Ее взгляд бегал, словно она чего-то опасалась.

Лайсве не могла оторвать глаз от ее искалеченной руки. Кто же эта девочка?

– Давай лучше знакомиться, – она подбадривающе подмигнула. – Я Лайс… Да, Лайс из Белоземья. Это на юго-востоке. Мы с братом на север едем – лучшей доли искать. Ты тоже с юга?

– Я Айка, из Тегарпони, – она хмуро потупилась.

Это был один из самых больших южных городов в Сальвани, почти на границе с Гундигардом. Дальше и придумать нельзя.

– Мы… скитаемся. Нас отовсюду гонят. – Айка развалилась на огромных листьях лопуха, вытянув руки и ноги в стороны. – Мы ищем благостный край, где нет ни голода, ни нужды, ни холода, ни болезней. Где люди добры, честны и милосердны, а дети не бывают сиротами.

– Так ты сирота?

Айка кивнула, глянула на яркое солнце, и ее глаза наполнились слезами.

– Мне было пять, когда черная лихорадка забрала отца с матерью. Еще у меня был братик, но теперь и его нет.

Лайсве устроилась рядом и всмотрелась в исступленно яркое светило до ряби в глазах.

– А я свою маму никогда не видел. Говорят, она была красивая и добрая. Мне бы хотелось быть, как она…

– Но ты ведь парень, – усмехнулась Айка.

Лайсве напряглась. Взрослый бы давно догадался о ее тайне, но девочка продолжала светло улыбаться.

– К тому же ты и так самый красивый и добрый из всех, кого я встречала. Правда-правда!

Лайсве неуютно передернула плечами. Балахон на ветру уже высох. Она поднялась и принялась его штопать. Прорех оказалось много, и поэтому она начала с тех, в которые можно было просунуть целую ладонь. Айка повернулась набок и, щурясь, заметила:

– Ты похож на Посланника.

– Это демон такой?

– Нет! Божественный посланник. Они прекрасны, как никто из смертных. Они ненадолго спускаются с небес, чтобы принести людям покой и облегчить страдания. А когда наступит конец времен, они приведут в наш мир милостивого Господина, чтобы он сделал всех людей счастливыми. Надеюсь, у них получится.

Лайсве провела рукой по неровно остриженным волосам. Прекрасна, как никто из смертных, смешно, не правда ли? Затосковав, она сменила тему:

– А что случилось с твоей рукой?

Айка помрачнела и принялась баюкать изувеченную конечность, словно успокаивая боль в незатянувшейся ране.

– Если не хочешь…

– Нет, все в порядке. Просто… – Девочка громко всхлипнула, но продолжила: – Это произошло в Тегарпони, когда мой братик был еще жив. Мы спали в сточных канавах. Голодали. Стреляли голубей из рогаток на улицах нижнего города. Однажды братик заболел. Целители из храма Вулкана говорили, что это от грязи и плохой пищи. Он мучился несколько дней и постоянно просил есть. Я украла для него буханку хлеба из пекарни, рядом с которой вкусно пахло теплой едой. Когда вернулась, братик уже отправился на Тихий берег. Меня поймали и отрубили кисть.

– Кисть за буханку хлеба? Это жестоко и несправедливо!

Интересно, а что делали с теми, кто обманывал людей?

– Нет. – Айка снова светло улыбнулась. – Все верно: воровать плохо. И попрошайничать тоже. Так дядя Лирий учит. Он подобрал меня, выходил и взял с собой на поиски благостного края.

Что у них за вера такая? Благостный край, Посланники, спускающиеся с небес, Господин, который запрещал попрошайничать и воровать и должен был принести всем счастье?

Лайсве протянула Айке заштопанный балахон и помогла одеться. Они снова устроились в зарослях лопуха. Лайсве принялась собственным гребнем расчесывать пушистые волосы девочки. Та терпела, даже когда приходилось с силой раздирать колтуны. После они вдвоем растянулись на мягких листьях и махали руками и ногами, как бабочки крыльями. Солнце лениво опускалось за верхушки сосен, опаляя их закатным заревом.

– Идем с нами. Будешь нас защищать ото всех и приносить покой, и мы заживем свободные, как птицы! – Айка вложила свою костлявую ладошку в руку Лайсве и доверчиво улыбнулась. Золотисто-рыжие солнечные лучи преобразили ее лицо, смягчив худобу и сделав невероятно красивой.

– Рад бы, но у меня тоже есть братик. Если я его брошу, то ему никто даже буханку хлеба не украдет. И, кажется, он меня уже обыскался, – Лайсве попыталась отшутиться, но девочка расстроенно отвернулась.

– Я знала, что ты не согласишься. У тебя другой путь.

Треснули сучья. Кто-то шел к реке по лесной тропинке.

Вейас?

На опушке показался незнакомый босой мужчина в косоворотке и штанах из грубого сукна.

– Дядя Лирий? – спохватилась Айка.

Лайсве поднялась следом и присмотрелась.

Мужчина был невысокий, с заострившимися от худобы скулами. Его правую щеку пробороздил застарелый шрам, а карие глаза смотрели настороженно и хмуро. За поясом торчал большой охотничий нож с отполированной до блеска рукоятью. Шел он вначале степенно, но потом сорвался в бег.

Лайсве испуганно замерла.

У него на шее качался сплетенный из ивовых прутьев амулет – круг, перечеркнутый четырехконечной звездой.

В ее голове что-то щелкнуло, с глаз будто спала пелена, и все слова Айки сошлись в целостную картину подобно мозаике. Это были бунтовщики-пресветловерцы. И поэтому их отовсюду гнали.

Пресветловерцы ненавидели Сумеречников. Нужно было бежать, но ее ноги вросли в землю и не двигались, точно как в кошмарном сне.

Мужчина остановился в нескольких шагах от берега.

– Айка!

– Дядюшка Лирий, что с вами? – недоумевала девочка.

– Это колдун, Айка. Беги! – закричал Лирий и выхватил из-за пояса нож. – Предупреждаю: если попробуешь меня заколдовать…

– Да вы что? – Айка замотала головой. – Никакой Лайс не колдун. Он спас меня в городе и угостил пирожками. Он хороший!

– Он тебя заколдовал. Беги! – Лирий шагнул вперед.

Лайсве вытащила из ножен меч и выставила перед собой. Руки предательски дрожали. Она сумеет защититься, должна суметь!

– Не подходите! Я не собирался причинять никому вред. – Она попятилась к реке, размахивая клинком. Пускай разум возобладает!

– Дядя Лирий, остановитесь!

Айка ухватила его за локоть, но он отмахнулся от нее, как от былинки.

– Вы обираете нас до нитки, калечите за то, что мы пытаемся урвать крохи из награбленного вами, и вешаете, если возмущаемся. Убийцы, душегубы, чума для всего Мунгарда! Каждый ребенок, погибший от голода и холода, на вашей совести!

Лайсве колотило от его злобы, будто сама смерть стояла позади них и ждала, кто не выдержит первым.

– Неправда, – ее голос сорвался на сип, но она изо всех сил старалась говорить уверенно: – Мы защищаем людей от демонов и получаем за это справедливую плату…

В темных глазах мужчины полыхнуло яростное безумие.

– Ложь! Все демоны – ваша морочь! Сдохни, тварь!

– Нет! – вскрикнула Айка.

Сверкнула сталь и скрылась за метнувшейся тенью. Лайсве не разглядела, что случилось. Меч звякнул о землю. В ее руки упало тщедушное тело Айки.

– Нельзя убивать… – отрывисто бормотала она, – Посланников. – Из ее спины торчала рукоять ножа. Кровь пятнала только что выстиранный балахон. – Кто приведет… – слова тонули в натужных хрипах, – господина?

Ее глаза закатились, голова запрокинулась.

– Айка! – грянул отчаянный вопль.

Чей?

Мертвая плоть упала на землю.

Лайсве спрыгнула с обрыва.

Глава 9

Влюбленный кузен

1526 г. от заселения Мунгарда.

Докулайская долина, Кундия

Лайсве пыталась выбраться из воды, но соскальзывала с крутого берега, и течение несло ее все дальше. Благо дно было не каменистым, иначе расшиблась бы еще в момент падения. От холода и напряжения ноги сводило судорогой. Она нашла спасение в отполированных водой корнях нависшей над рекой ивы. Лайсве схватилась за них, подтянулась и вскарабкалась на сушу, ободрав ноги об коряги и обжегшись крапивой.

Сердце бешено колотилось, словно хотело выскочить наружу, но даже отдышаться не вышло – страх погнал в чащу через колючий подлесок и бурелом. Деревья стали выше, появились просветы между ними, но Лайсве не обращала внимания.

Хруст сучьев под ногами преследователя нахлестывал ей в спину. Хриплое дыхание жгло затылок. Косматый и злой Лирий обгонял, заступал дорогу и угрожал окровавленным ножом:

– Сдохни! Сдохни, тварь! Сдохни за Айку!

Торчащий из земли корень схватил ее за ногу, и Лайсве упала, ударившись головой о сосновый ствол. Тело пронзило болью. Дышалось с трудом. К горлу снова подступила дурнота, а слезы смешались с теплыми струйками крови.

Лирия нигде не было – за ней гналась совесть.

Айка стояла перед ее глазами живая, прятала покалеченную руку за спину, улыбалась и протягивала букет васильков, но стоило Лайсве прикоснуться к ней, как та падала замертво. Пластами слезали кожа и плоть, оголяя кости. Из глазниц выползали жирные личинки, у которых было перекошенное от ярости лицо Лирия. Они тянулись к Лайсве и кричали:

– Это ты убила Айку! Тебе подобные уморили ее брата голодом и отрубили ей руку. Убийца! Умри!

Лайсве пыталась сосредоточиться на чем-то добром и светлом, но мысли снова и снова возвращались к Айке.

Жесткий сосновый ствол врезался в спину. Только он и удерживал ее на тонкой грани реальности. Темная бездна небытия надвигалась, уносила в туманную пустошь. Лайсве бродила по ней, звала кого-то, но отвечало лишь эхо.

Внезапно ее лицо утерли мокрой тряпкой. Пахнуло чем-то несвежим. Она дернула головой, отгоняя дурманный сон, и распахнула глаза.

На нее уставилась косматая бурая морда. Громадная пасть была распахнута, обнажая клыки, а затем раздался протяжный рык.

Лайсве затаила дыхание, не смея шелохнуться.

Медведь принялся слизывать запекшуюся кровь с лица. Сейчас откусит. И будет она без лица, как Айка без руки. А потом Вейас загонит ей нож в спину из жалости.

Нет! Нельзя сходить с ума.

Зверь замер. Бездонные глаза смотрели почти по-человечески.

– О Повелитель Зверей, – забормотала Лайсве, перебирая в памяти нянюшкины сказания. Слова молитвы приходили будто сами собой: – Именем твоей милосердной жены Повелительницы Земли заклинаю: прости, что пролила невинную кровь в твоем лесу. Я искуплю ее кровью демонов и благими деяниями во славу всей земли Мунгардской.

Медведь выпрямился во весь рост и закрыл собой небо. Спина прогнулась. Рев ударил по ее ушам. Передние лапы замолотили по воздуху.

Задерет! Просить бесполезно: чужая стихия не знает пощады.

– Брат мой, Ветер, спаси, умоляю, – зашептала Лайсве дрожащими губами.

Налетел ветер, поднял в воздух прошлогоднюю листву и швырнул в косматую морду. Медведь вскинул голову и уставился в небеса. Неподалеку залаяли собаки. Он неуклюже развернулся и скрылся в густых зарослях малинника.

Лайсве измученно выдохнула. Пустая, словно выеденная скорлупа. Ни одной мысли в голове не осталось, лишь тупая апатия и ломящая боль в окаменелых от напряжения мышцах.

Надвигалось темное беспамятство, но лес не отпускал, будоражил шорохами и запахами. Собаки залаяли совсем рядом, спугнув птицу. Затрещали ветки, будто кто-то ломился через чащу.

Над ухом раздался возглас:

– Она здесь, Вей, быстрее!

– Лайсве! – ее внезапно обняли и встряхнули жесткие руки. – Ты в порядке? Что случилось?

Она прищурилась в лучах яркого солнца.

Кто этот высокий стройный юноша?

– Да ты же промокла до нитки! – Он принялся стягивать с нее одежду.

Лайсве соображала как сонная муха, а двигалась и того нерасторопней. Вместо протеста получилось лишь нечленораздельное мычание. Резкий рывок отозвался такой болью, что она едва не лишилась чувств.

– Оставь ее! – возмутился Вейас.

Лайсве облегченно выдохнула и расслабилась.

– Я хотел помочь! Она сильно ободралась, на затылке шишка с кулак. Надо согреть ее и отвезти к целителю, – оправдывался незнакомец.

Лайсве ему не верила.

– Я брат ее, а ты чужак. Занимайся лучше своими гончими. – Вейас оттолкнул его в сторону.

Снова залаяли собаки, под тяжелыми шагами затрещали сучья.

Почему так громко?

– Тише, родная, – зашептал брат. – Я с тобой, теперь все хорошо.

Он развязал тесемки на ее рубашке, вынул руки из разодранных рукавов и стянул превратившиеся в лохмотья штаны. Когда он случайно задевал ссадины и синяки, Лайсве лишь тихо постанывала. Вознаграждением за пытки стал плотно обернутый вокруг нее плащ, который еще хранил тепло брата.

Лихорадочные мысли постепенно упорядочились.

– Заставила же ты нас поволноваться! Еще повезло, что у Петраса свора гончих имеется, иначе ни в жизнь тебя в этих лесах не сыскали бы. – Вей подхватил ее на руки.

Значит, то был кузен.

Лайсве помнила его сопливым мальчишкой, всего на год старше их с братом. Сейчас он стал такой взрослый и важный.

– Не расскажешь, что случилось?

Лайсве спрятала лицо у брата на плече.

– Ну и ладно. Жива главное. Целитель тебя быстро на ноги поставит, вот увидишь.

– Прости, – в ее горле будто встал ком, царапая изнутри. – Я не хотела добавлять хлопот.

– О чем речь? Ты вдохновляешь на подвиги! – И брат потащил ее к дороге.

– Что, даже лучше, чем селянки на сеновалах?

Рядом с братом страх отпускал, словно он был ее броней. Надо забыть и не думать, не вспоминать о произошедшем. Никогда больше!

– Селянок в Мунгарде, что грязи, а сестра у меня одна.

Сделалось совсем спокойно. Вей поудобней перехватил Лайсве за талию. В просветах между деревьями показались роющие копытами землю лошади и снующие вокруг них поджарые псы.

– К тому же, возможно, нам не придется ехать в Нордхейм. – Вейас усадил сестру в седло впереди себя и направился вслед за Петрасом.

Лайсве уснула в самом начале пути и очнулась, лишь когда брат снимал ее с лошади. Посреди дремучего бора притаилась двухэтажная усадьба из круглых бревен. Леса Докулайской долины примыкали к замку Будескайск и принадлежали древнейшему роду мертвошептов Гедокшимска – роду кузена.

– Охотничий домик, – пояснил Петрас и распахнул дубовую дверь. – Здесь удобнее, чем в моем замке, и не придется беспокоиться, что кто-то из слуг донесет ищейкам или вашему отцу.

Вейас устроил сестру на приземистой лежанке, покрытой соломенным тюфяком, спеленал шерстяными одеялами и подложил под голову побольше подушек. В камине потрескивали смолистые дрова. Брат взял кочергу и пошевелил их, чтобы разжечь пламя еще сильнее.

Кузен же скрылся в глубине дома. Должно быть, разыскивал следившего за хозяйством слугу.

Вскоре раздались возбужденные выкрики.

– Я уже не мальчик, а вы не мой наставник, чтобы меня отчитывать. Я хозяин и лорд, все будет по-моему!

Послышался успокаивающий, миролюбивый голос, похожий на тот, каким нянюшка усмиряла детские истерики близнецов. Наверху затопотали и бегом спустились по лестнице.

Вейас обернулся.

– Я договорился, за Лайсве присмотрят. Перекусим и будем выдвигаться. Нас уже ждут, – обронил Петрас и снова ушел.

– Вы уезжаете? – встревожилась Лайсве.

– Вернемся к ночи. Я обещал Петрасу кое в чем подсобить. – Вейас погладил ее по волосам, напоминая отца. Как он там один? Совсем, видимо, истосковался, раз решил отправить в погоню за ними ищеек. – Не грусти. – Он ущипнул Лайсве за щеку, прям как в детстве, и последовал на кухню за Петрасом.

По лестнице спустился невысокий мужчина в свободных штанах и рубахе из беленого льна. Это и есть обещанный целитель Петраса? Его лицо было плоское и круглое, как блин, смуглое, с узкими раскосыми глазами. Темные, побитые сединой волосы связаны в тонкую косу, спускающуюся до середины лопаток. Он опирался рукой на узловатую клюку с резной медвежьей головой вместо набалдашника. Вспомнив, как хозяин леса облизывал ее лицо, Лайсве передернула плечами. Взгляд у целителя был такой же – цепкий, пронзительный, изучающий.

Он поводил над ней руками, широко растопырив длинные пальцы. Ничего необычного в его жестах не было – так делали все целители, но почему-то Лайсве стало не по себе. Сдавленно закряхтев, он опустил ладони.

– Надо вернуть девочку отцу: она очень истощена, – крикнул целитель.

В дверном проеме тут же показался Петрас.

– Юле, мы ведь уже обсудили. – Он оперся плечом о косяк и сложил руки на груди. – Исцели ее. В конце концов, должен же ты свое содержание отрабатывать. Остальное тебя не касается. – Направившись к выходу, кузен позвал Вейаса: – Едем.

Брат вышел следом, дожевывая кусок хлеба и запахивая на груди плащ.

– Удачи, куда бы вы ни шли. – Лайсве протянула к нему руку.

Он полуобернулся и подмигнул ей уже у двери.

– Шустрей! Упустим время, и они уйдут, – забранился с улицы Петрас, и Вейас поспешил за ним.

– Эх, молодость, отцовский погребальный костер еще не остыл, а он уже себя властелином Мунгарда возомнил. – Целитель покачал головой, глядя на дверь, за которой скрылись мальчишки.

Лайсве приподнялась на локтях, чтобы получше рассмотреть его. А вдруг он как Лирий? Выпутавшись из одеял, она забилась в самый угол лежанки у стены. Нет, нельзя так, она не должна бояться каждой тени, иначе точно сойдет с ума.

– Вас зовут Юле? – заговорила Лайсве, чтобы развеять собственный страх. – Необычное имя. Вы не из этих краев?

– Юле-икке, если полностью, – он говорил правильно, только картавил и тянул слова. – Я родился на крайнем севере, у самой Червоточины, в племени оленеводов. Только не осталось их совсем. Тоже молодость из Полночьгорья выгнала, заставила судьбу на чужбине искать. – Он с досадой махнул рукой и ушаркал за дверь на кухню.

Надо же, из самого Полночьгорья! А говорили, что там никто не живет.

Юле принес таз и кувшин с кипяченой водой. Он обтер льняной тряпкой раны и ссадины и на очищенное место наложил заживляющую мазь. Тревожность и боль немного отпустили, и Лайсве обмякла. Затем Юле сходил на кухню за чашкой дымящегося отвара. Она взяла ее и с опаской принюхалась: корень валерьяны, солодка, мята, масло облепихи – лишь ничтожную часть ингредиентов ей удалось узнать, но отравой питье не показалось. Лайсве сделала глоток. Напиток обжег горло и быстро согрел, обволакивая изнутри мягкостью и спокойствием. Ее глаза начали слипаться.

– Расскажите про север, – попросила она, разглядывая подернутое сеткой морщин лицо целителя.

Юле удивился, но все же заговорил, наблюдая, как Лайсве медленно, глоток за глотком опустошает чашку.

– Там снег. Его так много, что в некоторых местах он не тает даже в середине лета. Полгода там властвует солнце, а полгода – луна. Горы так высоки, что подпирают собою небо и пиками достают до парящих в облаках городов Первостихий. Ущелья уходят так глубоко, что на дне бурлит Сумеречная река, неся души к новому рождению. Она единственная не замерзает, даже когда океан сковывает толстая корка льда, а воздух становится густым и плотным настолько, что гудит и с треском двигается даже без ветра. В полугодовую ночь в небе появляется огненная корона. Зеленые, синие и красные полосы сливаются в диком танце, изгибаясь зубчатыми волнами, и пульсируют под музыку сфер мироздания, хотя ухо ничего различить не может. Человека охватывает безумие, и он следует за Северной звездой через семь врат Червоточин. А дальше, внутри подземного лабиринта, его уже ждет новорожденный демон, чтобы полакомиться вдоволь, прежде чем выбраться на свет мунгардский.

– Зловеще! – завороженно выдохнула Лайсве и сделала последний глоток. Перед ее глазами возникали целые картины, почти как когда нянюшка рассказывала истории о героях древности. Она придвинулась к целителю. – А демоны, вы их видели?

Юле надавил ей на плечи, заставляя лечь обратно, положил руки на голову и начал перебирать пальцами ее волосы, отчего кожу едва заметно покалывало.

– Демонов я видел множество: и мохнатых конеподобных ненниров, и косматых, ростом со скалу, гримтурсов, и остроухих туатов, и коварных Лунных Странников, и зубастых варгов, и сладкоголосых никс, и трудолюбивых ниссе и еще бездну всяких созданий, великих и малых, хитрых, злокозненных, но иногда даже мудрых и могущественных.

– Они настоящие? Но люди говорят…

– Людям трудно поверить в то, чего они не видят. Наш мир гораздо больше, чем можно познать глазами, ушами, носом, ртом или через касание. Даже мы, кто вместе с родовым даром награжден развитым чутьем, ощущаем только малую часть.

Юле поднес ладонь к ладони Лайсве, но не прикоснулся. Между их пальцами вспыхнули светло-голубые искры, почти такие же, как в святилище дома.

– Здорово!

– Только малая часть. – Юле снисходительно улыбнулся, и в уголках темных глаз заиграли мелкие морщинки. – Скажи, у тебя недавно не было обмороков?

– Это от волнения. Столько всего произошло, – смущенно потупилась она. – Я мало ем и плохо сплю, да?

Он тяжело вздохнул и покачал головой.

– Знавал я людей, которые питались солнечным светом и спали всего по два-три часа. Твое восприятие изменилось, разум начал перестраиваться, а тело за ним не поспевает. Обычно с женщинами такое случается позже, когда за плечами есть муж и взрослые дети. Но в твоем возрасте подобный переход опасен. Тело или, того хуже, разум может не выдержать. Поэтому я и сказал, что лучше вернуться к отцу.

– Нет. – В груди поднялась волна горечи и упрямства, хотя по родителю Лайсве тосковала безмерно. – Дома меня выдадут замуж за недостойного человека, и я умру либо на родильном ложе, либо от яда. А если нет, то что за жизнь в золоченой клетке? Только покинув дом, я увидела мир, узнала… Нет, я еще ничего не узнала, но хочу понять. Вот вы, к примеру…

– Я? – Юле смешно сдвинул сросшиеся на переносице брови.

– У вас сильный дар. Вы знаете больше, чем многие из наших, но родились-то не в замке, не в семье Сумеречников. Откуда у вас дар?

Целитель смутился, но думал недолго.

– Вы, южане, слишком печетесь о происхождении. А богам и дела нет, родился ты в замке на холме, в семье рыцаря или кухаря, в рыбацкой деревушке на берегу бескрайнего океана или в племени оленеводов на дальнем севере. Как бы люди ни старались в своей гордыне подчинить силу богов, она все равно будет следовать высшим замыслам, которые разумом объять не дано даже книжникам. Предназначение можно лишь почувствовать, вот здесь. – Юле коснулся ее груди, где билось сердце. – Когда ты ощущаешь трепет или благоговение, знай: боги проходят рядом, дотрагиваются крыльями, защищают и направляют.

– Но есть ли боги на нетореных тропах? – Лайсве покачала головой.

Юле снял с шеи массивное ожерелье и передал ей. Оно было собрано из клыков и деревянных бусин с вырезанными на них колдовскими рунами.

– Если когда-нибудь нетореная тропа заведет тебя в наш суровый край, сожми его в ладони и позови. Помощь придет, пускай не от богов, но от людей уж точно.

– Надеюсь, что помощь мне больше не понадобится.

Усталость погружала ее в вязкое марево между сном и бодрствованием, хотя тревожные мысли не позволяли успокоиться. Лайсве снова задала вопрос, ведь Юле казался ей таким мудрым, он обязательно должен был знать ответ.

– Почему пресветловерцы называют нас убийцами?

Целитель неловко отвел взгляд.

– Потому что идет война. Она повсюду, в каждую душу тернии запустила, а что после останется – никто не ведает. Может, головешки, а может, и похуже что из тех терний прорастет. И убивать будет уже каждый. Но если не хочешь, не надо. Спи. – Он поднес руку к зажженной на тумбочке свече и пальцами потянул из нее пламя, пропуская сквозь себя. Огонь мелкой сетью выходил из другой его руки и окутывал Лайсве пламенеющим покровом. – Иногда раны прячутся настолько глубоко, что на теле их не увидеть. Они гноятся, вызывают лихорадку и никогда не зарастают до конца, разъедая тебя изнутри. Не отдавай душу Мраку – он убьет ее. Забудь боль, оставь лишь вопрос, на который надо отыскать ответ. Это поможет не сойти с ума.

Голос Юле убаюкивал не хуже зелья: тревога отступала, уходило в туман искаженное гневом лицо Лирия, перепачканный в крови балахон Айки и медвежий рев. Теплая безмятежность заполнила царивший в домике полумрак. И казалось, сама мать братьев Ветров, Белая Птица, поет ей волшебную колыбельную.

Лайсве проснулась от хлопка двери в прихожей. Раздались шаги, зашелестела одежда, кто-то едва слышно переговаривался. Юле рядом не оказалось. В комнате было темно, лишь угли дотлевали в камине, подмигивая рыжеватыми всполохами. На пороге показался огонек свечного фонарика. В его неровном сиянии вырисовался стройный силуэт Вейаса, потом и Петраса, шедшего следом.

– Чего не спишь? – удивился брат.

Лайсве пожала плечами. Не рассказывать же ему, что они шумели, как табун бешеных лошадей, и весь сон разогнали.

– Где вы были?

Вейас потупился и перевел взгляд на кузена. От них несло кровью, огнем и смертью. У брата этот запах смешивался со стыдливостью и едва заметным страхом, а вот Петрас, напротив, был уверен в себе и спокоен. Но он – мертвошепт. Они всегда смердели кладбищем, и находиться рядом с ним было немного жутко.

– В окрестностях объявилась шайка бунтовщиков. Простолюдины жаловались, что те подстрекают их к восстанию. Надо было разобраться, – нехотя сознался Вейас и отвернулся.

Лайсве вздрогнула.

Он же говорил о товарищах Лирия и Айки!

– Что произошло? – она схватила брата за руку, заставив посмотреть ей в глаза.

Вейас покачал головой из стороны в сторону, ища поддержки у Петраса. Кузен достал из ножен меч и принялся стирать с него бурые пятна.

– Милость им оказали. – Обрисовав пальцами петлю вокруг шеи, он свесил голову набок, закатил глаза и высунул язык.

Вейас неловко рассмеялся, за что Петрас пихнул его в бок локтем.

Лайсве отпустила руку брата и отвернулась, не желая смотреть, как они потешаются над смертью.

– Среди них был темноволосый мужчина со шрамом на щеке?

– Да, предводитель их. Совсем из ума выжил – на меня с топором бросился. А почему спрашиваешь? – Петрас развернул ее к себе. – Это он тебя обидел? Не бойся, я выпустил ему кишки.

Значит, Лирий был мертв. Они все мертвы. И Айка бы тоже умерла, даже если бы не встретилась с Лайсве.

Она тихо всхлипнула. Влажные губы Петраса коснулись ее лба. Как он не понимал, что сейчас не время? Почему не видел, что ей плохо и хочется побыть одной?

– Оставь ее! Идем. – Вейас потащил кузена за руку на кухню, одарив сестру понимающим взглядом.

Лайсве снова задремала.

Под утро разбудил скрип половиц. Вейас. Крался так тихо, пройдоха. Он прилег рядом на одеяло и зашептал:

– Не спишь?

– Да как тут уснешь, если тебя постоянно будят?

– Я тоже не сплю. Не могу. Вспоминаю их лица. Не думал, что смерть это так ужасно, особенно когда сам помогаешь затянуть петлю, – его будто прорвало. Слова лились нескончаемым потоком, и Лайсве не все фразы удавалось разобрать. – Кузен сказал, что научит меня быть Сумеречником, сказал, что это проверка на смелость… Я думал, он покажет, как выслеживать демонов, заманивать их в ловушки, использовать дар, но эти бунтовщики… Кроме их сумасшедшего главаря, никто не сопротивлялся. Они просто стояли на коленях и молились, пока мы надевали им на шеи удавки. Я слабак, раз не могу преодолеть жалость, да? Давай вернемся. Кого мы пытаемся одурачить? Мне никогда не стать доблестным воином без страха и упрека, а ты еще одной такой ночи не выдержишь.

Лайсве вгляделась в искаженное рассветными сумерками лицо брата, самое родное, но все же способное ее удивлять. Вейас всегда выглядел уверенным, и это она постоянно искала у него поддержки. Страхи и сомнения нужно преодолеть, пусть и ради него.

– Мы справимся. Я сильнее, чем кажусь. И ты тоже. – Лайсве переплела с ним пальцы. – Только давай уедем отсюда поскорей. Не нравится мне, что Петрас заставляет тебя делать.

Он отстранился.

– Мы не можем. Тебе нужно время, чтобы восстановить силы. Нам нужны деньги на жизнь. К тому же Петрас обещал помочь с испытанием. Надо быть честными с самим собой, Лайсве: я слаб. Даже тебя защитить не смог. Верхом самонадеянности было думать, что мы доберемся до Нордхейма. Петрас поможет мне попасть в орден без этого.

– А как же вэс и твое желание доказать всем, что ты сам чего-то стоишь? – возразила Лайсве. Значит, они не увидят чудеса севера, о которых вчера рассказывал Юле, и… ледяной саркофаг, раскачивающийся на огромных цепях за вратами Червоточин. – А как же я? Мне придется вернуться к отцу и выйти замуж за Йордена.

– С этим Петрас тоже обещал помочь.

– Как?

– Не знаю, но это наш единственный шанс.

От такого шанса стало тошно.

– У тебя сейчас взгляд, совсем как у отца после провального поединка. – Он улыбнулся так печально, что от жалости засосало под ложечкой. – Разочарована, да?

Ну вот, обидела брата из-за глупой прихоти! Лайсве поспешила обнять его.

– Нет! Я люблю тебя. Ты мой брат. И, что бы ни случилось, всегда им останешься.

Вейас натужно выдохнул и ушел.

Когда Лайсве проснулась, Вейас с Петрасом снова куда-то запропали на целый день. Под вечер Лайсве решила размяться. На стуле рядом с лежанкой Юле оставил распашное мужское платье с поясом. Лайсве накинула его поверх рубахи и поковыляла по комнате на занемевших ногах.

Входная дверь вдруг распахнулась.

– О, гляди-ка, она уже ходит! – восхитился замерший в проеме Петрас. – Я же говорил: мой целитель быстро ее подлатает.

Вчера от изнеможения все плыло перед глазами, и только сейчас ей удалось хорошенько разглядеть кузена. Он стал настоящим красавцем: нос орлиный с изящной тонкой горбинкой, густые волосы насыщенного темно-каштанового оттенка были стянуты в пучок на затылке, а уголки чувственных губ приподняты в обаятельной улыбке, – не такой шаловливой, как у Вейаса, но гораздо более интимной. От нее даже у Лайсве, равнодушной к мужским чарам, по спине пробежали мурашки. Темные, почти черные глаза смотрели прямо и дерзко, не зная ни стыда, ни страха. Под расстегнутой у во́рота на несколько пуговиц белой рубахой бугрилось мускулами натренированное тело.

Лайсве тряхнула головой, отгоняя неприличные мысли.

– Не стоило тебе вставать. – Вошедший следом Вейас поднырнул под руку кузена и внимательно осмотрел ее. – Отдохни хорошенько, нам спешить некуда.

– Соскучилась, – шепнула Лайсве ему на ухо, вглядываясь в родные голубые глаза с жемчужными крапинками. – Ты был не в себе, я переживала.

– Забудь, – отмахнулся тот. – Отдыхай.

Вернувшись в коридор за тюками, Вейас взвалил их на плечо и потащил на кухню. Лайсве покорно поплелась к постели, растянулась на перине и уставилась в потолок, совершенно позабыв о Петрасе. А он не забыл: прожигал ее пристальным взглядом, а потом устроился на лежанке рядом. На его устах играла все та же соблазнительная улыбка.

– Не хмурься. Тебе не идет.

Лайсве суматошно пыталась придумать, что на это ответить. Почему с Вейасом перебрасываться колкостями и делиться самым сокровенным было так просто, а с другими мужчинами она словно язык проглатывала? Хорошо хоть, не жеманничала.

Не дождавшись ответа, Петрас продолжил:

– Вей из-за предстоящей охоты переживает. Я тоже в первый раз волновался, но потом привык. Сейчас это не страшней, чем вепря или лося убить.

– Так вы собираетесь охотиться на демона, настоящего демона? – насторожилась Лайсве.

– На белого варга. Мы хотим добыть трофей для ордена.

– Но вельва переменила назначение. Теперь Вейас должен добыть клыки вэса.

– А кто подтвердит ее слова? – ухмыльнулся тот.

Она недоуменно пожала плечами.

– Отец, гости, дядя Кейл – все, кто присутствовал на церемонии взросления.

– А вот и нет, – хохотнул Петрас. – Все они сделают вид, что этого не было. Был только приказ ордена, скрепленный печатью и подписью глав Совета. Там сказано: чтобы стать Сумеречником, Вейас должен принести шкуру белого варга. Вашему отцу надо было понять это, а не пороть горячку.

От его пренебрежительного тона сделалось неприятно. Внешний лоск и обаяние молодого Сумеречника как ветром сдуло, и теперь кузен казался Лайсве высокомерным и злым. Говорить стало намного проще:

– Мы перепугались после слов карги. Она напомнила, как умерла мама.

Из-за этой отповеди смутился уже Петрас.

Она улыбнулась, пряча неприязнь.

– Так когда охота? Завтра? Возьмите меня с собой – я издалека посмотрю. На рожон лезть не буду, обещаю!

Ее улыбка подкупила его: глаза блеснули и едва заметно прищурились. Лайсве облизнула пересохшие от напряжения губы. Нужно немного потерпеть, пока брата не примут в орден, а потом они уедут, и если встретятся с кузеном вновь, то исключительно во время больших торжеств.

– А ты смелая, совсем не такая, как остальные девчонки, – Петрас продолжал поедать ее хищным взглядом. – Помнишь, как мы в детстве играли в Сумеречников и демонов? Ты забиралась на верхушку высоченной сосны, а я должен был спасти тебя от Черного Коршуна, которого изображал Вейас.

Ее улыбка стала совсем натянутой. Близнецы эту игру ненавидели: Вейасу доставались горы тумаков, а выиграть он не мог, потому что побеждали всегда Сумеречники. Лайсве же приходилось выслушивать бесконечную череду глупых комплиментов, терпеть, пока Петрас лобызал ей руки. Как-то раз он обнаглел настолько, что попытался поцеловать ее в щеку. Повезло, что Вейас тогда швырнул в него шишкой, и Лайсве удалось сбежать.

Петрас оценил молчание по-своему.

– Нужен еще день, чтобы подготовить ловушки и приманку. Если Юле тебя отпустит, я поищу укромное местечко, откуда ты сможешь наблюдать.

Увидеть настоящего живого демона было ее мечтой. От радости она даже взяла кузена за руки.

За спиной раздалось покашливание. Лайсве отпустила Петраса и обернулась.

Вейас замер у двери в кухню и, сложив руки на груди, смотрел на них с укоризной.

– Петрас согласился взять меня на охоту, если Юле позволит, – оправдывалась она.

– А у меня он разрешения спросить не додумался? – огрызнулся Вейас. – Я твой единственный кровный родич, тебя защищать – моя обязанность. На охоте опасно.

– Я осторожно, обещаю! – заверила его она.

Юноши даже не смотрели в ее сторону, прожигая друг друга грозными взглядами.

– Выйдем, – пугающе спокойно предложил Петрас и увел Вея на кухню.

Лайсве на цыпочках прокралась через всю комнату и прижала ухо к замочной скважине.

– Чего ты ерепенишься, как щенок борзый? Я же помогаю, прояви хоть каплю благодарности, – отчитывал брата Петрас.

– Я благодарен! – зло оборвал его Вейас. – Но Лайсве моя сестра. Я не могу не беспокоиться за нее…

– Да и какой из тебя защитник? – голос Петраса оставался твердым, показывая, кто хозяин этого дома и положения. – Вспомни, как ты молил меня о помощи, когда она пропала. Без меня ты – ни на что не годный сопляк, способный только зубоскалить и таскаться за каждой встречной юбкой. Я вылеплю из тебя Сумеречника, а твою сестру избавлю от обязанности выходить замуж за того мерзавца. Только не лезь под руку!

Вейас молчал, но Лайсве даже через дверь чувствовала его безысходную ярость, стыд и тоску. Может, в словах Петраса и таилась доля истины, но он не имел права унижать брата и попрекать его заботой о Лайсве. К сожалению, на грубость нельзя ответить ударом или вызовом на дуэль.

«Не слушай его. Ты самый лучший. Давай уйдем. Не нужна нам его помощь», – мысленно обратилась она к Вейасу, хоть и не верила, что он услышит.

«Нет, он прав. Я должен покориться – ради тебя и рыцарства. Ты ведь будешь мной гордиться, если я пройду это демоново испытание с помощью Петраса?» – отозвался в голове его голос.

Лайсве улыбнулась по-настоящему, искренне. Жаль, что Вейас не мог видеть ее лицо через стену.

«Я буду гордиться тобой, даже если ты его не пройдешь».

– Я понял. Извини, – ответил он Петрасу. – Я разрешу Лайсве отправиться с нами на охоту, если ты дашь слово, что с ней ничего не случится.

– Клянусь честью Сумеречника!

Раздались шаги, и Лайсве со всех ног бросилась к постели, нырнув под одеяло. Успела, фух!

На пороге с торжествующей улыбкой показался Петрас.

– Мы обо всем договорились. Послезавтра поедешь с нами, но только если Юле скажет, что ты здорова. Так что отдыхай пока.

Лайсве кивнула, даже поерзала для пущей убедительности, но на шею вешаться не стала. Вейас хмуро наблюдал за ними, стоя в дверном проеме. Ей не хотелось ранить его еще больше.

Как тяжело, когда близким причиняют боль, а ты не в силах ничего с этим сделать.

Глава 10

Взрослые игры

1526 г. от заселения Мунгарда.

Охотничий домик Гедокшимска, Кундия

К вечеру Лайсве позволили встать и поужинать вместе с юношами. Легли спать поздно. Не успела она сомкнуть веки, как наступил рассвет и за окном запели соловьи. Им вторили другие лесные птицы.

В гостиную спустились Вейас с Петрасом. Последний вытолкал вяло сопротивляющегося брата за дверь.

– Я приготовил для тебя три подарка и хотел вручить их без лишних свидетелей, – начал оправдываться Петрас, встав у лежанки.

Лайсве общество Вейаса вовсе не смущало, но она промолчала, чтобы не накалять отношения еще больше.

Петрас достал из-за пазухи массивный серебряный кулон на кожаном шнурке и надел ей на шею.

– Первый подарок – амулет из Кишно. С ним ищейки не догадаются, кто ты, даже если будут смотреть тебе в глаза.

Удивившись, Лайсве принялась рассматривать украшение. Три защитные руны, заключенные в круглую оправу с небольшими лучиками. Пальцы покалывало от прикосновений к отполированной поверхности. Такие мощные вещицы стоили целое состояние.

– Это слишком, я не могу его принять! – начала отнекиваться она, но Петрас замотал головой и крепко сжал ее ладони.

– Можешь! Вспомни, учтивость – главное качество юной Сумеречницы. Не обижай меня отказом.

Его властная аура подавляла ее.

Да и Вейас… Ему нужны трофеи и влияние кузена в ордене.

Не дожидаясь ответа, Петрас протянул Лайсве небольшой твердый сверток.

– Второй подарок. Откроешь, когда мы уйдем. А этот, – последний сверток оказался большим и мягким, – прибереги до праздника.

– Праздника? – Лайсве подалась вперед.

– В честь вступления твоего брата в орден, – подсказал Петрас, лукаво ухмыляясь.

– Вы ведь не на охоту идете? Ты обещал взять меня с собой! – переполошилась она и подскочила с постели.

– Нет, охота завтра. Сегодня мы только место подготовим. – Петрас легонько подтолкнул ее обратно на лежанку. – Отдыхай. Если я что обещал, значит, сделаю.

– Спасибо тебе за… за все!

Вместо ответа он обнял ее и поцеловал в губы, быстро и коротко. Лайсве даже отреагировать не успела, как он ушел в коридор, даже не обернувшись. Громко скрипнула дверь, шорохи стихли. Она встряхнула головой и задумчиво провела пальцами по губам. Поскорее бы закончилась охота, и они смогли уехать.

Чтобы отвлечься, Лайсве развернула подарок поменьше, ведь большой велено хранить до «праздника». Да, она была послушная и совсем не любопытная, ни капельки. Впрочем, и гадать не нужно – в свертке находилось платье. Похоже, Петрас решил ее принарядить. Неужто надеялся, она станет благосклоннее? Вот уж вряд ли.

В маленьком свертке оказалась книга с чистыми страницами. Надо же, дневник! Как у настоящих путешественников-первооткрывателей, куда они записывали все новое и волнующее, что встречалось на их пути. И Лайсве сможет так же. А кто-то через много лет прочтет и удивится, какой насыщенной выдалась ее жизнь.

Она выпросила у Юле пузырек с чернилами, гусиное перо и песок для сушки. Все, что приходило ей в голову, ложилось на бумагу аккуратными строчками: мысли о доме, отце, детские воспоминания, сомнения и страхи. Быть может, эти записи однажды помогут какому-нибудь ее потомку, заплутавшей на нетореных тропах девушке, которая тоже не будет знать, что делать с непрошеными чувствами мужчин.

Петраса стоит поблагодарить – вот уж угодил с подарком.

Юноши вернулись к ужину. Втроем они смеялись и обсуждали планы на охоту. Спать легли пораньше и за час до рассвета уже поседлали лошадей.

Едва приметная стежка вела в глухую чащобу. Петрас тащил за собой на привязи белую овцу. Кроваво-алая попона на ней пахла благовониями. Следом бежала свора лохматых серых волкодавов. Массивные челюсти на косматых мордах наводили ужас. Свирепые звери. Не хотелось бы попасть к таким в немилость.

– Звероусты из младших чинов ордена надрессировали их за милю чуять демонов и самостоятельно идти по следу, – хвастался Петрас. – Псы поднимут варгов из логова и выгонят на открытое место, чтобы те учуяли приманку.

Неужели они настолько умны?

– Мы обнаружили логово варгов в тот день, когда вешали пресветловерцев, но сунуться туда не решились. Вчера изучали место, расставляли капканы, искали надежные укрытия, откуда бы дичь нас не учуяла, – продолжал разглагольствовать кузен, в то время как Вейас непривычно отмалчивался. – Сейчас нужно только спрятаться и подождать. Плевое дело!

Они навязали лошадей пастись на лужайке, оставив их на попечении нескольких крупных собак. Волкодавы сорвались с поводков и тут же скрылись в чаще. Троица направилась следом вместе с овцой. Та вздрагивала от любых шорохов, будто догадывалась о своей участи. Возле небольшого пруда они обмазались тиной, чтобы отбить запах. Воняло от них изрядно, но Лайсве все равно сомневалась, что демонов это проведет, – впрочем, свои опасения вслух не высказывала. А вдруг юноши решат, что она трусит, и отправят домой?

К восходу они дошли до большой поляны, где готовилась засада. Расставленные по кругу волчьи капканы посверкивали острыми зубьями в редких солнечных лучах. В центре, под каркасом из тонких жердей, укрытых еловыми лапами, дерном и мхом, скрывалась большая яма с кольями. На двух широких вековых дубах на противоположных краях поляны висели клетки из жердей потолще и попрочнее.

Вейас отправился проверять, не попал ли за ночь в ловушки нечаянно зверь, а Петрас повел Лайсве в укрытие. Оно притаилось на верхних ветках огромной разлапистой сосны, между которыми были прибиты доски для сидения. Лайсве закинула на плечо лук и колчан со стрелами, а Петрас подсадил ее на первую ветку. Когда она добралась до сиденья, кузен потащил упирающуюся овцу к яме с кольями, подтолкнул на хлипкий каркас и одним движением лезвия перерезал ей горло.

Еще в Ильзаре, когда вместе с Веем пробиралась на бойню, Лайсве видела, как режут скот. В первый раз было жалко их до слез, но потом ощущения притупились. Когда овца захрипела и завалилась всей тушей на еловый лапник, Лайсве почувствовала лишь легкое недоумение. Надо же, каркас устоял! По напитанному утренней прохладой воздуху разлился усиленный благовониями запах крови.

Послышался собачий лай.

Вейас забрался на один из дубов с клеткой.

Петрас подбежал ко второму и напоследок крикнул:

– Они наводят мороки. Помните, что бы вы ни увидели – все иллюзия. Единственная правда – мы трое и наша Охота, наш дар и призвание Сумеречников, истинных хозяев Мунгарда.

Опять его пробило на пафос.

– Кончай уже! Всем и так ясно! – сварливо выкрикнул Вейас. Видно, сдали нервы.

Петрас полез на дерево, подтягиваясь с одной ветки на другую.

По телу Лайсве пробежали мурашки, вздыбливая даже самые мелкие волоски. Она закрыла глаза, как наставлял отец еще в замке. Перед внутренним взором раскинулось черное полотно с яркими вкраплениями густой, зловеще-зеленой ауры, окруженной огненно-рыжими всполохами.

Демоны, с дюжину – не меньше. Значит, Лирий ошибся, а Юле сказал правду: они действительно существуют. И только Сумеречники способны были их почувствовать задолго до того, как станет поздно. Значит, у ордена была цель и она – праведна.

Раскатистый рык вперемешку с жалостливым скулежом приближался, давил на уши, заставляя трепетать в предвкушении опасности. Зашелестела прошлогодняя листва под лапами хищников.

Лайсве распахнула глаза.

Варги выскочили на поляну, огрызаясь на собак. Псы эти оказались на диво сообразительны: словно по команде залегли в высокой траве на опушке, не выпуская дичь с поляны. Варги попятились, не желая вступать в открытое противостояние. С волкодавами они были одного роста, их рыжие шкуры переливались бурыми пятнами по бокам, на хребте дыбом стояла полоска темной шерсти, а на выпяченной бочонком груди, наоборот, светлела. Сплюснутые морды щерились, обнажая полные острых зубов пасти. Носы были направлены по ветру – учуяли пенившуюся из рассеченного горла овцы кровь.

Демоны припали к земле и поползли к ловушке.

Одиннадцать рыжих тварей и ни одной белой.

Зачем они нужны? Ловушки испортят, а толку не будет.

Лайсве с тревогой глянула на Петраса. Тот поднял руку с раскрытой ладонью – приказ ждать.

Хитрющие варги обходили капканы, одному даже удалось ступить так, чтобы железные зубья захлопнулись, схватив лишь воздух. Грянул зловещий хохот. Другие демоны тоже ринулись портить капканы, надрывая животы от смеха. Смеялись над молодыми Сумеречниками, глядя выпученными зеленовато-желтыми глазами с узкими полосками зрачков. Глупые людишки возомнили себя охотниками, а охота идет на них самих!

Волкодавы заскулили в ужасе.

Варги развернулись и бросились на них. Лайсве даже моргнуть не успела, как демоны разорвали псов на ошметки. Ни хваленая дрессировка, ни сообразительность ничуть не помогли против коварных тварей.

«Вы это планировали?» – мысленно спросила она у брата.

«Издеваешься? – донесся угрюмый ответ. – Я предупреждал, что тебе не стоит участвовать, но кто меня послушал?»

Какой ворчун!

Хоть бы варги по деревьям лазить не умели!

Лайсве перевела взгляд на Петраса. Тот держал руку вертикально, предостерегая.

Варги вернулись на поляну. Ухватились мощными челюстями за ноги овцы и стащили ее с каркаса ловушки. Жерди сломались и свалились в яму. Демоны злорадно захохотали, сверкая жуткими глазищами. Вдруг стая стихла и замерла. Самый крупный варг напружинился и подпрыгнул высоко над землей, издавая отрывистый клич «Ияк-ияк-ияк».

Петрас напрягся. По его лбу покатился пот.

Кто-то вторил твари со стороны леса.

Тишина взорвалась шорохами, криками птиц и переполошенным визгом мелких зверьков.

Мощными прыжками на поляну выскочил косматый черный демон. Он был выше, крупнее остальных варгов. Твари расступились, пропуская его к добыче. Челюсти с чавканьем вонзились в шею овцы, и демон вырвал шмат мяса, причмокивая, принялся жевать.

– Королевская самка, – пробормотал Петрас. Он потянулся за стрелой в висевшем за спиной колчане, наложил ее на лук, прицелился и отпустил тетиву.

Один из варгов оттолкнул королеву, и стрела вонзилась в многострадальную тушу овцы.

Демоны обернулись на Петраса и зарычали.

Он снова прицелился по самке, которая как ни в чем не бывало продолжала глодать тушку. Один из рыжих варгов перехватил стрелу в воздухе, в то время как остальные группами по трое-четверо подбежали к деревьям и принялись точить их зубами и когтями.

Первой дрогнула сосна, на которой сидела Лайсве. Та уцепилась за ствол.

– Держись! – выкрикнул Петрас, потеряв самообладание, и прицелился по демонам, осаждавшим сосну.

Вейас оказался быстрее. Его стрела ужалила в бедро одного из демонов. Тот заскулил, припадая на заднюю лапу, и тут же получил еще одну стрелу меж ребер от Петраса.

Дерево шататься перестало. Лайсве тоже смогла прицелиться.

«По глазам стреляй», – предупредил брат.

Лайсве отпустила тетиву. Второй варг рухнул со стрелой в глазу. Два демона взамен павших кинулись к сосне. Та снова затряслась. Больше стрелять не получалось – приходилось обеими руками держаться за ствол. А если рухнет?!

– Ты говорил, охота на варгов – плевое дело! – зло крикнул Вейас.

Юноши посылали стрелы в демонов одну за другой.

Лайсве закрыла глаза и попыталась успокоиться. Все будет хорошо! Вейас обязательно ее спасет, иначе и быть не может.

Брат мой, Ветер, помоги!

По коже прошелся озноб. Приближалась еще одна аура – огромная, взрывающаяся всполохами зеленого огня. Остальные варги казались мелкими шавками по сравнению с ней.

Стало темно как ночью. Брат с кузеном пропали, да и демоны тоже. Под ногами шумело лишь ветхое днище телеги. Несло дегтем, кожу стянуло жесткой коркой, а тело покрылось меленькими куриными перьями.

– Смотрите! Божественный посланник! – послышался звонкий и чистый голосок Айки. Она скакала вокруг телеги и размахивала руками. – Где твой бог, божественный посланник? Он давно сдох и лежит в гробу!

Девочка упала на спину и расхохоталась, точно как варги.

– Хочешь к нему? – спросил стоявший позади Лирий. – Мы устроим!

Он связал Лайсве руки и накинул на шею удавку. Телега уходила из-под ног, петля затягивалась так, что голову распирало от боли. Вокруг бесновалась толпа пресветловерцев. Громко смеясь и прыгая на месте, они склоняли головы набок, вываливали языки, закатывали глаза и обрисовывали руками петли вокруг шей.

– Сдохнешь, как он! Сдохнешь, как он! – громче всех кричала Айка.

«Морок, это просто морок!» – отрезвил ее голос брата, отозвавшись в груди горячей волной. Петля на горле лопнула, путы на руках истлели. Лайсве схватила лук и выстрелила. Стрела вошла в глазницу Айки. Лайсве выпустила следующую – еще один пресветловерец упал. Лирий оскалился. Тьма вспыхнула нестерпимой зеленью и опала, сорвав с глаз колдовскую пелену. Лайсве продолжала сидеть на сосне, накренившейся набок.

– Держи! – выкрикнул Петрас. В ствол рядом воткнулась стрела с намотанной на нее веревкой. – Прыгай!

Без раздумий она вцепилась в нее и оттолкнулась ногами, вжав голову в плечи. Дерево рухнуло, едва не погребя ее под раскидистыми ветвями. Лайсве чуть не врезалась в дубовый ствол и повисла на веревке в нескольких ярдах над землей.

Варги рванули следом и принялись подпрыгивать, чтобы достать до ее ног. Лайсве раскачивалась из стороны в сторону, увертываясь от демонов. Веревка жгла руки, хватка слабела и пальцы начали соскальзывать.

Петрас уже тянул ее к себе, когда зубы варга вцепились в ее штанину. Лайсве лягнула демона что было мочи. Ткань треснула. Варг коротко взвизгнул и шмякнулся спиной об землю. От штанины остались одни лишь лоскуты, но Лайсве уже ухватилась за ветку рядом с кузеном. Он помог ей подтянуться наверх. Веревка вывалилась из стертых почти до мяса ладоней. Ничего, заживет! Лайсве перевела дух и взглянула вниз. На варгов, разочарованно смотрящих на нее.

Раздался громкий треск.

И Лайсве с Петрасом, и демоны ошарашенно обернулись к Вейасу.

Насытившись, королева решила стряхнуть его с дерева, но тот опрокинул на нее клетку. Самка визжала, пытаясь выбраться, – звала на помощь остальную стаю. Варги бросились за своей королевой, но стрела Вейаса настигла ее быстрее. Она вскрикнула и упала. Еще несколько стрел ужалили ее в бока, пока варги не заслонили клетку своими телами. С треском и скрежетом они разламывали толстые прутья, но королева уже издыхала.

Дружный вой обозначил ее кончину.

Свет снова померк.

Петрас обхватил Лайсве за талию и прижал к себе. Она чувствовала его тяжелое дыхание, запах испарины и бешено колотившееся сердце. Ее тоже заходилось в такт, посылая волны мелкой дрожи по всему телу.

– А вот и белый варг, – завороженно выдохнул Петрас.

Во тьме сверкнула зелень глаз, полыхнула аура, та самая, которую Лайсве видела на окраине леса перед тем, как оказаться в плену морока. Значит, это был он.

Как только посветлело, Петрас и Вейас взялись отстреливать оставшихся шавок. Лук Лайсве уронила, когда прыгала, и потому могла лишь вцепиться в ствол и наблюдать, как пустеют колчаны парней. Вскоре Петрас устало замер – стрел больше не осталось.

Поверженные варги ковром устилали землю вокруг клетки. Только белый король стоял на опушке и смотрел на Лайсве немигающими выпученными глазами. Не отводя взгляда, демон направился прямо к ней. Замер.

Петрас выхватил меч и ударил по веревке, которая держала другую клетку. Ловушка опустилась на короля, но он даже не шелохнулся.

Аура в последний раз полыхнула зеленым.

Наступила тьма, но в этот раз Петраса рядом не оказалось. Лайсве одна стояла посреди пустоты, где не было ни тверди, ни неба, ни низа, ни верха – вообще ничего.

– Передай ему, – раздалось за спиной, и, обернувшись, Лайсве увидела Лирия. – Передай ему, чтоб не смел возвращаться. Передай, что нас много и мы ненавидим его. Передай, что мы разорвем его, если посмеет он ступить на смертную землю. Передай, что Мрак уже здесь, в душах каждого. Вы все умрете, как мы сегодня.

Голову сдавило болью. Лайсве зажмурилась и едва не свалилась, Петрас успел ее подхватить.

– Все в порядке! Вейас, кончай его! – выкрикнул кузен.

Белый варг сидел в клетке и смиренно ждал смерти.

Вейас вынул из колчана последнюю стрелу и наложил на тетиву.

– Давай! У тебя только один шанс! – торопил Петрас.

Вейас поднял на него затуманенный бешенством взгляд.

– Ты чего? Он тебя заморочил? – Петрас подался вперед. – Борись! Это же я, твой кузен. Я помогаю тебе и Лайсве. Ну же, очнись!

Брат не слушал. Он натянул тетиву и направил наконечник стрелы в сторону Петраса.

«Вейас, не надо!» – мысленно воззвала Лайсве.

– Брат мой, Ветер, помоги! – впервые обратился к их покровителю Вейас и выпустил стрелу. Она по самое оперение вонзилась в глазницу белого варга.

Не издав ни звука, король лег на землю и затих. Заснул.

Лайсве с Петрасом облегченно выдохнули.

Вейас опустил лук.

Зеленые всполохи ауры опадали, тускнели, пока и вовсе не исчезли. Демоны все погибли.

Лайсве и Петрас спустились с дуба и подняли клетку, но снять шкуру с белого варга не решились. Надрез сделал сам Вейас. Молча, не глядя на них, он даже не особо волновался при этом. Лайсве бросилась помогать ему, хоть обожженные веревкой руки саднили и почти не сгибались. Он взглянул на сестру и от души улыбнулся. Уголки ее губ сами собой поползли в стороны. Между близнецами вклинился Петрас, и втроем они принялись за работу.

Провозились до темноты – повезло, что в середине лета солнце садилось поздно. Освежевать удалось лишь четырех демонов: белого, черного и двух рыжих. Остальных свалили в яму с кольями, прикопали и накидали сверху мха, дерна и еловых лап, как того велел Кодекс. Они немного постояли, опустив глаза. Земля дала – земля взяла.

Странно, но чувствовала Лайсве себя так же, как на скотобойне, или когда Петрас зарезал овцу. Не было ни страха, ни отвращения, лишь любопытство и легкая тень жалости, которая исчезала, стоило вспомнить жуткие мороки.

– Часто они на людей нападали? – полюбопытствовала Лайсве.

– Нет, их почти не осталось. Новобранцев слишком часто просят принести их шкуры для посвящения. Не белых – рыжих. Выглядят варги внушительно, но охотиться на них проще, чем на других больших демонов: гулей, виверн, василисков, мантикор… – с важным видом поведал Петрас. Похоже, кузен и сам ни на кого больше не охотился. Кроме бунтовщиков. И перепугался не меньше близнецов, ведь все пошло не по плану. Повезло, что никто не пострадал.

А Вейасом сестра гордилась. Он сделал все сам: вырвал ее из морока и застрелил белого варга, снял шкуру с туши и вычистил жир. Брат словно стал выше, взрослее, серьезнее. Лайсве чувствовала его ликование и ликовала вместе с ним. И только последнее видение назойливо крутилось в ее мыслях.

Почему демон превратился в Лирия? Кому просил передать те странные слова? Богу пресветловерцев? Или Безликому? Неужели демоны ненавидели его за то, что он научил людей охотиться на них? Ведь теперь их убивали ради трофеев и славы даже тогда, когда они мирно прятались в чащобах и никого не трогали. Как, по мнению этого варга, Лайсве должна встретиться с умершим богом? Только если умрет сама. Значит, вельве не удалось переменить судьбу, и смерть продолжает дышать в затылок?

Собрав капканы и взвалив шкуры на плечи, они двинулись обратно. Хоть бы варги по дороге сюда не загрызли их лошадей! Но, хвала богам, животные ждали на вытоптанной поляне целые и невредимые. Петрас, как всегда, возглавлял строй, Лайсве ехала посередине, а брат прикрывал тыл – почти как в детских играх.

«Что ты видел, когда варг тебя заморочил?» – мысленно спросила Лайсве у брата. Кузену их разговор слышать не стоило, тем более, что Вейас демонстративно на него не смотрел.

«Петраса», – безразлично бросил брат.

Лайсве удивленно обернулась. Вейас развалился в седле и даже не трудился привставать на стременах, чтобы не отбить себе причинное место на ухабистой дороге. Ничего он объяснять не станет, уж Лайсве-то знала.

Вернувшись в охотничью усадьбу, они смыли с себя всю грязь и кровь. Дом встретил их ароматом жаркого. Рот Лайсве увлажнился слюной, а живот мечтательно заурчал.

– За храбрость на охоте можешь раскрыть последний подарок. – Петрас заискивающе улыбнулся.

В свертке действительно находилось платье. Чтобы переодеться, Лайсве пришлось подняться на второй этаж в комнату с зеркалом.

Надо отдать кузену должное: наряды он подбирал лучше, чем отец Лайсве. Наряд оказался легким, летящим, из нежно-голубого шелка с тонкой ажурной вышивкой по краям. Юбка была неширокой, высокая талия обозначалась плетеным поясом, но самое замечательное – удобный мягкий лиф, не сдавливавший грудь и не мешавший дышать.

Только вырез был слишком откровенный, рукава короткие – немного стыдно и зябко. Хотелось закрыться, но нет… Нужно быть любезной ради брата.

– Живей, а то без еды останешься! – сварливо выкрикнул Вейас.

Лайсве спустилась по лестнице, в тонких парчовых туфельках чувствуя каждую неровность под ногами. Вейас и Петрас ждали на стульях в гостиной, закинув ногу на ногу. При виде Лайсве кузен поднялся и протянул руку.

– Я знал, что подойдет. – Он засиял широкой улыбкой, раздувшись от гордости. – Подтверди, Вей, в этом платье твоя сестра – настоящая красавица!

– Ее даже холщовый мешок не испортит, – угрюмо бросил брат, даже не взглянув на нее.

«Что с тобой?» – мысленно спросила Лайсве. Ей хотелось услышать что-нибудь более искреннее, чем его постоянное ерничанье.

«Ничего, отстань!» – Вей поднялся и ушел на кухню.

Почему же во время триумфа у него вид, будто он кого-то хоронит?

Вскоре они втроем устроились за пышно накрытым столом: свежая речная рыба, нежная молодая телятина, тушеная крольчатина с овощами, грибная подливка, закуски из сыров и колбас, пирог с капустой и печеные яблоки на сладкое – все это выглядело невероятно вкусно, приготовленное Юле с умением и любовью.

Лайсве никогда столько не ела! Но больше потому, что Петраса стало до невозможности много. Он без умолку сыпал комплиментами о ее стройном стане, манере держаться в седле, бесстрашии во время охоты и блистательном остроумии. Последнее звучало особенно нелепо, ведь она лишь кивала, пожимала плечами и улыбалась.

– А где Юле? – спросила она, утомившись от его речей.

Вейас пялился в стену, словно находился не с ними. Почему он ушел в себя? Лайсве никогда его таким не видела.

– Да… – Петрас потянулся за ломтиком хлеба. – Я отпустил его на пару дней.

– Жаль, мне хотелось отблагодарить его и попрощаться.

Юле умел и слушать, и говорить так, что она боялась упустить хоть слово. Его простой мудрости будет ей очень не хватать.

– Отблагодаришь еще, – заверил кузен.

Он опустошил закрома с молодым вином и постоянно подливал его в кружки. Оно бодрило, хоть и заволакивало разум туманным хмелем, притупляя тревогу. Лайсве даже немного развеселилась.

– Сегодня полнолуние, может, устроим что-нибудь эдакое? – заговорщически шепнул ей Петрас. – Можем призрака вызвать: моего отца, твоей мамы или знаменитого воина.

– Сеанс шептания мертвым? – едва ли не в полный голос удивилась Лайсве.

Петрас шикнул и указал глазами на Вея.

– Только мы с тобой. Ты ведь хочешь?

Лайсве закусила губу, раздумывая. Тревожить мертвых понапрасну было неучтиво. И все же… может быть, ей удастся попросить прощения? Она старалась держаться, не думать, но чувство вины не оставляло ее. К лучшему, если Вейас этого не увидит. Однако внутренний голос твердил ей: «Ты даже не представляешь, какими опасными могут быть взрослые игры». Лайсве дернула головой, гоня прочь дурные мысли. Ей хотелось попробовать, узнать, не трусить хотя бы один несчастный раз в жизни. Она была сильной, она справилась с варгами, сможет унять кузена, если все зайдет слишком далеко.

– Давай. – Она сжала под столом ладонь Петраса.

Он опустошил последний кувшин с вином и с сожалением заглянул на дно.

– Вот незадача! – Кузен пихнул сидевшего по другую руку Вейаса. – Не рассчитал, что вино под крольчатину так хорошо пойдет.

– Выпей мое. – Брат придвинул к нему полную до краев кружку. Ни к еде, ни к вину он так и не притронулся, угрюмо хохлясь весь ужин.

– Съезди-ка лучше к винарю и привези еще, – уже не так радушно процедил Петрас. – Съезди, говорю!

– Уже за полночь. Меня даже за городские ворота не пустят. – Вейас замотал головой.

– Дашь денег, они тебя еще и в зад поцелуют. – Петрас швырнул ему кошелек. Казалось, что воздух между ними вот-вот вспыхнет и подпалит льняную скатерть.

«Пожалуйста, сделай, как он просит, – взмолилась Лайсве. – Не порти все в шаге от нашей победы».

«Продалась за тряпки и побрякушки!» – разочарованно воскликнул он.

– Вейас? – И только когда услышала собственный голос, Лайсве поняла, что заговорила вслух.

– Иду уже!

Брат с шарканьем отодвинул стул и удалился, даже не обернувшись. Хотелось броситься за ним следом, помириться, но за Веем уже захлопнулась входная дверь. Лайсве вымученно улыбнулась, пытаясь скрыть свое смятение. Петрас был благородным Сумеречником и почитал Кодекс, а Кодекс строго-настрого запрещал обижать женщин, тем более из своего рода. Ну обнимет он ее, ну поцелует пару раз после вызова призраков – она потерпит. А потом мрачный братец вернется, и она объяснит свои чувства им обоим.

Петрас поднялся из-за стола и, галантно взяв ее под локоть, повел в гостиную. Там они сдвинули в центр комнаты медвежью шкуру, и Лайсве уселась сверху. Петрас нашел кусок мела и принялся выводить на полу узоры: большой круг, внутри человек в полный рост с вытянутыми в стороны конечностями, в пустых секторах по бокам обозначения четырех стихий, между ногами знак смерти – перевернутый анк, и птица над головой – символ души. Лайсве знала это по книгам, а еще из того, чему обучали Вейаса. Его уроки проходили не в пример интереснее и серьезнее, чем ее рукоделие и танцы. Вот бы и ее когда-нибудь допустили до подобных таинств!

Затем Петрас расставил у ладоней, ступней и головы человека толстые свечи с вырезанными на воске рунами, по секторам раскидал коричневые осколки янтаря. Лайсве подобрала один из них и провела пальцем по шершавой поверхности.

– Нравится? Можешь оставить себе, – подмигнул Петрас.

Лайсве улыбнулась и спрятала занимательный камушек за пазуху. Кузен сбегал на второй этаж и принес гладко обтесанный ольховый посох. Круглый набалдашник тоже был сделал из янтаря – более ценного, зеленого, отшлифованного, с застывшим внутри пауком.

– Правда, красивый? – проворковал Петрас, любовно поглаживая набалдашник. – Последний подарок отца.

Лайсве снова улыбнулась.

Старый лорд Гедокшимска умер неожиданно. По слухам, его преследовал мстительный призрак, которого он однажды пленил. Призрак свел лорда с ума и вынудил выброситься из самой высокой башни Будескайска. Хотя поговаривали, что Петрас, обретя силу, сам подтолкнул родителя к краю, чтобы получить титул и власть.

Лайсве сплетням не верила. Лорд Гедокшимска гордился единственным наследником. Вейас даже жаловался ей, что завидует Петрасу, – лорд Веломри скупился на похвалу, а когда отец Петраса хвастался успехами сына, лишь качал головой и поджимал губы. Только напористые манеры и самоуверенный тон портили безупречный образ наследника Гедокшимска.

Петрас закрыл глаза. Полился речитатив, из которого нельзя было разобрать ни слова. В такт стучал по центру звезды посох.

– В ритуальной одежде было бы проще. – Он закончил заклинание и открыл глаза. – Ладно. Один призрак – не полчище. У тебя есть что-нибудь принадлежащее тому, кого ты хочешь вызвать?

Лайсве кинулась перебирать вещи на кровати. В старых лохмотьях завалялся гребень.

– Подойдет?

Петрас повертел находку в руках, снял темный волосок и поднес к лицу, внимательно изучая.

– Вот это точно подойдет. – Он кивком велел Лайсве сесть обратно на шкуру. – Давно она умерла? – Кузен поднес волос к свече. Тот скукожился, испустив не слишком приятный запах, и истаял без остатка.

– Несколько дней назад. Думаешь, получится? – засомневалась Лайсве.

Без Вейаса ей стало неуютно, словно она лишилась брони, защитника и смелости разом.

– Чем меньше срок, тем проще. А если умерла не своей смертью, точно явится: они плохо на Тихом берегу приживаются. – Петрас сложил руки на груди. – Главное сиди смирно и не пугайся: это их заводит. Если что, я смогу тебя защитить. – И подмигнул ей, словно хотел добавить: «Не то что твой братец-слабак!»

Лайсве с трудом сдержала неприязнь.

– Как ее звали?

– Айка из Тегарпони, – собралась с духом она. – Она видела меня в мужском наряде и думала, что я юноша. Боюсь, в платье она меня не узнает.

– Мертвые не видят одежды, только душу.

Петрас вынул из рукава ритуальный кинжал с волнообразным лезвием и полоснул себя по запястью. Янтарь набалдашника впитал кровь, потемнел и замерцал багровыми сполохами. Кузен выпрямился и ударил посохом в центр пентаграммы:

– Светом и тьмой заклинаю, духа с той стороны призываю, завесу пройди, плоть обрети!

Свечи мигнули и погасли. Даже угли в камине тлели уже не так ярко. На уши свинцовой тяжестью давила тишина. Стало зябко. Лайсве сдавленно выдохнула – изо рта вырвались клубы пара.

Мучительно долго ничего не происходило.

Внезапно стукнула о притвор дверь, заскрипели половицы.

Лайсве стиснула зубы, чтобы сдержать дрожь. Петрас положил руку ей на плечо в знак поддержки.

Из самого темного угла, до которого не доставал свет камина, приближался тускло-зеленый огонек. Он разрастался, обретая четкие очертания, потом замер в центре пентаграммы и мигнул. На его месте показалась прозрачная фигурка той, что и при жизни напоминала бестелесного призрака. Вокруг ее тонкой шеи обмоталась золотая нить, второй край которой был привязан к посоху Петраса. Почти как у невольницы или зверя на цепи.

– Только быстро. – Кузен подтолкнул Лайсве вперед.

– Айка, прости меня, – затараторила она, с трудом преодолевая наползающий липкой пеленой страх. – Я не хотела вам зла, не хотела, чтобы тебе отрубали руку и гнали отовсюду, не хотела, чтобы ты голодала, а твоих товарищей вешали. Мне так жаль, что вы умерли. Как ты там?

Призрак склонил голову набок и посмотрел на нее печальными, измученными глазами. Лайсве глубоко вздохнула, выпустив изо рта кольца густого пара. Он оседал на лице, смешиваясь с каплями ледяного пота.

– Зачем тревожишь меня? – без интонации произнесла Айка. – Разве ты не знаешь, что пустые извинения никому не помогут?

– Знаю, но… – Лайсве поступала эгоистично, но слишком больно было все это терпеть. – Вина за ваши страдания не дает мне покоя. Пожалуйста, ведь это ничего не стоит – лишь пару слов!

Зеленоватый отсвет призрака полыхнул ярче. Золотая нить истончилась.

– Спасая тебя, я думала лишь о том, что на Тихом берегу встречу брата и отца с мамой, но здесь так холодно и пусто, – ее голос усилился, но звучал все так же неестественно глухо, без тени эмоций. – Мы скитаемся вдоль Сумеречной реки одинокими странниками, не узнаем друг друга, ни дотронуться, ни поговорить не можем. А река не течет, не катит свои воды к перерождению. Мы заперты в ее круге – ни назад, ни вперед тронуться нельзя. Прозябаем. И будем прозябать вечность. Ты за это прощения просишь?

Могильный холод пробирался под кожу, кровь стыла в жилах. Под гнетом ужаса мысли шевелились едва-едва.

– Прости…

– Перестань извиняться! – бесплотный голос взвился до крика и хлестнул по ушам.

Золотая нить оборвалась.

Зелень полыхнула так, что Лайсве на мгновение ослепла, а когда вновь обрела зрение, призрачная фигура освободилась и понеслась прямо на нее. Айка зависла в дюйме от ее лица и дохнула смрадным тленом. Колени задрожали.

– Нам обещали, что он придет и сделает мир лучше для всех, даже для мертвых. Но его нет. Есть только твой бог, тот, что забился в нору и трясется от страха и обид. Найди его и вытащи оттуда. Заставь стать нашим богом, милостивым и всесильным. Заставь его спасти всех нас. Следуй за Северной звездой, ведь ты и есть…

– Я не понимаю, – просипела Лайсве. – Я не…

– Ты божественный посланник! Почему ты не ищешь его? – Призрак с гулом прошел сквозь нее. Лайсве окатило болью и ужасом Айки перед смертью, робкой надеждой, что на Тихом берегу будет лучше, разочарованием, что ничего не сбылось, и разъедающей пустотой изнутри, которая уносила все хорошее, оставляя лишь горечь и ненависть.

Ее ноги подкосились. Руки дергались и выкручивались.

– Дух неупокоенный, странник стороны, вернись к себе, отчаянный, оковы разорви, – послышался сухой речитатив Петраса. – Пройди путями тайными, обряды соверши, от скверны отмщения свой Атман отдели.

Лайсве обмякла. Каменной глыбой навалились апатия и усталость.

– Я же предупреждал: не показывай эмоции. Мертвые всегда этим пользуются, – посетовал Петрас.

Она глотала ртом воздух, пытаясь отдышаться. Кузен зажег свечи и стер пентаграмму, а затем принес одеяло с подушками и помог ей устроиться поудобнее.

– Выпей – полегчает.

Петрас сунул ей под нос откупоренную флягу, из которой разило крепкой настойкой. Лайсве с трудом заставила себя сделать несколько глотков. Напиток обжег внутренности, убил могильный холод и разогнал застывшую в жилах кровь.

– Спа-спасибо, – прохрипела она. В мысли вернулась ясность, но вот тело, напротив, покачивало на волнах, будто совсем развезло. – Не говори Вейасу…

– Только между нами, это будет наш секрет. – Петрас взял ее за руку и принялся большими пальцами поглаживать тыльную сторону ладони. – Эта девочка – пресветловерка из тех, что мы недавно повесили? Я сразу понял, что это они тебя обидели. Не вини себя ни в чем и не бери в голову их бредни. Они сами сделали свой выбор и поплатились за это. Все по справедливости.

Его темные глаза были почти такого же цвета, как у Айки, но оттенок другой – беззвездной зимней ночи, холодной, не знавшей пощады. Петрас не поймет этой беды, но Вейас бы понял – в ночь после казни он ощущал почти то же самое.

Петрас придвинулся ближе и, мягко коснувшись ее щеки, повернул лицо Лайсве к себе. Его тяжелый взгляд нацелившегося на добычу хищника завораживал. Запах, терпкий и горький одновременно, обволакивал.

Свет померк.

Приторный вкус молодого вина проник в ее рот вместе с требовательными движениями губ. Страх тошнотворным комом подступил к горлу.

– Нет! Оставь! Что ты делаешь? – Лайсве оттолкнула кузена. – Зачем? Ведь я даже не красивая!

Петрас прижал ее к полу и снова поцеловал.

– Есть камни яркие на вид, но на поверку оказываются лишь крашеными стекляшками. А есть такие, что прячутся в самых недоступных скалах. Их трудно оценить без огранки, но оттого они только дороже. Диковинка, редкость – разве можно сравнивать их с безделушками, которые найдутся у каждого?

Нет. Нет! Она не была безвольным камушком в его посохе! Она – человек!

Подлец все рассчитал с самого начала. Ведь борьба с призраком измотала ее, сил на сопротивление просто не осталось.

– Твоя красота завораживала меня еще в детстве, – хрипло прошептал он, обдавая ее запахом крепленого вина. – Я каждый день отправлял прошения в орден, чтобы нас соединили брачными узами, а когда пришел отказ, повсюду искал подобную тебе. Но такой больше нет: ты одна в своем роде. И теперь, когда ты сама пришла ко мне, я не упущу этот шанс. Ты будешь моей. Тебе понравится, обещаю.

– Не надо! А как же Кодекс? – воззвала к его разуму Лайсве, потому что на милосердие надежды уже никакой не осталось.

– О, у нас будет все по Кодексу. Ты понесешь от меня, и ордену придется согласиться на наш брак. Женщина принадлежит отцу своего ребенка, кажется, так говорится в этой одряхлевшей книжонке?

Благородный ублюдок! Орден прогнил изнутри, Мрак притаился в душе каждого. Они были хуже демонов, которых так безжалостно истребляли.

Петрас скользнул ладонями по ее ногам вверх, до бедер задирая юбку.

– Вейас!

Отчаяние придало ее сил. Лайсве пихнула кузена коленом под дых. Он откатился, корчась от боли, и она тотчас рванула к двери, на ходу поправляя платье. Слишком медленно. Петрас догнал ее и снова опрокинул на пол.

– Брат тебя продал за поддержку в ордене. Смирись, для тебя это тоже лучший выход. Я же не какой-то там шакаленок.

Его запах, его прикосновения уничтожали саму ее суть, губили душу.

«Брат мой, Ветер, помоги! Если ты есть, помоги! Хоть кто-нибудь!»

Петрас вдруг завизжал и откатился в сторону. Что-то загрохотало вдалеке.

– Я ведь предупреждал: либо все происходит по ее воле, либо не происходит вовсе! – разъяренный голос Вейаса заглушил скулеж кузена.

Лайсве распахнула глаза. Брат опустился возле нее на колени, рывком оправил платье и помог подняться. Она прижалась к нему и расплакалась.

– Прости, я больше никогда…

Он здесь! Весь этот ужас останется лишь дурным сном.

– И ты прости, я… – ему тоже не хватало слов. Он ласково гладил ее по волосам, целовал в лоб.

Вейас защитит от всего, даже от нее самой!

– Ни с одним мужчиной, – шептала она, напитываясь его силой и запахом. – Тебя буду слушать!

– Ты должен был уехать к винарю! Просто отвернуться… – прохрипел Петрас, из его носа текла тоненькая струйка крови. – Дурень! Я бы сделал из тебя рыцаря. Без меня ты пустое место.

– Не нужны мне подачки от навозных жуков вроде тебя! – сплюнул Вейас и приставил указательный палец к виску. – Больше ты меня не запугаешь. Я лучше, сильнее и в тысячу раз умнее тебя.

Его зрачки расширились, когда он использовал дар. Петрас снова взвыл и заметался, обхватив голову руками.

Мыслеклещи? Это была одна из высших боевых техник. Когда Вейас успел ею овладеть?

– И сестрой расплачиваться тоже не собираюсь! – он приподнял ее лицо за подбородок. – Переодевайся и собирай вещи. Мы уезжаем.

Лайсве умчалась наверх. Ей хотелось смыть позор и страх, вычеркнуть из памяти Петраса и все его прикосновения. Она рванула с себя мерзкое платье, отчего оно треснуло по швам и разлетелось на лоскуты. Схватила костюм кузена и поскорее натянула на себя. Повезло, что его ни разу не надевали – от запаха кузена ее мутило. Лайсве собрала на смену штаны, пару рубах, дублет и плащ. Если выстирать все в болотной тине, будет вонять, но хотя бы не Петрасом. Она сунула одежду вместе с вещами брата в котомки, висевшие на спинке стула, перекинула их через плечо и сбежала вниз.

Вейас наблюдал, как кузен стонет на полу, не в силах даже натянуть штаны.

И он еще когда-то казался ей красивым? Фу!

Передав котомки брату, Лайсве заглянула на кухню и собрала в узелок остатки пиршества. В гостиной нашлись остальные вещи. Под руку попался дневник. Она столько над ним корпела, что было жалко бросать. Ну и что с того, что его подарила эта скотина? Будет платой за то, что он тут устроил!

– Все? – спросил Вейас, «отпустив» кузена. – Уходим.

– В Нордхейм собрался? – закряхтел тот, обливаясь потом. – Вэс – это химера. Только зря себя и сестру погубишь.

– Химер выращивают в тайном подземелье Эскендерии. – Брат пнул его по ноге. – Только такой самовлюбленный дурак, как ты, этого не знает. Я убил короля варгов и победил тебя. Пока сестра со мной, я смогу отыскать демонову зверюгу, пусть даже мне придется пройти семь врат Червоточин ради этого.

Лайсве снова прижалась к брату и поцеловала его в щеку.

Вейас торжествующе улыбнулся, взвалил на плечи котомки и подпалил лежавшую у камина палку.

– Идиот! – выплюнул в спину Петрас.

Брат подошел к двери и распахнул ее настежь. Коснулся палкой растянутой на кольях белой шкуры. Огонь лизнул ее, с треском вспыхнул и полностью поглотил. Воняло знатно!

– Прощай, кузен. Несчастливо оставаться! – крикнул Вей.

Затем близнецы оседлали лошадей и помчались прочь без оглядки. Позади уже занимался рассвет, подкрашивая дорогу теплым рыжим заревом.

Глава 11

Свинтус, Хромой Лис и Тихий Змей

1526 г. от заселения Мунгарда.

Вижборг, Лапия

Шел шестой месяц путешествия.

Зажиточная Кундия осталась за спиной, а впереди лесистыми горными плато раскинулась дикая Лапия. Королевской династии, которая управляла бы всеми подвластными землями, здесь не имелось. Каждый город избирал правителя, и если бургомистр не справлялся с обязанностями, то просто назначали нового. Друг от друга города не зависели и даже соревновались с соседями в зажиточности и благополучии.

Лайсве уговорила Вея не обманывать простолюдинов, а охотиться на демонов по-настоящему. Не на варгов и им подобных, конечно, а на кого-то поменьше, чтобы набраться опыта перед встречей с вэсом. Ведь неизвестно, какой мощью он обладал. Надо быть во всеоружии.

Не подходе к Вижборгу у близнецов появился попутчик. Лайсве нарекла его Свинтусом. Он был похож на мохнатого кабанчика с лысой головой младенца. Сперва они сочли его очередным демоном. Он настырно крутился возле ног, жалостно выл и повизгивал, но когда Вейас в сердцах схватился за меч, то тут же исчез – чтобы появиться на другом краю поляны и продолжить безобразничать.

После бессонной ночи близнецы поняли, что он куда-то зовет их. Похватав оружие, они последовали за Свинтусом. Тот помчался в чащу и долго петлял, пока не вышел на поросший багульником край болота. Опять что-то завыло – сипло, жутко, но это был вовсе не Свинтус.

– Смотри, там ребенок. – Лайсве указала на покрытую клюквой кочку, посреди которой лежал орущий сверток. – Надо его достать!

Вейас неохотно подхватил с земли длинную палку и, проверяя зыбкую почву, добрался до малыша. Тот уже сипел на последнем издыхании. Вместе с ребенком на руках удерживать равновесие стало тяжелее: Вейас несколько раз поскользнулся, едва не угодив в трясину. Возле края болота он все-таки съехал по мокрому мху в зеленую лужу. Бранясь последними словами, Вейас вручил ребенка сестре. Малыш захлебывался хрипами. Лайсве принялась его качать, напевая нянюшкину колыбельную, но успокаиваться он не собирался.

– Ну и воняет от него! – возмутился брат, выливая из сапог воду.

– Его надо выкупать и укутать в чистое. – Она развернула грязные тряпки. Кожа под ними воспалилась. – Неудивительно, что он так плачет.

– Он плачет, потому что есть хочет. И не смей изводить нашу одежду на пеленки! – прикрикнул Вейас, обуваясь.

Пеленок ему жалко! А если кроха заболеет? Дети в этом возрасте были очень хрупкими.

– Только не воркуй над ним. Противно!

Попытавшись сделать шаг, Вейас чуть не кувырнулся через Свинтуса, который нарезал вокруг них круги и счастливо хрюкал. Брат снова заковыристо выругался.

Лайсве едва сдержала смешок и посмотрела на ребенка. Его глаза сделались желтыми, а круглый зрачок превратился в тонкую вертикальную полоску. Демон?

Она зажмурилась, просматривая ауру. Обычная, человеческая, и только верхний слой переливался тусклым зеленовато-коричневым оттенком. Так ребенок ведь из одаренных! Какой бездушный лиходей бросил его умирать посреди болота?

– Вей, это оборотень. Похоже, не зря Свинтус нас сюда привел.

Демон громко хрюкнул, подтверждая ее слова.

– Змееныш, я заметил, – брат кивнул и раздраженно добавил: – Идем! Нужно побыстрее от него избавиться, а то я рехнусь от этого воя.

Вскоре близнецы въехали на главную площадь Вижборга. Ясное небо пронзал шпиль на крыше ратуши – единственного здесь здания из кирпича. Впереди, лавируя между прохожими и редкими всадниками, мчал Свинтус. Удивительное создание! На коротких толстых ножках он обгонял бегущих рысцой лошадей и указывал путь. Никто не обращал на него внимания, словно не видели вовсе. Впрочем, обычные люди редко замечали демонов, пока не сталкивались с ними нос к носу, а после быстро забывали – так действовали демонические чары.

Свинтус взлетел на высокий порог ратуши и постучал передними копытами в массивную дверь, окованную по краям железом.

– Кого нелегкая принесла? – сварливый возглас перекрыл тяжелую шаркающую поступь.

Близнецы поспешили вперед.

Дверь медленно отворилась, и на пороге показался высокий мужчина, держа под мышками костыли. Лет под сорок, припорошенные сединой огненно-рыжие волосы длинными прядями закрывали левую часть лица, обезображенную глубокими шрамами. Сбоку было заметно, что веки у него рассечены поперек и прячут пустую глазницу.

– Так и будем таращиться на Хромого Лиса или уже скажем, зачем пожаловали? – он оглядел близнецов единственным мутновато-янтарным глазом.

Лайсве смущенно потупилась, а Вей достал из-за пазухи гербовую подвеску.

– У нас дело к бургомистру.

Не выказывая почтения, Лис потянул подвеску на себя и едва не свернул брату шею.

– Опять высокий род? За что Повелитель Зверей так невзлюбил наш город? – тяжело вздохнув, Лис отпустил подвеску вместе с Вейасом. – Денег не дам, ваши предшественники и так магистрат как липку ободрали. Можете жаловаться в орден, но так им и передайте: пока Хромой Лис здесь бургомистр, бесчинств в городе не будет!

Лайсве присмотрелась. Аура этого странного человека сияла зеленовато-коричневыми огнями оборотнического дара, а заостренными чертами лица и ехидным выражением глаза он походил на лисицу.

– Вы Сумеречник? – спросила Лайсве, а затем поведала о найденыше, но тот бургомистра не заинтересовал.

Зато когда речь зашла о демоне, Хромой Лис оживился: бровь на целой половине лица поползла вверх, ноздри затрепетали, втягивая воздух. Бургомистр заставил их посторониться и, морщась от боли, склонился над Свинтусом.

– Нидагрисур, ну надо же! – воскликнул он, почесав за ушком лысую голову. Свинтус закурлыкал и, вытянув шею, подставил морду. – Это не демон, а дух. Он является, когда надобно восстановить гармонию в вверенном ему богами краю. Вас даже этому не научили?

Брат пожал плечами. А Лайсве так и вовсе никто в такие тонкости не посвящал.

– Как быть с малышом? Он изможден и продрог, – напомнила она. – Он из наших, из Сумеречников. Надо сообщить его лорду-отцу. Наверное он места себе не находит.

Лис, кряхтя, разогнулся и коротко хохотнул.

– Вот уж вряд ли. Змееныш, говоришь? – он все-таки посмотрел на него. Ребенок устал кричать и засунул большой палец в рот. – Похоже, один из ваших предшественников приплод оставил. Они тут развлекались почти полгода. Не нужен он никому, бастард же. Идемте.

Лис поманил их за собой к двухэтажному деревянному зданию, расположенному напротив ратуши, с красными стенами и зеленой двускатной, почти плоской, крышей. Ступени по обеим сторонам охраняли деревянные статуи драконов, в чашах у ног которых горело неугасимое пламя. Зеленым выделялась и прямоугольная дверная арка, а над входом поблескивало медью изображение извергающегося вулкана.

Храм врачевателей? Лис хочет отдать ребенка в приют? Детей там, конечно, выхаживали, но потом направляли в работные дома, где те умирали от непосильного труда и голода. Вряд ли участь этого малыша будет хоть чем-то лучше Айкиной.

Бургомистр дернул висевший на двери колокольчик, и на пороге показался укутанный в просторную алую тунику молоденький служитель. Целитель с очень слабым даром – врачевателей для нищих набирали именно из них. Еще при храме держали нескольких слабых огнежаров, которые следили за неугасимым пламенем и исполняли ритуальные танцы с огнем на праздниках. Лис тихо перекинулся со служкой парой слов и кивнул.

Лайсве медлила. Брат пихнул ее в спину, и служка забрал малыша. Она вздохнула. На глаза едва не навернулись слезы.

– Все, долг мы свой выполнили? – нетерпеливо поинтересовался Вейас и безо всякого почтения продолжил: – Где тут постоялый двор поприличней? И деньги нам от вас не нужны!

Лис махнул на одно из высоких зданий с вывеской, изображавшей гарцующую лошадь. Возле входа бестолково топталось с полдюжины человек.

– Только учтите, из пьяных дебошей ваши задницы я спасать не стану, – предупредил бургомистр и похромал обратно к ратуше.

Вейас повел лошадей в сторону двора. Лайсве и Свинтус застыли в растерянности, переводя взгляд с Вейаса на Лиса и обратно, а затем взглянули друг на друга. Свинтус громко кваркнул и рванул за бургомистром.

– Ты устраивайся, я позже подойду, – крикнула Лайсве брату и побежала за беспокойным духом.

– Погодите! Послушайте! – она остановила Лиса уже на пороге ратуши. – Вы сказали, дух пришел, чтобы восстановить гармонию. Он привел нас к этому ребенку. Должно быть, для богов важно, чтобы у малыша была светлая, добрая судьба. Воспитайте его!

Бургомистр замер, так и не поставив ногу на ступеньку. Свинтус заступил ему дорогу и веско захрюкал. Лис нехотя обернулся:

– Детонька, если бы боги желали, чтобы у малыша была судьба светлая, они бы не наградили его проклятием Сумеречников, да и никого из нас! Взгляни на меня, тебе же так нравится смотреть. – Он убрал волосы назад, показывая жуткие шрамы. С левой стороны лица не хватало еще и уха.

Лайсве невольно задержала дыхание. Ей не нравилось смотреть – она просто не могла оторваться.

– Знаешь, как я их получил?

– На охоте. Вас подрал демон, – ответила она, пряча взгляд.

– В Сальвани мой отряд попал в засаду. Большая стая гарпий атаковала нас с воздуха. Мы отбивались, давая нашему высокородному командиру шанс уйти невредимым. Погибли все. Я выжил лишь потому, что от боли не смог сдержать превращение. В суматохе никто и не заметил маленького израненного лиса. После битвы меня подобрали целители и подлатали то, что смогли. Иногда, по ночам, когда боль становилась нестерпимой, я мечтал, чтобы мне позволили умереть. После того как меня поставили на ноги, наш высокородный трус встретился со мной, только чтобы сообщить, что меня исключили из ордена за непригодность. Такая участь ждет каждого: если повезет – быстрая смерть в когтях демона, а если нет – существование никому не нужным калекой. – Его дыхание сбилось, и Лис на мгновение замолк. – Нет, я не стану вмешиваться. Незачем ответственность за чужие глупости на себя взваливать.

Лайсве не смела поднять взор, но знала одно: в Ильзаре бы с ним так не поступили. Отец бы никогда не бросил свой отряд погибать и не оставил пострадавшего в бою воина без содержания. Или его рассказы о храбрых подвигах были ложью, как и клятва верности маме?

– Тогда вы будете ничуть не лучше, чем ваш лорд! – в сердцах выкрикнула она. – Злой, черствый, старый брюзга. Даже хорошо, что лицо у вас теперь такое. Оно прекрасно отражает суть. И знаете что?

– Что? – обескураженно переспросил Лис.

– Когда мы с братом пройдем испытание, я сам заберу малыша, а вы так и останетесь одиноким, никому не нужным развалиной. – Лайсве развернулась на каблуках и зашагала прочь, не желая показывать смятение. Свинтус тоже прохрюкал что-то осуждающее и помчался за ней следом. Она прекрасно понимала, что никуда этого малыша не заберет, потому что ей и самой некуда идти. Вейас, может быть, и станет рыцарем, но она… Ей придется покориться воле ордена и выйти замуж, либо продолжить скитаться по свету неприкаянной нищенкой. Вряд ли для ребенка такая участь будет лучше работного дома.

Лайсве встретилась с братом в тесном обеденном зале постоялого двора. Дым разъедал глаза и душил кашлем, а от запаха мужского пота к горлу подступала дурнота. Пьяный гам давил на уши. Весь вечер она просидела как в воду опущенная, клюя ужин безо всякого аппетита. Залегший под кособоким столом Свинтус жалостливо курлыкал. Хорошо, что его никто не видел. С животными сюда не пускали, а с демонами и духами – подавно.

Позже пузатый хозяин постоялого двора проводил близнецов в замызганную комнатку на втором этаже.

– Лучше во всем Вижборге не сыскать, – убеждал он.

Пошарпанная мебель дышала на ладан, смердело так, будто кто-то умер здесь и протух. Если это было «лучшее», то остальное и представить страшно. Свинтусу, видимо, там настолько не понравилось, что он куда-то запропал. Лайсве бы тоже хотела, но за комнату уже было уплачено.

Всю ночь она ворочалась на жесткой кровати, застеленной плесневелым бельем. Тягостные мысли не давали ей покоя. Сомкнуть глаза удалось лишь к рассвету, но ее тут же разбудил стук в дверь.

Лайсве заспанно застонала. Вейас поднялся и, накинув на рубаху плащ, отпер дверь.

Вцепившись в костыли, на пороге стоял бургомистр. Под его здоровым глазом залегли тени.

Замучила совесть?

Лайсве скинула одеяло, встала с кровати и подалась вперед.

– Вы нашли семью, которая приютит малыша?

За бургомистром в дверь протиснулся Свинтус и приветственно хрюкнул. Вернулся, пройдоха!

– Никто его не возьмет, особенно после того, что тут устроил его родитель. – Не дождавшись приглашения, Лис уселся на единственный шаткий стул и положил голову на костыли. – Они, как и вы, путешествовали вдвоем: ясновидец из высокого рода и его менее знатный компаньон-змей, который выполнял всю грязную работу. Вдали от родительской опеки у них откочевала крыша. Полгода здесь куролесили: ясновидец скупал у врачевателей и травников кампальное зелье и, налакавшись до белых демонов, стращал бюргеров байками о светопреставлении, а его менее затейливый товарищ обхаживал злачные заведения да за девками увивался. Уж сколько раз мне бюргеры жаловались, что он обжимался с очередной дурочкой на сеновале. Вы поймите: для меня бюргеры как семья. Они дали мне кров, приняли на службу, когда орден от меня отказался. Теперь я обязан блюсти их интересы превыше других. Орден только и может сюда молокососов на испытания засылать. А коли что не так пойдет, рыцарям и дела нет – их только бунтовщики с юга волнуют. Я, конечно, могу с людьми договориться и последствия безобразий подчистить, но с демонами воевать непригоден.

Он погромыхал костылями, чтобы его поняли в полной мере, и продолжил:

– Я напомнил этим молодчикам, для чего их сюда послали, и они убрались наконец. Сам им дорогу до Каменной рощи показал, где амфисбена жила. Им ее в качестве испытания назначили. Месяца два назад это было. Думал, не победят демона, так хоть сгинут. Не видели мы их больше, только вода в реке протухла да скот падать начал. Хорошо еще, что в городе колодцев достаточно, иначе все бы передохли. Молодчики, видно, амфисбену ранили, но добить не смогли. И теперь она своей кровью воду отравляет.

Амфисбена? Кажется, она была похожа на ящера с двумя головами с противоположных сторон туловища: серая обращала взглядом в камень, а красная – в пепел. Ее кровь заразила воду так надолго?

– Зачем вы нам это рассказываете? – не выдержал Вейас, недовольно поглядывая на Свинтуса, который терся у ног Лиса.

– Хочу предложить сделку, – ничуть не смутившись, ответил бургомистр. – Вы возьмете на себя ответственность за одну часть проступков ваших предшественников и добьете амфисбену, а я возьму вторую – присмотрю за найденышем. Тогда, надеюсь, этот настырный нидагрисур позволит мне поспать! – Лис замахнулся костылем на Свинтуса.

Дух, истошно взвизгнув, спрятался за спиной Лайсве.

– Амфисбена слишком опасный демон. На таких целым отрядом ходят опытные воины. Парням не повезло, но мы-то тут ни при чем. – Вейас развел руками.

– Ах ни при чем! Тогда не пеняйте мне больше на черствость! – вспылил бургомистр. – Тоже мне, бескорыстные герои выискались.

Лис уже собрался уходить, но Лайсве его перехватила.

– Погодите. Амфисбена же ранена, правильно? Значит, она уже не так сильна. Мы справимся. Это хороший опыт, лучше, чем бесполезную мелочь по амбарам гонять. Если мы хотим победить легендарного вэса, то эту тварь должны одним ударом меча уложить.

– Вэс? Это как в сказке про Безликого, что ль? – присвистнул Лис. – Я-то думал, это мне не повезло.

Вейас оскалился.

– Я и пальцем не пошевелю просто так. Давайте деньги либо разбирайтесь сами. Жизнь паршивого змееныша в обмен на благосостояние всего города? Это несправедливая плата, ведь жизни можем лишиться мы двое. А то и весь Вижборг.

Бургомистр закряхтел.

– Тридцать золотых – все, что осталось в казне.

– Тогда еще зеркальный щит, арбалет для моего брата и подробную карту окрестностей, – продолжал давить Вейас.

Бургомистр долго мялся, а потом махнул рукой.

– Демоны с вами! Соберу все через пару дней. Тогда же врачеватели сделают порошок, который надо будет высыпать там, где гадина воду отравляет. А ты… – Лис обернулся к Свинтусу. Тот сел на задние ноги и по-собачьи заглянул в глаза. – Чтобы не давал им спать до конца жизни, если они меня обманут.

Свинтус согласно хрюкнул.

Так близнецы и оказались в восточном лесу за Вижборгом.

Их дорога лежала в обиталище амфисбены – таинственную Каменную рощу, где петляла отравленная река. Свинтус несся впереди лошадей, то и дело оглядываясь и подбадривая хрюканьем. Ехать пришлось не так долго, как предполагал Вейас. Всего через несколько часов деревья расступились, и за поросшей разлапистыми елками опушкой показалась выжженная земля: ни пожухлая трава, ни даже мхи с лишайниками здесь не росли. В воздухе стояла взвесь душной известняковой пыли. То тут, то там попадались одинокие скалы, причудливыми очертаниями напоминавшие животных и людей. Окаменелые безлистые деревья замерли, корявыми сплетениями ветвей смахивая на змеиные клубки. Звуки и запахи растворялись в зыбком безмолвии. Ветер не дул. Уничтожив тени, солнце застыло посреди безоблачного, жидко-синего неба. Вода в реке и та загустела и дурманила приторно-сладким запахом.

И правда, Каменная роща – мертвая.

– Гляди-ка, похоже, это родитель твоего найденыша. – Брат спешился возле окаменелой вертикальной коряги. Ее верхушка походила на змеиную голову с широким капюшоном и высунутым из пасти тонким раздвоенным языком. – Кобра, – пояснил он. – Вряд ли здесь такие водятся. Демон совсем близко.

Лайсве тоже спешилась и привязала лошадей к окаменелому дереву.

План обговорили еще в Вижборге: Вейас выманит демона и закроется от его колдовского взгляда зеркальным щитом, а Лайсве будет руководить из засады.

Она вместе со Свинтусом спряталась за большим валуном, похожим на вставшего на задние лапы медведя. Зарядила арбалет и наказала духу сидеть тихо, правда, не знала, понял ли он ее.

Азарт бодрил. Хотелось победить, спасти и малыша, и весь город, доказать себе, что они могут защищать людей и уничтожать демонов не хуже героев древних сказаний.

Вейас вышел на поляну и закрылся круглым щитом. Сделанный из гладко отполированного металла, он напоминал черепаший панцирь, в котором отражался весь мир, точно в зеркале. Он постучал о щит мечом, завлекая амфисбену. Звон прокатился по роще гулким эхом.

Ничего не произошло.

Вейас постучал снова, поворачиваясь в разные стороны, чтобы звук распространился как можно дальше.

Лайсве зажмурилась.

Что-то зашелестело, словно по земле волочили тяжелую ношу. Вдалеке вспыхнула алым демоническая аура. Накрыло ощущением усталой обреченности и агонизирующей ярости. Видно, тварь обезумела от боли, но не могла умереть, поддерживаемая собственными чарами.

«Идет», – предупредила Лайсве брата и вскинула арбалет. Руки подрагивали от напряжения. Со лба катился пот.

Шелест приближался медленно.

Закрывшись щитом, Вейас кружил по поляне, готовый в любое мгновение броситься в схватку.

За стволом окаменевшего дуба у реки мелькнула тень.

«Справа!» – мысленно оповестила Лайсве.

Вейас повернулся и двинулся вперед.

Огибая дерево, к нему полз большой ящер. Серая чешуя почти не выделялась на фоне каменистой почвы. Позади волочился красный хвост, оставляя на земле глубокую борозду. А говорили, что у амфисбены две головы. Ее желтые глаза мигнули, уставившись в сторону Лайсве.

Скорее за камень! Вынув из кармана зеркальце, она заглянула в него и прицелилась.

«Давай!» – крикнула Лайсве и выстрелила.

Амфисбена бросилась вперед, болт пронзил ее хвост. С шипением она ударила им по Вейасу. Тот едва успел прикрыться щитом.

Да только не хвост это был, а повисшая на лоскуте запекшегося мяса голова. Красная, та, что пепелила.

«Правее и ниже, да не туда! Быстрее, она разворачивается! Влево, уходи влево!» – отдавала указания Лайсве.

Вейас не успевал наносить удары – так стремительно двигался демон. Раненый, наполовину мертвый демон.

«Беги!» – велела Лайсве и снова выстрелила, но наконечник болта лишь скользнул по чешуе. Вейас улучил момент и рубанул по амфисбене мечом. На землю полетела красная голова. Но они только избавили тварь от бремени и потеряли преимущество.

«Беги, беги скорее!» – мысленно воззвала Лайсве и кинулась перезаряжать оружие. Почему не получается быстрее?

Вейас тем временем пятился к убежищу, прикрываясь щитом. Амфисбена неслась за ним и шипела, показывая желтые от ядовитой слюны клыки.

«Осторожно, камень!» – предупредила Лайсве.

Споткнувшись, Вейас едва удержал равновесие. Тварь рванулась вперед, стремясь укусить его незащищенные ноги. Взмах меча, удар щитом, и амфисбена отпрянула.

Лайсве прицелилась. Свинтус подскочил и толкнул ее в локоть. Рука дрогнула. Амфисбена истошно зашипела и замерла – болт вонзился в туловище глубоко между чешуйками. Вейас нырнул за валун рядом с сестрой.

«Плевое дело! Она же полудохлая! Надо проверить себя до встречи с вэсом! – передразнивал он ее. – Демоны бы побрали твое желание помогать всем несчастным и обездоленным. Никого не спасем – только сами головы сложим».

Лайсве промолчала. Да и что тут можно сказать? Не могла она ребенка в беде бросить! Она кинула брату второй арбалет вместе с болтами и продолжила перезаряжать собственный.

Смертоносный взгляд демона бегал из стороны в сторону, под ним даже воздух тяжелел и душил. Тварь подползла совсем близко и вытянула шею. Еще бы пару мгновений!

Свинтус взвизгнул и бросился в атаку. Глупый! Сейчас же в камень превратится! Амфисбена мигнула известняковыми глазами, но дух не окаменел. Он влетел в демона на полном скаку и боднул головой, едва не перевернув на спину. Амфисбена зашипела и атаковала короткими выпадами. Свинтус то исчезал, то появлялся вновь, врезаясь в тварь с разных сторон.

«На счет три, – скомандовал Вейас, когда Лайсве наставила арбалет на демона. – Раз, два…»

Болты сорвались одновременно и воткнулись в глаза твари. Кровь хлынула по морде ручьями.

Вейас подхватил меч, отсек амфисбене вторую голову, и туша задрожала в неистовых судорогах. Брат снова отскочил за камень и повалился на землю.

Лайсве тут же бросилась к нему. Кураж схватки отпустил, прочистились взгляд и мысли.

Амфисбена все-таки задела Вейаса. Его штанина была разодрана у голени, ткань потемнела и набухла от крови. Голова бессильно запрокинулась.

Это яд!

Нет. Нет. Нет!

Лайсве опустилась рядом и обняла брата. Его рубашка промокла от пота, сердце затихало, грудь вздымалась все реже и реже. Тело медленно остывало.

К ним приблизился Свинтус, залег возле раненой голени и с квохтаньем принялся сосать. Тепло возвращалось в тело Вея вместе с жизнью.

– Да больно же! – вскрикнул он и отдернул ногу. Его мутный взгляд становился все более осмысленным.

Лайсве убрала с его лодыжки грязные лоскуты ткани, и под ними оказалась здоровая кожа. От раны не осталось ни следа!

– Вот так Свинтус! Он тебя вылечил, – радостно воскликнула Лайсве и снова обхватила брата за плечи. Руки постыдно тряслись и никак не хотели униматься.

Дух взвизгнул и кувырнулся через голову.

– Не слишком зазнавайся. Ты мне все равно не нравишься, несуразное создание, – скривился брат. Свинтус презрительно хрюкнул и отвернулся, а Вей поднял лицо сестры за подбородок. – А ты заруби себе на носу: больше мы никого спасать не будем!

– Сегодня – так уж быть!

Победили, смогли! Пусть даже с помощью духа. Не такие уж они слабые и никчемные. С каждым разом будет легче, главное – не останавливаться на достигнутом.

Вейас печально улыбнулся и поднялся на ноги. Лайсве подхватила мешок с порошком врачевателей и вытряхнула его в реку, где вода была особенно густой и вонючей. Остатки снадобья пошли на кровоточащие раны на туше. Затем уложили обе головы в мешок и отправились обратно.

В Вижборг близнецы вернулись к закату через полтора дня. Лис сидел на пороге ратуши и баюкал укутанного в одеяло малыша.

– Ну надо же! – вырвалось у троих Сумеречников одновременно.

Вейас показал трофеи в мешке. Лис заглянул внутрь и удовлетворенно кивнул.

– Решил его проведать. Детям, говорят, свежий воздух полезен. Врачеватели пока за ним в храме ухаживают, а как окрепнет, смогу заботиться о нем сам. Он почти все время молчит. Думаю, уживемся как-нибудь. Хромой Лис и Тихий Змей.

Малыш потешно засопел, заставив всех разом улыбнуться. Свинтус радостно хрюкнул и ткнулся в здоровую ногу бургомистра, но когда тот потянулся, чтобы почесать его за ушком, то растворился в воздухе. Сколько ни звали, все не возвращался.

А жаль.

Лайсве к нему привязалась. Пора ей научиться отпускать, и Лиса с маленьким Змеем – тоже. Даже толком попрощаться не получилось, потому что у нее глаза были на мокром месте. Она старательно отворачивалась, пока Вейас перебрасывался с бургомистром последними словами.

– Ты… сестру береги, – Лис бросил на Лайсве короткий взгляд. – Сердце у нее из чистого золота, гораздо дороже этого. – Он вручил брату кошель с монетами. Вейас принялся их пересчитывать. – Умеет она пробуждать совесть… даже если та, казалось, давно умерла.

– Уж мне ли не знать, – Вейас сунул деньги обратно в кошель и обернулся к Лайсве. На его губах играла все та же печальная улыбка.

Глава 12

Огненный зверь

1526 г. от заселения Мунгарда.

Гартленд, Лапия

Они прибыли в Гартленд, небольшой городок у подножия Спасительного хребта, что отделял Полночьгорский полуостров от Мунгардского континента. На ночь их приютил целитель Майлз. Целители тоже принадлежали к ордену, хотя с демонами не воевали и выбирали место для жизни и работы сами, выплачивая ордену взносы деньгами и умениями.

На ужин он повел их в крошечную харчевню на окраине. За едой беседа пошла куда бодрее.

– В Урсалию проще всего по морю попасть, – отвечал на расспросы Майлз, цепляя ложкой кольца жареного лука. Он был мужчиной невысоким и коренастым, с круглым лицом и большими залысинами на висках. Давно за сорок, говорил размеренно и вдумчиво – толковый собеседник.

– Сейчас конец осени, шторма. Нет в порту желающих в такую погоду плыть, – Вейас покачал головой, гоняя по тарелке скользкий гриб.

– Через пару-тройку недель прибудет корабль капитана из Урсалии. Он удачлив, как морской демон – довезет за достойную плату, – предложил Майлз.

Брат скорчил недовольную гримасу.

– Слишком долго. Да и разбойники они все, этот народ морской. Того и гляди, ограбят и за борт выкинут с камнем на шее.

– Как знаете, – Майлз подтянул к себе разостланную на столе карту и указал точку на горном перешейке, что находилась далеко к северу. – Это Перевал висельников. Единственная дорога через Спасительный хребет.

– Почему висельников? – встряла Лайсве и пригубила для вида эля.

– Потому что проще сразу в петлю, чем там пройти, – ответил с соседнего стола мастеровой, сильно подвыпивший, судя по громкому хохоту.

Вейас осадил его грозным взглядом.

– Тропа там крутая, местами над обрывом по узкому карнизу проходит, кое-где на кручу лезть надо. К тому же там Тролльи сховища близко. Запросто на демонов нарваться можно, – пояснил Майлз.

– Тролли – это плохо, – многозначительно отозвалась Лайсве.

Противнее демонов надо еще поискать. Подлые и хитрые, они с легкостью расправлялись даже с бывалыми Сумеречниками, могли проклясть так, что самые искусные целители оказывались бессильны. Уж лучше в море утонуть, чем подцепить тридцать три несчастья от троллей.

Вейас морщился. Видно, размышлял о том же.

– Нет ли другого пути? Дальнего или тайного? Только для Сумеречников? – Лайсве подмигнула Майлзу.

Он окинул зал подозрительным взглядом и, придвинувшись вплотную, зашептал:

– Есть здесь одна пещера, – он указал точку на хребте, что располагалась гораздо ближе к Гартленду, чем злосчастный перевал. – По преданиям, в селении, которое стояло на месте этого города, жил храбрый пастух Апели, слепой, будто крот. Летом он единственный осмеливался водить стада овец на высокогорные пастбища Спасительного хребта – тогда его еще называли Коварным. Апели знал горы как свои пять пальцев, не боялся ни глубоких ущелий, ни узких карнизов, ни сыпучих камней, ни отвесных скал. Ни разу не потерял ни одного животного, но однажды, испугавшись чего-то, от него сбежало все стадо. Долго он искал овец по кручам и оврагам, пока не наткнулся на пещеру. Апели спустился внутрь, два дня брел по ее чреву, оголодал и уже не надеялся вернуться, как вдруг пещера закончилась. Он оказался в долине по ту сторону гор и нашел свое стадо, мирно пасущееся на свежей нетронутой траве. Собрав овец, Апели погнал их обратно, но у самого выхода из пещеры стадо снова испугалось. Раздались голоса. То оказался передовой отряд троллей. Они собирались напасть на селение. Дождался Апели, пока тролли уснут, и, бросив стадо, помчался домой. Ему удалось увести людей до нападения, но тролли почуяли их и пустились в погоню. Апели решил переправить людей через пещеру и укрыть в долине по ту сторону гор.

«Ты слеп! – возразил один из селян. – Не видишь, тут над входом древние написали: „Бойся каждый, ступающий в обитель Истины, ибо Лик ее жесток и беспощаден“. Ты слеп, тебе страшиться нечего, а мы умрем от ужаса, если узрим ее».

«Что ж, – ответил Апели, – пусть те, кому боязно, остаются здесь и падут от стрел и клинков троллей, а остальные пускают следуют за мной и, быть может, мы спасемся».

Так они и поступили. Часть селян осталась, и их кровь впитали в себя земля и камни. Другая часть последовала за Апели, и те, кто был чист душой, миновали пещеру. Они основали в долине на берегу моря новое селение, которое позже назвали Урсалией. Те же, кто не смог очиститься от дурных помыслов и страхов, сошли с ума и навсегда остались блуждать в пещере. Позже, когда троллей загнали обратно в горы, а разрушенный Гартленд отстроили, люди снова попытались пройти через пещеру, но сурового Лика Истины не выдержал никто.

Лайсве слушала завороженно, а Вейас, напротив, кривился.

– Бабьи сказки. Я бы рискнул.

– Может, дождемся капитана? – возразила Лайсве. – Не нравятся мне пещеры: там сыро, темно и полно летучих мышей.

На самом деле ее встревожила легенда. Она не верила, что люди желают знать Истину. Многие боялись, что тайны, которые они прятали, вылезут наружу, боялись увидеть своих друзей в свете Истины, боялись, что все их чаяния и заботы окажутся тщетны. Могла ли она быть уверенной в том, что их с братом души настолько чисты, что не исказятся в том жутком зеркале?

– Тогда дорога одна, прямо через перевал, – Вейас развел руками и, изловив свой гриб, добавил: – Отбываем на рассвете, так что надо нужно хорошенько выспаться.

– Так скоро? – нахмурился Майлз. – Мардунтайд на дворе. Нельзя в такое время в дороге быть. Не гневите богов, оставайтесь, будете у нас почетными гостями.

«Давай останемся, – мысленно попросила она. – Не надо обижать бюргеров отказом. Что нам стоит задержаться на пару дней?»

Мардунтайд считался самым большим и веселым народным праздником, который знаменовал конец сбора урожая и начало нового года. В Ильзаре торжеств, конечно, не устраивали – ограничивались лишь плотным ужином с уткой, начиненной яблоками, и разжиганием всех каминов в замке. А простой народ, как сказывала нянюшка, гулял всю ночь напролет: они танцевали, гадали, целые представления показывали. И Лайсве хотелось хоть одним глазком взглянуть на это.

«Пару дней здесь, неделю там, уже и так два месяца потеряли. Если не успеем вернуться из Нордхейма до весны, то путь по льду растает, и мы окажемся заперты там на полгода».

«Два дня ничего не решат. Пожалуйста!» – Лайсве изобразила на лице отчаянную мольбу и сжала под столом ладонь брата.

– Останемся на главный праздник, а дальше без нас обойдетесь, – сдался он и мысленно добавил: «Однажды я научусь говорить тебе нет».

Лайсве подмигнула, склонив голову набок. Вейас не смог долго удерживать на лице кислую мину и улыбнулся ей в ответ, переплел с ней пальцы.

– Хозяин, вина из лучших запасов! – позвал Майлз. – Завтра на празднике нас почтут присутствием высокородные Сумеречники.

Посетители обернулись. По залу прокатилась волна удивленного шепота.

Вейас пожал плечами и помахал рукой.

Лайсве, сияя улыбкой, последовала его примеру.

Стараниями Майлза близнецов приодели в новые светлые штаны и камзолы, а плечи укрыли лазурными плащами. Еще и прически церемониальные сделали – собрали волосы в пучок на затылке, как настоящим Сумеречникам.

В одинаковой одежде они стали странно похожи, только Лайсве была ниже ростом, у́же в плечах и с более светлым оттенком волос, а Вейас – более крупный, златокудрый, с обаятельной улыбкой, не сходящей с уст. В нем словно воплотился любвеобильный дух плодородия.

Город тоже прибрали к празднику: начисто вымели центральную рыночную площадь, на мостовой начертили мелом замысловатую схему и разложили по ней ритуальные костры, установили чучела сказочных персонажей, демонов, духов и мелких божеств – Первостихии запрещалось тревожить понапрасну. На невысоком помосте музыканты играли на лютнях, флейтах, домрах, волынках, бубнах, а особенно много было туго обтянутых кожей барабанов – по одному у каждого костра. У края площади ломились от угощений длинные столы, вокруг которых сновали детишки, норовя стащить кусок пирога или медовый рогалик.

В центре, изображая ритуальные сценки, развлекали толпу ряженые в масках и костюмах с бубенцами. По окраинам показывали трюки младшие служки из храма Вулкана, жонглируя огненными шарами, раскручивая змеящиеся пламенеющие ленты и искрами рисуя в воздухе картины. Вдоль костров парами танцевала молодежь, смеялась и гомонила.

Вейас кружил красавицу за красавицей, ни с кем не оставаясь дольше, чем на один танец. И только Лайсве сидела со стариками на скамейке. Она, как и всегда, созерцала жизнь со стороны и никогда в ней не участвовала. Даже одежда с чужого плеча не позволила ей превратиться в кого-то другого.

А ей так хотелось… танцевать.

В полночь она немного оживилась, когда началось самое захватывающее представление.

Один из ряженых, в маске и короне из разноцветных листьев, показывал убранную в золото Владычицу Осень. Он отплясывал, подскакивал яростнее всех, выкрикивая праздничные песни, и выглядел совсем безумным. Именно его и выбрали на главную роль в представлении. Храмовые служки завязали ему глаза шарфом и вручили зажженный от ритуального костра факел.

Музыка стихла, вся площадь замерла, напряженно наблюдая.

Ряженый волчком закрутился на месте и двинулся сквозь толпу. Люди расступались перед ним и смотрели вслед. Он должен был выбрать самую красивую и самую чистую девушку – невесту богов. Каждая втайне мечтала об этом.

Старики рядом с Лайсве затаили дыхание, когда ряженый двинулся к ним. Неужели бабульку какую выберет? Лайсве хохотнула в кулак.

Ряженый остановился перед ней и указал пальцем.

– Боги хотят ее! – он стянул с лица повязку и уставился на Лайсве подкрашенными сажей, задурманенными глазами.

Толпа удивленно загудела.

Старики отодвинулись подальше.

Лайсве посмотрела направо, потом налево. Неужели выбрали ее?

– Ради всех богов, извините! – к ней подскочил полноватый бургомистр. – Это недоразумение. Калле ошибся. – Он отвесил ряженому затрещину и заговорил как с маленьким: – Недотепа, ты разве не видишь, что это юноша, Сумеречник? Он не может быть невестой. Выбери другую, девушку, с грудью и косами, понимаешь?

– Не-е-ет, – икнув, ряженый покачал головой. – Иногда боги позволяют выбрать другую, но не сегодня. Ее хотят, и больше никого. – Калле ткнул пальцем ей в лицо. – Грудь, говорят, там есть, только тряпками замотаны, а косы сама себе обрезала.

Ну вот еще! Боги знали, что она грудь себе тряпками перевязывала, чтобы площе казаться. Это шутка такая? Смеяться надо или прятаться под лавку от страха перед гневом высших сил?

– Какого демона здесь происходит? – забранился подоспевший Вейас, гневно оглядываясь на всех, даже на сестру. – Вы же обещали, что оградите нас от этого бреда.

– Простите великодушно. Калле не понимает, умом слаб, – оправдывался бургомистр. Брат схватил его за грудки и встряхнул, отчего тот выпучил глаза и взмолился: – Я… я сейчас все исправлю, не извольте гневаться!

– Боги выбрали ее. Если она не пойдет, они разозлятся и будет большой бум! – Калле продолжал тыкать в Лайсве пальцем, распаляя Вея все сильнее.

Бургомистр теребил вынутый из кармана платок и постоянно всхлипывал. Любопытствующие обступали близнецов со всех сторон и смотрели так внимательно, словно чего-то ждали. Вейас сжимал кулаки.

– Уймите своего брата, умоляю! – Майлз, продравшись сквозь толпу, схватил Лайсве за локоть.

Нет, только не драка! Она подошла и сжала ладонь Вейаса, мысленно упрашивая его успокоиться. Все было хорошо. Ей ничего не угрожало. Невеста бога – это ведь так почетно!

– Я сделаю, что требуется! – выкрикнула Лайсве так громко, как только могла.

Толпа взволнованно зашепталась.

– Все в порядке! Жертвоприношение состоится, как и планировалось! – радостно сообщил Майлз.

Какое жертвоприношение? Он ведь пошутил?

Лайсве по-прежнему была мысленно связана с братом. Он распалялся от ее эмоций. Через ладонь жалило негодованием, которое грозило перерасти в сметающую разум ярость. От страха стало не продохнуть. Вторую ладонь Вейаса уже опустил на рукоять притороченного к поясу меча.

Демоны!

По ушам ударил крик.

Калле с безумной улыбкой рухнул на землю, и толпа воззрилась на него. Ряженый свернулся клубом и, пачкая дорогое одеяние, покатился по мостовой, выкрикивая что-то несуразное.

– Не обращайте внимания, он всегда так, – Майлз положил руки близнецам на плечи. – Жертвоприношение – это безобидный ритуал, не более. – Он склонился к уху брата, но Лайсве все равно его услышала: – Если с вашей сестрицей что случится, можете вспороть мне брюхо.

Догадался!

Вейас расслабился, угрюмо посмотрел на Лайсве, но позволил решать самой. Она вложила ладонь в руку Майлза, и они направились к большим кострам в центре площади. Целителю пришлось руководить праздником вместо бургомистра. Тот, бледный как полотно, уселся на скамейку вместе со стариками и никак не мог унять дрожь.

Все-таки приятно быть невестой богов – самой красивой и чистой, пусть даже это была шутка полоумного ряженого и всего на один вечер. Мечта!

Люди с поклонами расступались перед ними и смотрели вслед, как это было с Калле. Он до сих пор валялся в пыли, забытый всеми.

– Сам поднимется, – ответил на немой вопрос Майлз. – Спасибо, что согласились помочь. Богов здесь сильно чтят, не то, что у вас на юге, и святотатства не потерпят. Всего-то надо между священными кострами пройти. Заодно от скверны очиститесь. – Он указал на два огромных костра в центре площади, расстояние между которыми было настолько узким, что казалось, их пламя соприкасается.

– Я же загорюсь!

– Не загоритесь, – целитель кивнул на поджидавших возле костра храмовых служек. Те подхватили с земли ведро и окатили Лайсве с ног до головы липким зельем. Она закашлялась, отплевываясь, и вытерла глаза.

Ну вот! Сделали из нее паршивую мокрую курицу!

– Любую другую девушку после этого выдали бы за самого завидного жениха в городе и безо всякого приданого, – успокоил Майлз и подтолкнул ее к огню. – Ступайте! Порог полуночи проходит. Боги, может, и не разгневаются, а вот люди точно роптать станут.

Забили барабаны. Ритм отдавался в ее голове лихорадочной пульсацией. Мостовая под ногами ходила ходуном. В костры подбросили сухой соломы и елового лапника, отчего пламя взвилось до небес и сошлось вверху круглой аркой.

Словно потеряв терпение, таинственная сила подхватила Лайсве и понесла к огню. Она зажмурилась, опасаясь, что сейчас сгорит. Барабаны все продолжали стучать: бам-бам-бам. Ее ноги стукнулись о землю на другой стороне, и она едва не упала.

Когда Лайсве открыла глаза, людей рядом не было. Вместо них кругом отплясывали полуживотные-полулюди – духи, которых до этого изображали ряженые. Места остальных бюргеров заняли призрачные фигуры, укутанные в белые плащи. Пламя загустело и поменяло цвет на переливчатый сине-зеленый. Огонь перетекал, словно вода, из одной формы в другую. Барабаны грохотали.

О милостивые боги, она была единственным человеком посреди потустороннего буйства. Страх прошелся по ее коже ледяным ознобом. Лайсве попятилась к кострам, но духи уже заприметили ее: спешили наперерез, протягивали руки, кричали и толкали ее в разные стороны. Настоящее жертвоприношение – духи раздерут ее на части!

Лайсве упала, сжалась в клубок и закрыла голову руками. Кто-то в последний раз пнул ее ногой и все стихло. Зашелестела одежда, послышался раскатистый рык. Любопытство пересилило страх, и она подняла голову. Сквозь прорези налепленной на морду белой маски за ней наблюдали ярко-синие глаза.

Огненный зверь.

Он двигался медленно, принюхивался к напитанному смолистым запахом воздуху.

Лайсве поднялась и побежала ему навстречу. Духи жались в стороны, пугливо поглядывая то на нее, то на Зверя.

– Это ты! Я так боялась, что ты не ходишь нетореными тропами! – она погладила полыхающую рыжим шерсть. Его огонь был тут единственным земным, теплым и близким. Зверь раздул ноздри, растерянно огляделся и рыкнул с неодобрением. Духи тут же бросились врассыпную.

Он злился? Лайсве шмыгнула носом, но рук не отняла. Пусть карает, раз считает, что она того заслужила.

Зверь встал на задние лапы и рванул зубами завязки ее плаща. Ветер подхватил его и унес. Зверь удовлетворенно заурчал. На голову навалилась тяжесть, одежда стала свободнее. На Лайсве теперь красовалось мамино свадебное платье, волосы снова отросли. Густые и пышные, они доходили почти до середины бедер и укрывали спину теплой шалью. Похоже, Зверю не нравился ее мужской облик.

Лайсве засмеялась: такой грозный и такой щепетильный.

Зверь обнял ее за талию и закружил вдоль костров так стремительно, что перехватило дыхание. Она плотнее прижалась к огненной шерсти. Та не обжигала – лишь ласкала нежным теплом. Зверь оторвался от земли и понес ее по воздуху над кострами, двигаясь с такой страстью, будто тоже наслаждался празднеством.

Страх разошелся между духами зыбким дымком и быстро истаял. Все до единого пустились в пляс: смеялись, прыгали через костры, подбрасывали друг друга в небо, словно ликовали. Но только от чего?

Зверь замер и опустил на мостовую все четыре лапы. Лайсве присела рядом и заглянула в его умные глаза, провела ладонью по косматой морде, по жестким длинным усам.

– Я скучала.

Зверь согласно рыкнул.

– Я многое повидала… Мир огромен, в нем столько горя и страданий, кажется, будто ничто не имеет смысла: любовь и женитьба, рождение и смерть, борьба и милосердие – все пустое без тебя. Я повстречала одну девочку, пресветловерку. Они не верят в вас, – Лайсве указала на толпу духов. – Они верят во что-то странное, свое… Я не до конца поняла, но она сказала, что их бога на самом деле нет. Ей очень хотелось, чтобы ты стал и их богом. Ты бы смог?

Зверь потупился. Шерсть потускнела, погасло пламя костров. Духи стеной двинулись на него, как прежде толпа теснила Лайсве по указке ряженого, словно подданные чего-то ждали от своего повелителя – даже требовали.

Оскалившись, Зверь сбил лапой подобравшегося слишком близко духа, как назойливую муху. Остальные поспешили унести ноги, боялись даже посмотреть на то, как Зверь ковыляет прочь, низко опустив голову, а волочащаяся по земле кисточка хвоста чертит среди пыли ровную полосу.

– Постой! – Лайсве поднялась и побежала следом. – Я не хотела тебя обидеть. Не бросай меня!

Он не обернулся.

В ее голове промелькнула картина: темный провал в горе с заснеженной вершиной, за ней – облепивший прибрежную долину городок и похожее на черепаший панцирь плато, упирающееся в бескрайнюю ледяную пустыню.

– Лайсве! – позвал брат.

Она распахнула глаза.

Темнота рябила круговертью радужных пятен, а гомон толпы отдавался в ушах болезненным звоном. Лайсве хотела попросить воздуха, воды, но с губ сорвался один лишь всхлип.

– Вы клялись, что все будет в порядке! – крикнул Вейас.

– Я был уверен! Такого никогда раньше не случалось, – запинаясь, ответил Майлз. Его голос тоже звучал совсем рядом. – Простите, я мигом подлечу.

С глаз спала мутная пелена, и в отблесках костров показалось лицо брата. Его черты заострились и вытянулись от тревоги. Лайсве хотела было коснуться его, но ее тело ослабло, а суставы ломило от малейшего движения.

Майлз сидел рядом на корточках, проверяя ее пульс, хмурился и кусал губы.

– Лежи, – Вейас смягчился. – У тебя был припадок, прямо как у этих… – Кивнул на толпившихся вокруг ряженых. – Я снова не смог тебя защитить. – Он погладил ее по волосам.

– Ничего страшного, – после долгих усилий прохрипела Лайсве.

Это был лишь очередной обморок. Слабость медленно отступала, оставляя ноющую пустоту. Вот уже и пошевелиться получилось, и она протянула руку брату и переплела с ним пальцы.

– Я знаю, какой путь в Урсалию выбрать, – ее голос сипел, ломался, но мало-помалу излечивался и он. – Через пещеру.

– А как же сырость и летучие мыши? – насторожился Вей.

– Видали и похуже: варги, Петрас, амфисбена.

– И правда, – Вейас рассмеялся, обнял ее, а затем перенес в дом Майлза.

На рассвете второго дня, когда Лайсве поправилась, близнецы выдвинулись к пещере. Она чувствовала себя очистившейся не только телесно, но и духовно, к ней пришла уверенность, что они одолеют этот путь. Огненный зверь не мог завести в ловушку и бросить.

Солнце лениво выходило из-за оставленных по левую руку Тролльих гор. Безветрие навевало сонные мысли. Лошади шагали разморено, то и дело спотыкаясь на разбросанных всюду камнях.

Вскоре черной глазницей замаячил вход.

Они спешились и перекусили.

– Гляди, и правда надпись, – Лайсве указала на пещеру.

Похожий на рукотворный арочный проход возвышался в два человеческих роста. Наверху были высечены знаки: тонкие клиновидные палочки, то скрещивающиеся, прямо и под наклоном, то, наоборот, идущие параллельно друг другу.

– Доманушская письменность, из нерасшифрованных, – пробормотал Вейас, сосредоточенно разглядывая диковинную надпись.

– О! Неужели тебя заинтересовало что-то, кроме селянок и бюргерш? – пошутила Лайсве, но брат вдруг смутился и пожал плечами.

– По ошибке позаимствовал у отца трактат о новейших исследованиях Круга книжников…

– Помню-помню, ты еще у Петраса что-то про лабораторных химер говорил.

– Да без разницы. Пустое все, – отмахнулся он и зашагал в темноту, держа свою лошадь под уздцы.

Почему Вей всегда пытался казаться хуже, чем есть на самом деле? Сперва перед отцом, теперь перед ней… Раздумывать об этом времени не было. Пришлось быстрее тянуть свою лошадь следом, чтобы не отстать от брата.

Сырость пещеры пробирала до костей, даже поясница ныла под ворохом шерстяных одежд. Ноги стыли в отороченных мехом сапогах. Сверху падала вода, и стук капель эхом разносился по пещерным залам. На стенах будто застыли потеки воска, с потолка свисали каменные сосульки, а из земли росли их зеркальные отражения. Кое-где они встречались, образуя колонны с грибными шляпами вместо капителей.

Поговаривали, что в пещерах красиво играет свет, отражаясь от подземных озер и вкрапленных в скалу кристаллов, но здесь был один лишь серый камень. Длинный широкий проход с едва различимым в вышине сводом петлял и кружил, словно исполинский змей, кольцами извиваясь под горами. Близнецы все брели и брели по его чреву. От однообразной дороги слипались глаза и усталость настигла намного быстрее, чем если бы они шли снаружи.

Лайсве замерла у чаши с зеленоватой водой, разглядывая на ней салатовые пятна от падающего света.

– Давай передохнем, поспим часок, а то ноги совсем не идут.

Бульк! В чашу упала капля с нависших над ней сосулек.

Бульк! Еще одна, оставляя за собой растущие круги.

– Не стоит, – Вейас поднял факел и указал наверх. Между сосульками вниз головами висела стая летучих мышей, укутанных в кожистые крылья. Брат опустил факел, боясь их потревожить.

– Тогда хоть поедим, – предложила Лайсве и потрогала салатовое пятнышко. От ее пальца тоже пошли круги.

Вейас достал из седельной сумки два куска солонины, завернутых в овсяные лепешки. Есть на самом деле ей не хотелось, но один кусок все же пришлось взять, чтобы не слушать нотации. Брат уселся, подперев собой стену, и принялся сосредоточенно жевать, пока Лайсве в задумчивости щипала лепешку, скатывала кусочки в шарики и закладывала в рот по одному.

– Чего не ешь? – хмуро спросил Вейас, расправившись со своей долей. – Выкладывай уже, что тебя гложет.

– Помнишь, в истории говорилось, что здесь нам откроется Лик Истины. Мы идем уже так долго, и ничего не происходит.

– Так и замечательно, что никого здесь нет, кроме поганых летучих грызунов. Перестань уже верить в эти россказни, как сопливое дитя.

Лайсве обиженно засопела и принялась давиться лепешкой, заглатывая из фляги побольше воды. От солонины дико мучила жажда.

– Идем, – и не дожидаясь, пока сестра закончит трапезу, Вейас отправился дальше. Она по-быстрому утерла рот и поспешила следом.

Минуло еще несколько часов однообразной дороги. Лайсве хотелось поскорее выбраться наружу, поспать, пусть даже под холодным сиянием звезд уходящей осени.

В один момент Вей замер, и Лайсве едва не налетела ему на спину.

– Развилка, – он перевел факел вначале на большую галерею, уходящую влево, а потом на меньшую – вправо.

– Но в сказании о развилке ничего не было.

– Конечно, не было. Через пещеру шел слепой, потому никакой развилки и не увидел.

– Другие должны были видеть! И что теперь? – Лайсве всплеснула руками. – Не возвращаться же.

Вейас повел плечами. До перевала было далеко, сезон бурь вот-вот начнется, и тогда они убьются на скользких камнях.

– Попробуем наугад, – выдал он. – Ты у нас удачливая, тебе и выбирать.

– Чтобы всю вину потом на меня спихнуть?

Паршивец-брат похлопал глазами и улыбнулся.

Что же, делать было нечего: девушек всегда к медведям первыми отправляли. Вот она – женская доля, демоны ее побери!

Лайсве потопталась на месте и безо всякой уверенности шагнула в меньшую галерею. Она показалась ей более уютной. Послушная лошадка ступила следом.

– Подожди, я метку оставлю, – Вейас поднял с пола камень и выцарапал на скале у прохода крест.

Пол задрожал. Лошадь Лайсве испуганно всхрапнула и взвилась на дыбы. Поводья обожгли ладони.

– Лайсве! – закричал Вейас.

Она упала, выпустив животное. С потолка грохоча посыпались камни.

Лайсве прикрыла голову руками и больше ничего не видела.

Стояла кромешная тьма. Ни огонька, ни звука рядом не слышно было.

– Вейас!

Ей ответило лишь эхо.

Неужели она умерла? Стала тенью на Тихом берегу, и будет теперь бродить здесь в полном одиночестве, не узнавая родных, до скончания времен.

Кряхтя, она приподнялась на локтях и села, прислонившись к бугристой стене. Надо успокоиться. Что там говорилось в Кодексе? «Я чувствую, значит, существую». Содранные коленки и локти саднили, со лба текла кровь. Значит, жива!

Пока…

– Вейас! – позвала Лайсве еще раз, но ничего не произошло.

Ей надо было куда-то идти, кого-то искать, но без факела она просто запнется об камень и размозжит себе голову. Страх точил ее сердце ледяными когтями, дышал в затылок, по спине катились струйки пота – это мешало думать. Лайсве тряхнула головой и заставила себя подняться, придерживаясь за стенку. Она двинулась вперед, ощупывая землю ногами. Шаг, еще шаг и еще один.

Обострившийся в темноте слух уловил глухое рычание. Рокот водопада? Ну не может же здесь спать медведь, в самом-то деле.

Мелькнул огонек, как отсвет факела.

– Вейас? Вейас, постой, я здесь!

Огонек начал удаляться. Одной в темноте оставаться не хотелось. Она припустила следом и едва не упала, споткнувшись о выбоину, но тут ее подхватило рыжее пламя.

Синие глаза-блюдца внимательно вглядывались ей в лицо.

– Ты вернулся за мной?

Лайсве зарылась пальцами в лохматую гриву. Огненный зверь заурчал и опустил ее на землю. Света от его шерсти хватало, чтобы разглядеть пол и стены на несколько ярдов вперед. Как и в недавнем сне, она взобралась Зверю на спину, и он помчался по петляющему тоннелю. Все слилось в темную полосу – осталось лишь ощущение бега, бьющего в лицо воздуха и пелены слез на глазах. Тугие мышцы перекатывались под кожей, спина напрягалась и выпрямлялась, пока зверь двигался огромными прыжками. Быстро и мощно.

– Больше я тебя не отпущу, слышишь? – от восторга выкрикнула она.

Зверь замер посреди огромного зала, украшенного искристыми самоцветами. По краям высился лес из каменных колонн, сводов потолка видно не было. Зверь сделал несколько шагов и лег у разостланных на полу шкур: медвежьих и волчьих. Лайсве скатилась по плюшевому боку и распласталась на них. Стоило ей только моргнуть, как зверь исчез. Теперь, должно быть, навсегда.

Живот расперло. Внутренности рвались наружу. Вспышки непереносимой боли то повторялись через каждое мгновение, то затухали. Нечто жуткое, беспроглядное рвалось из нее.

Сам Мрак!

Лайсве пришла в себя уже полностью одетая. Рядом на костре закипал котел. Похоже, у нее снова случилось видение.

Ладонь ласково погладила ее по щеке.

Вейас? Наверное, переживал.

Она повернула голову. Нет. То был кто-то другой – сгорбленный и темный, будто сотканный из самой ночи. Вельва, что в прошлом помогла им изменить судьбу.

– Тяжелая доля тебе выпала, деточка, – прохрипела она, продолжая гладить ее щеку крючковатыми пальцами. – Хочешь, обратно поменяю? Жених у тебя будет всем на загляденье – сильней и благородней воина вовек не сыскать. А уж как любить станет! Как ни одну женщину еще мужчина не любил. Дети, достаток, гордость рода – все, как ты хотела. И даже больше: молельни и приюты для сирот откроешь, пример другим покажешь – людям по всему Мунгарду жить легче будет.

Почему она такой доброй и жалостливой сделалась? И эти прикосновения… не старческие вовсе.

Вельва зачерпнула из котла полную чашу и протянула Лайсве.

– Я сварила твою судьбу, выпей. Не бойся, теперь она будет слаще меда.

Лайсве приняла чашу и повертела ее, грея руки. Внутри, точно живая, клубилась черная дымка. Вкрадчивый шепот проникал в уши сладким ядом:

– Выпей! Будь с нами. У нас хорошо. Мы любим тебя.

Напевные слова завораживали ее.

Лайсве поднесла чашу к губам.

Голоса зашептали яростней:

– Забудь о том, кого ищешь. Прими нашего бога. Сделай его их богом.

Из чаши вылезло тонкое щупальце и потянулось к ее лицу.

Наваждение как рукой сняло.

Лайсве отшвырнула зелье и подхватила лежавший рядом меч. За время путешествия брат успел обучить ее разным приемам, а заодно тренировался сам, ведь другого партнера по спаррингу у него все равно не было. Лайсве замахнулась на отступившую к костру темную вельву. Старуха неуловимым движением выхватила клинок из складок одежды. Она парировала удар столь уверенно, словно и не старухой была вовсе.

Они закружились в смертельном танце в такт музыке скрещивающихся клинков. Лайсве наносила самые сложные из своего арсенала удары. Вельва отбивалась играючи, да и не дралась всерьез, как подкупленные отцом поединщики – боялась задеть ненароком. Это сбивало с толку. Резким финтом Лайсве отвела клинок противницы в сторону и бросилась наутек, петляя между каменными сосульками. Узкая тропа вывела ее в темноту другой галереи.

Сколько она бежала без оглядки? Ноги не спотыкались, стены будто сами расступались перед ней. Сердце грохотало, дыхание сбилось и вырывалось из груди сдавленными сипами. Вдруг повеяло прохладой, и это подстегнуло ее бежать быстрее. Из последних сил Лайсве метнулась под бескрайний купол звездного неба.

Свобода!

Ее со спины обхватили сильные руки, коснулись ласково, не по-старушечьи, не по-женски вовсе. Так по-хозяйски и вместе с тем отчаянно обнимали лишь влюбленные мужчины.

– Зачем бежишь от меня, родная? Зачем борешься? – стальной голос смягчился, был певуч и искренен как никогда раньше.

Лайсве узнала его, даже не видя.

Ее суженый из сна. Догнал все-таки.

– Оставь оружие, я не хочу сражаться, не с тобой. Я люблю тебя. Мы сможем быть вместе всегда. Отчаяние и горе уйдут. Я подарю тебе вечную жизнь – только прими мой Мрак.

Лайсве пыталась вырваться, но его хватка оказалась слишком крепкой.

– Брат мой, Ветер, помоги! – мольба смешалась с надломленным стоном.

– Почему ты все время зовешь его, родная? – шептал суженый все так же ласково и печально. – Он не добр и не милостив. Бросает тебя каждый раз. Посылает все невзгоды и страдания. Он убьет тебя рано или поздно. Так почему ты отдаешь свое сердце ему, а не мне?

– П-пожалуйста, отпусти, – с трудом выдавила Лайсве.

– Я… не… могу… – он склонился к ней и поцеловал, вливая в ее уста Мрак. Тонкая змейка спускалась по ее горлу, выпускала ядовитые щупальца, что острыми шипами вонзались в самое сердце и бередили старые раны. Из них гноем хлестала ненависть ко всему живому, обращая Лайсве в приспешника Мрака. Но ей так отчаянно не хотелось им быть.

– Зверь, проснись, заклинаю! Спаси меня, спаси наш мир!

«Цена будет непомерна», – полыхнул на окраине увядающего сознания голос.

– Я согласна на все, лишь бы отвратить Владычество Мрака.

Ее сердце вспыхнуло вместе с присосавшейся к нему тварью. Пламя теперь расползлось всюду: плавило плоть, обугливало кости, заставляя почти мертвую оболочку осыпаться пеплом.

«Будь по-твоему, мой милый…» – последнее слово поглотила мертвенная тишина, но этот голос наверняка хотел сказать «друг».

– Лайсве! – звал Вейас, похлопывая ее по щекам.

Она открыла глаза и поймала его руку. Ее голова лежала у него на коленях. Над ними расстилалось подернутое тучами чернильное небо. Летели снежинки; они замирали на трепещущих ресницах и скатывались по щекам холодными каплями.

– Мы выбрались? – удивленно спросила она. Ее затылок ныл, мышцы будто стали вязкими и ленивыми.

Вейас кивнул на высившуюся за его спиной громадину Спасительного хребта. Рядом спокойно паслись лошади. Живые!

– Лик Истины и вправду ужасен, – Лайсве задрожала. Жуткие образы лезли в мысли и до ряби кружили перед глазами.

– Не думаю, что это был Лик. Похоже, мы плесенью или грибными спорами надышались. Я читал, что они могут вызывать галлюцинации. Точно, там были грибы! – Вейас ухватился за разумное объяснение, как за спасительную соломинку, но по его лицу было видно, что он тоже напуган.

– Как ты меня нашел?

– Побежал по тоннелю вперед, пока не оказался снаружи. А тут ты лежишь, – он передернул плечами и принялся перебирать пальцами ее волосы. – Я боялся, что ты погибла под обвалом.

– Расскажи, что ты видел. Расскажи, станет легче!

Он покорно лег рядом, так, чтобы их макушки соприкасались, взял ее за руку и переплел с ней пальцы.

– Мы охотились на вэса, но он оказался очень силен. Я не смог его одолеть, и он разорвал тебя на части. А потом простолюдин в белых одеждах судил меня и сжег на костре, – Вейас закрыл лицо руками и замолчал.

Она подвинулась к нему и поцеловала в щеку.

– Я тоже видела что-то странное: огонь боролся с Мраком, а потом все умерли. Весь мир погиб в пожаре.

Вейас притянул сестру к себе и крепко обнял.

– Я знаю, что значат наши сны. Ты боишься, а я чувствую вину за то, что согласился взять тебя в это опасное путешествие, – произнес он. – Урсалия – последнее людское поселение. Дальше одни только горы и снег. Я пойму, если ты захочешь вернуться.

– Нет! Мы обещали всегда быть вместе. Если со мной что-то случится, то лишь по моей вине и ничьей больше. Смерть лучше золоченой клетки!

Вейас замотал головой и вдруг вскрикнул:

– Что это за шум?

Глава 13

Под вересковыми холмами

1527 г. от заселения Мунгарда.

Подножье Спасительного хребта, Лапия

Земля задрожала, словно по ней пронесся прорвавший плотину поток. Грохот начал давить на уши. Забыв об усталости, близнецы выскочили на опушку ельника, который скрывал выход из пещеры. Внизу расстилалась длинная голая лощина. Лишь на противоположном склоне виднелся кустарник, а за ним сотни светлячков.

Нет, глаз.

Лайсве зажмурилась. Воздух искрился от льдисто-голубых демонических аур. На дне лощины мелькнул фиолетовый всполох.

– Нашествие! – прошептала она.

– Обойдут, – Вейас очертил рукой направление их движения и указал в сторону лощины.

– Там кто-то есть. Он в низине и не видит демонов. Мы должны помочь.

– Не успеем, только сами пропадем, – отговаривал ее Вейас.

Но Лайсве не могла бросить попавшего в беду. Спасать людей от демонов – вот долг Сумеречников.

– Ты хотел, чтобы я вдохновляла тебя на подвиги, но если боишься, то оставайся здесь, – и с этими словами она устремилась к лошадям.

– Дура!

Он поспешил следом, на что и был ее расчет.

Через мгновение они уже мчали в лощину по крутому склону. Копыта лошадей гулко ударялись о стылую землю, ветер свистел в ушах, а сердце трепетало в предвкушении опасности.

– Там, – Лайсве махнула рукой в сторону ауры.

Внизу, на самом дне, чуть левее от них.

Аура казалась подозрительной, но времени на раздумья не осталось: на вершине противоположного склона появилась лавина демонов. Они напоминали коренастых северных лошадей, разве что в разы крупнее. Шерсть была длинная, как у медведей, а морды – косматые со светящимися желтыми глазами навыкате. Мощные, вдвое больше лошадиных копыта сотрясали землю.

Вейас вжал пятки в конские бока, и его лошадь метнулась к сидевшей у костра фигуре. Раздался крик. Брат перекинул незнакомца через холку своего коня и поспешил прочь.

Лайсве обернулась.

Глаза с вертикальными полосками зрачков завораживали ее. Демоны хрипели и фырчали. Ноги несли их в общем порыве, который поглощал стремления отдельных особей и обращал в единую стихию, что сметала все на своем пути. Казалось, что если ступить ей дорогу, то от тебя мокрого места не останется.

Лошадь Лайсве припустила за собратом столь быстро, что всадницу едва не снесло с седла. Она прижалась к конской шее и вцепилась в гриву.

Лошадь Вейаса скрылась за деревьями. Вторая испуганно заржала и поддала еще быстрее.

Несколько сумасшедших скачков, и Лайсве тоже укрылась в роще. Лошадь перешла на рысь и замерла возле запыхавшегося собрата. Лайсве скатилась на землю; от напряжения ее ноги тряслись и немели. Вейас спешился следом и вместе с незнакомцем стал наблюдать, как по лощине несется табун. В свете выбравшейся из-за туч луны виднелись одни только силуэты. Они удалялись, пока вовсе не исчезли.

Все трое одновременно выдохнули.

– Рано в этом году ненниры объявились. Зима, наверное, будет лютой, – прозвенел мелодичный женский голосок.

Девушка? Что она делала ночью так далеко от города?

Лайсве прищурилась. Аура была слабенькая, прикрытая лишь подозрительной дымчатой пеленой.

«Вейас, это демон!» – мысленно позвала Лайсве и выхватила меч.

Незнакомка застыла, словно не верила, что ее осмелятся ударить.

Тем лучше.

Лайсве замахнулась, но стоило мелодичному голосу прозвучать вновь, и ее рука предательски дрогнула.

– Я Эйтайни, дочь Ниама Мудрого, короля туатов, – незнакомка поклонилась в пояс. – Благодарю вас за спасение, господа Сумеречники. У нас с вами мир.

«Убери меч», – приказал Вейас.

Лайсве поморщилась, но подчинилась. Про мир с туатами она слышала, но ее не покидало чувство, что хитрая демоница все подстроила. Нужно держать ухо востро.

– Давайте найдем безопасное место для ночлега и разведем костер, а потом уже будем разбираться, что к чему, – скомандовал Вей и потянул за собой взмыленных лошадей. Девушки побрели следом. Лайсве украдкой бросала на Эйтайни любопытные взгляды, та отвечала тем же, а потом обе отворачивались и делали вид, что ничего не заметили. Туата была невысокой, ниже Лайсве на полголовы, в плаще с длинным капюшоном, надвинутым на самое лицо.

Огороженная густым ельником поляна нашлась довольно скоро – и от ветра защита, и ненниры вряд ли попрут на деревья.

Лайсве собрала хворост, Вейас притащил несколько сухих сосенок и порубил на дрова, а Эйтайни распалила костер одним взмахом руки, пока близнецы сооружали навес из еловых лап. Затем троица расселась по бревнам, приваленным рядом с кострищем. Лайсве грела руки у огня, Вейас коптил насаженный на прут кусок хлеба – любил поджаренное до горелой корочки. Эйтайни разглядывала их и чего-то ждала.

– Не хотите угоститься? – Вейас протянул ей сверток с хлебом, солониной и луком.

Туата соизволила снять капюшон. Длинные темные волосы струились по плечам и прятались под плащом. Оттенок немного раскосых глаз разобрать не получилось в свете костра, зато пламя удачно подчеркнуло черты ее лица. Мелкие, словно их выточил из камня искусный скульптор: тонкие изогнутые брови, аккуратный маленький нос, резко очерченный чувственный рот. Она была завораживающе красива, но не людской красотой.

– Я не ем человеческую пищу, – Эйтайни тряхнула выбившимися из-под плаща кудрями и улыбнулась. – Туаты едят только вересковый мед, молоко и мясо наших чудесных коз и овец и корни некоторых растений.

Конечно, куда грубой людской пище до верескового меда! Видимо, поэтому она казалась такой приторной, что аж скулы сводило. Вейас так заглядывался на нее, что даже хлеб спалил.

– Как же тогда быть? Ваши сородичи вряд ли обрадуются, если вы голодной останетесь, – елейно проворковал брат.

Вот пусть сама коренья копает! В потемках и в мерзлой земле. Так уж и быть, палку ей для этого она одолжит.

– Проводите меня в наш подземный дворец, – Эйтайни оценивающе прищурилась, глядя на Лайсве, а потом просительно посмотрела на Вейаса. – Он недалеко, под грядой холмов за вашим поселением.

– Урсалией?

Эйтайни кивнула и положила руку Вейасу на колено.

Лайсве чуть не поперхнулась. Раздражение выплеснулось наружу.

– А как дочь короля оказалась одна ночью в дне пути от дворца?

– Наследная принцесса, – Эйтайни попыталась взять ее за руку, но Лайсве отшатнулась. Туата поняла свой промах и отодвинулась. – Я поругалась с отцом. Он приводил ко мне женихов, один другого нелепее, а я всем отказывала. Тогда отец рассвирепел и сказал, что если не найду себе мужа до конца дня, то должна буду убраться с глаз долгой. Вот я и ушла. Хотя, наверное, была неправа, раз едва не угодила под копыта ненниров в самом начале пути. Нужно вернуться и попросить прощения.

Лайсве обхватила колени руками. Если бы она сдалась после первой же трудности, то никогда бы не добралась сюда. Вернулась бы в Ильзар, вышла замуж за Йордена и умирала со скуки в его родовом замке в степях, опасаясь смертельной порции яда на завтрак, который действует быстро и не оставляет следов. Нет уж, как бы там ни было, лучше двигаться вперед!

– Почему молчишь? Где хоть капля сочувствия? – Туата с вызовом заглянула ей в глаза. – Ты как никто другой должна понимать меня.

– Как ты догадалась? – Лайсве нахмурилась.

– От тебя пахнет не как от мужчины, ты двигаешься и разговариваешь не как мужчина. Ты насторожилась, а мужчина попал бы под мои чары и успокоился, как твой брат.

Лайсве снова потянулась за мечом, но Вейас упреждающе положил руку ей на плечо.

«Если навредим ей, нарушим перемирие, которого орден добился с большим трудом».

Когда это он стал печься о делах ордена?

– Мы проводим вас, принцесса, это великая честь, – Вейас учтиво поцеловал подставленную ладонь. – На сестру не обижайтесь. Она робеет в присутствии монарших особ, к тому же вы так легко разгадали ее тайну.

Не робеет! Нет, бывает, конечно, но не перед этой вшивой демоницей!

Эйтайни одарила ее снисходительной улыбкой, от которой захотелось взвыть и залезть на дерево. Лайсве шевелила дрова в костре, чтобы разжечь опавшее пламя. Брат с туатой хихикали, а Лайсве в свою компанию не принимали. Надо было срочно что-то делать.

– Что за тайну ты хотел мне открыть? – напомнила она о себе.

– Сейчас не место и не время, – вымученно отозвался Вей. – К тому же мы не одни.

– Мы могли бы отойти за деревья.

– Поздно уже. О таких вещах надо на свежую голову разговаривать, – он смотрел куда угодно, но только не на нее. Момент был упущен. К сожалению. – Ложись-ка лучше спать: завтра предстоит долгий переход.

Он хотел избавиться от нее, чтобы продолжить миловаться с туатой? Не дождется! Лайсве упрямо ворошила головешки, подкидывала хворост в огонь и даже пару дровишек. Она вдруг вспомнила отца и нянюшку. Дома, если Вей бросал ее, она всегда находила у них утешение. А здесь не было никого, кто бы встал на ее сторону. Именно поэтому ей хотелось вернуться, а не из-за опасностей и тягот долгого пути. Она бы все вынесла, будь рядом кто-то близкий.

– Тебе стоит прилечь, – Туата опустила руку ей на плечо. – Выглядишь изможденной.

От мягкого прикосновения кожу на висках защекотало. Голова отяжелела, и Лайсве будто с высоты рухнула в темную бездну.

Сестра осела на землю, погрузившись в колдовской сон, и Вейас поднял ее на руки.

– Не бойся, она не проснется до утра, – Эйтайни подмигнула ему.

Он отнес Лайсве под навес и устроил на постели из еловых лап, застеленных потрепанным одеялом с десятком латок. Лайсве так тщательно за всем следила, даже когда в этом не было надобности. Он подложил ей под голову сумку и укутал в дорожный плащ.

В темноте едва удавалось различить черты ее безмятежного лица. Такая нежная, хрупкая, уязвимая и вместе с тем сильная. Гораздо сильнее и талантливее его. Родись она мальчиком, наверняка стала бы гордостью отца. Он ведь и так любил ее без меры. Она для всех была жемчужиной Ильзара, самым дорогим сокровищем. А Вейас выкрал ее для себя, – чтобы оберегала его и указывала дорогу. Но ее свет только делал его слабости, его уродство более отчетливым. Он стыдился этого и боялся, что однажды она заметит его несовершенство и начнет презирать.

Поэтому им лучше расстаться. Расстаться как можно скорее, чтобы в памяти сохранились только хорошие воспоминания. Незачем было тянуть ее на дно вместе с собой. Поход в Нордхейм с самого начала казался безумием. Они уже столько раз находились на волосок от смерти. Если она вернется домой, то и ему незачем будет соваться в ледяную Преисподнюю. Он сбежит, устроится подальше от отца и сестры, чтобы не мучить родных своим позором.

Но почему ее так трудно отпустить? Почему невозможно сказать все прямо?

Нет, она ни за что не послушает и увяжется следом.

Так что же делать? Как разорвать их связь навсегда?

Вейас вернулся к костру.

Эйтайни заняла место Лайсве и грела руки над пламенем, как сестра минутами ранее.

– Ты можешь мне помочь?

Туата по-кошачьи прищурилась.

– Смотря что тебе нужно, и только за достойную плату, – она пожала плечами. – Дар, полученный просто так, не ценится и работает плохо, но если ты отдашь что-то дорогое, то мои чары проникнут в твою душу и будут действовать до конца жизни.

Хорошо. Надо знать, на что идешь, особенно если собираешься прыгать в темный омут. Впрочем, ему не привыкать.

Вейас протянул руку.

– Я хочу, чтобы сестра бросила меня и вернулась домой.

Эйтайни придвинулась совсем близко. Ноздри защекотал ее сладкий цветочный аромат. Он дурманил и кружил голову так, что сказанное доходило до него с трудом.

– Хорошо. Она сбежит, как только почувствует себя ненужной. – Туата забралась к нему на колени, провела ногтем по шее, оставляя длинную царапину, и прижалась к ней губами. Сердце его замерло, стало жарко, несмотря на ночные заморозки. Тело пронзила боль, перерастая в безумное желание. Эйтайни оплела ногами его спину и зашептала завораживающим голосом: – Отныне ты принадлежишь мне. Моя воля станет твоей, мои желания – твоими, мой народ – твоим.

«Вейас».

Зов Лайсве прорвался сквозь пелену наваждения. Перед его глазами возник дорогой сердцу образ: печальные глаза и самая теплая, самая искренняя улыбка. Вейас попытался выскользнуть, но было уже слишком поздно. Туата скрепила их договор поцелуем, начертила пальцами на его лице колдовские знаки и закончила заклинание:

– Отпусти ее. Она уйдет. Только я буду в твоем сердце, в твоих мыслях и душе.

Он должен отпустить ее. Так будет лучше для всех – особенно для Лайсве.

Вейас притянул к себе Эйтайни и поцеловал ее с неистовством клокотавшей в крови страсти. Светлый образ сестры развеялся по ветру. Стало пьяняще легко и свободно. Они завалились на землю и любили друг друга до первых лучей солнца.

Лайсве проснулась поздним утром посвежевшей и полной сил. Давненько она не проваливалась в темный омут без тревожных сновидений и не просыпалась от лесных шорохов через каждые несколько часов.

Ее кольнуло беспокойство. Куда запропастился Вейас? Она потянулась и встала, ища глазами брата.

Он спал у потухшего костра в обнимку с демонической мерзавкой, укутавшись плащом. От них пахло лихорадочно-пьяными эмоциями, неправдоподобно счастливыми и удовлетворенными.

Молодчина, братец, нашел себе очередное развлечение! Ей хотелось пнуть их обоих, но Лайсве не стала. Они только посмеются над ней.

Парочка проснулась около полудня, когда Лайсве уже успела развести костер и приготовить еду.

– А ты молодец! – Эйтайни улыбнулась, принюхиваясь к вареву. – Неужто в кухарки набиваешься?

Лайсве хотела вылить похлебку паршивке на голову. Может быть, тогда ее волосы перестанут быть такими пышными и блестящими, а фиалковые глаза – презрительно щуриться.

Хоть бы брат заступился! Однако он одной рукой поглаживал увитые татуировками пальцы Эйтайни, а второй черпал еду, вооружившись деревянной ложкой. Неужели в этот раз он влюбился по-настоящему? Нет, просто искал легких наслаждений. Сколько у него уже было таких интрижек? Ни одна из них не закончилась ничем серьезным.

Лайсве решила показать гордость и завтракала в одиночестве под навесом.

Вскоре они собрались и выдвинулись в путь. Вейас ехал впереди. Эйтайни сидела у него за спиной, слишком крепко обнимая его за талию и что-то шепча на ухо. Брат постоянно смеялся. Лайсве, находившаяся позади них, ничего не слышала, а подъезжать сбоку и видеть, как ее игнорируют, не хотелось. Она просто перебирала темные пряди густой лошадиной гривы и глазела по сторонам.

Подступала зима. Небо бледнело и нависало над головой, давило на плечи. Ледяной ветер пронизывал до костей. Серела трава на промерзлой земле. Зябко скрючились сучья деревьев, ощетинились ежовыми иглами кусты с похожими на капли крови подмороженными ягодами. Лайсве сорвала парочку, покрутила в руке и спрятала за пазуху.

Вскоре багряным стал весь мир, утопая в лучах заходящего солнца. Кровавые сумерки сменились ночной мглой. И лишь луна со звездами освещали путь. Здесь они выглядели ярче, чем в Белоземье, особенно наконечник стрелы Охотника – Северная звезда. Она мерцала и переливалась впереди. Манила к себе.

Эйтайни посоветовала не останавливаться на ночь. Перелески, где можно было укрыться и развести костер, остались далеко позади, а впереди раскинулась пустошь с пологими склонами холмов. Кони оскальзывались и спотыкались на неровной илистой почве, не падали только благодаря тому, что всадники одергивали их поводьями.

Время ползло улиткой, лошади двигались почти с той же скоростью.

Прошла целая вечность, прежде чем забрезжила ржаво-зеленая полоса рассвета и сумрак рассеялся, облекая мир в зыбкую дымку. Из тумана показались покосившиеся, изборожденные трещинами каменные плиты – тонкие, поставленные вертикально, обтесанные сверху по форме полукруглых арок. Лайсве даже свесилась набок, чтобы рассмотреть выбитые на них рисунки: растительный орнамент и надписи на древнеманушском. Слова вились веревочкой с петельками, но ни одного знака она не смогла разобрать. Дарованная Безликим руница была куда проще. Хоть и говаривали, что книжники в Эскендерии придумали новую письменность, совсем легкую. Кажется, буквицей называлась. Вейас про это знает лучше, это ведь он «случайно» читал отцовские книги.

– Вей, смотри, древнее манушское кладбище!

– Ага, – безразлично бросил тот и, милуясь с Эйтайни, поехал дальше.

Почему он игнорировал все вокруг? Его будто подменили!

– Не останавливайся здесь! – окликнула ее Эйтайни. – Кто знает, какое зло могло поселиться на заброшенном погосте.

Повеяло тленом.

«Приди ко мне. Я расскажу тебе дивную сказку. Такую, где больше нигде не услышишь, – зашептал таинственный голос. – Там будет и свободолюбивая дева, и всемогущий повелитель ночи, и благородный воитель, и Мертвый ветер, который губит все на своем пути».

Лайсве до боли вжала ноги в конские бока. лошадь припустила тяжелым галопом, пока не поравнялась с Вейасом и туатой.

Вскоре теплые огоньки обрисовали окраину большого города, следом показались мощные деревянные дома на высоких фундаментах, окруженные сиротливо-голыми садами. Лайсве хотела было завернуть туда, но брат с Эйтайни направились в другую сторону.

– Остановимся в подземном дворце туатов, – соизволил объяснить Вейас, когда Лайсве заглянула ему в глаза. – Там гораздо удобней, чем на жалком постоялом дворе. Да и устал я от общества неотесанных деревенщин.

Уж лучше деревенщины, чем вшивые демоны!

Начало светать, вот только заморозки отступать не спешили. Минули часы, прежде чем троица добралась до холмов на северной окраине города. На первый взгляд в них не было ничего примечательного: обычные плавные изгибы с пожухлой травой, объеденной седой изморозью, как и все вокруг.

Брат спешился и, подхватив туату за талию, бережно снял с лошади. Заметив краем глаза их поцелуй, Лайсве спрыгнула сама.

– Где обещанный дворец? – не вытерпела она.

Эйтайни оторвалась от Вейаса, расставила руки в стороны и закружилась по самому большому холму, что-то напевая. У их ног разверзлась земля, зияя черным провалом, с краев которого осыпались мелкие комья.

– Не бойтесь, людишки, ступайте за мной, – поманила она и первой нырнула в провал. Вейас без раздумий шагнул следом, ведя за собой лошадей. Лайсве вгляделась в стремящееся к зениту солнце. Все же он был ее родным брат, нельзя его бросить. Вдохнув полной грудью, она ступила навстречу неизвестности.

Тут же повеяло пещерной затхлостью, воздух стал спертым и тяжелым. Вокруг клубилась тьма. Один неосторожный шаг, и Лайсве снова уткнулась брату в спину. От него разило хмельным счастьем.

Эйтайни хлопнула в ладоши, и вспыхнули росшие из каменных стен кристаллы. Все вокруг окутал колдовской зеленоватый свет, от которого искажались очертания лиц и предметов, приобретая зловещий вид.

– Кто здесь? – разнесся эхом хриплый мужской голос.

Туата поморщилась.

– Эйтайни! Хвала всеблагой Хозяйке лесов, ты вернулась! – из-за поворота показался туат ростом едва ли выше Лайсве. Его заплетенные колосом темные волосы доходили до середины лопаток. Поверх светлой туники была надета короткая зеленая накидка с вышивкой на груди и спине в виде цветущего вереска. В обтянутой перчаткой руке он держал алебарду. Похоже, стражник. Красив лицом, но все равно не понравился Лайсве. Не люди они. А может, все дело было в зеленом свете, от которого все лица казались надменными и полными презрения?

Туат отставил алебарду и обнял Эйтайни за плечи, отчего она оторопела. Брату Лайсве, который со скучающим видом гладил лошадиные морды, было все равно. Странные у них отношения.

– Я уже хотел искать тебя, но король запретил. Сказал, сама вернешься, как образумишься. Но если бы ты сегодня не пришла, то я бы уехал даже против его воли.

– Асгрим, перестань! – Эйтайни скинула с плеч его руки. – Мы давно уже не дети. Кому нужны твои нежности?

Стражник мигом посерьезнел и уставился на близнецов, словно только заметил.

– Зачем ты притащила сюда длиннобородых? – он окинул Вейаса презрительным взглядом. – Это же Сумеречники! Совсем обезумела?

– Они спасли меня от ненниров и будут нашими гостями, – твердо заявила Эйтайни. – У нас мир.

– Только на бумаге, – резонно заметил Асгрим, но принцесса не стала его слушать и потянула Вейаса вперед.

Лайсве пожала плечами и пошла следом.

– Погоди! Не по белому же пути! Их все увидят, – стражник бросился за ними вдогонку. – Кто-нибудь обязательно в заваруху полезет!

– Так вот и следи, чтобы не полезли! – раздраженно бросила Эйтайни. – Лучше они увидят наших гостей сейчас, чем потом изобьют по незнанию.

Изобьют?

Асгрим с сомнением фыркнул, но его мнением, видимо, никто не интересовался. Он пристроился в хвосте, водрузил на плечо алебарду и чеканил шаг, стараясь держаться от Лайсве на расстоянии вытянутой руки.

За поворотом показался грандиозный зал, огромный, как сам город. У входа, в нишах внутри стен, ютились загороженные деревянными заборами хлева для черных овец и коз. Дальше располагались вырезанные в скале жилища: помельче – занавешенные холстинами, побольше – мохнатыми шкурами, а в самом конце встречались и деревянные двери.

Толпившиеся у помещений жители оборачивались на гостей и подозрительно разглядывали их. Стариков здесь было мало, детей совсем не видно, и всего несколько женщин со скрытыми полупрозрачными вуалями лицами. Встречались в основном молодые мужчины: они были немного ниже обычных людей, более худые и изящные, все до одного вооруженные короткими изогнутыми мечами. Многие демонстративно опускали руки на рукояти и доставали до половины клинки из ножен, но заступать дорогу не осмеливались. То ли их останавливал свирепый взгляд принцессы, то ли направленная в их сторону алебарда стражника.

– Почему они так нас ненавидят? – спросила Лайсве у Асгрима, раз остальные их игнорировали.

– А за что вас любить? – с иронией усмехнулся стражник. – Вы согнали нас с земли, на которой жили наши предки, преследовали и убивали, пока не выдворили на самый край. И отсюда уже выживаете: рубите наши леса, мучаете пахотой землю. Скоро нам придется бежать в Полночьгорье, а потом и в ледяную пустыню Нордхейма. – Асгрим надвинулся совсем близко, зло заглядывая ей в глаза, но хоть алебардой не тыкал. – Старый Ниам устал от войны и заключил с орденом перемирие, но мы-то знаем, что это лишь отсрочка. Мы слабы и плодимся слишком медленно, чтобы дать отпор вашей жадности.

– Извините, – пробормотала Лайсве. Она никогда не смотрела на все с этой стороны.

– Да кому нужны твои извинения! – он сплюнул ей под ноги.

Лайсве пожала плечами и больше не пыталась заговорить. Чего доброго, еще заколет.

Из общего зала ветвились широкие ходы с высокими потолками. Зеленые отсветы кристаллов бегали по лицу и одежде. Ноги скользили по гладко отшлифованному камню, лошади спотыкались и едва не падали, пока Эйтайни уверенно вела гостей вперед. Вскоре они уперлись в дубовую дверь, оплетенную железным кружевом в виде цветущего вереска.

Принцесса обернулась к Асгриму.

– Отведи лошадей на конюшню.

– Я тебе не мальчик на побегушках, а капитан дворцовой стражи.

Эйтайни припечатала его презрительным взглядом.

– Я исправлю это недоразумение, как только стану королевой.

Асгрим скривился и повел лошадей, как было велено.

Лайсве стало жаль бедолагу. Она бы тоже от такого обращения кидалась на всех подряд.

Эйтайни отперла дверь и удалилась, сперва предупредив, чтобы не попадались на глаза ее сородичам.

Близнецы вошли в небольшой круглый зал. Потолок был настолько низким, что они едва не упирались в него головами. Воздух с трудом проникал сквозь маленькие отдушины в стенах. Единственной мебелью служило каменное ложе, застеленное оленьими шкурами. Вейас расположился на полу и начал сверлить взглядом дверь.

– Правда, она красивая? – он будто бредил. – Красивее луны и солнца, красивее самого неба. Волосы мягче шелковой вуали, глаза глубже бездонных омутов, губы ярче крови…

Сейчас любовные баллады сочинять начнет. Бр-р-р!

Лайсве понимала, что нужно с ним серьезно поговорить, но чувствовала такую усталость, что не смогла сформулировать ни единой четкой мысли. Она повалилась на шкуры и мгновенно уснула, будто лишилась чувств.

Их разбудила вернувшаяся принцесса.

– Переоденься, – она швырнула Лайсве ворох тряпок и подошла к Вейасу. Тот притянул ее к себе и что-то зашептал на ухо. Туата засмеялась, принялась гладить его по волосам и целовать. Брат едва ли не мурлыкал, отвечая на ее касания.

– Что это за тряпки? – недовольно осведомилась Лайсве. По крайней мере, к ней вернулась бодрость.

Эйтайни снисходительно посмотрела на нее.

– Платье. Девушки иногда их надевают, чтобы нравиться мужчинам.

– Да ладно! А зачем мне подметать этим пол? – Лайсве развернула перед ней непомерно длинные рукава.

– Другого нет, а показать тебя моему отцу в обносках я не могу, – принцесса развела руками и снова обратилась к Вейасу.

– Зачем меня кому-то показывать? – спросила Лайсве у пустоты, но все же послушно переоделась. Платье оказалось не только неудобным, но и довольно несуразным. Нижняя юбка светло-голубого оттенка едва доходила до середины икры, расклешенные рукава касались пола, когда руки были опущены. Темно-синяя юбка верхнего платья слишком распахивалась книзу. Корсаж жал в плечах и груди, несмотря на ее хрупкое тело.

Лайсве вышла на свет.

– Выглядишь, как пятилетний ребенок. Только ленточек в волосах не хватает, – рассмеялся Вейас.

Что ж, он хотя бы заметил!

– Сейчас будут ленточки, – поддержала шутку туата.

Ох, как же хотелось проредить ее слишком густую шевелюру!

Эйтайни тут же угомонилась, видимо, прочитав мысли Лайсве по мечущему молнии взгляду.

Вейаса тоже заставили переодеться, правда, костюм ему достался не в пример лучше. Он походил на одежду Асгрима: темные штаны, светлая туника и расшитый растительным орнаментом плащ. В довершение брат попросил завязать ему волосы в церемониальную прическу Сумеречников. Отказать Лайсве не смогла. Даже несмотря на то, что он беспечно отмахивался от всех ее вопросов и тревог. Затем при полном параде они отправились в путь.

Подземный дворец напоминал муравейник, испещренный тысячами ходов. Бесконечные темные коридоры петляли, убегали в стороны узкие боковые галереи. Развилки, еще и еще. Лайсве было тяжело, но запомнить дорогу казалось жизненно необходимо. Волочившиеся по полу рукава мешали и путались в ногах, поэтому она собрала их в охапку и несла в руках.

Вскоре они прошествовали в большой круглый зал. В стенах были вырезаны ярусы каменных ступеней. По центру располагался помост с помпезным троном из белого мрамора, устланный овечьими шкурами. Его подлокотники оканчивались резными бараньими головами, а спинку с обоих краев и посередине венчали они же – только крупнее.

Эйтайни уставилась в боковой проход между ступенями и чего-то ждала.

По спине Лайсве побежали мурашки, предупреждая о приближении сильного демона. Мощь его ауры довлела над ней и пригибала к полу.

Раздались шаги.

В сопровождении Асгрима в зал вошел еще один туат. Роста он был такого же, как стражник. Сухой, совсем прозрачный, внешне он не казался старым: на идеально гладком лице не проступало ни единой морщинки. Возраст выдавал лишь тревожный, усталый взгляд таких же пронзительных, как у Эйтайни, фиалковых глаз.

Незнакомец грациозно опустился на трон, перекинув через плечо отороченный собольим мехом плащ. Корона его голову не венчала, но и без нее было ясно, что он – властитель туатов Лапии, отец Эйтайни, Ниам Мудрый.

Принцесса заговорила первой:

– Отец, позвольте представить наших гостей, лорда Вейаса Веломри, знаменитого Сумеречника из Белоземья, и…

Однако Ниам сверлил колдовским взглядом не его, а Лайсве.

Эйтайни тоже это заметила и выпалила на одном дыхании:

– Его сестру Лайсве.

Близнецы одновременно поклонились.

О, как Вейас, оказывается, умеет гнуть спину! Хотя даже перед высокими лордами из Совета ордена так не расшаркивался.

Ниам коротко кивнул.

– Достопочтенный король туатов, – Вейас поцеловал перстень с внушительным рубином на левой руке властителя, – не сочтите за дерзость, но меня пленила красота вашей дочери. Дабы укрепить дружбу между нашими народами, я прошу ее руки. Благословите наш союз, милостивый отец.

– Союз? – Лайсве поперхнулась вместе с Асгримом.

«Вей, они ведь демоны! Даже Бежка была бы лучшей женой, чем эта!»

Он не ответил.

Мыслесвязь, которая существовала между близнецами с самого рождения, будто разорвалась. По спине поползли мурашки, но Лайсве не успевала толком осознать происходящее. Колдовская воля Ниама выворачивала ее наизнанку, словно внутренности вываливали на стол, ворошили и изучали.

– Подойдите оба, – подозвал король. – Протяните ваши руки. Хочу убедиться, что вы не причините вреда моему народу.

Вейас послушался сразу, а Лайсве на мгновение задумалась. Взгляды поторапливали ее. Смысла показывать зубы не имелось, иначе ее выставят, а ей еще надо было разобраться, что приключилось с Вейасом. Она обреченно протянула руку. Холодная ладонь короля легла поверх, и в кожу впились ледяные иглы. Лайсве стиснула от боли зубы, но демонский король вскоре отпустил ее.

– Зла от вас не исходит, так что оставайтесь, если такова ваша воля, – он тяжело вздохнул. – Ступайте отдыхать, вы, верно, устали с дороги.

– А как же мое предложение? – возмутился Вейас.

Ниам неопределенно повел плечами.

– Обсудим это позже.

Брат хотел было что-то добавить, но Эйтайни схватила его за локоть и потащила за собой.

– Асгрим, присмотри за ними, – тихо приказал Ниам.

Стражник скривился.

– Со всем уважением, Ваше Величество, но как же донесения следопытов? Что-то растревожило старое кладбище. Проверить его гораздо важнее, чем…

Король вскинул руку.

– Другие проверят. А с моей дочерью сладить можешь только ты.

Асгрим угрюмо ссутулился. Бедолага.

Оба туата обернулись к Лайсве, словно удивились, почему она еще здесь. Она неуютно сглотнула и тут же поспешила за братом.

Они вернулись в гостевой зал.

Эйтайни увела Вейаса, оставив Асгрима подпирать спиной дверь с наружной стороны. Будто заточили в темницу.

Что происходит? Что сотворили с Вейасом? Чтобы он пожелал связать себя с одной женщиной, будь она хоть трижды прекрасной принцессой? Да никогда! Демоница наверняка его околдовала.

Лайсве принялась массировать виски, усиленно вспоминая все, что знала о туатах, в том числе и нянюшкины сказки. Точно! Ворожеи из-под холмов умели очаровывать мужчин своими плясками, а близнецовая связь была столь крепкой, что разорвать ее могло только сильное колдовство. Конечно, это все были лишь ее догадки, навеянные неприязнью к Эйтайни и нежеланием отпускать брата. Никаких прямых доказательств у нее не было. Но главное то, что она не представляла, как его можно расколдовать. Даже в сказках пленники никогда не выбирались из-под холмов по своей воле.

Что же ей делать? Ждать и думать, пока не появится план и возможность.

Лайсве хотела наружу, к солнцу и небу, хотела вдохнуть свежий морозный воздух. Дети Ветра не могли жить без вольготного простора, затхлость их душила, забирая остатки жизненного тепла. Вейас должен был чувствовать все это куда отчетливей: родовой дар в мужской крови проявляется сильнее. Естество рано или поздно возьмет верх. В других сказаниях, не про туатов, говорилось, что только собственная крепкая воля и желание способны одолеть демонические чары. Вейас ведь был упрямее и свободолюбивее всех на свете. Он обязательно справится. Иначе и быть не может.

Снаружи донеслись голоса.

Переодевшись в свой костюм, Лайсве на цыпочках прокралась через комнату и приложила ухо к дверной щели.

К Асгриму пришел с докладом один из подчиненных.

– Все тихо. Мы трижды проверили. Одна корова у длиннобородых пропала, но у этих растяп вечно скот сбегает.

– Его Величество велел отменить слежку? – задумчиво поинтересовался Асгрим.

– Нет, но я надеялся, что это сделаешь ты. Старик в таких вопросах всегда на тебя полагается, – произнес подчиненный.

– Надо найти корову.

Ого! Асгрим даже с соплеменниками был непреклонен.

– Вот и ищи. Почему мы должны наверху мерзнуть, пока ты отсиживаешься в тепле с девкой длиннобородых?

– Что ж, тогда предоставляю эту почетную обязанность тебе, – Асгрим лязгнул по стене алебардой, а затем, судя по удаляющемуся топоту, ушел.

– Асгрим, стой! – собеседник звучал испуганно. – Я не могу, она же из длиннобородых!

И тоже унесся прочь.

Лайсве выглянула за дверь. Пусто. Ей наконец-то предоставился шанс разведать обстановку. В общий зал соваться не стоило: туаты схватят и вздернут на какой-нибудь балке. У пещеры должно быть два выхода – значит, нужно искать второй.

Не зажигая кристаллы, Лайсве прижалась к стене и направилась в противоположную сторону, нащупывая дорогу руками, уперлась в тупик и свернула в одно из ответвлений. Длинный тоннель уходил вниз крутым серпантином. Отсчитав добрую сотню ступеней, она выбралась на площадку рядом с водопадом. Зеленоватая дымка усиливалась от брызг и становилась более плотной, почти осязаемой. Уступив любопытству, Лайсве сунула руку в каскад воды. Ее ладонь прошла сквозь поток и наткнулась на пустоту. Осторожно, пытаясь не промокнуть, она пролезла между водопадом и скалой. Внутри притаилась еще одна узкая галерея. Перед сумеречным взором мелькнули знакомые фиалковые сполохи колдовских аур.

Эйтайни и ее отец!

Лайсве сняла башмаки и прокралась вперед. Когда усиленный эхом рокот воды затих, послышались голоса. Может быть, они говорят о Вейасе?

В скале виднелась трещина, пропускавшая зеленоватый свет. Оттуда пахло сушеными травами. Лайсве заглянула внутрь. Стены, пол и потолок большого зала украшали колдовские рисунки со вставками магических кристаллов. Из круглых светильников ползла зыбкая полудымка, собираясь наверху плотным облаком.

Спиной к трещине, на мраморном ажурном стуле, восседал король Ниам. Эйтайни стояла боком. Они ссорились, почти как Лайсве с отцом. Ее сердце защемило от воспоминаний, когда Ниам заговорил ломким голосом, словно в горле першило от эмоций: тревоги, печали и тоски.

– Почему ты до сих пор держишь здесь детей длиннобородых? Отпусти их.

– Нет, – отрезала Эйтайни и принялась наворачивать круги вокруг Ниама, словно хищная рыба. – Ты сам приказал убираться и без жениха не возвращаться. Я привела его. Чем ты теперь недоволен?

– К тебе сватались принцы всех мастей, даже сам Владыка авалорских ши, Аруин!

– Безумный калека? Он жесток и деспотичен. С ним я лишусь не только власти, но и воли! – возмутилась принцесса.

– И поэтому ты притащила в дом врага, задурила ему голову своими чарами и требуешь, чтобы я потворствовал твоим безобразиям?

Вот и доказательство!

Эйтайни остановилась, сложила руки на груди и выкрикнула:

– Он сам попросил! Не ты ли заключил с длиннобородыми мир, заметь, против воли всего племени? Не пора ли укрепить наши отношения союзом крови?

Что значит «сам»? Наверняка Эйтайни провела его, ловко играя словами. Рассказать бы все Сумеречникам. Уж они бы точно разорвали этот порочный союз и воздали демонам по заслугам. Нельзя спускать им подобные оскорбления чести рыцарей!

Ниам качнул головой и помассировал виски пальцами. Видимо, выходки дочери доводили его до мигрени.

– Как ты не понимаешь? Неужели тебя одну из всех моих подданных обманывает их радушие? Это не перемирие, мы платим дань, чтобы рыцари нас не трогали. Какое им дело до сопливого мальчишки?

Большое! Вейас был наследником высокого рода. Его не бросят в беде.

– Так даже лучше. Никто нашему союзу препятствовать не станет. Пожени нас, иначе я приживу от него ребенка вне брака! – не унималась Эйтайни.

Ниам перестал тереть виски и уставился на дочь.

– Тебе дана такая сила, а ты тратишь ее на баловство. Пойми, я не вечен. Скоро тебе придется править нашим племенем, иначе длиннобородые не просто выдворят нас в Полночьгорье, а сотрут с лица всего Мунгарда.

Лайсве передернула плечами. Ей даже стало жалко этих демонов. Может, стоит выдать свое присутствие и попросить у Ниама помощи? Он ведь тоже был недоволен поведением дочери. Нет, плохая идея. Лайсве же сама не могла предать брата, даже когда он обманывал селян. Вот и король не предаст собственную дочь.

Эйтайни беззаботно отмахнулась.

– Ты молод и полон сил. У меня есть лет пятьдесят в запасе, а может, и все сто. За это время я успею насладиться женским счастьем и родить ребенка, который выживет, – она повернулась к двери в противоположной от трещины стене.

– В этом все дело? Ты хочешь связать себя узами с длиннобородым, потому что наши с твоей матерью чистокровные дети умирали в младенчестве? – Ниам поднялся и взял дочь за руку.

Эйтайни застыла, глядя на дверь.

– Ты когда-нибудь думал, каково мне было наблюдать, как мать убивала свое тело бесконечными беременностями? Каково было уносить ваших мертвых детей в лес, когда она была слаба и безутешна, а ты не мог ее оставить? Я не хочу такого для себя. И если это значит навлечь гнев длиннобородых, то я готова рискнуть даже нашим племенем.

– Даже миром?

Принцесса вздрогнула, обернулась и взглянула в лицо Ниаму.

Лайсве вся обратилась в слух. Что эти демоны знали о судьбе мира?

– Похоть глаза застилает? Ты разве не видишь, что сестра твоего избранника отмечена мятежным духом? Она – Искатель, – Ниам притянул дочь к себе. – Грядут большие перемены, а им всегда предшествуют огонь и смерть. Если нетореные тропы завели к нам духов, значит, быть беде. Отпустим их поскорее и, может, отделаемся малой кровью.

Что за бред?

Да, Лайсве выбрала нетореную тропу, но то было всего лишь сказочное иносказание.

Она вдруг вспомнила Айку и Лирия, повешенных близ Гульборга пресветловерцев, убитых в Докулайской долине варгов. Любой здравомыслящий человек сказал бы, что все это признаки войны. Мир не вертелся вокруг одной-единственной девушки. Разве могла она на что-то повлиять?

– Асгрим заразил тебя мнительностью? Моя ворожба и удача туатов пересилят печать несчастий.

Эйтайни вырвалась из объятий отца, но тот не собирался отпускать ее. Заговорил настолько проникновенно, что даже монументальные пещерные стены охватила дрожь:

– Ты слишком самонадеянна. Ее покровитель сильнее нашего. Если он разозлится, гнев длиннобородых и невзгоды нетореных троп покажутся нам детской забавой.

Принцесса с презрением бросила:

– Я не боюсь забившегося в нору труса. Давно пора показать ему, кто на земле хозяин!

Лайсве резко схватили за плечи и оттащили от трещины, не позволив дослушать.

– Ни на миг отвернуться нельзя! – зашипел Асгрим и поволок ее прочь. – Безголовый Шейс! Как ты проскользнула мимо патрулей и защитных барьеров?

Они возвращались по прямому ровному коридору – совершенно другой дорогой. Но своим знанием Лайсве делиться не стала. Пригодится, когда она снова попробует бежать.

Асгрим затолкал ее в гостевую комнату, и Лайсве потерла плечи. Должно быть, синяки останутся. Гад!

– Отсюда ни ногой! И забудь все, что слышала.

Ага, конечно.

К сожалению, ей не удалось выяснить, как расколдовать Вейаса. Но она отыщет способ. Убедит его бороться. Сейчас это главное, а не туманные слова о нетореных тропах.

– Передай своей принцессе, что я хочу видеть брата. Немедленно!

– Успокойся, крошка. Я всего лишь стражник и ничего здесь не решаю, – огрызнулся Асгрим. – Хочешь дружеский совет? Лучше тебе с братом сейчас не встречаться. – Он ретировался к двери и уселся на полу прямо в комнате.

Лайсве отчаянно искала, чем себя занять: сделала пару истеричных записей в дневник, проверила одежду, каждую заплатку, каждый стежок. Все было цело, демоны! Распороть и перешить? Глупости! Она пересчитала трещины на потолке – ни одной с прошлого раза не прибавилось – и легла спать.

Спустя несколько часов служанка подала все ту же переслащенную еду: мед, тушеное мясо и молоко. От такого и самой засахариться недолго. Лайсве схватила поднос и хотела швырнуть в Асгрима, но тут поймала на себе взгляд его прищуренных глаз. Если она не могла победить силой, значит, надо воспользоваться хитростью.

Лайсве мило улыбнулась съежившейся от страха служанке.

– Нет ли у вас чего покрепче? А то все молоко да молоко, будто я ребенок. Это так… неуважительно.

Туата растерянно глянула на Асгрима. Тот вскинул брови и пожал плечами в ответ. Покорно кивнув, служанка направилась к двери.

– О, и захватите два кубка. В одиночестве пьют только опустившиеся неудачники, – Лайсве подмигнула Асгриму, который с подозрением изучал ее.

Это не Петрас. Даже напившись, он побрезгует к ней приставать. Зато, может быть, ей удастся развязать ему язык.

Вскоре служанка принесла два медных кубка и кувшин, до краев наполненный медовухой. Она поставила поднос на стол и испарилась.

– Вот это я понимаю обед! – усмехнулась Лайсве. Схватила с ложа оленью шкуру и бросила на пол рядом с Асгримом. – Хочешь дружеский совет? Не сиди на холодном.

Она ухватила оба подноса и поставила туда же.

Стражник скривился.

– Я закаленный.

Лайсве устроилась на шкуре, скрестив лодыжки, разлила мед по кубкам и протянула один из них Асгриму.

– За знакомство.

– Я не пью на службе.

– Знаешь поговорку: мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем?

Туат хмыкнул, потянулся за кубком и покрутил его в руках, разглядывая напиток.

– К длиннобородым службу. Все равно я не пьянею.

Они чокнулись, и он сделал несколько больших глотков. Лайсве пригубила напиток только для вида. Асгрим полил медом кусок мяса, положил в рот, причмокивая, а затем облизал пальцы. Залпом опустошил кубок. Его глаза заблестели, а лицо приобрело более радушное выражение.

– Отыскал ту корову?

– А? Нет, я едва до выхода добрался, как Шейс поднял тревогу, что ты сбежала.

Налив себе полный кубок, он попытался добавить и Лайсве, но та покачала головой.

– Извини, что доставляю столько неудобств.

– Не ижвиняйшя, бешит, – пробубнил Асгрим, набив полный рот мяса с медом. – Мы не друзья, что бы там Его Величество с Эйтайни ни говорили.

Он всегда так странно произносил имя принцессы, словно выплевывал оскорбление, – даже хуже чем «длиннобородые».

– Тебе она тоже отказала?

Асгрим скрипнул зубами, но все-таки ответил, правда, глядя не в глаза, а в стену:

– Я рождением не вышел. Вначале принцы всякие шли, потом высокая знать. А я просто сын охотника, сирота, которого Его Величество взял на воспитание из жалости, – он опрокинул в себя еще один кубок. И куда только в него влезало! – Мы с Эйтайни в детстве были неразлучны: я ее тайными ходами наверх водил, и мы гуляли по росной траве под луной и звездами до самого рассвета. Нам весело было! Когда она всем отказывала, я думал, из-за меня. По нашим обычаям, если принцесса никого не выберет, ее руку получит тот, кто победит на воинском турнире. Это был мой единственный шанс. Но она предпочла твоего брата.

Получилось! Раз он в чем-то настолько личном сознался, то и про Вейаса начистоту все выложит. Лайсве подлила ему медовухи и подняла собственный кубок для тоста.

– Без обид? Я помню, извинения ты не любишь.

– Ты тут вообще ни при чем.

Они чокнулись, и он снова поглотил все залпом, вытерев желтые усы вокруг рта рукавом.

– Думаю, когда мы уедем, Эйтайни быстро забудет Вейаса.

– Вряд ли. Не то, что забудет, а то, что вы уедете отсюда. Эйтайни так его приворожила, что он даже думать ни о чем другом не сможет, спать будет только по ее указке. Нужна стальная воля, чтобы противиться, но твой брат даже не пытается.

Лайсве старалась держать себя в руках, но ладони сами собой сжимались в кулаки, а ногти впивались в кожу до крови.

– Неужели Эйтайни так сильно в него влюбилась?

– Влюбилась, скажешь тоже! – Асгрим засмеялся. – Все дело в детях. Чистокровные туаты часто умирают в первый год жизни. Эйтайни решила, что у полукровки шансов выжить больше, вот и связалась с длиннобородым. Так что про брата забыть можешь, пока он не утратит красоту и молодость, а его семя – всхожесть. Тогда с него снимут чары и дадут пинка, а я снова буду на коне, точнее, с принцессой. Мы-то стареем куда медленней вашего, – похвастался Асгрим.

Кубок выпал из рук Лайсве, и напиток растекся золотистой лужицей.

Они никогда не доберутся до Нордхейма. Вейас никогда не станет Сумеречником; будет прозябать куклой принцессы до самой дряхлости, пока его, немощного и никому не нужного, не выкинут прочь.

– Не переживай, – Асгрим поднял кубок и отодвинулся от липкой лужи, – тебя здесь удерживать никто не собирается. Придумают, как отправить домой к отцу и выпустят.

Не желая показывать смятение, Лайсве взяла испачканную шкуру и хотела вычистить, но Асгрим остановил ее.

– Служанки уберут.

Лайсве задвинула шкуру подальше в угол, притащила с ложа чистую и снова села. Асгрим наполнил кубок и протянул ей:

– Выпей. Полегчает. Без обид?

Она чокнулась с ним и сделала глоток побольше. Сладкий напиток легко проскочил в горло, согревая. Напряженные мышцы расслабились, мысли потекли плавнее и перестали быть такими лихорадочно-безрассудными. Она думала задобрить Асгрима, чтобы уговорить того отвести ее к Вейасу. Ближе нее у брата никого не было. Лайсве заставит его одуматься!

– Почему ты так уверен, что тебе бы удалось победить на турнире за руку принцессы?

– Я хороший воин. Мой отец был доблестным охотником, а не плешивым лордом. На моей стороне любовь и удача, – самонадеянно заявил туат.

Лайсве прыснула в кулак.

– Не веришь? – он прищурился, но не зло и насмешливо, а по-доброму лукаво.

– Мой отец хоть и лорд, но вовсе не плешивый. Он за всю жизнь не проиграл ни единого боя. Знаешь почему?

Асгрим подался вперед. Вряд ли он воспринимал ее слова всерьез, но захмелел так, что сам был не прочь подурачиться.

– Почему?

– Потому что я… – Лайсве ударила себя кулаком в грудь, показывая, что пьяна не меньше него, – я была его талисманом. Моя удача самая большая – все так говорят. У меня сильный покровитель.

– О! – Асгрим снова раскатисто рассмеялся. – Может, проверим?

Он достал из кармана два белых кубика с выкрашенными в красный круглыми щербинами. Кости, чистая удача – знай себе бросай. В детстве Лайсве с братом всегда ими разыгрывали, кому придется делать что-то не слишком приятное. Она всегда побеждала, а Вейас понарошку обижался. Как же его сейчас не хватало!

– А давай! – Лайсве отхлебнула из кубка для храбрости. – На что играем? На раздевание? – Она в притворном стеснении покусала губу и оттянула край рубахи.

– Ни за что! А вдруг мне после этого кошмары сниться будут?

– Тогда на желание.

Асгрим кивнул.

– Наконец-то я добьюсь, чтобы ты сидела тихо, и смогу пару часов поспать. Два из трех?

Сначала они бросили, чтобы выбрать, кто ходит первым. Стражнику выпал дубль и он, окрыленный победой, выбил сразу одиннадцать очков. Не особо переживая, Лайсве выкинула трешку. Асгрим радостно потер руки и взял следующий ход. Удача изменила ему – выпало всего пять очков. Он с досадой скривился и передал кубики. Лайсве отыграла совсем малость – два очка с семерки. Асгрим повеселел.

– Я обыграю тебя, как младенца!

Такими темпами она упустит единственный шанс. Надо повысить ставки.

– Давай угадаем последний ход, м? Так гораздо интересней.

Асгрим подозрительно сощурился.

– Ты не сказала своего желания. Я тебя не выпущу, и брата твоего расколдовать не смогу.

– Обещаю, это будет другое. Я скажу, если выиграю. Ну же, неужели ты испугался удачи дочки длиннобородого лорда?

– Воины лесной богини Дану ничего не боятся! – он сжал кости в кулак и, перебирая их пальцами, загадал: – Будет дубль.

Первый кубик послушно лег пятеркой вверх. Второй покатился, встал на ребро, лениво покачиваясь из стороны в сторону то четверкой, то пятеркой. Спустя несколько тягостных мгновений выпала пятерка.

– Да! Я победил! Два спокойных часа в мягкой постели, я иду к вам! – От радости Асгрим даже заерзал.

– Не гони лошадок.

Лайсве собрала кубики в раскрытую ладонь и подула на них. «Брат мой, Ветер, не подведи. Здесь ты слаб, и просят тебя обычно о глупостях, но сейчас это очень важно. Ради Вейаса, пожалуйста, помоги!»

– Глаза змеи.

Асгрим напрягся.

Лайсве бросила кости.

С гулким стуком они покатились в разные стороны. Первый ударился о стену и остановился на середине зала. Они оба подбежали к нему.

Тройка…

Лайсве закрыла лицо руками, пытаясь спрятать отчаяние, а Асгрим направился ко второму кубику.

– Что здесь происходит? – звякнул пропитанный презрением голос.

Лайсве обернулась.

На пороге стояла Эйтайни, наступив носком сапога на кубик. Асгрим как раз пытался его поднять и застыл, в растерянности глядя на принцессу снизу вверх.

– В детство впал или до слабоумия допился? – съязвила она. – Я поговорю с отцом о том, как ты относишься к своим обязанностям. А теперь уходи с дороги!

Эйтайни оттолкнула Асгрима в сторону и прошла внутрь.

– Вейас! – вскрикнула Лайсве, увидев брата, следовавшего за принцессой молчаливой тенью. Она подбежала к нему и обняла. Это было лучше, чем с дурацкими костями, много-много лучше!

– Идем, думаю, им нужно остаться наедине, – процедила сквозь зубы Эйтайни.

Лайсве выглянула из-за плеча Вейаса. Принцесса тянула Асгрима прочь.

– Но… не думаю, что стоит… – отрывочно бормотал он со смутной тревогой во взгляде. Но Эйтайни и слушать не стала.

Они ушли, и брат снова поглотил все внимание Лайсве. Он не казался больным или несчастным, наоборот, был на удивление спокоен: спина неестественно ровная, взгляд стремился вдаль, губы плотно сомкнуты.

– Вей, скажи что-нибудь. Не пугай меня. Это я, Лайсве.

Он осмотрел ее с ног до головы и безучастно ответил:

– Помню. Когда вернется Эйтайни?

– Ты пробыл с ней так долго. Я переживала, что ты совсем забыл меня.

– Я же сказал, что помню! – раздраженно выкрикнул Вейас. – Я хочу вернуться к ней. Она – песня моей души, солнце моей жизни. Скорей бы ее отец дал согласие на наш союз, тогда мы вечно будем вместе.

– Но как же испытание? Нордхейм и клыки вэса? Как же призвание Сумеречников? – старалась вразумить его Лайсве. – Помнишь, как ты хотел доказать отцу, что сможешь всего добиться сам? Неужели бросишь все в шаге от победы?

– Это была глупая затея. Я шел только потому, что чувствовал, что встречу здесь ее. Теперь мы вместе, и больше мне ничего не нужно. А ты ступай замуж за своего жениха. Я щадил твои чувства, но настало время сказать правду.

Лайсве подалась ему навстречу.

– Ты глупая невзрачная девчонка, умеющая только ныть и рыдать. Ты недостойна ничего лучшего. Будь благодарна за то, что орден избрал для тебя пару, иначе закончила бы ты свои дни выжившей из ума старой девой. Хватит цепляться за меня. Превратность судьбы породнила нас по крови, иначе я бы ни за что не стал нянчиться с тобой.

Каждое слово впивалось в ее кожу иглами, тянуло внутренности наружу, заволакивая сознание дикой болью. А ведь ей просто нужен был кто-то родной и близкий, кто верил бы в нее и поддерживал.

– Меня тошнит от одного только взгляда на тебя. – Вейас надвигался угрожающей тенью. Его щеки раскраснелись, глаза наливались кровью. Голос возвышался, плетью хлестал по ушам, желая сломить окончательно. – Ты никому не нужна: ни жениху, ни отцу, ни мне. Так что сделай милость: не копти свет и сама полезай в могилу.

– Ты желаешь мне смерти? – Лайсве прижалась спиной к стене. Жесткие неровности врезались в лопатки и затылок. – Не знаю, каким приворотным зельем тебя опоила эта распутная дрянь, но ты должен сопротивляться! Ты можешь превратиться…

– Не смей ее оскорблять! – он недовольно сощурил один глаз. Щеку Лайсве обожгла затрещина. – Иначе я убью тебя! Убью!

Она облизнула разбитую губу.

Они частенько дрались в детстве понарошку, но до крови, до злобы в налитых кровью глазах – никогда. Это был не ее Вей.

– …в демона, – прошептала она и со всей силы пнула его в живот коленкой, отчего брат согнулся пополам.

Лайсве схватила с ложа сумку, выскочила за дверь и побежала к общему залу. Пусть лучше ее разорвут туаты, чем родной брат. В зеленоватой дымке показались вырезанные в скале жилища. Она практически добралась до них, когда ее сгребли в охапку и затолкали в темный угол.

– Ты обещала не дурить! – зашипел Асгрим.

Лайсве нащупала в сумке нож и выставила перед собой.

– Оставь меня!

Вместо того чтобы отступить, он стер с ее лица кровь и с сочувствием спросил:

– Он тебя ударил? Не стоило с ним видеться. Приворот обращает все искренние привязанности в ненависть. Возвращайся. Обещаю, он тебя больше не потревожит. Мы скоро найдем провожатого, который отвезет тебя к отцу.

– Нет! – Лайсве отшатнулась и приставила нож к своему горлу. – Сделаешь еще шаг, и я убью себя. Мой отец высокородный лорд, ничем не слабее вашего короля. Мою гибель он вам не простит. Заставит орден разорвать договор, и Сумеречники здесь камня на камне не оставят, как должны были сделать давным-давно. Вы ответите за то, что сотворили с моим братом!

– Не глупи, – Асгрим говорил беспечно, но даже в полумраке, вдали от магических кристаллов, было заметно, как дрогнули его плечи. – Никто не знает, что ты здесь. Мы выбросим твое тело в лесу. Все решат, что на тебя напали разбойники.

– Никто, и даже птицы и звери? – она спокойно смотрела в его укрытое тенями лицо. Ее ничто больше не пугало: ни ауры, ни зловещая зеленоватая дымка. Она будто выгорела изнутри. В груди поселилось отчаяние угодившего в западню зверя. Ей нечего терять, некуда отступать. – По моему следу идут ищейки. Среди них мой жених-оборотень; он понимает звериный язык и легко узнает правду.

– Ты не посмеешь!

Лайсве слегка надавила лезвием на кожу, и по шее за пазуху побежала липкая струйка. Удивительно, но от телесной боли душевная начала утихать.

– Нет, стой! – стражник опустил руки и ссутулился.

– Выведи меня наружу. Ты же этого хочешь: выспаться, отыскать свою корову и перестать, наконец, служить тряпкой для ног вашей принцессы.

Рысьи глаза Асгрима сверкнули в темноте.

Ожидание сгущалось клочьями зеленого тумана, затапливало вязкой безысходностью. На зубах захрустел опостылевший сахар. Лайсве до побелевших костяшек сжала рукоять ножа.

Асгрим обреченно выдохнул.

– Твоя взяла. Идем. Если погибнешь, не хочу, чтобы мой народ был в этом замешан.

Глава 14

Таинственный незнакомец

1527 г. от заселения Мунгарда.

Западное побережье Лапии

К густо усыпанному домами берегу неторопливо плыл торговый барк. На его левом борту сверкало позолотой название «Мейдоголда», а на носу рассекал воду деревянный дельфин. Из-за гор просачивались искристые лучи восходящего солнца, играя бликами на безмятежной глади. Полупрозрачная дымка скрывала чернеющие на глубине скалы. Барк легко проскальзывал между ними, словно парил, ловя в паруса ветер.

Зимняя стужа пробирала до костей, и Микаш плотнее кутался в плащ, прижимаясь к фальшборту.

На след принцессы они напали в кундском Гульборге, но тут же потеряли его в дремучей Докулайской долине. Микаш насилу убедил Йордена искать дальше, даже внушение в ход пустил, хотя по уму следовало отправить всю компанию домой и ехать одному. Снова сесть на хвост беглецам удалось лишь в лапийском Вижборге – принцесса с братом опережали их на пару недель. Воодушевленные, Йорден с наперсниками прибавили ходу до самого Гартленда. Там им пришлось задуматься.

Микаш предлагал идти через перевал. Его чутье подсказывало, что они успеют спуститься с гор до снегопадов. Да и принцесса с братом вряд ли бы сунулись к матросне: с девками разговор на корабле был короткий. Но разве стал Йорден слушать дворнягу! К тому же Дражен снова подначивал его ввязаться в авантюру, вообразив себя морским волком. Когда-нибудь он доиграется, а Микаша не окажется рядом, чтобы всех спасти. Так что высокородные отвалили пройдошливому капитану торгового судна баснословную сумму, чтобы тот довез их до Урсалии. В городе за него ручались: с лихим людом не якшается и дела ведет честно. Но переменчивая морская стихия доверия не внушала.

Стоило им выйти из порта, как началась качка. Йорден с Драженом зелеными провалялись в каюте все плавание, выходили, только чтобы стошнить за борт под хохот моряков. Один Фанник был свеж как огурчик – Дитя Воды, повезло, можно сказать. Микашу же пришлось перепробовать несколько техник концентрации, чтобы спастись от дурноты. Небо над головой, простор да свежий воздух хорошо помогли, и через пару часов он обвыкся настолько, что смог спокойно прогуливаться по раскачивающейся палубе.

Микаш ночевал не в господских каютах, а с матросами в кубрике. После пары кружек пива и нескольких партий в кости они приняли его как своего: были щедры на разговоры, шутили и балагурили, покровительственно хлопали по плечу и уважительно кивали, когда он отвечал им в той же манере. А какие песни затягивали! Сразу вспоминались другие, сельские песни, что летели над полем во время жатвы в летний зной.

Микаш с неподдельным любопытством интересовался корабельным ремеслом. Его голова кружилась от сложных названий – брамсель, стаксель, кливер, форштевень. Новые знания с трудом укладывались в общую картину, но через пару дней стало более-менее понятно, как устроена эта сложная махина.

– Что, морячков моих досматриваете? – шутливо обратился к нему боцман, солидный дядька с обветренным лицом.

– Подумываю ремесло сменить.

– Неужто рыцарем быть надоело?

– Для рыцарства я родом не вышел, так, прислуживаю просто.

Боцман задумчиво хмыкнул.

– Ты крепок. Может, и сгодишься, если по мачтам лазить не страшно.

– Ко всему можно привыкнуть.

– Еще у нас капитан подозрительный. Если и берет новичка, то тщательно проверяет, – боцман кивнул на долговязую фигуру на шканцах.

Сайлус Дикферссон – так представился капитан. Занимательная личность.

– Давно с ним ходите?

– Да с самого начала, он меня первого взял, – у боцмана развязался язык, а Микашу только это и нужно было. – Славный малый, строгий, но справедливый, удачливый, как тот фомор. Столько штормов с ним повидал, но ни разу даже паруса не порвали. А как лихо проходит между рифами – зрелище на все времена. Будто воды совсем не касается, прямо-таки по воздуху летит.

– Удивительно!

– Да!

Закравшиеся при первой встрече подозрения лишь усиливались. Микаш и сам не знал, зачем суется в это. Может, чутье покоя не давало, а может быть, просто скука. Когда капитан спустился на палубу, чтобы поговорить с помощниками, Микаш присмотрелся к нему внимательней. Внешность его была вполне заурядная: выбивающиеся из-под черного платка засаленные волосы зеленовато-бурого оттенка, темные глаза, впалые щеки, резко очерченные скулы и подбородок. Сухощавый, жилистый, на вид молодой, не больше тридцати. Только пахло от него странно – едкой солью, даже сильнее, чем от рыбы и морской воды.

Но больше всего Микаша волновала скрытая непроницаемой дымкой аура. На первый взгляд в ней не было ничего необычного, но в Кодексе говорилось не полагаться слепо на привычные методы. Потому Микаш совместил все свои смутные ощущения и знания, и в глубине этого тумана различался силуэт чего-то невообразимого. По его спине побежали мурашки, а разум отказывался воспринимать, что это действительно существовало и находилось на расстоянии вытянутой руки.

– Какие-то проблемы? – капитан поймал его взгляд и подошел ближе, катая между зубов бурую нитку водоросли.

– Возможно. Как давно управляете судном?

– Без малого семь лет.

– А в море ходите?

– Всю жизнь, как мой отец и отец моего отца. Море у меня в крови.

Микаш задумчиво прищурился.

– Так вы, похоже, много где бывали.

– Почти везде.

– И многое повидали?

Сайлус пожал плечами.

– Слышали про фоморов?

– Морских колдунов? Бабьи сказки. Если они существуют, то не покидают глубинных вод и до людей им дела нет.

Микаш усмехнулся.

– Все-то вы знаете. А вам известно, как часто вас самого фомором называют? Удачлив, ловко с кораблем управляется, девятый вал стороной обходит. Не слишком ли для семейного ремесла?

– Сумеречники! – Сайлус выплюнул водоросль и, пихнув Микаша в спину, направил в свою каюту.

Стоило ступить внутрь, как капитан запер дверь на засов. В узкую комнатушку вмещались только кровать да маленький стол с единственным стулом, на котором висела одежда. Спертый воздух душил. Упираясь спиной в дверь, капитан оценивал Микаша пронизывающим взглядом.

Похоже, он попал в западню. Микаш по привычке начал нащупывать меч на поясе, но его там не было: все оружие заставили сдать.

– Слушай сюда, – заговорил Сайлус, сложив руки на груди. – Я не демон, не колдун и не фомор, вообще не из этой сказки. Не по твоей руке, смекаешь?

Он словно приподнял завесу над своей аурой. Микаш отшатнулся. Сверху навалилась глыба настолько непомерной силы, что дышать стало невозможно, – она будто вытеснила весь воздух из каюты. Резко стемнело, прямо как во время бури. Скрипели доски, готовые вот-вот надломиться, от тяжести проседал даже корабль, шел ко дну, не выдерживая возложенного на него груза.

Сайлус чихнул, и наваждение пропало.

– Не то чтобы я угрожал, хотя нет, угрожаю. Мне ничего не стоит прихлопнуть тебя как блоху. Но у тебя сильный покровитель. Если подеремся, корабль с людьми пойдет на корм кракену. Я, конечно, новый отстрою, но это долго, а людей жалко. Они хорошие. Не чета вам.

На кого же он наткнулся? И, что важнее, как с ним бороться? Хотя можно ли – еще вопрос.

– Ты пойми, я не злодей. Это Небесные бардак устроили – с них и спрашивай. Я море люблю и свой корабль. Больше мне ничего не нужно: ни людские жизни, ни их земля, ни даже ваше золотишко. Я высаживаю вас в Урсалии, и мы расстаемся навсегда. Идет?

– У меня на родине говорят: «Мой дом с краю, ничего не знаю» – девиз для трусов, – ответил Микаш, решив, что сила не на его стороне.

– А у меня на родине говорят: «Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Не лезь в дела высших сфер.

– Иначе что? Погибну?

– Поверь, твоя участь будет куда хуже смерти.

Сайлус распахнул дверь и жестом попросил Микаша на выход. На этот раз он послушался. Драться вслепую на чужой территории было неразумно даже для него.

Остаток плавания Микаш размышлял о странном капитане, но подходить близко не решался. Речи Сайлуса были туманны и полны пугающих предзнаменований. Кем же он был? И не человек, и не демон. Стоит ли закрыть глаза на это и просто забыть? Однажды Микаш так уже поступил, и все обернулось несчастьем. Тогда нужно было вцепиться зубами и бороться из последних сил, а сейчас… Сейчас он ощущал себя блохой на плече гиганта.

Корабль пришвартовался в порту. Пассажиры сошли по трапу на дощатый настил длинного причала. Микаш опустил на мостовую тяжелые тюки, чтобы передохнуть и привыкнуть к твердой почве под ногами, которая продолжала качаться, как палуба.

Капитан остался на борту; он отдавал распоряжения носильщикам и матросам. Микаш мысленно потянулся к нему и будто наяву услышал: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем». А дальше наскочил на упругий мыслебарьер и растерял сосредоточенье.

Йорден с наперсниками бодро вышагивали впереди, счастливые вновь ступить на сушу.

Микаш поспешил за ними.

1527 г. от заселения Мунгарда.

Окрестности Урсалии, Лапия

В пещере действительно имелось два выхода. Лайсве с Асгримом шли ко второму – пустынному, узкому, затхлому. Туат провернул потайной рычаг, в вышине открылся люк, и от долетевшего сладкого морозного воздуха закружилась голова. Асгрим подтянулся и выбрался наружу, а потом помог вылезти и ей.

За проведенное в подземелье время снаружи сильно похолодало. Стылую землю припорошил пушистый первый снег. Небесная ширь приветствовала пурпурными облаками. Сво-бо-да!

Лайсве как пьяная завертелась, раскинув руки, и рассмеялась. До чего же было хорошо! Щурясь в лучах заходящего солнца, она набрала пригоршню снега и принялась оттирать никак не прекращавшую сочиться из губы кровь. Асгрим переминался с ноги на ногу и нетерпеливо кашлянул. Лайсве замотала шею шарфом и последовала за стражником. У первого бревенчатого дома на высоком фундаменте он помахал рукой и растворился в сумерках.

Кожу колол ночной холод. Лайсве плотнее укуталась в плащ и побрела, куда несли ноги, лишь бы подальше от злосчастных холмов. Впереди показалось большое здание с двускатной крышей, украшенной резным коньком в виде птицы – белое привидение на фоне густеющей ночной мглы. Это была голубиная станция, где отправляли послания во все уголки Мунгарда.

Лайсве привалилась к стене здания, чтобы перевести дыхание. Круглые бревна впивались в лопатки так же больно, как камень в гостевом зале подземного дворца. Вейас остался там – потерянный, чужой…

Хмельная веселость обернулась тоской. Почему брат наговорил ей столько мерзостей? Она ведь не давала ему повода так думать… или все же давала? Может, это не он сошел с ума, а она?

Перед глазами, как осязаемый, возник образ Вея: стройная фигура, правильные черты. Глаза кристально голубые, прозрачные, как озера Белоземья. А как он улыбался! Так обаятельно и лукаво, что на щеках проступали задорные ямочки, а в уголках прищуренных век собирались тонкие складки. Серебристым ковылем курчавились вихры на висках. Теплый дурашливый голос звенел золотым смехом.

Нужно написать отцу и попросить помощи. Да, ее выдадут замуж, она никогда не увидит Нордхейм, но Лайсве готова была пожертвовать мечтами и волей ради того, чтобы вернуть брату жизнь. Чтобы он был счастлив.

Шагнув вперед, Лайсве врезалась в спину прохожего.

– Простите, – пробормотала она, глядя себе под ноги.

– Моя вина. Вы не ушиблись? – отозвался приятный мужской голос с шелковистой хрипотцой.

Лайсве подняла взгляд.

Незнакомец был выше нее почти на голову. Его широкие плечи укрывал подбитый волчьим мехом плащ. На стройных ногах виднелись ботфорты. Из-под широкополой фетровой шляпы с пером выглядывали курчавые волосы. Глубоко посаженные темные глаза щурились, а на пухлых губах играла добрая улыбка. Холеное, гладко выбритое лицо, дорогая одежда – должно быть, он был из знати. Да и едва заметная картавость явно указывала на то, что это не местный говор.

– У вас кровь! – он достал из кармана платок и вытер вновь открывшуюся рану.

– Ничего страшного, – чужое прикосновение заставило Лайсве опомниться и отстраниться. – Я раньше ударился. Простите!

Забыв о незнакомце, она направилась к голубиной станции. Сколько почтовая птица будет лететь до Ильзара? Месяц? Только бы хватило денег оплачивать комнату на постоялом дворе, пока не подоспеют ищейки.

– Милая госпожа, вы обронили!

Лайсве нехотя обернулась. Незнакомец стоял в шаге от нее и протягивал книжку с темной обложкой. Дневник!

– Спасибо, – она схватила его и запихнула за пазуху, стараясь не разглядывать изящные длинные пальцы и печатку в виде волчьей головы на одном из них. – Как вы догадались, что я девушка?

– О, так это была тайна? Простите, но с заплаканными глазами, понурыми плечами и мышиной походкой вы на мужчину совсем не похожи. Кто вас обидел?

У нее не было времени на разговоры. Вот напишет письмо отцу и, может быть… Хотя нет, бессмысленно это.

Лайсве упрямо зашагала прочь. Она не заметила обледеневшую лужицу. Ноги поехали вперед. Затылок уже почти врезался в мерзлую землю, как вдруг ее подхватили крепкие руки.

– От судьбы не убежишь, – снова усмехнулся незнакомец, помогая ей подняться.

Лайсве до ломоты в пальцах вцепилась ему в плечи и расплакалась. Мягкие ладони нежно поглаживали ее спину, а завораживающий голос шептал что-то ласковое и успокаивающее. Стало так хорошо. Прежде она никого к себе не подпустила бы, но сейчас ей было настолько горько, больно и одиноко, что сопротивляться не хватало сил.

Случайный прохожий одарил их любопытствующим взглядом, тут же заставив ее опомниться. Она отступила и посмотрела незнакомцу в лицо, как собственному страху. Какие у него правильные, аристократичные черты…

– Простите.

– Извинения набили оскомину. Возьмите лучше, – он протянул ей платок.

Лайсве отвернулась, чтобы вытереть слезы, и уставилась в ночное небо. Облака разошлись, и посреди черного поля расцвела светлым пятном полная луна. У кромки горизонта мерцала Северная звезда. Ветер подхватывал с земли порошу и кружил меленькими вихрями у ее ног.

– Провести вас на постоялый двор? По ночам здесь лихой люд обретается, – незнакомец развернул Лайсве за плечи и заглянул ей в глаза.

– Демоны? – нахмурилась она. Ей казалось, из-за поворота вот-вот выступит Эйтайни. Может, она и этого незнакомца подослала? Уж слишком он хорош, чтобы быть правдой.

– И демоны тоже, – согласился он, принимая платок обратно.

Нет, незнакомец этот был совсем другой, выше, крупнее, да и пахло от него не приторным вересковым медом, а горечью полыни вперемешку с чертополохом. Лайсве, как ни странно, нравилось.

– Я хотела письмо написать…

– Сейчас вы только бумагу слезами зальете. Выспитесь лучше. Завтра на свежую голову легче будет, а может, и вовсе ничего писать не захочется. Да и замок там висит, смотритель, видно, уже ушел.

Лайсве вздохнула, соглашаясь, и последовала за незнакомцем. Он хотя бы путь покажет, а то придется долго блуждать в потемках. Бдительность она не теряла и, спрятав ладонь в сумке, сжимала рукоять ножа – если что, отобьется. Еще меч есть, правда, незаметно держать его наготове не выходило.

Когда они миновали с десяток домов по узким улочкам, незнакомец снова завел беседу:

– Расскажите, что вас гложет. Может, я помогу.

– Как? Вы ведь не Сумеречник, – засомневалась она, разглядывая темные пятна на луне.

Две недели промчались в подземном дворце, а казалось, что всего пара дней. Так и жизнь Вейаса пролетит мимо, он и глазом моргнуть не успеет.

– А разве Сумеречники кому-то помогают? По-моему, они только деньги из простых людей тянут.

А с другой стороны, она и сама дорогу найдет. Это всего лишь захолустный городишко в захолустной стране. Вон уже и шпиль ратуши виднелся.

– Не дичитесь, а то решу, что даже награбленных богатств Сумеречникам недостаточно, чтобы прикупить своим дочерям хороших манер, – незнакомец схватил ее за руку и заставил выпустить нож. Лайсве хотела вырваться, закричать, но удивленные взгляды прохожих остановили ее. – Да, я понял, кто вы, и даже догадался о половине вашей истории: дочь высокого лорда сбежала от жениха, но мир за пределами отцовского замка оказался ей не по зубам.

– Вы ничего обо мне не знаете!

– Так просветите меня, – он остановился и сложил руки на груди.

Лайсве должна была уйти, но ноги будто приросли к земле, а глаза вперились в резко очерченное в лунном свете лицо. Тонкий, с едва заметной горбинкой нос, изогнутые брови, высокие скулы, волевой подбородок… Хорош, негодяй! Дерзкий, пронизывающий взгляд будто бросал вызов.

Незнакомец прищурился в плутоватой улыбке.

– Расскажите, я умею слушать. Иногда это помогает лучше, чем меч и родовой дар.

Она сдалась.

Они устроились на деревянной лавке у входа на круглую рыночную площадь. Лайсве говорила, пока голос не осип и не осталось больше ничего в ее жизни, о чем бы она не поведала.

– Вляпался ваш брат по-крупному, – присвистнул незнакомец. – Кто к холмовым шавкам в полон угодил, тому вовек под луной не гулять.

Лайсве недоуменно нахмурилась.

– Это из сказки, няня мне в детстве рассказывала. Один королевич утомился с охоты и прилег отдохнуть в ведьмином кругу из говорушек. Когда проснулся посреди ночи, хороводом вокруг него шли темноволосые девы. Пленился он их красотой и протянул руки. Они спросили: «Пойдешь с нами в подхолмовое царство?» И он согласился. После никто его не видел. Лишь спустя годы, когда мимо ведьминого круга проезжал экипаж нового короля, встретился им немощный старик, который клялся, что и был тем пропавшим королевичем. Он лишился памяти о годах, проведенных под холмами, а вместе с ней и разума. Вскоре он умер, одинокий и убогий.

Лайсве представила брата на месте того королевича. От тоски засосало под ложечкой.

– Я думала написать отцу, чтобы сюда прислали отряд и туатов угомонили.

Подозрительность незаметно притупилась. Лайсве хотелось, чтобы кто-нибудь для разнообразия спас ее, пусть даже такой странный и непонятный.

– Они не нарушат перемирие из-за парня, который остался с туатами по доброй воле. Отряд сюда вышлют, только чтобы вас домой забрать, – незнакомец безнадежно покачал головой.

– Откуда вы так хорошо осведомлены о делах Сумеречников?

– Политика уступок – жертвование малым во имя бόльших целей. Ничего тайного тут нет, – он бросил взгляд в сторону холмов, словно чуял, где находится дворец туатов.

– Так нельзя. Сумеречники не должны лезть в политику. Наше дело – спасать людей от демонов, невзирая ни на что.

– Боюсь, не обладай Сумеречники запасом хитрости, их давно бы уничтожили не демоны, а наши правители. Непокорную силу не любят, особенно если находишься у нее в долгу.

Как же сложно! А должно быть все просто: Вейас рядом с ней со свободной волей, в здравом уме и твердой памяти. Неужели она много просит?

– Вашего брата теперь только если по-тихому умыкнуть удастся. Увезти подальше, окунуть в ледяной ручей, может, дурь вся и выйдет, – вслух размышлял незнакомец.

– Вы поможете? – без обиняков спросила Лайсве.

Он стушевался, но быстро нашелся с ответом:

– Если придумаю как. Идемте, становится холодно, да и поздно уже. Скоро хозяин двора отправится спать, и вы без ночлега останетесь.

Он протянул руку, и на этот раз Лайсве без раздумий ее приняла. Они прошли вдоль мостившихся друг к другу деревянных домов и остановились возле трехэтажного здания с большой вывеской. В темноте ее было не разобрать, зато окна еще светились, из-за двери доносились бодрые голоса и смех, а у порога топтались захмелевшие мужчины.

– В этом захолустье ничего лучше нет, – незнакомец развел руками. – Ступайте к хозяину, он быстро комнату подыщет. В общем зале не задерживайтесь. Публика здесь не самая приличная.

Дверь распахнулась настежь, и по ступенькам кубарем скатился сильно помятый косматый мужик.

– Проспись, а потом спорить будешь, разбавляю я эль или нет! – рыкнул показавшийся на пороге коренастый мужчина в застиранном переднике. – Остальным тоже спать! Идите-идите, женушки небось уже все глаза в ночь проглядели.

Смеявшиеся до этого выпивохи недовольно загомонили и нехотя разбрелись по разным сторонам.

– А вам чего? – не слишком радушно обратился к Лайсве хозяин постоялого двора, судя по пройдошливому виду, это был именно он.

– Комнату на пару ночей, – спохватилась она.

– Ступайте за мной. Только деньги вперед. Знаю я вас, вечно обжулить пытаетесь, скряги несчастные! – проворчал тот и скрылся за дверью.

Незнакомец наклонился к земле, испачкал ладони в грязи и размазал ее по щекам Лайсве.

– Так больше на юношу похожи, а то кожа слишком гладкая.

Никогда не замечала…

– Не сутультесь, голову выше, иначе все будут думать, что вы что-то скрываете, – он отнял руки и посмотрел на нее словно в последний раз. – Ну, бывайте.

– Стойте! Я не расслышала ваше имя.

– Я и не называл, – и, не оборачиваясь, зашагал прочь.

– Но как же я вас найду?

Но незнакомца уже и след простыл.

Лайсве потерла щеку, которой только что касались его пальцы. Какой он… милый?

Разыскав корову, Асгрим вернулся во дворец. Там его уже заждались.

– Где тебя носило всю ночь? – осыпала язвительностью принцесса, стоило ему ступить в тронный зал. – Зачем отпустил Сумеречницу?

Упреки Эйтайни его не трогали, а на короля, мрачно взиравшего с высокого трона, Асгрим старался не смотреть.

– После того как ты стравила девчонку с братом, она угрожала наложить на себя руки. Сумеречники не оставили бы ее смерть неотмщенной. Да и сомневаюсь я, что они будут смотреть сквозь пальцы на то, как ты сводишь с ума ее брата.

– Все происходит по его воле. И он готов это подтвердить! – вспылила принцесса. – Лучше бы за собой смотрел. Как посмел ты оставить службу?

– Я служу своему народу и королю, а не твоим капризам. Наверху происходит что-то подозрительное, я должен был проверить.

– Проверил? – Эйтайни криво усмехнулась, будто уже знала ответ.

– Да, я нашел обескровленную корову в овраге.

Принцесса удивленно вскинула бровь, но вместо нее заговорил Ниам:

– Кладбище пробудилось?

Асгрим все так же не смел поднимать на него глаза.

– Нет, полог цел. Думаю, это чужак. Вполне вероятно, он ничего не знает о силе, что дремлет в подземных склепах.

– Ты ослушался приказа из-за одного-единственного чужака? – Эйтайни поджала губы, но он с легкостью выдержал ее пренебрежительный взгляд и тон.

– Это Лунный Странник. Где один, там вскорости будет нашествие. Позабавившись с длиннобородыми, они перекинутся на нас, а потом явятся Сумеречники и порубят всех без разбора.

– Чушь, – отмахнулась Эйтайни.

– Ты не воин, тебе не понять.

– Я твоя будущая королева, имей хоть каплю уважения!

– Хватит, – рявкнул на них обоих король и поднялся. – Сил нет слушать ваши склоки! Странника надо найти, этим займется Шейс со своим отрядом.

– Но… – попытался было возразить Асгрим, однако король жестом велел молчать.

– А ты вернешь девчонку. Не стоило ее отпускать. Она слишком много знает.

Асгрим наконец-то поднял взгляд на короля и нехотя кивнул.

Эйтайни восторжествовала.

Ниам повернулся к дочери.

– А ты расколдуешь мальчишку, пока не случилось беды.

Довольная улыбка сползла с ее лица.

– Нет! Никогда, – выкрикнула принцесса громче, чем следовало. – Если ты не дашь согласия на брак, мы сбежим.

Эйтайни развернулась на каблуках и выскочила в коридор, взметнув пышными юбками синего платья и подняв ветер.

Ниам горестно закрыл лицо руками.

– Упаси тебя Лесная хозяйка от воспитания дочерей!

– Думаете, с сыновьями легче? – спросил Асгрим, сам не зная почему.

Глава 15

Лунные Странники

1527 г. от заселения Мунгарда.

Урсалия, Лапия

В городе кипела жизнь. В порту суетились люди, швартовались корабли, разгружались трюмы. Рыбаки вытаскивали из шлюпок полные корзины трески и лосося, чтобы тут же продать перекупщикам и рачительным хозяйкам. Матросы слонялись по пристани, торговцы заключали сделки с капитанами в дорогой одежде.

Из порта Йорден с наперсниками направились на главную площадь, где рассчитывали найти постоялый двор поприличнее и справиться о беглецах. Тонкий шпиль ратуши хорошо просматривался отовсюду.

Сгущались тучи. Вскоре повалил крупными хлопьями снег. Тут он был не первый, но все же знаменовал начало затяжной зимы. Ищейки поплотнее запахнули плащи и надвинули капюшоны на головы. С непривычки холод казался непереносимым, хотя местные жители, казалось, вовсе не мерзли. А ведь морозы еще не ударили в полную силу.

Микаш поежился. Сквозь колкий холод пробивался до боли знакомый запах гнили и тлена. На крышах домов закаркали вороны и разлетелись в разные стороны, пробуждая воспоминания.

1521 г. от заселения Мунгарда.

Заречье, Веломовия

На носу был праздник последнего урожая. Работы осталось совсем немного: убрать мусор с полей и засеять ячмень на зиму. А потом – холодная пора и домашние дела.

Лето выдалось на диво богатым. Впервые к зиме сохранилось ощущение, что они не только сытыми до нового урожая протянут, но еще и выменять что-то сумеют. Козочку, к примеру. Мать давно хотела.

Агнежке полегчало. Приступы не беспокоили ее уже несколько месяцев, она чаще гуляла по околице, мурлыкала под нос песенки собственного сочинения. Даже заговорила внятно.

Грозовые тучи будто рассеялись, а сквозь них пробились лучи искристого солнца. Только рассевшееся по стрехам домов воронье предрекало карканьем, что это лишь затишье перед бурей. Особенно много пакостных птиц сидело у его покосившейся мазанки.

– Почему? – ныла, выпятив нижнюю губу, Агнежка, пока Микаш вел на веревке косулю, которую она притащила домой несколько недель назад. Животное ободрало ногу и с трудом ковыляло на трех. Самой вылечить косулю у Агнежки не хватило ни смекалки, ни сил, потому этим пришлось заниматься Микашу. Если бы демоново животное сдохло, сестра бы рыдала так, что даже его внушение оказалось бы бесполезным.

– Потому что она дикая и в неволе погибнет. Мы заведем домашнюю козочку, и ты сможешь за ней ухаживать.

Агнежка несогласно захныкала.

Они спустились на дно поросшего дубами и ясенями болотистого лога. Деревья уже стояли сиротливо голые, а опавшая листва шелестела и скользила под ногами.

Косуля встрепенулась и стала рваться с веревки.

– Видишь, Одуванчик, как она свободу почуяла? Ты должна отпустить ее сама, – Микаш ослабил узел, и Агнежке оставалось только потянуть за веревку. Ее руки дрожали, и Микашу пришлось подтолкнуть сестру.

Освободившись, косуля понеслась прочь – только копыта сверкали.

Агнежка громко разрыдалась, распугивая зверье.

Микаш вздохнул.

Что-то заставило его повернуть голову и вглядеться в заросли боярышника. Позже он узнал, что это и был зов, о котором толковала горевестница.

– Жди здесь, – предупредил он сестру и обошел колючие заросли по краю. За ними, на небольшой лысой полянке, прикрытые палками и дерном, валялись несколько овечьих туш. Микаш откинул мусор и внимательно их осмотрел. Шкура осталась нетронутой, ран видно не было, кроме маленьких отверстий. Он достал нож и надрезал кожу рядом. Крови не было, словно кто-то испил ее досуха.

– Мика! Мика! – звала Агнежка.

Он тут же бросился к ней, но когда понял, что опасности нет, перешел на шаг. Сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и не пугать сестру.

– Корону забыл, – она засмеялась и водрузила ему на голову венок из желтых листьев.

– Спасибо, Одуванчик, очень красиво, – Микаш ласково потрепал ее по щеке и взял за руку. – Идем, уже пора.

Он едва ли не бежал. Нельзя, чтобы сестра оставалась в этом проклятом месте.

Вскоре показалась их мазанка, и Микаш подтолкнул Агнежку к двери.

– Ступай к матушке. Я… на работу. Уже опаздываю, да!

Сестра заканючила:

– Останься. Ты вчера был. Сегодня вместе: король и королева. Будем править миром!

Откуда она взяла этот вздор?

– Будь умницей. Слушай маму, – он поцеловал ее в лоб на прощание. – Я вечером приду, и мы поправим всем, чем захочешь.

«Не любит он тебя. Мать и вовсе со свету сжить мечтает. Обуза ты для них. Только я, я один тебя люблю. И брошу весь мир к твоим ногам. Будем править. Вместе».

Он обернулся, но никого не увидел, кроме улыбающейся Агнежки. С крыши поднялась стая ворон и с карканьем полетела прочь. Микаш встряхнул головой, прогоняя наваждение, и помчался к дому главы Грацека. Там уже собрались все жители. Односельчане тревожно гомонили, перекрывая даже крики ворон. Над головами носился почти осязаемый дух несчастья.

Микаш подошел ближе и услышал надрывный голос Ежи, самого богатого селянина в округе:

– Говорю же, сын мой Марек весь Жимтополь обошел: нету там наших девок. Ни Зоськи, ни Граськи, ни моей дорогой дочечки Катаржины – никого не видали. Демоны их забрали, говорю вам, демоны!

– Зоська знатная гулена была. Бесприданница, а от наших парней нос воротила. Все хвасталась, что в город сбежит да за богатого купца выйдет, – вклинилась завзятая сплетница баба Мила. Хлебом не корми, дай только позлословить, как мать про нее говорила. – А Граська за ней с малолетства хвостом ходила. После пропажи подруги все твердила, что следом уйдет. И ежели чего, Зоська ее в беде не оставит. Вот обе и сгинули.

– Да с Зоськой и Граськой понятно все, – заспорил Ежи. – Но моя Катаржиночка не такая. Умница, искусница, хозяюшка – все подтвердят. Жених у ней из Каменки сговоренный. А как радовалась-то. Уж и приданое подготовила. Не могла она все бросить!

– Грася, конечно, дура, но кто-то и правда ее свел. Сам видал, как она запиралась в сарае и с кем-то шушукалась, – подал тихий голос брат пропавшей.

– И с Катаржинкой моей так же. Странное творилось!

– Так творилось или не могла благоразумница все бросить? – не унималась баба Мила.

– В самом деле, Ежи, не стоит загодя тревогу бить. Обождем немного, вдруг нету никаких демонов. – Грацек примиряюще встал между ними.

Микаш пробился сквозь толпу и объявил:

– Боюсь, мастер Ежи прав. Это демон. Я овец пропавших нашел, они там, на дне лога. Из них всю кровь выпили.

Селяне отступили от него на несколько шагов, словно от смердящего или прокаженного. Микаш слышал их мысли, будто они говорили вслух: «Так он и есть демон. Подкидыш. Мать его от злого духа понесла. Недаром только на одиннадцатый месяц после смерти мужа разродилась. Сестра полоумная, а этот так вообще. Смотрит как! В глазищах сам Мрак таится».

Микаш надеялся, что его приняли. Впрочем, неважно.

– Идемте, покажу! – настойчиво позвал он.

Грацек кивнул. Он относился к семье Микаша спокойнее остальных, да и считался человеком разумным. Недаром его главой выбрали.

Крепкие мужчины направились в лог, а вездесущая баба Мила увязалась следом. Под общие охи Микаш показал селянам мертвых овец.

– Глядите, ими даже звери побрезговали. Точно, демон! – запричитал Ежи.

– Нужно звать Сумеречников, – вновь подал голос Микаш.

– Тю, Сумеречников. Они ж золото потребуют, и мы вовек не расплатимся, – шикнула на него баба Мила.

– Но ведь это нашествие. Сумеречники должны защитить нас. Это их предназначение! – заспорил Микаш.

– Совсем мальцу сказками голову задурили, – брюзжала баба Мила. – Говорила же, негоже бабе мужика растить.

– А что, может, попробуем? – предложил Ежи. – Я все отдам, лишь бы Катаржиночку вернуть.

– Хорошо, только кто ж решится к ним ехать? – скрепя сердце согласился Грацек. – Они сами как демоны, даром что людьми притворяются.

– Я, я поеду и уговорю их. У меня получится, – вызвался Микаш.

– Угу, золотишко наше решил прикарманить, голодранец этакий! – не унималась баба Мила.

– Не нужно мне ваше золото. Я хочу семью защитить.

– Ну конечно, убогую сестрицу и мамашу, которая тебя как ломовую скотину использует. Ведь ты их так любишь, – язвила несносная женщина.

Он сжал кулаки, с трудом сдерживаясь, и процедил сквозь зубы:

– Мне хорошо с ними, ни на что не жалуюсь!

– Пускай едет, раз вызвался. Ему легче будет с ними сговориться, – поддержал его Ежи.

Они вернулись в село и обошли дворы. Каждый выгребал деньги, что были в семье. Ежи дал в два раза больше, чем остальные, и вывел своего лучшего скакуна – длинноногого поджарого жеребца, на котором впору было ездить господам. Его крутые бока горели золотом, темная грива шелком стекала по мускулистой шее, раздувались тонкие ноздри, дергались в стороны резные уши. Седло надели – экая диковинка. Прежде Микаш только на голой спине зад в кровь сбивал.

– Горячий он. Справишься? – спросил Ежи напоследок. – Езжай по дороге все время прямо. До заставы Сумеречников полтора дня пути, день, если быстро поскачешь. Как мост через Плавну проедешь, там на холмах она и будет – застава. Только сразу возвращайся. Кто знает, сколько у моей Катаржиночки времени осталось.

Микаш сунул за пазуху кошель и вскочил на коня. Тот стремглав понес его прочь. Микаш не знал, что видит их живыми в последний раз, иначе бы обернулся. С матушкой бы простился… Конь горячился, рвал поводья из рук, норовил то сбросить, то понести, но к концу успокоился и даже мост бесстрашно перешел.

Полдень вторых суток выдался по-осеннему ярким и ясным. Впереди показались мощные серые стены заставы на холме. У распахнутых ворот дежурили стражники в зеленых плащах. При виде Микаша они скрестили алебарды, перекрывая проход.

– Стой! Кто таков и по какому делу?

– Я Микаш из села Остенки. У нас завелись демоны. Еду предупредить господ Сумеречников.

Один из стражников позвал кого-то:

– Тут малец приехал. Говорит, нашествие. Отведешь к капитану?

Из ворот выглянул усатый дядька и жестом поманил его за собой. Микаш спешился и, привязав коня, направился следом за провожатым в ближайшую башню. Они заглянули в трапезную – закопченную, пропахшую едой и по́том. Провожатый указал на восседавшего во главе длинного стола мужчину в богатом голубом плаще на меху.

Капитану было лет тридцать на вид, сильный, но с неприятным надменным лицом и выдвинутой вперед тяжелой челюстью. Рядом сидели несколько Сумеречников попроще и запивали запеченную дичь красным вином из серебряных кубков. У Микаша в животе аж заурчало от вида вкусностей.

– Это еще кто? – недовольно спросил капитан, облизывая стекающий с пальцев жир.

– Извините великодушно, – заговорил Микаш, не дожидаясь, пока его представят, – я Микаш из села Остенки. На нас напали демоны. Забрали трех девушек и выпили всю кровь из наших овец. Мы просим защиты и помощи.

Капитан зашептался с товарищами.

– Вы подати не платили, и теперь это не наше дело, – ответил тот.

– Простите, в неурожайные годы платить было нечем. Но мы, вот, собрали все, что нашлось, – Микаш положил перед ним кошель.

Капитан высыпал монеты себе на ладонь и рассмеялся.

– Малец, этого не хватит, чтобы мы просто выехали с заставы. Недосуг нам разбираться, какая блажь вам в кустах привиделась. Даже если и демоны, то от них толку больше, чем от вашей голытьбы. Проваливай! – Высыпав монеты обратно, он швырнул кошель Микашу и повернулся к провожатому: – А тебе двойной наряд вне очереди за то, что тревожишь по пустякам.

Тот потянул было Микаша прочь, но он вырвался и упал на колени.

– Прошу, умоляю! Наших женщин и детей защитить некому, у нас нет оружия, мы не умеем драться. Пожалейте их!

– Разве мы виноваты в вашей слабости? Уберите его уже!

Провожатый перехватил Микаша под мышки, но тот снова вырвался и сощурил глаза. Он однажды смог вынудить горевестницу забыть о своем предсказании и уйти из их дома. Если когда-нибудь и было более отчаянное положение, то именно сейчас. Он ничего не хотел больше, чем заставить этого надменного Сумеречника передумать.

Капитан покорно поднялся из-за стола и подошел к Микашу. Тот замер, вглядываясь в беспощадные карие глаза. В щеку со всего размаху врезался кулак, отчего Микаш повалился на пол.

– Совсем нюх потерял, сучий сын? Ты на кого с внушением полез? Думаешь, я такой слабак, чтобы не почувствовать?

Сапог вонзился в живот. Еще раз и еще. Тело отзывалось вспышками боли. Перед глазами потемнело, стало трудно дышать.

Голоса уходили вдаль:

– Кто его подослал? Это чья-то шутка?

– Остановитесь! Вы его убьете!

– Вышвырните эту мразь! А ты получишь десять плетей за то, что пустил его сюда!

Микаш очнулся в канаве у дороги. Конь каким-то чудом оказался рядом и пихал его мохнатым носом в больной бок. Ушибы горели по всему телу, голова гудела, лоб саднил, но уезжать ни с чем было нельзя. Сила воли помогла ему подняться. Он взял коня под уздцы и привязал к дереву.

Темнело. С дороги донесся стук копыт и скрип колес. Микаш подобрался ближе.

К заставе катила телега, нагруженная доверху и укрытая холстиной.

Телега остановилась, возница отвлекся, и Микаш скользнул под полог, затаился. Свистнул бич, кони заржали и понеслись к заставе.

– Из-за чего задержка? Капитан рвет и мечет, – раздался голос одного из стражников. – Проезжайте!

Телега замерла во дворе, возница спрыгнул с козел и отошел. Микаш выбрался из-под полога незамеченным и нырнул под днище, а оттуда шмыгнул к стене в темный угол.

– Жалко того мальца. Вроде бойкий, смышленый, – голос долетел от выставленной посреди двора жаровни, на которой ярко тлели угли. Микаш замер и прислушался. – Похоже, и правда Странники на его село напали. Стоило бы поехать подсобить. Какая доблесть за стенами отсиживаться?

– Лучше меня пожалей, – ответил давешний провожатый. – На рассвете всю спину исполосуют. От этого супостата высокородного снисхождения не дождешься. А то село, если действительно трех девок увели и скот погрызли, обречено. Странники там уже вовсю пируют. Никого спасти не успели бы, так еще серебро зря потратили бы.

Сердце кольнуло его. Нет, он успеет! Нужно раздобыть серебряное оружие. Лех, кузнец, должен знать, как с ним обращаться. Сами защитятся, если эти трусы не хотят!

Микаш нырнул в узкий проход и тенью побрел по заставе в поисках арсенала. Караульные стояли только на стенах, а внизу было тихо. Возле одной из дверей храпел стражник. Разило от него хуже, чем от набравшихся до белых демонов односельчан во время Мардунтайда. На двери висел замок, ключи лежали у стражника под рукой. Хмельное сознание поддалось внушению легко: он даже не шелохнулся, когда Микаш вытянул ключи из-под его ладони и плавно отворил дверь, боясь выдать себя скрипом.

Ночь стояла лунная, светлая. Этого хватило, чтобы рассмотреть оружие вдоль стен и на полу. Вожделенный арсенал. Микаш вынул из кошеля серебряник, внимательно его изучил и пощупал пальцами. Нужно искать похожий металл.

Снаружи послышались голоса.

Микаш еще сомневался, но схватил приглянувшийся меч с ножнами и приспособил их на пояс. Рядом лежала веревка с осадной кошкой. Тоже сгодится!

Заперев дверь и вернув ключи, он побежал к лестнице на стену. Как только обходившие дозором караульные скрылись из виду, Микаш зацепил кошку за каменный зубец, перемахнул через стену и полез вниз.

Гулкие шаги будоражили его, бряцало оружие, кто-то громко переговаривался. Вот-вот обнаружат!

Микаш отпустил веревку. Ноги ударились об землю.

Примчавшись в овраг, он выломал прут и заскочил в седло. Подстегнутый ударом по крупу, конь взлетел по крутому склону и помчался по дороге домой.

Лишь бы успеть!

В беспрерывной скачке промелькнул рассвет, за ним полдень. Микаш выжимал из коня последние крохи сил, аж сам занемел от натуги.

Заморосил холодный дождь, крепчал, пока не перешел в ливень. Струи хлестали за шиворот, стекали по волосам и одежде, вода застилала глаза. Копыта разъезжались на размокшей почве, но Микаш не сбавлял темп.

Успеть! Успеть до темноты!

Небо хмурилось, набухая грозовыми тучами. Было непонятно, смеркается или еще нет.

Быстрее! Все погибнут, если он не успеет вовремя.

Прут нахлестывал все сильнее, вспарывая шкуру на крупу. Конь напрягся перед последним прыжком и захрипел – из его ноздрей потекла кровь. Задние копыта зацепились за межевую борозду, и он распластался в грязи. Микаш кувыркнулся через его голову и приземлился на колени. Жеребец лежал на боку и сучил ногами в агонии. Микаш подполз вплотную и закрыл ему глаза.

Воронье карканье заглушило даже шум дождя.

Микаш опомнился, подскочил и бросился к селу. Под ногами расплескивалась вода из луж. Вскоре показались покосившиеся столбы околицы. За ними сквозь пелену дождя просматривались метавшиеся между домами уродливые тени. Порыв ветра принес запах гнили и тлена, удушливый и едкий.

Прямо за околицей кричал кузнец Лех:

– Помоги! – он лежал распростертым на земле, а ему в шею впился похожий на нетопыря демон. Вскинулась уродливая серая морда, сверкнули красным глаза. С торчащих из-под верхней губы клыков капала кровь. – Помоги!

Тварь снова впилась в его горло, заставив умолкнуть.

Микаш оторопел.

Мама! Агнежка!

Он понесся через единственную улицу, вьющуюся меж домов. Растерзанные тела односельчан лежали повсюду. Ежи, его сын Марек, Грацек, баба Мила – все, кого он знал. Твари копошились над ними, вытягивая последние капли крови и выедая кишки, на Микаша даже не смотрели. Кто-то из людей был еще жив; они взывали к нему, но он мог думать лишь об одном: о матери и Агнежке.

И почему их дом находится на самом отшибе!

Дверь в покосившейся мазанке была нараспашку. У выхода, будто все еще пытаясь сбежать, лежала мать. Ее густые волосы разметались по крыльцу, глаза закатились белками наружу, посиневшие губы оставались распахнутыми в немом крике, а юбки помялись и задрались, открывая белые, почти светящиеся ноги.

Неправильно это.

Микаш опустился на колени и принялся поправлять.

– Здравствуй, братец, – донесся из противоположного угла голос Агнежки.

Микаш вздрогнул и поднял взгляд.

Сестра сидела за столом и улыбалась. Но не так, как обычно, беззлобно и светло, а так, как улыбались все, – словно выздоровела в одночасье.

– Мама не хотела отпускать меня к жениху. Но мне уже можно замуж, – она засмеялась и протянула руки. – Подойди, братик, дай обнять тебя на прощание.

Микаш подошел, не мог не подойти, – настолько завораживал блеск ее прежде пустых и тусклых глаз, длинные правильные фразы и очаровательная улыбка взрослой женщины. Она единственная принимала его и любила.

Ее объятия стали сладким пленом, и что-то острое прошлось по его чувствительной от пота коже. Боль пронзила едва заметной искрой, в кровь полился сонный яд.

Агнежка на мгновение ослабила хватку.

– Познакомься с моим женихом. Он такой же сильный и добрый, как ты, только не зовет меня обузой. Он не оставит меня, чтобы идти на работу!

В темном углу возник новый демон. Высокий, широкоплечий, с копной всклокоченных соломенных волос. Было так странно и страшно видеть в темной твари свое повзрослевшее отражение. Голову ему венчала корона из сухих листьев.

Микаш замер в немом исступлении; он ведь с самого начала знал, что зло притаилось именно в их доме. Мельтешили призрачные фигуры, шептались глухие голоса, но он заставлял себя слепнуть и глохнуть, чтобы сохранить их уютный мирок как можно дольше.

За его беспечность поплатилась мать. Поплатилось все село.

Пахло кровью, его собственной, что-то липкое текло под ворот рубахи, а в душе поднималась злость. Мерзкие демоны пользовались человеческой слабостью и не знавали жалости. Сумеречники были героями лишь в сказках, а на деле оказались трусливой и корыстной шайкой. Недалекие односельчане боялись безобидного мальчишку и так долго не замечали настоящей опасности. А мать? Почему она была такой сухой и суровой к бедной Агнежке? А сестра? Зачем она поддалась на соблазн вероломного демона? И только Микаш был хуже всех! Права оказалась горевестница: он приносит одни несчастья.

В груди полыхнула ярость, багрянцем омыв глаза. Запертый внутри Микаша демон высвободился: его ненависть затопила сознание, захватила тело и наполнила небывалой мощью. Оковы страха спали, уступив решимости.

Микаш оттолкнул сестру и пронзил мечом её тщедушное тело. Она тут же упала замертво. Стоявший рядом демон не успел шевельнуться, как его голова слетела с плеч. Затем Микаш выскочил на улицу. Другие демоны оторвались от трапезы и начали окружать его. Он бросился на них обезумевшим зверем и принялся рубить, как дрова на растопку, только вместо щепок вокруг разлетались брызги крови.

Твари кричали, стонали, бились в агонии, но он не слышал ни звука. Забывались усталость, боль в мышцах, холод от непрекращающегося дождя. Не ощущалось время, даже висевшая на волоске жизнь не казалась ему ценной. Кровь тварей, кровь убитых ими односельчан – все смешалось в грязный багрянец. Он один существовал в этом разоренном мертвом мире.

Микаш не помнил, как все кончилось: сбежал ли кто или он остановился сам, когда ни единой живой твари больше не осталось. Даже как он упал посреди груды истерзанных тел, в памяти не сохранилось.

Раздался стук копыт и голоса:

– Ну и побоище.

– Паскудные Странники. Все село выгрызли. Мерзость!

– Хорошо хоть самих порубили. Грубо-то как, будто мясник работал, фу!

– Глядите, малец жив, истощен только. Целителей ко мне!

Затопали ноги. Микаша подхватили, куда-то унесли и облили холодной водой.

– Похоже, у него был прорыв способностей. Аура-то какая мощная! Сильный мыслечтец будет, если выживет.

Микаш с трудом разлепил веки.

Дождь прекратился, наступило утро.

Рядом с ним стояли трое незнакомых, богато одетых Сумеречника.

– Как твое имя, ученик? Где твой наставник? – спросил грузный господин с вислыми усами и знатной залысиной на макушке.

– Вы обознались. Я Микаш из села Остенки… которого больше нет.

Господин удивленно вскинул брови.

– Это ты их?

– Нам не хватило денег на защиту Сумеречников.

– Надо же, простолюдин с даром, как у древнейших родов! – присвистнул другой рыцарь.

– Не надорвался? – спросил господин.

– Выкарабкается, – заверил рыцарь.

– Ступайте тогда. И никому про него не рассказывайте, – господин снова обратился к Микашу: – Малец, а сам в орден не хочешь? Выучишься, и сможешь голытьбу бесплатно защищать. Только про то, что тут было – ни слова. Послужи мне пару лет, опыта наберись, а я все устрою. Имя лорда Тедеску не пустой звук в Большом совете.

Он протянул Микашу мясистую ладонь.

Горевестница оказалась права во всем. Он должен быть среди Сумеречников, защищать людей и убивать тварей, не требуя платы, чтобы ни одно бедное село не постигла подобная судьба. Только так он сможет искупить вину, не стать тем… тем, кого он видел вчера рядом с сестрой.

Демоном. Худшим из всех.

Микаш пожал протянутую ладонь.

Лорд Тедеску усадил его на телегу с провиантом. Предав разоренное село огню, кавалькада рыцарей направилась к степному замку. Микаш долго провожал взглядом зарево, в котором исчезала его прошлая жизнь, и повторял про себя как молитву:

– Я искуплю вину. Клянусь!

1527 г. от заселения Мунгарда.

Урсалия, Лапия

Наивный мальчишка.

Микаш сплюнул от досады.

Они ступили на главную площадь. Высокородные остановились возле трехэтажного здания со щербатой вывеской. Выцветшие руны на ней едва читались: «Золотой гусак». Йорден забранился на очередной занюханный постоялый двор и первым вошел внутрь, остальные следом. В прихожей их встретил хозяин в застиранном переднике.

– Чего изволите? – поинтересовался он, окидывая гостей оценивающим взглядом.

– Три комнаты для меня и товарищей. Этого, – Йорден кивнул на Микаша, – на конюшню. И девочек на вечер каждому. Мы устали с дороги.

Хозяин покривился и деловито ответил:

– Три серебряника вперед. Девочек за отдельную плату. Людей на конюшне не размещаем.

– Грабеж! Мы Сумеречники. Как вы смеете сдирать с нас три шкуры за такое убогое жилье?

– Я, как и все, плачу ордену пошлину. Почему вы должны платить меньше, чем все?

– Ладно, одну комнату с тремя кроватями и тюфяком для этого, – Йорден недовольно сощурился и снова кивнул на Микаша. – Ужин нам посытнее. И никакого разбавленного эля. Знаю я вас!

Расплатившись с хозяином, они поднялись в комнату. Пока высокородные валялись на кроватях, Микаш раскладывал пожитки, справлялся о готовности ужина, узнавал о делах города и о том, где стоит искать беглянку. К вечеру господа спустились в обеденный зал, задымленный и людный, и расположились за столом у стены. Пока ждали заказ, Йорден снова принялся клясть завышенные цены.

Микаш не слушал его даже вполуха, забившись в темный угол. Отсюда весь зал был как на ладони – каждый человек, их скачущие мыслепотоки, полные мелких суетных забот.

Ослепительно ярко горела среди них путеводная нить.

Принцесса была тут, присутствовала в воспоминаниях хозяина и нескольких слуг.

Микаш манил ее зовом, тянул на себя нить. Сердце екало от предвкушения.

Она показалась на лестнице, медленно спустилась, оглядываясь по сторонам.

«Иди же сюда, сядь рядом!»

Принцесса послушно заняла соседний столик.

Ни Йорден, ни его наперсники даже не обратили внимания на нее. Но Микаш-то видел: ни мешковатая мужская одежда, ни по-мальчишечьи короткие волосы не могли скрыть ее красоты. Глаза все те же, полные страсти, жизни, искристого света. Ароматы ромашки и мяты. А манеры такие деликатные, как никакой робкий юнец не сможет.

Микашу не хотелось выдавать ее Йордену. Он запрет свободолюбивую птичку в клетку, так и не оценив ее по достоинству. Очередная горькая насмешка судьбы – полюбить впервые, пламенно, до беспамятства, и кого! Чужую невесту.

Он скользил по ее мыслям, обвивался ее печалью и страхом, пытался их унять или хотя бы смягчить. Но крылось за ними что-то еще, навязчивое и тревожное – ощущение смерти, тлена, липкого от отчаяния сумасшествия. Совсем как у Агнежки тогда.

Душа ушла в пятки.

Не может быть!

Глава 16

Любовная лихорадка

1527 г. от заселения Мунгарда.

Урсалия, Лапия

Хозяин «Золотого гусака» оказался не так уж плох: он выделил ей просторную и светлую комнату с камином. Отсыпалась Лайсве до обеда, пока ее не начала мучить усыпленная встречей с незнакомцем совесть.

Дорога к Голубиной станции отыскалась легко. Лайсве постучала в закругленную дверь.

На пороге показался смотритель-звероуст в белом балахоне с синими узорами и пригласил к широкому столу. На нем горкой лежали длинные узкие полоски бумаги для посланий, стояли чернильницы с гусиными перьями и ряд кожаных чехлов. Она взяла полоску и твердым почерком вывела, что все хорошо, что не надо их с братом искать, что они вернутся, как только добудут клыки вэса.

Скатав послание в трубочку, смотритель запечатал его в футляр и проводил Лайсве в голубятню, которая ютилась под двускатной крышей. Вдоль стен на устланных соломой насестах сидели крупные почтовые сизари: чистили перья, доклевывали остатки зерна и мелодично курлыкали.

Услышав адрес назначения, смотритель задумался.

– Далеко же вас занесло! – он снял с насеста большую белую птицу. – Рюген самый надежный, под сотню посланий за крыльями. Ни одного не потерял.

Лайсве улыбнулась и кивнула. Смотритель привязал к лапке голубя футляр, шепнул адрес и выпустил в раскрытое окно. Расправив крылья, птица взмыла в небо, превратилась в точку на горизонте и растворилась в бескрайней синеве.

Вместе с благодарностью смотритель получил пару монет сверх обычной пошлины и пригласил ее заходить еще.

В приподнятом настроении она вернулась на постоялый двор. Только в комнате ее накрыло осознание того, что в послании написано совсем не то. Она ведь должна была просить помощи для Вейаса! Но за окном уже стемнело и возвращаться было поздно. Нужно попробовать завтра! Незнакомец, конечно, обещал помочь, но вдруг ничего не выйдет? Что, если она упустила время и Вейас потерян безвозвратно?

От тоски Лайсве пренебрегла советом незнакомца и спустилась в общий зал.

Розовощекая подавальщица позволила занять столик в дальнем темном углу. Лайсве старалась держать голову высоко, не отводить взгляд и говорить уверенно, и пока у нее получалось. Фаршированный грибами свиной окорок и кружка эля на столе прибавили ей солидности в глазах завсегдатаев.

Похоже, сюда захаживали и демоны, только ауры их были скрыты и плохо различались в серой массе. Лишь бы не туаты.

– Если не нагоним девчонку здесь, то поедем обратно. Отмораживать задницу в Полночьгорье я не собираюсь! – донесся обрывок разговора за соседним столом. – На кой мне жена, которая в ледяную пустыню собралась? А вдруг от нее и дети такие же сумасшедшие будут?

Лайсве ошарашенно повернулась.

Спиной к ней сидел пухлый юноша с прилизанными каштановыми волосами. Йорден! Значит, подозрительные ауры принадлежали вовсе не демонам, а Сумеречникам, ищейкам.

– По моим подсчетам мы отставали от них на две недели. Сомневаюсь, что они задержались бы здесь надолго, – заговорил сидевший к ней боком Дражен.

– К тому же след затерялся на плато. Вполне вероятно, они сразу в Червоточину сиганули, самоубийцы, – усмехнулся третий, смуглый и худощавый. Он тоже сидел к Лайсве боком и, опираясь локтями на стол, обнимал кружку с элем. – Можем возвращаться прямо сейчас. Совесть наша чиста и честь в сохранности.

Подойти и сознаться? Хотя спасать Вейаса они явно не станут – просто наденут ей мешок на голову, перекинут через седло и без лишних разговоров повезут домой. Тогда брат точно пропадет.

Лайсве нащупала под рубашкой подаренный Петрасом амулет, который должен был укрыть от ищеек. Осталось только дождаться, когда они уйдут спать, а там, глядишь, и вовсе про нее забудут.

– Они не настолько глупы, чтобы соваться в Полночьгорье без припасов и подготовки, – высказался четвертый спутник. Голос звучал так знакомо…

Его лицо скрывалось в тени, но пронизывающий взгляд был направлен прямо на Лайсве. Она придвинула к себе окорок и спряталась за ним.

– Нужно хотя бы осмотреться. Может, они сидят за соседним столом.

Казалось, он обращался не к товарищам, а к ней. Намекал, что давно разгадал ее, держал в своих руках, играя как кошка с мышкой.

– Кто позволил дворняге рот раскрывать? – оборвал его Йорден, стукнув кружкой по столешнице. – Без тебя разберемся.

Дражен и чернявый кивнули. Таинственный дворняга передвинулся глубже в тень.

Пронесло. А чего переживать-то? Ищейки оказались настолько близоруки, что дальше своего носа не видят.

Лайсве подошла к ним и протянула кружку.

– За счастливое возвращение, – юноши удивленно посмотрели на нее. – Я рядом сидел, услышал разговор. Дай, думаю, присоединюсь.

Она села на стул между Йорденом и Драженом.

Узнают или нет?

Стол у них был небогатый, кружки пустые. Видно, поиздержались в погоне за «умалишенной девкой».

Лайсве снисходительно улыбнулась и подозвала подавальщицу:

– Эля всем, угощаю!

Ищейки приободрились и охотно закивали. Только Йорден смотрел хмуро.

Неужели узнал? Невозможно! С короткими волосами лицо у нее совсем другое, да и мужская одежда должна была сбить с толку.

Стоп!

Что она вообще делала в их компании?

– Кто ты такой? – подозрительно спросил Йорден. У него что, гордость ущемило? Не он теперь пиром заправляет, а Лайсве?

– Такой же усталый путник, как и вы. Скучаю тут один, – она старалась говорить уверенно, смеялась как пьяная. – А вы балагурите, вздорите – весело. Не примете в компанию?

Подавальщица разлила всем эля, и Лайсве чокнулась с кружкой, которая стояла рядом с ее горе-женихом.

– За дружбу? Крепкую и нерушимую, до смертного костра и даже после?

– За дружбу! – хором воскликнули остальные и обмакнули губы в хмельную пену.

Йорден с подозрением осмотрел Лайсве.

– Как ты догадался, что мы Сумеречники, и откуда знаешь наши клятвы?

Простолюдины с первого взгляда признавали в ней с братом Сумеречников, вряд ли с ищейками происходило иначе. А клятвы были не тайной. Странность только одна: ищейки не пугали ее пуще демонов, как простолюдинов.

– Мой дед когда-то прислуживал на пиру у знатных Сумеречников, правда-правда, и все про вас выболтал: и про клятвы, и про демонов, – Лайсве пьяно сощурилась. – Вот и хочу с вами посидеть, чтобы внукам было о чем в старости рассказать.

– Не строй из себя зануду, Йорден, – поддержал ее Дражен. – Он ведь платит.

Женишок нехотя поднял кружку и залил в себя весь эль.

Дальше пошло лучше. Ищейки развеселились, выкрикивали тосты, травили байки.

– Так откуда вы, ребята? – усыпив их бдительность, поинтересовалась Лайсве. – Издалека?

– Из Белоземья, – заговорил тот дворняга, протянул свою нетронутую кружку Йордену и забрал пустую.

На свету удалось его разглядеть. Не старше остальных, но здоровенный, плечи широкие, головы на полторы выше Лайсве, светлые волосы, короткие и жесткие, как копна соломы, на щеках щетина. А руки! Огромные, мозолистые, как будто только от сохи. Это был тот косолапый слуга, которого Йорден поколачивал в замке за шалости Вейаса. Разве похож он на жалкую дворовую шавку? Нет, это самый настоящий медведь, который иногда притворяется ручным, но на самом деле дикий и злой, как тот, что напал на Лайсве в кундском лесу. Того и гляди задерет.

– Мастер беглую невесту разыскивает, – продолжил слуга игру в намеки, будто намеренно издевался над ней. – Отец с него три шкуры снимет, если не вернет сумасбродку. А мы даже не помним, как она выглядит.

– Какого демона ты это рассказываешь? – Йорден подскочил и занес руку для затрещины, но вдруг плюхнулся обратно на стул.

Слуга поднял глаза цвета ледяной стали. Его взгляд – цепкий, проникающий вглубь сокровенных мыслей, к которым и себя-то не допускаешь, – завораживал Лайсве. Сколько раз она видела подобный у отца.

Мыслечтец! Это он внушил ей подойти к их столу, а может, даже спуститься в зал, как внушил Йордену молча сидеть.

Она вскочила и хотела было уйти, но слуга схватил ее за руку.

– Не поможете нам? – его улыбка походила на оскал. – Она невысокая, тощая, белобрысая. Прямо как вы. Не видели?

Огромная ладонь будто надавила на лоб. От резкой боли вышибло дух. Свет померк. Амулет на груди раскалился и обжег кожу, не выдержав столь мощного воздействия. Демоны, Лайсве сама чуть ли не падала.

Ее резко дернули в сторону.

Мыслесвязь оборвалась, мир обрел четкие контуры, и она смогла вздохнуть.

– Оставьте его! Он со мной, – рыкнул вчерашний незнакомец.

Лайсве ухватилась за подставленную руку.

Глаза слуги расширились, как от удивления или же страха. Лицо исказила гримаса ненависти, дрожащие пальцы потянулись к обмотанной грубой кожей рукояти меча, который висел у него на поясе. Неужели он собрался драться при всем честном народе?

– Оставь их в покое! – вмешался Йорден. – Пускай платят и проваливают.

Слуга вернулся на место, не отрывая от Лайсве напряженного взгляда.

Незнакомец снял с пояса кошель и швырнул Йордену. Слегка кивнул, коснулся полей шляпы, в его притворно почтительной улыбке сквозила издевка. Однако женишок ничего не заметил, пересчитывая монеты.

«Берегись!»

Вейас?

Нет, этот шепчущий в голове голос был другим – стальным, а ощущения – морозными. Снова слуга. Почему он казался таким знакомым?

«Не от тех бежишь, принцесса».

Из пут внушения вырвал легкий толчок в плечо, когда незнакомец подвел Лайсве к ее столу и галантно отодвинул стул. Она без сил рухнула на сиденье.

– Спасибо огромное, вы мой спаситель! Деньги я верну обязательно, как только освобожу брата, – затараторила она, немного придя в себя.

Незнакомец занял место напротив.

– Ерунда, забудьте! Это ваше? – он кивнул на остывший окорок. – Можно? Я весь день на ногах, маковой росинки во рту не было.

– Да, конечно, это меньшее, чем я могу отплатить. Так какими судьбами?

– Хотел поужинать. Услышал шум, вижу, вы бледная, трясетесь, а этот здоровяк словно демон к вам присосался. Вот я и решил, что раз однажды спас, то обязан защищать вас и дальше, – ответил он, с аппетитом обгладывая свиную ногу. – Это тот самый жених? Понятно, почему вы сбежали.

– Его слуга меня гипнотизировал! Вот уж кого действительно стоит опасаться.

– Не более, чем мелкая неприятность. Если захотите, ни он, ни другие вас не тронут.

А он умел успокаивать!

Лайсве набралась наглости и выпалила:

– Вы уже придумали, как помочь моему брату?

Незнакомец на мгновение перестал жевать и замялся.

– По правде говоря, времени не было. Семейные дела улаживал, сам устраивался – тоже только вчера приехал. Ну и… простите.

– Это вы простите. Мне не стоило перекладывать свои проблемы на ваши плечи. Вы и так сделали для меня больше, чем кто-либо за всю жизнь.

– Только обнимать-целовать не стоит: от вас чесноком несет знатно, – пошутил он, пытаясь приободрить ее.

Как ни удивительно, ему это удалось.

Лайсве поставила локти на стол и, уложив подбородок на ладони, залюбовалась его лицом, каждой благородной чертой. Жаль, что она не бард-рунопевец и не умела складно плести слова, чтобы запечатлеть эту красоту в своем дневнике. Хотя ни одна даже самая искусная баллада не смогла бы передать глубину этих темных глаз, чувственность губ, теплоту шелковистого баритона и изящность длинных пальцев.

– Уйдем отсюда? – предложил незнакомец, покончив с окороком.

Она кивнула, глядя на пустеющие столы. Ищеек уже не было. Хоть бы завтра отчалили!

Они вышли с постоялого двора и побрели сквозь погруженный в сонный сумрак город. Улицы пустовали, было прохладно, но Лайсве согревалась присутствием друга. Показались холмы, под которыми таился дворец туатов. Они осмотрели все кругом, поковыряли палками стылую землю, но никаких следов потайных механизмов не обнаружили.

– Похоже, во дворец так просто не попасть, особенно не туатам. Придется выманивать. Нужно подготовиться, – излагал свои соображения незнакомец.

Незнакомец указал путь. Они обошли город по окраине, пока не уткнулись в гряду утесов. На вершине самого высокого утеса остановились. Спутник закрыл Лайсве глаза руками и подвел к краю. Носки сапог уже не касались земли, внизу слышался плеск волн, врезающихся в скалы, прохлада оседала на лице, а ноздри щекотал тонкий солоноватый запах.

– Не бойся, расставь руки в стороны. Я держу, – обдал ее теплотой шепот у самого уха. Ладони соскользнули с глаз и обхватили талию.

Лайсве послушалась и затаила дыхание от восторга.

Внизу у ее ног морщинился темный бархат. Белым золотом стелилась лунная дорога, мелкими бисеринками отражались в воде звезды, а серебристая дымка наползала на скалы и укутывала утес полупрозрачной вуалью.

Невероятно, волшебно!

Оно действительно было таким, как рассказывали моряки. Один раз взглянешь – влюбишься навсегда. Лайсве обнимала бескрайний водный простор руками, смотрела вперед. В груди теснилось жаркое томление, не оставляя места даже для вдоха.

Злостно взвыл ветер и ударил в лицо холодным порывом. Лайсве поежилась, и незнакомец прижал ее к себе, укрывая меховым плащом.

– Нравится? – он свесил голову ей через плечо.

Лайсве развернулась к нему лицом, встала на цыпочки и обвила руками его шею.

– Чеснок?

Бездонные глаза затягивали в таинственный темный водоворот, прямо как морская пучина за ее спиной.

– К туатам его! – Он рассмеялся, крепко обнял ее и поцеловал.

Это было… слаще верескового меда.

Нет, приторным поцелуй не был вовсе. Необыкновенным, сметающим чувства и мысли, мечтой, что грезилась так долго. Голова кружилась, тело становилось невесомым и неслось, подхваченное бурливым потоком, навстречу неизведанному.

Неужели это происходило наяву?

Лайсве всхлипнула, и трепетное мгновение истаяло, точно серебристая дымка.

– Светает, – незнакомец кивнул на пламенеющие в первых лучах солнца горы. – Пора уходить.

– Мы вернемся сюда завтра? – ей было жалко расставаться с чувственным пленом мужских объятий.

– Нет, завтра будет буря, – ответил незнакомец, поглаживая большим пальцем ее губы.

– Но небо такое ясное.

Мир вокруг затапливал нежный, но холодный сиренево-лиловый свет.

– Поверь мне, – теплое дыхание снова защекотало ухо, губы едва уловимо коснулись мочки, – будет буря.

Лайсве засмеялась.

Возвращаться снова пришлось под утро. Асгрим застыл на пороге тронного зала.

Свет магического кристалла слепил, в напитанном цветочными ароматами воздухе витало напряжение. Эйтайни мерила шагами комнату и оглядывалась по сторонам, словно затравленная волчица. Король с трона созерцал пустоту перед собой. Рядом стоял Шейс и мрачно изучал узоры на каменном полу. Ворожбой на старости лет решил заняться?

– Я уж и не надеялась, – принцесса двинулась на Асгрима, сердито скрестив руки на груди, и заглянула за спину. – Шейс был на кладбище. Покров сорван, все печати сломаны, склепы пусты. Это ты, дубина, вывел чужака к спящим!

Асгрим горестно вздохнул. Конечно, проще без дела во дворце сидеть, чем выйти, совершить ошибку и…

Дурень!

– Хочешь сказать, что не смог найти одну сопливую девчонку? – отчитывала Эйтайни.

– Нет, я нашел ее довольно легко. Только…

– Только ты снова ее пожалел и отпустил? – негодовала принцесса.

– Поверь, я бы с удовольствием спеленал ее и притащил сюда, не слушая возражений. Только чужак нашел ее первым и не подпустил к ней.

Эйтайни с Шейсом пораженно вытаращились.

– Он к ней уже привязался? – голос Ниама отдавался в высоких каменных сводах гулким эхом.

– Втерся в доверие уж точно, – Асгрим передернул плечами и отвел глаза.

Король отгородился созерцанием пустоты.

Эйтайни снова набросилась на него с упреками:

– Ты позволил ей уйти с чужаком? Почему не напал? Может, это бы спугнуло его… или ее, если он не успел окончательно ее одурманить.

– Я бы погиб без толку, даже вас не смог бы предупредить.

Она вплотную придвинулась и выплюнула ему в лицо:

– Ну и что! Трус несчастный! Свои ошибки нужно исправлять кровью!

– Мои ошибки? – взвился Асгрим. – Не я притащил ее сюда, не я натравил на нее собственного брата и сделал уязвимой перед этой тварью.

– Хочешь сказать, что это моя вина?

– Я ничего не хочу сказать. Если бы Шейс и его воины сразу отправились искать корову…

– Эй, только меня сюда не приплетайте! – испуганно пискнул Шейс, но никто не обратил на него внимания.

– Если бы ты вдумчиво относился к моим приказам!

– Если бы ты думала не только о себе!

– Хватит! – рявкнул Ниам. – Если здесь кто и виноват, то это я, раз не могу заставить слушать себя ни поданных, ни приемного сына, ни даже родную дочь. Предки в лесу уже волками воют от стыда.

Все трое молча уставились в пол. Лучше выслушивать бесконечные упреки Эйтайни, чем единственную пропитанную горечью и разочарованием тираду короля.

– Забудьте о том, что было раньше. Сейчас надо решать, что делать дальше, – продолжил Ниам. – Шейс, объявляй общий сбор. Нападем первыми. Если будем ждать, враги наберутся сил и сожрут нас, как саранча посевы длиннобородых. Асгрим, сколько их было в склепах?

– Тридцать два. С чужаком – тридцать три.

– И число-то под стать, – задумчиво кивнул Ниам. – С темнотой снова отправишься в разведку и выяснишь, где у них логово. Эйтайни, предупреди своего Сумеречника. Все-таки он лучше нас умеет сражаться с этими тварями.

– Он ослаблен приворотом и не сможет сражаться даже вполсилы! – принцесса замотала головой.

– Так расколдуй его! Нам понадобится любая помощь, какую только можно получить, иначе – смерть, – попытался увещевать ее король.

– Нет-нет-нет! Никогда! – выкрикнула Эйтайни и убежала из зала в слезах.

Ниам перевел усталый взгляд на мужчин. Асгрим с Шейсом выпрямились, кивками отдали честь и ушли исполнять приказы.

На следующий день действительно разверзлась буря. Ветер завывал, бросал в окна пригоршни снега, неистовствовал огромными вихрями, застилая воздух белой пеленой. Лайсве проспала часов пять или шесть, а когда проснулась, уже смеркалось. Только она оделась и умылась, как в дверь постучали.

– Не заперто.

На пороге показался незнакомец с букетом алых роз, обернутых белой материей.

– Ух ты, откуда?

– Богатый купец выращивает в оранжерее. Они круглый год цветут. Тут недалеко.

– Должно быть, это очень дорого.

Лайсве взяла цветы и освободила их от ткани, зацепившись пальцем за шип. Незнакомец подхватил ее ладонь и прижал к губам, слизывая выступившую кровь.

– Я такая неловкая.

– Не страшно, – он улыбнулся, и все ее тревоги разом забылись.

Они поставили букет в кувшин с водой. Затем, позвонив в колокольчик, Лайсве вызвала мальчика-слугу и попросила растопить камин. Вскоре уютно затрещали смолистые дрова, пламя заиграло тенями, а нос щипал горьковатый дым. На душе потеплело.

Они уселись у огня и завернулись в шерстяной плед. По совету незнакомца на ужин подали диковинное кушанье из размоченной сушеной трески со ржаным хлебом, гороховым пюре, козьим сыром и горчичным соусом с добавлением можжевельника. Пахло блюдо… остро, а скорее смердело, как крысиный яд. Пробовать было брезгливо и боязно, но понаблюдав, с каким аппетитом уплетает бледную массу незнакомец, Лайсве все же отломила кусок.

– Интересно, – похвалила она, наконец распробовав блюдо.

– Тает во рту, сам не ожидал, – кивнул незнакомец. – Люблю пробовать новое, особенно в незнакомых местах. Это, пожалуй, одна из самых приятных сторон странствий.

– Много путешествуете?

– Случается, – он заговорщически подмигнул.

Интригует!

К десерту он уговорил мальчика-слугу принести блинчиков с голубичным вареньем и подогретого вина с пряностями. Оказывается, тут подавали и такие изыски. Слуга, судя по обескураженному виду, тоже удивился, но после того, как гость перекинулся с хозяином парой слов, все доставили в лучшем виде. С какой же легкостью незнакомец добивался желаемого!

Вино горчило пряной терпкостью. Его вкус гармонировал с ненастьем за окном.

– Нечестно, что вам известно обо мне все, а я даже вашего имени не знаю, – Лайсве надула губы в притворной обиде.

Он покачал головой.

– Знание убивает загадку. Без нее я растеряю весь шарм, и вы заскучаете.

– Нет, что вы, вы никогда мне не наскучите! – горячо заверила она.

– Ладно, но только если мы перейдем на «ты». Великосветский этикет приелся, не находите?

Лайсве с охотой кивнула.

– Мое имя Найт, Найт Кроулерс. Мое родовое поместье расположено в Эльбани. Это маленькое графство между Норикией и Сальвани. У нас даже постоянного гарнизона Сумеречников нет. Скучные плоские равнины, заливные луга вдоль речных пойм, поросшие изумрудным дягилем берега болот. М-м-м, еще у нас нет опостылевшей полугодовой мглы, а солнце придает коже красавиц золотисто-медовый оттенок.

Воображение Лайсве вовсю живописало болота в россыпи белых кувшинок, запахи луговых трав и ласку знойного южного солнца.

– Еще у нас выращивают лучших в Мунгарде мулов. Одним словом, совершенно ничего интересного, – продолжал рассказывать Найт. – Нас совсем задавили налогами: Норикийский король и ваш орден. Поэтому моей семье пришлось забыть о гордости аристократов и заняться немыслимым делом – торговлей. Нам принадлежит несколько бумажных и ткацких мануфактур. Чтобы найти хороших поставщиков сырья и раздобыть кое-какие ремесленные секреты, мне пришлось странствовать по миру. Недавно мы приобрели верфь в крупном портовом городе. Со строительным лесом у нас, прямо скажем, беда, поэтому я отправился сюда за корабельными соснами. Южные отроги Полночьгорья ими очень богаты. Ну что, скука смертная?

– Вовсе нет, – заверила Лайсве. – Хочу знать о тебе все!

Найт улыбнулся и продолжил. Порой от нее ускользали детали, когда речь заходила о таких сложных вещах, как устройство бумажной мельницы и ткацкого станка, или о том, чем фок-мачта отличалась от грот-мачты. Но Лайсве нравилось, как голос Найта то возвышался, стоило заговорить о чем-то волнительном, то опускался до вкрадчивого шепота, если дело касалось ремесленных и торговых секретов. Она смеялась его шуткам, – даже тем, что вызывали недоумение, – кивала и соглашалась, просила продолжать, когда видела, что он ждет поощрения.

Прежде Лайсве не понимала, почему девушки так себя ведут, а теперь сама заглядывала в рот мужчине, жеманничала и флиртовала, будто влюбилась по уши, до беспамятства, до безумного блеска в глазах и не сходящей с губ глупой улыбки. Какой он обходительный и серьезный! Сколько всего знает! И занимается чем-то полезным, а не обманывает и обирает людей до нитки.

Пока они беседовали, Найт даже не попытался преодолеть расстояние между ними. Почувствовав себя в безопасности, Лайсве сама обняла его за плечи и прижалась щекой к груди. Его сердце билось ровно и тихо. Убаюкивало. Дыхание щекотало макушку. Указательный палец Найта скользнул по ее приоткрытым губам. Ее всхлип потонул в поцелуе, коротком и манящем своей невинностью. И еще один. Губы нежно коснулись шеи возле уха, отчего по телу пронесся тугой вал, грозя погрести ее под собой.

– Ты спасешь моего брата? – спросила она, пытаясь вырваться из забытья, но продолжала тонуть в темных омутах глаз.

– Холмовым шавкам не поздоровится, я обещаю.

Дрова в камине прогорели, сделалось зябко. В окно уже стучались рассветные лучи. Найт ушел, пообещав вернуться после заката. Лайсве черкнула пару строк в дневник и улеглась отсыпаться. Режим стал, как у демонов!

К вечеру вьюга стихла, но на улице намело знатно.

Найт пришел немного позже обещанного. Лайсве сразу бросилась к нему в объятья, не устояв перед шармом и нежностью. Затем она запахнулась в меховой плащ, и они отправились на прогулку. Вдоль узкой тропки громоздились сугробы по пояс. Найт шел впереди и протаптывал дорогу. Дома занесло по самые окна. Огоньки светильников в них постепенно гасли, закрывались ставни. Темнота безраздельно правила облачной ночью, лишь снег скрипел под ногами да иней на крышах и деревьях выделялся серыми разводами.

Показалось обрамленное высокими елями озеро – заледенелое и круглое, точно блюдце. Найт достал из сумки несколько крупных костей с отверстиями, через которые были продеты кожаные ремешки. Лайсве села на поваленное бревно. Найт привязал кости к подошвам ее сапог, а потом и к собственной обуви. Она вспомнила, как люди скользили на этих штуках, – кажется, коньках, – по льду, кружились, почти танцевали, иногда даже выстраивались цепочкой, цепляясь друг за друга, и катились, пока не падали дружной гурьбой. Получится ли у нее не растерять грации? А вдруг Найт разочаруется?

– Лед толстый, выдержит, – подбодрил он и, спустившись с заснеженного берега, протянул Лайсве руку. – Не бойся, я рядом.

Она слабо улыбнулась и съехала вниз на коленях. Найт помог ей подняться и придержал за руки. Шаг, еще шаг – ноги едва не разъехались. Чуть освоившись, Лайсве отпустила локоть Найта и, размахивая руками, покатилась сама. Получилось! Она разогналась и… налетела на бугор! Ноги взмыли в воздух, но прежде, чем она распласталась на льду, надежные руки подхватили ее.

– Говорил же, удержу! – усмехнулся Найт.

Они закружились вместе.

Воображение рисовало чарующие картины: блестел паркет в бальном зале, хрустальные люстры горели россыпью радужных бликов, музыка ночи завораживала нежностью и трепетом. Чувственность вышла за навязанные этикетом рамки. Неизведанное, нечто запретное манило, обращало прошлую жизнь в пыль и наполняло существование новым захватывающим смыслом. Дух воспарил над серой обыденностью, страхами и печалью, а разум ворвался в запредельный мир наслаждений.

Найт поскользнулся и упал, потянув Лайсве за собой. Она упала сверху. Он опустил теплые руки на ее тонкую талию. Их искристый смех зазвенел в ночной тиши.

– Выходи за меня! – донесся его обволакивающий голос.

Лайсве вздрогнула.

– Но ведь мы знаем друг друга всего несколько дней.

– А кажется, будто целую вечность, – он прижал к губам прядь ее волос.

– Да, – сдавленно выдохнула она. Сопротивление отступало. Хотелось, нестерпимо хотелось сказать то самое важное второе «да».

Палец коснулся ее щеки, очертил контур губ.

– Я давно искал такую, как ты: добрую, светлую, ласковую. С печальной и самой теплой улыбкой, от которой растает даже камень. С глазами ярче звезд на ночном небе, когда празднуют Фелесан. Со станом тоньше камыша, что поет на ветру у озер.

– Захвалишь, – засмеялась Лайсве, целуя его руку.

Найт отстранился и заговорил как никогда серьезно:

– Боюсь, если упущу тебя сейчас, то потеряю навсегда. Тогда все, чего я добился, потеряет значение, потому что рядом не будет тебя. Скоро я возвращаюсь домой. Ты поедешь со мной в Эльбани?

– Но мой брат…

– Мы сквитаемся с туатами до отъезда, обещаю!

Лайсве запечатала его уста своими, до бесконечности твердя в голове безмолвное «Да!». Без Найта и ее жизнь не имела смысла. Отныне они будут неразлучны, одним целым. Это казалось таким правильным, именно этого она желала больше всего на свете. Близость. Вторая половинка. Родная душа, с которой она обручилась в прошлых воплощениях и отыскала в новом. Ведь как иначе объяснить так стремительно пробудившуюся любовь?

Они сняли коньки и направились в город. Заметно похолодало, злой ветер толкал их в спину. Лайсве озябла и обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Чихнула. Тело налилось тяжестью, дорога начала расплываться перед глазами. Мир окунулся в серую вязкость апатии. Голова закружилась, и она остановилась, чтобы не упасть.

– Милая, что с тобой? – голос Найта полнился заботой. – Почему не предупредила, что замерзла?

До этого она чувствовала себя прекрасно. А теперь будто горло изнутри ножом располосовали, и на голову надели железный шлем.

Так странно…

– Я отнесу тебя к себе, – он подхватил Лайсве на руки. – Там тебя живо вылечат.

– Но… – выдавила она из последних сил.

– Не бойся, я не заставлю тебя делать что-то против воли. Верь мне.

И Лайсве поверила, ведь ей так этого хотелось.

Раскаленное добела марево захватило ее.

Глава 17

Сеятель бурь

1527 г. от заселения Мунгарда.

Мертвая окраина Урсалии, Лапия

Асгрим предлагал выступить всем племенем и унести девчонку в защищенный чарами дворец, но король решил действовать скрытно. «Нельзя осквернять покой древней твердыни присутствием исконного врага». Да тридцать три твари от маленького отряда туатов и мокрого места не оставят! Но кто же будет слушать сглупившего Асгрима. И теперь король сам возглавлял поход. Немалый возраст пригибал Ниама к земле, ворожба, что скрывала отряд в плотной тени, отнимала много сил.

Погода им не благоволила. В полдень стало темно, как ночью. Мокрые хлопья снега застилали глаза. Ветер свистел и завывал на открытых местах, шатая заборы и дома, неистовствовал, словно был на стороне врага.

На этой окраине прошлой весной холера покосила много длиннобородых. Оставшиеся в живых побросали дома и ушли искать лучшей доли. По опустевшим улицам скитались духи болезней ку́ли, похожие на закутанных в черные плащи горбунов с длинноклювыми масками на мордах. Но сейчас в покинутых жилищах селилось иное зло.

– Вон один, – Ниам указал на тень рядом с ветхим домом на противоположной стороне дороги. – И еще двое. – На ползущее вдоль покосившегося плетня чернильное пятно. – И еще.

Тень мелькнула совсем рядом. Асгрим едва успел выставить алебарду. Сверкнул серебряный наконечник. Мохнатая тварь с мышиными ушами и уродливым зубастым рылом метнулась в сторону.

– Отвлеките их. Я нашел, где ее держат, – шепнул король и направился к черному дому на высоченном фундаменте. Должно быть, раньше там жил богатый купец с большой семьей.

– Слышали приказ? Исполнять! – прикрикнул Асгрим.

Остальные сбились спина к спине и ощетинились копьями.

– Держать строй, пока мы не вернемся. Шейс за главного!

Асгрим побежал за Ниамом. Что бы король себе ни думал, один он драться не будет! Ветер сбивал с ног, бросал за шиворот пригоршни снега, скрывал дорогу в белой мгле, но он упрямо преследовал своего повелителя, оскальзывался и снова бежал. Ему наперерез бросилась еще одна тварь. Наконечник алебарды разорвал плотную ткань вражеского плаща. Раздался визг, запахло паленой шерстью. Тварь исчезла.

Едва Асгрим добрался до короля, как набросились сразу трое. Морда гигантского нетопыря оскалилась, ударило кожистое крыло. Стражник прикрыл короля, отогнал одного врага алебардой, а второму в нос швырнул мешок с порошком из молотого перца. Странник отскочил, запутался в собственных ногах и упал, фырча и остервенело отирая морду. Третьего огрел по голове узловатым посохом Ниам. Кто бы мог подумать, что король осквернит древнюю реликвию подобным кощунством.

– Зря увязался, – Ниам взобрался по ступеням на высокое крыльцо. Он приложил бледную ладонь к дереву, посох грянул об дверь. Асгрим пятился следом, настороженно оглядываясь по сторонам. Король выгнулся и впал в транс. Речитативом потекло заклинание. Татуировки на руке ожили и помчались по стенам, оплетая весь дом кружевной лозой, вспыхнули зеленым, выцвели до бледно-лилового и исчезли. Ниам распахнул глаза и пошатнулся. Асгрим придержал его за плечи.

– Нужно спешить. Я не смог усыпить их надолго, – король вырвался из рук Асгрима и толкнул дверь.

Дом казался мертвым: пустые комнаты, голые стены, ни шорохов мышей по углам, ни скрипа половиц под ногами, ни даже шума снежной бури на улице. Ничем не пахло – один пустой воздух, из которого исчезли все запахи. Движения тоже не было – только их с Ниамом спешные шаги по лестнице, когда они поднимались на второй этаж. Там, в центре мертвецкого несуществования, чувствовалось слабое биение жизни.

Ниам прошел по узкому коридору и толкнул дверь в самом конце.

Асгрим заглянул ему через плечо.

На смятых простынях лежало тщедушное, бледное до прозрачности существо с посиневшими губами и глубокими тенями под глазами. Веки смежились, а грудь не вздымалась в такт дыханию.

Жива ли?

Всего несколько дней назад она была цветущей девушкой, которую Асгрим так опрометчиво выпустил из дворца.

Ниам тронул ее за плечо, но девушка не проснулась.

– Что ж, может, оно и к лучшему, – он достал из-за пояса ритуальный кинжал.

Снова зазвучало заклинание, волнистое лезвие оцарапало ее висок, увитые татуировками пальцы начертили на ее коже колдовские знаки.

Не оборачиваясь, король позвал Асгрима.

– Если со мной что случится, забирай остальных и беги.

Асгрим попытался было возразить, но голова короля уже запрокинулась в трансе, а глаза закатились.

Лайсве открыла глаза и увидела Найта. Он сидел рядом на стуле со склоненной на грудь головой. Видимо, его сморил сон, пока он наблюдал за ней всю ночь. Бедный.

Движения отдавались болью и слабостью. Она с трудом высвободила руку из-под тяжелого одеяла и прикоснулась к щеке Найта, колючей от щетины. Он распахнул глаза и поцеловал ее ладонь. Тревога покинула его взгляд, а лицо озарила улыбка.

– Заставила же ты меня поволноваться, – он смахнул с ее лба свалявшуюся от пота прядь.

– Кажется, будто по мне табун ненниров проскакал, – отшутилась Лайсве.

Из окна в противоположной стене хлестал яростный свет. Он резал глаза и усиливал пульсацию в голове.

– Все пройдет. Как окрепнешь, увезу тебя в Эльбани. Там тепло, и люди болеют крайне редко.

– А как же Вей?

– Мы спасем его. Я ведь обещал.

– А Нордхейм? Я так хотела увидеть гроб Безликого.

– Только погубишь себя ради сказки! – голос Найта, прежде столь певучий и успокаивающий, теперь раздражал ее. Лайсве отвернулась, но он притянул ее к себе и обнял. – Тебе сейчас кажется, что я ограничиваю твою свободу и подрезаю крылья, но… я просто боюсь тебя потерять, особенно после этой демоновой лихорадки. Я не спал три дня.

Он прав. Лайсве надеялась найти судьбу на другом краю Червоточины, но она уже была здесь.

– Прости, – она посмотрела в темные глаза Найта. Они блестели от сухих слез.

– Мне не нужно твое прощение. Мне нужна ты, каждый день моей жизни и даже после смерти, – он достал что-то из-за пазухи и протянул ей. – Лайсве Веломри, не окажете ли вы мне честь стать моей супругой?

Это был обручальный браслет в виде переплетающейся лозы со вставками мелкого речного жемчуга и перламутра – старинная семейная реликвия. Лайсве вернула его обратно. Найт одарил ее тяжелым взглядом, не злым, но уставшим, полным страдания и печали.

– Я согласна, – выдохнула она скороговоркой и тут же потупилась.

Он обхватил пальцами ее подбородок и приподнял. Весь ее мир заслонило красивое лицо, легкий поцелуй коснулся губ, безыскусный, но искренний и отчаянный. Браслет щелкнул вокруг запястья.

– Я люблю тебя.

Вкрадчивый шепот пустил по ее спине волну мурашек. Лайсве и не мечтала услышать эти слова, тем более сказанные с такой страстью. Сомнения сразу отступили.

– Не надо, сейчас не время для слез, – Найт коснулся губами ее лба. Он будет ласковым мужем и добрым отцом для их детей. – Отдыхай. Мне надо в город по делам, а за тобой присмотрят мои тетушки. Мы сейчас в их доме.

Он ушел, а Лайсве снова забылась тяжелым сном без сновидений. Вскоре ее разбудила невысокая пожилая женщина со впалыми щеками и помутневшими глазами. Серое шерстяное платье плохо скрывало ее костлявость. Голова была обмотана грубым платком.

Со стола доносились ароматы лукового супа и травяного отвара с малиной. Лайсве поднялась, чтобы позавтракать. Даже жидкая пища проходила внутрь с трудом и вызывала у нее дурноту, но под строгим взглядом отказаться не получилось. Тетушка молча взбила подушки с перинами, а когда Лайсве снова улеглась в постель, подоткнула одеяло, совсем как нянюшка в детстве. Наверное, та обязательно всплакнет, прознав, что Лайсве уже замужем и будет жить далеко от Белоземья.

Размышления о доме плавно перешли в сон.

Скрипнула дверь. В темноте Лайсве едва удалось разглядеть гостя.

Ниам! Старый король туатов. Его не тронутое временем лицо иногда являлось ей в кошмарах, где он вместе с Эйтайни терзал Вейаса. Лайсве наблюдала за всем сквозь прозрачную стену, колотила в нее кулаками, но никогда не могла разбить. Однако сейчас это был вовсе не сон.

Фиалковые глаза туата полыхали колдовским огнем, делая лицо особенно зловещим. Длинные пальцы тянулись к горлу Лайсве.

– Сумеречница, не бойся, я хочу забрать тебя, – он положил ледяную ладонь ей на лоб. – Демон играет с твоим разумом, но если ты воспротивишься, то я выведу тебя из лабиринта зловещей ночи.

– Единственный демон здесь вы! – выкрикнула она. – Ваша дочь околдовала моего брата и сделала своим случным жеребцом. Нет уж, никуда я с вами не пойду.

– Да, я демон и виноват перед тобой, – он говорил размеренно, словно дразнил и издевался над ней одновременно. – Я заставлю Эйтайни снять приворот, даже если придется применить силу, обещаю тебе. Только отринь того, кто влил в твои уши яд и превратил свет во тьму.

– Вы о Найте? Он человек, он все мне про себя рассказал и замуж позвал, вот, – Лайсве показала браслет.

Ниам придвинулся ближе, рассматривая украшение, и задумчиво цокнул языком.

– Он лжет. Он демон, худший из тварей ночи. Он пьет из тебя соки. Из-за него ты болеешь. Из-за той силы, что ты даешь ему, скоро начнут гибнуть люди.

– Это вы лжете! Вы отбираете у меня всех, кто мне дорог! – негодование обжигало ей лицо. – Это такое демонское развлечение: причинять мне боль? Убирайтесь, иначе я выбегу на улицу и начну кричать «Демоны! Демоны идут!»

– Но здесь больше никого нет.

Король вцепился ей в руку. Лайсве рванулась и закричала. Ногти туата царапали ее кожу, пытаясь отстегнуть браслет. По запястью потекла кровь.

– Что здесь творится? – прогремел рядом голос Найта. Он схватил Ниама за плечи и приложил головой об стену так, что оглушенный туат сполз на пол. – Ты в порядке? Он ничего тебе не сделал? – обратился к ней Найт.

– Нет! Берегись! – едва успела предупредить она, когда Ниам поднялся и замахнулся на него посохом.

Найт развернулся и перехватил оружие. Посох выскользнул из рук туата, и Найт переломил его об колено, словно сухую ветку. Ниам отступил на шаг и забормотал заклинание, выплетая пальцами колдовские знаки.

– Не бойся, он больше тебя не потревожит, – Найт вытолкал туата из комнаты.

– Только не убивай его!

Лайсве попыталась подняться, остановить их, но тут же упала без чувств на кровать, словно запутавшийся в паутине мотылек-однодневка, отравленный сонным ядом.

Асгрим весь обратился в слух. Любой подозрительный шорох, и он сгребет Ниама в охапку и помчит прочь, пусть даже потом король прикажет его казнить. Но стояла тишина. Пустота не пропускала ни звука, будто мира за пределами черных стен просто не существовало. Прошел час или, может, день – Асгрим не знал. От бездействия чувства притупились, начала накатывать усталость. Ему хотелось закрыть глаза и поспать, но он держался: не отрывал взгляда от Ниама и изможденной девушки на кровати.

Завыл ветер, ударив в стену так, что дом сотрясся до основания. Асгрим выглянул в окно, и тут внутри комнаты загрохотало. Белый посох переломился пополам. Ниам врезался в противоположную от кровати стену и, харкнув кровью, сполз на пол. Асгрим бросился к нему и взвалил себе на плечи. Незримая сила ударила ему в грудь, и он едва устоял.

– Брось меня и беги, – прохрипел Ниам.

Асгрим не слушал, только искал глазами противника, но никто так и не показался. Следующий удар пришелся в живот. Стражник едва не задохнулся от боли. Не дожидаясь новой атаки, он метнулся к окну. Рама уже треснула от неистовства стихии. Асгрим выбил окно и кувыркнулся вниз.

На улице бушевала буря. Ветер подхватил туатов и швырнул плашмя в сугроб.

– Брось меня, брось! – умолял король над самым ухом.

Жив! А значит, и Асгриму не время умирать.

Он поднялся на ноги, отплевываясь от снега, и потащил Ниама прочь. Он надеялся, что твари попрячутся от стихии, что ему удастся найти отряд.

Сдувало. Мокрый снег заметало под плащ. Ветер сбивал с ног.

– Эй, там еще один! – донесся сквозь стену снега возглас одного из воинов.

Асгрим поднатужился и ускорил шаг.

– Стойте! Это я, я! – говорил он, надеясь перекричать стихию. Хоть бы не стали стрелять или тыкать копьями.

– К демонам! От этих бы отбиться! – прозвучал рядом голос Шейса.

Из снежного тумана выскочила оскаленная морда. Но тут тварь взвизгнула и упала, пронзенная тройкой стрел.

– Береги мою дочь, – выдохнул Ниам. – Ты станешь ей лучшим мужем.

– Сами беречь будете, как только выберемся.

Через несколько шагов Асгрим оказался в окружении воинов. Ему в лицо уперлось сразу несколько копий.

– Наконец-то! – выкрикнул Шейс, с трудом признав его. – Мы потеряли четверых. На ногах только трое, остальные ранены. Демоновы твари лезут отовсюду. О, Лесная хозяйка, что это?

Асгрим обернулся.

Позади закручивалась серо-стальная воронка, набирая обороты и разрастаясь. Деревья выкорчевывало вместе с корнями и уносило в небо, рассыпались в труху сараи, даже сложенные из мощных стволов дома не выдерживали мощи, расставаясь с крышами, а потом и со стенами.

– Отступаем! – скомандовал Асгрим. – Мертвых не брать, только раненых!

Побросав оружие, туаты рванули к холмам. Ноги проваливались в глубокий снег. Вихрь все приближался, затягивал, но они продолжали идти дальше. Остановка значила смерть. Двое туатов избавились от нош, почувствовав, что раненым уже не помочь. Еще один окровавленный воин бежал сам, опираясь на плечо Шейса. И только Асгрим не поспевал за остальными, волоча на спине своего короля. Отбитый живот горел и саднил. Пот стекал на глаза и смешивался с летящими в лицо хлопьями снега. В ушах стучала кровь, заглушая свист ветра. Асгрим оскальзывался, падал на колени, но поднимался и снова бежал, не позволяя спине замыкающего отряда исчезнуть в снежной дымке.

– Исполни собственный приказ, глупец, – ворвался в мысли увядающий голос Ниама.

Внутренности Асгрима свело судорогой. Нет! Сейчас нельзя останавливаться – до холмов рукой подать.

Он снова оступился и рухнул в сугроб. Ниам навалился на него каменной глыбой, отчего сдавило грудь. Впереди, всего в сотне шагов, виднелся черный путь, в котором быстро скрывались остальные туаты.

– Вставай! – гаркнул Шейс, вытягивая Асгрима из снега. – Скорее, сейчас нагонит!

Смерч стремительно приближался. Выше гор, выше свинцового неба, он будто поглощал целый мир.

Асгрим схватил короля, неподвижно лежавшего лицом в снегу.

Тяжело. Почему он стал таким тяжелым?

– Брось! Не видишь? Он мертв! – Шейс одернул за шиворот.

Он не понял. Это ошибка!

Шейс тянул его прочь, и Асгрим был слишком ослаб, чтобы сопротивляться. Оставалось только тянуть дрожащие руки к удаляющемуся холмику.

На землю опустилась мгла, мерцая ослепительными вспышками. Ветер гудел все громче. Снег мешался с камнями и выбитыми кусками мерзлой земли, закручивался по спирали вместе с трухлявыми бревнами и деревьями, поднимался, грозя пробить небосвод.

– Отец? Где он? – Эйтайни возникла будто из этой тьмы и схватила Асгрима с Шейсом за руки. – Я чувствую, что он ранен. Несите его скорее сюда. Я помогу ему!

– Поздно.

Асгрим даже испугался собственного возгласа, словно только сейчас осознал слова Шейса. Сердце разъедала горечь. Он хотел бежать навстречу смерчу, хотел позволить ему разорвать никчемное тело на части.

– Не стойте! Нас же сметет! – взывал к разуму Шейс. – И как этим тварям удалось подчинить стихию? Такая мощь даже под землей достанет.

– Это не они, – ответила Эйтайни, завороженно глядя на смертоносный вихрь. – О, Лесная хозяйка, это все моя вина! Отец!

– Куда?! Погибнешь! – Шейс выпустил руку Асгрима, но принцессу поймать не успел. Она уже мчалась в объятия смерча, туда, где осталось лежать тело Ниама.

Асгрим понесся следом, досадуя, что не солгал, что оказался слаб и отпустил сумасбродную девицу в лапы врага. Это была всецело его вина. Если он не спасет принцессу, лучше погибнет вместе с ней.

Эйтайни упала на колени возле распластанного на снегу тела.

– Вставай! Поднимайся! Силами Лесной хозяйки заклинаю: вернись с Сумеречной опушки, обойди луну с темной стороны, ведь твое время еще не настало, – причитала она, с трудом переворачивая Ниама на спину. – Вернись, ты нужен мне и своему народу! Ты не можешь оставить нас! Отец! – По ее лицу ручьями текли слезы. Плечи содрогались. Голос срывался на крик, ломался и потухал в глухих рыданиях. – Лесная хозяйка, умоляю, сделай что-нибудь! Я не могу остановить это одна! – Она обхватила отца за плечи.

Ветер сорвал с ее головы синий платок и унес к приближающемуся столпу смерча. Ее густые темные кудри растрепались, саваном укрыв принцессу вместе с отцом. Асгрим опустился рядом и обнял ее.

– Я не Лесная хозяйка. У меня нет колдовской силы. Но я останусь с тобой и с королем. До самого конца.

Эйтайни вскинула голову. Фиалковые глаза полыхнули гневом. Она кулачками ударила его в грудь.

– Зачем ты потащился за мной, болван? Ты мне не нужен! – она силилась перекричать бурю и продолжала его колотить. – Слышишь, не нужен! Я ненавижу тебя! Ну зачем тебе погибать вместе с нами?

– Я люблю тебя, – сокрушенно пробормотал Асгрим.

Как будто это что-то значило для нее.

Черная воронка смерча раскрывала хищный зев. Ветер обдавал в лицо сыростью и могильным холодом.

Асгрим сжал ладонь Эйтайни, она крепко вцепилась в руку мертвого короля. Их, словно скованных цепью, подхватило вместе со снегом и взрытой землей. Ветер уносил их, кружа, на самую верхушку. Мелькали превращающиеся в букашек дома, серые хвойники тайги, заснеженные хребты Полночьгорья, бескрайний темный океан на западе и краешек ледяной пустыни Нордхейма. Сейчас до Девятых небес поднимет, а там расщепит в кровавую пыль и развеет над всем Мунгардом.

Внезапно в глаза ударил свет. Стремительный полет завершился неестественной тишиной.

Асгрим пораженно выдохнул. Смерч обступал их со всех сторон чернотой вихрящегося воздуха. Они находились в центре воронки, в самом сердце дикой бури. Но как? Чего ждет эта безумная стихия?

Волосы принцессы устремились вверх, подхваченные ветром, взгляд пронзал заглянувшее в воронку ослепительно-белое око.

– О Сеятель бурь, Огненный смерч, грозный Западный Ветер, чье имя и лик стерлись в веках скитаний и битв, заклинаю, прости глупую дочь Лесов за святотатственные речи! Не заставляй мой род платить за мои ошибки, – голос Эйтайни то срывался, то опускался до шепота, то снова вздымался по вихрящимся потокам грозового вала к самому небу. Стихия промолчала. Принцесса воздела руки. – Умоляю, остановись! Еще можно все исправить. Я отпущу мальчишку и помогу одолеть врага. Отрину гордыню и стану тебе преданной последовательницей, только пообещай, что когда придет время, ты благословишь нашего с Асгримом ребенка на жизнь.

Она обернулась к стражнику. На ее устах застыла печальная улыбка. У него затеплилась робкая надежда…

Надежда на что? Они сейчас рухнут с непостижимой высоты и разобьются насмерть.

– Я люблю тебя, – снова прошептал Асгрим.

Губы принцессы затрепетали, будто она хотела ответить, но слова заглушил грохот. Между ними вспыхнул ветвящийся зигзаг молнии. Воронка ожила и с гулом понесла обратно на землю.

Все, теперь точно.

Асгрим снова зажмурился. Вдруг его впечатало в лужу талого снега, отчего вышибло дух. На мгновение сознание ускользнуло.

– Асгрим, Ваше Высочество? Вы живы? – режущий слух голос Шейса заставил его прийти в себя.

– Позови Сумеречника, – отстраненно повелела Эйтайни, словно не она сейчас пережила смертельную опасность.

Асгрим бы так не смог, он уже ничего не мог, покалеченный и разбитый.

– Ваше Высочество, не время… – замялся Шейс.

– Величество, теперь уже Величество, – безразлично поправила она. – Исполняй приказ.

Раздались хлюпающие шаги.

Асгрим распахнул глаза. Он лежал посреди развороченной поляны. На горизонте плавно угасал смертоносный смерч: светлел и рассеивался, сворачивался в маленькое облачко, пока не истаял совсем. Только валявшиеся всюду бревна и горы перемешанного с землей снега напоминали о недавнем буйстве.

Асгрим отыскал взглядом принцессу. С неестественно прямой спиной она сидела на коленях возле тела отца. Тишина давила на уши, сводила с ума своей безысходностью. Прошла то ли вечность, то ли пара самых долгих в жизни мгновений, прежде чем вернулось хлюпанье.

Шейс привел Вейаса.

Мальчишка бросился обнимать принцессу.

– Я так испугался, когда ты убежала. Я бы не смог жить без тебя! Жаль твоего отца, но теперь мы будем вместе. Позволь, я сотру твою печаль поцелуями, – залепетал он.

Эйтайни выставила между ними руку. По ее ладони струилась темная краска. Что казалось странным: колдовские татуировки ворожеям делали один раз и на всю жизнь.

– Лайсве похитил Лунный Странник, – произнесла Эйтайни, приложив три сложенных вместе пальца ко лбу Вейаса.

– Кто такая Лайсве? – озадаченно спросил он.

– Твоя сестра. Если ты не спасешь ее, он выпьет из нее все соки за пару дней.

Он судорожно выдохнул и замер. Его взгляд прояснился, черты заострились, крылья носа хищно затрепетали. Видимо, только страх за сестру оказался способен вернуть ему собственную волю.

– Почему ты не предупредила, что я могу ее обидеть? – Вейас вцепился в ее горло.

– Извини, – прохрипела Эйтайни, хватая ртом воздух. – Не медли.

Вейас оттолкнул ее и со всех ног бросился в ту сторону, откуда пришел смерч.

Эйтайни опустилась рядом с Асгримом и ласково коснулась его щеки – впервые с последнего похода в Полночьгорье.

– Его убьют, – просипел он совсем не то, что хотел.

– Сестринская любовь не позволит, – принцесса покачала головой и, с нежностью поглаживая его по волосам, прошептала заклинания. – Ты хорошо сослужил свою службу. А теперь спи, самый смелый из воинов. Завтра все будет лучше.

Глава 18

Ищейки

1527 г. от заселения Мунгарда.

Урсалия, Лапия

Мир сузился до тонкой нити, связывающей его с сестрой. Мучили воспоминания о том, как он пренебрег ею, ударил, наговорил всего… Если бы он верил в богов, то молился бы, чтобы она забыла каждое сказанное им в умопомрачении слово.

Что, если она больше знать его не захочет?

Нет! Главное сейчас – спасти сестру, а потом… плевать, что будет потом, лишь бы еще раз ее обнять, теплую и живую.

Показался большой черный дом, позвало тревожным плачем разбитое окно. Он взбежал на порог и приложил ладонь к двери. Вспыхнул серебром мыслезов: «Сестра, впусти, я пришел за тобой». Дверь отворилась сама собой. Вейас взлетел по ступеням на второй этаж и ввалился в комнату, в которой чувствовалась аура Лайсве.

Она неподвижно лежала на смятых простынях. Сквозняк из разбитого окна перебирал рассыпанные по подушке серебристые волосы. Восковая бледность подчеркивала заострившиеся, как у покойницы, скулы. Из-под сползшего до ключицы одеяла уязвимо выглядывала тонкая шея.

Его охватил страх, что сестра не очнется. Но тут она застонала и заворочалась. Распахнулись болезненно-огромные лучистые глаза.

– Вей, тебя освободили от приворота? – с трудом прошептала Лайсве, кутаясь в одеяла. Нестерпимо яркий после бури солнечный свет заставил ее поморщиться.

– Да, я… – он взял ее мокрую от пота ладонь и прижал к губам. На ее лицо налипли волосы, и Вейас смахнул их, ласково улыбаясь. – Прости, что накричал и ударил. Прости, что постоянно подвожу тебя.

– Забудь, все это пустое, – Лайсве глубоко вздохнула. – Главное, что ты свободен и можешь уехать, а я теперь со спокойной совестью выйду замуж.

– Нет! Помнишь, мы обещали друг другу всегда быть вместе, я – защищать тебя, а ты – ограждать меня от глупостей и вдохновлять на подвиги? Вместе мы выживем, я верю. И во все сказки твои – тоже! А ты снова поверь в меня, в нас. Мы сможем добыть клыки вэса.

– Даже если все получится, Сумеречником сделают тебя, а мне придется стать рабой того, на кого укажет орден. Я не могу так. Свобода – все для меня. Найт предлагает именно это. Он надежный человек, сделал мне предложение, – она высунула из-под одеяла руку. Тоненькое запястье кандалами обвил массивный браслет, настолько древний, что казалось, будто его из семейного склепа достали. – Он увезет меня в свой родовой замок в Эльбани. Все прекрасно складывается.

У нее словно забрали всю страсть и жажду приключений, сделав пустышкой, какими становились многие высокородные девушки после замужества. Вейас потому и предпочитал простолюдинок, которые сохраняли хотя бы крохи огня.

– Свобода? Трижды «ха»! Это последнее, что тебе даст твой дорогой Найт. Он ненадежный и уж точно не человек. Ни в какое Эльбани он тебя не повезет. Утащит в сырой склеп и будет пожирать, пока от тебя не останется одна тень. Он демон, Лунный Странник!

Сестра потерла лицо и нервно выкрикнула:

– Нянюшкины сказки! Ты порочишь его только потому, что он мне понравился. Ты же сам сказал: я должна перестать цепляться за тебя и жить собственной жизнью. Почему ты не можешь за меня порадоваться?

– Как ты не понимаешь! – от отчаяния ему хотелось крушить мебель и рубить коварных тварей на ошметки. Вейас резко развернул сестру к себе и хорошенько встряхнул. – Он демон, сделал из тебя безвольную куклу. Он уже сгубил короля туатов. И тебя убьет!

Вей схватился за браслет и попытался сорвать его, но кто-то навалился на него сзади. Ледяные пальцы сдавили горло.

– Найт, отпусти его. Это мой брат! – взмолилась она.

Когда хватка ослабла, Вейас глотнул ртом воздуха и обернулся.

Воздыхатель Лайсве оказался высоким и темноволосым, идеальными чертами походил на людей с книжных гравюр, – видно, подражал чужой внешности.

– О, значит, он больше не бегает за юбкой холмовой ведьмы? – усмехнулся демон.

Вейас прищурился, оценивая его силы, и положил руку на эфес. Аура у него была нехорошая: слишком мощная, полускрытая демоническими чарами. Вокруг дома толпилась тьма его приспешников.

Почему они не показывались раньше? Тоже чары?

Странник угрожающе оскалился.

Почему Лайсве этого не видела?

– Я тебя ему не отдам! – Вейас выхватил меч и наставил на ухмыляющегося подонка.

– Не надо драться, умоляю. – Лайсве села на кровати и потянулась к ним.

– Лежи, ты еще слаба, – странник взмахнул рукой.

Ее глаза закатились, и она обмякла на кровати без чувств, мертвенно побледнев.

Нет!

Внутри вспыхнула ярость. Вейас замахнулся, но скорости ему не хватило. Демон развернулся, поймал лезвие пальцами и отвел в сторону.

– Не убивай его, – слабо пробормотала сестра, ворочаясь на кровати.

«Сопротивляйся! Прошу, борись!»

Странник ударил кулаком ему в солнечное сплетение. В глазах Вейаса потемнело. Несколько сильных толчков в плечи, и он оказался за дверью наедине с демоном. Глаза твари превратились в пышущие алым щели. Из-под верхней губы выросли клыки. Плечи раздались, на руках и шее вздулись мускулы. Он стал на голову выше ростом и навис громадной тенью.

– Зря сестру не послушал. Надо было убираться, пока мог, глупый мальчишка, – издевался Странник. – Она запретила тебя убивать только мне, но не моим собратьям.

Тут из углов полезли мохнатые твари с мордами нетопырей. Всего трое, но аур чувствовалось гораздо больше.

Вейас попятился к лестнице.

Самонадеянный болван! Надо было не пороть горячку, а сперва подумать! А теперь погибнет и сестру не спасет!

Он спрыгнул с верхней ступени. Ноги удачно спружинили на первом этаже. Путь к двери преградили еще две твари. Увернувшись от одной из них, Вейас ударил вторую мечом. Клинок скользнул по густой шерсти, но тварь посторонилась и освободила дорогу. Вейас толкнул дверь, перемахнул через порог и помчался вдоль пустых улиц. Из согнанного ветром снежного тумана, в сизых и непроглядных сумерках, надвигались все новые твари, выпрыгивали из-за домов и заборов.

Ему хватало чутья, только чтобы увернуться от них или оттолкнуть мечом, но если окружат – станет совсем худо. Грудь разрывало от натужного дыхания. Мышцы на крепчавшем морозе стали жесткими и тяжелыми.

Почему он так редко тренировался дома? Намного больше, чем думали отец с сестрой, но все равно слишком мало.

У самого лица щелкнули клыки. Вейас взмахнул мечом, отгоняя тварь, и кувырком ушел от преследователей. Кулаком врезал в морду показавшегося из тумана демона, второй уже летел следом. Вейас пнул его и отскочил вбок.

Наперерез кинулись еще трое Странников. Не сбавляя скорости, Вейас подпрыгнул и оперся ближней твари на плечи. Невероятный кульбит в воздухе, и он приземлился на ноги позади демонов и припустил быстрее. Бегство всегда давалось ему лучше, чем атака.

Плевать! Лишь бы выбраться, найти помощь. И забыть о гордости!

Аур стало так много, что и не отличить друг от друга. Под ноги бросилась очередная тварь, Вейас упал и покатился по грязному снегу. Его меч выскользнул, демон навалился на грудь, пытаясь укусить в шею. Одной рукой Вейас оттолкнул обдававшую смрадным дыханием морду, а второй нашарил за пазухой серебряный стилет и впечатал его меж красных глаз. Повалил дым, запахло паленой шерстью. Тварь взвизгнула, Вейас скинул ее с себя и, подхватив меч, рванул дальше.

Демоны настигали, наступали на пятки. Пот градом катился по лопаткам и лбу. Ноги ломило от усталости.

Все, конец!

Ему в спину ударил ветер, разразившись яростным гулом. Демоны замерли. Неужели испугались обычного порыва или предчувствовали новый смерч?

Но времени на раздумья не было. Вейас добежал до холмов и упал навзничь, глотая ртом морозный воздух. Клубы пара вырывались из губ, опускались на волосы и брови сединой инея. Вокруг сгущалась непроглядная тьма.

«Эйтайни, помоги! Ты же хочешь отомстить за отца?» – он мысленно потянулся к принцессе, хотя было больно даже думать. Стыла кровь в жилах, пальцы онемели. Казалось, заденешь их – сломаются, осыплются льдинками. Голова отяжелела, и очень хотелось спать. Но лежать было нельзя, иначе можно окоченеть.

Вейас поднялся и стряхнул с одежды снег. Он принялся сжимать и разжимать кулаки, иглистой болью прогоняя апатию из суставов, приплясывать ногами, чтобы согреться.

Ведущий в бездну тоннель со скрипом распахнулся. Вейас облегченно вздохнул и ступил внутрь, в тепло. Никто не встретил его, не сопровождал, но он успел выучить дорогу к покоям принцессы.

Коридоры пустовали. Даже стража не попадалась на глаза. Может быть, туаты готовятся к нападению на Странников? Длинный змеящийся тоннель уперся в широкую дверь. Вейас вошел, не потрудившись даже постучать.

В слепящем свете не сразу удалось различить очертания шести девушек. Облаченные в прямые синие платья и со спрятанными под полупрозрачными вуалями лицами, они толпились у ложа Эйтайни. Вдоль него на каменных тумбах стояли глиняные миски с черной краской и тонкими кисточками. В бронзовых кадильницах дымились сушеные травы, от запаха которых и без того больная голова шла кругом.

Он шагнул к ложу. Девушки молча расступились, явив ему принцессу, укрытую лишь тонкой вязью колдовских татуировок. Тройные спирали-трискели и остроугольные узлы-трикветы причудливо сплетались в узоры вокруг нарисованных на бледной коже глаз и развилок-крестов. Взгляд терялся в изгибах черных линий, словно в тропах судьбы.

Принцесса поднялась нарочито медленно и плавно. Глубоко вздохнула, отчего дрогнула полная грудь, по упругому животу скатилась темная капля и притаилась между бедер. Она грациозно выгнула спину и потянулась вверх руками. Навеянное татуировками наваждение пропало: перед Вейасом оказалось лишь женское тело. Прежде столь желанное, теперь оно отвращало его до тошноты, словно догнало демоническое похмелье.

– Что здесь творится? – неучтиво поинтересовался он.

– Мы принимаем нового покровителя, – спокойно ответила Эйтайни.

– Разве так можно?

Принцесса встряхнула головой. Взметнулись завязанные в множество косичек волосы. Подведенные углем фиалковые глаза прищурились, пристально разглядывая его.

– Как видишь.

Она накинула на себя легкую синюю тунику и подала девушкам знак оставить их наедине.

Вейас сразу перешел к делу:

– Помоги мне! Прислужники Странника гнали меня, как шелудивого пса, и едва не прикончили, – он скривился. – Нужна армия, чтобы с ними покончить.

– Странники настолько сильны, насколько позволяет им Лайсве. Этих тварей привлекает отчаяние, тоска и одиночество, а если жертва столь прочно связана с высшими силами… – Эйтайни сокрушенно понурилась. – Наша армия не поможет. Странники с легкостью уничтожили половину отряда отца, а домой и вовсе вернулась треть. Посмотри, ты и сам ранен.

Она указала на его левую руку. Рукав порвался, на коже вздулись багровые царапины, а Вейас даже не заметил.

– Давай смажу, – Эйтайни поманила его, но он лишь недоверчиво отстранился. – Не бойся, ворожить не стану.

Она подобрала с тумбы туесок и, освободив его руку от грязной ткани, втерла в кожу мазь. Запахло мятой, царапины нестерпимо зудели, а затем по ним прокатился успокаивающий холод.

– Значит, моя сестра останется во власти Странника, а твой отец не удостоится праведной мести? – возмутился Вейас.

Принцесса печально повела плечами и отвернулась.

– Нет, просто нам нужен более сильный союзник. Есть один на примете.

Он схватил ее за плечи.

– Говори! Где его искать?

Эйтайни оттолкнула его руки и прошлась по комнате.

– Чары Странника победит лишь истинная любовь. Та, что суждена. В городе есть другие Сумеречники. Их четверо. Среди них суженый твоей сестры. Только он одолеет Странника.

– Ты о ее женихе? – Вейас вскинул брови. – Никогда не поверю, что этот хлюпик способен убить тварь, которая одним взмахом пальца и твоего отца прихлопнула, и меня на лопатки уложила.

– Возможно, он просто не встретил кузнеца, что выкует из него несокрушимое оружие, – она остановилась перед Вейасом, заложив руки за спину. – Но однажды он станет великим воином и будет держать судьбы всех твоих собратьев в своих руках.

– Радужное будущее, однако.

– Усмири гордыню и попроси помощи. Это ее единственный шанс на спасение.

Было неприятно признавать, но она права.

Даже не попрощавшись, Вейас вернулся к людям.

Ищеек долго искать не пришлось, достаточно было отследить ауры с разноцветными вкраплениями родовых даров. Они остановились на самом людном постоялом дворе «Золотой гусак», расположенном на рыночной площади. За пару медек мальчишка-привратник показал их комнату.

«Одна на всех», – со злорадством заметил Вейас и позволил себе войти без стука. В маленькое сырое помещение едва ли влезали три кровати и брошенный на холодный пол соломенный тюфяк. Двое крепких парней, которых он смутно помнил с помолвки, сидели на тюфяке и играли в кости. Йорден стоял посреди комнаты и бранился на медведеподобного слугу, который укладывал разбросанные всюду вещи в тюки и котомки.

– Живее, увалень! Это из-за твоей нерасторопности мы не успели убраться отсюда до начала бури. Если не выедем завтра на рассвете, я с тебя три шкуры спущу!

Как тяжело будет Лайсве с таким мужем, особенно когда он постареет и обрюзгнет. Впрочем, главное – спасти ее.

Вейас прочистил горло, привлекая к себе внимание.

Все, кроме слуги, напряженно обернулись.

– Деньги за постой я уже отдал. Чего еще надо? – зло бросил Йорден. – За тухлую рыбу платить не буду, так хозяину и передай!

– Это брат вашей невесты, мастер Йорден, – не поднимая глаз, ответил слуга тихим голосом, от которого тем не менее задрожал воздух.

– Вейас Веломри, к вашим услугам. К моей сестре привязался Лунный Странник. Он готовит нашествие. Нужно остановить его, пока не поздно.

– О! Цыпленочка так напугала кучка мертвяков, что он прибежал сюда, чтобы мы спасли его слабоумную сестричку? – Йорден рассмеялся и оглянулся на своих наперсников. Те тоже захохотали, словно стая шакалов. Йорден положил ладони на пояс и, размахивая локтями, принялся изображать цыпленка. – Цып-цып-цып! Что вылупился? Сапоги мои целуй!

Вейас сжал ладони в кулаки. Хотелось ударить. Не оружием или ногой, а даром, мыслеклещами, чтобы пустомеля корчился на полу в собственной блевотине и моче, как посмевший обидеть сестру Петрас.

«Не трать силы на споры с недоумками, – зашептал в голове успокаивающий мужской голос. – Скажи о награде».

Вейас попытался было ухватиться за мерцание нитей чужого мыслечтения, но они быстро ускользнули от него. Ладно, кем бы ни был советчик, он дело говорил.

– Если вам удастся спасти Лайсве, она выйдет за тебя замуж, и я прослежу, чтобы наш отец воздал тебе все причитающиеся почести. Разве ты не за этим сюда ехал?

Йорден смерил его оценивающим взглядом.

– Сколько там этих, как ты их назвал…

– Странники, – и с чего Эйтайни решила, что этот болван справится с демонами? Ни сил, ни ума, даже хитрость и та истрачена на насмешки. – Они обосновались на заброшенной окраине. Всего тридцать три.

– Полный набор, – снова заговорил слуга, отчего все вздрогнули. – Тридцать три для Странников, как демонова дюжина. Магическое число. Они редко собираются большими группами. Тридцать две низших твари и фантом, который всеми руководит.

Слуга выпрямился и сложил руки по швам.

Йорден обернулся к нему.

– Мы справимся?

Почему он спрашивал это у слуги? И раз уж на то пошло, почему слуга был лучше осведомлен о демонах и о родственных связях Лайсве, чем сам горе-женишок?

– Если будем действовать с умом, – выдержав направленные со всех сторон взгляды, ответил простолюдин. – Надо подготовить серебряное оружие и напасть на рассвете, чтобы оставалось больше времени до темноты, когда их силы возрастут.

– Можно попросить помощи у туатов. Странники убили их короля, и те захотят сквитаться, – добавил Вейас.

– Мы не станем просить помощи у вшивых демонов и тем более доверять им тылы, – фыркнул Йорден.

– Пара рук была бы не лишней, – уговаривал его слуга. – Туаты могли бы отвлечь мелких шавок, пока мы будем разбираться с фантомом. Да и я сомневаюсь, что они разорвут перемирие, которого так долго добивались.

Глаза Йордена презрительно сощурились, а губы брезгливо поджались.

– Дворнягу никто не спрашивал!

И тот вернулся к сборам.

– Завтра на рассвете, значит, идем в бой, – с важным видом заключил Йорден. – Ступай, чего ждешь? У нас и так тесно.

– А как же план действий, тактика, стратегия? – забеспокоился Вейас. Ему слабо верилось, что Странника удастся победить только с помощью мутного предсказания Эйтайни и непомерного самомнения этого болвана.

– Оставь взрослые вопросы нам и ступай, цыпленочек, – презрительно бросил Йорден. Его товарищи согласно закивали.

Вейас окинул четверку укоризненным взглядом и, ссутулив плечи, развернулся к двери.

«Попроси у друзей серебряный клинок, если хочешь завтра выжить», – снова раздался в голове голос.

Вейас ухватился за тянувшуюся к нему стальную нить и обернулся за мгновение до того, как мерцание ауры потухло. Таящийся взгляд стылых серых глаз пробрал его до костей. Так смотрел хищник, наряженный в овечью шкуру. Что это за слуга такой?

Ночевать он вернулся к туатам. К утру его рана почти затянулась, оставив после себя лишь несколько глубоких рубцов. Ничего, шрамы украшали мужчину. А вот потеря сестры – нет.

Рядом с ложем для него оставили два коротких серебряных меча, обернутых в холщовую ткань. С клинками под мышкой Вейас направился к «великому воину».

Йорден с наперсниками еще сонно перетаптывались по комнате, пока слуга поправлял их одежду, раздавал оружие и что-то советовал.

– Пора выдвигаться, а то пропустим рассвет, – напомнил Вейас. Переживания за сестру так замучили его, что даже стоять было трудно: колени тряслись, пальцы сжимались и разжимались, а живот сводило судорогами.

– Ты забылся, цыпленочек, я тут главный, – Йорден ткнул пальцем ему в грудь. – Когда скажу, тогда и будем выдвигаться. Выдвигаемся!

Надо будет изловить одного из кровососущих мертвяков и выплеснуть на нем всю накипевшую злость, а то еще пять минут с этим козлом и он точно его поколотит.

Йорден с товарищами прошествовал за дверь. Вейас незаметно сунул меч замыкающему строй слуге. Тот кивнул и, пропустив Вейаса вперед, запер комнату на ключ.

Неудобно было показывать дорогу, когда не пускают вперед.

Рассвет застал их на заброшенной окраине. Густая дымка, исходящая от снега, поднималась и разливалась молоком в лиловых сумерках. Аура Лайсве ощущалась слабее, чем накануне, но Вейас все же отыскал нужный дом.

– Второй этаж, последняя дверь справа, – сообщил он, указывая на заколоченное досками окно наверху. – Думаю, стоит разделиться. Часть останется прикрывать снаружи, – он кивнул на наперсников Йордена, – пока мы будем вызволять Лайсве.

– Опять командуешь? Вот вы и оставайтесь.

Йорден пихнул его к слуге и вместе с наперсниками направился к крыльцу. Вейас хотел было возмутиться, но на его плечо легла тяжелая рука.

– Думаешь, у него получится? – спросил он.

– Если бы коровы умели летать, а лягушки петь соловьем.

Вейас обернулся и вгляделся в непроницаемые серые глаза. Почему ему всегда попадались такие странные союзники?

Они обошли черный дом сбоку, скрываясь в клочьях тумана. Взрытый снег едва слышно скрипел под сапогами. План действий оставался для Вейаса загадкой – слуга отмахивался от его вопросов и просил не отвлекать. Он крался, выставив клинок, за который так и не поблагодарил, воспринял как должное, будто равный, а то и выше.

Если отбросить нищенские обноски и затравленный взгляд исподлобья, то и смотрелся слуга не в пример благороднее хозяина. Часом не бастард кого из великих? Может, за провинность впал в немилость и скрывал происхождение?

Слуга замер посреди дороги, просматривая ауры, и Вейас едва не налетел на него.

– Он что, просто отпустил ее? – бранясь себе под нос, слуга побежал обратно.

Как только они выглянули из-за угла, Вейас понял, в чем дело.

Лайсве стояла перед Йорденом посреди улицы. Смертельно бледная, она походила на привидение, но держалась гордо.

Когда Лайсве проснулась, Найт лежал рядом и обнимал ее за плечи. Луна заглянула в окно, почему-то разбитое. Но как и когда это произошло, она не знала. В серебристых лучах сверкнул браслет. Нежный и теплый на ощупь, скромный, но вместе с тем очаровательно причудливый. Сокровища скрывались в потаенных углах лабиринта из вьющейся лозы. Скользящим по поверхности взорам их не разглядеть. Браслет походил на Лайсве и Найта одновременно – выражал их суть. Самый красивый и необычный.

Под утро Найт заколотил окно досками и ушел по делам.

Пробивающиеся сквозь щели лучи рассветного солнца так и манили выйти на улицу. Как же одемонело бесконечно лежать в постели! Спертый воздух душил, темень слепила. Лайсве хотелось к небу, солнцу и ветру. Хотелось на волю. Она бы помогла гораздо больше, чем постылый покой.

На негнущихся ногах Лайсве спустилась на первый этаж. Престарелые тетушки Найта куда-то исчезли. В углу прихожей она отыскала сапоги и плащ. Закуталась потеплее, распахнула дверь и, крепко держась за перила, сошла с высокого порога.

Земля повсюду была взрыта и перемешана с грязным серым снегом. Небо украшали серебристые разводы облаков. Пустые дворы вокруг спали в молчаливой безмятежности.

Лайсве раскинула руки в стороны точно так же, как вырвавшаяся из клетки птица расправила бы крылья навстречу небу, и глотнула сладкий морозный воздух. Ветер защекотал щеки, голубое свечение окутало тело, словно поджидало ее все это время. Она рассмеялась, будто встретила старого друга, и потянулась, чтобы пощупать, поверить, что оно подлинное.

Внезапно туман, – не тот, что стелился вокруг, а тот, что клубился в голове, – рассеялся. Вместо грез о свободе и небе перед ней предстало уродливое лицо Йордена.

– Держите ее! Удача на нашей стороне, и даже драться не пришлось, – ухмыльнулся тот.

Сердце пропустило удар. Лайсве попятилась, но с двух сторон ее подхватили наперсники жениха. Оставшаяся после болезни слабость не позволила вырваться.

– Ты мне обещана. Твой отец нас уже поженил. Осталось только супружеский долг исполнить, – скабрезно посмеивался жених. – А теперь и твой брат обещал благословение дать, если от Странника избавлю.

– Лайсве! – донесся из белесой дымки знакомый голос. Навстречу им спешил Вейас вместе со слугой-мыслечтецом. Должно быть, выгодно сестру продал. – Ты жива!

– Предатель! – прошипела она.

Вей остановился и одарил ее тяжелым взглядом.

– Не дерзи, куколка, а то быстро смирению научу, – криво усмехнулся Йорден.

Ищейки подтолкнули Лайсве к нему. Он схватил ее за волосы, оттянул голову и впился в губы слюнявым поцелуем.

– Стойте! – выкрикнул слуга, но его не послушали.

Жесткие пальцы вцепились ей в запястье, пытаясь сорвать браслет. Лайсве сомкнула зубы на втиснутом в рот чужом языке. Йорден отпрянул и принялся отплевываться, пытаясь избавиться от привкуса крови. Ищейки снова подхватили ее.

– Ах ты дрянь! – замахнулся жених, но ударить не успел.

Вейас набросился на него сзади, опрокинул и придавил к земле.

– Не смей бить мою сестру! Ни сейчас, ни когда-либо вообще! – он схватил Йордена за грудки и встряхнул так, что тот ударился затылком.

– Прекратите!

Слуга попытался было разнять их, но не успел. Его откинуло в сторону и впечатало в стену ближайшего дома, будто от удара кулаком.

Хватка на плечах Лайсве ослабла, когда ищейки рухнули на землю и задрыгали конечностями, как опрокинутые на спину жуки.

– Возвращайся в дом. Я разберусь, – Найт возник словно из ниоткуда, ласково коснулся ее лица и подтолкнул к порогу. – Все будет хорошо.

Лайсве дотащилась до крыльца и обернулась.

Ищейки уже поднимались на ноги. Слуга тряс головой, пытаясь прийти в себя. Йорден и Вейас подскочили, схватились за мечи и встали наизготовку. Найт смотрел на них презрительно, свысока. Его глаза покраснели, кожа стала пергаментно-желтой, как у покойника. И правда… демон?

– Ступай! – выкрикнул Найт, и Лайсве осела на пол. И если бы сноровистые тетушки не подхватили ее, то наверняка разбила бы голову о косяк. Они тут же отнесли Лайсве в ее комнату и уложили в постель.

Снаружи не доносилось ни звука. Лайсве хотела выглянуть в окно, но оно оказалось так некстати заколочено. Перед глазами все кружилось, то уплывало под мутную завесу, то возвращалось с ломящей болью.

«Послушай, я знаю, что не нравлюсь тебе. Это взаимно, – раздался в голове вкрадчивый голос. В темноте плотно сомкнутых век вспыхнул свет, и в его луче нечетким силуэтом обрисовался слуга. – Я мечтал уничтожать тварей, а не гоняться за сумасбродной девицей. Но все это неважно. Важно то, что ты попала во власть демона. Он сводит тебя с ума, истощает, убивая волю. Если не вырвешься сейчас, останешься навсегда его рабыней. Твой брат думает, что нам удастся тебя спасти, но сделать это сможешь лишь ты сама. Борись!»

«Я не хочу замуж за твоего хозяина».

«Думаешь, лучше быть замужем за демоном?»

«Он не демон. Даже если и демон, я его люблю. А он меня, я верю. Вижу по его глазам, что чувство подлинное. Может, мы чего-то о них не знаем. Может, они вовсе не хотят причинять нам вред. Существуют ведь демоны, с которыми у нас заключен мир. Думаю, Найт один из таких. Он никогда меня не обидит, не заставит делать что-то против воли, в отличие от вас, Сумеречников».

«Какие же вы, бабы, дуры. Любовью вас помани, так вы и в пекло идти согласны. А нет ее, любви этой, тем более у демона полумертвого», – он досадливо сплюнул и исчез.

Лайсве провалилась в дурманный сон без сновидений.

Ребро ладони провело по щеке, и она будто очнулась от чар. Рядом сидел Найт и улыбался.

– Они ушли и больше нас не потревожат.

На ее душе скребли кошки. Слуга вынудил сомневаться, когда не хотелось вовсе. Лайсве решила не мучиться и сказала прямо:

– Ты лгал мне, ты демон. Человеческие мужчины не могут быть настолько хорошими.

Его глаза стали кроваво-красными, подлинными.

– А ты бы осталась, скажи я правду? – усмехнулся Найт и облизал губы. – Люди называют нас Лунными Странниками, но истинное имя нашего племени – акшар. Мы спим днем, бодрствуем ночью. Благодаря крови умирающих животных, мы можем путешествовать по Сумеречной реке и жить вечно. Когда-то мы, как и холмовые шавки, заключили союз с рыцарями. Вот только ваши воины постоянно нарушали перемирие и разоряли наши гнезда. Наших сокровищ стало не хватать для того, чтобы удовлетворять жадность ордена. Союз был разорван, и на нас объявили охоту, словно мы неразумные варги. Когда весь мой клан вырезали, я погрузился в летаргию. Твои тоска и одиночество, так похожие на мои, пробудили меня к жизни. Твоя любовь дала мне силу. Да, вместо вина я пью кровь, а беспощадному солнечному свету предпочитаю ласковый лунный, но чувствую я так же – даже острее, чем люди. Сейчас ты вольна уйти, но можешь остаться. И тогда я покажу тебе Бессолнечные земли, открою сокровенные тайны Сумеречной реки, проведу подземными тропами в Благословенный град, где мы будем счастливы вместе. Отдыхай. Я вернусь завтра после заката и приму любое твое решение.

После Найт ушел.

Опустошение резало ее воспалившиеся веки. В жилах вместе с кровью липким комом застыл страх. Все, чему Лайсве когда-то учили, твердило, что она должна немедленно бежать, пока светло. Безнадежность удерживала сильнее любых пут. Она прекрасно понимала, что будет там: замужество без любви, побои, унижения и лживые рассказы о доблести ордена. А Найт предлагал нечто новое.

Если она рискнет, возможно, обретет счастье или погибнет, но это казалось лучше, чем медленное увядание в неволе от ядовитого предательства своего племени.

Сумеречники спохватились, только когда Странник оттеснил Лайсве к дому. Наперсники взялись за оружие, Йорден поднялся на ноги и встал наизготовку, Вейас наставил клинок на демона. И только слуга лежал у стены заброшенного дома и тряс головой, пытаясь прийти в себя.

– Пятеро на одного – не слишком благородно для Сумеречников, не находите? Надо бы уравнять шансы. – Странник хлопнул в ладоши.

Сероватая дымка порождала тварей с головами летучих мышей. Они окружили ищеек плотным кольцом и сжимали его, заставляя их сбиться в кучу, спина к спине.

– С мелкими сошками разберетесь сами, а Разрушителя оставьте мне! – скомандовал Странник и направился в сторону уже поднявшегося слуги. Выглядел тот помято, с виска по щеке стекала кровь. – Что, думал, меня так легко заманить в ловушку, отвлекая на слабых противников? – усмехнулся он. – Я не так прост, как те, с кем ты сражался раньше. Скольких ты убил? Три дюжины, полсотни? Ты же смердишь нашей кровью. Ничего, я отомщу за всех!

Слуга обтер щеку рукавом. Распрямил спину. Крепко сжал эфес меча. Маска безразличия спала с лица, явив ледяную ярость.

Странник оскалился и, забыв про разговоры, кинулся на него.

Дальше Вейас мало что видел. Скопом налетели остальные твари, отделив Сумеречников друг от друга. Вейас парировал сыпавшиеся со всех сторон удары, но серебряное оружие лишь наносило демонам раны, обжигая шкуры и обдавая запахом паленой плоти. У остальных такого преимущества не было. Вейас пытался мысленно достать до них, но в суматохе не получалось сосредоточиться. Да и твари наседали так, что ни мгновения не оставалось на передышку.

По его лбу катился пот, попадал в глаза. Воодушевление схваткой сходило на нет, оставляя ломоту в мышцах, реакции замедлялись. Вейас добрался до пары противников, и если не убил, то вывел из строя: одному из них отрубил лапу по локоть, второму проткнул грудь насквозь. Места павших тут же занимали новые воины. Вейас понимал, что нужно отступать, но из-за густеющего тумана не получалось определить направление.

«Правее! Увертывайся! Бей снизу! – звучал в голове уже знакомый голос с командными нотками. После нескольких дельных советов Вейас полностью положился на него и сосредоточился на ритме боя. – Уходи левее! Шустрее, двигайся ко мне! Тут двое-трое осталось».

Несколько точных выпадов, и дорога наконец-то расчистилась. Вейас бросился к темневшему рядом силуэту.

– Идем, здесь чисто, – слуга схватил его за руку и потянул за собой. Вейас не понимал, куда они бегут. Только багровый потек на щеке слуги удалось рассмотреть в тумане. Худой кафтан порвался на плече. Торчащий из дыры мех темнел и набухал. Сырой воздух напитывался запахом крови.

Слуга замер и обернулся.

– Попробуем зайти сбоку. Отражать умеешь?

Вейас выпучил глаза. Отражение – высшая техника высокородных мыслечтецов. Даже Сумеречники с другими способностями ничего о ней не знали.

– Ясно, придется самому, – слуга все понял по его взгляду. – Придумать бы, что сказать, чтобы она послушала.

– Я уже все доводы исчерпал, – Вейас вглядывался в белую мглу, силясь различить хоть что-то. – Почему ты помогаешь мне, а не спасаешь хозяина?

– Он слишком далеко и вряд ли бы послушал меня без внушения. А ты мне жизнь спас: без серебряного меча я бы от твари точно не отбился. Насколько же ловок этот фантом, раз обернул мой план против меня?

Надо же, ударившись головой, он научился благодарить и даже составлять фразы длиннее трех слов.

Впереди показалась массивная черная стена, выложенная из огромных бревен. Хоть что-то в этом мире осталось, кроме густого тумана.

Слуга остановился и прижал к ней ладонь.

– Если опять нападут, не геройствуй, просто пихни меня, иначе оба сдохнем, – распорядился он, прежде чем закрыть глаза и впасть в транс.

Вейас выставил перед собой меч, не зная, откуда ждать атаки. Когда дыхание восстановилось, он снова почувствовал демонов. Они сгрудились вокруг трех ищеек. Один из них, судя по слабой, пульсирующей ауре, был ранен. Парочка тварей отделилась и направилась сюда, но дотянуться до слуги Вейас не успел. Из непроглядной пелены тумана возник фантом, схватил его за горло и поднял над землей.

– Вздумали расстраивать мою невесту? Передушу всех! – оскалился демон.

Вейас захрипел, пытаясь не утонуть в плясавших перед глазами радужных бликах. Пальцы демона вдруг разжались и перехватили серебряное лезвие у самой груди.

– Я же говорил, не геройствовать, – слуга выдернул меч и снова замахнулся. Фантом молниеносно подставил собственное оружие. Клинки со звоном скрестились. Завязался поединок.

Вейас хотел было помочь, но на него налетело сразу три Странника.

«Надо уходить, здесь мы бессильны», – пробился между взмахами меча мыслепризыв.

Вейас попятился, откидывая тварей назад. Он смотрел прямо на демонов, но чутье тянулось к разросшейся грозовой тучей ауре слуги.

– О, кажется, одним стало меньше! – злорадно воскликнул фантом.

Слуга обманным выпадом выбил клинок из его лап и уже намеревался проткнуть, но фантом растворился в сером облаке.

«Забираем остальных и уходим».

Защищаясь от подоспевших демонов, слуга побежал обратно. Вейас прикрывал его, пока он уверенно вел к светлым огонькам человеческих аур. Они сгрудились вместе и вяло посверкивали вспышками родового дара. В тумане едва заметно проступили силуэты. Слуга сперва ускорился, но внезапно замер. Вейас выглянул из-за его плеча.

Йорден сидел у распростертого на земле тела. Помутневшие глаза рыжеволосого наперсника смотрели в невидимое из-за туч небо. Из шеи был выдран кусок плоти. Кровь запятнала и задорные веснушки на лице, и некрасивые оспины. Третий из ищеек единственный отбивался от Странников, но едва держался на ногах от усталости.

– Ему уже не помочь. Уходим! – слуга потянул Йордена за рукав, но тот вырвался и снова припал к мертвецу.

– Дражен! Вставай! Покажи, что еще жив!

Вейас отвернулся и выхватил меч, чтобы подсобить сражавшемуся товарищу.

– Я знал его с детства, он был моим лучшим другом, он столько раз меня выручал, – причитал Йорден. – Я обязан похоронить его достойно.

– Забудь о мертвых. Фантом скоро вернется. Самим бы ноги унести, – пытался увещевать его слуга. – Это же Кодекс ордена. Почему только я об этом помню? – Он оглушил хозяина ударом по затылку, взвалил того на плечи и потащил прочь. Вейас кивнул третьему, и они вместе начали отступать.

За последним домом туман поредел. Сквозь белесые клубы проникли золотистые лучи закатного солнца. Неужели прошел целый день? В отсветах стало заметно, как бледнеет идущий рядом товарищ, зажимая рваную рану на боку. Вейас подставил ему плечо и подтащил поближе к слуге.

– Надо к целителю, срочно!

Тот кивнул, придерживая бессознательного Йордена.

Они завернули в жилую часть города. Погони не было. Видимо, попадаться людям на глаза Странники пока не желали. Определив направление по отпечатку ауры, слуга вывел их к неприметному домишке на отшибе. На крыльце под потолком висели пучки сушеных трав, красноречиво указывающих на ремесло хозяина. Не успели они успели постучать, как на порог вышла молодая, но очень сухая женщина. Белоснежный передник был повязан поверх бедного платья из темно-коричневого сукна. В строгом взгляде сквозила тревога.

– Сумеречники, – безрадостно выдохнула она и впустила гостей.

В единственной комнате на дощатом полу возились двое мальчишек. Старший строил пирамидку из камешков и веточек, а младший ползал рядом.

Вейас неуютно передернул плечами. Женским способностям он доверял мало. Какое тут врачевание, когда нужно смотреть за мелкотой? Но других целителей в округе не нашлось.

Женщина показала уложить раненого на кособокую лежанку, укрытую свежей простыней. Затем запорхала руками над раной, с ее уст полился речитатив целительного заговора. Когда кровь остановилась, она сняла с раненого рубашку и раздвинула стоящую рядом ширму.

Йорден пришел в себя и первое время сидел на полу, бестолково глядя в потолок. Внезапно он подскочил и накинулся на слугу.

– Ты же сказал, мы справимся!

– Я сказал, что надо вести себя разумно, – возразил тот, за что получил оплеуху. Он не шелохнулся, только взгляд его стал пустым, а глаза почти прозрачными, будто вода горного ручья.

– Ты должен был следить, чтобы никто не погиб. Мы на тебя надеялись. Ты виноват, ты! – вопил Йорден так, что закладывало уши.

Но ведь слуга даже не был Сумеречником, битвы с демонами – не его забота. Да и в Кодексе, который наставники вдалбливали в головы всем высокородным так, что его спросонок можно было процитировать, говорилось: «Помогай во время битвы другим, но полагайся исключительно на себя». Впрочем, слуга вполне мог защитить и Дражена, и его раненого товарища, только предпочел поговорить с Лайсве. Почему он из кожи вон лез ради чужой невесты?

– Не кричите, он уснул, – укорила Йордена целительница, выглянув из-за ширмы. – Потерял много крови, но если удастся избежать заражения, то жить будет. Кто следующий, вы? – Она покосилась на пропитавшуюся кровью одежду слуги.

Как он на ногах-то держался?

– Я не стану за него платить! – презрительно бросил Йорден. – Пускай подыхает под забором, как собака. Он только этого и заслуживает.

Женщина уперла руки в бока.

– Я не могу оставить раненых без помощи. Если нарушу священную клятву целителей, боги отнимут дар и у меня, и у моих детей. Я готова лечить вас бесплатно.

– Не стоит беспокоиться, добрая госпожа, на мне и заживает как на собаке, – слуга улыбнулся, будто извиняясь за глупость Йордена.

Как унизительно!

Вейас поморщился и выпалил:

– Подлатайте его, я заплачу.

Женщина увела слугу за ширму. Йорден тем временем буравил затылок Вейаса негодующим взглядом. Вскоре слуга вернулся с перевязанными белой материей плечом и головой. Целительница вручила ему туесок с мазью и какие-то травы. Затем обернулась к ожидающим.

– Второму придется задержаться тут на пару недель, прежде чем встанет на ноги.

Звучало разумно. Да и судя по тому, насколько лучше выглядел слуга, с обязанностями она справилась достойно. Вейас отсчитал установленную орденом пошлину за лечение одного раненого, накинул еще пару медек и со словами благодарности вложил в раскрытую ладонь целительницы.

– А я платить не буду. Раз долг-клятва, пускай все за так делает, – Йорден сложил руки на груди.

Губы женщины сжались в тонкую полосу. В ней не было подобострастия простолюдинов, она знала орден изнутри, не боялась и не восхищалась, смотрела разочарованно и бессильно. Теперь стало ясно, что значил ее безрадостный вздох во время приветствия.

– Ну чего? – выкрикнул Йорден в ответ на тяжелые взгляды. – Плевать, что у нее дети малые голодными останутся. Нечего было голытьбу рожать!

А ведь он так же обирал и обманывал селян. Сестра, наверное, видела его таким же мерзким и жадным, каким был Йорден сейчас. Вейас полез в кошель дрожащими руками. За двоих обычно дешевле обходилось, но… плевать!

Он обсчитался и, кажется, не в свою пользу. Мало, очень мало осталось монет, но нет… Если такими крохами можно откупиться за то, что он творил раньше, то пусть хоть все заберут. Он не станет таким, как Йорден. Никогда.

Целительница не взяла ни одной лишней монеты и, осенив гостей знамением божественной воли, сопроводила на улицу.

– Добрые духи вам в помощь, – бросила она с порога и ушла заниматься домашними делами.

– А мне кто возместит потерю Дражена? – возмущался Йорден по дороге на постоялый двор. – Он стоил десять золотых, не меньше!

Вейас заскрежетал зубами от омерзения. Десять золотых за «лучшего друга»? Да чтоб этого болвана демоны разодрали! Будь у него такие деньги, он бы швырнул их Йордену прямо в лицо.

До «Гусака» добрались уже глубокой ночью. Хозяин, заспанный, в пожелтевшей от старости рубахе и несуразном красном колпаке, понося их забористой бранью, отпер лишь через десять минут. Не обращая на него внимания, они поднялись в комнату ищеек.

– Чего встал? Быстрее вещи собирай. Не хочу больше ни часа задерживаться в этой дыре! – с порога понукал слугу Йорден.

– А как же твой раненый товарищ и моя сестра? Как же твой друг Дражен? Неужели ты не хочешь отомстить? – Вейас удивленно моргнул, глядя на него. – А весь город? Если не остановим Странников сейчас, к приезду другого отряда здесь камня на камне не останется.

Йорден презрительно скривился.

– Что Дражену дела живых, когда он на Тихом берегу? А я хочу остаться на этом. Город вымрет рано или поздно – ничего в таком гиблом месте не приживется. А уж до сумасшедшей потаскушки, соблазнившейся на вшивого демона, мне и вовсе дела нет.

Вейас сжал руку в кулак, собираясь расквасить его самодовольную рожу. Но слуга опередил его.

От удара по лицу Йорден полетел на пол, взмахнув руками.

– Ты чего? Ты не должен! Я все отцу расскажу. Можешь распрощаться с местом в ордене навсегда! – проскулил Йорден, сплевывая кровь с разбитых губ.

– Как будто мне оно когда-то светило, – безразлично отмахнулся слуга. – Я хочу защищать людей и убивать демонов, а не прислуживать трусам и подлецам. Ваша невеста не виновата в том, что к ней привязался Странник – на ее месте могла оказаться любая. А в смерти Дражена, если уж на то пошло, виноваты те, кто не научил его сражаться и помнить, что сегодня ты охотник, а завтра жертва. Это сказано в вашем красивом и благородном Кодексе, который, как оказалось, лишь пустые слова.

Он замолчал, переводя дыхание, и повернулся к Вейасу:

– Идем к твоим друзьям-туатам. У меня есть запасной план. Либо убьем гада, либо сами сдохнем.

Вейас кивнул, злорадно поглядывая на растерявшего спесь Йордена. Пнуть бы его напоследок, но лежачих не бьют.

– Валите! – крикнул тот, с трудом поднимаясь на ноги. – Пусть демоны и вас сожрут, Мунгард только лучше станет! А ты, цыпленочек, не надейся, что эта сволочь будет служить тебе верой и правдой. Он всех предает!

Вейас все-таки сжал его голову мыслеклещами. Не сильно, просто чтобы заткнулся.

Глава 19

Украденный поцелуй

1527 г. от заселения Мунгарда. Подхолмовое царство туатов, Лапия

Вейас сомневался, что туаты пустят его во дворец с чужаком, который «смердит пролитой кровью демонов», но привратники без лишних вопросов провели их в гостевые покои.

Вскоре явилась Эйтайни. Она сняла с них повязки и поводила руками над ранами, шепча заклинания, но работа урсалийской целительницы ее удовлетворила.

Когда туата собралась уходить, Вейас последовал за ней в коридор:

– Ты ошиблась. Суженый Лайсве сбежал, стоило Страннику обнажить клыки.

– Я никогда не ошибаюсь, – принцесса покачала головой и, бросив короткий взгляд на дверь, скрылась за поворотом.

На следующий день их проводили в королевский зал. Вместо Ниама на мраморном троне восседала Эйтайни, чьи плечи укрывал отороченный собольим мехом плащ. На ее голове посверкивал зелеными кристаллами серебряный венец в виде переплетенных цветков вереска. Ярусы ступеней у стен полностью занимали туаты, большинство из которых были вооружены короткими мечами или луками.

Вейас оробел под их враждебными взглядами, а вот слуга держался уверенно, даже виду не подал, что накануне был серьезно ранен.

Эйтайни жестом пригласила их к деревянной трибуне.

– Расскажи свой план, – попросил Вейас.

Слуга пожал плечами и выступил вперед.

– Я предлагаю сразиться с фантомом внутри иллюзорного мира Лайсве. Во время новолуния демон попытается окончательно ее обратить и станет уязвим. Тогда мы покажем Лайсве его истинную суть, и она сама лишит его силы. Это наш последний и единственный шанс ее спасти.

– Разумный план, – ответила Эйтайни, обхватив ладонями подлокотники трона в виде бараньих голов. – Именно этого добивался мой отец, но у него не вышло. Почему ты думаешь, что у тебя получится лучше?

– Ваш отец не ненавидел их так, как я, – не смущаясь ответил слуга, словно и сам был королевских кровей.

После долгих объяснений и споров туаты согласились.

Новолуние наступало через четыре дня. Достаточно времени, чтобы зализать раны и подготовиться к битве, но слишком мало, чтобы расслабиться и потерять бдительность.

Вейас в это время уговорил слугу на несколько тренировочных поединков. Мастерство простолюдина не шло ни в какое сравнение с тем, как дрались подкупленные отцом поединщики или рыцари на турнирах. Он сражался ловко, с воображением и нечеловеческой выносливостью. Вейас хотел научиться этому, чтобы в следующий раз ни перед кем не унижаться и защищать сестру самому.

Им выделили просторный зал, влажный из-за стекающего со стены водопада и слабо освещенный тонкими прожилками зеленого кристалла. Не почитаешь, конечно, но для тренировки сойдет.

– У тебя слишком напряженная стойка. Противоположную от руки с мечом ногу вынеси вперед, а вторую согни в колене. Так двигаться быстрее, – наставлял слуга. – А теперь раскручивай лезвие перед собой. Никто твою защиту не пробьет, только со спины.

– Я знаю азы. Может, уже начнем бой? – проворчал Вейас, становясь в нужную позицию.

Слуга безразлично кивнул.

Впервые в жизни Вейас выкладывался на полную. Он хотел победить, хотя бы не опозориться, но слуга словно предугадывал все его удары и играючи отражал их. Он ни разу не сделал атакующего выпада, почти как отцовские поединщики.

Разозлившись, Вейас стал неаккуратен. Замах получился слишком резким. Противник, вместо того чтобы отбить, отскочил в сторону. Вейас потерял опору и припал на колено.

– Спокойно! – Слуга усмехнулся и протянул ему руку. – Ярость, конечно, прибавляет сил, но когда она затмевает разум, твое оружие оборачивается против тебя.

Вейас поднялся сам.

– Может, обойдемся без житейских мудростей?

Слуга снова безразлично повел плечами.

– Если тебе так отчаянно нужно победить, просто скажи, и мы покончим с этим гораздо быстрее.

– Просто научи меня… – сражаясь с самим собой, попросил Вейас.

Ради сестры.

Слуга показывал детские приемы, исправлял стойку, до десятого пота заставлял повторять замахи, пока они не стали достаточно отточенными. Лишь затем они перешли к одновременным движениям рук и ног, позициям, в которых лучше удавалось удерживать равновесие и быстрее двигаться.

Когда мышцы заломило от усталости, а ноги уже не держали, от падения его спасли служанки-туаты, которые принесли обед. Парни уселись прямо на полу, скрестив лодыжки, и обмакнули куски печеного мяса в медовый соус.

– Чесночку бы… или хрена, – слуга покривился от приторной сладости. – Все у этих демонов не как у людей.

Вейас приложился к кружке холодного молока и опустошил ее, не замечая вкуса. Бешено колотившееся сердце не хотело униматься, а дыхание – восстанавливаться. Его лицо пылало.

– Силенок у тебя маловато и выносливость ни к демонам. Гибкость и реакция хороши, но на них долго не протянешь, – покачав головой, слуга отправил в рот очередную порцию мяса и облизал пальцы. – Скажи, тебя, как и всех остальных, учили наносить удары только в равномерном ритме?

– Это помогает дольше сохранять силы, – усталость смыла спесь, хотя вопрос показался ему глупым.

– Да, но делает выпады предсказуемыми. Рваный ритм вымотает противника намного быстрее.

Вейас с вызовом поинтересовался:

– Почему ты показываешь только очевидные вещи, а победоносные приемы скрываешь? Боишься, что тебя кто-то обскачет?

Слуга чуть не покатился со смеху.

– Никаких секретных приемов нет. Все, что я умею – азы и простые премудрости Кодекса, а дальше только чутье и воображение. Мастерство не дается легко. Это результат изнурительных тренировок, дисциплины, наблюдений и опыта, пота и крови.

Вейас воззрился в пол. Если это правда, значит, мастерства ему не обрести. Усидчивость и трудолюбие никогда не были среди его сильных сторон. Если бы только нашелся легкий путь.

«Легкие пути ведут в никуда. Успеха добиваются только упорством», – послал мысль слуга.

– Чужие мысли читать запрещено, кроме крайней нужды, – огрызнулся Вей и достал из опустевшей более чем наполовину миски кусок мяса.

– Сумеречникам запрещено, но я-то клятвы не давал, – хохотнул слуга. Он отставил миски, схватил меч и принялся упражняться.

Вейас с завистью наблюдал, как плавно двигается слуга, как его клинок со свистом рассекает воздух, нанося сокрушительные удары по незримому врагу. Ноги перетекали из одной позиции в другую, словно в танце. Меч был продолжением руки.

Нет, такой мастерской техники Вейасу никогда не добиться, но можно попытаться стать чуть лучше ради сестры.

Четыре дня пролетели как одно мгновение.

Выдвинуться туаты решили с началом сумерек. Большой отряд должен был отвлекать мелких сошек, чтобы Вейас со слугой беспрепятственно проникли в черный дом. Если все пойдет по плану, к утру сестра будет в безопасности, а Странники отправятся по Сумеречной реке в ледяную Преисподнюю.

Ночь на севере наступала быстро, поэтому действовать приходилось стремительно. Когда багровое солнце покатилось за море на западе, отряд уже переступил границу мертвой окраины. Из-за домов начали выскальзывать твари с головами летучих мышей. Туаты сомкнули строй и выставили вперед копья с серебряными наконечниками, тараном пробивая путь к черному дому.

Но Странники не нападали, – просто шли следом.

Отряд добрался до места, когда на темном небосводе проглядывались яркая россыпь звезд и тонкорогий серп новорожденного месяца.

– Пора, – шепнул слуга.

Вейас положил ладонь на эфес.

Туаты пропустили их вперед, продолжая отгонять Странников. Мелкими сошками руководил фантом, он знал, от кого исходит наибольшая опасность. Стоило людям высунуться из строя, и твари тут же напали, пытаясь смять туатов. Пара демонов проскользнули сквозь заслон, но прижавшиеся спина к спине Вейас и слуга оттеснили их обратно. Затем взбежали на высокое крыльцо.

Мелькнула еще одна тень, и Вейас ударил клинком наотмашь.

– Живее! Мелочь оставь туатам! – прикрикнул слуга. Он с трудом отворил дверь и протиснулся в дом. Пахнуло кровью. Видимо, от натуги открылась рана.

Вейас шмыгнул внутрь, и дверь захлопнулась.

– Зажигай свечу, – скомандовал слуга, привалившись к косяку. – Эта тварь опять на шаг впереди, защитные заклинания везде наставил. Дальше снимать их будешь ты, иначе у меня не хватит сил вытащить твою сестру.

– Ты бы мог позаимствовать мои, – предложил Вейас.

– Ты умеешь их передавать? – с удивлением хмыкнул слуга.

– Я бы попробовал.

Не задерживаясь, они двинулись вверх по лестнице. Вейас шел впереди, освещая путь и готовясь принимать удары – обычные и магические – на себя. Дом будто заглушал звуки битвы снаружи, стоял черной неподвижной глыбой, как утес посреди извечного океана. Ни шороха, ни затхлого запаха, ни пылинки, ни паутинки, лишь колыхание пламени свечи, да бесшумные шаги в гробовой тишине.

Слуга потянулся за мечом, Вейас тоже. Приближалась демоническая аура. Клинок наполовину вышел из ножен.

«Одна из жен фантома. Они не опасны», – успокоил слуга и убрал руку с оружия.

Беззвучно промелькнула полупрозрачная горбатая тень.

«Еще две. Только не спугни, иначе поднимут тревогу, – он преградил дорогу рукой. Огонек свечи задрожал, когда еще две тени проскользнули мимо. – Путь свободен!»

Лестница закончилась. В темном коридоре второго этажа накатила жуть. Вейас припал спиной к стене и тяжело задышал, как будто горло сжала невидимая рука. Сознание заволакивало зыбким туманом, заставлявшим забыть, кто он такой и зачем пришел. Хотелось упасть и уснуть. На веки веков.

«Слушай мой голос и борись, – отзвуки чужих мыслей зудели в голове, не позволяя провалиться в дрему. – Это ритуал фантома. Он тянет твою сестру в Бессолнечные земли, мир между грезами и бодрствованием, жизнью и смертью. Идем, ты нужен мне в здравом уме, иначе твоя сестра станет такой же тенью, как и те, кого мы тут видели».

Лайсве!

Вейас вытянул из памяти ее образ, хрупкий и нежный, как цветок на снегу. Забытье отступило, и ноги понесли его к истончающемуся огоньку свечи.

«Давай».

Слуга замер у знакомой двери.

Аура Лайсве истаяла. Вейас не чувствовал ее, даже находясь так близко.

Неужели они опоздали?

«Не медли. Она просто в трансе».

Вейас со всей силы толкнул незапертую дверь и опасливо ступил внутрь. Кровать со смятыми простынями и отброшенным одеялом пустовала. Он удивленно огляделся. Где Лайсве? Может, слуга ошибся? Это конец!

«Это только начало!»

Безжизненную тишину пронзил истошный вопль. Оглушенный, Вейас чуть не свалился с ног. Слуга одернул его за плечо и указал вверх.

– Скорее, нужно стянуть ее оттуда.

Вейас проследил за его взглядом и ахнул.

Лайсве висела под потолком в углу над кроватью. Но как такое возможно? Тонкое, почти прозрачное тело в белой сорочке выгибалось дугой, словно в припадке, голос медленно затухал.

Вейас схватил с кровати простынь и связал из нее петлю. Слуга подсадил его на плечи и с кряхтением поднялся. Прицелившись, Вейас накинул петлю на лодыжку сестры и потянул на себя. Лайсве закричала, дернулась так резво, что он не удержался и рухнул на пол. Слуга ухватился за край простыни, и сестра забилась яростнее, цепляясь ногтями за стену и оставляя на ней глубокие борозды. Вейас подскочил и тоже потянул за простынь. Хорошо, что ткань крепкая!

– Почему я не ветроплав? – досадовал слуга, потея от натуги. – Не жалей! Лучше потрепанная, но живая!

После долгих мук они стянули Лайсве на пол, но она продолжила отбиваться. Удивительно, сколько силы таилось в ее тщедушном теле. Слуга скрутил ее простыней.

– Неси еще что-нибудь. Нужно, чтобы она лежала смирно!

Они спеленали ее по рукам и ногам. Только тогда Лайсве перестала кричать. Они оба бессильно опустились на пол. Как будто с полчищем Странников сражались, не меньше.

Слуга пришел в себя всего за два вздоха, а вот Вейасу понадобилось гораздо больше времени.

– Если можешь передать мне силу, делай это сейчас, – попросил тот.

Вейас взял его за руку и сосредоточился.

– Знаю: не геройствовать и будить сразу, если станет худо.

Слуга помотал головой.

– Нет, на этот раз все или ничего.

В глубине сознания Вейас нащупал источник непоколебимого спокойствия и силы, что даровала его роду стихия ветра. Тоненькой струйкой потекло в ладонь голубое сияние, а оттуда в слугу.

Ради Лайсве. Только ради нее.

– Помоги нам, брат Ветер!

Лайсве так обессилела, что не могла подняться с кровати. Тетушки неусыпно опекали ее, пока на четвертый день с заходом солнца не вернулся Найт. Он молчал.

Лайсве заговорила первая:

– Я согласна. Лучше смерть, чем жизнь в клетке.

Его улыбка стала шире. Теплая и радостная! Лайсве радовалась вместе с ним. Робкие поцелуи предвещали долгожданное счастье.

Найт отнес ее к заброшенному кладбищу манушей на руках. С любимым даже ночь стала светлее дня, и теперь это место не казалось ни страшным, ни мрачным. Безмолвные каменные плиты помпезным кружевом выделялись на фоне белого снега, грациозно-ветхие склепы пахли чертополохом.

Поставив Лайсве на ноги, Найт прикосновением отпер увесистый замок на одной из построек.

– Ты должна войти по своей воле.

Склеп манил ее загадками, предвкушением того, что ни с кем еще не случалось. Лайсве ступила за порог, и в лицо пахнуло затхлостью.

Все было видно даже без факела. Желобки расчерчивали пол причудливыми геометрическими узорами. В центре находилась гексаграмма с лунками в каждом углу. Стены покрывали заклинания на доманушском языке. Таинственно до жути.

Сделав надрез на запястье, Найт приложил его к выступу на стене и попросил:

– Повторяй за мной.

Лайсве повиновалась.

Когда ее кровь попала на камни, на месте гексаграммы образовался колодец. Найт снова подхватил ее на руки и прыгнул вниз. Над головой сомкнулась тьма.

Лайсве очнулась посреди огромного зала, озаренного множеством свечей. Вокруг стояла обитая пурпурным бархатом мебель. Стол ломился от изысканных яств. В камине трещал огонь. Огромная двуспальная кровать соблазняла отогнутым балдахином. Она вспомнила родной замок, и ее вдруг окатило тоской. Забыв о слабости, она подошла к столу, отщипнула виноградинку и положила в рот. Казалось, наслаждение никогда не было острее.

В темных глазах Найта плескался океан любви. Его ласковый голос, мягкие поцелуи, нежные прикосновения околдовывали, лишая осторожности и стыда. Лайсве самозабвенно отдалась страсти, хотя его руки стали холоднее, а поцелуи – жестче. Клыки защекотали кожу и впились в шею, посылая по телу шоковую волну.

– Брат мой, Ветер, помоги! – послышался собственный звонкий голос.

Порыв ветра разбил окно. В зал хлынуло голубое сияние, которое еще никогда не полыхало так ярко. Внутри появился силуэт громадной кошки.

Зверь!

Но тьма уже поглотила Лайсве без остатка, превратив в безвольное существо. В крови пульсировал яд, не позволяя ей пошевелиться. Голова налилась тяжестью, разум затуманился, ничего больше не хотелось, – только уснуть вечным сном и видеть сладострастные грезы о любви.

«Отринь тьму, которой тебя отравили, – заговорил Зверь. Впервые. – Нетореный путь тернист и полон ловушек. Не сдавайся воле лиходеев. Услышь мой глас, следуй за ним, как за путеводной звездой на север. Вспомни, кто ты есть и зачем меняла свою судьбу. Неужели ради этого?»

Ударила когтистая лапа, и Найт отлетел в сторону.

«Борись! У тебя сил больше, чем ты думаешь. А если их не хватит, я поделюсь своими. Ты не падешь жертвой интриг низших тварей. Ты важна, ты была рождена для большего».

Горящая рыжим морда приблизилась к ней, шершавый язык вытер лицо, будто с головой окуная в ледяную воду. От резкой боли с глаз будто спала пелена. Зал превратился в обычную старую комнату с заколоченным окном. Лайсве лежала на кровати, впечатавшись в перину, и глотала ртом воздух.

Зверь пропал.

Найт сражался с кем-то невероятно сильным, но то был лишь человек.

– Теперь видишь? – выкрикнул слуга. – Вот, во что эта тварь превращает таких, как ты!

Яркий свет прогнал тень даже из дальних углов. К стенам жались бледнокожие создания – лысые, морщинистые, сгорбленные, с выпавшими зубами и бесцветными слепыми глазами. Из них словно выпили всю жизнь, а оболочку сохранили, только чтобы посмеяться над жалким существованием. Они тряслись то ли от немощи, то ли от страха. На их шеях виднелись шрамы от клыков, застарелые, синие и распухшие, как будто к ним присасывались не один раз.

– А теперь взгляни на того, из-за кого ты хотела обречь себя на вечные муки.

Слуга ударил Найта под дых, схватил за плечи и повернул к ней лицом.

Какое чудовище! Огромный мохнатый нетопырь с приплюснутым носом, оттопыренными ушами больше головы и меленькими красными глазами. Гагатовым туманом клубились позади его крылья. Из разинутой пасти до самого подбородка свисали желтые клыки, их кончики алели от крови. Ее крови.

– Хочешь быть его пищей? – словно издеваясь, спросил слуга.

– Нет! – выкрикнула Лайсве, вырываясь из сладострастной паутины.

Нет-нет-нет, она хотела жить.

Нетопырь дернулся и прохрипел:

– Внешность ничего не значит. Разрушитель намного страшнее всех моих сородичей вместе взятых. И ты это знаешь!

Под рубахой слуги закопошились угольные змеи, глаза стали разноцветными, а плечи укрыл белоснежный плащ. Нет, то была лишь иллюзия, созданная мерзким демоном.

– По крайней мере, я не пью жизнь из невинных девушек! – слуга ухватил Найта за горло и снова обратился к Лайсве: – Говори, желаешь ли ты остаться здесь с ним навечно?

– Нет! – ответ сорвался с ее уст прежде, чем он успел договорить. – Я выйду замуж за твоего хозяина, только забери меня отсюда.

– Слишком поздно, – хмуро бросил слуга и переломил Найту шею.

Мир снова погрузился в темноту.

Загрохотало, заухало, завыло. Сквозь щели между закрывавшими окно досками пробивались отблески зарниц. Голубое свечение поглощало тьму. Воздух заискрился, напитываясь странной, но знакомой силой.

Лайсве былинкой застыла перед штормовым валом. Вот-вот накроет, сметет и мокрого места не оставит. Но тут теплые руки притянули ее к себе. Обволокло родной аурой, понятными и столь желанными нежными ощущениями. Тонкая нить близнецовой связи восстанавливалась. Лайсве цеплялась за нее изо всех сил, пытаясь выбраться из когтей безумия.

– Тише, все кончилось. Теперь мы снова вместе, – прошептал брат.

Лайсве обмякла в его объятиях. Страх уходил, а мгла рассеивалась, как ночной кошмар.

Раздались гулкие шаги. Скрипнула дверь. Комнату осветил факел в руке невысокого бледного туата.

– Невероятно, – взволнованно затараторил он. – Гроза посреди ясного неба. Зимой! Молнии испепелили всех Странников до единого, будто сами боги встали на нашу сторону.

– Скажете тоже, боги. Хотя… – прозвучал от окна низкий голос слуги. – Что-то странное случилось перед моей схваткой с фантомом. Словно кто-то уже лишил его большей части силы.

– Тихо, вы пугаете ее, – укорил их Вейас, баюкая сестру в объятиях. – Если хотите что-то обсудить, проваливайте за дверь.

Туат потупился. За его спиной толпились соплеменники, обжигая Лайсве любопытными взглядами. От их аур, переливающихся фиолетово-сиреневыми прожилками, даже рябило в глазах. Вейас и слуга… они полыхали голубым заревом, сгустки алого обозначали раны на теле, а сильная пульсация говорила об учащенном, не успокоившемся после схватки сердцебиении.

Странно. Раньше Лайсве не видела ауры так четко, а теперь могла читать их слой за слоем. Неужели ей открылся дар? В голове зазвучали слова Зверя: «Ты важна, ты была рождена для большего!» Случилось ли это на самом деле? Может быть, он подскажет, где искать новую судьбу, но Вейас уже дал обещание, а против него даже Зверь был бессилен.

Лайсве всмотрелась в лицо брата. Он выглядел потрепанным, изможденным. На правой скуле расплылся синяк, рана на плече еще не затянулась. Бедный!

Туаты сыпали вопросами о ее самочувствии. Лайсве заверила всех доброжелателей, что сводить счеты с жизнью она не собиралась. Усталость брала свое: тело ломило, а голову все ту́же стягивало болью.

«Выпроводи всех», – попросила она брата.

Туаты тут же покинули комнату. Остался только слуга. Он стоял возле окна, держа в руках догорающую свечу. Огонь причудливо преображал его профиль в кого-то знакомого.

– Когда мы отправимся домой? – с горечью спросила Лайсве.

– Когда пройдем испытание, – улыбнулся Вейас. – Йорден сбежал.

Так вот что имел в виду слуга. Но зачем тогда он рисковал собой?

– Потому что спасать глупых принцесс – мое любимое занятие! – слуга рассмеялся, даже не скрывая того, что прочел ее мысли. – А теперь я вынужден вас покинуть, надо искать нового хозяина.

Он был ранен и истощен даже сильнее Вейаса. От кого он бежал?

– Постой, – позвал его брат. – Ты заслужил награду.

– У вас ничего нет.

– Наш отец богат. Я напишу письмо, в котором попрошу выплатить тебе сотню золотых за спасение сестры. Может, он и в орден устроит, на правах оруженосца или…

Слуга громко хохотнул.

– Ваш отец меня на порог не пустит или велит высечь за то, что предстал пред его светлы очи. Если хотите наградить, делайте это сами.

– Я отдам все, что у нас есть, только попроси, – заверил брат.

Осторожнее, это ловушка!

– От тебя мне ничего не нужно, – он уставился на Лайсве, будто она одним своим видом наносила ему оскорбление. – Не ты втравил нас в эту заварушку, а твоя сестра. С нее и награда – поцелуй.

Сама предсказуемость!

А Вейас почему-то округлил глаза.

– С ума сошел? Кто ты, и кто она!

– Пять минут назад она готова была отдаться плешивому демону, а теперь не сможет наградить меня одним поцелуем? – неужели он издевается над ней? Хочет проучить? – Нет? Тогда зачем речи о награде ведете? Дети!

Он уже был на пороге, когда Лайсве окликнула его:

– Подойди.

Слуга обернулся, вскинув брови. Вейас нехотя уступил место на краю постели.

– Я жду, – опустившись на одеяло, слуга одарил ее стальным взглядом.

Лайсве прикоснулась к его щетинистой щеке губами и мысленно произнесла: «Маленький подарок – от меня не убудет, так и знай». Тут он обхватил ее голову ладонями, развернул к себе и впился в приоткрытый от удивления рот. Лайсве обомлела – столько было в его движениях уверенной, хищной силы, но вместе с тем и трепетной, почти болезненной нежности.

– Что ты себе позволяешь! – Вейас кинулся на него с кулаками.

Слуга отпрянул.

– Как я и думал, поцелуй принцессы ничем не лучше лобызаний деревенской потаскушки. Не такие уж мы и разные. Ну, прощайте, дети. Надеюсь, урок вы усвоили, – смахнув с себя Вея как пушинку, он направился к двери.

Лайсве прижала ладонь к распухшим губам.

– Как твое имя?

Он обернулся. В надменном взгляде мелькнула тень удивления. Лоб прорезала продольная морщинка, словно он и сам не мог вспомнить своего имени, так редко его об этом спрашивали.

– Микаш Остенский.

– Микаш, – повторила она.

«Подвиг Великого Микаша. Я сберегу его в памяти навсегда. Это будет тебе лучшей наградой, чем украденный поцелуй».

Он ссутулился и спешно зашагал прочь, как побитая дворняга.

Глава 20

В пещерах спят медведи

1527 г. от заселения Мунгарда.

Урсалия, Лапия

Ночь после бури была удивительно безветренной, сухой и морозной. Воздух пах сладостью грозы.

На его плече горела рана, зыбкое марево плескалось в голове, и Микаш решил отправиться к целительнице. Вейас дал ей столько денег, что она вполне могла бы помочь снова. А если нет, Микаш попробует уговорить ее в обмен на услуги или…

На город уже опустилась тьма, но свет в окнах хижин на отшибе до сих пор не погасли.

Микаш постучал в дверь. Раздались мерные, полные достоинства шаги, и на пороге появилась целительница со свечой в руке. Микаш не успел ничего сказать, как она расстроено выдохнула:

– Сумеречники!

Он молча вошел, сел на кушетку и снял рубаху.

Целительница осмотрела рану, недовольно цокая языком.

– Я не Сумеречник, а просто… дворняга, – он опустил взгляд и судорожно выдохнул.

Женщина омыла его рану водой.

– Сумеречник не тот, кто дал клятву и носит церемониальную прическу. Неужели ты так и не понял?

Тяжесть принятых сгоряча решений навалилась на него. Обратного пути не было. От детской мечты осталось лишь обгоревшее письмо. А может быть, так даже лучше, ему бы все равно духа не хватило порвать с прошлой жизнью.

– Эглаборг! – позвала целительница.

Дети возились на расстеленном на полу одеяле. Младший послушно поднялся и заковылял к матери, с трудом удерживая равновесие на ногах. Старший смотрел на него с плохо скрываемой завистью.

– По законам, дар должен был унаследовать мой первенец, но Норборг даже по натуре не целитель. Нет у него в крови огня, жажды познания и сочувствия к каждому живому существу.

Микаш и вправду заметил, что у старшего аура была тусклой, почти обычной. Быть пропущенным родовым даром – стыд и жалость для любого Сумеречника.

– Взгляни на Эглаборга, он – моя гордость. Такой кроха, ходит с трудом, почти не говорит, а уже тянется к знаниям и ладошками пытается унять мои усталость и уныние.

Младший улыбнулся широко и открыто, так, что проняло даже Микаша сквозь черствость и истощенность. Он протянул матери руку. Та приняла ее и, соединившись с ним аурами, усилила дар. Длинные гибкие пальцы свободной руки затрепетали, сплетая из свечного пламени тонкую нить. Она связывалась в сеть, ритмичный напев стягивал ячейки плотнее, опаляя поврежденную плоть. Становилось душно. От ноющей боли кружилась голова и слипались глаза. А целительница все колдовала, орудуя пальцами, как паучьими лапками. Ее голос набатом отдавался в висках, пока не опрокинул за грань.

Микаш проснулся, когда в окно уже било яркое солнце. Ширма отгораживала кушетку от остального помещения. За ней возились дети, гремела посуда. Микаш приподнялся и пощупал плечо. Боль унялась. Голову легка водило, но тело полнилось бодростью. Он поднялся и натянул на себя выстиранную рубаху.

– Снова на войну навострился, а, Сумеречник? – донесся голос целительницы. – Подождал бы, пока рана подживет.

– Я не Сумеречник и не воюю больше. Пойду искать мирное ремесло, – нехотя ответил он. Потянулся за мечом, оставленным у кушетки, будто только оружие поддерживало в нем жизнь.

– А сможешь? Не воевать?

Она заглянула за ширму и осмотрела рану через широкий ворот рубахи.

– Я справлюсь! – Микаш ногой задвинул меч под кушетку. – Где Фанник?

– Твой раненый товарищ? Вернулся на постоялый двор. Мое гостеприимство показалось ему слишком скудным. А зачем спрашиваешь? Мирно жить расхотел?

– Нет. Вы не знаете, здесь никому не нужны работники?

– Больше всего платят лесорубам и рудокопам, но не с твоей рукой. Есть у тебя ремесло какое, ну кроме… – целительница указала на торчавшие из-под кушетки ножны.

– Землю пахать умею…

– Явно не сейчас, – она кивнула на заснеженный двор за окном.

– Подсобные работы, там, не знаю, – Микаш угрюмо потупился.

– Зимой все пояса потуже затягивают. Можешь остаться здесь до весны. Я одна живу, мужские руки лишними не будут. Заодно присмотрю, чтобы ты снова рану не разбередил.

Он согласился. Хоть появится время все обдумать.

Сразу после еды Микаш принялся за работу: вычистил дом, едва в дымоход не полез – хозяйка не пустила. Зато он починил стол, лавки и приземистые кровати, наколол дров, выгреб со двора сугробы, накормил скотину, подлатал прохудившийся сарай. Целительница лишь с сожалением качала головой, словно понимала, какая жажда жжет его изнутри.

Тревожить семью ночью Микаш не пожелал, несмотря на увещевания хозяйки. Ему и в хлеву, пристроенном к дому для сохранения тепла, было неплохо: пустое стойло устилала чистая солома, по соседству посапывали животные. Только во сне не удалось обрести покой. Его мучили мысли, обжигал кожу серебряный медальон с портретом. Зачем он украл поцелуй и наговорил столько грубостей? Ему всего-то хотелось избавиться от наваждения. Казалось, что проще? Возьми наконец то, о чем так долго грезил, пойми, что нет в этом ничего волшебного, от чего бы трепетало глупое сердце. Обычная принцесса, злая и взбалмошная, как и все высокородные, хоть и красивая настолько, что дух спирает от одного взгляда.

Так ведь нет! Только хуже сделал.

Всего на миг коснулись нежные как пух губы, и его одурманила сладость разнотравья, забродил внутри весенний хмель. Захотелось, чтобы время замерло, чтобы все, кроме принцессы, кануло в бездну, а неизбежное будущее никогда не настигло. Желание это, выраженное со всей страстью, исполнилось самым неприятным образом.

Микаш до сих пор чувствовал на губах вкус ее поцелуя, в ушах насмешливостью и превосходством звенел голос, жалил ноткой жалости. Перед глазами стоял ее образ. Вот она обнажается в соблазнительном танце, протягивает руки, льнет к нему. Вот уже ее бедра у него коленях, знойное дыхание опаляет кожу.

Что за непереносимая пытка!

Каждый раз Микаш просыпался и выскакивал на улицу, чтобы броситься в снег и погасить полыхавшее в теле пламя. Так продолжалось несколько дней. Ночи он коротал под холодным небом, до ряби в глазах всматриваясь в сияние Северной звезды. Она манила, оборачиваясь вожделенным ликом. А может, и правда? Отправиться за ней, не отыскать, так хотя бы самому сгинуть. Нет ему жизни без всякой цели и надежды.

– Ну как? – спросил он, когда целительница в очередной раз осматривала его рану. Огненная сеть подживляла ее, восстанавливая ауру.

– Уже на волю рвешься, Сумеречник? Ненадолго же тебе терпения хватило, – в ответ на ее слова он лишь угрюмо уставился в пол. – Ступай. Зов предназначения ничто не поборет. Быть может, он и есть то единственное верное, что осталось в нашем безумном мире.

Она собрала ему еды и теплой одежды, хотя Микаш отнекивался. В конце концов, ему пришлось уступить.

– Я доберусь до конца своей дороги, куда бы она ни вела, и никогда не забуду вашей доброты.

Микаш поклонился в пол и ушел.

Вейас перенес Лайсве в гостевые покои подземного дворца, и ею тотчас занялись туаты: отпаивали зельями, читали наговоры. Лайсве рассказала брату о своем даре.

– Это ведь хорошее подспорье в охоте на вэса!

После долгих хождений вокруг да около Вейас признался:

– Мы с отцом догадались, когда у тебя начались обмороки. Твой дар действовал помимо твоей воли и отнимал много сил. Справиться с этим ты сможешь, лишь научившись контролю. Но отец запретил мне говорить об этом с тобой.

– Почему? Ты же не слушал его никогда.

– Скользкая тема. Ну… у мальчиков дар проявляется с рождения, а у девочек…

– Когда они становятся женщинами, – закончила за него Лайсве.

Она об этом читала, но не задумалась. Действительно, скользкая тема.

Вейас виновато потупился.

– Хочешь, позанимаемся мыслечтением вместе? Контролю тебе теперь в любом случае научиться необходимо, раз способности растут и без… Ну…

– Конечно, – с охотой согласилась Лайсве. – Но давай не будем больше про… «ну».

В детстве Вейас передавал ей все, чему его учили наставники. И сейчас она использовала эти знания, пытаясь приручить дар. Было забавно копаться в голове брата – будто потрошишь в спальне ящики с личными вещами и книгами, отыскиваешь пылящиеся в шкафах скелеты. Правда, стоило ей забрести туда, куда Вей не хотел пускать, как он выплескивал воспоминания о свиданиях со служанками, и Лайсве вылетала из его мыслей испуганной птицей.

Она пробовала читать и туатов, но с ними выходило хуже. Мысли доносились словно сквозь толщу воды, и Лайсве вязла в них, путалась и ничего не понимала.

– Я теперь и ордену пригожусь, – поделилась она с Вейасом. – Не как воин, конечно, а помощник судьи или исповедник. Туда же берут женщин с даром к мыслечтению. Я бы жила одна, незамужней.

Вейас невесело рассмеялся.

– Туда только бесприданницы идут или запятнавшие честь потаскухи, у которых нет шансов выйти замуж. Отец не стерпит позора.

– Так Микаш и обозвал меня потаскухой. И горе-жениха я тоже потеряла, – она поежилась, борясь с неприятным липким чувством.

– Нашла кого слушать, – возмутился Вей.

– Даже он теперь на меня не позарится, – словно прорвало плотину, и наружу хлынуло все, что накипело у нее на сердце. – Найт… Странник вливал мне в уши то, что я хотела услышать. В глубине души я знала об обмане и все равно желала, чтобы все это стало правдой. Чтобы меня полюбил кто-то хороший, чтобы заботился и защищал, чтобы у моей сказки был счастливый конец.

Вейас сочувственно потрепал ее по щеке.

– Жаль, что твоя первая любовь обернулась кошмаром, но жизнь не кончилась, найдутся и другие поклонники. Эйтайни сказала, тебе суждено выйти замуж за великого воина.

– Ну уж нет! – Лайсве замотала головой. – Все винят меня за гибель соплеменников, я и сама не могу отделаться от этого чувства. Я не хочу замуж, а уж влюбляться и подавно. Слишком велика плата.

– Не говори так и не хмурься. Плохие вещи случаются, – брат поднял ее голову за подбородок и заставил посмотреть в глаза. – Фантом бы привязался если не к тебе, то к другой несчастной. Этому городу повезло, что мы остановили нашествие, иначе Странники выжрали бы здесь всех до последнего двора. Вина за случившееся лежит на каждом из нас, но не нужно ею упиваться. Это делает нас уязвимыми, – продолжал он. – Люди куда злее любого демона. Стоит проявить хоть каплю слабости, высказать вслух сомнения в себе или досаду, как на тебя накинутся и раздерут в клочья, думая о тебе самое худшее и приписывая собственные пороки. Молчи и улыбайся всегда, даже если душа истекает кровью.

С чего это брат начал цитировать Кодекс, над которым раньше только насмехался?

Вейас взял ее за руки и прижал их к себе.

– Только рядом с самыми близкими во всем свете людьми можно позволить себе быть искренними, – в чем-то Вей прав. Слабость была равносильна смерти. Надо научиться жить одной, быть самостоятельной и самодостаточной, потому что только это защитит от Странников и подобных им тварей. А искренность оставить для брата.

Через несколько дней состоялись похороны короля туатов и погибших воинов. По белому ходу на больших деревянных носилках пронесли тело Ниама, которое было покрыто расшитым вересковыми узорами синий саваном. Остальных усопших нарядили в менее роскошную белую ткань. Их провожали чистые высокие голоса хора молодых туатов – песня-плач брала за душу. Шествие продолжилось на улице под покровом звездной ночи. Трепетали на ветру знамена, трещали факелы, хрустел под сапогами снег, тянули жалостливую ноту охотничьи рога. Процессия двигалась к лесу. Хор смолк, зазвенел молитвами на тайном языке голос Эйтайни.

Близнецы отделились, чтобы отдать последние почести погибшему ищейке, которого туаты притащили с мертвой окраины вместе с их павшими воинами. Они взбирались по крутому склону одинокого лысого холма. С неестественно прямой спиной Вейас нес на руках тело, завернутое в холст. Лайсве порывалась помочь, но брат запретил, сказав, что она еще не оправилась. Ей оставалось лишь вглядываться в мерцание Северной звезды на чернильном небосклоне. Она манила. Говорила с Лайсве: «Хочешь искупления? Одолей дорогу до конца, загляни сквозь огни Червоточины, и тогда все, через что ты прошла, не будет напрасным».

Достигнув вершины, Вейас устроил ищейку посреди выложенного хворостом кострища и факелом поджег его с разных сторон. Огонь с треском накинулся на сухие еловые ветки.

– Помолись за него. У тебя лучше получается, – попросил брат.

– Мне не положено, я не Сумеречник.

– Последний Сумеречник бежал отсюда – только пятки сверкали.

Лайсве не знала ни одной молитвы, которую бы читали перед погребальным костром, и поэтому начала придумывать на ходу. Интересно, не обижались ли боги в чертогах из хрусталя и звездного света, когда люди обращались к ним не с теми словами? Если да, то она уже заслужила самое жуткое родовое проклятье до седьмого колена.

– Сегодня мы провожаем в последний путь доблестного воина, павшего на поле брани. Духов воды, земли, огня и воздуха заклинаю, подтвердите на высшем суде, что жил он по чести и сердце его легче пера Белой птицы. Жнецы костянокрылые, вот ваша плата, – Лайсве бросила в огонь две медьки. – Переправьте его душу по Сумеречной реке на Тихий берег. Пускай он дождется счастливого жребия и вернется на землю для новой жизни и новых побед.

Вейас смотрел на огонь, в его глазах плясали отблески пламени, а между бровей залегла морщинка. О чем он думал?

– Тот, чье имя Дражен, ступай на Тихий берег с миром. Пусть огонь очистит тебя от бренной плоти, а время – от памяти скорбящих. Брат мой, Ветер, оберни его крыльями и защити, как каждого из своих воинов, – Лайсве замолчала и сложила руки на груди. Ветер взметнул пламя до небес, заставляя шустрее обгладывать мертвое тело. Пусть в следующей жизни Дражену повезет больше!

Вейас опустил руку ей на плечо.

Они еще долго наблюдали, как огонь опадал с погребального костра, обнажая обугленные кости.

Полторы недели пришлось Лайсве терпеть заботу лекарок, самой настырной из которых оказалась Эйтайни.

На соседнем ложе в лазарете сидел Асгрим и плутовато улыбался, щуря раскосые глаза. Во время смерча он повредил спину, но быстро поправлялся и чуть ли не мурлыкал от удовольствия всякий раз, когда принцесса снимала с него повязки и втирала в спину снадобья или подставляла хрупкое плечо, чтобы помочь ему размять мышцы, шагая по залу.

– Зачем вы нам помогаете? Вы же не любите людей, – спросила Лайсве.

– Это да, – усмехнулся Асгрим. – Только ожившую падаль мы любим еще меньше.

– Сделанного не воротишь, а кто помянет старое… – подхватила Эйтайни и протянула ей руку. – Забудем о распрях и станем союзниками. Так велит наш новый покровитель. Не стоит перечить высшим силам сразу после того, как мы провозгласили их власть над собой.

– Огненный зверь? – Лайсве подозрительно прищурилась, глядя на Асгрима в поисках поддержки.

Он кивнул.

– Он самый, – подтвердила Эйтайни, и Лайсве пожала ее ладонь.

– Что вы про него знаете?

– Ну, нет, – Эйтайни подошла к стражнику и взлохматила его доходившие до плеч темные волосы. – Ты поймешь все сама, когда будешь готова. Мои слова тебя только запутают и напугают. Колдовство иначе не работает.

Что ж, оставалось только надеяться, что туаты не воткнут им нож в спину.

Когда Лайсве достаточно окрепла, сборы завершились.

Близнецам в сопровождение выделили небольшой отряд. Туаты-охотники согласились провести их до Нордхейма через все Полночьгорье и Заледенелое море. Невероятная удача, ведь у людей карты северных земель не имелось. Кроме оленеводов, которые почти вымерли, так далеко к Червоточинам еще никто не забредал. Да и времени до весны оставалось в обрез – без провожатого они бы не успели обернуться до таяния льдов.

Ранним утром они пришли в скрытую за волшебными холмами березовую рощицу. На улице было темно. Коренастых лошадей уже поседлали и навьючили провиантом, оружием и меховой одеждой. Лайсве протянула руку к мохнатой морде и тут же отдернула, когда у самых пальцев клацнули внушительные клыки.

– Это ненниры?

Стоявший рядом Асгрим ухмыльнулся.

– Полукровки. Они выносливее обычных лошадей и могут ходить по глубокому снегу, не проваливаясь. Зимой в горах, – самое то. А еще они едят мясо, если нет травы. Только пальцы в рот не суй, откусят.

Полудемоны, надо же! Из их крошечных ноздрей валил пар. В свете факелов посверкивали выпученные желтые глаза. Густая шерсть песочного цвета свисала с живота до середины ног, белые грива и хвост перемежались с черными пряди, а по хребту тянулась темная полоса. Толстыми ногами ненниры рыли снег и долбили мерзлую землю, раскапывая корешки и заглатывая их. О, у них даже копыта развернуты в обратную сторону! Все у демонов было не как у людей.

– Не робей, не кусаются… почти, – Асгрим подвел ее к маленькой лошадке. – Это Касатка, Кассочка, если хочешь. Самая спокойная и серьезная из косяка. С ней проблем не будет.

Кассочка повела в ее сторону ухом и, не уловив ничего интересного, продолжила копать снег.

– Чего ждешь? Залезай в седло.

Не показывая страха, Лайсве просунула носок в стремя, и Асгрим подсадил ее. Кассочка заперебирала короткими ногами, недовольно фырча, потом замерла и изогнула шею. Лайсве чуть до звезд не подпрыгнула, когда кобыла носом отпихнула ее сапог и почесала свой бок зубами.

Асгрим расхохотался.

– Веди себя с ней, как с обычной лошадью. Она умная, вывезет даже там, где ты сплохуешь.

Кассочка посмотрела на нее с укоризной, мол, слышала? Сиди и помалкивай.

Остальные охотники-туаты и Вейас запрыгивали в седла. Степенно ступая, словно паря над землей, к ним шла прощаться Эйтайни. Асгрим обернулся на шелест ее платья и улыбнулся, как кот на сметану.

– Будь осторожен, – Эйтайни взяла его за руки. – Ты еще слаб, не стоило тебе ехать.

– Кто-то же должен за всем присмотреть, – Асгрим провел пальцами по ее лицу, утирая слезы. – Не переживай, в пути нездоровый дух выйдет быстрее.

– Только не лезь на рожон, прошу, – Эйтайни приблизилась к нему так, что их носы почти соприкасались. – Вернись живым.

– Вернусь, когда растает снег, – он поцеловал ее в губы, и они переплели пальцы. – Не переживай и готовься к свадьбе.

Значит, они-таки признали то, что давно было очевидным для всех, кроме них самих. Забавная пара. Красивая.

– Точно не хочешь остаться? – поинтересовался Вейас. – До этого было тяжело, а там еще хуже сделается.

Лайсве покачала головой. Северная звезда перед рассветом горела особенно ярко, звала ее как никогда громко. Она хотела увидеть, что там, за краем земли.

Она выстоит. Сможет.

– Хватит соплей и слез, – скомандовал Асгрим и вскочил в седло. – Едем!

Дюжина всадников и еще полдюжины вьючных животных выстроились в один строй и тронулись в путь. Эйтайни махала им на прощание. Нет, не им, а Асгриму – своему будущему мужу.

Рассвет застал отряд у перекинутого через глубокое ущелье деревянного моста. Его венчала каменная арка с древними письменами, похожими на те, что были выбиты у пещеры Истины.

– Север покорится безумству храбрых, – подсказал Асгрим.

Вейас поравнялся с ним.

– Что это за наречие?

– Не знаю. Я только знаю, что тут написано, – пожал плечами туат. – У нас это от отца к сыну передается, из уст в уста многие поколения. Если кто и умел читать эти знаки, то он давно сгинул.

– Значит, здесь может быть написано что-то совершенно иное, – брат хмыкнул и пропустил Асгрима вперед.

Бившее в спину солнце окрашивало снег в рыжеватый оттенок, но видневшиеся вдали горы оставались холодно-сизыми. Ненниры опасливо ступили на деревянный настил и медленно перешли на другую сторону. Близнецы ехали за Асгримом, позади них еще пять туатов, а потом – ненниры с вьюками и замыкающие, следившие, чтобы никто не отстал.

Спустя неделю пути начался буран.

Отряд поднимался в гору, когда ветер принялся хищно завывать и сбивать с ног. Небо заполонили свинцовые тучи, тяжелыми хлопьями повалил снег. Он застилал глаза, набивался под одежду и в рот. Лошади с трудом продирались сквозь неистовые порывы.

– С верхушки нас точно сдует. Ищем укрытие! – скомандовал Асгрим.

– Недалеко есть большая пещера, правда, до нее идти по узкому выступу, – отозвался один из охотников, перекрикивая бурю. – Там иногда спят медведи.

– Лучше медведь, чем пурга, – решился Асгрим. – Отпустить поводья, лошади сами нас вывезут.

Испокон веков обитая в Полночьгорье, ненниры умели находить надежные тропы и уклоняться от опасностей даже в темноте. Туаты полностью доверились им, и близнецам пришлось поступить также.

– Сюда! – сквозь ветер донесся голос Асгрима.

Лайсве не видела его из-за метели, но Кассочка шла уверенно, будто чуяла собрата впереди. Оставалось лишь не думать о том, что рядом зияет бездонная пропасть. Из-за поворота надвинулся темный узкий проход. Им пришлось спешиться, потому что свод оказался слишком низким. Порог покрывала наледь, но через дюжину шагов по пологому спуску она истаяла. Пещерный зал раздался вширь и ввысь. Было сухо и тепло.

Асгрим счищал с себя снег, пока остальные туаты собирались в зале.

– Ищите дрова! Чем быстрее разведем костер, тем скорее обсохнем и согреемся, – скомандовал тот.

– Здесь должны были остаться запасы, – подал голос один из охотников.

– Но их нет, – Асгрим запалил факел и осветил пещеру. Дальней стены и свода видно не было. – Пусто.

– Вы уверены? – насторожился Вейас, пробираясь вперед. – Я что-то чувствую. Может, медведь?

Туаты переглянулись и покачали головами.

Брат спорить не стал.

Охотники ушли за дровами, а Лайсве оставили распаковывать вещи. На земле посреди бугристого серого камня она нашла не до конца истлевшие поленья и пожелтевший лапник, а чуть дальше обнаружилось большое кострище. Лайсве поворошила пепел веткой – свежий. Здесь кто-то определенно был.

Разобравшись с лошадьми, с которыми успела подружиться, она направилась к Вейасу. Он сидел в углу угрюмой тенью. Факел в его ладони уже догорал и грозил обжечь. Глаза невидяще смотрели вглубь пещеры. Он даже не шелохнулся, когда Лайсве стряхивала снег с его плаща и волос.

– Там свежий пепел в кострище. Кто-то был тут до нас, может, охотник от бури прятался. Не переживай так! – неловко попыталась успокоить его Лайсве. – Я скажу туатам, вместе отобьемся.

– Все лишь иллюзия. Скоро конец, – пробормотал Вейас, не отрывая взгляда от темной дали.

Над ними нависали любопытствующие охотники. Лайсве показала свои находки Асгриму, но тот легкомысленно отмахнулся. Настаивать она не стала.

Туаты развели костер, развесили сушиться одежду и принялись за готовку.

– Там кто-то есть! – вскрикнул Вейас, схватил факел и побежал вглубь пещеры.

Лайсве с Асгримом переглянулись и помчались следом.

Вдруг там медведь? Он же раздерет Вея на ошметки!

Брат потянул меч из ножен и застыл на другом краю зала возле узкого лаза. Факел высветил могучую фигуру.

– Какого демона тебе понадобилось в нашей пещере?! – выкрикнул Вейас, приставив острие меча к горлу непрошенного гостя.

Им оказался Микаш. Он перехватил клинок пальцами и отвел в сторону.

– Во-первых, здесь нигде не написано, что она ваша, а во-вторых, я нашел ее раньше, – он с ног до головы был укутан в шкуры, отчего походил на медведя больше, чем обычно.

– Теперь понятно, куда делись дрова, – Асгрим примирительно встал между ними. Остальные туаты наблюдали с безопасного расстояния.

– На них тоже ничего написано не было, – Микаш отпихнул Асгрима в сторону и поволок к костру, оставляя за собой кровавый след, мертвого оленя.

– Пещерный длиннобородый, – Асгрим усмехнулся, так, что чтобы расслышала только Лайсве.

Вейас злобно оскалился.

«Что-то случилось?» – мысленно спросила Лайсве.

«Я надеялся, что мы больше его не увидим», – буркнул тот.

«Мунгард такой маленький и тесный… Так что вряд ли», – вмешался третий голос.

Вейас глянул на Микаша так, словно хотел разорвать.

«Не обращай внимания, – Лайсве взяла брата за руку, стараясь хоть немного остудить. – Переночуем вместе, а потом разбежимся».

Снова влез голос Микаша: «Да кому вы нужны!»

Какой милый и добрый юноша! Хорошо хоть язык не показал.

Они вернулись к костру. Трещали поленья, пахло терпкими еловыми иголками, закипала вода в большом закопченном котле. Асгрим уговорил Микаша поделиться добычей в обмен на то, что туаты освежуют ее и приготовят ужин.

Микаш забился в темный угол, откуда хмуро разглядывал демонов. Вейас тоже надулся и молча следил за костром, шевеля головешки, чтобы пламя не потухло. Лайсве разложила на коленях дневник. На стоянках под открытым небом писать не получалось, а здесь… чернила превратились в лед. Только пара капель улуса и огонь помогли их немного разжижить. Она обмакнула перо и попробовала вывести пару рун, но чернила расплылись мутными потеками, а бумага встопорщилась и пошла пузырями.

Раздался смех, отчего Лайсве пробила пером лист. Она всплеснула руками и обернулась. Микаш приложил к губам бурдюк, делая вид, что не сверлит ее затылок любопытным взглядом мгновение назад. Она тоже принялась рассматривать его. С недельной щетиной и всклокоченной шевелюрой он выглядел совсем косматым. Фигура была могучая: узкие бедра, широкие плечи, осанка прямее, чем у любого высокородного лорда, – если Микаш, конечно, не сутулился, чтобы намеренно казаться меньше.

Как завязать с ним беседу?

Вскоре туаты закончили готовку и разлили по мискам наваристую похлебку со свежим мясом. Все накинулись на еду, позабыв про разговоры, и следующие полчаса пещеру наполнял лишь звук стука зубов.

Микаш пытался подсесть к близнецам, но Вейас глянул на него так, что он устроился подальше. Лайсве насытилась первой, а остальные потянулись за добавкой.

По другую сторона костра Асгрим вполголоса обсуждал с охотниками дальнейший путь.

– Это слишком рискованно.

Его собеседник ткнул пальцем в разложенную на коленях карту.

– Нет, смотри, широкая тропа вдоль ущелья Белого орлана ведет как раз к Штормовому перевалу. Это лучше, чем идти по продуваемому плато. Да и короче.

– Если вы о том узком выступе, что нависает над самой бездной, к западу отсюда, то не советую, – вмешался в разговор Микаш. Он как раз дожидался очереди за добавкой у котла и с любопытством нависал над спорщиками. – Там сошла лавина и все засыпало.

– Они там часто бывают, – кивнул Асгрим. – Остается плато.

Об миску стукнула деревянная ложка, и от горячей похлебки тонкой струйкой поднялся пар.

«Ты заблудился?» – мысленно спросила Лайсве первое, что пришло ей в голову.

Микаш едва не упал, зацепившись ногой за камень.

«Что?!»

Похлебка расплескалась. Он обтер край миски указательным пальцем и со смаком его облизал. Губы заблестели от жира.

Лайсве передернула плечами.

«Ты вроде собирался нового хозяина искать. Люди в другой стороне».

«Я заметил».

Усевшись на шкуры, Микаш поел и тщательно вытер руки. За пазухой у него скрывался свернутый вчетверо обгорелый лист. Микаш бережно разгладил и уставился в него, словно вокруг больше ничего не существовало. От возлюбленной, что ли? Так далеко от костра, поди и не почитаешь.

Вейас недовольно засопел, толкнув Лайсве в плечо. Да, пялится невежливо, но что поделать, если Микаш казался таким загадочным.

Он спрятал лист и ушел вглубь пещеры. Ноги понесли Лайсве следом. Уткнувшись лицом в стену, Микаш замер. Она кашлянула в кулак.

– Тебя не учили, что подглядывать нехорошо? – устало отозвался он, даже не обернувшись.

Едва слышно зажурчала, ударяясь о камни, вода.

– Извини… – Лайсве тоже отвернулась. – Я хотела поговорить. Спасибо еще раз, что спас меня… и тот поцелуй…

– Да, неудачная идея. Извини.

Микаш зашелестел одеждой, должно быть, закончил. Лайсве повернулась. От его цепкого взгляда по спине пробежал озноб. Что же так страшно? Если хочется жить одной, надо забыть о робости. Темнота все скроет.

– Я подумала… – она упрямо выпятила губу, борясь с самой собой. – У меня есть дар, и я хочу полностью его раскрыть, чтобы подсобить Вейасу в Охоте. Помоги мне, пожалуйста.

– Сомневаюсь, что твоему брату понравится, если я возьмусь тебя обучать.

– Я не об этом. Помоги мне стать женщиной.

Его лицо потешно вытянулось, а кустистые брови сошлись на переносице. Он мотнул головой и глухо застонал.

– Ни в жизнь!

Он уже собрался уходить, но Лайсве схватила его за локоть.

– Ты хранишь кому-то верность?

– Нет, – недоуменно ответил он.

– Тогда почему? Я тебе не нравлюсь?

Лайсве облизала пересохшие губы.

– Да, – сглотнув, выдохнул он.

Раньше мужчины никогда не сознавались в этом. Как-то… неприятно.

– То есть нет! – Микаш замахал руками. Неужели он подумал, что она расстроилась? Было бы из-за чего! – Такие, как ты, не для меня. Только в мечтах… Нет, это еще бо́льшая глупость, чем поцелуй. Ты пожалеешь.

Лайсве недоверчиво хмыкнула. Если бы Вейаса попросила не писаная красавица, он бы согласился.

– Не пожалею, я сильная. Помоги мне! Для мужчин это вроде удовольствие.

– Весьма спорное удовольствие. Один раз, а потом всю жизнь мучайся. Это ведь случится только потому, что я вовремя под руку подвернулся. Как бы ни старался, ни грезил во снах, настоящим оно никогда не станет, только ранит в самое сердце.

Его глаза заблестели. Он дрожащими пальцами коснулся ее щеки и убрал волосы за ухо. Он робел… совсем как она.

– Так ты… никогда не был с девушками?

– Не было у меня ни времени, ни желания, – вспылил он и умчался обратно к костру.

А целовался-то как! Как самец саблезубой кошки, не меньше.

Нет, под этой толщей льда обязательно сыщется теплое живое сердце.

У Микаша точно кто-то был, он просто не желал сознаваться, а ею – брезговал. Лайсве прижала пальцы к еще влажным губам. Как он там говорил? «Поцелуй принцессы ничем не лучше поцелуя деревенской потаскушки». Та, другая, видимо, была привлекательней. Узнать бы!

Лайсве вернулась к остальным. Микаш забился в угол и больше в разговоры не встревал. Брат выспрашивал, куда она ходила, но на не ответила и улеглась спать.

К утру буран стих. Было решено выдвигаться как можно быстрее, пока погода снова не забаловала.

Лайсве уже паковала последние тюки, когда сзади подкрался Микаш. Как он умудрялся быть таким незаметным?

«Попроси брата взять меня с собой», – мысленно обратился он к ней.

Вею это не понравится.

«Попроси, иначе я расскажу, что ты ко мне приставала».

Это было угроза? Отказаться от девушки – его же самого засмеют!

«Хочешь проверить?»

Лайсве обернулась к брату. Он перебирал вещи, но, почувствовав ее взгляд, поднял голову. От его улыбки сразу стало теплее и захотелось улыбнуться в ответ.

«Ему будет полезно узнать, какие мысли посещают его ненаглядную сестрицу».

Да, за слабость приходится платить.

– Вей, я тут подумала… Нам бы не помешала помощь бывалого охотника на демонов. С Микашем у нас гораздо больше шансов.

Улыбка сползла с лица брата, взгляд помрачнел и стал настороженным.

– Считаешь, я не справлюсь? Если хочешь, пусть едет, – Вейас опустил подбородок. – Только пожалуйста, больше не сговаривайтесь за моей спиной. – Он повел своего коня к выходу, не оборачиваясь.

Обиделся! И что теперь делать?

Лайсве подхватила поводья Кассочки и поспешила следом, не желая оставаться с Микашем наедине.

Глава 21

Сквозь тьму, снег и горные кряжи

1527 г. от заселения Мунгарда. Полночьгорье

Туаты выделили Микашу одного из вьючных животных и теплую одежду. Он встал в конец строя и о чем-то расспрашивал замыкающих туатов. Иногда звучал смех.

Вскоре дорога расширилась. Поскакав галопом, Микаш обдал близнецов снежной волной и поравнялся с Асгримом, заметно его напугав. И принялся что-то с ним обсуждать. Лайсве подъехала ближе.

– Часто вы сюда наведываетесь? – он говорил с Асгримом просто, как с обычным человеком. – Здесь насмерть замерзнуть можно, если уж вас Червоточина не пугает.

– Пугает не меньше, чем вас. Многих тут не волнует, кем лакомиться: длиннобородыми или остроухими, – Асгрим не таился, будто воспринимал его как своего, не так, как близнецов. – И холод мы ощущаем. Просто привыкли к нему. Поохотиться в зимнем Полночьгорье, дойти до Заледенелого моря и вернуться для нас – дело чести. А молодежь мы испытываем по-особому. Чтобы доказать свою зрелость, они несколько дней проводят в горах одни, без еды и питья. Если выдержат, на них снизойдет мудрость, закалит тело и дух, а если нет… Иногда по весне мы находим их обглоданные кости.

– Хорошее испытание, куда лучше нашего, – согласился Микаш. – Наши заставляют слуг убивать безвредных тварей, чтобы потом хвастаться трофеями и раздуваться от гордости.

Ох, сколько в его словах презрения к высокородным.

Асгрим промолчал.

– Скажите, зачем вы помогаете этим детям? Однажды они воспользуются вашими секретами против вас.

Зачем он туатов натравливает?

– Так захотела ворожея. Ее воля – закон.

– Надо же, одна сумасбродная баба всему племени приказывает.

Тут даже Асгрим не выдержал.

– Эй, полегче, эта баба моя будущая жена!

Микаш поднял руки, прося прощения.

– Тебе так интересно? – прозвучал голос брата над самым ухом. Он подобрался к Лайсве вплотную, и теперь они тоже ехали бок о бок. – Он тебе нравится? Зачем позвала его ехать с нами?

– Он сильный воин и хочет помочь. А еще он спас меня, и я обязана быть благодарной до конца своих дней, – затравленно ответила она.

– Твоего поцелуя более чем достаточно! – отрезал брат.

Микаш покосился на них, словно все слышал, а затем снова отвернулся к Асгриму.

Лайсве перебирала густую спутанную гриву Кассочки и плела из нее косы, чтобы привести в порядок мысли и чувства. Но в толстых рукавицах было не очень удобно.

Нет, отвлечься не получалось. Мыслями она все время возвращалась к Микашу и Вейасу и чувствовала нарастающую тревогу. Ничем хорошим их совместное путешествие не закончится. Рано или поздно случится что-то страшное, что изменит их навсегда и закроет все пути назад.

Ехать пришлось долго, нагонять то время, что они упустили из-за пурги. Тусклое солнце закатилось за горы на западе, но искрящийся в лунном сиянии снег позволял разглядеть дорогу. Прошло, может быть, шесть часов или все двенадцать, Лайсве не знала. Она бодрилась из последних сил: напевала, пыталась разговорить брата, заплетала Кассочке гриву, до которой могла дотянуться. Но с каждой минутой бороться с дремотой становилось все сложнее.

«Я могу мысленно подержать тебя, пока ты спишь», – услужливо предложил Микаш.

«Спасибо, но я справлюсь сама!» – от возмущения вялость мигом разогнало.

Начался крутой спуск, качало так сильно, что приходилось крепко держаться, чтобы не выпасть из седла.

– Привал! – скомандовал Асгрим спустя целую вечность.

Лайсве спустилась на ослабевшие ноги, стянула с лошади сверток с одеялом и завалилась спать.

Казалось, всего через пару мгновений Вейас тронул ее за плечо.

Небо уже серело, медленно становясь сизым. Занимался рассвет.

– Едем.

Брат сунул ей в руки миску с остывшей похлебкой и кивнул на уже поседланную Кассочку. Она заглотила завтрак на ходу, а затем пустилась вместе с Веем нагонять отряд.

– Ничего, – успокаивал Асгрим. – До Нижнего леса пара переходов. Там отдохнем.

На то и надежда!

Узкая дорога вилась между горами, то поднималась к лысым вершинам, то спускалась в глубокие ущелья и пряталась под сенью черных сосен-исполинов. Солнце выглядывало всего на несколько часов, но этого хватало, чтобы глаза уставали от сверкающего в ярких лучах снега. Только сумерки приносили облегчение. Но тьма здесь не казалось такой уж кромешной. Снег выделялся на фоне неба, деревьев и скал. По звуку туаты догадывались, сколь глубоки сугробы, есть ли настовая корка, не растянулась ли цепочка слишком сильно и не отстал ли кто из отряда.

После очередного изнурительного подъема голова соображала туго, чувства притупились. Лайсве уже ничего не видела и не слышала, кроме тускло-серой шеи Кассочки и хруста снега под ее копытами.

Когда они спустились к подножью гор, пейзаж вокруг изменился. Утих ветер, потеплело, тенью поднялся еловый лес.

– Привал!

Лайсве соскользнула с лошади и, не дожидаясь ужина, отправилась спать. Проснулась она с затекшими мышцами и головной болью.

Было еще светло, но тени стремительно удлинялись. Последний день угасал на пороге долгой зимней ночи. Солнце сверкнуло тусклым лучом и до весны скрылось за горизонтом. Хоть глаза отдохнут от слепящего света.

– Привет, соня! – брат потянул ее за руку и, усадив рядом, вручил миску с поздним завтраком… или ранним обедом. Впервые за прошедшие дни Лайсве почувствовала вкус пищи. Это была размоченная сушеная треска или оленина?

– Если нет возражений, тянем жребий, – Асгрим вручил соседу холщовый мешок. Тот вынул из него палочку с зазубринами и хмыкнул.

– Что происходит? – прошептала она.

– Распределяем дежурства, – ответил Вей. – Все хотят хорошенько отдохнуть перед очередным рывком. Говорят, мы даже половины пути не прошли.

Отощавший мешок передали Лайсве, и она без задней мысли сунула внутрь руку.

– Если не хочешь, можешь не участвовать. Все поймут, – улыбнулся брат.

– Для женщины это слишком. Мы никогда не берем их в походы, – поддержал его Асгрим.

Она широко улыбнулась, даже засмеялась.

– Все в порядке. Я подежурю, – она вытянула палочку и, вручив мешок брату, сосчитала зазубрины. Три. – Кто еще третий? – Она с надеждой посмотрела на Вейаса, на Асгрима, на других туатов.

Микаш, сидевший на противоположном конце костра, медленно поднял руку.

Вот так удача! «Ничего, я все стерплю, со всем справлюсь!»

Доев похлебку, Лайсве покормила лошадей и с наступлением темноты снова завалилась спать. Вскоре Вейас, который дежурил перед ней, разбудил ее.

– Можешь отказаться в любую минуту, – напомнил он, кутаясь в одеяло.

Лайсве потянулась, стряхивая остатки сна, и упрямо осмотрела поляну. В отсветах пламени виднелся широкоплечий силуэт Микаша – раза в два крупнее любого из туатов.

– Я же не в пещеру к медведю иду.

Она приблизилась к костру, уселась и пошевелила поленья палкой.

– Не делай так, а то все развалится и потухнет, – проворчал Микаш. – Поспи лучше, я никому не скажу.

– Как в прошлый раз угрожать будешь? – Лайсве бросила палку в костер. – Нетушки!

– Гордая ты слишком, от этого все беды – и у тебя, и у брата. Вышла бы замуж и сидела у камина за толстыми стенами, а не тащилась с шайкой демонов на край света.

– Знаешь, что хотел со мной сделать твой бывший хозяин после рождения наследника? Должен знать – ты ведь всех читаешь, – Лайсве с вызовом посмотрела на него.

– В его голове было столько дряни, что я старался туда не соваться, – он юркой, любопытной змейкой скользнул в ее мысли и принялся в них копаться. Лайсве раскрыла перед ним воспоминания о подслушанном в шкафу разговоре. – Он просто хвост перед цыпочкой пушил, – после долгой паузы заявил Микаш. – Никто бы не позволил ему причинить тебе вред. Бегал бы за своими служанками, а ты нашла бы себе лакея посмазливей. Так все знатные дамы делают.

– Фу! – она запустила в него попавшейся под руку шишкой. Микаш поймал ее у самого лица и бросил в огонь. – Может, все и делают, а я не собираюсь. Уж лучше быть старой девой, чем изменять мужу и терпеть его неверность. Сам-то почему с нами едешь? Презираешь ведь чуть ли не до ненависти, думаешь, я не замечаю?

Не желая продолжать разговор, он вынул из-за пазухи обгорелый лист. Лайсве попыталась подсмотреть, но он тут же спрятал его.

Ну точно от девушки!

Он положил голову на ладони, гипнотизируя пламя.

– Скажи мне в лицо, что думаешь, – не сдавалась она. – В прошлый раз у тебя так легко получилось обозвать меня потаскушкой.

Микаш сверкнул глазами. Огонь подчеркивал вздувшиеся на висках жилы.

– У меня была одна цель: стать рыцарем. Ради этого я каждый день рисковал собой, добывая трофеи для молокососов из высоких родов, защищал их, прислуживал, хотя в глубине души понимал, что они никогда не примут меня за равного. Единственная награда – безымянная могила на задворках Мунгарда. Хотя вряд ли кто-то стал бы ее рыть, скорее бросили бы тело на растерзание стервятникам. Но у меня был хоть призрак цели. А теперь я не знаю, что делать и куда идти. Одолжите мне свою цель.

Несколько мгновений они прожигали друг друга взглядами, а потом одновременно отвернулись. Конечно, ей было жаль его, такого потерянного и неприкаянного, Лайсве понимала, что обязана испытывать благодарность, но он вел себя слишком отталкивающе.

– Так что у вас за цель? – не унимался он. – Твоему брату назначили здесь испытание? Какого демона ему надо убить: йети, инистого великана…

– Вэса.

– Никогда о таком не слышал.

Пляска теней и бликов пламени искажала его лицо, облекая в причудливую маску. Почти как темный суженый из ее сна.

– Вэс – один из стражей гробницы Безликого в Нордхейме.

– Это безумие!

Лайсве усмехнулась.

– Можешь дождаться нас на границе Заледенелого моря вместе с туатами. Мы сами отыщем саркофаг Безликого, убьем вэса и добудем его клыки.

Микаш стянул капюшон, взлохматил пятерней без того косматые волосы и снова закутался по самый нос. Мороз кусал уши.

– Кто такой этот Безликий, что его похоронили в этой дыре и выставили для охраны демонов? – задумчиво поинтересовался он, словно всерьез размышлял над этим. – Они там, чтобы никого не пускать или чтобы его самого не выпускать?

– Ты не знаешь о Безликом? Да о нем всем в детстве сказки рассказывают.

– Не было у меня времени на сказки. Мы работали, чтобы не умереть с голоду.

И даже пяти минут на сказку перед сном не получалось выделить для ребенка? Как ужасно!

– Это создатель ордена, в который ты так стремишься вступить. Неужели ты о нем совсем ничего не знаешь?

– О! А ты знаешь, когда надо сажать пшеницу, что делать, если корова не может отелиться или как спасти объевшихся клевером овец? – он презрительно сощурился и склонил голову набок. – По мне, не знать такие вещи стыдно. Они куда важнее, чем глупые бабьи сказки.

В груди комом стал ледяной воздух. Лайсве протянула к огню руку, желая обжечься да посильнее.

– Я умею шить, стирать, готовить, мыть, ухаживать за лошадьми и много чего еще. А если понадобится, то и пахать землю научусь. Сказки – не глупость. Они не только развлекают и дарят утешение, но и предостерегают, учат мудрости. Если бы ты знал хоть одну, уверена, не был бы таким грубым.

– Так расскажи! – Микаш подсел ближе и дотронулся до ее щеки, но как только Лайсве повернула голову, отпрянул.

Она улыбнулась, мысленно погружаясь в любимую легенду. Слова звучали в ушах скрипучим нянюшкиным голосом. Безликий стоял перед глазами, далекий и призрачный, но вместе с тем самый подлинный из всего, что существовало в мире.

– Он был младшим сыном Небесного Повелителя, самым упрямым и необузданным из братьев Ветров. Когда отец распределял между детьми наследство, младшему досталась только клятва верности старшим. Безликий отказался подчиняться и ушел бродить по нетореным тропам в поисках собственной, никем не назначенной судьбы. Долог и труден был его путь. Стоптал Безликий семь пар железных башмаков, сломал семь железных посохов, изгрыз семь железных караваев, прежде чем обрел свои владения среди людей. На хранимом острове в Западном океане выстроил он твердыню, чьи неприступные стены хранили мудрые во́роны и верные псы. Многому научил он людей: ковать лучшие клинки, драться, не зная поражения, стрелять, все время попадая в цель, использовать дар, чтобы защищать слабых и обводить демонов вокруг пальца, строить неприступные крепости и копать широкие рвы. Он поднял людей с колен и сделал их господами Мунгарда. Однако появился демон, который был вероломнее и сильнее прочих. Он развязал войну, грозил уничтожить весь мир. Безликий победил его, но был смертельно ранен. И погрузился он на краю света в вечный сон, что будет длиться, пока не наступит конец времен. Тогда Безликий вернется к людям и поведет их в последний бой.

– Значит, это он объединил племена Сумеречников и написал Кодекс? – спросил Микаш, когда Лайсве закончила. – Хотел бы я его встретить. Умный, судя по всему, был человек.

– Не человек. Бог, – поправила она.

– Конечно, бог. Ведь легче всего подчинять себе, назвавшись богом… или потомком бога, – усмехнулся он. – По сути, ничего божественного он не совершил: ну объединил людей, ну подкинул им парочку здравых мыслишек и ушел, как уходят все смертные.

– Но он был богом! Самым сильным, добрым, смелым и благородным. Однажды он уже спас всех и спасет снова, когда придет время. Ни один человек бы так не смог. По крайней мере, я таких не встречала.

– Это потому, что в твоей легенде нет ни слова о том, каким он был на самом деле. Любил ли он ковыряться в носу? А может, у него плохо пахло изо рта и были гнилые зубы?

– Он был самым лучшим, самым воспитанным, самым красивым. И не было у него никаких гнилых зубов! – возмутилась Лайсве.

Микаш придвинулся к ней вплотную и развернул к себе.

– Ты говоришь о нем, как о человеке, как о мужчине, в которого влюблена без памяти.

Что за вздор? Лайсве попыталась вырваться, но он отпустил ее и сам убрался подальше.

– Нет никаких богов: ни твоих, ни наших степных, ни бога этих припадочных пресветловерцев. Есть только мы, – он ударил себя в грудь ладонью. – И они. – Указал на посапывавших неподалеку туатов. – Нас можно увидеть и пощупать, а остальное – просто выдумки, чтобы оправдать бессмысленность жизни.

– Люди без дара не видят и не верят в демонов. Значит, туаты тоже не существуют?

– Для обычных людей – нет, пока те не начнут сводить их с ума плясками, – Микаш замолчал, загнанный в угол своими же доводами. – Тем больше причин отправиться в Нордхейм. Там и увидим, был ли твой Безликий богом и существовал ли вообще.

Лайсве подняла голову, пытаясь увидеть звезды, но заснеженные ели и высившиеся над ними горные пики заслоняли небо. Они все равно существовали: и звезды, и небо. И Безликий тоже. Может, в Нордхейме все будет так же сокрыто вечными льдами, но сердце подскажет истину.

Она зажмурилась. Под еловыми лапами заскрипел снег. Послышалось глухое рычание. Во тьме опущенных век Лайсве увидела, как из пламени выскакивает Огненный зверь. На ее колени опустилась огромная голова, по телу растеклось бодрящее тепло. Она начала перебирать пальцами его огнистую шерсть. Зверь тоже не существовал ни для кого, кроме нее, но все же он – самое подлинное, что было в ее жизни.

– Поднимайся, соня, а то опять завтрак пропустишь, – ласково прошелестел голос Вея.

Она распахнула глаза и уставилась в его таинственное в ночном сумраке лицо. Он обнимал ее и улыбался одними глазами.

– Я заснула на дежурстве? – расстроилась она.

Сколько времени они провели на этой стоянке?

Лайсве потеряла счет дням. Или дни сами заплутали неуловимыми тенями в царстве холода и вечной ночи?

– И что с того? – Вейас поднялся и потуже затянул пояс, чтобы не пускать к телу лишнего холода. – Если бы не ты, я бы давно сбежал в Ильзар, и отец до конца жизни считал бы меня ни на что не годным слабаком. Но вот он я, одолел половину Мунгарда, победил с десяток демонов, потому что ты вдохновляла меня и заставляла бороться. Сейчас, уверен, все получится – достаточно одной твоей веры. Ответь мне, мы сможем? Если нет, я попрошу туатов отвести нас обратно в Урсалию. Потому что мы одно целое, и порознь нам нельзя.

Он снял рукавицу и протянул ей раскрытую ладонь. Лайсве заглянула ему в глаза, уставшие, но полные решимости. Пушок на его щеках превращался в щетину. Брат взрослел, мужал. Скоро он станет рыцарем, доблестным высоким лордом, как отец, – лучше, чем отец. Она не могла его подвести.

– Мы все одолеем вместе! – Лайсве переплела с ним пальцы и обняла.

Они вернулись к костру. Туаты уже разложили на бревне карту и, тыкая в нее пальцами, что-то бурно обсуждали с Микашем. Как легко он влился в их компанию! Они хором засмеялись, покивали друг другу и расселись завтракать.

– Пара таких переходов, и если не возникнет задержек, то будем у Заледенелого моря к концу следующего месяца.

Пара переходов?

Нет, она справится со всем, а если нет, то так тому и быть.

Как-то раз им снова пришлось прятаться в пещере. В тот раз там действительно зимовал медведь – сотрясавший своды храп был слышен даже на входе. Туаты оставили людей в стороне и, вооружившись копьями и мешками с едким порошком, вошли внутрь. Рев эхом прокатился по пещере, затряслась земля и с ближней скалы откололось несколько ледышек. Затем из пещеры выскочил медведь. Огромный, как валун, с темно-бурой шерстью, бронированной седыми сосульками. Вейас притянул Лайсве к себе, и они вжались в скалу. Великанская туша пронеслась мимо, даже не взглянув на них, и скрылась на другой стороне склона в снежной пелене.

– Заходите, он не вернется. Мы знатно его припугнули, – позвал Асгрим.

Внутри защипало нос, аж слезы хлынули. Туаты наскоро развели костер, и дым перебил запах. Он горчил, конечно, и дурманил голову, но не так остро. Все начали стаскивать рукавицы и сапоги и натирать кожу жиром, чтобы разогнать по закоченевшему телу тепло и избежать обморожений. Внутренности согревал улус и кровь только что убитых туатами зверьков.

Накатывала апатия, Лайсве не ощущала ни жалости, ни отвращения. Все чувства поглощало желание выжить. Ее охватывала тоска по солнечному свету, даже по тому, как он печет и режет глаза. Темноту разбавляло лишь лунное сияние, клубившийся изо рта пар и отблески пламени. Лайсве уже почти забыла, как выглядит при дневном свете. Раньше внешность ее не сильно заботила, да и в зеркало, по заявлениям нянюшки, она заглядывала гораздо реже, чем следовало бы, а теперь соскучилась по отражению своих глаз.

Впрочем, выглядеть она сейчас должна страшновато. Губы растрескались, лицо обветрилось и покрылось жесткой коркой, веки стягивало от того, что приходилось постоянно щуриться. Нос шелушился, мышцы одеревенели, конечности почти не гнулись. От худобы заострились колени и локти – лишь толстый слой шкур скрывал ее выпиравшие ребра.

Зыбкая тень в маске из огненных бликов, и остальные не лучше.

Скрестив ноги, близнецы устроились на шкурах в стороне от туатов. Нужно было потренироваться в мыслечтении и повторить пройденное. Они синхронизировали дыхание и движения и плавно вошли в транс.

Сосредоточение бодрило, разгоняло застывшее восприятие, наполняя его яркими красками и весельем. Вейас раскрыл мыслепоток. Лайсве летела по темным тоннелям вслед за шустрыми серебристыми всполохами мыслей, хватала их, как рыб, за хвост, а они выскальзывали и неслись прочь. Она гналась за ними, пока не врезалась в невидимую преграду.

– Ай! – вскрикнула Лайсве и потерла будто наяву ушибленный лоб.

«Не увлекайся, а то расшибешься», – раздался в голове насмешливый голос брата.

«Это мыслебарьер, да? Научи выставлять их или хотя бы обходить!»

«Рано еще».

Лайсве обиженно выпятила нижнюю губу.

«Ну, пожалуйста! Может, легкое внушение? Или гипноз? Или…»

«Отражение», – закончил за нее Микаш. Он стоял рядом, подпирая стену, и пристально изучал близнецов.

«Отстань, а? Тебе что, рядом с нами медом намазано?» – нагрубил Вейас.

Раз учить не хотят, кое-что можно было попробовать самостоятельно. Лайсве положила руку на плечо брату и представила, как его обволакивает спокойствием. У нее уже получалось делать это раньше, только она не знала, что это дар, – настолько все естественно происходило. Вот и сейчас: колеблющиеся чаши весов замерли, мышцы Вея расслабились. Он повернулся к ней и ласково улыбнулся.

«Продолжим?»

Лайсве кивнула, исподлобья глядя на Микаша. Тот пожал плечами и удалился, должно быть, тоже скучал, хотел поговорить для разнообразия с кем-нибудь из своих.

«Какие ж вы, девушки, жалостливые», – хихикнул Вейас.

Когда это он начал читать ее?

«Я тебе устрою!» – шутливо пригрозила она.

«Догони сперва!»

Они принялись бегать друг за другом в мыслях, бесились, как в детстве, но сейчас никто не мог подсмотреть за ними и упрекнуть в неподобающем поведении. Как же было весело!

К тому времени, когда они отоспались, метель не успокоилась. Снег валил сплошной стеной, вихрился, грохотал ветер. Пришлось выжидать. Туаты выбрались на охоту. Лайсве дремала, закутавшись в три шкуры, Вейас рылся в своих вещах. За время путешествия у него скопилась настоящая коллекция сувениров: чешуйки амфисбены, коготь варга, шишка со скрюченной сосны. Он не был сентиментальным, не любил хвастать, просто иногда вертел находки в руках и разглядывал.

Сложив добро обратно в сумку, он направился к Микашу, которого на охоту тоже не взяли, напомнив, что он «длиннобородый» и к выживанию в горах не приспособлен. Он снова перечитывал письмо своей возлюбленной и романтично вздыхал. Лайсве даже немного завидно стало. Наверняка с той девушкой он не такой заносчивый, как обычно.

Вейас пихнул его в плечо.

– Чего расселся, увалень? Отрабатывай свой хлеб!

– Я и так отрабатываю! – хрипло проворчал Микаш, пряча «реликвию» за пазуху.

Во время разбивки лагеря и поиска пути он в самом деле был куда полезнее, чем близнецы, хотя Лайсве старалась помогать и участвовать во всем, насколько хватало сил. Жаль, что их оказалось мало. И почему дурацкое женское тело такое постыдно слабое?

– Мне-то от этого какая польза? – не унимался Вей. – Это мой поход, значит, будь добр, подчиняйся!

Микаш скривился.

– Тебе сапоги целовать или сигануть в пропасть?

– Кому нужны твои унижения! – Вейас подцепил мечом его ножны. – Давай кости разомнем.

Микаш пожал плечами.

Они оба скинули малицы и вышли на свободное пространство. Обнажили клинки и стремительно сошлись, не дожидаясь команды.

Раздираемая любопытством, Лайсве подобралась поближе. Вейаса впервые настолько захватил азарт. Куда там тренировочным поединкам, которые он наверняка проигрывал назло отцу. Он даже с амфисбеной не сражался так яростно. Как будто на кону стояла его жизнь или нечто большее.

Но этого было недостаточно.

Микаш отбивал самые хитрые из его финтов играючи, не дрался всерьез и нападал лишь для вида. В бою он выглядел совершенно другим – быстрым, гибким, ловким. Насколько же он был силен? Вейас же двигался с головокружительным темпом, отрывисто нанося точные удары. Клинки со скрежетом сталкивались, разлетались и скрещивались вновь.

Лайсве не могла предсказать ни единого выпада. Ей хотелось выбежать и помочь брату, но стоило ли лезть под шквал наточенной стали?

Ну же! Вей сотрет самодовольное выражение с лица Микаша!

На его рубашке проступили мокрые пятна, лоб заблестел от пота. Вейас замедлился. Исход приближался неумолимо. Брат запнулся. Сердце екнуло. Он вывернулся и нанес удар снизу, закрутил клинок, пытаясь выбить оружие из рук противника. Микаш отступил, дернув меч к полу. Оружие Вейаса упало, лязг разнесся по каменным сводам победным эхом.

– Хитрость – это хорошо, но затуманенный яростью разум – плохо. Забыл, чему я тебя учил? – снисходительно спросил Микаш.

Вей поднял меч, сплюнул под ноги и отвернулся. Горечь за брата толкнула Лайсве на безрассудство. Она скинула малицу, потянула собственный меч из ножен – не слишком искусно выкованный, но короткий и легкий, чтобы она могла с ним легко управиться. Вей учил ее защищаться. Когда она будет жить одна, это понадобится не меньше, чем дар.

– Сразись и со мной, – предложила она Микашу.

Он нахмурился, оглядывая ее с ног до головы.

– С бабами не дерусь.

– Боишься? – Лайсве с вызовом выгнула бровь.

Микаш напрягся, сощурил глаза, губы поджал в тонкую линию. Он кивнул.

Мужчины!

Лайсве направила клинок на противника и выставила ведущую ногу вперед. В мыслях прокручивались наставления, приемы – все, что она только знала о фехтовании.

– Не стоит! – отговаривал ее брат.

– Но мне тоже надо тренироваться, – возразила она.

Микаш сверлил ее оценивающим взглядом, перекладывая меч из руки в руку.

Лайсве сделала несколько глубоких вдохов, чтобы отрешиться от волнения, сосредоточиться на поединке и противнике.

Они сошлись в поединке. Лайсве ударила легко, примеряясь, чтобы распределить силы. Микаш отбил лениво, нехотя. Она сделала второй выпад, третий. Почему он был таким зажатым и неповоротливым? С братом он казался совсем другим. Лайсве ударила сверху. Микаш покачнулся и отступил.

Да что это с ним? Бой еще нелепее, чем с трясущимся от страха поединщиком!

– Сражайся! – раззадорившись, выкрикнула Лайсве и замахнулась со всей силы.

О какой защите можно говорить? Он просто пятился, прикрывая грудь мечом, пока не уткнулся в стену. Лайсве подбила его оружие снизу и выдернула из руки. Меч противника упал, ее – острием прижался к горлу Микаша. Его глаза расширились, грудь тяжело вздымалась, по лицу градом катился пот.

В ее ушах клокотала ярость. Такого еще не случалось! Почему ей так захотелось сломать его?

– Победителю принято отдавать честь, – Лайсве отодвинулась, старалась говорить спокойно, несмотря на срывающееся дыхание.

Дрожащей рукой Микаш убрал клинок от горла и согнулся так, что казалось, вот-вот хрустнут позвонки.

– Почет победителю! – отсалютовал он.

Раздался хохот.

Лайсве обернулась и увидела, что туаты вернулись с охоты и теперь потешались над ними. Только брат смотрел на нее с мрачной отрешенностью.

– Прости, я не хотела… – начала было она, но Микаш выпрямился, подхватил свой меч и умчался в снежную бурю.

– Не лезь к нему. Будет как с Петрасом, – зашептал Вейас над ухом.

– Вряд ли. Он меня презирает, – Лайсве покачала головой. – Для любви у него другая есть, красивая. Видел, как он ее письмо постоянно перечитывает?

Вейас скривил рот и тяжело вздохнул.

Микаш вернулся покрытый сосульками, как бронированный медведь, уселся у костра и протянул к пламени руки. По пальцам ручейками побежала вода, зашипела, попав на раскаленные угли.

– Выпьешь? – Асгрим протянул ему флягу с улусом.

Микаш мотнул головой, не отрывая взгляда от костра.

– У меня и так внутри все горит и кружится.

– Из-за девчонки? Понимаю. Будь она из наших, я бы тоже влюбился. Есть в ней что-то…

– Огонь. Он сжигает меня изнутри. Ничего делать не могу, только следовать за ним, пока он не спалит меня дотла. Не думал, что такое возможно. Да еще и из-за кого? Из-за взбалмошной принцессы, которая презирает меня. Остальные дамы, которых я встречал, были бездушными куклами, а эта живая, как редкий нежный цветок, настолько хрупкий, что, кажется, коснешься его, – лепестки опадут на подставленную ладонь. Он умрет, а я жить не смогу без него. Но все равно каждый раз, когда она подходит на расстояние вытянутой руки, во мне вспыхивает желание дотронуться до нее. От муки этой хочется вырвать сердце из груди.

– Бедолага, – усмехнулся Асгрим. – Она не такая хрупкая, как кажется. Поговори с ней, легче станет.

– О чем? Как сеять рожь и пасти овец?

Микаш перевел взгляд на плотный комок одеял и шкур, завернувшись в которые сопели близнецы. Он и сам хотел спать, вот только томные грезы преследовали его даже во сне.

Лайсве проснулась раньше Вейаса.

Туаты снова куда-то ушли. Один Микаш сидел у костра с письмом в руках. Что же там написано? Признание в вечной любви?

Пока брат спал, она подкралась к Микашу и спросила в лоб:

– Как ее зовут? Наверное, красивое имя, ей под стать. Она высокородная, да? Ну раз писать умеет… Вам нельзя быть вместе, пока ты не вступишь в орден? Поделись печалью, легче станет!

Микаш нахмурился и рявкнул:

– Не твое дело!

– Это невежливо! – она топнула ногой, не выдержав. – Я стараюсь найти с тобой общий язык, преодолеть неприязнь, раз уж нам выдалось путешествовать вместе. В чем твоя проблема?

Лайсве вырвала лист. Он подскочил, алчущие руки потянулись за письмом, но она вовремя отпрянула.

Вейас поднялся и недовольно уставился на них.

– Итак, таинственную даму сердца Великого Воина Микаша зовут… – шутливо произнесла она, отыскивая строчку с подписью. – Маршал Гэвин Комри… Ой!

Он схватил ее за талию. Впрочем, Лайсве не испугалась, лишь повернула голову и заглянула в его вечно подернутые стылым туманом глаза.

– Это ты заслужил место в элитной армии, а не Йорден?

– Какая разница? Недостаточно посмеялась? – сквозь зубы прорычал Микаш и забрал из ее ослабевших пальцев свою «реликвию», чтобы поскорей спрятать за пазуху. – Да, я жалок настолько, что ворую чужой мусор и мечтаю, чтобы он стал моим. Удовлетворена?

Вовсе нет! Она просто хотела увериться, что под толщей льда спрятано живое сердце. Эх, все глупые бабьи сказки!

Микаш уже не держал ее, но она продолжала стоять рядом, борясь со стыдом и растерянностью.

– Прости, я не хотела, – заговорила Лайсве, но между ними вклинился Вейас.

– Не смей к ней больше прикасаться!

Не глядя на них, Микаш укрылся в темном углу, как делал обычно.

Лайсве взяла брата за руку и отвела к костру, чтобы дело не закончилось дракой. Она и так чувствовала жуткую вину. Дурацкое любопытство!

Ничто не длится вечно – лишь дорога.

Когда буран наконец-то стих, отряд отправился дальше. Вторую дневку они устроили в Окаемном лесу, за которым начиналась тундра – более простой плоский участок с редкими невысокими холмами. Там было ветрено, но не так опасно, как в горах.

Лайсве с Вейасом отошли от лагеря, чтобы их не отвлекали во время занятий мыслечтением. Что-то не клеилось, и вместо взаимных чтений брат пристально вглядывался ей в глаза.

– Микаш тебе нравится?

– Почему ты продолжаешь это спрашивать? – она неловко повела плечами. – Я благодарна ему за спасение и просто пытаюсь быть вежливой, хоть не всегда получается. Мы же путешествуем вместе…

– Хватит его благодарить и извиняться, будто он сам Безликий среди простых смертных, – вспылил Вейас. – Его высокомерие уже достало! Если не умеет общаться с людьми и работать в команде, пусть убирается! Никакой дар не даст ему ни благородства, ни лидерских качеств. Простолюдину с вероломной душонкой никогда не стать Сумеречником. Он так и будет прислуживать, ненавидеть и предавать всех, кто рядом. Скажи, ты по-прежнему ему благодарна?

Лайсве потянулась за рукой брата, чтобы успокоить, но эмоции клокотали в нем столь сильно, что вместо этого она проскользнула в щель яростных мыслеобразов. Ему хотелось высечь Микаша розгами. В Сальвани и южных провинциях Норикии к простолюдинам применяли жестокие наказания, но в Ильзаре такого никогда не случалось.

Лайсве непроизвольно отшатнулась. Какой демон его покусал? Совсем на Йордена стал похож!

– Спасибо, сестренка, что сравниваешь меня с паршивым шакаленком, – взвился Вейас, видимо, тоже ее прочитав. – Теперь я знаю истинность твоих заверений. Иди хоть переспи со своим ненаглядным медведем, мне и дела нет!

Хрустнул снег под чьими-то ногами.

Лайсве обернулась и увидела, как за мохнатыми елями мелькнула широкая спина. После борьбы за письмо Микаш держался в стороне, но, похоже, не утерпел или только притворялся.

Вейас развернулся, всколыхнул снежную пыль и зашагал к лагерю, не оглядываясь. Лайсве в нерешительности смотрела то ему в спину, то в сторону леса, где скрылся Микаш. За кем же бежать и что делать? С братом она уже поговорила…

Была не была!

Микаша выдали разносившиеся по всему лесу гулкие удары. Он стоял у толстенной сосны, единственной среди ельника, и колошматил кулаками ствол, обсыпая себя снегом. Пахло кровью.

Лайсве приблизилась.

– Что ты делаешь?

Он развернулся так резко, что снег с его плеч полетел ей в лицо. Она закрылась руками и отступила.

– Обтесываюсь, разве принцесса не этого хотела? – заявил Микаш, склонив голову набок. Он сбил себе костяшки чуть ли не до мяса. – Не нравится? Моя кровь тоже слишком грубая, слишком много земли и пота? – Он сунул свои кулаки ей под нос.

– Прекрати паясничать, – поморщившись, Лайсве оттолкнула их.

– Принцесса нос воротит? Ах, что же мне, рожденному служить червю, сделать, чтобы принцесса была довольна? Порхать вокруг, как птичка, петь сладким голоском? Или раздеться на морозе и побыть случным бычком? Попользуетесь и выбросите, когда надоем!

Лайсве даже подумать не успела. Ладонь будто сама впечаталась в его щеку с такой силой, что загудела вся рука. Микаш пошатнулся. Скользнул волчьим взглядом по ее лицу. Ох, да если эти кулачищи ударят в ответ, точно вышибут из нее дух!

Но вместо этого он рухнул на колени и ухватил ее за ноги.

– Простите меня, простите, моя принцесса. Высеките меня, если я вас обидел. Велите мне самому себя высечь, – Лайсве рванулась, но он крепко держал ее. – Мое оскорбление слишком велико? Его нужно смыть кровью? – Микаш вложил в ее руку свой клинок и припал к лезвию шеей. – Рубите! Я лишь вещь, предназначенная служить. Слишком тяжело? Тогда велите мне кишки себе выпустить.

Его хватка ослабла.

Лайсве попятилась и выронила меч.

– В тебя тоже демон вселился?

– Как скажете, принцесса, – Микаш скривил рот, поднимаясь с колен. Видимо, представление кончилось.

– Не называй меня так. Я дочь лорда, а не короля. Мое имя Л-а-й-с-в-е.

– Оно тебе не идет. Мне больше нравится принцесса, – похабно ухмыльнулся он, подбираясь ближе.

– Оно означает «свобода», и это единственное, что мне идет, – отрезала она.

Микаш замер и потупился.

Удивился? Ничья. Что за странная у них игра выходит: наступают, отступают, а потом снова… по какому уже кругу?

– Извини за все, что мы с братом наговорили и сделали. Не принимай близко к сердцу. Я уверена, существуют люди, которым ты покажешься привлекательным и милым со всеми этими… – она взмахнула руками, изображая его выходки.

– О, и мне не нужно никому служить? – спросил он, продолжая корчить насмешливые гримасы.

– Ты ведь сам сказал, что не придумал ничего лучше, чем следовать за нами, – Лайсве решила отвечать предельно серьезно. – К тому же все кому-то служат: ордену или королю. По-настоящему повелевают лишь боги.

Микаш хмыкнул и сложил руки на груди. Даже в темноте были видны его разбитые костяшки.

Она протянула ему туесок с мазью, как последнее средство, чтобы растопить лед.

– Так быстрее заживут.

Он молча принял подарок. Ладони на морозе покраснели. Микаш тщательно втер в них мазь туатов.

– Я хотела просить об одолжении. Я сделаю все, что скажешь, если у тебя получится, – не дождавшись благодарности, продолжила Лайсве. – Мой брат немного не в себе в последнее время.

– Да все вы немножко того, – Микаш повторил жесты, которыми она изображала его.

Лайсве зажмурилась и глубоко вздохнула, подавляя раздражение.

Вейас – сейчас главное!

– Если бы вы побеседовали по душам…

От его пристального взгляда сделалось жарко, как под палящим летним солнцем.

– Можно попробовать, – на удивление легко согласился Микаш. – А ты за это научишь меня драться.

– Ты дерешься лучше меня. Намного, – напомнила она.

– С мужчинами, а с тобой будто каменею. Не бойся, я покажу тебе парочку приемов. Ничего постыдного или опасного. Ты моя слабость, и мне нужно ее преодолеть.

Она – его слабость.

Так обычно про возлюбленных говорят… Смешно!

– А еще скажу о твоем даре кое-что, чего не знает даже твой брат. Девственница не смогла бы так лихо читать мысли окружающих. Самое большое – улавливала бы отголоски сильных эмоций, но ты делаешь почти все, что можем мы с твоим братом. Ты отражающая.

Уникальный дар? Невероятно!

– Ты отражаешь чужие способности, мои и твоего брата, если они направлены на тебя, поэтому у тебя получается читать мысли и даже делать мелкие внушения. Будь здесь Сумеречники с иными способностями, скажем, ясновидением, ты бы смогла делать то же, что и они.

– Я однажды перехватила видение вельвы. Отец тогда сказал… да, он сказал, что это отражение, – Лайсве прижала укутанную в рукавицу ладонь к губам. – Ты прав!

– Я всегда прав. Только не надейся, что это поможет тебе попасть в орден. Ни женщины, ни простолюдины рыцарям не нужны.

– Чем тебе так не угодила надежда, что ты жаждешь ее убить?

Лайсве обхватила себя руками и направилась к лагерю. Вейас, наверное, волновался.

– Эй, стой! Я не хотел тебя обидеть! Ты мне поможешь? – Микаш побежал следом, тяжело пробираясь по сугробам. Она замерла и скосила взгляд, дожидаясь, пока он нагонит. Вместе они вернулись в лагерь.

Брат сидел на бревне у костра, у него на коленях – пустая миска. Туаты поприветствовали отлучившихся и продолжили созерцать трепещущие на ветру языки пламени. Лайсве замедлилась, пропуская Микаша вперед. Снег скрипел под его ногами зловеще громко.

Получится ли? А вдруг хуже станет?

Микаш навис над Вейасом.

– У тебя проблемы?

– Что? – обескураженно переспросил тот, впервые его заметив.

– Не чтокай, а прямо говори, в чем твоя проблема, – Микаш схватил его за ворот и потянул к себе.

Лайсве дернулась, чтобы разнять их, но в голове раздалось громкое: «Не лезь».

– Отстань, а? Я тебя не трогаю, а ты – меня! – Вейас вырвался из хватки и пнул его ногой.

– Тогда какого демона ты ко мне цепляешься? Думаешь, я не догадался, кто подсыпает мне снег под одеяло? Думаешь, не знаю про остальные твои скудоумные шуточки? Будь мужчиной, скажи мне все прямо в лицо, – он ударил его в грудь.

Вей запнулся о бревно, едва не упав.

– Без понятия, что взбрело в твою тупую башку, – он встряхнул головой и пихнул Микаша в ответ, – но не подходи больше ни ко мне, ни к моей сестре. Я смогу ее защитить.

– Так вот в чем дело! Мальчик позавидовал моей силе и решил нагадить? – он снова оттолкнул Вейаса от костра. – Все вы одинаковые, что ты, что мой бывший хозяин. Нет, он лучше. Его выходки хотя бы были не такими жалкими.

– Не смей нас сравнивать! – зарычал Вейас и бросился на него. Они сцепились и клубком покатились по снегу, молотя друг друга ногами и руками.

Туаты напряженно наблюдали за дракой. Кое-кто даже поднялся, намереваясь прекратить безобразие, но Асгрим остановил соплеменников едва заметным покачиванием головы и схватил Лайсве за руку.

Но они ведь поубивают друг друга! Когда она просила Микаша поговорить с братом по-мужски, то не имела в виду разбить его голову об дерево!

Они шипели, как бродячие коты, изрыгали проклятия. Вейас выкрикнул что-то особенно заковыристое. Микаш схватил его за шиворот и окунул головой в снег. Брат вывернулся и заехал ему локтем в живот. Микаш задохнулся и перекатился на спину. Вейас уже целился кулаком ему в лицо.

Лайсве зажмурилась и зажала уши.

Через пару мгновений Асгрим коснулся ее плеча и указал на возвращающихся к костру парней. Они выглядели одинаково потрепанными. Вейас утирал рукавом разбитый нос, а Микаш сплевывал сочившуюся с верхней губы кровь.

– А ты неплохо кулаками работаешь. Всяко лучше, чем мечом, – заметил Микаш и по-дружески похлопал Вея по плечу.

Брат распрямился и заглянул ему в лицо.

– Как тут не работать, когда бешеный верзила тебя душит.

Они дружно расхохотались.

Странные эти мужчины: мгновение назад колотили друг друга, а теперь общаются, как лучшие друзья.

Лайсве поужинала и улеглась спать возле костра.

Вейас с Микашем вовсю праздновали примирение. Туатские напитки лились рекой, от непристойных баек вяли уши, а раскатистый смех будоражил и резал слух.

– Чего опять хандришь? Настойка закончилась? – спрашивал Микаш.

– Плесни еще – залить печаль! – кричал в ответ Вей.

Они утихли, и вскоре Лайсве задремала.

Глава 22

Меряченье

1527 г. от заселения

Мунгарда. Тундра

После попойки Микаш с Вейасом если не сдружились, то хотя бы перестали нагнетать воздух. Теперь мыслечтением и фехтованием они занимались втроем. Микаш показывал близнецам много нового. От его строгих, подчас суровых тренировок Вейас мужал на глазах, становился сильнее и увереннее, а Лайсве больше не падала после каждого перехода.

У самого Микаша все шло не так гладко. Он с трудом заставлял себя отвечать на выпады Лайсве, был так осторожен, словно имел дело с хрустальной вазой – боялся даже задеть. По его просьбе она замирала. Он придвигался к ней вплотную, изучал, нюхал, опасливо прикасался к одежде. Выражение его лица при этом становилось настолько потешно-удивленным, что Лайсве начинала хихикать. Тогда замирал уже он, потерянный и несчастный, безнадежно махал рукой и уходил, чтобы на следующей стоянке продолжить самоистязание.

Горы остались далеко позади. Отряд вошел в заснеженную тундру. В десяти часах езды располагались сколоченные из цельных сосновых стволов домики-зимовки, где отряд укрылся от пронизывающего ветра и сильных снегопадов. Мороз крепчал, опаляя холодом кожу. Они натягивали платки и шарфы по самые глаза, глубже надвигали капюшоны, но стужа так и норовила пробраться под толстый мех и щипать морозными иглами. Даже привычные ко всему ненниры отощали и не показывали норов, сохраняя последние крохи сил.

Лайсве перебирала в памяти названия звездных рисунков, в воображении доводила их до образов из легенд и сказок. Спустя многие недели без солнца она научилась отличать день от ночи. Поутру наступали почти не заметные глазу сумерки, небо едва светлело, звезды выцветали и делались неразличимыми, а ночью разгорались с новой силой и блестели, как алмазы на черном бархате платья вдовствующей королевы.

Самый крупный, монарший – наконечник стрелы Охотника, Северная звезда. Охотник и есть Безликий, его образ, запечатленный им же на холсте ночного неба, чтобы указывать путь к гробнице. Так гласили предания. Он действительно манил – Северная звезда полыхала льдисто-голубым светом. Быстрее! Идите за мной, я так долго вас ждал!

От пристального разглядывания небес у Лайсве разболелась голова. Звезда вспыхнула и покрылась багровой вуалью, запульсировала барабанным боем, наполняясь колдовской силой. Пробивающаяся даже сквозь трескучий мороз злая воля завораживала.

– Что с тобой? – раздался за спиной встревоженный голос брата.

Задумавшись, Лайсве натянула поводья и остановила лошадь. Вейас поравнялся с ней, туаты встали кругом. Усталые глаза тлели под заиндевелой грудой тканей и мехов.

– Северная звезда… – как объяснить им смутные ощущения? – Она пульсирует красным. – Лайсве сдавила виски, пытаясь сосредоточиться, но головная боль не позволяла уловить ни единой разумной мысли. – Что-то не так, будет плохо, я…

– Успокойся! – Асгрим положил руку ей на плечо. – Со звездой все в порядке. Север играет с твоим разумом. Такое случается от истощения. Доберемся до следующей зимовки и устроим еще одну дневку. Отоспишься, и полегчает.

Они направились дальше, а Лайсве все никак не могла отвести взгляда от пышущего огонька. Отчего жуткое предчувствие сковало все тело?

Рядом застыл Микаш. Он смотрел на звездное небо, едва заметно покачиваясь в седле.

– Ты тоже это видишь?

Микаш вздрогнул и обернулся. Его глаза сверкали не хуже звезд.

– Держись ближе ко мне.

Догонять отряд пришлось галопом.

Дневка выдалась не менее таинственной и зловещей. Зимовье оказалось даже больше, чем все предыдущие. Отряд устроился в просторной квадратной комнате. Пока Вейас разжигал камин в углу, туаты извлекли из тайника под крышей несколько бурдюков и холщовых мешков.

– Прошлогодние запасы, – с усмешкой сказал Асгрим и, откупорив бурдюк, дал понюхать. От резкого запаха Лайсве чихнула. Туаты рассмеялись, приободрившись так, словно не было месяца странствий по заснеженным горам. – Огнистая настойка. Не замерзает даже в лютые морозы, – объяснил он, в то время как остальные раскладывали на полу шкуры и усаживались возле камина, в котором уже потрескивали смолистые дрова.

Лайсве подсела к остальным. Раздали похлебку. Голоса туатов звучали все громче, а потом разом стихли, когда откупорили бурдюк. Каждый делал глоток и передавал соседу слева, пока он не пустел, а потом брали новый. Асгрим предложил и Лайсве:

– Глотни. Тревога утихнет, и странное мерещиться перестанет.

Она отмахнулась. От одного только запаха к горлу подступала дурнота.

– Выпей, спать будет крепче. Туаты говорят, от него похмелья не бывает, – уговаривал Вейас.

Его глаза блестели, показывая, что он уже захмелел. Он взял ее ладонь в руку, и по жилам тотчас потекло теплое внушение. Лайсве изо всех сил закрывалась от него. Как же он бесил, когда тот настырно лез со своей заботой, но не слышал ее и даже не пытался понять.

«Конечно, зачем понимать молодежь? Все их мысли, тревоги и желания – сущая глупость. Взрослые опытнее, а значит, все знают лучше. А ты знай себе, терпи и помалкивай. Никто твоего мнения не спрашивает!»

Улучив момент, Вейас обхватил Лайсве за плечи, а Асгрим тем временем влил напиток силой. Настойка попала не в то горло, обожгла. Лайсве подавилась и закашлялась.

– Оставьте! Захлебнется ведь, – подоспел Микаш и ударил ее по спине так, что она чуть не упала. Ну хотя бы кашель прекратился и Асгрим с Вейасом больше не приставали.

Туаты завели тоскливую песню. Зазвучали скрипучие голоса, хором рассказывая историю на непонятном мелодичном языке. Звуки опускались и поднимались, полнясь то ликованием, то грустью. Музыка вспархивала неуловимой птицей – надеждой. Чудились в песне бушующий океан, заснеженные вершины гор, вьюжный вой и плач по утраченному величию.

– О чем она? – разморенно спросил Вейас, когда туаты замолчали.

– Песня предначальных времен на предначальном языке. О том, как лесная богиня Дану увела наших предков из гибнущего мира через Червоточину. Они приплыли на серебряных кораблях к теплым берегам и расселились южнее Полночьгорья. Не всем пришелся по вкусу Мунгард. Отчаянные смельчаки захватили корабли и поплыли обратно, но не вела уже их богиня. Корабли разбились об айсберги и затонули. Лишь нескольких счастливчиков боги помиловали, велев передать остальным, чтобы не смели заходить в пустыню Нордхейма севернее лабиринта. В такую же зимнюю пору наши предки шли, замерзая, через Полночьгорье и оплакивали потерянную прародину, – по-пьяному высокопарно поведал Асгрим.

– А говорят, вас породила Червоточина, – усомнился Вей.

– Нет, наш народ был рожден под солнцем другого мира, где хозяевами были мы, а не длиннобородые. По крайней мере, так сказывается в легендах, – Асгрим притих, погрузившись в мрачные раздумья.

– А детали? Ваша баллада такая длинная. Можешь дословно ее перевести? – Вейас сосредоточился, будто не пил вовсе, и подобрался.

– Предначальный язык умер вместе с нашей прародиной. Лишь отголоски тех событий сохранились в легендах, но и они угасают с каждым новым поколением. Наша богиня теряет силы, а ворожея выбрала иного покровителя, здешнего. Вскоре мы и вовсе уверимся, что правдивы ваши сказания, а не наши.

Взгляд Вейаса пронзал доступное лишь ему запределье. Видимо, в роду Веломри не одна Лайсве любила задаваться бесполезными вопросами.

– Почему ваш мир умер? Разве такое возможно? – спросила она.

– Об этом в легенде не говорится. Может, стало слишком жарко, а может, – слишком холодно. Может, война затопила землю кровью и огнем. Может, мир поглотил Мрак, а может, боги оставили его. Некому стало поддерживать порядок, вот все и обратилось в хаос, – ответил Асгрим, вытягивая каждое слово.

– Отчего боги оставляют мир? – ее голос звучал так же разморено. Мысли текли вяло, как в полусне. Лайсве не до конца понимала, о чем они беседуют, что именно она спрашивает и хочет услышать.

– Может, Мрак пожирает и богов. Может, когда в них перестают верить, их сила исчезает. Или они сами разочаровываются и уходят. А может, они, как и все, отживают отмеренный срок и умирают, – голос Асгрима затухал, клонился к груди подбородок. Остальные туаты уснули там же, где сидели. Вейас пытался бодриться, но как только Лайсве перехватила разговор, тоже заклевал носом.

Головешки в камине едва тлели, на улице зловеще завывал ветер, мир погружался во тьму. В ее воображении оживали образы из легенды, пугающие непостижимой глубиной.

Лайсве стояла на краю Червоточины. В бездне светились угольки иных миров, кружились в беспрестанном хороводе и пели завораживающими голосами туатов. Мрак наступал, и угли гасли без остатка, с шипением испустив кольца дыма. Скрипнули половицы. До костей пробрал едва различимый шепоток. Шаги приближались. Чудилось, будто давешний кошмар стал явью. Темный суженый спешил сквозь миры, времена и расстояния, а Зверя все не было. Он ушел или умер – неважно. Больше некому было сразиться за свет и добро и защитить их.

– Не бойся, – раздался низкий голос Микаша. – Это всего лишь я.

Он опустился рядом.

– Ты не пил? – догадалась она по его верной походке и бодрому голосу.

– Кто-то должен быть начеку, особенно после таких сказок. Спи, я смогу тебя защитить.

– Даже если мною обернется доплер и заставит тебя сражаться с ним на мечах? – усмехнулась она, укладываясь поудобней, и закрыла глаза.

– Вряд ли он сумеет подражать твоему ехидству, а с остальным я справлюсь.

Он зевнул, укрыл ее своим плащом и притих рядом.

Наутро ночные беседы показались дурманным сном, который стремительно заволакивало пеленой забвения. Вскоре Лайсве не могла припомнить ничего, кроме ощущения липкого ужаса перед неизведанным. Остальные тоже молчали, словно те песни и легенды предназначались только для темноты.

Дальше ехать стало тяжелее. Лошади лениво плелись по высоким сугробам. У всадников не хватало сил на понукания. А переход все не кончался.

Ночью Лайсве доверилась кобыле. Мерное дрожание седла убаюкивало. Глаза слипались. Она то погружалась в дрему, то просыпалась от резкого движения или звука и снова тонула в трясине усталости и недосыпа.

Тело точно молнией пронзило. Яркая вспышка обожгла веки. Сердце застучало о ребра. Стало трудно дышать. Лайсве накренилась набок и соскользнула в снег.

Рядом и в то же время так далеко раздался испуганный вскрик.

Перед глазами то гас, то вспыхивал яркий свет. Она чувствовала, как ее трясли, колотили по щекам наотмашь.

– Принцесса! Не уходи, я сойду тут с ума один!

Лайсве с трудом разлепила веки. Над ней нависло встревоженное лицо Микаша – маска из темного воска с глазами цвета недобрых звезд. Она потянулась к нему.

– Ты в порядке?

– Да… Вей?

Но брата за спиной Микаша не оказалось. Вейас не мог не заметить, что она упала. Он ведь ехал рядом! Усталость и обморок тут же забылись, сердце сжал тугой комок страха.

Лайсве ухватилась за парку Микаша и поднялась.

– Где все? Почему никто не остановился?

Он открыл было рот, но его слова заглушила изысканная музыка: чистейшие лады арфы, нежнейшая мелодия флейты, небесный хор, почти как у туатов, только звонче и чище. Откуда взяться оркестру, достойному давать концерты во дворцах королей, посреди безлюдной тундры? И почему голова кружилась, как с похмелья?

Из густого темно-синего неба хлынул зеленый свет, переливаясь сиреневыми, пурпурными, малиновыми всполохами. Языки всех цветов и оттенков облизывали небеса, пожирали однообразную синь полугодовой ночи. От пестроты зарябило в глазах.

Сколько Лайсве уже не видела красок? Месяц? Полтора? Какими яркими они могли быть!

Сияние бегало волнами и складывалось в зубчатую корону. Свет пульсировал в такт колдовской мелодии. Огни Червоточины. Как нечто злое может быть настолько прекрасным? Оно заражало безумием не хуже побагровевшей Северной звезды. Влекло за собой на север – в самую пасть Червоточины. Темные силуэты всадников брели, скованные чужой волей, незнамо куда, точно призраки по зову мертвошепта. По зову Северной звезды.

Микаш стоял на коленях, в исступлении запрокинув голову к небу. Лайсве обнаружила себя в той же позе. С трудом преодолевая наваждение, она дотянулась до него и дернула за рукав.

– Там рождается новый демон, и наш отряд идет прямо в пасть к нему.

Микаш содрал с руки рукавицу, потянул меч из ножен и обхватил клинок ладонью. Воздух наполнился запахом крови.

Что это с ним?

Лайсве вцепилась в сжимавшую клинок руку. Микаш отпустил меч и коснулся ее ладони.

– Против реальной боли ни один демон не властен, даже… – он кивнул в сторону сияния и поднялся. – Бежим, надо их остановить.

Лайсве полетела над землей, подхваченная ураганным порывом. Микаш не отпускал ее ладонь, иначе она бы упала в глубокий снег или отстала, не поспевая за его размашистыми шагами. Холодный воздух обжигал грудь. Она не могла унять сердцебиение, до слез вглядываясь в темноту.

Вскоре показался их отряд. Они двигались словно сомнамбулы, неумолимо, только вперед.

Микаш оставил Лайсве позади и помчался обгонять их. Раскинув руки в стороны, он перегородил путь лошадям. Жеребец под Асгримом шел прямо на него, будто ничего не видел, поравнялся с ним и протаранил мордой. Микаш отскочил и покатился по снегу, затем быстро поднялся и вернулся к Лайсве.

– Их словно на крючок поймали, как рыб, и куда-то тянут, – сбивчиво объяснил он. – Они спят, ничего не видят и не слышат: и туаты, и лошади. До твоего брата я даже мысленно дотянуться не смог. Будь рядом лес, мы бы сбили их с седел и привязали к деревьям. А так… Может быть, они сами остановятся, когда это закончится? – Микаш кивнул на льющиеся с неба потоки разноцветного света. – Не может же оно длиться вечно.

Страх мешал мыслить трезво, заволакивал разум трепещущей паникой. Брат с отрядом туатов уходит в бездну, а они бессильны!

– Вдруг будет поздно? Брат мой, Ветер, помоги! Огненный зверь! Хоть кто-нибудь!

Слезы на морозе обжигали лицо. На шее что-то толкнулось и отяжелело. Лайсве вытащила из-за пазухи ожерелье из костей, которое подарил служивший у кузена Петраса целитель Юле. Что он там говорил? Если понадобится помощь в Полночьгорье… Сейчас она была нужнее, чем когда-либо.

Лайсве до боли сжала ожерелье в ладони, взмолившись. Всхлипнула. Микаш сгреб ее в охапку и прижал к себе.

– Я что-нибудь придумаю. Хотя бы Вейаса удержу!

Он снова помчался к отряду.

Лайсве терла ожерелье и смотрела во тьму. Самая большая из косточек снова дернулась. Звон бубенцов заглушил песнь Червоточины. В буйстве цветов проступил черный силуэт. С запада к ним галопом неслась оленья упряжка. Дюжина рослых животных тащила за собой широкие сани, звенели на нагрудных ремнях бубенцы, свистел хорей.

Микаш замер в шаге от отряда с обнаженным мечом.

– Тпру-хей-хо! – крикнул зычный голос. Олени развернули сани поперек дороги и остановились перед отрядом. С ко́зел поднялся погонщик, воздел огромный бубен и стукнул по нему колотушкой. Пританцовывая и кружась, незнакомец запел на гортанном наречии. Его голос зазвенел низкими нотами. – Хой-гей-хо-хум-охей!

Оцепенение спало. Лайсве подбежала к саням, Микаш – с другой стороны.

Погонщик все кружился, бил в бубен, поймав музыку Червоточины в тугой ритм, и менял ее, пропускал сквозь себя. Вблизи удалось рассмотреть овальную белую маску, прятавшую лицо. Шуршали покрывавшие одежду черные перья.

Демон? Но аура была человеческая, с рыжевато-алыми прожилками целительского дара.

Лайсве переглянулась с Микашем. Он кивком указал ей за спину.

Отряд остановился.

– Чего замерли? – заговорил погонщик на всеобщем языке со знакомым тягуче-картавым акцентом. Микаш выставил перед собой меч. Погонщик еще раз ударил в бубен. – Не бойтесь, детишки, я друг, не убивать, а помогать пришел. Полезайте в сани. С оленями справитесь?

Микаш вопросительно взглянул на Лайсве. Стоило ли им доверять этому перьевому чучелу? Но хуже точно не будет!

Она полезла в сани и уселась на устланной оленьими шкурами лавке. Микаш забрался следом и устроился на ко́злах, примеряясь к длинной палке-хорею.

– Надеюсь, ими управлять не сложнее, чем неннирами.

– Гой-хей-хо! – выкрикнул погонщик, и олени припустили так, что Лайсве с Микашем едва не вывалились.

– А как же наш отряд? – спохватилась она, выискивая среди молчаливых всадников Вейаса.

Погонщик вновь забил в бубен и закружил в танце. И как он только равновесие удерживал, если сани трясло и бросало из стороны в сторону?

Заскрипел снег. Отряд помчался следом, отвернувшись от зловещих огней.

– Куда править? – спросил Микаш, но и ему не ответили. Олени сами выбирали путь.

Впереди показалось большое круглое строение. Обычно такие возводили из камней или кирпича-сырца, но это было сложено из ледяных глыб. Стены, похоже, обливали водой на морозе, чтобы скрепить «кирпичи».

Сани остановились. Погонщик спрыгнул в снег и продолжил танцевать. Отряд спешился и направился к вытянутому прямоугольником входу. Погонщик отодвинул плечом глыбу, которая заменяла дверь, и повел всех внутрь. Когда последний из отряда скрылся в коридоре, Микаш завесил колыхавшийся на ветру полог из оленьей шкуры и задвинул глыбу.

Рядом обнаружилось два загона, огороженные низким забором из покрытых ледяной коркой жердей. В меньший Микаш завел оленей, не подпустив к ним Лайсве. Пырнут в живот рогами, и кишки наружу вывалятся. Уж лучше клыкастые лошади, которых Лайсве отправила в больший загон. Затем, обвешавшись тюками, они потянулись в дом. Пришлось сделать четыре ходки.

Закончив, они оба повалились на ледяной пол небольшой передней, обливаясь потом и тяжело дыша. Основное помещение скрывал еще один полог. Из-за него доносился рокот бубна и гнусавое пение. Лайсве с трудом поднялась, цепляясь за скользкую стену. Микаш подставил ей плечо, и они вместе заглянули внутрь.

Посреди просторной комнаты, на больших, плоско стесанных камнях горел очаг. В его пламени танцующий погонщик выглядел еще более причудливо, как огромная черная птица с белой мордой. Широкая накидка с узкими прорезями для рук делала его движения похожими на взмахи крыльев. Только клюва не хватало.

Туаты и Вейас с закрытыми глазами лежали в три ряда у дальней стенки.

Микаш позаимствовал лежавший рядом с очагом котел и набрал в него снега. Лайсве приладила его на палку, подвешенную на шестах над огнем.

– Мы не слишком нагло хозяйничаем? – забеспокоился Микаш.

Она глянула на погонщика. Его танец становился все плавней и медленней, а голос падал до низких нот и затухал в тишине.

– Он сейчас не ответит, – Лайсве пожала плечами.

Без полыхающих огней Червоточины стало до безрассудства легко. Не хотелось больше тревожиться. Пускай этот птичий человек и будет той помощью, которую обещал Юле, той, что она просила у Огненного зверя. Без каких-либо подвохов. Лучше раскрыться навстречу чуду, позволить воткнуть в сердце ядовитые шипы, чем неверием погубить единственный шанс на спасение.

– Расскажи что-нибудь, – попросила она.

Микаш замялся и поморщился.

– Про что? Про то, когда лучше сажать рожь, а когда ячмень?

– Про то, как сворачивать шеи Странникам, – предложила она, широко улыбаясь.

– Какая кровожадная!

– Я такая, какой должна быть дочь высокого лорда.

– Дочь лорда должна сидеть дома и вышивать крестиком, а не слоняться с шайкой демонов по долам и весям.

Лайсве фыркнула.

– А простолюдин должен сажать ячмень и рожь и почитать Сумеречников.

– Если бы слова Сумеречников не расходились с делом, я бы только этим и занимался.

– Расскажи! – Лайсве заискивающе улыбнулась. Мужчинам это обычно нравилось. – Пожалуйста, это так необычно!

– Только глазки не строй – стошнит!

Медведя очаровать нельзя. Его можно лишь заставить застыть, если подойти слишком близко.

Лайсве приняла серьезный вид и занялась похлебкой. Снег в котле уже растаял, и она подкинула туда рыбной муки и немного овса. На одной из стен висели пучки сушеной травы, связки лука и чеснока, но она ничего не решилась брать, как бы ей не хотелось добавить приправ.

– В селе говорили, что мать носила меня одиннадцать месяцев, – произнес Микаш. – Я родился на одиннадцатый месяц после смерти ее мужа. Она не была распутной или жадной до богатств Сумеречников. Ей просто хотелось, чтобы в доме был мужчина, работящий помощник и защитник. Она боялась, что не справится с хозяйством одна. К тому же у нее на руках осталась моя старшая сестра, она была… особенной и доставляла много хлопот.

– Особенной? – встрепенулась Лайсве. – В смысле, как ты, с даром?

Микаш загадочно качнул головой.

– Она была не такой, как все. Доброй, нежной. Очень любила цветы. Порой сбегала на луг, и я лишь к вечеру находил ее с охапками букетов и венков из одуванчиков. Я так ее и звал – Одуванчик. Иногда она болела. Раскачивалась из стороны в сторону и повторяла одно и то же часами. Я сидел рядом, держал за руку, пока она не засыпала. Только с ней я мог быть настоящим, не прятать дар. Мы жили бедно. С малых лет я много работал: и на своем дворе, и у зажиточных соседей. Я любил их – мать с сестрой, – готов был заботиться о них, каких бы тумаков и пото́в это ни стоило.

Глаза Микаша сделались большими и прозрачными, блеснули в отсветах костра сухими слезами, выдавая сжимавшую сердце тоску.

– Почему ты ушел? – удивилась она.

– Не я ушел. Они, – он вытер лицо ладонями и некоторое время молчал.

Она помешивала варево, не надеясь на продолжение, но он снова заговорил, уставившись на обнимающие котел языки пламени:

– Мне едва минуло двенадцать, когда на наше село напали Странники. Сумеречники отказались нам помогать, потому что мы не платили пошлину.

– Почему? – спросила она. Конец истории уже был ясен, как и причина его ненависти к высокородным. – Она не настолько большая. Это необходимо, чтобы содержать гарнизоны и…

– Эти деньги спасали наше село от голодной смерти, – Микаш невесело усмехнулся и продолжил: – Я украл у Сумеречников серебряный меч и отправился на битву один. Но… опоздал. Странники уже выгрызли все село до последнего человека. Воспоминания об этом до сих пор преследуют меня в кошмарах.

Поморщившись, он накрыл лицо ладонями.

– Я прибежал домой, но мать уже была мертва, а сестрой завладел фантом. Он был похож на меня – только старше и сильнее. Самое ужасное, что я догадывался обо всем, но не хотел верить. Из-за моего малодушия погибло целое село. Сестра переродилась и запустила клыки в мое горло. Тогда мои способности и прорвало. Знаешь, что это такое?

Конечно, она знала. Наставники Вейаса высокопарно называли это «благоприятными обстоятельствами», способными раскрыть весь потенциал одаренного. Только вот шок на грани помешательства и смерти совсем не казался «благоприятным».

– Я выхватил меч, убил сестру и фантома, убил каждого Странника в селе. На следующее утро меня, полумертвого, нашел лорд Тедеску со своей свитой. Он обещал за хорошую службу устроить меня в орден. Я думал, что там, спасая других людей, смогу искупить вину перед односельчанами. Но сколько бы демонов я ни убил, в орден меня никогда не примут, да и совесть заглушить тоже не удастся.

– В том нет твоей вины, – Лайсве с сочувствием коснулась его щетинистой щеки. – Ты был всего лишь ребенком.

– Ненавижу пустые оправдания, – отмахнулся он и отклонился назад, скрываясь в тени.

– Поэтому ты спас меня?

Совсем чуть-чуть, но она начала его понимать.

– Ты напомнила мне сестру. Только она была намного добрее и умнее.

Ну вот, и пяти минут нельзя поговорить без словесных уколов.

Лайсве поднималась и направилась к брату. Он неподвижно лежал между такими же неподвижными туатами. Погонщик сидел перед ними, скрестив лодыжки и закрыв глаза. Вороные перья его одеяния переливались в свете очага. Казалось, он погрузился в транс настолько, что ничего не слышал и не видел.

– Стой! – выкрикнул он. Лайсве замерла, так и не поставив занесенную ногу на пол. – Не подходи. У тебя слишком сильный покровитель, лечащие духи испугаются и убегут.

И она вернулась к очагу. Микаш не глядя протянул ей миску с дымящимся супом. Ели они молча, отодвинувшись друг от друга подальше.

Зашелестела одежда. Погонщик встал и, пошатываясь, направился к ним. Снял маску и накидку из перьев и опустился рядом. Лайсве отставила миску и налила суп в чистую. Утерев вспотевшее лицо рукавом просторной малицы, погонщик принялся за еду.

Он оказался обычным человеком с плоским обветренным лицом, чересчур высокими скулами и широким лбом. Длинные темные волосы щедро припорошило сединой. Карие глаза согревали не хуже огня.

Лайсве нетерпеливо заерзала.

– Как они? Духи помогли?

Погонщик взлохматил спутанные волосы и заговорил скрипучим, словно ржавые дверные петли, голосом:

– Давненько огни Червоточины не полыхали так ярко. Так и знал, что безумие Северной звезды кого-то прихватит. Повезло, что вы меня позвали, а то забрели бы они на край обрыва, – и все.

– Мы вас звали? – она вытянула из-за пазухи ожерелье Юле.

Взгляд погонщика стал более внимательным. Узловатые жилистые руки пробежались по косточкам с рунами.

– Младший брат всегда звал меня, когда был в беде. Это ожерелье я сделал для него, – погонщик усмехнулся и снова застучал ложкой по миске, доедая похлебку без остатка.

Лайсве ждала продолжения, но он снова погрузился в себя.

– Вы брат Юле?

– Хорхор-икке, – представился он, вдруг вспомнив о гостях. – Последний оленевод тундры Полночьгорья. Мои соплеменники ушли вместе с Юле искать лучшей доли на юге. А мне, как старшему сыну вождя и великому шаману, пришлось остаться здесь и поддерживать тело чарами, пока для меня не найдется великая цель. А как ее исполню, так можно и на покой уйти. За грань. Навсегда.

Лайсве украдкой взглянула на дремавшего, опершись о ледяную стену, Микаша. Какие же странные эти мужчины, все им цель на блюдечке подавай – сами ничего придумать не могут. Хорхор вон совсем старый был, а туда же. Надо просто жить, просыпаться, созерцать чудеса мира и продолжать путь.

– Как это, за грань? – спросил Микаш, оглянувшись на Лайсве.

Оказывается, он не спал. Небось опять копался в чужих мыслях. Надо быть очень осторожной, хотя ей и скрывать-то было нечего. Пусть читает до дна! Но вместо этого он потупился и отвернулся.

– Шаманы существуют малые, средние и великие. Мой младший брат средний шаман был, пока не ушел, а теперь… Как это у вас называется? Целителем стал, – степенно рассказывал Хорхор. – Когда подходит время, Белая птица Умай уносит малых и средних шаманов на край света. У нее свито гнездо на железном дереве. Три года она высиживает там их души, потрошит и заменяет внутренности на новые, куда лучшие. Старыми же лакомятся духи болезней, которые шаманы смогут лечить. После они возвращаются к людям и обретают силу. Великие шаманы другие – древние души, что приходили в этот мир с самого сотворения. Нас не забирает Птица, мы сами отправляемся в путешествие на девять лет. Бесплотными скитаемся по свету, вспоминаем то, что истерли жернова Мельницы душ, вглядываемся в мерцание Северной звезды, в пульсацию огней Червоточин, слушаем песнь мироздания. Тогда к нам приходит понимание, что это воплощение – последнее. Когда мы постигнем всю мудрость божественного замысла, то вырвемся из мельничного колеса и шагнем дальше, к сиянию Северной звезды.

– Очередные суеверные бредни, – оборвал его Микаш.

«Не стоит вести себя так неучтиво в чужом доме, – не выдержала Лайсве и мысленно шикнула на него. – Пожалуйста!»

Микаш закрыл глаза и вернулся ко сну.

Лайсве облегченно выдохнула и перевела взгляд на шамана. Он вертел в руках чашку с дымящимся отваром, грея об нее ладони.

– Мастер Хорхор, они оправятся? – она кивнула в сторону отряда.

Узкие раскосые глаза шамана превратились в узкие щелочки, изрезанные тонкими морщинами губы растянулись в добродушной улыбке.

– Поправятся. Безумие Северной звезды я остановил. Избавим их от мерячки, и будут как новые. Завтра покажу, сейчас уже поздно. Ты ведь к брату хочешь? Ступай, выспись хорошенько. Утро вечера мудренее.

– Можно?

Хорхор кивнул.

Она подбежала к Вейасу и устроилась рядом, укрыв их обоих теплыми одеялами. Родной запах обволакивал, сердце билось тихо, но ровно. Он поправится.

В ушах еще звенел голос Микаша, перед глазами мелькали картины того, как девочка с добрым кукольным личиком запускала клыки в шею крепкого задиристого мальчишки. Багровые дорожки текли по стремительно бледнеющей коже. Перемазанные губы куклы. Руки мальчишки вскидывались и опадали. Прежде сильное, полное жизни тело коченело и ударялось об пол, как каменное.

Убила бы она Вея, если бы Микаш не спас ее от чар фантома? Сейчас брат казался уязвимым, в темноте его обаятельные черты лица почти невозможно было разглядеть – лишь чувствовать принесенную сном безмятежность. Лайсве поцеловала его в лоб над бровью. Нет, она бы не смогла, умерла раньше, сердце бы разорвалось от боли, от осознания того, что его не будет рядом каждый миг ее жизни.

Мысли вихрились и забывались, и только одна возвращалась снова и снова – о маленьком мальчике в руках куклы с перемазанными алым губами. Он выжил. Но почему ей так хотелось быть той куклой, почему хотелось тысячи раз вонзать в него клыки и когти, разрывая кожу на лоскуты? Замучить, сломать, чтобы он валялся у нее в ногах и молил о пощаде? Откуда такая жестокость, пускай даже в мыслях? Ни отмыться, ни успокоиться не получается. Скорей бы они расстались, чтобы он обрел свою цель, перестав воровать чужие.

Лайсве проснулась последней. В очаге громко трещали дрова, пахло сытным мясным бульоном. Под потолком мерцали белыми огоньками лампады, превращая мрак в седую дымку, похожую на белоземские туманы. Лайсве потянулась и присмотрелась к ближней стене.

Хорошо, что вчера она этого не заметила, иначе точно не заснула бы.

Там висели костюмы из шкур животных и жуткие маски разных форм и размеров. На самом верху находились бубны – два больших, три средних и три маленьких. Рядом виднелись колотушки с головами медведей, волков и птиц.

Лайсве поежилась и отвернулась к брату. Он лежал с открытыми глазами и бездумно взирал на нее.

– Вей, ты проснулся! – она порывисто обняла его за плечи.

– Вей, ты проснулся! – повторил он ее интонацию и жест. Взгляд остался такой же пустой… как выеденная скорлупа.

Лайсве встряхнула его, пытаясь привести в чувство.

– Вей, что с тобой?

– Вей, что с тобой? – эхом отозвался брат и тоже ее встряхнул.

– Это и есть мерячка. Демоны Северной звезды, эмирики, все еще владеют их телами, – раздался умиротворяющий голос Хорхора. Шаман действительно напоминал Юле, такой же уютный, только совсем из запредельных далей. – Пустые они. Будут повторять за людьми с душой. Не смотри на него и медленно иди к нам.

Лайсве отвернулась от брата и медленно попятилась к очагу. Взгляд то и дело наталкивался на туатов. Они вставали на четвереньки и ползли следом, пока она не отводила глаза. Но все обошлось, и Лайсве выбралась без «хвоста».

Мужчины сидели у очага. Хорхор помешивал кипевший в котле бульон, а Микаш неаккуратными стежками штопал черно-бурую медвежью шкуру. Стоило ему взглянуть на Лайсве, и костяная игла в его пальцах сломалась. Лайсве забрала шкуру и принялась за дело сама, пожалев иглы Хорхора.

– Зачем? Все пальцы исколешь! – запротестовал Микаш, когда она в очередной раз с кряхтеньем протыкала толстую шкуру.

– Я не настолько изнежена, как тебе кажется. Она закусила губу, поднатужилась и сделала очередной стежок. Наперстков бы сюда парочку, да потолще.

Микаш понурился и отодвинулся. Когда она закончила, Хорхор выдал им по миске супа, в котором плавали куски свежего мяса.

– Забил лучшего оленя, – радушно улыбнулся он. Сам Хорхор есть не стал. Видимо, чистых мисок не хватало. Лайсве бы помыла. Или…

Вдруг еда отравлена?

Она протянула миску обратно.

Хорхор качнул головой.

– Это мясо священного животного. Оно придаст силы для ритуала. Съешьте все, если хотите спасти друзей.

Пришлось есть, хотя Лайсве насытилась, не очистив миску даже наполовину, а вот Микаш доедал уже третью порцию.

– Почему эта дрянь на нас не подействовала? – спросил он. – Меречки-эмеречки не вселились, или как их там?

Хоть бы Хорхор не обиделся!

Но голос шамана успокоил ее, словно по волшебству.

– Вы отмечены другими духами. Маленькая Искательница – мятежным духом перемен, – он легонько коснулся ее плеча и повернулся к Микашу. Тот весь напрягся и скрестил на груди руки. Хорхор снисходительно улыбнулся. – А грозный Разрушитель – сумеречным духом возмездия.

– Очередные бредни, – пробубнил Микаш.

Раз даже Хорхор не обиделся, то и ей не стоит.

– Пойду, подготовлю все к ритуалу, – шаман направился к стене с костюмами и масками.

Лайсве подсела к Микашу и прошептала:

– Что тебя так злит?

– Ты ведь со мной не разговариваешь. Так, пожалуйста, продолжай в том же духе, – съязвил он. – Ничего важного, еще одни суеверные бредни.

– Если бредни, тем более скажи. Посмеемся вместе!

– Это не смешно, а глупо. До нашествия к нам пришла горевестница. Сказала, что однажды Мрак совьет гнездо в моей душе и я стану проклятьем для людского рода. Мать так испугалась, что захотела отказаться от меня. Я услышал это в ее мыслях и заставил забыть. Помнил только я. В кошмарах видел себя темной тварью с разноцветными глазами, которая сжигала людей на площадях больших городов, сжигала целые села вместе с жителями. А внутри клокотала только ярость и ненависть ко всему живому, – Микаш поднял на нее затравленный взгляд. – Теперь ты меня боишься?

Лайсве вскинула брови. Иногда он пугал ее грубыми выходками, ранил резкими словами, но демонического в нем было не больше, чем в ней самой.

Искательница и Разрушитель.

– На меня однажды напал пресветловерец. Он полыхал гневом и ненавистью, они были почти осязаемыми. С тобой такого не случалось, даже когда ты разбил себе руки. Скорбь, гордыню – вот что я чувствую в тебе, но не злобу и не ненависть.

Лайсве придвинулась и взяла его ладонь в свои руки. Она была огромная, покрытая жесткими мозолями, шершавая и теплая на ощупь.

– Горевестница приходила на церемонию взросления Вейаса, – Лайсве решила отплатить ему таким же откровением. – Это она велела ему добыть клыки вэса, а мне предрекла скорую смерть при родах. Я сбежала именно поэтому, а не из-за Йордена. Мне хотелось жить, увидеть все чудеса Мунгарда, а не умирать от тоски в четырех стенах с человеком, который никогда меня не полюбит.

Микаш сжал ее ладони. Взгляд его лучился ласковым светом, хрупкими, нежными эмоциями. Пожалел, надо же!

– Ты не умрешь. Я буду тебя защищать, – пламенно сказал он, прямо как наивный влюбленный юнец.

Какое умилительное выражение лица!

Лайсве даже засмеялась. Микаш отдернул руку и насупился.

К ним подошел Хорхор с ворохом меховых одежд.

– Вот костюмы для ритуала.

Шаман положил накидку из шкуры белого медведя возле черной и вручил гостям по овальной маске: Лайсве – белую с тонкой каймой вьющегося голубого узора, Микашу – черную, перечеркнутую белыми, похожими на шрамы зигзагами.

– Демоны Северной звезды просачиваются сквозь врата Червоточин во время сияния и меняют гармонию мироздания. От этого у людей начинается безумие. Оно позволяет эмирикам пробираться под кожу и овладевать телами. Нужно спеть правильную песнь и станцевать верный танец. Мы настроим гармонию на изначальный лад и призовем добрых духов. Они изгонят эмириков и излечат безумие. Играть и петь буду я, а вы – танцевать.

Какая необычная магия – эдакая помесь ритуалов и сказок, помноженная на местные суеверия. Но сработает ли она?

– Я не умею танцевать и уж точно не стану позориться в этом, – Микаш отпихнул от себя черно-бурую шкуру и встал, угрожающей громадиной нависая над Хорхором.

– Для моих соплеменников это была великая честь. Здесь не надо уметь, духи сами все покажут, – шаман обезоруживающе улыбнулся. – Знаете легенду о Небесном Повелителе и Белой Птице?

Микаш вопросительно глянул на Лайсве. Та пожала плечами.

Легенды о Небесном Повелителе почти не сохранились. Первые книжники не успели их записать до того, как умерли помнившие их сказители. Лайсве знала лишь то, что младшим сыном Небесного Повелителя и Белой Птицы был сам Безликий.

Видя их замешательство, Хорхор начал рассказывать:

– На заре времен, когда не было людей, а боги свободно бродили по земле, летала в поднебесье Белая Птица, прекраснейшая из всех духов. Гордая, она отказывала всем, кто бы к ней ни сватался. Прослышал о ее красоте сам Небесный Повелитель, сильнейший из Первостихий, и захотел взять ее в жены. Чего только он ни делал, чтобы добиться благосклонности гордячки! Но она оставалась холодна. Разозлился тогда Повелитель, изловил Птицу серебряным силком и посадил в золоченую клетку. Она отказалась от еды и терпела неволю, пока не зачахла. Сжалился над ней Повелитель, распахнул клетку и сказал: «Улетай, гордячка, чтоб духу твоего здесь не было! Все сердце извела!» Птица взмыла в небо и растворилась в облаках, ни разу не обернувшись. Долго горевал о ней Повелитель, но даже самые глубокие раны со временем затягиваются. Настал час войн. Спустился он на землю, чтобы сразиться с полчищами демонов. Пять дней и шесть ночей сек он тварей, а после скрылся в пещере, чтобы восстановить силы. Лечить его раны вызвалась юная дева. Столько ласки было в ее прикосновениях и света в ясных очах, что он пленился ею. Дева сказала: «Я буду с тобой этой ночью, если отпустишь меня с первыми лучами солнца и не спросишь ни о чем». Повелитель согласился. Полной сладостной неги и трепета стала для них темнота. Наутро дева растворилась в тумане, а Повелитель снова бросился в битву. Во время передышки дева вновь лечила его раны. Так они и встречались – на неуловимый миг летней ночи. Повелитель не спрашивал, когда дева вернется, не знал даже ее имени. Однажды дева пропала. Затосковал Повелитель и вернулся в Благословенный град на Девятых небесах. Ждал он деву день за днем, но искать не осмеливался, помня, как все вышло с Птицей. Еще одна луна истончилась, умерла и возродилась тонкорогим месяцем. Сидел Повелитель мрачным вечером в зале с хрустальным куполом и пересчитывал стада звездных овец на небосводе, когда в распахнутую дверь влетели голуби. «О, всеблагой Повелитель, послала нас к тебе Белая Птица. Схватил ее Черный Коршун-лиходей и унес к себе в гнездо. Хочет он забрать вашего птенца и взрастить в нем ненависть тебе на погибель». Не понял Повелитель слов голубей, но гордячку Птицу не бросил. Отыскал он гнездо на подпиравшей небо скале, выдрал Коршуну все перья и сломал стальной клюв. Рухнул злодей в ущелье и никогда больше не поднимался к небу. В гнезде вместо Птицы оказалась пропавшая дева на сносях. Припомнил Повелитель слова голубей и догадался обо всем. Задурила ему голову чарами Белая Птица, сменив праздничный облик на будничный, да и спутала куда сильней, чем серебряным силком. Подхватил Повелитель Птицу и унес во дворец. Родила она мальчика, статного и сильного. Взял его Повелитель на руки и говорит: «За что, жестокая, ты мучаешь меня? Я положил мир к твоим ногам, целовал твердь, по которой ты ступала, а ты играла со мной, приманивала и бросала, мечтая о свободном полете. А теперь едва не разбилась. Не хочу я тебя неволить, но предлагаю защиту и дом, чтобы ни один коршун не смог обидеть тебя или ребенка». Смилостивилась над ним Птица: «Все любили славу о моей красоте, а не меня саму, поэтому я испытывала их в образе невзрачной девы. Только ты смог полюбить ее, и отныне я буду с тобой, пока ты не попросишь меня уйти». Повелитель ответил: «Тогда ты останешься со мной навсегда!» Они поженились и вместе шли рука об руку сквозь радости и горести до самого конца.

Красиво! Именно о такой любви мечтала Лайсве – взаимной, полной нежности и заботы. Хотя многим эта история показалась бы чересчур слащавой. Микаш бы точно рассмеялся.

– Хорошая история, правильная, – зашевелился он. Только бы не опошлил! – Нельзя бросать женщин в беде, какими бы глупыми они ни были.

Лайсве недовольно поджала губы. Почему ему так хочется выставить всех в дурном свете?

– Я спою об этом, а вы станцуете, – Хорхор одарил их умиротворенной улыбкой. – Ты будешь Небесным Повелителем, а она – Птицей.

Микаш скорчил кислую мину.

– Если вы, конечно, хотите спасти друзей.

Лайсве первой накинула на себя тяжелую белую шкуру.

Ради брата можно и потерпеть, ведь он столько унижений из-за нее пережил. Что по сравнению с ними оттоптанные ноги?

Маска впилась в лицо, хорошо хоть из дерева – оно теплое. Смотреть через узкие прорези было непривычно, как будто подглядываешь в замочную скважину.

Микаш с недоверием теребил черную шкуру. Не дождавшись его, Лайсве вышла на свободное пространство.

– Разве не самое красивое создание в мире? – усмехнулся Хорхор.

Микаш хмыкнул, осторожно натягивая шкуру, чтобы не разорвать швы. В черной маске он выглядел зловеще, как темный суженый из сна Лайсве. Только тот любил ее до одержимости, а Микаш так же до одержимости презирал.

Он замер возле нее, как во время поединков.

– Никогда не чувствовал себя так нелепо.

Лайсве обошла его, придумывая движения. Как рассказать историю танцем? Жестами рук, изгибом тела, скрестными шагами, па из бальных танцев? Память еще хранила их, что удивительно. Перед ее глазами встали залихватские танцы простолюдинов во время Мардунтайда. Лайсве могла бы повторить их, вот только ей хотелось выдумать свое. Получится ли? Лишь бы духов не распугать!

Хорхор тоже надел маску – желтую, некрашеную, из мореной ели, оклеенную по краю сеном. Взял в руки колотушку и бубен.

За первым ударом полилась песнь на непонятном языке, похожая на вчерашнюю, но более мягкая и плавная. Мелодия подхватила ее и закружила в такт. Лайсве порхала, словно птица, наслаждавшаяся свободным полетом. Ее тело изгибалось, руки взмывали в воздух, подобно крыльям. Будто не было тяжелых одежд, будто ноги не оскальзывались на ледяном полу. Она качала бедрами, дергала плечами. Натягивались сухожилия, сжимались мышцы. Пятка – носок – шажки на цыпочках. Прыжок и приземление на одну ногу. Поворот, подскок и неистовое кружение. Дома такой танец сочли бы бесстыдно откровенным. Хотя после всего… к демонам скромность! Теперь можно делать, что и как хочется!

Микаш замер неподвижной скалой. Ну же! Если был хоть малейший шанс помочь товарищам, они должны это сделать. Лайсве взяла его за руку и увлекла за собой, оперлась поясницей о его локоть и прогнулась, едва не доставая волосами до ног. Хорхор замолчал и опустил бубен. Ее спина затекала от неудобной позы, но Микаш держал крепко, даже дышать перестал. Снова ударил бубен, звякнула колотушка. Снова. Быстрее.

Микаш помог ей выпрямиться и притянул к себе ближе. Глаза в прорезях маски полыхали, обдавая нестерпимым жаром. Лайсве рванулась было в сторону, но он не пустил и поднял над головой. Она оттолкнулась от его плеч и едва не упала, но Микаш подхватил ее у самого пола и закружил вокруг себя. Лайсве пятилась, но он настигал ее, утягивал в свою пугающую пляску. Голос Хорхора следовал в такт их движениям, то вздымаясь, то снова падая. Бубен задавал ритм.

От бессилия она рухнула на колени. Это конец! Она закрыла лицо ладонями. Звуки стихли. Лайсве выглянула сквозь щели между пальцами. Микаш протянул ей руку. Она приняла ее, и он помог ей подняться, поклонился. Ушел.

Хорхор встряхнул бубен. Микаш в прыжке развернулся и выхватил меч. Взмах, второй – клинок со свистом сек воздух. Микаш был великолепен во время тренировок, но сейчас, борясь с невидимыми противниками, превосходил самого себя. Стальной шквал хлестал неукротимо, его ярость опаляла даже сквозь толстый мех. Клинок жил вместе с ним, был его продолжением, закручивался в непробиваемый круг, рубил непредсказуемыми выпадами и взлетал на защиту. Ноги мягко переступали, пружинили хищническими прыжками.

Ритм замедлился.

Микаш замер, спрятал меч в ножны и уселся на пол. Лайсве опустилась подле него, провела ладонями по напряженным плечам, вдоль по рукам, и переплела свои пальцы с его. Так, чтобы не разрубить. Она отошла на шаг. Он отпустил. И она поманила его за собой.

Они снова закружились в танце, только теперь она не убегала, а он не наступал – вел уверенно и слушал, чтобы она не сопротивлялась. Лайсве прижималась к нему, купаясь в потоках клокочущей страсти. Она уже не была собой. Кто-то овладел ее телом столь незаметно, что Лайсве поняла это, только когда утратила контроль. Ей оставалось наблюдать со стороны. Она двигалась необычайно грациозно, а сколько дерзости таилось в каждом изгибе тела, брошенном из-под маски взгляде, повороте головы. Микаш побрасывал ее в воздух, словно пушинку, и ловил в крепкие объятия.

Они разошлись. Бубен стих, и звучал лишь мерный голос Хорхора. Пение изображало неистовую битву, тоскливое мерцанье огоньков в ночном небе, тревожный щебет птиц.

Микаш оживился и продолжил пляску с клинком. Ни один щеголь, изучивший все бальные танцы мира, не сравнился бы с ним в сокрушительной мощи. Он замер перед Лайсве, глядя удивленно и грозно. Она потянулась к нему в надежде, что он не оттолкнет ее и поймет. Микаш подхватил ее на руки и закружил так долго-долго, пока не помутнело в голове. Он отпустил ее и отвернулся, но Лайсве не позволила ему уйти. Они завершили танец вместе – несколько стремительных поворотов, и она снова прогнулась, опершись на его твердую руку.

Власть над телом вернулась.

Микаш подставил ей плечо и подвел к очагу, хотя тащить надо было его самого. Даже сквозь толстый мех чувствовалось, как натужно вздымается его грудь. Едва они остановились, как он стянул с раскрасневшегося лица маску, сбросил шкуру и привалился к стене. Прикрыл веки и начал жадно глотать ртом воздух.

Лайсве было не так тяжело, только сердце не хотело униматься. Потянувшись, она скинула ритуальную одежду и сложила ее аккуратной стопкой подальше от летящих искр из очага.

– А ты сильная, – усмехнулся Хорхор. – Дубок вон с корнем вырвало, а березка стелется к земле и самую ненастную бурю выдерживает.

Микаш фыркнул, метнув в него испепеляющий взгляд. Лайсве уселась у очага возле шамана и приняла из его рук глиняную чашку с горячим питьем. Пар заворачивался тонкой струей и тянулся к ледяному потолку.

– Дядюшка Хорхор, скажите, у нас получилось? Они поправятся?

Он кивнул.

– Они уже закрыли глаза и спят. Как отдохнешь, увидишь.

Микаш тоже уснул, но готов был в любое мгновение подскочить и кинуться на врага.

Лайсве сделала несколько маленьких глотков. Травяной отвар горчил и обжигал нёбо. Пришлось ждать и дуть.

– Дядюшка Хорхор, а про младшего сына Птицы и Небесного Повелителя вы слышали?

– Про Безликого? Еще мои прадеды-шаманы пытались вернуть его людям. Мир без него катится демонам под хвост, огни Червоточин загораются так ярко, что даже туатов за собой утягивают. На юге уже воспрянули Предвестники Мрака. Повсюду его смрадное дыхание веет и гремят барабаны войны. Скоро даже здесь спрятаться не выйдет.

– Да-да, реки наполнятся кровью, небо рухнет на головы, мир опрокинется и все умрут. Даже у нас на селе конец света предсказывали еще до моего рождения. Только нет его до сих пор, – пробормотал Микаш, не открывая глаз. – Или мы уже умерли, но нас не предупредили об этом. И мы продолжаем жить, как жили. Только мертвые.

– Такими вещами не шутят! – укорила его Лайсве.

Микаш недовольно нахохлился и спрятал голову под ворохом шкур.

Лайсве снова повернулась к Хорхору. Уж очень хотелось дослушать его рассказ. Должно быть, он столько легенд знал, сколько ни в одной книге не было написано.

– Ваш брат Юле также говорил про войну с пресветловерцами.

– Что ж, я рад, что с годами Юле стал чувствительней к тончайшим колебаниям эфира, – Хорхор удовлетворенно улыбнулся, словно не рассказывал мгновение назад о конце света.

– По дороге сюда я встретила странных демонов: белого предводителя варгов и принцессу туатов. Они говорили, Безликий не хочет возвращаться, потому что струсил. А вы что думаете?

Шаман покосился на увядающий огонь в очаге и подбросил дров.

– Об этом ведает лишь сам Безликий. Когда-то он слыл отважнейшим из богов, людей и духов. Но потом что-то сломило его: тяжелая рана, могущественный демон или невосполнимая утрата. А может, его так часто молили о помощи, что он не выдержал. Или случилось что-то совсем иное.

Лайсве вспомнила понурую спину Огненного зверя и волочащуюся по земле кисточка хвоста. Она просила его вернуться, помочь не только Сумеречникам, но и пресветловерцам. Наверное, из-за этого он обиделся. Не выдержал крика тысячи голосов.

О, брат мой, Ветер! Сколько раз она тревожила его по пустякам, не задумываясь о том, что ему приходится выслушивать еще тысячи тысяч таких же избалованных людишек. Почему никто не учил, что беспокоить его по мелочам нельзя? Теперь Лайсве будет решать все сама, а он пусть отдохнет – для дел более важных, таких, где без него точно не обойтись. Спасение мира, например.

– Может, вы знаете и о вэсе, который охраняет его гробницу? – она с надеждой улыбнулась.

Хорхор постоянно улыбался. Может, у оленеводов такой ритуал общения?

– Конечно, – ответил он, словно говорил о чем-то столь обыденном, как вода или снег.

– Он – испытание моего брата, испытание Сумеречников, слышали? Может, подскажете, как его найти и убить?

Хорхор расхохотался, так раскатисто, безумно. Даже Микаш испугался; он придвинулся ближе к Лайсве и заслонил ее рукой. Заметив их смущение, шаман объяснился:

– Вэса нельзя найти – только бог может его назвать. Вэса нельзя убить – только богу это под силу.

Микаш сощурился.

– Если что-то живо, человек может это убить. Я смогу, – он ударил себя кулаком в грудь. – Я – Разрушитель.

– Пожалуй, сможешь, – согласился Хорхор и тоже подался вперед, точь-в-точь повторив щурящуюся гримасу Микаша. – Только как бы тебе после не заплакать кровавыми слезами.

– Было бы из-за кого, – скривился тот и снова откинулся на стену.

– Что же нам делать? – забеспокоилась Лайсве. – Если вэса нельзя ни убить, ни даже найти, получается, весь путь мы проделали напрасно.

– Ничто из посланного нам судьбой не напрасно, – таинственно заметил Хорхор. – Ваш путь до Нордхейма лежит через Заледенелое море – день, при плохой погоде два. Морозы крепкие стоят, лед толстый – не провалитесь. Потом по ледяной пустыне еще дней пять следуя за Северной звездой к древнему лабиринту. Туаты знают дорогу – покажут. Там вас уже ждут.

– Кто? – нахмурилась она.

– Тот, кого ты искала, конечно, – ответил шаман. – Скажи ему, что час настал. Враги уже у ворот. Полумерами не обойтись, он обязан сделать ход, каким бы невообразимо трудным тот ни оказался.

– А если он не послушает?

Разве можно убедить бога, когда она сама – не уверенная ни в чем девушка?

– Растопи его ледяное сердце, верни веру в себя и людей, заставь вспомнить, каким он был и за что сражался. Он должен пробудится.

Глава 23

Ледяная пустыня

1527 г. от заселения Мунгарда.

Нордхейм

Вместе с Лайсве проснулись туаты, посвежевшие и отдохнувшие. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как прикорнула у очага рядом с Хорхором, – настолько крепким и безмятежным был сон. Туаты зашевелились, пораженно оглядываясь по сторонам. Зашелестел неразборчиво шепот. Хорхор подошел к Асгриму и протянул руку, тот поднялся и обнял шамана, как старого друга. Остальные тут же расслабились.

– Как поживает твоя королева-жена? – поинтересовался Хорхор, лукаво улыбаясь.

– Снова бежишь впереди саней. Мы не женаты, – Асгрим покачал головой и засмеялся.

– Но все к этому идет? В прошлом году ты был серее камней на склонах Полночьгорья, а теперь светишься от счастья.

Асгрим неопределенно повел плечами и подмигнул.

– Скажи, у нас будут дети? Мальчик или девочка? С девочками трудно, король Ниам все жаловался, поэтому хочу мальчика. Научу его охотиться и сражаться. Он станет сильным воином.

Теперь захохотал Хорхор.

– Как пожелает ваш новый покровитель, так и будет. Могу пообещать одно: трудно будет в любом случае. С детьми легко не бывает.

– Откуда тебе знать? У тебя их нет.

– Может, будут.

– Одиночество лишило тебя разума. Тебе, должно быть, лет сто. Люди столько не живут. Куда тебе дети?

– Кто знает, – беззлобно отозвался шаман.

Милый старик, ничем его не обидишь. Они с Асгримом еще долго болтали в сторонке, пока Лайсве обнимала проснувшегося последним Вейаса.

– Тише! Задушишь! – шутливо отбивался он.

– Я так перепугалась! – она не хотела его отпускать. Никогда!

– А я-то как перепугался! Как будто заплутал в пустоши. Там ничего было. Ничего не видно, кроме серости. Я начинал забывать: об испытании, о доме, даже о тебе. А потом услышал твой смех. Ты танцевала в белом зареве, так грациозно и красиво, что у меня перехватило дух от восхищения. Я побежал за тобой, и ты вывела меня из сумрака, – он поднял на Лайсве глаза и осекся. – Я говорю ерунду, да? Это все от глупого сна. Пройдет.

– Пройдет, – она закружилась на месте, показывая самые простые движения своего танца. Брат улыбался, печально и искренне. – Нравится? Хочешь, как вернемся, покажу тебе весь танец?

Вейас кивнул и притянул ее к себе.

– Ты знаешь, что ты самая лучшая?

– Даже лучше служанок, селянок и принцесс-ворожей?

– В тысячу раз!

Они смеялись, прижимаясь друг к другу. Лайсве хотелось, чтобы так оставалось и дальше: они вместе, впереди тяжелая дорога, – но они молоды, полны сил и смогут все преодолеть. Ничто не сможет их разлучить.

Ей спину сверлил мрачный взгляд. Лайсве обернулась и увидела, как Микаш передернул плечами и отвернулся. Она тяжело вздохнула и отстранилась от брата.

После завтрака они засобирались в дорогу. Туаты укладывали тюки и обсуждали предстоящий путь. Хорхор поделился запасами еды, шкур и согревающих напитков, даже всучил пару оленей со словами: «Пригодятся, чтобы демона приманить. А мне самому так много не надо».

Жаль, что нужно было уезжать так скоро. Он снова будет тосковать и сходить с ума в одиночестве.

– Не переживай. Мы еще увидимся. Главное передай ему мои слова, – шаман похлопал Лайсве по плечу и отправился на улицу посмотреть, как туаты седлают и навьючивают ненниров.

Близнецы покинули ледяной дом и подошли к загонам. Лайсве уперлась ногами в землю и затянула потуже подпругу на седле Кассочки. Кобыла прижала уши и покосилась на нее лиловым глазом. Лайсве почесала ей шею, успокаивая. Все пытались предложить ей помощь даже с тем, с чем она справлялась сама. Вот только зачем? Лайсве выправила стремена и полезла на лошадь. На талию легли крепкие руки, поддерживая. Уже в седле она обернулась.

– Ты забыла, – Хорхор вручил ей костяное ожерелье. – Если что, зови. Думаю, это и есть моя последняя цель.

Лайсве сняла рукавицу и сжала его ладонь. Приятно знать, что кто-то беспокоится о тебе, пускай и такой странный.

– Спасибо вам за все.

Отряд уже начал выдвигаться, и она поспешила следом. Хорхор махал рукой на прощание. Его сумасшествие и одиночество наверняка были от того, что он видел и знал больше, чем остальные люди, понимал все по-своему. Это и роднило его с Лайсве.

Вскоре показалось Заледенелое море – ровная гладь со вспучившимися гребнями волн, которые застыли до самой весны. И хотя Хорхор уверял, что лед наморозило толстый, но Асгрим предпочел не рисковать. Члены отряда осторожно ступали по узкому зимнику друг за другом, боясь угодить в полынью.

Переход затянулся. Асгрим не хотел делать привал, пока они не доберутся до Нордхейма. В небе уже зажигались первые звезды. В вышине раздался пронзительный крик.

– Буревестник, – Асгрим указал на парившую над ними небольшую белую птицу. – Хоть бы пургу на хвосте не принес. Здесь и спрятаться негде.

Отряд выбрался на сушу и поехал дальше.

Микаш замкнулся в себе – даже с туатами сделался угрюм и молчалив, Вейасу отвечал неохотно и односложно, а Лайсве и вовсе не замечал. Близнецам удалось развести его на несколько тренировок во время стоянок, но его движения были вялые и бестолковые. Вместо того чтобы показывать приемы, он уложил Вея в пару ударов, и даже от оцепенения перед Лайсве избавился, отмахнувшись не всерьез, как от назойливой мухи. Он переживал из-за того, что цель близко?

Смятение начало охватывать и Лайсве. Что они будут делать, когда достанут клыки? Что, если все их усилия окажутся напрасными? Не то чтобы Вейас дорожил местом в ордене, но как жить без него? Все мужчины в роду Веломри становились рыцарями. А если его примут, возьмет ли он Микаша в оруженосцы? Согласится ли Микаш? Хотя с его-то спесивостью и гордостью вряд ли.

А куда идти Лайсве? В орден даже женщину с даром не примут, и Микаш не устает об этом напоминать. Может быть, туаты позволят ей охотиться с ними? Или лучше вернуться в Гартленд, чтобы помогать Хромому Лису ухаживать за Тихим Змеем? А может, ее примет Хорхор? Интересно, сколько она протянет в вечном холоде? Всяко лучше, чем возвращаться домой. Отведав свободы, Лайсве уже не сможет притворяться кроткой и послушной. Но она старалась держаться, за мягкой улыбкой пряча чувства даже от брата.

Все так ждали конца, а он наступил неожиданно быстро. Лайсве даже заметить не успела, как ненниры остановились, хотя прошло всего несколько часов после ночевки.

– Дальше нам нельзя. Священное место, – с печальной торжественностью объявил Асгрим.

Впереди грозным темным силуэтом возвышались большие прямоугольные ворота. Вход в женские храмы обычно венчала полукруглая арка, а прямоугольник был символом мужского начала. Почему она вдруг вспомнила это? С обеих сторон вход сторожили чудища на массивных постаментах, но из-за толстого слоя наледи их очертания разобрать не получалось.

Микаш принимал оленя у одного из замыкавших строй туатов.

– Тебе помочь? – Вейас уже спешился и стоял рядом, протягивая ей руку. Лайсве спрыгнула сама и в последний раз погладила Кассочку.

– Не переживай, – Асгрим свесился с седла и наклонился к ней. – Мы дождемся вас тут. Может, поохотимся – с голоду пухнуть не хочется.

Лайсве заставила себя улыбнуться.

Втроем они навьючили оленя, раз десять все перекладывали и столько же проверяли ремни и веревки. Животное теряло терпение, широко раздувая ноздри. С привязанными поверх тюков копьями оно напоминало ощетинившегося иголками ежа. Громадного ежа. Хоть бы олень не наколол никого на острие, испугавшись или неосторожно повернувшись.

– Идем? – спросил Вейас.

Лайсве с Микашем таращились на снег под ногами и молчали. Вей повел оленя к воротам, и они потащились следом, постоянно оглядываясь на туатов.

Каменные стражи лежали у входа на подогнутых лапах. Приплюснутые собачьи морды смотрели в сторону гостей. Из-под верхних губ торчали клыки. Не хотелось бы, чтобы эти чудища ожили и встали на защиту своего обиталища. А может, это и есть вэсы?

Вейас зажег факел. Они захватили их на случай, если придется спускаться под землю и станет кромешно темно.

– Там надпись, – брат кивнул на арку, скованную бугристой коркой льда. И как он только умудрился что-то под ней рассмотреть? – Похоже на те, что были у пещеры Истины и возле моста в Полночьгорье. У Червоточины семь врат. Мы прошли три, как думаете? – отшутился он, а у Лайсве внутри все холодело.

Лед на каменных стражах трещал. Казалось, что они вот-вот стряхнут его и нападут на них, разрывая клыками и когтями на кровавые ошметки.

– Здесь все изменится, – случайно вырвалось у нее, и Лайсве прикрыла рот ладонью. Микаш с Вейасом уставились на нее. – Там написано. Мне кажется. – Она пожала плечами, будто извиняясь.

Нужно во что бы то ни стало преодолеть страх. Или хотя бы скрыть его.

Не дожидаясь остальных, Лайсве ступила за ворота. Земля не разверзлась под ногами, даже каменные изваяния остались на местах. Лайсве облегченно выдохнула. Вей пошел следом, а за ним – Микаш, забравший оленя.

Пробитый во льду и камне лабиринт уходил под землю гигантской обледенелой воронкой. Несколько мгновений они таращились на рукотворное диво. Кто его построил, зачем и, главное, как?

Они начали спускаться. Ноги скользили по заледенелой поверхности уходящих вниз ступеней. С двух сторон вздымались высокие стены. Звездное небо закрыл каменный свод. С каждым шагом становилось теплее. Снег, а потом и наледь, исчезали, оголяя шероховатый серый камень, идти по которому было гораздо легче.

Когда из-за очередного поворота показалась просторная прямоугольная площадка, они решили отдохнуть. Пока Лайсве с Микашем освобождали оленя от поклажи, Вейас нашел висевшие на стене факелы. Как они не отсырели и не сгнили? Повезло так повезло.

Вейас зажег факелы и вдруг замер.

– Здесь тоже надписи.

Лайсве с Микашем побросали тюки и подошли к нему. Олень тоже.

– Те же, что и на воротах? Мы все равно не прочтем, – отмахнулся Микаш.

– Тут несколько наречий. Это явно какая-то форма доманушского, – ответил Вейас, водя пальцем по стене.

Лайсве приподнялась на носки и, отчаявшись что-то увидеть поверх их плеч, распихала парней в стороны. Брат указывал на выцарапанные на камне угловатые знаки, напоминавшие руны, рядом – уже знакомые клиновидные палочки, с края – какие-то детские рисунки.

– Это символы четырех стихий, – Вей ткнул в изображение капель, языка огня, дерева и вихря. Возле последнего брата замер и провел пальцем к перечеркнутому крестом кругу. – Символ сторон света и четырех братьев-Ветров. А дальше, похоже, их история от рождения и до самой смерти. Ритуал погребения. По-моему, это гробница.

Вейас показал извивающуюся линию реки, лодку, что перевозила толпившихся людей с одного берега на другой, прямо к мельничному колесу. Остальные символы тоже были знакомы: золото, кровь, меч, дитя, солнце – но общий смысл понять не получалось.

– Так ты можешь прочесть, что здесь написано? – нетерпеливо спросил Микаш.

– Мог бы. Если бы у меня была команда книжников, вся библиотека Эскендерии под рукой и лет двадцать в запасе.

– Тогда, может, твою сестренку снова озарит? – Микаш обернулся к Лайсве. Она молча покачала головой, подавляя в себе обиду на его издевки. – Здесь хоть написано, как выглядит ваш демон? Какие у него повадки и слабости? Хоть что-нибудь? – распалился он, бешено жестикулируя. – Как вы собираетесь на него охотиться? Нам даже неизвестно, живет ли он здесь и существует ли на самом деле.

– Не нравится, так проваливай! – Вей отпихнул его. Затем вернулся к тюкам, расстелил на полу одеяло и лег, мрачным взглядом вперившись ввысь. Лайсве поспешила устроиться рядом, так, чтобы они соприкасались макушками.

Микаш привалился к стене и потупился.

Хотя бы ничего не говорил!

«Откуда ты все это знаешь? Про символы и древние наречия. Не из попавшей к тебе по ошибке книги, правда?» – мысленно поинтересовалась Лайсве у брата.

«Из нее, – нехотя ответил он. Неужели боялся, что она тоже его обсмеет? Даже если он ошибется или скажет какую-то глупость, Лайсве никогда не станет смеяться, лишь попытается понять и принять. – А еще из многих других. Кое-что из моих собственных наблюдений и догадок, кое-что показал учитель грамматики».

Лайсве помнила седобородого старца из круга книжников, единственного из учителей Вейаса, который его хвалил. Отец думал, что книжник слишком лоялен к брату, и не считал эти уроки важными.

«Когда-то я мечтал уехать в Эскендерию, поступить в Университет и стать книжником. Познавать мир, открывать его тайные законы, философствовать, участвовать в диспутах, искать доказательства своих теорий. Учитель сказал, что у меня бы получилось. Но отец был против. Это ведь не так почетно, как махать железякой и искать смерть в зубах какой-нибудь твари».

Надо же! Какой он скрытный – ни слова не вытянешь. Вот и теперь брат закрывался в надежде, что Лайсве забудет о той части его мира, в который он неосторожно ее пустил.

«О-хо-хо! – бесцеремонно влез Микаш. – Махать железякой куда полезнее, чем обсуждать в компании бездельников, как боги на небе справляют малую нужду и как от этого появляется звездный свет».

«Я не верю в богов».

«Тогда во что ты веришь?»

«В рациональность. В звезды, – Вей ткнул пальцем вверх, туда, где в огромном световом колодце виднелось черное небо, испещренное звездами. – Это солнца других миров, расположенные от нас так далеко, что могли уже давно потухнуть, но мы по-прежнему видим их свет, как дальнее эхо умершего голоса. Вот в этом мире, – он указал на самую яркую звезду в рисунке Большого пса, – живут варги. Вон в том, – на одну из маленьких звезд в рисунке Водочерпия, – Лунные Странники. Туаты в Царевне-лебедь. А у проклятой Северной звезды живут такие же люди, как мы. Только у них нет ни Червоточины, ни демонов, ни даже родовых даров. Они не верят в богов и прочие суеверия. Ими правят книжники и рациональность. Их сверкающие дома подпирают собой облака, по просторным улицам ездят повозки без лошадей, а в небесах летают огромные железные птицы. Я иногда вижу их во снах».

«Вы точно родственники. Ты такой же сказочник, как и она, – рассмеялся Микаш. – Свет умерших звезд, мир, которым правят книжники, приручившие железных птиц – в жизни большей чепухи не слышал!»

«Да, – оборвал его Вейас. – Скудоумные сказки для бездельников. Хорошо, что отец меня не пустил. Надо мной бы все смеялись». Голос брата звучал сухо и колко, но не срывался. Нет, Вейас ни за что бы не заплакал. Его идеи были намного умнее всех, что Лайсве раньше слышала. Если бы только у него выдался шанс, он бы смог изменить мир.

Она не выдержала и мысленно высказала Микашу все, что так долго копилось внутри: «Почему ты требуешь, чтобы щадили твои чувства, но при этом не щадишь чужих? Чтобы что-то получилось, мы должны работать вместе, а ты только и делаешь что портишь настрой».

Тишину нарушил тяжелый вздох. Микаш устроился в углу, прижал к груди колени, водрузил сверху руки и спрятал в них лицо. Вместо всякого ответа.

Ну и ладно.

Лайсве нащупала теплую ладонь брата и сжала ее.

«А давай все бросим!»

«В очередной раз?»

«Да. Отправимся в Эскендерию, покорим Университет, а потом и сам Круг книжников. Я буду верить в тебя так, как не верила даже в Безликого, и все получится. Никто тебя не обсмеет».

Вейас промолчал, и Лайсве осталось лишь мечтать об этом.

После пробуждения они молча завтракали и собирались. Напряжение между ними так загустело, что казалось, его можно черпать ложкой и есть вприкуску с вяленым мясом. Накормили оголодавшего оленя остатками овса и снова отправилась в путь.

Они пробирались через очередной завал. Вейас уже вскарабкался на кручу. Микаш как раз подсаживал Лайсве на высокий скользкий валун, когда раздался цокот, будто когти стучали по полу. Микаш отпихнул ее в сторону черного провала в стене и затолкал следом упирающегося оленя. Брат спустился и помог. Они затушили факел и тесно прижались друг к другу в узкой нише. Микаш сдавил морду оленя руками.

Демон шел по их следу. Белая аура слепила. Когти цокали все громче. Из-за поворота струился льдистый свет.

Троица затаила дыхание.

Демон походил на кошку размером с волка. Бледно-голубая шерсть с поперечными черными полосами светилась. Пол под лапами вспыхивал инистыми разводами. Демон замер у кручи и повернул голову. Голубые глаза, будто подведенные сурьмой, хищно шарили по сторонам. Окаймленный черной шерстью нос дергался, пытаясь уловить запах людей. Треугольные уши с пушистыми черными кисточками дергались то назад, то вперед.

Мог ли он видеть в темноте? Сквозь стену?

Лайсве до онемения сцепила пальцы на груди.

Демон вскинул голову, ощерилась пасть с острыми, как кинжалы, клыками. Грозное рычание эхом загромыхало между каменными сводами. Олень дернулся, но Микаш удержал его.

Демон попятился, разбежался и в несколько громадных прыжков преодолел завал.

Все вчетверо одновременно выдохнули.

«Так это он и был?» – мысленно спросил Микаш.

«Мы тут больше никого не видели», – ответил Вейас.

«Тогда надо спешить. Доберемся до следующей площадки и приготовим ловушку», – предложил Микаш.

«Разумно, – легко согласился брат. – Действуй!»

Они быстро перелезли через завал. Микаш шел впереди, выглядывая из-за каждого поворота и маня остальных за собой.

Поселившийся в Лайсве после вчерашних разговоров червь сомнения точил ее сердце все сильнее.

Почему Вейас с такой охотой передал Микашу бразды правления? Ведь если он действительно хотел стать Сумеречником, то должен все делать сам. А если нет, то нужно возвращаться. Эскендерия ждет его.

А Микаш? Зачем из кожи вон лез, чтобы брат заполучил трофей? Вейас ему не поможет. Тут нужен куда более влиятельный покровитель. Но кто из старых лордов поручился бы за простолюдина? Его ремесло – пахать землю, но он больше не может это делать. Лайсве должна выйти замуж и рожать детей, но тоже не может. Они оба были как сломанные вещи, и только брат остался цельным, да и то ценой своей мечты.

Зачем они все это делают? Зачем идут до конца? Отыскать гробницу Безликого и пробудить его – что за глупость? У нее ведь не имелось ни силы воителей, ни мудрости книжников, ни красоты Белой Птицы. Даже если она отыщет ее, он не станет ее слушать.

Но делиться своими мыслями Лайсве не стала, затолкав их поглубже и закрыв на замок. Нечего беспокоить остальных перед битвой и показывать слабость.

После длинного петляющего коридора наконец-то показалась подходящая круглая площадка. Она была шире других в два раза. В стене на противоположной стороне чернел еще один проход.

Они втроем разобрали вьюки и устроили их на краю площадки. Юноши возились с веревками и оружием, а Лайсве вышла в центр, где высились четыре круглые колонны.

«Это ведь лед. Тут так тепло, что он должен был растаять», – поделилась она знанием.

«Это место нарушает все законы природы. Не удивлюсь, если тут даже вода течет снизу вверх», – притушил ее воодушевление Вейас.

«Здесь такие же символы, как те, что ты показывал на стене. Три птицы и кот».

Поверхность колонн испещряли тонкие трещины, в многоугольных гранях мерцали отблески пламени. От таинственной игры света отражение во льду преломлялось и искажалось. Внутри двигалось нечто похожее на человеческий силуэт. Он открыл разноцветные глаза – голубой и зеленый – и злобно уставился на Лайсве.

Она отшатнулась.

Колонны стали непроницаемо белыми, как и прежде. Не осталось никаких силуэтов. Неужели почудилось?

Лайсве подошла к парням. Они вручили ей копье, вкратце обрисовывая план.

Вейас прошелся по залу и запалил все факелы на стенах. Им свет был союзником, а этой твари – наверняка нет. Когда все было готово, Лайсве с братом затаились у стен, выставив перед собой копья. Микаш с плотно поджатыми губами отвел оленя к дальнему проходу. Животное доверчиво шло на привязи, не понимая, что доживает последние мгновения.

У дальнего прохода Микаш замер и развернулся, обнажив меч. Клинок засвистел. Сверкнула сталь. Воздух наполнился свинцовым запахом смерти. Только вот какой в ней смысл?

«Смысл есть», – раздался в ее голове голос.

Но это был не Вейас и не Микаш – они напряженно глядели в темный проход. Тогда кто?

Она обернулась к колоннам. Еще один силуэт мелькнул и растаял.

Цокот когтей оглушил ее, заставив забыть обо всем. Из прохода выскочила зверюга. Воздух заледенел, по земле ковром начал стелиться иней. Вэс подкрался к оленю и вонзился зубами в горло. Бедное животное в последний раз дернулось и обмякло. Демон вырвал шмат мяса, измазав в крови морду, и смачно зачавкал.

Микаш свистнул, метнул копье и попал демону между ребер. Копье Вейаса опоздало всего на мгновение, но демон уже успел увернуться, и оно вонзилось в круп.

Вэс взвыл, полыхнули яростью голубые глаза.

Парни напитали наконечники ядом, но он явно не подействовал.

– Лайсве! – в унисон закричали Вейас и Микаш, когда вэс, оскалив окровавленную пасть, помчался прямо на нее.

Лайсве вжалась спиной в стену и выставила перед собой копье. Вэс налетел на демона грудью, но не остановился. Челюсти клацнули у ее лица. Когти тянулись прямо к ней.

Ее мышцы натягивались от напряжения, руки тряслись, а из потных ладоней выскальзывало копье. Лайсве плотно сжала зубы, желая выстоять во что бы то ни стало.

«Принцесса, держись!» – в мыслях прозвучал голос Микаша. Он ухватился за торчавшее из бока вэса древко и потянул на себя. Демон резко развернулся, едва не вырвав ей руки вместе с копьем, и вцепился клыками в бедро Микаша.

Из черного проема донесся гул. Потянуло чем-то, что казалось хуже демона, хуже самой смерти. Вэс отпустил жертву и заскулил, сжимаясь от страха. Микаш выхватил меч и обрушил его твари на голову.

Гул перерос в грохот. Пол завибрировал, задрожали стены.

– Бегите! – закричал Вейас.

Посыпались камни.

Что-то врезалось Лайсве в затылок.

Она упала.

Голова вэса качалась на лоскуте кожи.

Темнота сомкнулась вокруг нее.

Глава 24

Такой же, как мы

1527 г. от заселения Мунгарда.

Подземный лабиринт, Нордхейм

Голова гудела, как пустой котелок, на затылке наливалась шишка. Лайсве пощупала ее и открыла глаза, обнаружив, что лежит укутанная в одеяло посреди единственного свободного от валунов места. Тускло светил уцелевший факел. Микаш сидел рядом, привалившись к стене, и тяжело дышал. Подле него покоилась голова вэса с уже вырезанными клыками. Ноздри щекотал запах гари и тлена.

– Вейас! – позвала Лайсве.

Воображение рисовало жуткие картины.

– В коридоре. Жив, – хриплым голосом ответил Микаш.

Она обернулась к проходу, который закрывала груда валунов, еще большая, чем те, что были здесь раньше. Они попали в ловушку.

– Потерпи, он тебя вытащит, – успокоил Микаш.

– Нас, – поправила Лайсве

Вот только колонны остались невредимыми, словно их охраняла колдовская сила. Вейасу понадобится немало времени, чтобы разобрать завал. А вдруг землетрясение повторится? В следующий раз им может не повезти. Почему Микаш не захотел помочь?

Он вдруг рассмеялся, горько и как-то… обреченно.

– Для меня все кончено.

Лайсве пригляделась. Его губы посинели. На бледном лице выступила испарина.

– Вэс ядовит. Ты не знала?

Справившись с головокружением, она склонилась над ним. Сквозь лоскуты штанины на бедре проглядывали почерневшие края раны, от которой несло тухлым мясом.

– Старик был прав. Я убил вэса и пла́чу кровавыми слезами, – Микаш помрачнел, вглядываясь в ее лицо мутным взглядом. – Не хнычь. Живи дальше. Отдай брату клыки.

Глупый! Ну почему он всегда безрассудно бросается спасать ту, кого презирает?

– Если бы я хоть что-то могла сделать…

От безысходности хотелось молотить стену кулаками, как Микаш когда-то. Микаш!

– Можешь.

Он улыбнулся впервые за долгое время. Изможденное лицо смягчилось, сделалось по-детски мечтательным. Вздернутый подбородок, твердые губы, орлиный изгиб носа, жгучий взгляд из-под высокого лба… Все-таки он был красив. Почему ее сейчас это волновало?

– Я жалею… что сказал «нет», – Микаш коснулся ее лица, каждое слово срывалось с губ все натужнее. – Поцелуй меня… мечта моя.

О, боги, почему он прятал свои чувства за маской грубости? Лайсве могла бы догадаться о них, но закрывала глаза, как поступала всегда, когда ситуация казалась непреодолимо сложной.

Она поцеловала Микаша, не раздумывая. Его губы были холодными и мокрыми, дыхание – прерывистым и частым. Горчил привкус подкрадывающейся смерти.

Лайсве отстранилась. Микаш вложил ей в руку меч и приставил острие к своей груди.

– Помоги… сердце здесь.

Клинок с лязгом упал на пол. Лайсве всхлипнула и отвернулась, чтобы он не увидел ее слез.

– Мужчина бы… смог, – насмешка и злость в его голосе не ранили и вполовину так сильно, как смирение и бессилие.

– Я… – слова умирали на ее губах. – Я найду помощь! – Лайсве подхватила с пола факел, зажгла его и, не оборачиваясь, помчалась ко второму проходу.

Завалов не было. Коридор оказался круглым и гладким, будто выплавленным в камне. Она долго брела по проходу, узкому и темному. Может быть, ей повезет? Может быть, добрый шаман снова подаст руку? Лайсве до боли сжимала ожерелье Юле, но никто не приходил. Она растратила всю удачу, все чары и молитвы на ерунду.

Когда коридор расширился, она замедлилась. Факел высветил очередное собрание древних рисунков. В голову вспышками озарения приходили значения: люди просят благословения у Небесного Повелителя, охотятся на демонов и приносят жертву в благодарность за удачный исход битвы. Жертвоприношение.

Жертвенник – вот истинное назначение этого места.

Они уже отдали жизнь лучшего из них. Подумать только, скольких он уже спас, скольких еще мог спасти. Но они не верили. Даже Лайсве – больше нет. Все жертвы были бессмысленны.

«Смысл есть», – с ноткой иронии повторил тот же незнакомый голос.

Она оглянулась.

Никого.

Невидимый демон? Игра воображения?

«Я не твое воображение. Я реален. А тебе надо бежать», – ответил он.

– Помоги, кем бы ты ни был! Мой друг ранен! Я все отдам, лишь бы он выжил.

«Все, говоришь? – усмехнулся голос. – Тогда беги, беги скорее!»

Снова раздался гул. Из-за поворота вылетело черное облако.

Мрак из кошмаров!

Ноги будто сами собой понесли ее назад. Страх шевелил волоски на спине. Из облака вытянулось щупальце и обвилось вокруг шеи. Голову сдавило, не получалось сделать и вздоха.

Сердце черноты вспыхнуло алым. Щупальце отдернулось. Огненный зверь разрывал облако изнутри. Он здесь? Это сон?

«Беги, глупышка!»

Зверь отбивался от Мрака лапами и плевался огнем. Полыхнули синие глаза, и приказ стал ясен без слов. Лайсве побежала что было сил, пока Зверь прикрывал ее. Страх и оцепенение усыхали и истлевали перед жаром огненной шерсти.

Последний рывок, и она вернулась на площадку с колоннами, распластавшись на полу, едва дыша. Яркая вспышка ослепила Лайсве. Свод затрясся, не выдержав новой схватки. Второй коридор тоже завалило камнями, замуровав Мрак внутри.

Лайсве затрясла головой, приходя в себя, уперлась руками в пол и поднялась на ноги. Сколько синяков она заработала за сегодняшний день? Столько за всю жизнь не наберется. Но намного меньше, чем у…

– Микаш! – как она посмела забыть о нем?

Тишина.

Неужели он?..

Лайсве поковыляла к нему. Подбородок покоился на его груди, веки плотно смежились, руки распластались вдоль туловища.

– Не-е-ет! – вырвался из ее груди отчаянный крик.

– Не ори, всех демонов перебудишь! – это был не Микаш. Голос из коридора.

Микаш вытянул шею и повертел головой. Живой! Он уставился на Лайсве. Глаза цвета холодной стали превратились в пронзительно синие, словно зимние сумерки. Нога исцелилась – теперь под грязными ошметками штанины виднелась здоровая кожа. Ни запаха, ни единого рубца. Микаш шевелил ступнями, водил плечами, сжимал и разжимал кулаки, словно тело затекло от неудобной позы. Или словно он пользовался им впервые.

– Кто ты? – Лайсве опустилась на колени, ища в лице разгадку.

Синие глаза насмешливо сузились.

– А ты не знаешь?

Он поднялся и распотрошил сваленные у стены мешки. Нашел там сверток с вяленым мясом и хлебом. Незнакомец принюхался и съел скудный паек с таким аппетитом, будто голодал целую вечность. В вещах осталась еще и фляга с улусом. Он не преминул воспользоваться и ею. От жадных глотков напиток потек по лицу и за ворот малицы.

– Как хорошо! – воскликнул он, вытирая подбородок и облизывая пальцы. В его глазах, как и в колоннах, отражалась лишь Лайсве. – Пока не побываешь развоплощенным, не поймешь, как это тоскливо – не иметь тела, не ощущать запахи и вкус еды. Простые радости, но без них невыносимо пресно. Хочешь попробовать?

Словно вспомнив о хороших манерах, он протянул ей завернутый в лепешку кусок мяса. Лайсве взяла его и поднесла ко рту.

Внушение? Нет, когда гипнотизировали, воля мыслечтецов ощущалась чужой, а его была такой естественной, не отличимой от ее собственной.

– Чего трясешься? Сама же просила помочь. Или я тебе не так уж нравлюсь?

– Не понимаю…

На самом деле Лайсве прекрасно понимала – проходила это уже не первый раз. Она бросила в порыве чувств, что за помощь Микашу отдаст все, вот и привязался очередной демон. Незнакомцы не помогали попавшим в беду девушкам, особенно если говорили красивые и правильные слова.

– А что тут понимать? Ты Лайсве из рода Веломри, сбежала из дома незнамо зачем. Твой брат, Вейас, находится по другую сторону завала, тоже не пойми зачем ищет клыки мифического зверя. Микаш из захолустного села, – он прижал руку к груди, – зачем-то борется с демонами и защищает высокородных молокососов ценой собственной жизни. И я – потерявший имя и лицо бог пытаюсь удержать мир на своих плечах тоже без веских причин. Но смысл во всем этом есть, уж мне ли не знать.

Бог, ну конечно! Сам Безликий. И она должна в это поверить?

– Смысл в том, что мы убили вэса. Мы смогли. Микаш смог. Отпусти нас. Мы это заслужили!

– Это? – Бог поднял с пола голову зверя. – Это не вэс.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что только я могу его назвать. Это новый демон. Нареку-ка я его фелитес ноктис. Да, определенно фелитес ноктис.

Он отшвырнул голову.

– Зачем ты придумываешь имена демонам?

– А как еще тут развлекаться полторы тысячи лет?

– Тогда почему ты не можешь назвать его вэсом?

– Это не вэс. Только я знаю, когда придет его время. Только я смогу его убить.

– И какой в этом смысл? В испытании Сумеречников и в тебе самом? Все говорят, что боги – сказка. Вряд ли бы они явились по моему первому зову. Это вэс, – пинок, и голова демона отлетела к дальней стенке. Лайсве подошла к богу вплотную и обличительно ткнула пальцем ему в лицо. – А ты демон, который воспользовался моей слабостью и вселился в тело умирающего. Убирайся, иначе… – Она подхватила меч Микаша и замахнулась.

Бог гортанно рассмеялся.

– Я думал, бездна глупости – удел вечно живущих, но, похоже, и смертные приобрели к ней вкус, – неуловимым движением он выбил из ее рук оружие, поднял и поднес к глазам, презрительно морщась. – Дрянной клинок. Кто такое кует? Видимо, за тысячу лет люди не только растеряли веру, но и мастерство, которое я им открыл.

Лайсве часто разглядывала меч Микаша – строгий, без украшений, но куда более действенный в его умелых руках, чем дорогие клинки Сумеречников.

Бог провел пальцами вдоль лезвия, и оно вспыхнуло голубоватым огнем.

– Не победит, так хоть припугнет, – он замахнулся для пробы. – Ух, ладно оружие, но как вы управляетесь с таким слабым телом? Или это я растерял все навыки?

Лайсве обхватила себя руками. Что теперь с этой тварью делать?

Бог напряженно вглядывался в ледяные колонны посреди площадки. Лайсве тоже присмотрелась и вздрогнула. Внутри трепетали тени, сгущались в отчетливые фигуры. Значит, не почудилось? Бог направился к колоннам, остановился возле одной из них и вонзил меч – так легко, словно в мягкое тесто.

Кем бы он ни был на самом деле, по крайней мере, страха не внушал, не так, как Мрак за завалом.

Лайсве подошла ближе, пытаясь понять, питая уже почти увядшую надежду.

– Что ты делаешь?

– Поглощаю силы своих воплощений. Я умею расщепляться, чтобы быть во многих местах одновременно, но теперь нужно собрать все осколки воедино. Для боя понадобится больше силы.

– Остальные колонны тоже твои?

– Моих братьев. Здесь дремлют их сущности до Часа возрождения, когда они вернутся в мир вместе со мной.

– Один из них не спал, – Лайсве указала на колонну, которая испугала ее. На ней была изображена сова.

– Это Тень, – скривившись, произнес Бог. – Не знаю, кого он не любит больше: меня или людей. Он никогда не спит, ищет способ выбраться. Это он призвал Мрак, который я замуровал в проходе. Нужно укрепить темницу и загнать его обратно, иначе быть беде.

– Почему твой брат не любит людей? Они его чем-то обидели?

– Он сам себя обидел. По жизни, – горько усмехнулся бог.

Он что-то скрывал.

Насколько ему можно верить? Может быть, Тень вовсе не был злым. Хотя взгляд у него определенно недобрый. А Мрак… вот в нем точно не осталось ничего хорошего. Ее чутье кричало об этом.

– Почему на твоей колонне вырезан кот, а на остальных – птицы?

– Ого! Я и забыл, какой надоедливой почемучкой ты была в детстве, – усмехнулся он. – Коты тоже птицы.

Похоже, спрашивать бесполезно. Может, он и правда был богом, раз речи у него еще более странные, чем у ворожеи и шамана.

Лайсве сложила руки на груди и выжидающе посмотрела на него.

– Мои братья были нормальными и выбирали себе нормальные аватары, а я пожелал чего-то необычного, – с тоской по былому сказал он.

Лайсве почти поверила ему. В голове уже возник рой новых вопросов, но он вскинул руку.

– Тише! Прячься!

Загудело. Затряслись камни.

Лайсве укрылась за колоннами.

Загрохотали тяжелые удары. Валуны рассыпались в пыль. От страха сводило живот и становилось трудно дышать. Руки и ноги будто связали невидимые путы, не позволяя двигаться.

Огненный зверь, где же ты!

– Брат мой, Ветер, помоги!

– Кто бы ему помог, – невесело усмехнулся бог и выставил меч.

Мрак ворвался на площадку и замер возле полыхающего голубым клинка. Удивился? Испугался? Оценивал силы? Бог воспользовался заминкой врага и со свистом рассек темень мечом. На ошметки.

Закружился стремительный стальной вихрь.

Микаш по людским меркам сражался невероятно, – ловко и непредсказуемо, – но тот, кто владел его телом сейчас, двигался совершенно иначе. С нечеловеческой скоростью наносил настолько мощные удары, что с ним не сравнились бы даже лучшие ветроплавы.

Слева, справа, крестом с подскоком, кувырок и снизу. Еще быстрее.

Щупальца оплетали бога, точно коконом, на месте обрубленных вырастали новые. Бог ударил с разворота и отступил назад. В рискованных выпадах чувствовалось отчаяние. Со всем своим мастерством и силой ему все равно грозил проигрыш.

Бог раскрутил лезвие над головой и вырвался из черной ночи. Клинок вращался так быстро, что превратился в непробиваемую преграду. Бог оттеснил Мрак в проход и прижал руку к стене. Камни с грохотом замуровали врага.

Тяжело дыша, бог вернулся к шкурам и привалился спиной к стене, как любил делать Микаш. При виде у Лайсве этого защемило сердце.

– Не хватает веры, – с досадой произнес он. – Я думал, когда та, что обращалась ко мне чаще других, появится, мои силы вернутся. Но, видно, веры одного недостаточно.

– Почему? – нахмурилась она.

– Люди забывают нас: не молятся, не приносят подношений, обзывают демонами. Из-за этого наша власть слабнет. Вот и Тень смог выбраться наружу. Теперь остается лишь примкнуть к Мраку, чтобы не уйти за грань прежде времени.

В его синих глазах проступила скорбь. Лайсве даже стало жаль его, но любопытство пересиливало. Что бы спросил Вей?

– Что плохого в том, что люди стали более свободными и сами распоряжаются своей судьбой?

– Свободные? – Бог брезгливо поморщился. – Вами правят глупые предрассудки и презренный металл. Ради них вы готовы на такие жертвы, каких нам даже на рассвете времен не приносили. Почему, когда Мрак погнался за тобой, ты не призвала на помощь золото или родовую гордость?

– Тебя я тоже не звала! – не сводя с него взгляда, она достала нож и поднесла к своему горлу. – Если хочешь помочь, убери завал, иначе я убью себя, и мое тело ты не получишь.

С Асгримом сработало, значит, и с этим пройдет.

– Я не могу убрать завал. Тогда Мрак вырвется наружу, и все умрут. Твой обожаемый брат, отец. А твое тело, извини, последнее, что мне нужно.

Наконец, он потерял терпение и разозлился. Вот это куда больше походило на обычных мужчин.

– Ты звала меня тысячи тысяч раз: «Брат мой, Ветер, помоги!», – передразнил он ее противным писклявым голосом. – Каждый раз, когда твой отец отправлялся в поход, я оберегал его от когтей, клыков и чар демонов. Каждый раз, когда вы с братом попадали в беду, я вытаскивал вас, переносил к благим небесам на своих крыльях. Думаешь, почему тот медведь в Докулайской долине тебя не тронул? Кто припугнул холмовую ведьму, чтобы она сняла приворот с твоего брата? Кто вырвал тебя из гипноза фантома и испепелил орду Странников? Кто заслонил вас от сумасшествия Северной звезды? Все это сделал я. Я с ног сбился, спасая вас то тут, то там. И не только вас, но и всех остальных – тысячи тысяч просящих. Каждый день своей развоплощенной недожизни я сражаюсь с Мраком и удерживаю мир от распада, чтобы вы и дальше могли прозябать в гордыне и бренности. Не верь. Пусть все катится к демонам. Я тоже устал и хочу умереть. Жаль, что мне недостаточно просто перерезать горло.

Ветер?

Нет!

Тот, к кому она обращалась в тяжелые мгновения жизни, с кем делилась самым сокровенным, не может быть таким… злым.

Нож выпал из его руки. Снова пришло это чувство. Будто мотылек-однодневка, запутавшийся в паутине обстоятельств, ждет, пока притаившийся в тени паук полакомится своей жертвой.

– Что там твой брат говорил? Вода вверх течет? – Бог вылил себе в ладонь напиток из фляги. Жидкость тонкой вертикальной струйкой поднялась и скрылась в вышине.

– Глупый ярмарочный фокус. Так и демоны могут. Морские колдуны, например.

Бог фыркнул.

– М-да, раньше с людьми было куда проще, – он поднялся на ноги и принялся собирать вещи. Не все, а только самое необходимое: факелы, меч, флягу и сверток с остатками пищи. – Надо уходить отсюда, пока Мрак не вернулся. Если я не восстановлю силы, следующей атаки мы не переживем.

Лайсве осмотрела перекрытые завалами коридоры и разбросанные по полу обломки камней.

– Мы в ловушке. Отсюда нет выхода, – прошептала она пересохшими вмиг губами.

– У меня еще есть пара ярмарочных фокусов в запасе, – Бог поднял с пола камень и нацарапал на стене овал в человеческий рост. – Идем со мной тропою духов. Я покажу тебе смысл. Быть может, тогда ты поверишь мне.

Он вскинул на плечи мешок с вещами и протянул ей руку. Огромную ауру сплошь заволокло голубым сиянием. Под ее тяжестью, казалось, прогибался даже каменный пол. Она завораживала ореолом притягательной силы и манила за собой, почти как аура Зверя.

– Ты спасешь меня, брата и… Микаша?

– Я спасу всех, кого смогу.

Лайсве вложила свою ладонь в его. Они вдвоем шагнули в нарисованный проход. Кажущаяся непреодолимой преграда растаяла, и они рухнули в бездну. Лайсве не сдержала крик.

– Я же просил не кричать! – раздраженный голос Бога успокоил ее, и она открыла глаза.

Впереди раскинулся однообразный коридор, ничем не отличимый от того, в котором обитал Мрак. Это и была таинственная «тропа духов»? Они брели по темноте. За поворотом журчал водопад. Из глухой стены каскадом низвергалась вязкая черная жидкость, наполняя бездонную каменную чашу. По поверхности бежали искры.

Лайсве протянула к ней руку, но бог перехватил ее запястье.

– Это часть Сумеречной реки. Не беспокой мертвых понапрасну.

Неужели они оказались настолько глубоко под землей, что видят саму Сумеречную реку душ? А где же костяной паромщик, который перевозит мертвых на Тихий берег в своей утлой лодке?

Рядом стояла вылепленная из черного мрамора статуя мужчины. Рука покоилась на эфесе меча. На голове красовался королевский венец. Глаза из-под сдвинутых бровей смотрели грозно, словно статуя ожидала нападения. Тяжелым, пронзающим душу взглядом он напоминал бога.

– Это могила Небесного Повелителя, – после долгого молчания объяснил Безликий, с тоской глядя на статую. – На самом деле его здесь нет, он ушел за грань, растворился в эфире. Я слишком долго прожил с людьми, поэтому мне захотелось создать место, куда можно приходить и вспоминать его.

На массивном квадратном постаменте лежали засохшие цветы, но бог убрал их взмахом руки и сотворил из воздуха свежие синие розы.

– Я хотел, чтобы у него на лице была светлая, немного печальная улыбка, но не смог представить его таким. При жизни он редко улыбался, всегда казался мрачным и скучным, но ему ведь о стольким приходилось заботиться! Я и подумать не мог, – он замолчал и понурился. Тяжелый взгляд сверлил пол.

Лайсве лихорадочно перебирала в голове факты. Пора бы уже перестать закрывать глаза на правду.

– Ты и правда Безликий? Непутевый младший сын?

Он медленно кивнул.

– Разочарована?

– В сказках тебя описывали добрым, героем без страха и упрека. А на деле такой же потерянный, как и все мы.

– Быть героем невыносимо тяжело. Нельзя ни на мгновение расслабиться, иначе все поймут, что ты такая же потерянная душа, у которой нет дома, – он говорил как человек. Даже у фантома так не получалось.

Лайсве протянула руку, желая его утешить, но Безликий отшатнулся.

– Хочешь совет? Не жалей мужчин, не показывай им этого и уж тем более не говори вслух. Они не любят чувствовать себя жалкими, даже если так и есть. А теперь я скажу тебе правду, и ты меня возненавидишь.

Лайсве вгляделась в непроницаемо-темные глаза.

Он не смеялся.

– Вельва приказала твоему брату добыть клыки вэса по моему велению. Это я послал ей видение о твоей смерти. Я хотел, чтобы ты отчаялась достаточно, чтобы прийти сюда. Если у меня ничего не получится, ты погибнешь первой.

Лайсве отстранилась, разглядывая бога. Неужели все, во что она верила, что чувствовала, к чему стремилась, на самом деле лишь навеянная им ложь?

– Ты очаровывал меня голубым сиянием наяву и в облике Огненного зверя в снах только ради этого?

Безликий снова кивнул.

– Ты кукловод. Дергаешь за ниточки, и люди пляшут под твою дудку!

– Так делают все боги.

Как больно разочаровываться в кумирах. Лучше считать, что его нет вовсе, чем видеть таким. Настоящим. Жестоким. Подлым.

– Почему из всех ты выбрал меня? Мог бы найти кого-нибудь посговорчивее. Было бы легче.

– Легче не всегда получается.

Разговор исчерпал себя.

Они замерли у могилы.

Бежать было некуда. Придется идти с ним до конца. Если удастся выбраться, нужно сочинить сказку-предостережение для наивных простушек. Нельзя верить в милость богов. На самом деле они ничем не лучше демонов. А может, даже хуже. Кто знает, какие у него планы он на самом деле строил?

Лайсве видела лишь подножье укутанной туманом горы.

Они направились глубже в темноту, в самое сердце земли.

– Ты первый человек здесь за полторы тысячи лет, – заговорил Безликий после долгого молчания.

Стало скучно? Так у нее тоже возникла парочка вопросов.

– Если мы ушли, не вырвется ли Мрак на поверхность?

Лайсве заволновалась слишком поздно. Реакции притупились, словно паучий яд распространился по телу. Да и какая разница, если своей воли у нее не было. Все решит кукловод.

– Мрак узнал меня и последует за нами. До встречи с ним нужно восстановить силы. Думаю, жертвоприношение подойдет лучше всего.

Вот паук и выпустил жало. Стоило ли ей надеяться на иной исход? Чудес не бывает. Таков был его план с самого начала. Лайсве растили на заклание.

– Жертва, кукла, жена… какая разница? Делай, что задумал. Не томи.

Безликий устало закатил глаза.

– Какой смысл убивать того, кого пытался спасти? Тем более любая жертва должна быть добровольной, а ты умирать не хочешь. Хотела бы – давно перерезала себе горло.

Вот что Лайсве в нем не нравилось: он видел ее насквозь, даже то, на что она закрывала глаза и не желала понимать.

Плавное течение мыслей нарушил глухой рык. В глазах Безликого вспыхнул азарт.

– Жертва сама идет к нам.

Он скинул с плеч мешок и передал ей факел.

– Будь готова: без тебя ничего не выйдет.

Эфир затрепетал от приближающейся демонической ауры. Полыхнуло льдисто-голубым. Зацокали по полу когти. Из-за поворота выглянули сверкающие бледные глаза. Еще один вэс! Нет, этот, как его… фелиса… фелите… А Безликий не мог придумать чего попроще? Но на возмущение времени не оставалось. Демон уже несся к ним огромными прыжками. Он был намного крупнее предыдущего. Скалилась косматая морда, вставала дыбом шерсть на загривке.

Лайсве вжалась в стену.

Безликий оседлал тварь, как только она приблизилась. Демон зашипел, извернулся всем телом и попытался сбросить ношу. Бог огрел его по голове кулаком, и тварь, не издав ни звука, распласталась на полу. Безликий спрыгнул и перевернул ее кверху лапами. Насколько силен был этот древний бог?

– Возьми из мешка чашу и напои меня его кровью. Живей!

Демон дернулся, приходя в себя. Безликий слегка придушил его и снова ударил по голове. Схватив чашу и нож, Лайсве попыталась надрезать чудовищу глотку, но покрытая толстой шерстью кожа не желала поддаваться. Безликий надавил на ее ладонь с лезвием. Демон вздрогнул и захрипел. Вспенилась кровь и звонко закапала в чашу.

– Молись!

Безликий удерживал тварь одной рукой, а другой выдавливал из горла побольше крови.

– Я не помню слов…

– Ты их никогда не знала, но я всегда тебя слышал. Думай о том, что благодаря этой жертве я спасу тебя и твоего драгоценного Микаша. Верь мне.

Лайсве верила. Пыталась. В глубине души ей хотелось, чтобы Безликий оказался героем из нянюшкиных сказок, чтобы спас от Мрака и вернул домой. Тогда на темной, нетореной тропе появился бы путеводный огонек.

Дрожащими руками она поднесла к губам бога до краев наполненную чашу. Безликий пил с жаждой умирающего. Из уголков рта текли алые ручейки. Лайсве поила его до тех пор, пока последняя капля крови не покинула истерзанное горло демона.

Черты Микаша исказились еще больше, волосы потемнели, лицо вытянулось, скулы заострились, сузился нос. А глаза… глаза засверкали, словно внутри горел небесный пламень.

– Получилось? – спросила Лайсве, стараясь не выдать волнения.

– Увидим.

Безликий отвернулся, вытер кровь с подбородка, поднялся и занес руки над демоном. Его пальцы сплетались в странные жесты, с губ шепотом срывались заклинания на неведомом наречии. Каменная бездна, подчиняясь напеву, разомкнула пасть и поглотила мертвую тушу.

– Не удивляйся. Чем ближе мы к Тэйкуоли, тем я сильнее. Идем. Встретить бой лучше там, чем здесь.

Стало теплее, потом совсем жарко. Лайсве даже пришлось снять парку и нести ее в руках. Хотелось избавиться и от обуви, чтобы ноги не прели, но пол устилали острые камни.

Факел догорел и потух. Сделалось совсем темно, но Безликий двигался вперед, словно видел как при свете – ни разу не споткнулся и не уперся в стену. В каждом его шаге было столько уверенности и силы, что Лайсве мигом забыла о сомнениях.

Раздались трели певчих птиц. Горьковато-сладкие ароматы луговых трав ласкали нос. За поворотом забрезжил мягкий, рыжевато-золотистый свет, и через несколько шагов показался огромный пещерный зал. Под ноги бросился вислоухий заяц с переливающейся фиолетово-зеленой шерстью. Над головой парили птицы в радужном оперении. От огненных озер исходил жар, разгоняя тьму по углам. Камень сменился почвой, которую пышным ковром устилали пурпурные листья папоротника. Между ними тонкими копьями высились малахитовые лилии. Такие яркие краски, почти как в сиянии Червоточин. По сравнению с ними Дольний мир людей казался поделкой нерадивого подмастерья. И все же немного рябило в глазах.

Им навстречу вышел словно отлитый из золота безрогий олень с козлиной бородой. Он опустился на колени и благоговейно склонил голову. Безликий погладил его широкий лоб. Олень печально заглянул ему в глаза и ушел.

– Что это? – с удивлением спросила Лайсве, когда на ее плечо опустился мотылек, постоянно менявший цвет крыльев.

Безликий улыбнулся. Его окружил рой бабочек, птиц и мелких зверьков, каждый из которых стремился почтить и коснуться бога хоть на мгновение.

– Тэйкуоли, Пещера духов. Они возвращаются сюда из Дольнего мира, чтобы обрести плоть и отдохнуть.

– Почему духи так льнут к тебе?

– Соскучились. Тоже потеряли веру и смысл, правда, у них осталась память. Бездна сожаления об утраченном. Мое присутствие дает им надежду, что Девятые небеса можно возродить.

Духи обступили их. В этом сказочно красивом месте ей передалась вся скорбь Безликого, хотя Лайсве не до конца понимала и принимала его.

– Смотри, а этот, кажется, к тебе.

Звонко посвистывая и расталкивая других духов, к ним спешил поросенок с головой младенца. Правда, здесь он отрастил фиолетовые волосы до земли и маленькие крылья – розовые, в цвет туловища.

– Свинтус, надо же! – Лайсве обняла его, как старого друга.

– Никакого уважения от этих людишек, да? – усмехнулся Безликий.

Дух согласно пискнул, но все равно облизал ее руки и замер рядом.

Безликий провел ладонью по воздуху, словно стирая пыль с зеркала. Белая точка превратилась в облако, почернела, стала грозовой тучей. Из нее выросли, остроконечными пиками прорезая небо, закопченные башни грандиозного города.

Он был пуст.

Он был мертв.

– Благословенный град. Когда-то он был белее снега. На улицах цвели жасмин, вишня и сирень. Вокруг фонтанов под песни соловьев танцевали грациозные апсары в летящих цветастых одеждах. Не было в мире места прекраснее. Но мы были слишком легкомысленны и не заметили, как за его стены пробрался Мрак и уничтожил нас изнутри.

Безликий щелкнул пальцами, и видение исчезло.

Более похожий на человека, он даже начал ей нравиться. Не так, как раньше – идеал, придуманный Лайсве, а живой, настоящий, которому хотелось сочувствовать, но не верить, как в легендарного героя.

Да, он был небожителем и сражался с Мраком во имя мести, только спасать жалких людишек ему было незачем. Он восстановит силы и забудет о своем обещании, продолжит пользоваться телом Микаша, а Лайсве сделает рабой, несущей людям божественную волю. Намного ли это лучше участи нелюбимой жены?

Безликий направился к обледенелой реке, вьющейся между огненными озерами, и остановился у во́рота водяной мельницы. Сбоку между спицами застрял железный посох, не позволявший колесу двигаться. Механизм сковало синей ледяной коркой вместе с рекой.

Лайсве вопросительно взглянула на бога.

– Мельница душ. Некогда колесо черпало души из Сумеречной реки и возрождало их в Дольнем мире. Через него могу вернуться и я с братьями. Но тогда Тень с Мраком тоже освободятся и миру придет конец. Поэтому я застопорил механизм – разорвал связь времен, замуровав нас здесь.

Значит, он сгинул не потому, что проиграл, а потому, что победил – стал сторожем своему брату.

Наверное это было тяжело принять – предательство родной крови, вражду с тем, с кем был рядом всю жизнь. Лайсве бы не вынесла, если бы что-то подобное случилось с ней и Вейасом.

Безликий опустился на колени. На земле рядом с ним пылали рисунки-символы, о значении которых говорил Вей. Пять из них пронизывали глубокие трещины. Бог провел пальцами по бороздам.

– Мрак повредил так много. Придется попотеть, чтобы все исправить. Можешь пока отдохнуть, – он указал на папоротниковую поляну и вернулся к символам. – Боюсь, это надолго.

Лайсве не спешила уходить. Какая у него магия, раз сила почти запредельна?

Безликий сосредоточенно замер. Из озера к нему потянулась огненная нить. Словно кузнец, он поймал ее в ладони и принялся плести сложные узоры, заполняя трещины жидким огнем. Лицо напряглось, со лба заструился пот, а в глазах полыхнула решимость.

Стараясь не шуметь, Лайсве опустилась на пурпурное ложе из мягких листьев папоротника и задрала голову вверх. Под высоким сводом клубилась серебристая дымка. Терпкие запахи пьянили ее, щебет птиц убаюкивал. По телу растекалась истома, как перед долгожданным сном. Щеки вспыхнули румянцем, из головы напрочь выветрились мысли. Безумная лихорадка, но до чего хорошо! Ах, если бы можно было застыть в зыбкой неге навечно.

Захотелось чего-то. Ласкового прикосновения ветра ли? Солоноватого дыхания океана? Завораживающего танца огня в очаге? Суровых пейзажей родных лесов? И еще доселе неизведанного…

Лайсве созерцала широкую спину Микаша, размышляя о том, как Безликий выглядит на самом деле. Древних богов часто изображали со звериными чертами. Супруг Повелительницы Земли – медведь, Повелитель Вод – кашалот. Может, и у Безликого имелась голова пса, а вместо ног копыта? Было бы смешно, но вряд ли.

Статуя его отца – вылитый человек, да и сам Безликий повадками напоминал людей. Даже Сумеречники сомневались в его божественном происхождении – настолько легко он вписался в их общество полторы тысячи лет назад. Значит, внешность у него должна быть человеческая: высокий, синеглазый, темноволосый, гибче и сильнее Микаша, с неизбывной тоской на безмерно благородном лице.

Лайсве хотелось бы это увидеть.

Возможно, Микаш прав. Она влюбилась в героя из нянюшкиных сказок, потому не желала принимать его настоящего. Но теперь…

Нет, наверное боги для такой любви были не предназначены. Запретные.

Над ухом зажужжало насекомое, разрушив ее пленительную иллюзию. Видимо, и в Тэйкуоли водились неприятные создания.

Жужжание стало громче, переросло в гул. Тысячи голосов едва не разрывали ей уши.

– Берегись! – закричала Лайсве, пытаясь подняться, но невидимые путы связали ее по рукам и ногам. Из огненных озер поднялась огромная черная волна и нависла над погруженным в работу Безликим.

Мрак настиг его.

Бог в прыжке развернулся и выхватил меч. Мрак вытянул щупальца. Безликий обрубил их клинком, но тут же выросли новые и помчались на него. Он затанцевал между ними, увертываясь, пригибаясь, атакуя. До чего же он был красив в этой неистовой пляске со смертью. Одно из щупалец проскользнуло сквозь стальной шквал и вонзилось глубоко в плечо бога. Мрак злорадно расхохотался. Стиснув зубы, Безликий разрубил щупальце, но сбился с ритма.

Сердце замерло в груди. Мрак разорвет Безликого! Или нет, он разорвет Микаша, а Безликий огненным котенком забьется в щель – его не раз называли трусом.

И тогда настанет черед всего мира.

Тэйкуоли пробудилась. Духи от мала до велика устремились к месту схватки. Скопом навалились на волны черной воды, раздирая ее в клочья. Смельчаки на передовой погибали, проглоченные Мраком, но их место занимали другие. Все они, не сговариваясь, пытались спасти своего бога – так сплоченно и отважно.

Свинтус!

Мрак опутал его тонкими лентами. Когда они сжались до предела, раздался тихий писк. Тело духа лопнуло словно дыня. Даже лужицей не растеклось: Мрак слизнул ее.

Ужас холодил нутро. Что за магия не позволяла Лайсве помочь?

Однако духи добились своего.

Безликий получил передышку и вонзил меч в полыхающую алым трещину. Полился монотонный речитатив, пальцы начали выводить магические знаки.

Мрак взревел в бессильной ярости. Стремительный водоворот затягивал его обратно. Озера успокаивались, разглаживаясь алым бархатом. Лишь мелкая рябь черными кругами шла по поверхности.

Безликий приблизился к Лайсве и без сил рухнул рядом. Духи, те, что еще могли, спешили к нему.

– Спасибо, не стоило, – едва слышно благодарил он.

Путы пропали. Значит, именно он обездвижил ее.

Золотой олень опустился у его плеча и облизал рану, заживляя ее, как когда-то Свинтус лечил Вейаса. Бедный добрый малыш!

Лайсве придвинулась к Безликому, борясь с противоречивыми чувствами, силясь понять его.

– Не получилось, да?

Он вытянул залеченную руку, разглядывая кончики пальцев.

– Слишком много сил ушло на восстановление печатей. И еще больше на прозябание в норе. Нужно было вызвать брата на последний бой. Не победил бы, так хоть в забвение ушел бы быстро. Героем, а не всеобщим посмешищем.

– От моей жертвы никакого толка? Надо было выбрать кого-то получше.

Лайсве всхлипнула. Он опустил ладонь поверх ее и легонько пожал.

– Нет. Мрак – судьба мира, а Тень – моя ответственность. Это не я не справляюсь. Это мой отец должен был выбрать кого-то лучше, кого-то более смелого, сильного и умного. Все, что я могу – каждый раз расписываться в неудачах, бежать и прятаться, позволяя другим умирать за себя.

Лайсве разглядывала в золотистом свете его профиль, такой печальный и поникший. Она коснулась губами его ледяной щеки, чтобы хоть как-то поддержать.

– Почему ты стал таким? В сказках ты с легкостью разил полчища демонов, учил людей мудрости, спасал всех и каждого. Ты ведь был таким на самом деле. Когда ты сражался с Мраком, я почти видела тебя прежним. Что тебя сломило?

– Нетореные тропы, – он закрыл лицо ладонью и посмотрел на нее сквозь растопыренные пальцы. – Я думал, что у меня хватит сил, что смогу дойти до конца и изменить судьбу не только для себя, но и для всех. И я шел вперед, невзирая на тяготы, на тех, кто оставался позади, нигде надолго не задерживался, не щадил ни близких, ни себя. Знаешь, как трудно жить богу среди смертных, которые постоянно в нем сомневаются? Каждый день нужно доказывать свою силу, чтобы они слушались. Нельзя показывать слабость, невозможно побыть одному, отдохнуть. Мне приходилось спасать всех, кто взывал ко мне, иначе они бы сказали: «Что ты за бог, раз бросил нас в беде?» Тысячи тысяч голосов разрывали мне голову. Я держался из последних сил, пока не иссушил себя до дна. Это и был конец моей нетореной тропы. Знаешь, что я там увидел? Что смело мое мужество и заставило забиться в самую глубокую щель на краю света? Что переломило мне хребет и оставило мучиться в вечной агонии между жизнью и смертью?

– Вэс? Демон?

Лайсве погладила место своего поцелуя на его щеке. Как жаль, что его деяния на благо всех людей так дорого ему стоили.

– Демон. Худший из всех. Он победил меня, отнял имя и лицо. И им был я сам.

Он повернулся к ней и заглянул в глаза. На его устах играла печальная улыбка. Он не был злым, нет. Язвительным, полным горечи и тоски, но точно не злым.

– Не плачь. Я не хотел перекладывать тяжесть мировой тверди на твои плечи. Все будет хорошо. Я найду способ. Ты просто верь.

Безликий вытер большим пальцем мокрые дорожки с ее щек. От полного участия взгляда внутри нее все переворачивалось. Лайсве так хотелось помочь ему… и себе. Но что она могла сделать?

– Еще одна жертва?

– Кровь демона бесполезна, – Безликий качнул головой.

Вейас как-то рассказывал, что в одном глухом селении жрец требовал приводить к нему невест перед свадьбой. Говорил, боги желают, чтобы для процветания будущей семьи те жертвовали своей невинностью. Брат потешался над предрассудками, а Лайсве думала лишь о том, какой жрец подлец, раз так бесстыдно пользуется данной ему свыше властью. Но что, если в его словах имелась доля истины? Во всяком случае, ничего лучше она предложить не могла.

– Я не об этом.

Безликий нахмурился. Лайсве придвинулась ближе, делая вид, что хочет прошептать ему что-то на ухо, но вместо этого слегка коснулась губами его шеи. Он застыл, затаил дыхание. Она поцеловала его приоткрытые от удивления губы, твердые и морозные, как он сам.

– Плохая идея, – пробормотал Безликий. Он не сопротивлялся, нет, продолжал смотреть на нее в завороженном оцепенении.

Лайсве засмеялась.

От предвкушения голова шла кругом, а тело будто становилось невесомым. Она никогда не чувствовала себя так раскованно. Стыд оказался забыт, ни одной здравой мысли не осталось в голове – только он, его образ, запах снега, мечты, которые она так долго скрывала даже от себя самой.

Она забралась к нему на колени и увидела в его глазах свое отражение.

Томная улыбка. Дерзкий взгляд. Оказывается, она так умеет.

– Боишься? – оказывается, ее голос может звучать так страстно.

Безликий смотрел вдаль, будто ушел в свои воспоминания. Вся ее игривость улетучилась, когда она увидела полный боли взгляд. Наверное, она коснулась чего-то запретного. Быть может, в мертвом городе остался кто-то, кого он любил и кому продолжал хранить верность.

К примеру, грациозная небесная жрица, – кажется, он называл их апсарами, – с крутыми широкими бедрами, полной грудью и лебяжьей шеей. Чьи глаза горели ярче звезд, а струящиеся волосы цвета красного кедра пышной вуалью укрывали нагое тело. Красивая и женственная, она умела любить, не то, что Лайсве, так запоздало почуявшая дыхание весны.

Но она победит призрак прошлого, иначе не выйдет.

Лайсве снова склонилась к Безликому и неловко дотронулась до его недвижных губ, соленых от ее слез. Его взгляд оставался таким же пустым и колким.

Не с ней.

– Прими мою жертву, теперь уж точно искреннюю. Я верю, что ты бог. Ты справишься с Мраком и тяжестью мировой тверди. Прими мои чаяния, мою надежду, мою любовь, как принимал помощь духов Тэйкуоли. Ты больше не один.

Его взгляд смягчился, стал осознанным, словно меж туч проглянули солнечные лучи и разогнали сумрак. Теперь он точно видел перед собой Лайсве. Это придало ей решимости. Трясущимися руками она стянула с себя малицу и освободила его от меховых одежд. Безликий безучастно наблюдал за ней.

Лайсве пыталась соблазнить кого-то лишь один раз, да и то не вышло, а может, не хотелось вовсе. Но сейчас все было иначе.

Рассказы об этом волшебном чувстве вдруг стали Истиной. Нет, оно совсем другое: страсть, влюбленность, всепоглощающая, не оставляющая после себя ничего – любовь. К сожалению, у нее не было никакого опыта. Что делать и как он отреагирует? Как заставить его ощутить то же, и возможно ли?

Лайсве вспомнила танец у шамана. Надо положиться на чутье, позволить ритму, неуловимой мелодии вести себя, руководить каждым вздохом. Она сама доставит куда нужно.

Короткими поцелуями Лайсве выводила узор на лице Безликого, губами скользила по шее и плечам. Она притянула к себе его руки. Ее грудь всколыхнулась под его пальцами, изнывая от жажды. Жадная до ласки. Его ладони опустились ниже, обвели линию ее талии.

– Это не входит в список простых вещей, по которым ты скучал?

Он должен был отдаться ей на волю. Вожделение уже теплилось во взгляде.

– Это никогда не было простым.

Разгоряченные тела неловко сближались. Шершавые пальцы провели вдоль ее бедер, скользнули по спине. Влажные губы засосали кожу на ее шее. Какая сладкая горечь!

С ее уст сорвался стон. Она выгнулась дугой против воли, словно пытаясь сбросить Безликого. Его рык опрокинул ее на спину.

Игры закончились. Накатила робость. Будет больно?

Безликий коснулся лбом ее лба и пристальным взглядом вырвал из забытья. Жаждал убедиться в ее решимости?

«Я хочу тебя, безымянного и неведомого, но такого близкого и родного. Ты намного лучше любого, кто мог быть у меня. Не по воле отца, не от безысходности, а потому что люблю».

Ни звука.

Лайсве царапнула его спину, подначивая. Он развел ее колени и вошел, сметая всякую преграду. Алой лентой взвивалась истома. Жидкий пламень обжигал с головы до пят, щекоча и лаская одновременно. Лайсве обхватила ногами его твердые бедра, открывалась сильнее, вбирала целиком, сжималась туже. Чтобы никогда не отпускать.

Он выскальзывал наружу и вонзался с новой силой. Лихорадочные движения застывали на коже каплями пота. Мутный поток захлестывал и уносил прочь. Перед глазами плескалось раскаленное марево, в ушах стоял гул. Огненный шар нарастал изнутри, повергая в запределье эмоций и ощущений. Уже не различить ни Безликого, ни Лайсве в его объятиях. Они стали одним целым, их не было вовсе – они лишь былинки на ветру, растворены во всегда и везде. Внизу, вверху, в начале и в конце. Незыблемые образы наскальных рисунков. Он и Она.

Лайсве с трудом очнулась, как после яростной бури, чувствуя себя разорванной на части. Нос щекотал солоноватый запах крови. Никак не получалось собрать себя по кусочкам. Безликий все еще был в ней, застывший в мгновениях безмятежности. Она потянулась к нему, безумно желая, чтобы близость не заканчивалась так скоро. Он отпрянул, схватил штаны и принялся их суматошно натягивать.

Пустота внутри разъедала ее. Как будто боль, которую она прежде не замечала, обрушилась на нее, погребая под собой. Лайсве свернулась клубочком, сдерживая рыдания.

Внезапно донесся какой-то звук.

Апатия отступила.

Лайсве увидела напряженную, бугрившуюся мышцами спину Безликого. Он сидел у речки, скрестив лодыжки, и шлифовал клинок точильным камнем.

Ему не понравилось? Наверняка ее тело показалось ему уродливым, а тело Микаша – слабым. Небось, она только тоску разбередила. Даже заговорить было страшно. Что, если обругает? Устыдит? Она ведь не переживет этого. Она ведь так хотела…

– Получилось? – спросила Лайсве, подавив в себе эмоции.

Безликий замер и неуверенно повел плечами, не обернулся, не произнес ни слова.

Жестокое похмелье накрыло ее с головой. Предательский всхлип вырвался из груди.

Безликий вздрогнул, будто его огрели плетью, и вскочил на ноги.

– Чего ты ждешь? Вот он я. Я больше не прячусь. Приди и возьми меня, демоны тебя раздери! – он приблизился к рисункам и вскинул руки, словно высвобождал Мрак, который сам же туда и упрятал.

Он хочет погибнуть? Зачем?

Лайсве попыталась встать, но ее снова спеленало невидимыми путами.

Бесцеремонно разбуженный Мрак загудел еще злее. Поднялся черный вал.

Теперь пошевелиться не могла не только Лайсве, даже духи не спешили на помощь.

Безликий замер. Мрак уперся в своды пещеры, заволок все вокруг, окутывая бога полотном ненависти. Безликий не шевелился, выжидал.

– Выходи, брат! Давай же, выплесни свою ярость! Твое падение, все твои злоключения – все это моя вина. Так разорви меня, удовлетвори свою месть и мою заодно. Я никогда не встану с тобой на одну сторону.

Ее била крупная дрожь. Сердце рвалось из груди. Не вздохнуть.

«Не надо, пожалуйста! Если ты погибнешь, исчезну и я, и прекрасная Тэйкуоли, и весь наш мир! Ты не можешь так поступить!»

– Спаси нас! – Лайсве протянула к нему руки. – Я верю, что ты сможешь. Ты лучший из всех.

Он повернул голову. Синие глаза полнились болью и сожалением.

– Брат мой, Ветер, живи!

Черное облако поглотило его. В призрачном гуле раздавалось злорадное ликование. Неужели это был конец?

Воздух заискрил. Сила накапливалась. Вспышка ослепила, хлестнул вопль по ушам. Лайсве распласталась на дрожащей земле. Перед закрытыми глазами в темноте лучились силуэты крылатых мечников.

Руна «исаз» – лед на спине одного. Руна «турисаз» – терн на спине другого.

Застыли. Двинулись.

Единым порывом. Последним.

Один выживет, другой падет, а может быть, оба.

Прямо сейчас, ибо ждали они слишком долго.

Медленно.

Ближе.

Соприкасаясь и раня.

Разошлись.

Кого задело?

Замер один, замер другой.

Руна «исаз» потускнела и опала. Вместе с ней и свечение.

«Турисаз» посмотрела на Лайсве недобрыми разноцветными глазами.

Подошла придушить мерзкую гадину.

Ее.

Лайсве села на колени и свесила голову.

Неважно, в чем была ее вина, но если Безликого больше нет, то и ей незачем жить.

Полыхающее зеленью лезвие занеслось над шеей.

Опускалось.

Неумолимо.

Фиолетовый пламень пронзил грудь «турисаз».

В конвульсиях яркого света заколыхался силуэт.

Опал.

– Не трогал бы ее, победил бы, – сквозь кошмар послышался голос Безликого.

Руна «перт» – тайна – прожигала его грудь.

Придя в себя, Лайсве снова увидела бога. На земном лице Микаша проступили точеные черты небожителя. В его глазах полыхала решимость, движения стали уверенными и грациозными. Он вил из поверженного черного облака тонкие нити, как до этого жидкий огонь из озер. Мрак шипел и стенал, пытаясь достать до Безликого, но разбивал щупальца об исходившее от него фиолетовое сияние. С затухающим воплем Мрак спрятался в кипящих лавой рисунках. Безликий вонзил меч в последний из них и, утерев пот, отошел.

– Так много силы… – произнес он, глядя на свои ладони. – Лайсве, зачем ты отдала мне свое сердце?

– А разве я могла иначе? – ее голос сипел так, что она с трудом узнавала его.

Безликий потупился.

Хотела бы Лайсве прочесть его мысли, но вокруг них была глухая стена, как вокруг сильнейших ветроплавов.

Бог вернулся к мельнице и сбил рукой корку льда с одной из спиц в колесе.

– Лед тает.

– Так наколдуй его обратно. Сил теперь предостаточно.

Внутри разрасталось разочарование, хотя Лайсве с самого начала знала, что надеяться на ответные чувства глупо и мелочно. Любовь должна быть жертвенной и бескорыстной, не требовать взаимности, но от его пренебрежения душа болела непереносимо. Мог бы хоть притвориться.

Безликий покачал головой.

– Нет. Я больше не струшу. Когда колесо очистится ото льда, я уберу посох и запущу мельницу. Все, что было раньше, повторится. Только в этот раз я не совершу прошлых ошибок. Начну прямо сейчас. Идем, – он помог Лайсве одеться, хотя лучше бы этого не делал. От любого прикосновения она вздрагивала, словно они бередили ноющую рану у нее между ног. Ей хотелось ударить его, расцарапать лицо, наговорить гадостей.

Какая глупость! Он ни в чем не виноват, она сама навязалась ему, сама и должна отвечать. Надо подождать, пока горькая муть осядет, а потом она будет вспоминать этот момент, как лучший в своей жизни. Жаль, что чуда не случилось, – точнее случилось, но совсем не то, которого она хотела.

Они покинули Тэйкуоли. Духи провожали их печальными взглядами. И только забавного Свинтуса не было. Интересно, куда уходили духи после смерти?

В пещеру они вернулись той же дорогой. Безликий вел Лайсве сквозь кромешную тьму, крепко держа за руку. Молча. Лайсве боялась даже открыть рот, чтобы не наговорить лишнего. Все когда-нибудь заканчивалось, вот и за их спинами вскоре сомкнулся нарисованный на стене проход. Зал с колоннами встретил их мертвой тишиной.

Безликий поджег один из оставшихся факелов.

– Пора прощаться, – он мягко улыбнулся, будто извиняясь.

Ее сердце екнуло, полные обиды мысли разом выветрились.

– Ты не можешь уйти. Ты обещал нас спасти!

– Я это сделал. Мрак угомонился, Тень получил такую взбучку, что еще долго носа не покажет. Выход скоро откроется, и вы выберетесь наружу, – он поднял с земли клыки демона и отер с них пыль рукавом. – Отдашь брату. Они лучше моржовых бивней. Только скажи ему, что простые пути ведут в никуда. Если он желает чего-то добиться, надо прикладывать все силы и не бояться трудностей. Путь мыслителя не менее почетный, чем путь воина. И пусть сейчас его идеи кажутся смешными, со временем они захватят умы и поведут людей за светом потухших звезд туда, где не бывали даже боги.

Значит ли это, что видения Вейаса…

– Микашу передай, что неважно, кем он родился. Неважно, что напророчили белоглазые старухи. Он может стать чумой для Мунгарда, но может быть и величайшим героем. Все решит только выбор. А если на одной из развилок он свернет не туда, то всегда сможет остановиться, покаяться и обратиться к свету. Достаточно только искренне пожелать искупления.

Лайсве потупилась и обхватила себя руками. Как она скажет это Микашу? Как будет смотреть ему в глаза?

– А как же я?

– Возвращайся домой и будь счастлива. Ты этого достойна.

Она схватила его за рукав и прижалась всем телом.

– Без тебя мой мир был холоден, сер и пуст. Прошу, останься. Если у тебя нет цели, то я придумаю ее. Мы возродим веру, предупредим людей об опасности. Вместе мы победим, как это было в Тэйкуоли. Шаман Хорхор сказал, что враг уже у ворот и медлить нельзя. Ты должен сделать свой ход, каким бы трудным он ни оказался.

– Забудь. Сойди с нетореной тропы – она только калечит судьбы и приносит несчастья. Я не могу остаться. Я и так распоряжался этим телом слишком долго. Оно не выдержит. К тому же Микаш меня не простит. Он станет великим воином, выиграет множество битв и все свои победы посвятит тебе. Он – твоя судьба.

– Мой темный суженый? – горько усмехнулась она. После признания Микаша тут даже гадать было не о чем.

– Разрушитель и Искатель – части одной великой сущности и всегда будут стремиться друг к другу. Если его неистовый дух кому и покорится, то лишь тебе, или тому, в ком течет моя кровь, – он заглянул ей в глаза.

Слезы наполнили глаза и вот-вот позорно побегут по щекам в два ручья.

– Нет! Я люблю тебя! – выкрикнула Лайсве, злясь на саму себя.

– Не растрачивай свою любовь попусту. Я лед, мертвец, ничего не чувствую, но я всегда буду с тобой, незримо защищать и направлять, – он вытер ее слезы большими пальцами, прямо как раньше. – Ну же, не будь эгоисткой и позволь мне уйти.

– Поцелуй меня, – Лайсве приподнялась на цыпочках, обхватила его за плечи и зажмурила глаза.

Дыхание обожгло. Мягкие, робкие прикосновения.

Нет, не так!

Она впилась в его губы со всей палящей изнутри страстью. Чтобы он почувствовал, заразился ею. Ее любви хватит на двоих, и он снова откликнется, как в Тэйкуоли.

– Лайсве? – раздался голос Вейаса.

Она вздрогнула и обернулась.

Позади нее стоял брат, покрытый весь пылью и каменной крошкой. В его руке горел факел.

– Лайсве? – эхом отозвался Микаш.

Она по-прежнему висела у него на шее. Он смотрел на нее огромными от удивления глазами цвета холодной стали.

Безликий ушел.

Лайсве разжала руки и бросилась к колоннам. Может, он еще там. Она еще успеет сказать последнее «прощай». Но колонны оказались пустыми и безжизненными ледышками.

– Что ты сотворил с моей сестрой? – возмутился Вейас, прочитав ее ауру, которая не успела восстановиться после близости с мужчиной. Он кинулся на Микаша с кулаками, но тот откинул его, как пушинку, и ощупал свою ногу. Губы плотно сжались. Ни слова. Взгляд обыскивал каждый дюйм на площадке и постоянно утыкался в Лайсве. Будто Микаш обо всем догадался, но не хотел верить.

Вейас надвинулся на него грозовой тучей. Нет, Микаш был не виноват, это Лайсве, Лайсве перед ним виновата!

– Перестань! – она ухватила брата за локоть. – Никто со мной ничего не творил. Микаш спас меня и добыл клыки. Скажи ему спасибо и будем выбираться отсюда, пока не начался очередной обвал.

Юноши смотрели на нее мрачно и выжидающе. Лайсве не желала ничего объяснять, не им.

«Это будет мой единственный секрет, наш секрет, Безликий. Теперь я знаю, что делать. Я не забуду тебя и не сойду с тропы. Найду способ заставить людей поверить в тебя, а тебя – в нас. Тогда у тебя хватит сил спасти мир и удержать его твердь на своих плечах. А до тех пор я буду ждать и никогда не усомнюсь в своей вере. Отныне у меня есть цель!»

Интерлюдия II

Лики

1527 г. от заселения Мунгарда.

Бессолнечные земли

Троица неспешно покидала его логово.

Безликий следил, чтобы они не задерживались дольше надобного. В полотне судьбы и так зияла брешь размером с его ладонь. На рваных краях едва зарубцевались первые стежки. Затянутся ли они когда-нибудь? Уродливая заплатка в любом случае исказит узор, но во что это выльется? Он надеялся, что дыра будет меньше, хотя после случившегося…

Он будто не догадывался, что все закончится именно так. Будто в прошлый раз все было иначе. Минуло полторы тысячи лет, а он так и не научился отказывать женщинам. По крайней мере, одной.

Безликий солгал, что выбрал ее вслепую. Своей неброской сумеречной красотой она напоминала ту, кого он так бездарно потерял. Все время развоплощенного сна он призывал ее образ в грезы, но она ни разу не явилась даже зыбким миражом на границах памяти. Когда понадобилась помощь, он нашел ту единственную, что заставляла его так же трепетать, бороться, жить, и сам загнал себя в ловушку.

Прикосновения, дразнящие взгляды – пожалуй, по ним он скучал больше всего. Ему хотелось бы постоять на окраине, но он не удержался, и с разбегу нырнул вниз головой в бездонную пропасть. Как же хорошо было тогда и как горько сейчас. Все это – ошибка, лишнее подтверждение его несостоятельности.

Хорошо, что они уходят. Пусть забудут даже имя, которым его нарекли. Пусть зарастет полотно во много слоев, пока не скроет любое напоминание о нем. Пусть…

Безликий возвел эту темницу в первые дни своего заключения и знал в ней каждый уголок. Но сейчас ему не спалось. Даже ложиться не хотелось. Пьяный сок бродил в голове, путая мысли и не давая покоя. Он подобрал с пола острый камень и замер у стены с узким решетчатым окном наверху. Он любил и ненавидел ее одновременно. От пола до потолка стену покрывали лики. Они то появлялись, то исчезали на зеркальной глади памяти.

Мастерство пока еще не забылось, и у Безликого получались почти реалистические отражения. Но со временем руки загрубели, восприятие очерствело. Рисунки становились все примитивнее и безжизненнее, но он продолжал царапать, пока они не превратились в овалы с черточками заместо глаз, рта и носа.

Лики памяти из прежней жизни.

Но сейчас что-то изменилось. То ли камень был особенно хорош, то ли недолгое владение человеческим телом вернуло кусок утраченного, то ли сработал план. Капля веры придала ему сил. А может, все дело было не в ней? Может, прожив столько лет и пройдя столько дорог, Безликий чего-то не узнал? Откуда взялась эта переполняющая все существо сила, это жгучее желание встать и что-то делать, этот растапливающий лед свет, нестерпимо ярко лучащийся изнутри? Почему он завораживал и манил за собой даже сильнее, чем зловещее сияние Червоточин?

Пальцы кровили, но Безликий продолжал рисовать. Штрих за штрихом. Он выводил новый лик с особой тщательностью, с какой рисовал лишь в самом начале, когда тоска тысячами лезвий впивалась в сердце. Осколки воспоминаний проносились мимо лихорадочными видениями.

Солнце давно зашло. Увядающим лепестком мерцал огонек свечи. Дубовый стол прогибался под тяжестью пергаментных свитков, исписанных филигранным почерком.

Надо писать разборчиво, подбирать слова, которые точно бы донесли желаемый смысл. Надо успеть. Но куда и зачем? Ведь впереди целая вечность.

– Дорогой, все уже спят. И тебе пора, – теплая ладонь опустилась на плечи. Не вовремя. – Ты какую неделю допоздна засиживаешься. На себя уже не похож, осунулся, круги под глазами. Даже бессмертным иногда нужно отдыхать.

– Подожди немного. Я должен закончить, – отмахнулся он.

– Завтра закончишь. Кодекс никуда не убежит.

– Завтра не будет времени. Вот-вот придет зов.

– Ты не можешь постоянно всех спасать. Тебе нужно отдохнуть, хотя бы немного поспать.

– Ты не представляешь, каково это, когда твою голову раздирают тысячи тысяч голосов и ты никому не можешь отказать. Потому что назавтра он придет к тебе и скажет: что ты за бог такой, раз оставил меня в беде?

– Я скажу ему, что это моя вина. Что я – черная ведьма и навела на тебя беспробудный сон, поэтому отныне со своими проблемами пусть справляются самим.

Леси. Любимая. Жена. Она заставляла его улыбнуться, даже когда на душе скребли кошки.

Безликий притянул ее ладонь к губам и поцеловал тонкие пальцы.

– Не нужно, иначе твое сердце пронзят тысячи тысяч клинков ненависти. Не хочу, чтобы ты страдала. Как-нибудь справлюсь.

– Это слишком для одного.

– Человека, ты забыла добавить. Но я не человек, сколько бы ни пытался быть на вас похожим. Люди никогда этого не забудут. Они укоряют меня даже за то, что у меня нет наследника.

– Могу привести к тебе молодую и сильную землепашку. Их почва более всхожа, чем у таких, как я.

– Перестань, а? – раздражение выплеснулось наружу. – Мы сотню раз это обсуждали. Проблемы у меня, а не у тебя. Младшие боги не могут иметь детей. Даже отринув благодать, я не перестал быть одним из них.

Леси убрала руку и горестно вздохнула.

Он тут же пожалел о своей вспышке. Она ведь не виновата.

– Иди спать, правда. Я скоро. Обещаю.

– Люблю тебя.

– И я.

Негромкие шаги и шорох одежды затихли в коридоре.

Безликий едва успел обмакнуть перо в чернильницу, как оно надломилось. Приближался очередной зов.

Как же все надоело!

Боль оглушила, будто лопнувшая струна выстрелила в руку. Лицо врезалось в пол. Удар выбил дух. Стемнело. И лишь клочок света освещал сидевшую на коленях фигуру. Смердело отравленной гниющей плотью. Взметнулась медь волос.

Братец Гилавар окинул его презрительным взглядом едких птичьих глаз.

– Спасаешь всех кого не лень, а о своей крови забыл? – выкрикнул Гил так же зло, как при разлуке. – Смотри, это твоя вина! – Он развернулся и показал то, что баюкал на руках.

Окровавленное тело.

Старший братец Мельтеми – лучший из них – был мертвый, в луже почерневшей крови…

О, милостивое небо, это начало конца.

Сознание с резким толчком вернулось в тело.

Вместо Кодекса Безликий черкнул короткую записку, от содержания которой самому становилось плохо. В ладонь привычно впечаталась руна «исаз» на эфесе меча.

Больше зов не прозвучит.

Безликий уходил.

Навсегда.

Отгремели зарницы последней битвы Войны богов.

Безликий хотел уйти, но не мог – отец пригвоздил его к обледенелым каменным плитам саркофага.

– Отпусти! После предательства Тени и смерти братьев мне незачем жить.

– Так уж и незачем? – снисходительно улыбнулся отец, прямо как в детстве, когда Безликий ошибался или говорил глупости. Затем положил тяжелую ладонь ему на лоб. Сознание засасывало Безликого в узкий тоннель. Отец давал шанс попрощаться? Зачем? Прощания всегда отравляли.

Тьма окутала его. В столбе света показалось ложе со скомканными простынями. Ничего не понимая, Безликий подался вперед, ближе. Серебристые волосы разметались по подушке, образовывая бутон. По бледному лицу катился пот. Лихорадочно блестевшие серые глаза вперились в него. На грани жизни и смерти Леси чудился его призрак.

– Тужьтесь, Ваше Величество, последнее усилие. Я уже вижу головку! – донесся голос повивальной бабки.

– Я смогла. Для тебя… – вместо стона сорвалось с бескровных губ.

Будто громом по ушам ударил младенческий крик.

– Радуйтесь, Ваше Величество, у вас сын. Прекрасный синеглазый мальчик.

Леси протянула руку, но ладонь Безликого прошла сквозь нее.

– Я не смог.

В серых глазах отражались его слезы. Повитуха совала Леси в руки орущий сверток, но Безликий не успел заглянуть внутрь, не успел увидеть наследника.

– Так уж и незачем? – повторил отец, улыбаясь.

– Я не понимаю. Правила и…

– Ты поменял их, когда прошел по нетореной тропе. Так что не бойся с этим жить. Отныне ты отец, и за все отвечаешь сам. Будет трудно, но ты справишься, иначе нетореные тропы не выбрали бы тебя.

Отец ушел в вечность, а Безликий уснул долгим, беспробудным сном.

Лик получился удивительным, почти живым, похожим на жену и Лайсве одновременно. К сожалению, он не мог с ними остаться. Его участь, его кара – вечное одиночество.

Солнечный зайчик заскочил в решетчатое окно, пробежал по полу и осел на маске. Безликий прищурился, отвыкнув от яркого света.

Хлопнули крылья. На карниз опустилась белая горлица и громко курлыкнула.

Безликий протянул руку. Горлица протиснулась между прутьями, села ему на запястье и потерлась клювом о маску.

– Ты?.. – выдохнул он, признавая, но страшась поверить. – Леси, ты вернулась ко мне? Ты простила меня?

«Я никогда на тебя не обижалась. Это ты не мог себя простить. Ты отгородился от мира и не пускал меня к себе так долго», – отозвалась горлица.

Он гладил белые перья, впервые за века почувствовал умиротворение, как будто обрел целостность.

– Ты не злишься, что я был с другой?

«Я рада, что она тебя пробудила. Теперь никуда не денешься».

Леси всегда умела это – заставлять смеяться, даже когда на душе скребли кошки.

Что-то пробуждалось внутри него. Стены трескались. Все яростней хлестал солнечный свет. Наступал новый день.

Глава 25

Маленький демон

1527 г. от заселения Мунгарда.

Полночьгорье

Встретив у лабиринта туатов, Вейас показал им клыки вэса и скомандовал собираться в путь. Они ничего не стали выпытывать, и это было хорошо. Лайсве не хотела говорить про Безликого. Никто бы не поверил ей. Порой она сама не верила, и все же он их спас. Если не он, то кто?

Они быстро миновали Нордхейм и Заледенелое море. Как только последний из отряда ступил с зимника на сушу, лед затрещал. Резко потеплело. Впереди багряным заревом вспыхнул рассвет. Солнце мелькнуло неуловимым алым кругом, но, испугавшись зимней мглы и стужи, скрылось за горизонтом. Завтра оно вернется и продержится немного дольше. В воздухе уже томилась весна.

Пустынная тундра осталась позади – три недели прошли в тягостном молчании. Отряд ночевал в предгорьях. Близнецы сидели у костра вместе с туатами. Микаш куда-то пропал, и Лайсве наконец смогла поговорить с братом, не опасаясь, что их подслушают. С самого выхода из лабиринта он злился на нее, отмахивался и грубил, словно она чем-то ему насолила.

«Что с тобой?» – мысленно спросила она.

«А сама не догадываешься? – взвился Вейас. – Как ты могла переспать с этим медведем? Я переживал, что он напал на тебя, но теперь вижу, что ты сама позволила. Я еще мог бы понять, если бы ты выбрала Петраса или Странника, но этот напыщенный простолюдин? Как ты могла так низко пасть?»

«Все было не так, как ты подумал. Я… не могу это объяснить. Пожалуйста, даже не проси. Мне очень стыдно».

Лайсве всхлипнула. Сидевшие рядом туаты с любопытством покосились на них, и она отвернулась к костру.

Вейас не стал продолжать, но от него так и веяло холодной яростью.

Лайсве направилась туда, где полчаса назад скрылся Микаш. Спину сверлил недоверчивый взгляд брата и еще с полдюжины встревоженных глаз туатов.

Микаш избегал ее все это время, а она – его. Лайсве боялась, что он выскажет вслух то, что она сама о себе думала. Это ведь был его первый раз, почти насилие или еще хуже. Но она не жалела, до сих пор считала, что поступила правильно, подарив Безликому любовь, несмотря на то, что он ее бросил.

Микаш должен узнать правду, и будь что будет.

След ауры увел ее далеко от лагеря в лес, к костерку между сосновыми стволами. Микаш сидел перед ним, привалившись спиной к дереву.

– Уходи, я хочу побыть один, – отозвался он, услышав скрип снега под ее торбазами.

К дымной горечи примешивался запах крови. В отблеске пламени сверкнуло лезвие ножа. Микаш остервенело царапал себе запястья.

Там уже живого места не осталось!

– Что ты делаешь? Я же просила не обтесываться, – вскричала Лайсве, нависая над ним.

– Не все, что я делаю, связано с тобой, – огрызнулся он, но резать себя перестал. – Чего надо?

Она устроилась рядом, набираясь мужества, вглядываясь в трепещущее пламя.

– Ты должен уйти.

– Хотите бросить меня среди гор? Чего и следовало ожидать от Сумеречников, – в сердцах сплюнул он.

– Нет, когда вернемся в Урсалию.

Его резкие слова больше не задевали. В нем говорили только отчаяние и одиночество. Безликий советовал не показывать перед мужчинами жалости, и Лайсве собиралась помочь Микашу иначе.

– Спасибо тебе за все. Без тебя мы бы вряд ли пережили поход, но хватит нас спасать. Если Вейас хочет стать рыцарем, то должен полагаться на себя, иначе однажды с ним случится то же, что с ищейкой Йордена. Твоя помощь делает людей беспечными. Не рискуй больше ради чужих трофеев, не воруй чужие судьбы и цели. Они не стоят твоей жизни и никогда не станут твоими. На самом деле ты лучше любого из Сумеречников, достоин гораздо большего. Защищать людей от демонов можно и без ордена. Бедные селяне и бюргеры с удовольствием примут любую твою помощь. Ты ведь сам этого хотел, помнишь?

– Больше не хочу! – выкрикнул на ее заученную речь Микаш.

Лайсве попыталась взять его за руку и успокоить, но он отстранился.

– Тогда чего ты хочешь? Ты свободен и не должен никому служить. Можешь делать все, что захочешь. Просто пожелай.

– Я желаю быть властелином Мунгарда и чтобы ты стала моей женой. Как думаешь, сбудется?

Она покачала головой.

– Тогда не спрашивай, чего я хочу! И почему я не сдох в лабиринте?! – Микаш полоснул по запястью с такой силой, будто хотел отрезать себе кисть.

– Перестань! – Лайсве схватилась за нож, но он дернул рукоять на себя. Лезвие соскочило, разрезало рукавицу и задело ее кожу, на которой тут же проступила кровь.

Микаш выронил нож и отпрянул.

– Прости, я не хотел!

– Как хочешь.

Лайсве подняла нож и спрятала его в мешок на поясе. Хорошо бы меч отобрать, а то еще, не приведи Безликий, начнет им себя кромсать. Она вернулась в лагерь.

Когда они навьючивали ненниров, пришел Микаш. Он тенью проскользнул к своему жеребцу и ехал в хвосте, ни с кем не заговаривая.

Весна приходила короткими днями, зарождалась в горных долинах, вспучивала лед на речках, капелью падала с ветвей и зверьем выпрыгивала из-под копыт. С солнечным светом и теплом возвращались и ощущения в теле. Отряд наконец-то покинул Горний мир вечного холода, где блуждал бесплотными духами, и вновь облачился в телесную оболочку. С ней наваливались и проблемы, которые, казалось, остались за пределами Полночьгорья.

После памятной ссоры Вейас не разговаривал с ней две недели. Лайсве не выдержала и снова напросилась на свару, на этот раз открыто.

– Что будем делать, когда приедем в Урсалию?

– Чтобы меня приняли в орден, я должен привезти клыки вэса домой, – безучастно отозвался брат.

– Если вернемся, отец меня больше никуда не отпустит. Я просижу затворницей в четырех стенах всю жизнь, – но Вейас на ее слова лишь неопределенно повел плечами. – Мы могли бы отправиться в Эскендерию, поступить в Университет. Ты этого хотел, помнишь? Один мудрец сказал мне, что простые пути ведут в никуда. Если хочешь чего-то добиться, надо прикладывать все свои силы. Путь мыслителя не менее почетный, чем путь воина. Пускай сейчас твои идеи кажутся смешными, но со временем они захватят умы и поведут людей за светом потухших звезд туда, где не бывали даже боги, – вдохновенно повторяла она слова Безликого. – Призвание рыцаря никогда не было твоей стезей, и эти клыки добыл не ты, а Микаш. Все закончится плачевно, если ты продолжишь следовать за чужой судьбой.

– Это Микаш сказал? Как ты не понимаешь? Это его я видел в пещере Истины. Это он судил меня и жег на костре. Он убил вэса и спас тебя от Странника. Он истинный Сумеречник, а я ничтожество! – последнее предложение эхом разнеслось по скалам, грозясь опрокинуть снежные глыбы.

Лайсве обернулась.

Туаты смотрели на них во все глаза. Вейас вдавил пятки в конские бока и помчался догонять Асгрима.

– Эй, постой! – прикрикнул предводитель отряда. – Скользко! Упадешь, шею свернешь, животное покалечишь, а нам потом разгребай?

Вей натянул поводья, но к Лайсве не вернулся. Она ссутулила плечи и пропустила несколько всадников вперед.

Брат ошибался.

Если бы все плясали под ее дудку, отец бы не согласился выдать ее замуж за Йордена, Петрас бы не попытался воспользоваться ее слабостью, Микаш бы не резал себе руки, Вейас бы не смотрел на нее так, как будто она его предала, а Безликий бы не ушел.

Безликий! Он начал забываться, точно сон: его тихий, с легкой хрипотцой голос, печальные синие глаза, ласковые прикосновения и мудрые слова. Лайсве постоянно повторяла их про себя, но они истлевали и рассыпались прахом. Она вызывала в памяти образы, но они тоже со временем тускнели и выцветали. Она больше никогда его не увидит, да и тогда не видела на самом деле.

Ближе к Урсалии снега стало меньше. Посреди островков оголившейся земли проклевывались белые подснежники, голубоватые пролески и желтые первоцветы. Набухали почки, звучали трели птиц, зверье копошилось в норах – вовсю начала кипела жизнь.

Они спешились возле приметного моста с каменной аркой. За ночь наморозило наледь, на которой лошади могли запросто поскользнуться. Позади осталось вздымающееся черепашьим панцирем Полночьгорье – Горний мир, мир демонов, мир почившего бога и чудаковатого шамана-оленевода. А впереди их ждал обыденный Дольний мир людей.

Грустно, что путешествие заканчивалось. Не будет больше зловещих тайн и волшебства, и все вернется в проторенную колею. Отец с братом будут ездить в походы в дальние земли, а Лайсве ждать их долгими вечерами у окна с вышивкой. Вейас приведет в дом жену, которая невзлюбит сестру, старую деву, и сживет ее со свету.

Нет, нельзя раскисать. Нельзя показывать слабость. Она и так слишком много слез подарила этому беспощадному северу.

– Не плачь, – испугал ее голос Микаша.

Он протянул ей букет свежих первоцветов, – неряшливый, но все же очень… милый.

Лайсве любила цветы, хотя мужчины редко их дарили. Только Странник, который умело пользовался ее слабостями.

– Спасибо, – Лайсве взяла букет и улыбнулась.

– Я уеду, как ты и хотела. Только передохну денек, можно? – Он смущенно потупился.

– Конечно, ты свободный человек, – кивнула она. – Спасибо тебе еще раз. Я не забуду то, что ты для меня сделал.

– Прости… та рана… я не хотел, – затараторил он, не поднимая глаз, но, заслышав шаги Вейаса, поспешил в конец строя.

– Что он сказал? – грубо поинтересовался брат.

Надо же, перестал играть в молчанку.

– Что уедет через день, – ответила Лайсве, переставляя цветы в букете, чтобы было если не красиво, то хотя бы сносно.

Асгрим пересек мост, и они поспешили следом.

– Как будто это сделает меня лучше, – угрюмо пробормотал брат у нее за спиной. – Он мешает.

Лайсве усмехнулась.

Они все сейчас были грязными, изможденными, иссушенными ветром и морозом – тени себя под свалявшимся мехом и лоснящимися на солнце накидками-камлейками. Микаш единственный, кто выглядел пристойно за счет широкой кости, а от Лайсве с Вейасом остались лишь две пары кристально-голубых глаз под капюшонами. Не разобрать, кто мужчина, а кто женщина.

К Урсалии отряд подошел уже в сумерках, которые разжижались с каждым днем. Туаты рассказывали, что через пару месяцев солнце и вовсе заходить перестанет, и в противовес вечной ночи настанет бесконечный день. Туаты в это время редко покидали подземный дворец, где их скрывали чары ворожеи.

Отряд остановился в роще, где начинал путешествие четыре месяца назад. Первым в мокрый талый снег спрыгнул предводитель туатов. Из-за частокола березовых стволов к нему метнулась юркая тень.

– Асгрим! Цел? – у него на шее повисла тоненькая, как тростинка, ворожея в летящем синем платье.

Принцесса… Нет, уже, наверно, королева Эйтайни. Удивительно, как ей удавалось оставаться непосредственной и страстной несмотря на то, что теперь она отвечала за все племя.

Асгрим закружил ее в объятиях. Платье разлетелось на ветру. Со струящимися черными волосами Эйтайни стала похожа на большую синюю бабочку.

– Ну как, цел? – поинтересовался он. Эйтайни рассмеялась. – Не нашла себе нового длиннобородого за это время?

– Никаких длиннобородых, глупый! – она убрала налипшие ему на лоб пряди и поцеловала в губы. – У нас же свадьба на Эльдантайд, забыл?

Лайсве бы не смогла выбежать и поцеловать мужчину, не боясь, что ее засмеют или отвергнут. Да и не к кому ей было бежать.

Она спрыгнула с кобылы. Ноги поскользнулись и едва не разъехались на талом снегу, но она удержалась. Повезло, что все были заняты поклажей и не заметили ее неудачи.

За Эйтайни подтянулись и другие туаты; они забрали вьюки и седла, а лошадей оставили в рощице с табунщиками. Затем отряд прошествовал по парадному белому ходу в подземный дворец. Лайсве даже соскучилась по круглой каменной комнатушке, тускло освещенной зеленым магическим кристаллом, вкрапленным в стены. Проведенное здесь время почти кануло в забвение – будто случилось в другой жизни.

Они расселись за каменным столом на застеленных оленьими шкурами лавках. Служанки принесли еду. Лайсве радовалась сладкому тушеному мясу с медовым соусом и смаковала пересахаренное молоко.

После трапезы Микаш удалился, по взглядом догадавшись, что близнецы хотят поговорить с глазу на глаз.

– Я тут подумала, – начала Лайсве ласковым тоном. Пусть горечь и обида останутся в Полночьгорье, в царстве ночи и холода, а здесь, при солнечном свете, Вей вновь превратится в доброго брата. – Давай вернемся домой. Ты станешь рыцарем, а я буду на хозяйстве, воспитывать твоих детей. Это лучше, чем если бы я вышла замуж за Йордена и томилась в степном замке в одиночестве. Я столько всего узнала и увидела за время путешествия, что мне воспоминаний хватит до конца жизни. Спасибо тебе!

Вейас пристально посмотрел на нее. В тусклых отсветах зеленого кристалла его лицо выглядело таинственно печальным, а голубые глаза – непроницаемыми и безучастными. Он молчал, словно не знал, что ответить, и оставался таким же отчужденным, как в Полночьгорье. Затем поднялся и вышел, так и не проронив ни слова.

Лайсве помылась в горячих источниках и устроилась на каменном ложе, застеленном оленьими шкурами.

Раздались шаги. В гостевые покои вернулся Микаш и замер возле нее.

– Я хотел кое-что тебе вернуть, – он протянул ей серебряный медальон.

Она приподнялась и раскрыла его. Внутри были ее портрет и прядь волос.

– Его я тоже украл, как письмо.

Чужой мусор.

Ох, зачем он прятал нежное сердце за маской грубости и отчуждения?

– Я…

– Ничего не говори. Я понимаю. Надо завязывать и двигаться дальше. Забирай. Украденные поцелуи никогда не станут настоящими, – он печально улыбнулся. – Не переживай за меня. Я сильный, справлюсь.

– Хочешь, поцелую тебя по своей воле?

– Нет, – его улыбка лучилась таким теплом, что защемило где-то внутри. – Лучше расскажи, что случилось в лабиринте. Я помню только, как меня укусил вэс.

Она пристально изучала его осунувшееся и обветренное лицо: высокий лоб, грубые, будто высеченные топором скулы, глубоко посаженные глаза, резко очерченные растрескавшиеся губы, хищный горбатый нос. Его впалые щеки покрывала жесткая щетина. Ему бы провести здесь хотя бы неделю, но он снова бежит. Бежит от нее.

– Там… – Лайсве перебирала пальцы и отводила взгляд. Слова застревали в горле, но совесть требовала объясниться. Интересно, обзовет ли он ее потаскухой или ударит? Зато поймет, что она совсем не та, кого он себе выдумал, и освободится от юношеской влюбленности. – Был еще один обвал. Я лишилась чувств, а когда очнулась, ты излечился. От радости я тебя поцеловала. Чудо!

Она неловко рассмеялась. Теперь всю жизнь придется носить в себе эту тайну. Неприятно это – лгать.

– Так и было, да.

– Спасибо.

Лайсве подвинулась, и он сел рядом.

– Тебе спасибо, что столько раз спасал нас, – она снова принялась перебирать пальцы. Совесть бешеным псом вгрызалась в горло. Пусть он уйдет, чтобы она похоронила случившееся в себе. – Может, тебе и вправду разыскать того авалорского маршала? Если он хотя бы вполовину настолько благородный и умный, как про него рассказывают, то обязательно примет тебя в свою армию. Ты не станешь злодеем – вельва ошиблась. Если ты всегда будешь поступать по совести, то преодолеешь судьбу, совершишь больше подвигов, чем сам Безликий, выиграешь тысячу битв. А даже если где-то заплутаешь, то все равно сможешь вернуться к свету, если искренне раскаешься. Я буду гордиться знакомством с величайшим героем Микашем и рассказывать о нем внукам Вейаса.

– У тебя будут свои внуки.

Лайсве повернула голову. Их головы почти соприкасались. Он щурился по-доброму печально, без тени лукавства и насмешливости.

– Ты ведь этого хочешь? Хочешь стать героем, а не злодеем?

– Если этого хочешь ты, – Микаш изучал ее лицо так же пристально. Лайсве даже видела свое отражение в его глазах.

– Я хочу, чтобы ты нашел свою судьбу и был счастлив, – она улыбнулась ему, пожалуй, впервые искренне.

Он кивнул и вернулся в свой угол.

Вейас наблюдал за ними через приотворенную дверь.

Микаш сидел рядом с Лайсве на ложе, она ему что-то рассказывала. Это было странно. С другими сестра робела, а с ним теряла осторожность: возражала, дерзила, ругалась. Демоны, Вейас и сам побаивался его – огромного, медведеподобного. Он танцевал перед ними на задних лапах, как ярмарочный звереныш, защищал, но ведь мог накинуться, раздавить мускулистыми ручищами и оторвать голову. Чувствовалась в нем сила, затаенная ярость. Сколько еще он будет терпеть, прежде чем всех передушит?

– Не можешь ее отпустить? – шепнула на ухо Эйтайни.

Вейас прикрыл дверь, чтобы их не подслушали.

– Когда ты сказала, что мою сестру от Странника спасет суженый, ты имела в виду не Йордена?

Эйтайни печально улыбнулась.

– Поговаривают, что если слишком долго выполнять чужие обязанности, то и чужая судьба перейдет на тебя.

– Но он ведь дворняга без медьки в кармане. Как он станет властителем? Отец никогда не даст согласие…

– Я не знаю, просто вижу это. Мой тебе совет остается таким же: живи своей жизнью и радуйся за нее.

Платье Эйтайни зашуршало, когда Вейас метнулся за ней и прижал к стене. Вцепился пальцами в ее тонкую шею.

– Ты обязана мне помочь. Если бы не твои интриги, Лайсве бы не попалась Страннику, а я бы не пошел к ищейкам. Это из-за тебя он к нам привязался!

Эйтайни с натужными сипами глотала воздух.

Вейас потянул меч из ножен. Прибить ее? А почему бы и нет? Законы гостеприимства на демонов не распространялись. Главное выбраться потом из осиного улья.

– Пусти! – простонала ворожея, когда он слегка ослабил хватку. – Чего ты хочешь?

– Что-то, что ослабит его до предела, – придумывал Вейас на ходу.

– Хорошо!

Он отпустил ее и отошел на шаг. Эйтайни пыталась отдышаться, растирая шею. Затем они отправились в ее покои. Ворожея закинула травы и снадобья в большой котел, долго водила над ним руками, напевая заклинания на непонятном языке.

– Сонное зелье, – объяснила она, разливая пахнущее мятой варево по глиняным чашкам. – Выпивший проспит три дня и проснется отдохнувшим и посвежевшим. Если надавить здесь, – она показала точку на шее Вейаса, – он ненадолго проснется, но сможет только говорить и немного двигать головой. Зелье безвредно. Отвечать за все будешь ты. Это твой выбор.

– Понял.

Вейас поставил на поднос три чашки и направился в гостевой зал. Когда он вошел, сестра дремала, укрывшись шкурами, а Микаш поглядывал на нее из дальнего угла украдкой.

Вейас прочистил горло, и Лайсве подняла голову.

– Эйтайни приготовила для нас чудо-зелье. Три дня, и усталость как рукой снимет, – он протянул чашку сестре. Она села и принялась греть ладони о стенки, принюхиваясь к терпкому запаху трав. – Выпей с нами! – нарочито добродушно махнул он Микашу.

Тот нехотя встал и подошел ближе.

– Это крысиный яд?

– Трусишь? – с вызовом прищурился Вейас.

Микаш взял чашку и залпом выпил напиток, морщась – явно обжегся. Потом вернулся в свой угол и затих.

Лайсве слегка пригубила зелье, ждала, пока оно подстынет.

– Когда домой? Я так соскучилась по отцу, и по старому Жыху, и по строгому Матейасу, и даже по несносной Бежке. А нянюшка? Она, должно быть, слегла от беспокойства. Хоть бы у нее все хорошо было.

Вейас прекрасно видел, что сестра врет. Ей совсем не хотелось в Ильзар. Там девушек забирали в дом мужа и заставляли забыть семью. Муж отвечал за жену, судил и карал. Если она ему нравилась, то становилась хозяйкой в доме, а если нет – виновата сама. Сумеречники были хорошими людьми, никогда просто так жену не обижали.

Конечно.

Вот только ни один из знакомых Сумеречников хорошим не был на самом деле.

Йорден? Подлый трусливый шакаленок.

Петрас? Вероломный насильник.

Сам Вейас ненамного лучше.

Отец? Тот еще лицемер. Прикрывался долгом, а на деле давал взятки и торговал сестрой.

Да и остальные высокие лорды такие же.

Если бы Лайсве была наивной овечкой, глупой кокеткой или, напротив, расчетливой стервой, ее бы приняли, а так… Она была слишком свободолюбива, независима, возвышенна для суетности и интриг. Мужчины таких боялись, не понимали – только Петрас не испугался, уверенный, что сможет ее сломать, и этот медведь, которому весь страх Странники откусили.

Говорят, умная женщина любого мужчину приручит и исправит. Вот смех. Мужчину нельзя исправить. Он может лишь притвориться, как отец для Совета ордена. Как медведь, чтобы одну заслужить последнюю улыбку, хотя в душе злился так, что земля под ногами кипела. Как Вейас, который отправился в опасное путешествие, спасал грязных бродяг, бросался в пасть жутким тварям, хотя ненавидел все это и боялся.

Но силы притворяться когда-нибудь иссякнут, и все станут собой – трусливыми, грубыми, циничными и обозленными. А она так и останется прекрасным хрупким цветком на снегу. Что же ей, теперь умереть из-за этого?

Как объяснить, что это не с ней что-то не так – она как раз самая правильная, – что это мир насквозь прогнил? Люди не верили в добро, не видели красоты, боялись, что кто-то окажется лучше них, стремились всех опустить до своих низменных страстей, прикрываясь соблюдением приличий, когда в душе давно протухли и смердели так, что впору было затыкать нос. Они рассуждали о судьбах мира, сетовали на незрелость детей, а сами были намного хуже. Свысока смотрели на страсть молодых к жизни, справедливости, высоким идеалам, а сами предавались тщеславию и гордыне.

Кто был глупее? Тот, кто горел и старался изо всех сил, или тот, кто плевал и смеялся, не пошевелив и пальцем, чтобы сделать хоть что-то? Бесполезные трутни!

– Я подумал, может, нам не стоит возвращаться домой. Давай исполним твою мечту, раз с моей разобрались, – Вейас улыбнулся и протянул сестре руку. – О чем ты мечтаешь?

Она переплела с ним пальцы и прищурила один глаз.

– Если скажу, то она не сбудется.

– Тогда как же я узнаю и помогу?

– А ты догадайся! – усмехнулась Лайсве, допила отвар и прилегла на лавку. Глаза осоловели, слипались. Ладонь прикрыла зевающий рот. – Срок у тебя до завтра.

Как только Лайсве заснула, Вейас принялся суматошно собирать вещи. Чувствовал себя предателем, но оставаться рядом с ней больше не мог. Не мог притворяться примерным братом и хорошим человеком. Не желал тащить за собой в Ильзар и лишать с таким трудом доставшейся свободы. Не хотел, чтобы она своим видом напоминала ему, что никаких почестей он не заслужил, уступив самому гнусному и жалкому из людей.

Закончив, он подошел к Микашу. Тот свернулся калачом: в одну стену уперся спиной, а в другую – ногами. Вейас, кряхтя, оттащил его за плечи и разложил на полу. Какой же он тяжелый, настоящий медведь! Точка на жилистой шее нашлась c трудом. Он надавил на нее со всей силы, что аж кости хрустнули. Болезненно полыхнула аура, покрылась желтой сеткой с шипами. Вейас отстранился и утер со лба пот. Веки медведя дрогнули. Вейас потянулся за мечом, и когда холодные стальные глаза распахнулись, он уже прижимал к горлу Микаша клинок.

– Нравится чувствовать себя беспомощным? – посмеиваясь, спросил Вейас. – Где же вся твоя заносчивость? Где спесь перед слабым, глупым высокородным сосунком? Кто теперь слабый и глупый?

Микаш таращил глаза, дышал шумно, губы бессильно шевелились.

Вейас сильнее надавил на лезвие. По затхлому пещерному воздуху разлился солоноватый запах.

– Гляди, кровь медведя ничем не лучше нашей. Может, голову тебе отсечь? Повешу на кол и буду кичиться, как трофеем. Как думаешь, если я убью тебя, перейдет ко мне твоя сила, м? В сказках моей сестры всегда так происходит, а ты так любишь их слушать.

Лицо Микаша покрылось испариной, на рубашке проступили мокрые пятна. Вейас облизнулся и спрятал меч в ножны. Медведь обмяк. Вейас коленом ударил его в солнечное сплетение, отчего тот зажмурился и разинул рот в немом крике.

Сумасшедшее удовольствие! Вейасу хотелось схватить палку и бить его, пока все тело не покроется синяками и ссадинами, обрубить мечом руки и ноги, оставив беспомощным калекой.

Из одежды что-то выпало и звякнуло об пол. Вейас обернулся. Сверкнуло осколками зеркальце. В них отражался кто-то жуткий. Хуже мелочного Йордена, хуже вероломного Петраса, хуже зловещего Странника, хуже, много хуже лицемерного отца.

Жалкий маленький демон! Ни на что не годный слабак! Бездарность! Ничтожество!

Даже обездвиженному врагу вреда причинить не мог – только скалился и пугал.

Судорога прошла снизу живота, по хребту и до самого горла. Душили беззвучные рыдания.

– Хочешь мою сестру? Так забирай ее! Я уезжаю вот с этим, – Вейас достал из сумки клыки вэса и помахал ими перед бледным лицом Микаша.

– З-за-а-плачет, – едва слышно прохрипел он.

– Утешится. Поедешь с ней, куда скажет, а если причинишь вред, – Вейас снова потянул меч из ножен, – я стану мстительным духом и буду мучить тебя до конца твоей жизни так, как тебе и не снилось.

– С-с-сберегу, – просипел Микаш и неожиданно твердо добавил: – Клянусь!

Вейас снова надавил ему на шею.

Медведь обмяк, провалился в сон.

Вейас закинул вещевой мешок на плечи и, поцеловав сестру в лоб, зашагал прочь.

Лайсве справится с любыми трудностями. За время путешествия она окрепла и стала сильнее. Без него ей будет лучше: он только тянет её за собой на дно. Она исполнит свою мечту, а он похоронит свою под чужими трофеями и опостылевшими семейными традициями.

Глава 26

Видения на горе Мельдау

1527 г. от заселения Мунгарда.

Подхолмовое царство туатов, Лапия

Зелье помогло. Лайсве проснулась бодрой и посвежевшей. Ей хотелось нежиться в тепле и улыбаться всему миру. Когда лежать надоело, она откинула шкуры и свесила ноги с ложа, едва не наступив на разбитое зеркало. Лайсве опустилась на корточки и собрала осколки один к одному. Изломанным отражением взглянул на нее маленький демон, а затем истаял, как будто его не было.

– Вейас!

Она оглянулась по сторонам.

– Он ушел, – отозвался с порога Микаш, распаренный до красноты, с мокрыми волосами, спутанными и напоминавшими баранью шерсть. Видно, тоже ходил к теплым источникам.

– Когда вернется? – спросила Лайсве, убрав зеркало.

– Никогда. Он забрал клыки и уехал. Три дня назад, – после долгой паузы ответил он. Капли воды с волос оставляли потеки на его рубахе.

– О чем ты? Мы же вчера пили с ним отвар.

– Сонное зелье. Он усыпил нас на три дня и уехал. Он не вернется.

– Нет! Он не мог меня бросить, – Лайсве натужно рассмеялась.

– Но это правда, – Микаш оставался убийственно серьезен. – Вейас уехал в Ильзар.

Она затрясла головой, не желая в это верить. На каменном стуле валялась походная одежда: серые шерстяные штаны и рубашка. Лайсве стянула с себя дурацкое платье.

– Что ты делаешь? – Микаш подошел вплотную, тревожно вглядываясь в ее лицо. Его глаза воспалились то ли от купания, то ли от долгого сна.

На ней же только исподнее! Лайсве поспешила одеться.

– Собираюсь. Если потороплюсь, нагоню его. Вей не мог меня бросить. Он собирался исполнить мою мечту!

От отчаянья не получалось думать. Хотелось повернуть время вспять, не пить злосчастное зелье, выспросить все до конца.

– Даже если не нагоню, поеду домой. Там и встретимся.

– Лайсве! – Микаш обхватил ее за плечи. На ней же рубашка не застегнута! – Он не хотел, чтобы ты ехала за ним. Он хотел, чтобы ты исполнила свою мечту сама. Я помогу тебе.

– Вы сговорились? Это ты прогнал его, чтобы остаться со мной! – Лайсве развернулась и схватила его за ворот рубахи. – Говори! Говори, что случилось!

– Я не могу. Ты расстроишься еще больше, – он освободился и попятился от нее. Его могучая фигура заслонила собой дверь.

Лайсве бросилась на него, пытаясь оттолкнуть с пути. Микаш обхватил ее и встряхнул, пеленая мысленитями. Она обрывала их, извивалась, всеми силами старалась высвободиться, но у нее ничего не выходило.

– Пусти! Пусти, я должна ехать! Брат… – она колотила его в грудь кулаками. Почему он не понимает? Почему не чувствует, какая мука ее терзает? Лайсве укусила его за локоть, но даже привкус крови во рту не остановил бушующей внутри ярости. – Отпусти!

Микаш стискивал ладони на ее спине все крепче. Холодный, неприступный истукан.

Хлопнула дверь, донеслись шаги, возгласы. Четыре руки стянули ее с Микаша. Теперь точно никуда не пустят. Все были против нее.

– Ненавижу! Присосался, как пиявка! Все соки из нас выпил! – кричала Лайсве, вырываясь из последних сил, но все было без толку. – Убирайся! Живи сам. Своим умом. Никому ты не нужен! Ты зло! Моя мечта – чтобы ты сдох. Почему ты еще здесь?

– Выйди, – перекричала ее Эйтайни.

– Нет, – прохрипел Микаш.

– Выйди, иначе она себя изведет!

Он исчез, но Лайсве ни на каплю не успокоилась. Это был конец. Она никогда не оставалась одна, не представляла жизни без брата. Казалось, будто половину отрезали по живому. Кровоточит. Болит. Даже вздохнуть не выходит.

– Пустите! Я поеду за Вейасом! – она дернулась в последний раз и обмякла.

В раскаленном мареве показалось встревоженное лицо Асгрима. Он уложил Лайсве на лавку и ласково погладил по волосам. Под руку попалась плошка, и Лайсве запустила ею в него. Он с трудом увернулся и выскочил из зала. Она помчалась следом, чтобы выцарапать ему глаза, но дверь оказалась заперта. Лайсве лупила по ней кулаками, орала. Ломала ногти, сбивала костяшки в кровь, пока последние силы не оставили ее. Она повалилась на пол, всхлипывая, отупев.

Дверь отворилась. Ее подхватили на руки, снова отнесли на лавку и поднесли к губам чашку, но пить не хотелось. Она стиснула зубы, зажмурила глаза.

Отстали. Ушли.

Ее пробил озноб. С Веем снова что-то сделали: Эйтайни, Асгрим, Микаш. Они все были в сговоре! Лайсве должна вызволить брата, как он вызволил ее из плена Странника, должна придумать способ вывести заговорщиков на чистую воду.

Лайсве собралась с силами и села. Когда служанка принесла еду, она послушно положила в рот кусок мяса, сверкая добродушной улыбкой. Туата ответила тем же и подошла ближе. Лайсве тогда схватила поднос и обрушила ей на голову. Служанка упала без чувств.

Лайсве выскочила в прикрытую дверь и помчалась к потаенному водопаду. Со всех сторон за ней бежали стражники. Она петляла по коридорам, пытаясь их запутать.

Погоня отстала. Показался струящийся изумрудный каскад. Лайсве заскочила под него сбоку и помчалась дальше. Аура брата звала ее, такая родная и светлая, горела впереди путеводной звездой.

Галерея закончилась подземными казематами, пустыми, и только в последней клетке на полу лежало тело.

– Лайсве, – тихо позвал Вейас.

– Я здесь!

Лайсве дернула за решетку, но та оказалась заперта. Затем схватила факел и принялась искать ключ. Кто-то дотронулся до ее плеча, и Лайсве обернулась. Позади нее стоял Микаш с печальной улыбкой.

– Помоги, туаты нас предали! – попросила она.

– Помогу, – он достал из-за пазухи большой ажурный ключ, отпер замок и вошел внутрь.

– Лайсве! – испуганно выкрикнул Вейас.

Микаш обнажил меч и проткнул грудь брата с левой стороны.

Убил! Он убил Вея!

Микаш рассмеялся и посмотрел на нее жуткими разноцветными глазами.

– Ты моя! Больше нам никто не помешает! – закричал он, превращаясь в темного суженого. Возле его ног уже лежал не Вейас, а Огненный зверь, поверженный, растерзанный Мраком. Пламя опадало с его шкуры. Он умирал.

– Не-е-ет! – Лайсве бросилась на мерзкую тварь, но та обхватила ее руками, обездвижила и поцеловала в губы, вливая Мрак.

Она очнулась посреди гостевого зала.

Все обошлось? Ее отпустили?

Дверь была не заперта. Лайсве прихватила меч и снова побежала в темницу.

– Вейас! – со входа позвала она.

– Лайсве! – крикнул брат с дальнего конца.

Жив! Она замахнулась мечом по замку клетки, высекая искры, но тот не поддавался, видно, был заговорен на прочность.

Из коридора послышались шаги. Лайсве стукнула по замку еще сильнее. Ну же! Хоть чуточку!

– Помочь? – зашептал в ухо вкрадчивый голос Микаша. Нет, суженого. Перехватив ее руки, он отвел меч в сторону, открыл замок и подтолкнул внутрь. Лайсве пыталась вырываться, но все безуспешно. Микаш подвел ее ближе к брату и приставил меч к его груди.

– Убей его, и мы всегда будем вместе. Я буду вечно любить тебя, никогда не предам и не взгляну на других женщин, помимо тебя. Разве ты не этого хотела? – уговаривал ее суженый.

Вейас, избитый и ослабший, тянул к ней руки.

– Лайсве.

– Он предал тебя, бросил. Убей его, освободись от вашей связи и от проклятья Сумеречников разом. Тогда настанет новый светлый мир – мир лучшего, более справедливого бога. Мы будем в нем повелителями и вершителями судеб, в нашей власти – карать и миловать, одаривать и низвергать.

– Лайсве… – шептал брат, глядя ей прямо в глаза.

Руки дрожали. Она не убьет брата, ни за что!

Вейас вспыхнул рыжим пламенем. Через мгновение перед ней на боку лежал Огненный зверь; он хрипел, рычал, сучил лапами, но подняться не мог. На Лайсве, как на палача, уставился пронзительно-синий глаз.

– Убей его, – снова повторил суженый. – Он не благой и не милостивый, а холодный и расчетливый. Он никогда не любил тебя, просто использовал, чтобы победить Мрак и убить брата. Разве братоубийца может быть хорошим, добрым, праведным? Знаешь, скольких еще он убил? Скольких погубил своей хандрой и бездействием? Ты догадалась, почему он выбрал тебя? Не за красивые глазки, верно? А потому, что ты самая доверчивая дурочка в Мунгарде. Не мои слова, его. Для меня ты – самая красивая, самая умная, самая лучшая. Докажи ему, что ты именно такая. Убей его! Он тебе не брат.

Она отражалась в синем глазе – тощая, потрепанная, испуганная.

Зверь дразнил ее: «Сделай, отбрось привязанности и мораль, растворись в ощущениях силы, власти, вседозволенности, обиды и жажды справедливости. Тебе же было так больно, когда я тебя бросил!»

Нет! Лайсве хотела не этого… Она хотела, чтобы он вернулся к людям и спас всех. Вот ее истинное, самое сокровенное желание.

Суженый надавил ей на руки и вонзил клинок в грудь Зверя. Тот содрогнулся и обмяк вместе с опадающим пламенем. Потух зеркальный синий глаз. Суженый отпустил Лайсве, и она рухнула на грудь мертвому Зверю, горько заплакав, желая уйти вслед за ним.

Лайсве открыла глаза и поняла, что снова оказалась в гостевом зале.

Что происходит?

Она потянулась за разбитым зеркалом, откуда на нее смотрело искаженное отражение маленького демона. Когда она захотела поправить осколки, то поранила палец. Алая капля упала на раму, и демон вырвался наружу. Он был темно-бурый, покрытый мохнатой шерстью, вместо ног – козлиные копыта, вместо носа – кабаний пятак, а на голове торчали небольшие рожки. Вилял закрученный в баранку тонкий хвостик.

– Ме-ме-ме! – заблеял демон, подскакивая и кувыркаясь на месте.

Он не показался ей злым.

Что делать? Снова бежать в темницу? Может, это уже не третий, а тысячный раз? Все слилось в одно. Надо вырваться из порочного круга, но как?

– Ме-ме-ме! – кривлялся несносный демон, хватал ее за одежду и тянул куда-то.

Снаружи доносился топот и бряцанье оружия.

Была не была. Лайсве побежала за демоном. Петляли коридоры, сливались в круговерть зеленые всполохи, погоня наступала на пятки. Демон снова вывел Лайсве к водопаду. Но зачем? Только не снова!

– Ме-ме-ме!

Он толкнул ее под каскад и прыгнул следом. Ледяная вода окатила ее с головы до ног. Отплевываясь, Лайсве вырвалась на сушу и ударила по косматой морде. Демон обиженно застонал, выпучив черные бусины глаз, вцепился в ее рукав и потянул за собой. Сзади уже лязгала сталь. Нагнали! Лайсве понеслась за демоном. Он налетел на стену, и та рухнула, словно хлипкая деревянная ширма, и Лайсве по осколкам камней пробралась внутрь.

Эйтайни сидела спиной к ней и расчесывала волосы. Даже не обернулась на шум.

– Ме-ме-ме! – демон прыгал на месте и указывал на нее.

Шаги становились все ближе.

– Я не понимаю, чего ты хочешь?

– Ме!

Его глаза сверкали отчаяньем в зеленых всполохах кристаллов. Он выпрямился, стал выше, шерсть начала облазить, а черты сделались человечьими.

Это же Вейас!

– Отпусти меня! Она поможет, – разобрала Лайсве его блеяния. – Мы еще встретимся.

Она поверила ему единственному из всех и сделала шаг.

Из дыры в зал хлынули демоны. Это были не туаты – разноглазые, как темный суженый, как брат Безликого в ледяной колонне, одетые в голубые плащи с глубокими капюшонами, окаймленными золотой полосой.

Вейас обратился в демона и ринулся на них. Но что он мог сделать против пятерых? Они изрубили его на ошметки мечами, а затем двинулись на Лайсве.

Она подбежала к Эйтайни и толкнула ворожею в плечо.

– Сделай что-нибудь. Они убьют нас! – но та сидела неподвижно, как соломенная кукла. – Пожалуйста, я приму твою помощь и отпущу Вея.

Разноглазые демоны уже замахивались мечами.

Лайсве готовилась к смерти.

Эйтайни обернулась. Синие глаза полыхнули яростью. Вспыхнула рыжим шерсть. На месте туаты стоял Огненный зверь.

– Помоги нам! – попросила Лайсве, падая на колени.

Он укрыл ее пламенем за мгновение до того, как засвистели в воздухе мечи. Они оба растворились в огне мирового пожара.

Микаш сидел на полу, под дверью в гостевой зал. Ему хотелось наплевать на предупреждение и войти, унять истерику Лайсве, словами ли, внушением – не важно. Хоть опустошить весь резерв, лишь бы не ждать безучастно, пока она страдает.

Из темноты коридора показалась Эйтайни с чашкой пахнущего дурманом зелья.

Микаш поднялся.

– Что с ней? Прорыв способностей? В наших книгах почти не пишут про женский дар.

– Она слишком многое пережила. Разлука с братом стала последней каплей, – Эйтайни в задумчивости повела плечами. – Вам лучше пока побыть порознь. Она остро реагирует на твою мужскую суть.

– Но я ведь ничего ей не сделал!

– Это не имеет значения. Достаточно просто быть рядом, бередить случайными словами, взглядами, жестами, мимолетными прикосновениями. Ты будишь в ней женщину, а она боится этого и противится изо всех сил. Дай ей время. Это единственное, чем ты сейчас поможешь. Она либо примет себя, либо погибнет.

– Нет!

– Позволь ей самой решать. Неволей ты только сломаешь ее, а ты же этого не хочешь?

Эйтайни зашла в зал.

Микаш снова сел на пол. Крики бичом хлестали по ушам, сдавливали голову тисками. Терпеть. Терпеть. Он сильный, он справится.

Ворожея вернулась с пустой чашкой.

– Идем, я и тебя подлатаю. Тебе досталось от обоих.

Лайсве затихла.

Только поэтому Микаш позволил себя увести.

Запахло дурманом, когда к губам поднесли чашку. Горло пересохло и слиплось. Лайсве жадно глотала теплый травяной отвар, пыталась открыть глаза, но тело сковала такая слабость, что даже малость вызвала боль. Из груди вырвался сдавленный стон.

– Пей, вот так, хорошо, – приговаривала Эйтайни.

Лайсве наконец удалось разомкнуть веки. Приглушенный зеленый свет кристаллов не утомлял и не резал глаза. Рядом была только ворожея. Хорошо.

– Заставила же ты нас поволноваться. Два дня в лихорадке билась, – Эйтайни убрала с ее лба свалявшиеся волосы.

– Вей… ушел, – выдавила из себя она. – Я его отпустила.

Эйтайни отвела взгляд.

Лайсве пришло осознание того, что эта разлука если не навсегда, то надолго. Теперь ей придется жить без него.

– Все будет хорошо. Отлежишься пару дней и станешь как новая, – успокаивала ворожея. – Мне тоже было больно, когда отец ушел. Если бы не Асгрим и не ответственность перед племенем, не знаю, как бы я справилась. Но я верю, что однажды мы встретимся с отцом на той стороне леса, и я смогу попросить прощения.

Лайсве прикрыла глаза, не в силах смотреть на нее.

– Надеюсь, мы с Веем встретимся раньше. На этом берегу, а не на том, – и она провалилась в глубокий сон без сновидений.

После него стало немного легче. Служанки накормили ее протертой похлебкой из кисловато-горьких трав и заставили выпить несколько чашек отвара с медом. Позже заглянул Асгрим и предложил походить по залу, вспоминал, как повредил спину во время смерча.

Но ее рана была другой. Как будто крылья отрезали, лишили зрения, слуха и обоняния – всех чувств, а заодно и разума. Апатия съедала все ее порывы.

Микаша переселили в другой зал и сюда не пускали.

Лайсве не хотела ему зла. Пусть отдыхает и набирается сил, сколько ему надо. Ей было совестно за то, что она ударила его, выместила на нем свою боль, понимая, что он не ответит. Это неправильно, просто… Пускай исполнит обещание и оставит ее в покое!

Через несколько дней Лайсве почти выздоровела, храбрилась, хотя на душе было пусто.

– Что мне делать? – спросила она у Эйтайни, когда та поила ее отваром.

– Откуда темной дочери лесов знать о замыслах небесных духов? Тебя ведет более мудрая воля.

Ага, конечно. Отчего-то все решили, что Лайсве знала, куда шла, хотя она просто плутала во тьме. Может, поступить как Микаш и своровать чужую цель?

– Я утратила с ней связь. Раньше все решал Вей, а я послушно шла следом. Если что-то и предлагала, то только с оглядкой на него, зная, что он подсобит. Может, мне остаться здесь? Или вам не нужны нахлебники? – она невесело усмехнулась.

Эйтайни зеркально отразила ее улыбку и склонила голову набок.

– Оставайся, сколько хочешь. Просто раньше ты рвалась к небу.

– Зачем мне небо без крыльев? Он даже ничего на память не оставил. Только… – Лайсве показала разбитое зеркало.

– Хочешь, починю?

Лайсве задумчиво повертела деревянную раму в руках.

– А можешь сделать, чтобы осколки не разлетелись?

– Могу, но зачем тебе битое? Оно приносит несчастья.

– Вряд ли. Я сама ходячее несчастье.

Эйтайни поводила ладонью над рамой, а затем вручила зеркальце обратно.

Лайсве встряхнула его, перевернула – ни осколка не выпало.

– Спасибо! – она прижала его к груди и закрыла глаза, вспоминая маленького демона из сна.

– Когда мне не хватает мудрого совета, я отправляюсь на Духову гору Мельдау. Но она допускает до своих тайн только самых достойных. Если проведешь там три дня, не укрываясь от холода, без воды и еды, то на тебя снизойдет озарение. Можешь попробовать, только обещай, что никому не расскажешь.

– Обещаю, – кивнула Лайсве.

Это хоть и крохотная, но цель.

На следующий день Эйтайни показала дорогу на старинной карте, объяснила, как найти гору, и Лайсве отправилась в путь. Кассочка дожидалась ее в роще. Лайсве поседлала ее, забралась верхом и поехала по узкой, петляющей между круч тропке.

Она остановилась возле каменных ворот, увенчанных орлиными головами. В глазницах каменных стражей сверкали огромные рубины. Впереди простиралась тропа на Мельдау. В горах повсюду лежал снег, истаяло только у подножий, хотя на Мельдау они поднялись достаточно высоко, а холода все не чувствовалось.

Возле хлипкого мостика, переброшенного через ущелье Кассочка замерла. Что ж, пришла пора расстаться. Лайсве спешилась, расседлала кобылу и надела теплую малицу вместо плаща. Кассочка тревожно сверкнула глазами, но Лайсве помахала ей и зашагала вперед. Мост скрипел под ногами, прогибались доски. Вцепившись в канаты, Лайсве дошла до противоположной стороны и облегченно выдохнула.

Вскоре дорога затерялась в туманных сумерках светлой весенней ночи. Лайсве приходилось продираться сквозь густой кустарник. Сапоги из грубой кожи защищали ноги от царапин, но она боялась порвать обувь вместе со штанами. Кустарник уперся в отвесную стену, сбоку от нее зияла пропасть. Отступать смысла не было, ее там все равно никто не ждал – одни тупики. Так почему бы не попытаться одолеть эту стену, если существовал хоть малейший шанс, что за ней появится цель?

Лайсве переползала с выступа на выступ, которые к темноте приходилось нащупывать, полагаясь больше на чутье, чем на зрение. Она думала, что никогда больше не вспомнит о полугодовой мгле, ан нет. Бестелесный призрак не мог упасть и разбиться. Она обязательно доберется, все получится! Лайсве видела вершину стены, но земля уже давно пропала из виду.

Тут из-под ноги выскочил камень, руки соскользнули. Падение. Удар. Дыхание сперло. Лайсве лежала на спине на небольшом выступе и глотала ртом воздух. Шок прошел, голова шумела, тело болело, но кости были целы.

Лайсве сцепила зубы и снова принялась карабкаться на стену. Становилось жарко, сердце норовило выскочить наружу. Пот застилал глаза, руки сбивались в кровь, ноги отекли и сделались неуклюжими. Мышцы ломило от напряжения. Вся жизнь – череда восхождений и падений, пока одно из них не обернется погибелью. Но в этот раз Лайсве смогла: подтянулась и выбралась на плоскую площадку.

У кромки горизонта ржавой полосой разгорался рассвет. Лайсве нацарапала на камнях круг и легла внутри него. Оставаться в сознании казалось пыткой, хотя раньше приходилось сражаться с бессонницей. Может, поступить от обратного? Закрыть глаза и попытаться заснуть, тогда сон уйдет.

Долгие весенние сумерки уступали ясному дню, отползал к подножью туман. Лайсве проваливалась в бескрайнюю синеву неба, тонула, как в бурливых водах океана, как в глазах Безликого, качалась на волнах беспамятства, уплывала и снова выныривала.

День шел на убыль. Солнце скрылось за горизонтом. Начал накрапывать дождь. Лайсве открыла рот, чтобы напиться каплями, но те оседали на лице. Задувал ветер, гремел гром, вдали полыхали зарницы, но внутри начертанного круга было безопасно.

Дождь стих, с ним и ветер, занимался новый рассвет. Лайсве не спала, не пила и не ела вторые сутки, лежала неподвижно, врастая корнями в гору, и смотрела в синие глаза Безликого. Откровение все не приходило. А должно ли?

Может быть, она лежала в бреду дома, и ей все это снилось. Может быть, она никуда не уезжала, не видела сияния Червоточин, не заглядывала в синие глаза Безликого. Никогда.

Ей нужно наконец отпустить себя, соскользнуть в пропасть, переплыть Сумеречную реку. На Тихом берегу ее ждала мама. И Айка… Нет, Айки никогда не существовало. А может, ее никто и не ждал. Может, все забыли, и Лайсве забудет: имена, лица, чувства. Все сотрется из памяти, станет пустым холстом, пеплом на ветру.

Не было никакого перерождения. Люди жили здесь и сейчас. Существовало только то, что видели глаза и слышали уши – ничего более. Ни мира за пределами Ильзара. Ни этой горы и лазурно-синего неба. Ни кроваво-алых закатных сумерек и вяжущего язык и разум бреда. Ни холста, ни ветра. Смерти тоже не было, как и рожденья, и бодрствования. Она – лишь былинка-огонек. Жила везде и во всем, видела и знала все. Существовала испокон веков. У нее не было ни имени, ни голоса, ни даже сути.

Незримым духом Она бродила по пространствам небытия, пока в звездном ночном небе не загорелись огни Червоточин: зелеными, фиолетовыми, красными полосами. Зубастой короной пульсирующего света они открывали врата иных миров.

Тайными тропами сквозь них к Ней шли четверо странников: двое мужчин и две женщины, похожие на людей и чуждые миру.

Первая женщина была сухая и высокая, с жидким огнем в волосах и глазах. Грозная Повелительница Пламени.

Вторая – невысокая, пышная, с толстыми каштановыми косами и глазами цвета юной листвы. Милосердная Повелительница Земли.

Третий был коренастым мужчиной со смешливыми ямочками на щеках и морской лазурью в глазах. Его волосы напоминали цвет водорослей. Повелитель Вод.

Четвертый мужчина – стройный, с тонкими, будто вырезанными в камне чертами. Его иссиня-черные кудри были стянуты в жгут на затылке, в руках он держал бубен и колотушку. Предводитель чужаков, Небесный Повелитель. Его глаза цвета неба пронзали бескрайние пустоши Ее небытия. Он единственный слышал Ее музыку: шелест травы, шепот деревьев, молчание гор, грохот прибоя, журчанье ручьев, голоса зверей и птиц. Песнь звезд звучала у него в ушах перезвоном небесного сияния.

Он простирал руки и обнимал Ее, стучал колотушкой в бубен, вторя ритму Ее музыки, и отплясывал как шаман. Остальные чужаки повторяли за ним, своей волей облекая Ее в плоть, придавая форму воде и суше, даруя Ее чадам видимый образ и чувственную суть. Чужаки брали в супруги совершеннейших из Ее творений, мешали Ее кровь со своими грезами и создавали подобный себе народец – высоких лысых обезьян.

Люди. Паства. Повелители, преобразователи, рожденные здесь, связанные с Ней и связавшие Ее с чужаками неразрывной пуповиной. Пока люди любили и верили в своих создателей, их приходилось любить и Ей, поддерживать форму и не возвращаться в гармоничное небытие.

Последним явился пятый гость.

Был он темен, как бездна, глух и слеп, способен лишь на злость, ненависть и зависть. Мрак. Он не слышал Ее музыки, не видел танца сотворения, не имел паствы. Он возжелал владений других Повелителей.

Небесный Повелитель говорил с ним, но гость не понимал его, не ощущал то, что привык.

Уверившись, что его обманули, Мрак пошел на Повелителей войной. Он обвивал Ее черными нитями, рвал на куски твердь, вселял ненависть в сердца людей. Не вышло.

Повелители были сильны, духи – сплочены, а люди – чисты помыслами. Вместе они выдворили Мрак за Ее пределы. Он тогда обозлился и привел сюда странников из чужих миров. Ему помогать соглашались не все, ибо были среди тех созданий мудрецы, узревшие бурю, но и тех, кто встал на сторону Мрака, оказалось достаточно. Он искажал суть, убивал волю, порабощал. Его приспешники научились питаться другими созданиями, заражали и переманивали тех на свою сторону.

Война длилась вечность. Повелители смирились с присутствием в Ней Мрака. Окончательной победы не будет, потому без борьбы музыка прервется и мир канет в небытие.

Сумеречная река катила свои воды, смертные продолжали жить, умирать и возрождаться. Люди поверили еще неистовей, когда боги даровали им свои силы, чтобы те защищали себя сами. У Повелителей подрастали дети – плоть и кровь Ее мира, хоть и с примесью чуждого могущества. Вместо родителей танцевали уже они. Четверо мальчишек в рубахах из белых перьев спина к спине пытались подчинить Ее своей пляске, не понимая, что пляшут под Ее ритм. Она смеялась над их самовлюбленными порывами.

Младший вышел из круга и посмотрел на Нее пронзительно синими, как у отца глазами. Восторженное детское любопытство, пламень в сердце, жажда познать заворожили Ее, заставили показать все, что было сокрыто даже от древнейших. Он смотрел в Нее, а Она – в него. Он рассказал Ей то, чего Она в безмятежности вечного одиночества не знала. Он танцевал, Ее музыка вторила ему, желая подчиниться и изменить незыблемые порядки. Оказывается, это было приятно.

Оставшись без младшего, круг распался. Осколок Мрака проник сквозь бреши, вцепился в одного из мальчишек и подчинил его себе. Тот убил своих братьев и разрушил все, что возводил отец.

Он протянул щупальца и к Ее синеглазому мальчику.

Они сражались неистово, с горечью и ненавистью, рожденными предательством родной крови. Один из них пал поверженный, второй был смертельно ранен и ушел ото всех, – и от Нее тоже.

Ее синеглазый мальчик.

Сколько бы Она ни звала его, сколько бы ни искала по пустошам небытия, он все не отзывался. Не отзывался он и на зов тысячи тысяч страждущих голосов, что заглушали даже Ее музыку. Шаманы и заклинатели, жрецы и книжники искали Ее, ловили Ее, пленяли Ее повсюду. Они опутывали Ее сетями, ранили ножами, надеясь Ее кровью добиться его возвращения, но все было тщетно.

Однажды явился Избранный – высокий хмурый мужчина в черной мантии. Он нарек себя Духом Огненным. Он жаждал Ее больше всех, и его желание способно было стать той искрой, что разожжет пожар. Он жил на юге за мощными стенами, в древнем Городе на краю погибели. Ей нужно туда, к нему, он укажет путь, он уже ищет Ее!

Но сейчас сюда направлялся другой – Ее темный разноглазый суженый. Он беспрепятственно проник в Ее защитный круг, плоть от Ее плоти, суть от Ее сути. Он сел подле Нее на колени, приподнял Ее голову и приложил к растрескавшимся губам флягу.

Вода потекла по губам на подбородок, но в рот не попадала. Сильные руки встряхнули Лайсве, заставляя сделать глоток.

– Пей! – голос полнился глухой яростью. – Пей, пожалуйста!

Вода стала соленой, прочистила ее слипшееся горло. Лайсве закашлялась и с трудом разлепила веки. Лицо Микаша, изрезанное разводами теней в закатных лучах, выглядело жутко. Как много синяков и ссадин. Неужели это она сделала?

Когда она утолила жажду, он убрал флягу и притянул ее к себе.

– Я не должен был оставлять тебя. Прости меня! Столько дней в горах без еды и воды, да еще после болезни – немыслимо! Я…

Ей стало так дурно, что она едва не лишилась чувств. Микаш снова встряхнул ее. В рот потекла новая порция воды.

– Перестань себя изводить! Я знаю, как это больно, когда уходит кто-то близкий, но ты должна научиться жить без него. Жизнь – одинокий путь. Ты сильная, ты справишься!

Лайсве отдышалась и пробормотала:

– Спасибо… Ты обещал… Уйти…

Руки Микаша напряглись. Губы плотно сжались.

– Я не Сумеречник, чтобы держать свое слово, – он повернулся к ней спиной. – Ты ослабла и бредишь. Забирайся, я отнесу тебя к туатам. Не упрямься. Должна же у тебя остаться хоть капля здравого смысла.

Она согласилась, хотя даже висеть у него на спине было тяжело. В голове шумело, норовя опрокинуть обратно в беспамятство. Слабость не отступала.

Микаш с кряхтением поднялся. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Как он собирался спускаться с ней по стене? Но он двигался так легко, размеренно, будто шел по ровной земле, только спина вздымалась в такт глубокому дыханию.

– Не тяжело? – спросила Лайсве, подавляя зевоту.

– Ты как пушинка, – но даже пушинка на высоте весит немало. – Каждому дается ноша по плечу. Я согласен нести свою до конца, даже если она переломит мне хребет. – Он поудобнее перехватил ее ноги.

На лицо падали снежинки. Надо же, снег посреди травника, ближе к подножью, а не на вершине, где должен лежать ледник. Вот бы Вейас удивился.

Вейас…

Не стоило марать память о нем пустыми тревогами. Уйти – только его выбор. Лайсве уважит его и научится жить одна, но брат все равно останется в ее сердце самым дорогим и близким человеком. Они еще встретятся, помудревшими и способными открыться друг другу, а до тех пор она будет ждать.

– Эй, принцесса, не спи!

Ее вырвал из забытья голос Микаша. Он опустил ее на землю под одинокой разлапистой сосной, которая закрывала от ветра и снега.

– А где стена? – спросила Лайсве.

По хмурому небу парили мокрые хлопья.

– Никакой стены я не видел. Тропа была легкой.

Микаш укутал ее в свой плащ. На поясе у него висела еще одна фляга. Он снял ее и приставил к губам Лайсве.

– Поешь!

В рот полился куриный бульон с протертыми овощами и манной крупой. Пища лезла обратно, обжигая глотку, но рвотные позывы в конце концов прошли. Стало легче.

– Ты их себе придумываешь… стены. Зачем? Будто смерти ищешь, причем самым изуверским способом.

Слабость отступила. Стало получаться произносить фразы длиннее трех слов.

– Я бы хотела родиться мужчиной. Сражаться. Путешествовать. Не оглядываться на суетное, на людей, которые меня оценивают, с неприязнью ли, или с добром – неважно. Мужчины могут быть собой, а женщины обязаны быть их тенью, думать лишь о красоте да кротости. А я хочу светить, хочу чувствовать, хочу быть свободной в каждом порыве и самой выбирать, что, когда и с кем.

– Ни тогда, когда ты притворялась, ни сейчас ты не походишь на мужчину, – Микаш покачал головой, пристально оглядывая ее. – В тебе слишком много женского. В походке, манерах, в том, как выбираешь слова, во взгляде, запахе. Не видел никого, кто был бы больше женщиной, чем ты.

– А много ты видел? – Лайсве подняла ладонь с растопыренными пальцами к небу. Мокрый снег холодил ее ледяными поцелуями. – Ничего. Я и женщиной выживу, одолею любую гору, а если не смогу… значит, так тому и быть. Я больше не боюсь.

– Какая следующая гора? Ты отправишься за новым мифом, я знаю.

Лайсве молчала. Он не поймет и только посмеется над ней.

Снег все падал и таял, оставляя на земле мокрые, покрытые разводами инея лужи.

– Какой сегодня день?

– Первый день травника.

– Наш с Веем день рождения. Год назад мы отправились в это путешествие. Тогда я думала, что мы вернемся героями, или вообще не думала, что будет дальше.

– А я даже не знаю, когда у меня день рождения.

– Как это? Ты никогда его не праздновал?

– У нас не было ни времени, ни еды, ни денег. В этот день мне надо было вспахать и засеять большую часть нашего поля, а потом следить, чтобы всходы не склевали птицы, не сожрали жуки с червяками, чтобы скотина не потоптала их, чтобы засуха не спалила урожай дотла.

– Это неправильно! – возмутилась она. – Будь я была беднее храмовой мыши, то все равно бы раз в год устраивала своему ребенку праздник и не заставляла работать до седьмого пота. Либо сделала бы его счастливым, либо не рожала вовсе!

Микаш фыркнул и замолчал. Зря она завела этот разговор. Им никогда не понять друг друга.

Лайсве задремала под шум ветра.

Поутру вьюга утихла, но небо по-прежнему было такого же мрачного свинцового цвета, как глаза Микаша. Его рядом не было. Бросил? Нет. Его аура виднелась впереди – огромная, льдисто-голубая, в горах как нигде сильная. Горы – пристанище ветра, горы – его храмы.

– Проснулась? – поинтересовался он, выбираясь из соснового леса ниже по склону.

Лайсве нахохлилась, как сова, под теплым меховым плащом. Сыро.

– Вначале праздничная трапеза, а подарки потом, – торжественно объявил Микаш и достал фляги с водой и бульоном. – У нас сегодня не званый обед у высокого лорда, а настоящий королевский пир!

Лайсве хохотнула и забрала из его рук фляги. Ей уже хватало сил есть самой. Микаш жевал лепешки с вяленым мясом и немного оставил для нее. Твердая пища не лезла в горло даже вприкуску с бульоном, но она заставила себя съесть все.

– А теперь подарок для послушных девочек, – Микаш достал из-за пазухи серый сверток. – С днем рождения!

Он вложил ей в руки два пучка тонких прутьев, перевязанных крестом. Наверху – холщовый шар, набитый сухим мхом, вместо волос натыканы сосновые иголки, а прутья обернуты лоскутами на манер платья.

– Кукла?

Лайсве даже в детстве не жаловала их, искусных, точь-в-точь похожих на людей, в роскошных одеждах.

– Моя сестра их любила, – Микаш смутился и попытался забрать подарок обратно. – Если не нравится, выброшу.

Лайсве отодвинулась и рассмеялась.

– О, нет! Ты же от чистого сердца. Оставлю ее – будет наша дочка. Нужно придумать ей имя. Обычно выбирают из отцовского рода. Как звали твоих мать и сестру?

– Только попробуй! – его стальные глаза полыхнули яростью. Он сложил руки на груди и, широко раздувая ноздри, поджал губы.

Ох, как взбесился!

– Хорошо, значит, дам ей имя из своего рода. Хм… Гертруда? Или Альгерда? Да, определенно Альгерда. Герда, поцелуй отца!

Лайсве приложила куклу к небритой щеке Микаша. Он отскочил, как ужаленный.

– Прекрати!

Она пожала плечами и поднесла куклу к своему лицу.

– Не повезло нам с отцом. Он хотел тебя выбросить, представляешь? Но ты не бойся, я выращу тебя сама, буду рассказывать сказки на ночь и устраивать праздники каждый день.

Микаш зарычал, испепеляя ее гневным взглядом. Лайсве укачивала куклу на руках, напевая колыбельную. Он закрыл глаза и сделал несколько громких вдохов.

– Ты изменилась.

– Нет, я впервые стала собой. Уже разонравилась, да?

Микаш снова сверкнул глазами.

– Не дождешься! Идем. Внизу разведу костер, и ты сможешь немного поспать, – он повернулся к Лайсве спиной, подставляя плечи.

Край неба окрасился в холодный бледно-розовый цвет. Скоро стемнеет. Или нет? Будут лишь долгие сумерки, а полная тьма не наступит до зимы.

– Сам-то когда спал в последний раз?

Он развернулся и заглянул ей в глаза.

– Я места себе не находил, пока тебя не было, и не стану спать, пока ты не окажешься в безопасности.

Нет! Только себя погубит из-за нее. Снова. Видно, это теперь и ее ноша.

Лайсве поднялась, опираясь о сосновый ствол, и положила руку Микашу на плечо. Колени подвели ее, и она бы упала, если бы он не перехватил ее за талию.

– Я сама пойду. Будет быстрее.

Микаш поджал губы и нехотя кивнул. Они поковыляли вниз по каменистой дороге. Розовое сияние уже исчезло, свет пробрел молочный оттенок. Наползал туман. До расселины они добрались уже в темноте. Микаш искал мост через пропасть, проверяя край обрыва палкой.

Блуждание надоело. Лайсве раскинула руки в стороны и мысленно воззвала: «Брат мой, Ветер, помоги!» В лицо ударил морозный порыв, дорога и мост вспыхнули голубой нитью.

Как быстро! Неужели тоже совестно стало?

Лайсве потянула Микаша в сторону сияния. Когда она постучала его палкой по доскам, он недоверчиво покосился на нее. Пропустил вперед и двинулся следом, прожигая взглядом ночную мглу. Он держался от Лайсве на расстоянии одного шага, чтобы в любой миг подхватить.

Они благополучно перешли на другую сторону и уткнулись в закрытую соснами поляну. Учуяв людей, сюда забрели лошади – Кассочка и коренастый мерин Микаша – и теперь паслись на пожухлой траве неподалеку. Лайсве с Микашем развели костер и устроились на ночлег. Слабость почти прошла.

– Ненавижу горы. Ненавижу север, холод и полугодовую ночь. Надеюсь, больше никогда мерзнуть не придется, – пробормотал Микаш, обсасывая кусок вяленого мяса.

– Значит, нам не по пути, – ответила Лайсве.

Он поперхнулся.

– Опять пойдешь гробницу Безликого в Нордхейме искать? Это глупо!

– Нет, его гробница не в Нордхейме, а в Зюдхейме, на дальнем юге за мертвым континентом. Зюдхейм – зеркальное отражение Нордхейма. Все, как в старой норикийской легенде.

Просто к слову пришлось, почему бы нет?

– Ты серьезно? – его лицо вытянулось и закаменело.

– Я люблю путешествовать, люблю горы и холод. Назад мне дороги нет, так что буду идти, пока Матушка-вьюга не заберет меня.

Лайсве заложила руки за голову и устроилась на земле, вглядываясь в клубившуюся наверху дымку.

Микаш доел и лег рядом:

– Расскажи. Норикийскую легенду или про Матушку-вьюгу. Что хочешь.

– Только если обещаешь поспать.

– У туатов отосплюсь.

Лайсве надула губы в притворной обиде.

– А если я спою тебе колыбельную?

– Мне не пять лет!

– Какой большой мальчик! – присвистнула она и пощупала его плечо. Тугие жгуты мышц ощущались даже через одежду.

– Ладно, но только пару часов до рассвета, – согласился он.

Лайсве придвинулась к нему ближе и повернула голову.

– Это случилось давным-давно. Норикийское королевство только образовалось. Плодородна была его земля, а погода благоволила хорошему урожаю. Золото и серебро текли норикийскому королю Гарденису в руки. Была у него дочь, прекраснейшая из женщин. Позавидовали ему цверги, которых Сумеречники согнали с тех земель в пещеры Димдима. Решили они отомстить. Самый злой и коварный из них, король Брокк, похитил принцессу и спрятал в своей пещере.

– Как тебя Странник, что ли? – перебил Микаш.

Лайсве скрипнула зубами.

– Во-первых, я не принцесса, во-вторых, я сама ушла.

– Потому что дура.

– Сам-то зачем за дурой в ледяную преисподнюю потащился и шею все время подставляешь?

– Забудь. Рассказывай дальше, не буду больше перебивать, – отмахнулся он.

– Так вот, был король Гарденис безутешен. Молил он Сумеречников вернуть принцессу, обещал большую награду и ее руку в придачу. Сильнейшие рыцари пытались освободить принцессу, но без толку. Цверги уходили глубже под землю и закрывались чарами. Тогда Сумеречники решили договориться с демонами, и возвестил цверг Брокк свою волю. Он отдаст принцессу, если ему достанут со дна озера Фол, самого глубокого и холодного в Норикии, золотой перстень Повелительницы Земли. Воды озера Фол были настолько прозрачны, что сверкающая драгоценность просматривалась прямо с берега. Многие пытались вытащить перстень, но ни у кого не получалось. Жил тогда при дворе юный морочь. Он не был родовит и богат, а его дара едва ли хватало на то, чтобы развлекать гостей иллюзиями во время пиров.

Микаш затаил дыхание, прислушиваясь внимательней.

Лайсве знала, что ему понравится.

– Он жил в каморке с немощным дедом. Все советовали ему избавиться от обузы, но он не соглашался. А еще он любил принцессу больше других и переживал, что цверги уморят ее в мрачном и сыром подземелье. От отчаяния он решил нырнуть за перстнем. «Вот если бы я был ветроплавом, то обернул бы голову воздушным пузырем и прыгнул в озеро так, что только волны пошли. Дался бы мне в руки чудо-перстень, и принцесса вернулась бы домой живая!» – сокрушался он. Дед сидел с ним на берегу озера и смотрел на воду. «А может, тут и стариковской мудрости хватит. Забирайся на верхнюю ветку и посмотри, нет ли там чего с краю». Послушал он деда и забрался на вековечный дуб. Одна его ветка почти касалась воды. Едва не упав, морочь дотянулся до нее и среди листвы увидел надетый на кончик перстень. Он отражался в воде, и поэтому казалось, что драгоценность лежит на дне озера. Морочь отнес перстень цвергам, и тем пришлось отпустить принцессу.

– Король разрешил ему жениться на своей дочери? – усомнился Микаш.

– Нет, но они вернулись к цвергам, которые полюбили принцессу за доброту, а морочу за смекалку, и жили долго и счастливо.

– Правда, что ли?

– Нет, я все выдумала. Морочь отказался от руки принцессы, потому что дед напомнил, что негоже простолюдину на дочке короля жениться. Они бы не были счастливы.

– Мораль такова: сколько ни пыжься, если рождением не вышел, ничего не получится. Дурацкая сказка.

– Нет, почему же? Морочь получил почет и славу, его имя и подвиг сохранились в веках. Мораль тут другая: слушать старших, потому что они мудрее. А еще не всегда стоит верить своим глазам. То, что блестит на дне, может оказаться лишь отражением в воде.

– Спорно. Многие в старости просто дряхлеют, а ума не прибавляется ни на каплю.

– Конечно, если они не делают выводов из своих ошибок. Я не поэтому историю рассказала. Я про отражение. Гробница Безликого не здесь, а на дальнем юге, я уверена. Там он возродится.

– А так ли надо, чтобы он возрождался?

– Естественно, надо! Мир вот-вот погибнет, Безликий должен его спасти.

А еще Лайсве очень скучала по нему.

– Зачем? – Микаш презрительно прищурился. – Проще сотворить новый мир, чем исправить всю грязь, несправедливость и убогость этого. Он нужен нам потому, что без него нас тоже не будет. Рассчитывать стоит только на себя, а не искать богов за гранью погибели. Вдруг окажется, что они вовсе не милостивые?

– Зачем ты это делаешь? – насупилась она. – Идешь за мной, но не веришь в мою цель. Просишь рассказать сказку и тут же высмеиваешь ее. Говоришь, что любишь, но не щадишь моих чувств и все время отталкиваешь. Если не нравится, уходи, не мучай себя моим обществом, ты свободен. И я вольна распоряжаться своей жизнью, как заблагорассудится!

Лайсве закрыла глаза и отвернулась. Вскоре ее сморил сон.

Она летала над Мунгардом на крыльях Западного ветра, Безликого, и молилась за мир. Быть может, он не такой красивый и справедливый, быть может, люди тому виной, но он заслуживал шанса, которого не было у Лайсве с Микашем. Неправильно бросать своего ребенка на погибель, каким бы никчемным и слабым он ни был. Иначе зачем было его рожать?

Они парили над окутанной рыжеватой дымкой грядой. Безликий пеленал Лайсве в кокон голубого сияния, заставляя забыть все печали. Впереди мерцала дорога на юг, к городу за неприступными стенами, Городу на краю погибели. Сколько же придется пройти!

Лайсве проснулась на рассвете. Сумерки уползли вместе с туманом в расселину, уступив солнечному утру. Микаш все еще спал, обхватив ее за талию, сверху их укрывало единственное одеяло. Костер потух. Стараясь не разбудить его, она выбралась из его рук и подоткнула одеяло плотнее.

Чудесный сон восстановил силы. Уверенность. Веру. Был ли он настоящим или пустой грезой?

Ветер загудел и кольнул лицо морозными иглами, и Лайсве разожгла костер. Ниже по склону, среди опушенной изморозью травы и мха, отыскался ручей. Когда земля нагреется, он станет бурливой рекой. Лайсве сбила с него тонкую ледяную корку и набрала воды во флягу. У костра поделила остатки пищи и съела большую часть из своей половины. Аппетит вернулся. Жизнь вернулась.

Хорошо!

Рядом с Микашем лежала слегка примороженная кукла. Лайсве подняла ее, взяла остывший уголек и подрисовала глаза, рот и нос.

Забавно. Надо еще вместо сосновых иголок нитки нашить.

Глава 27

Вересковая свадьба

1527 г. от заселения Мунгарда.

Гора Мельдау, Полночьгорье

– Почему не разбудила? Ты обещала!

Угу, праведный гнев.

– Я тоже не Сумеречник, чтобы слово держать, – усмехнулась Лайсве. – А ты не железный и должен иногда отдыхать.

Микаш с кряхтеньем поднялся и потянулся.

– Сколько я проспал?

– Часов десять-двенадцать, думаю, – она вручила ему кулек с лепешками и мясом и флягу с водой. – Ешь, и будем отправляться в путь, а то и правда из гор никогда не выберемся.

Через полчаса они поседлали лошадей и поехали по широкой дороге. Солнце разогрелось и приятно припекало. Чистое небо манило синевой. Печали затягивались пеленой тумана на краю памяти, возвращалось безмятежное и ясное состояние разума, весна раскрашивала зимнюю мглу и серость яркими красками.

К вересковым холмам подъехали уже в сумерках. Что было удачно, ведь туаты не открывали дворец днем, боясь случайных глаз. Путников встретили и проводили в гостевой зал.

– Передайте Ее Величеству, я пару дней передохну и поеду. Не буду вас дольше стеснять, – сказала Лайсве принесшей обед туате.

– Ее Величество просили вас обоих быть почетными гостями на свадьбе, – смиренно ответила та.

– Эйтайни и Асгрим женятся? Когда?

Хоть что-то радостное за последнее время.

– Завтра на закате. Отдохните. На веселье понадобится много сил, – посоветовала она и ушла.

Лайсве легла на укрытое шкурами ложе. Усталость накатила непереносимая, как будто она держалась только на силе духа и вот теперь едва не лишилась чувств. Микаш еще долго бродил по залу и чем-то шелестел.

– Можно потише?

Он угомонился, и Лайсве наконец провалилась в сон.

Их разбудили уже после полудня, за час до церемонии. Служанки принесли тазик с водой, полотенца и нарядную одежду. Микаш покинул комнату, позволив Лайсве привести себя в порядок в одиночестве. Ни набрать пары фунтов, ни отрастить волосы, ни даже спрятать усталые мешки под глазами она не могла, но, по крайней мере, наряд оказался удобным и теплым. Словно сшитое по ее фигуре лиловое шерстяное блио украшала вышивка в виде цветов вереска. Талию подчеркивал пояс из серебряных звеньев. Прилагались еще заколки в виде веточек вереска и сапожки из мягкой кожи. Прилично, и на том спасибо.

Микаш постучался, и Лайсве позволила ему войти. Замерев на пороге, он уставился на нее и несколько мгновений жевал губы. Она удалилась, чтобы не смущать его. Возился он долго и вышел красный как рак.

– Я выгляжу нелепо, да?

На нем была немного старомодная, но добротная одежда для знати. Голубые шоссы облегали длинные стройные ноги. Синее котарди доходило до середины бедер. Широкий пояс состоял из переплетенных шнуров кожи. Полукруглый черный плащ через плечо был сколот вычурной серебряной фибулой. Образ довершали черный берет и высокие сапоги.

– Непривычно.

Лайсве поправила его одежду: плащ и берет больше набок, пояс ниже, расправила складки на котарди. Побритые щеки оказались приятно гладкими на ощупь. Волосы он тоже слегка подровнял. На медведя не так похож, даже от простолюдина в обносках мало что осталось. Убрать бы худобу и звериный взгляд исподлобья, и получился бы красавец не хуже Петраса.

– Я переоденусь. Туаты, похоже, посмеяться хотят, – он отступил к двери, но Лайсве схватила его за руку.

– Когда они хотели посмеяться, я выглядела намного нелепее. Идем, нас уже ждут.

– Хорошо, если желаешь, я согласен и на роль шута.

Лайсве устало подняла глаза к потолку.

– Какая разница, кто и что подумает? Это ведь вшивые демоны, которых ты в лучшем случае презираешь. Я? Да я тебя и в исподнем видела, и от слюней бессознательного оттирала. Расправь плечи и не косолапь – будешь внушительней, чем король. Ты же умеешь!

Он скрипел зубами непереносимо долго. Когда Лайсве уже собралась идти одна, он взял ее под руку и повел за собой. Год назад, если бы она не знала о его происхождении, его внимание очень бы польстило ей. Профиль породистый, хищный – точно бастард одного из высокородных. Он мог бы, как Петрас, купаться в роскоши и отцовском восхищении. Каким бы он тогда стал? Принуждал бы Лайсве к близости?

Видимо, прочитав ее мысли, Микаш вздрогнул и расслабил хватку, еле придерживая за руку, как хрустальную вазу. Да уж, какое там насилие!

Торжество проходило в березовой роще, откуда начиналось их путешествие в Полночьгорье. Уже вечерело. Вокруг церемониальной площадки посверкивал зеленоватыми всполохами колдовской купол. Лайсве с Микашем замерли, изучая сплетение земных аур: нити тянулись от деревьев, травы и кустов, корней, торчавших из почвы, тонких, почти незаметных. Вот она – магия туатов. Видели ли ее люди до них?

Почему демоны открывают им свои секреты? Не боятся, что их используют для победоносного марша? Или понимают, что из-за борьбы с пресветловерцами до жалкого племени туатов никому дела нет? Но ведь междоусобица когда-нибудь закончится, и тогда…

Нет, Лайсве бы не стала их выдавать, пока они сами не нападут. В дневник про них писать опасно – вдруг попадет не в те руки? Впрочем, это заботы Эйтайни.

Туаты провели их в купол, держа за руки: люди могли войти туда только как друзья. Все было украшено первоцветами. Из ивовых ветвей была сплетена арка, у которой живым коридором выстроились гости. Лайсве с Микашем поставили к ней ближе всех.

Воцарилась тишина, казалось, утих даже ветер. На входе в рощу показался Асгрим и торжественно прошествовал к арке. На нем была пурпурная туника до пят, а к поясу приторочен меч в обшитых серебряной нитью и украшенных самоцветами ножнах. Поравнявшись с Лайсве, он подмигнул ей и усмехнулся.

Какой несерьезный! Как Эйтайни собирается с ним жить?

Асгрим прошел через арку и остановился возле старца в белоснежном балахоне. Тот держал в руках деревянный посох с набалдашником в виде бараньей головы. Старец начал говорить на древнем языке туатов. Асгрим кивал в ответ и что-то односложно отвечал.

Шепот разом оборвался. Все гости разом повернули головы ко входу в рощу. Грянул хор звонких голосов и, всколыхнув листву, вознесся к звездам. По украшенной цветами дорожке к арке ступала королева туатов. Эйтайни была одета в летящее фиалковое платье – столь легкое, что казалось сотканным из ветра. На голове сверкал серебряный венец с зелеными кристаллами, который раньше носил король Ниам. Она шла босая сквозь замерший живой коридор, плыла над примороженной травой, не сминая ни листика.

Лайсве запахнула плащ потуже. Как ей было не холодно? Когда ворожея поравнялась с ними, обернулась и едва заметно улыбнулась, стало вдруг тепло.

Эйтайни присоединилась к будущему мужу под аркой. Старец спрашивал ее на том же тайном наречии, что и Асгрима. Она отвечала развернуто, видно, знала его лучше охотника.

Когда непонятная часть кончилась, Эйтайни и Асгрим взялись за руки. Старик перевязал их запястья лентами, чтобы возлюбленные не размыкали рук – похоже на людской ритуал. Не такие уж они и разные. Старик сказал что-то еще и сложил ладони на груди. Асгрим посмотрел в лицо Эйтайни, и их губы соединились в долгом, не предназначенном для чужих глаз поцелуе.

– Видишь, иногда принцессы выходят за простых охотников, – шепнула Лайсве и, смутившись, отвернулась.

– У демонов все не как у людей, – усмехнулся Микаш.

Она для него сказку с хорошим концом придумывала, а когда та воплотилась в жизнь, он все равно не обрадовался.

Лайсве повернулась к Шейсу, знакомому охотнику из отряда Асгрима.

– А почему никто их не поздравляет?

– Церемония завершится, только когда они пройдут через арку Нэнэке рука об руку. Она не настоящая – та древняя реликвия затерялась много веков назад. Говорят, она пропускала лишь тех, кто искренне любил, а тех, кто лгал, перебрасывала на другой край земли.

– Если бы наших заставили через такую арку ходить, никто бы не поженился, – снова усмехнулся Микаш, не изменяя мрачной саркастичной манере.

Но разве у людей с любовью было все настолько плохо? Впрочем, да. Хорошо, что Лайсве и дела нет, иначе она бы сильно расстроилась.

Эйтайни и Асгрим нехотя оторвались друг от друга и направились к арке. Они замерли в шаге от нее, взялись за руки и одновременно прошли на противоположную сторону. Туаты зааплодировали, желая счастья супругам, выкрикивая нескромные советы Асгриму, как вести себя наедине с женой. Старик воздел руки к небу, и все стихли. Арка вспыхнула и осыпалась, цветы разлетелись ночными мотыльками. От восхищения Лайсве тоже захлопала.

– Девчачьи выкрутасы, фу! – проворчал над ухом Микаш.

– А мне все равно нравится, – отмахнулась она.

– Так ты же девчонка, – он развел руками.

А ей нравилось, и все тут! Больше ни перед кем она притворяться не станет!

Церемония закончилась поздравлениями и вручением подарков. После выражения почтения жениху и невесте, Лайсве с Микашем направились к расставленным вдоль поляны столам, которые ломились от медовых сладостей, жаркого из баранины, дичи, рыбы, салатов из корешков, медовухи и даже эля – напитка длиннобородых. Они сидели рядом, но не разговаривали, даже не смотрели друг на друга. Лайсве съела столько кусочков мяса, рыбы и сахарных рогаликов, сколько смогла. От медовухи и эля она отказалась, несмотря на уговоры туатов. Не нравилось, да и похмелье не прельщало.

Асгрим с Эйтайни открыли танцы. Заиграли арфы и волынки, забили барабаны и бубны. Вначале ворожея исполнила ритуал: летела по воздуху, купаясь в лунном сиянии, ритмично выгибалась, как березы по воле ветра, звала, обольщала. Затем к ней присоединился Асгрим, грозно и настойчиво, а потом интимно и мягко. Вскоре танцевать вышли и другие пары.

Лайсве потягивала мятный отвар из глиняной чашки. Казалось, вечность назад, еще в Гартленде, она так же следила за праздником, на котором веселился Вейас, завидовала и злилась. Но чего стесняться? Пора перестать наблюдать, как жизнь проходит мимо. Надо участвовать, дышать полной грудью. Именно ради этого она прошла свой путь.

Она развернулась к Микашу. Он тем временем обсасывал баранью косточку и запивал элем, оставляя на губах пенные усы.

– Не мог бы ты потанцевать со мной?

Он поперхнулся и закашлялся, колотя себя кулаком в грудь.

– Я оттопчу тебе все ноги.

Она замотала головой.

– Перещеголять Йордена тебе не удастся. Ты прекрасно танцевал у шамана. Не отказывайся, а то снова будешь жалеть.

– То были другие танцы, и никто не смотрел. Туаты нас на смех поднимут!

– Они просто демоны. Впрочем, как хочешь. Я приглашу кого-нибудь из них, – Лайсве встала с лавки и сделала шаг в круг танцующих.

Микаш тут же ее перехватил.

– Не стоит. Они же сводят с ума своими плясками, забыла?

Она усмехнулась и потянула его за собой.

– Давай повторять за остальными. Это не должно быть слишком сложно.

Лайсве положила его ладони себе на талию. Микаш неловко переминался на месте, пыхтел, увертываясь от ее ног и подхватывая в рискованные моменты.

– Не надо так стараться, – попросила она, когда они едва не столкнулись лбами. – Расслабься и получай удовольствие. Пара синяков на ногах меня не убьет.

Микаш горестно вздохнул и продолжил вести ее в танце, внимательно оглядываясь по сторонам в поисках того, кому можно подражать.

– В Ильзаре ты был уверенней.

И наглее. В доме Странника – тоже. Его постоянные преображения от язвительного циника, которому плевать на всех и вся, до застенчивого, ранимого мальчика, готового на подвиг ради возвышенной любви, сбивали Лайсве с толку.

– Так ты догадалась? – он остановился и отошел на шаг назад. – Когда мне было скучно, я забирался в головы хозяев и веселился за их счет. Тогда мне хотелось…

– Потанцевать со мной вместо Дражена? – усмехнулась она.

– Если бы он ошибся, никто бы не понял, что это моя ошибка. Прости, я не думал, что ты перехватишь мое внушение и тебе станет плохо.

– Не переживай, – она снова положила его руки себе на талию. – Ты спас меня. Если бы не ты, я бы не узнала о вероломстве Йордена и не решилась бы бежать. Если бы не ты, меня бы здесь не было, и я бы терпела неверность, побои и еще боги ведают что.

– Прости, – Микаш понурился и снова попытался отстраниться, но Лайсве не отпускала его. – Если бы не я, ты была бы в тепле и безопасности.

– Так потанцуй же со мной в извинение! – потребовала она. Не мытьем так катаньем! – А после получишь награду.

– Какую? – его глаза вспыхнули, как у ребенка.

– Узнаешь.

Он сдался, пробормотав себе под нос: «Это как в фехтовании, просто повторять, пока не выйдет идеально». Микаш подхватил ритм музыки и закружил Лайсве вокруг себя. Он танцевал все лучше и лучше, она наслаждалась каждым движением и старалась не сравнивать себя с окружающими туатами. Это было волшебно, как в мечтах и даже лучше, будто паришь в теплом пурпуре облаков и упиваешься сладким весенним воздухом. Они остановились, только когда музыка стихла, с первым лучом рассвета. Туаты уже собирали столы, скрывая следы пиршества, и прятались во дворце под холмами.

Лайсве отвела Микаша в сторонку. Из низин поднимался пар, восходящее солнце облекало его в пушистое золото, которое оседало на лице каплями росы. Лайсве поднялась на цыпочки и поцеловала Микаша. Твердые на вид губы оказались теплыми и нежными. Когда она отстранилась, он затравленно потупился.

В чем дело? Он ведь хотел услышать сказку. Так зачем разрушает ее?

«Я хотел, чтобы сказка стала былью, но она как золото этого утра – лишь зыбкий морок из тумана и солнца», – вклинился в ее мысли его хрипловатый голос.

«Тебе не хватает лишь малости – просто поверить», – в тон ему ответила она и побрела к белому ходу в Подземный дворец.

Микаш чеканил шаг за ее спиной.

Весь следующий день Лайсве отсыпалась, а потом засобиралась в дорогу. Она перебрала вещи и подсчитала сбережения. Вейас оставил ей все, даже гербовую подвеску, но этого было мало.

Туаты поделились с ней едой – вяленым мясом, луком и чесноком. Одолжили взамен износившейся одежду: удобные штаны и жилетку из плотной кожи, несколько шерстяных рубашек и плащ, чтобы укрываться от дождя. Даже лошадь подыскали – коренастого серого мерина Лютика.

Когда Лайсве знакомилась с ним в конюшне, то столкнулась с Микашем. Сопровождавший его туат вывел из стойл по соседству здорового жеребца, вороного, с мохнатыми белыми чулками на ногах и проточиной на морде. Глаз-то его был недобрый, голубой, сорочий. Каким образом тут оказался рыцарский боевой конь?

– Забирай. Для наших кобыл он слишком велик, – сказал туат. – Только осторожно, он построже ненниров и сильно жеребцует.

– У меня тяжелая рука. Справлюсь.

Конь попытался цапнуть его за плечо и тут же получил кулаком по морде. Жеребец силу оценил и на первое время присмирел. Микаш привязал его подальше от Лютика и принялся чистить. Конь лупил копытами по скале, точил зубы об загон. Лютик удалился от него, насколько позволяла привязь.

– Норовистый, – присвистнула Лайсве, когда злобный зверь сверкнул глазами в сторону Микаша и щелкнул зубами.

– Нет, просто обнаглевший, – беспечно отмахнулся тот. – Давно его никто не обламывал. Вот у зареченских коневодов косячные жеребцы были – зверюги почище демонов. А хитрющие какие! На спину будто заманивают, а как сядешь, понесут так, что только ветер в ушах свистит, а глаза слезы текут. Один всю ночь меня по полям таскал. К небесам взвивался, пополам складывался, чтобы из седла выбить, только я цепко ногами держался, гриву на пальцы наматывал, круг за кругом закладывал, снова и снова. К рассвету он выдохся, зато потом был послушней и ласковей дамской левретки.

Туат с уважением посмотрел на него, даже жеребец воодушевился, а Лайсве рассмеялась.

– Это из сказания о зареченских Сумеречниках? А говорил, что сказок не знаешь.

– Я говорил о бабских, а это правдивые мужские сказания. Огромная разница. К тому же ты-то любишь сказки. Так что тебе не нравится?

– Я люблю, когда в них верят. Если бы ты гонял коня всю ночь, на рассвете он бы умер в запале.

Туат отступил от Микаша и окинул подозрительным взглядом.

– Может, я преувеличил для красного словца, но с конем справлюсь, – Микаш похлопал жеребца по крупу. Тот подобрался и перестал скалить зубы, приняв серьезный вид. – Они все успокаиваются после нескольких переходов. Хочешь жить – не будешь силы на пустую злобу тратить.

– А куда поедешь? – полюбопытствовала она из вежливости. – В Зюдхейм же ты не хочешь.

– Куда – совсем неважно. Здесь я оставаться не могу. Это же ты сахарная принцесса, ради тебя они нас терпят, а как уедешь, меня пинком под зад выставят.

– Посмотри на меня, тощая, в обносках с чужого плеча. Какая я тебе принцесса?

– Принцесса и в ослиной шкуре принцесса. От нее особым духом пахнет.

Лайсве тщательно себя обнюхала. Ничем она не пахла, разве что конским потом, но и его легко смыть в горячих источниках.

«Вот-вот!» – засмеялся Микаш у нее в голове.

Лайсве отмахнулась от него. Микаш поднял переднюю ногу коня и принялся ковыряться в копыте железным крюком.

В хлопотах пронеслось несколько дней. Пересахаренная еда и зеленый свет колдовских кристаллов опротивели, а пустившая корни в душе дорога уже звала за порог – в Город на краю погибели. Грезились приключения и открытия, не терпелось узнать, выстоит ли она, дойдет ли до конца нетореной тропы.

Напоследок к ней заглянула Эйтайни. Ворожея принесла на серебряном подносе большую чашку с чудодейственным зельем.

– Видела, как ты веселилась на свадьбе, – улыбнулась та.

– Веселье оказалось заразным, – с охотой кивнула Лайсве и тут же погрустнела. – Иногда кажется, что я оскорбляю этим брата, как будто не любила его никогда и начинаю забывать.

– Когда согласилась выйти за Асгрима, не отгоревав по отцу, мне тоже казалось, что я оскорбляю его память. Но это не так. Отец всегда будет в моем сердце, как и мама, которая ушла в лес раньше срока. Уверена, они были бы счастливы, что я живу дальше. Эта свадьба – предсмертное желание моего отца, – глаза Эйтайни заблестели, и она взяла Лайсве за руку. – Так и Вейас желал, чтобы ты исполнила мечту, а не тратила силы на слезы.

– Да, у меня уже все готово к отъезду. Осталось только попрощаться.

Лайсве обняла Эйтайни, как старшую сестру. Кто бы мог подумать!

– Я ворожила тебе на удачу. Завтра можешь отправляться в путь. Неделю будет хорошая погода, а дальше ты справишься сама, – ворожея вручила ей чашку. – Не бойся, это чтобы здоровье и силы в дороге не подвели.

Лайсве села на лавку и принялась греть стынущие ладони о чашку, вдыхая терпкий аромат.

– Принцесса, я пришел попрощаться! – бодро выкрикнул с порога Микаш. – О, извините, Ваше Величество, это я не вам, это я… принцессе.

Он выполнил некое подобие поклона – едва спина от натуги не хрустнула.

Эйтайни усмехнулась:

– А со мной, значит, прощаться не надо?

– С вами отдельно. Официально, – подобрался он. – В городской кузне немного подработал, пока кузнец личные дела справлял. У него тоже свадьба. На подковы хватило и на подпругу, даже немного на угощение осталось. – Он достал из-за пазухи запечатанный кувшин с элем и хотел налить, но Лайсве покачала головой.

– Молодец, конечно, и спасибо, но крепкое я больше не буду. У меня свое питье, – она показала ему чашку.

Он пожал плечами и налил себе полную до краев кружку, что даже пена наружу потекла.

– Хорошие здесь люди, добрые и щедрые. Друг за друга держатся. У нас бы так сплоченно жили, может, никакой беды и не случилось бы. Видимо, от того все, что сюда власть Сумеречников не дотягивается. Народ не избалован и рассчитывает только на себя и друг на друга.

– Да… – задумчиво протянула Лайсве, потягивая снадобье.

Уезжать не хотелось. Урсалия почти родной стала. Однажды Лайсве снова ступит на порог Ильзара, но сюда уже не вернется. Она твердо знала это.

– На дорожку! – Микаш чокнулся с Лайсве кружкой. Пена выплеснулась через край и попала в зелье. – И с вами, раз уж вы здесь.

Он поднял кружку и отсалютовал Эйтайни. Та снисходительно улыбнулась. Микаш сделал глоток аж на полчашки.

Как только не закашлялся?

– Хочешь, расскажу сказку? На этот раз ту, в которую верю, – предложил он.

Лайсве пожала плечами. Снова придумал что-то обидное и язвительное.

– Жила-была лягушка. Она считала себя самой необыкновенной и недооцененной лягушкой на болоте. Надоел ей старый дом среди кувшинок, и решила она отправиться в дальние края, где комары слаще и не водятся цапли, готовые вот-вот ее съесть. Упросила она уток взять ее с собой на зимовку. Ухватилась квакушка ртом за шест, подняли его с двух сторон утки и полетели. Прошло совсем немного времени, прежде чем утки встретили свою стаю и захотели поздороваться. Забыли они про лягушку и выпустили палку. И упала она в воду маленького пруда, но как только вынырнула на поверхность, ее съел аист.

– Сиди дома не гуляй? – Лайсве смешливо вскинула бровь.

– Вроде того, – ответил он в тон ей и залпом опустошил кружку.

– А если лягушка не хочет жить? Если хочет, чтобы ее съел аист?

– Значит, это очень глупая лягушка.

– А как назвать ухлестывающего за ней селезня, готового отгонять всех аистов на болоте ценой собственной жизни?

– Это тоже очень глупый селезень.

– Как хорошо, что дураки мы оба, иначе нам было бы скучно друг с другом. Госпожа Эйтайни, вы молчите, мы не утомили вас своей глупостью? – куртуазно обратилась Лайсве к ворожее.

Они засмеялись.

Микаш встал и вышел, забрав с собой кувшин.

– Зря ты так, – Эйтайни покачала головой. – Мужчины нежные, как дети. Дамские колкости их сильно ранят.

– Меня его слова тоже ранят, – Лайсве поставила кружку на тумбу и сложила руки на груди.

– С тебя же как с гуся вода. Огрызнулась и пошла дальше, а он еще долго переживать будет. Посмотри на моего Асгрима: чуть что скажешь, сразу замыкается.

– Возможно. Из-за него я становлюсь ведьмой, не такой, как вы, а страшной и зловредной…

– Так и я была страшной и зловредной, – усмехнулась Эйтайни. – Бежать от проблем – не выход. Они настигнут тебя, где бы ты ни находилась. Послушай Микаша. В его словах есть доля истины.

– Значит, вы с ним согласны? Я – глупая лягушка?

– Нет. Ты еще юна и мало знаешь. Это не плохо, что ты ищешь место в жизни, а не ломаешь себя в угоду правилам и традициям. Просто ответы не в недоступном уголке мира, а вот здесь, – Эйтайни коснулась ее виска. – И вот здесь. – Переместила руку к груди, где билось сердце. – Прислушайся к себе и поймешь, что тебе нужно.

– Меня ждут в Городе на краю погибели. Я видела это на Мельдау.

– Значит, ступай, – кивнула ворожея. – Поверь в себя, и тогда все получится.

Лайсве снова обняла ее и зашептала:

– Я буду стараться. Спасибо за все.

– Не дерзи Микашу. Постарайся понять, что именно тебя злит. Когда я поняла, тут же перестала быть страшной и зловредной, – посоветовала ворожея, прежде чем за ней пришел муж.

На рассвете Асгрим, Эйтайни, Шейс и еще с десяток знакомых охотников отправились провожать Лайсве. Они помогли ей закинуть тюки на лошадь и помахали руками, желая удачной дороги. Лайсве уселась на Лютика, и он повез ее прочь от туатов. Их силуэты удалялись, пока не стали маленькими точками на багряном горизонте.

Микаш попрощаться не пришел.

Лайсве перевела взгляд на дорогу, которая огибала Урсалию сбоку. Этим же путем они с братом ехали полгода назад – как будто в другой жизни. А теперь его нет.

День близился к закату, когда она добралась до зияющего в скале провала – входа в пещеру Истины. На поляне рядом сохранилось прошлогоднее кострище. Расседлав Лютика и обустроив ночлег, Лайсве умаялась так, что валилась с ног. Как же тяжело путешествовать одной! Она все время оборачивалась и искала Вейаса с мыслью, почему он не помогает. А потом вспоминала… Интересно, он шел обратно той же дорогой?

Рядом раздалось ржание.

– Выходи!

Эхо разнесло слова Лайсве по лесу.

Затрещали сучья, послышалась заковыристая брань и топот копыт, и на поляне показался Микаш, ведя под уздцы жеребца. Тот недовольно фырчал и раздувал ноздри, видимо, снова схлопотал по морде.

– Твой конь слишком шумный для скрытного наблюдения, – улыбнулась она.

Микаш поджал губы и сверкнул на жеребца глазами.

Опять обиделся? Но она ведь ничего такого не сказала! Надо зайти с другой стороны.

– Порубишь дрова на костер? – с улыбкой поинтересовалась она. – Я твои вещи разберу. Разделим работу поровну. Ну пожалуйста!

Он поперхнулся и, наверное, даже покраснел – в темноте, к сожалению, не разобрать.

– Ладно, – просипел он. – Только Беркута расседлаю. Он слишком буйный.

– Красивое имя.

– Красивая птица. Жаль, что коняка безголовая и имени не достойна, – он вручил Лайсве тюки и увел Беркута на водопой.

Она тем временем распаковала одеяло и теплую поддевку на ночь, нашла походную посуду и жменю овса для супа. Интересно, где Микаш им разжился? Туаты овес не выращивали. Она тут же отправила зерно в котел, где уже плавали куски мяса, колечки лука и мелко покрошенный чеснок. Когда Микаш вернулся, Лайсве вручила ему топор и подожгла сложенный домиком хворост в кострище. Затрещал лапник, запахло хвоей.

Микаш успел поколоть дрова, прежде чем хилый костерок не опал. Суп сварился быстро, и Лайсве разлила его по мискам. Она съела меньшую часть. На третьей добавке Микаш опомнился и протянул ей свою миску.

– Доедай, я наелась, – она покачала головой.

– Ты очень худая и должна есть больше, – проворчал он.

– Если бы мне хотелось, я бы съела больше, – настырное внимание к пищевым привычкам раздражало. – Итак, куда направляешься?

– Куда-нибудь, – грубо ответил Микаш. – В любом случае дорога одна: в Гартленд. Перевал в десяти верстах к востоку отсюда. Ты заблудилась.

– Нет, я пойду через пещеру, – Лайсве кивнула в сторону закрывавших проход елей. – А вы шли через перевал? Троллей не встречали?

– Йорден струсил. Мы шли на корабле. Урсалийский капитан хорош, правда, пахнет от него, как от морского демона, и повадки те же, – он задумчиво повел плечами, облизывая остатки супа с ложки. – Морем безопаснее.

– Денег нет. Да и женщин моряки не любят – или любят слишком сильно. Меня уже пытались изнасиловать, во второй раз испытывать судьбу не хочу, – она пошевелила палкой головешки в костре. Лайсве не думала, что сможет говорить об этом спокойно, но теперь даже злости не осталось, одна только досада.

– Тебя пытались изнасиловать? Кто и когда? – переполошился Микаш.

– Кузен. Еще в самом начале путешествия. Я сама виновата, дала ему ложную надежду, осталась с ним наедине… Если бы не Вей, я бы умерла от страха. Или от стыда. Вей. Вей… – Лайсве снова обернулась ко входу в пещеру, чувствуя, как сердце стягивало тоской.

– Не думал, что они и со своими так себя ведут, ну кроме… всех, – Микаш понурился. Огонь отражался в его глазах.

– Я никогда не ощущала себя своей, не чувствовала себя собой. Лишь сейчас начинаю узнавать, какая я на самом деле. Тебе нравится?

Он посмотрел на Лайсве, склонив голову набок. Ответ читался у него на лице, всегда был там, просто она не замечала, будто ее глаза закрывала мутная пелена.

– Давай спать. Завтра, пока не выберемся из пещеры, расслабиться не сможем. Кто первый? – заговорила Лайсве на более насущную тему.

– Спи. Я покараулю.

Она хоть и старалась быть дружелюбной, но раздражение рвалось наружу. Вдох-выдох. Нельзя позволять эмоциям затмевать разум. Лучше найти довод, который подействует.

– Тебе тоже надо отдыхать. Вдруг на нас демон нападет, а ты уставший? Пещера – опасное место, сам знаешь.

Микаш в задумчивости пожевал губу.

– Ладно. Только ты ложись первая.

Лайсве надела меховую рубашку и, завернувшись в одеяло, устроилась подле костра. Проснулась сама, как и рассчитывала, через шесть часов, заворочалась, выбираясь из плотно подоткнутого одеяла.

– Спи, – буркнул он. Явно надеялся, что она продремлет до утра.

– Сам спи, твоя очередь, – ответила она скрипучим ото сна голосом. – Ты обещал.

– Только прикрою глаза ненадолго, – Микаш зевнул и укутался в одеяло. – Спой мне ту песню, про сны.

Вот это комплимент!

Она придвинулась ближе. Микаш положил ей голову на колени, и она запела, стараясь сильно не фальшивить. Упрямец засопел и расслабился, едва она добралась до третьего куплета. Видно, умаялся за день. Почему он себя не бережет?

Трещало пламя, затягивали трели предрассветные птицы. Туман кутался в золотое и алое. Из-за гор брезжили первые лучи, пронзая тени Лайсве лишь жалела, что ей не удастся увидеть белые ночи. Вот бы еще пару недель. Хотя ждал ли ее тот, к кому она так спешила? Нет, ей нельзя терять надежду, иначе все будет напрасно. Дух Огненный. Интересно, какой он?

Лайсве подбросила в огонь дров, сходила за водой и приготовила завтрак – жидкий суп с мясом и остатками овса. Разлив его по мискам, она растолкала Микаша. Он протер глаза, буркнул что-то про то, что она снова не разбудила его вовремя, сбегал к ручью умыться и принялся есть.

– Пойдешь со мной? – спросила Лайсве, наблюдая, как он заглатывает суп, обжигая язык и нёбо.

И правда, если он твердо намерен следовать за ней и опекать от всего, то лучше идти вместе, делить работу и тягости пути пополам, а заодно приглядывать и заботиться о нем, а то доведет себя до изнеможения.

Микаш кивнул.

Пока он завтракал и седлал Беркута, Лайсве упаковала вещи. Когда пришло время трогаться, она вручила ему шарф.

– Обмотай лицо. В прошлый раз нам мерещилось всякое. Вейас сказал, это из-за грибных спор.

– Сейчас не время для грибов. Разве что сморчки-строчки, но они безвредные, – Микаш почесал затылок, но шарфом обмотался и пожал плечами. – Если твой брат говорил, значит, что-то там есть.

Лайсве отвернулась, отмахиваясь от мыслей о брате вместе с печалью. Микаш запалил факел, и они вошли в пещеру. Проход был ровный и гладкий. Лайсве не запомнила его с этой стороны – видения унесли ее в лиховерть безумия.

Стоит ли рассказать Микашу, что с их первой встречи в Ильзаре или даже до нее он был частым гостем ее снов? Безликий сказал, что ничего плохого не случится, если Микаш выберет правильный путь. Не стоит лишать его надежды.

Однообразный проход змеился под горой пробитым водой руслом. Развилок не было. Возможно, они существовали только в видениях. Дышать через шарф становилось все труднее. Лицо промокло и прело от испарины.

– Погоди, – Лайсве остановилась перед крутым поворотом, вручила Микашу поводья своего мерина и полезла в сумки. – Вон они! Посвети сюда.

Она нашла дневник и присела на корточки у стены. У основания выпирали пупырчатые грибы: бледно-зеленого цвета, шляпка с ножкой срослась настолько, что они были почти неотличимы.

– Зачем?

– Знаменитые путешественники всегда зарисовывали диковинки в дневник, чтобы потом по нему учились другие.

– Надеешься, что кто-то будет учиться по твоему дневнику?

Ну вот, опять смеялся!

Ей захотелось уколоть в ответ. Злая ведьма, напомнила она себе.

– Мне нравится считать себя полезной для кого-то, а тебе нет?

Он не ответил.

Лайсве обмакнула перо в чернильницу, легкими штрихами вывела силуэт и добавила пару строчек описания – подробнее можно будет расписать на стоянке. Она подождала, пока чернила высохнут и спрятала дневник.

Дальше они шли без приключений. Миновало знакомое зеленое озерцо в гранитной чаше и спящие летучие мыши над ним. Сиреневые лучи закатного солнца указали выход. Пахнуло свежим воздухом, и лошади припустили вперед. Лайсве с Микашем едва не повисли на поводьях и побежали сами, желая освободиться от тесноты и затхлости каменных сводов.

В роще они разбили лагерь и устроились на ночлег. Медленно стемнело. Путники лежали на нагретой костром земле, укрытой сосновыми лапками и мхом, и смотрели на звезды, а звезды – на них.

– Они здесь не такие, как в Нордхейме, будто небесную карту сдвинули чуть вбок. Заметил? – спросила Лайсве.

Микаш тихо согласился.

– На юге звездные рисунки, должно быть, совсем другие. Хотела бы я их все увидеть.

Микаш снова «угукнул», ночная птица вторила ему эхом с опушки.

– А Вейас бы хотел побывать на них. Его горизонты шире моих. Мне кажется, что он не показывал себя настоящего никому. Мне никогда его не понять.

На этот раз Микаш что-то промычал. Хотелось то ли смеяться, то ли стукнуть его чем-нибудь тяжелым. Лайсве прижалась к нему, чтобы согреться, и вскоре уснула.

Светало рано, и птицы щебетали так неистово, что спать было невозможно. Путники поели, собрались и двинулись дальше. Как только они выбрались из рощи, Микаш пустил Беркута в галоп. Кряжистые ноги с грохотом врезались в землю, задние копыта сверкали над крупом, когда застоявшийся конь брыкался, чуя свободу. Комья грязи летели вокруг. Лютик припустил за собратом. Лайсве раскинула руки и глотала ртом сладкий весенний воздух.

– У-у-у! У-у-у! – кричала она от воодушевления.

Хотелось веселиться, как Беркут. Свобода!

Они придержали коней лишь на подъезде к Гартленду, чтобы успеть их отшагать до дома знакомого целителя Майлза. Сумеречники с подобным даром обычно селились на отшибе: дальше от людей, ближе к природе. Может, оно было правильно.

Лайсве спешилась и постучала в круглую беленую дверцу деревянного домика с травяной кровлей. На порог вышел Майлз. За прошедшую зиму он схуднул, а круглое прежде лицо выглядело осунувшимся. Залысины на висках расползлись так, что их разделяла лишь узкая борозда волос на затылке.

– Наше почтение, мастер Майлз. Как дела в городе? Как здоровье? – начала она издалека.

– И мое вам, мастер Лайс. Дела идут. Озимые засеяли, скот на летнее пастбище выгнали, на здоровье жаловаться привычки не имею, – как всегда веско отвечал он. – А где ваш брат?

– Прошел испытание и отправился домой. Вы его не видели? – Майлз покачал головой. – Что ж, не позволите ли вы переночевать у вас по доброй памяти?

– Оставайтесь, – пожал плечами тот. – Жаль, Эльдантайд пропустили. Знатный праздник был, чай, почище, чем в захолустной Урсалии.

Ни капли не жаль, учитывая, как ей досталось тут на Мардунтайд. Быть единственным человеком на празднестве духов – то еще удовольствие.

– А что за друг? – он с любопытством разглядывал переминающегося за ее спиной Микаша. – Какого рода будешь?

– Никакого. Простолюдин, – отмахнулся тот.

– А, бастард. Чей? – не унимался Майлз, не замечая, что вот-вот разразится буря.

– Свой! – вспылил Микаш, сложил руки на груди и отвернулся.

Лайсве зашептала на ухо целителю:

– Это Микаш. Он неплохой, только уж больно щепетильно к своему происхождению относится, но если обходить эту тему стороной…

– Я не об этом. С таким даром у него каждый дозор родовой знак спрашивать будет. В Лапии, может, и нет, но вот в центральных провинциях Норикии – точно. Это вам не Полночьгорье, дети. Там непорядок не терпят.

Лайсве достала из-за пазухи гербовую подвеску Вейаса и надела Микашу на шею.

– Значит, будет старший Веломри. А про меня вряд ли кто спросит.

– Всего лишь друг, хм? – удивился Майлз.

Микаш покраснел до самых ушей и засопел.

Они расседлали лошадей и занесли вещи в дом. Целитель угостил их приготовленной на скорую руку яичницей с беконом, козьим молоком и сыром.

– Как вам, кстати, дорога? – обронил Майлз, когда собирал тарелки со стола. – Ходили через пещеру? Видели Лик Истины?

Похоже, это волновало его больше всего.

– По дороге туда – да. Нас с братом преследовали жуткие видения, только он сказал, что это никакой не Лик, а грибные споры, – Лайсве полезла в сумку за дневником и раскрыла его на странице с грибами. – На обратном пути мы обмотались шарфами и ничего не видели.

Майлз забрал дневник и изучил рисунок.

– Тролльи грибы, ну надо же! Тролли из них дурманящие зелья делают. Я думал, вывелись они, – воскликнул тот и схватил Лайсве за ворот рубахи. – Как их найти?

Микаш перестал жевать и напрягся, опустив руку на эфес меча. Лайсве поспешила все рассказать, прежде чем дело дойдет до драки. Майлз накинул на себя плащ и натянул сапоги.

– Хозяйничайте тут без меня. Еда в погребе, дрова в поленнице, можете баньку натопить. Я туда и обратно, – сказал он с порога, явно не в себе.

– Но мы на рассвете отбываем. Вы не успеете! – забеспокоилась Лайсве.

– Оставьте ключ под порожным камнем. У меня кроме трав красть нечего. Но вы это… кампалу и мак никому не давайте. Для вашего же блага, – бросил он на прощание и побежал к пасущейся на лугу лошади.

Почти. Лайсве взяла дневник и записала все, что рассказал Майлз.

– Что дальше? – спросил он, когда закончил чавкать у нее над ухом.

Лайсве задумалась.

– Знаешь дорогу на пляж?

– Примерно представляю, – пожал плечами он. – Зачем тебе? Купаться еще холодно, лучше баню натопим.

– Да не купаться. Идем! – она потянула его за руку на улицу. – Посуду потом помоем.

Они прогулялись по узким улочкам Гартленда до набережной. В порту на них косились пропахшие рыбой и водорослями рыбаки и засаленные до самых костей матросы. Микашу достаточно было грозно зыркнуть и чуть откинуть полы плаща, показывая притороченный к поясу меч, чтобы все отвернулись. В сопровождении дюжины воинов мимо них прошел капитан в форме норикийской армии: голубых бриджах и камзоле, с широкополой, украшенной пышными перьями шляпой. Служивые внимательно вглядываясь в лица прохожих.

– Достань подвеску, – шепнула Лайсве Микашу. Так Вейас отваживал любопытных гостей.

Микаш вынул из-за пазухи родовой знак и повертел его в ладони. Воины пошли своей дорогой. Правильно, с Сумеречниками лучше не связываться.

Снова началась отмель c утлыми лодчонками и полузатопленными, заброшенными остовами. Наконец, показалась песчаная коса пляжа с выступающим сосновым лесом. Смолистый запах вперемешку с солью кружил голову, наполнял тела легкостью. Пусто, людей не было. Верно, для купания слишком рано. И хорошо!

Лайсве стянула сапоги и вручила их Микашу. Он наблюдал, как она мчится по мокрому песку, утопая в нем пальцами. Набегал прибой, мышцы сводило от ледяной воды, но Лайсве кружилась, впитывая в себя соленые брызги и холодные порывы ветра, кричала от воодушевления как чайка и не думала, какой безумной кажется со стороны. Она давно мечтала об этом. И ни о чем больше.

– Куда дальше? – спросил Микаш.

Устав сходить с ума, Лайсве легла рядом с ним на колючий от палых сосновых иголок песок.

– Не знаю, – ей не хотелось даже думать. – Зачем тебе?

– Надо спланировать путешествие: сколько провианта взять, где останавливаться, до какой поры успеть в нужное место, – занудливо вещал он. – В таком деле нельзя быть беспечным.

– Планы – напрасная трата времени. Я планировала выйти замуж за Йордена, нарожать ему детей и жить в счастье и согласии до самой смерти. Йорден планировал отравить меня и сделать хозяйкой любовницу-служанку. Отец планировал выдать меня замуж, сделать Вея рыцарем и отправиться в поход в Элам. Ты планировал всю жизнь пахать землю в своем селе. Хоть что-то сбылось?

Микаш горестно вздохнул.

– Твой брат станет Сумеречником.

– Да. Но Вей всегда был лучшим. А мы так… объедки с хозяйского стола. Вряд ли мы чего-то добьемся, вряд ли найдем место в мире. Но, может, весь мир это и есть наше место. Пойдем по дороге, и она сама выберет, куда нас завести.

Микаш смотрел туда, где вода встречалась с небом. Узкая полоса то появлялась, то исчезала в белой дымке. Может, стоило сказать ему?

– Эльбани.

Он перевел задумчивый взгляд на нее и поправил упавшие на лоб волосы.

– Это маленькое графство на юге Норикии. Там нет гор, холода и полугодовой мглы.

Он скептически выгнул брови.

– А еще там гнездятся Странники.

Микаш потянул меч из ножен и провел пальцами по лезвию, проверяя остроту.

– Не хочешь, не иди, – Лайсве придвинулась и положила голову ему на грудь. – Ты не раб. Ты самый свободный человек из всех.

– Уже нет, – едва слышно пробормотал он.

Глава 28

Отравленные грезы

1527 г. от заселения Мунгарда.

Эльбани, Норикия

Путь на юг оказался легче и вместе с тем сложнее, чем уже пройденный. Лайсве так и не сказала Микашу, куда они едут. Если он посмеется, она только разочаруется в нем. И останется только сесть на землю, пустить корни и превратиться в сухое дерево с сучковатыми ветвями.

Лайсве упросила Микаша возобновить уроки фехтования и владения даром, через силу впихивала в себя еду. Он улыбался, мол, здоровеет принцесса, щеки розовеют, тело не такое прозрачное, но Лайсве старалась не ради этого. Она хотела стать сильнее и самостоятельнее.

До границы с Норикией они добрались к началу лета. Большую часть денег пришлось отдать за карту этого зажиточного королевства. Цены здесь были выше, а люди – менее охочи помогать незнакомцам. Без гербовой подвески их бы не пустили ни на ночлег, ни на большой Южный тракт, где повсюду были натыканы дозорные башни. Служивые проверяли дорожные грамоты. За посещение городов стража взимала грабительскую пошлину и придирчиво оглядывала износившуюся одежду. Гербовая же подвеска давала право на Охоту, – правда, нанимали их редко, платили скудно и все время пытались обжулить. Ни во что орден не ставили!

К середине лета они были уже в Эльбани. Провинция располагалась в центральной части страны. Там они вдоволь нагулялись вдоль поросших дягилем заболоченных берегов рек, заливных лугов и изумрудных каналов, обрамленных тенистыми лиственными лесами. Обыскали с две дюжины кладбищ и спалили несколько склепов с гнездовищами Странников – в общем, весело провели время, вот только истратили все деньги и еду. Надо было наняться на работу.

Они спрятали оружие и въехали в живописную деревеньку: аккуратные, будто игрушечные дома окружали пышные сады, улицы расчерчивали идеально ровные дорожки, по которым даже поджарые светло-бурые коровы ходили строем. Микаш устроился помощником к зажиточному фермеру, где таскал тяжести и мастерил хлев для скотины. Также часто брался за подсобные работы: то у кузнеца, то у плотника, то у мельника, – он умел многое, а что не умел, схватывал на лету.

Хозяйки плотоядно поглядывали на него и облизывались, кто-то даже просил оставить бродяжничество и обзавестись семьей. Дурочки не понимали, что он Сумеречник – не по их душу. Увидели бы они его силу, испугались бы. Впрочем, Лайсве-то какая разница? Пусть уходит, если хочет!

Она уговорила Микаша взять ее на легкую «принеси-подай» работу, но получалось у нее из рук вон плохо. Она не так держала доски, путала инструменты, неправильно показывала, где криво прибит насест для кур. Микаш только раздражался и обзывал ее легкомысленной сказочницей. Когда она едва не сломала себе ногу, уронив на нее тяжелую доску, он накричал на нее и отправил гулять.

Лайсве сбежала к реке, не желая больше ни видеть, ни слышать этого грубияна. На берегу, в просвете между смыкающимися кронами тополей, женщины полоскали белье. Краем уха она услышала, что они готовились к богатой свадьбе и ничего не успевали.

– Я могу вышить красивые узоры на платьях и скатертях.

Ее одарили удивленными взглядами.

– Ты же мальчик, – ответила высокая, иссушенная временем женщина, должно быть, мать невесты.

Лайсве неловко засмеялась. Женщина подошла и приподняла ее лицо за подбородок, внимательно рассматривая.

– Есть нечего, да?

Лайсве покивала.

– Ну садись, покажи свое искусство, а мы решим, чем тебе отплатить.

Она выспросила, чего они желали, рисовала на песке, выбирала нити из тех, что были. Это была не ярмарка в Кайнавасе – скудность средств придется искупать искусностью. За время скитаний ее ладони огрубели, пальцы закостенели и потеряли гибкость, воображение больше не вспыхивало яркими образами, и не хватало усидчивости. Но Лайсве заставляла себя, вспомнив, как Микаш обозвал ее неумехой. Неделю она работала в светлице большого дома не покладая рук. Глаза слезились от разноцветной ряби, голову ломило, пальцы были исколоты до крови.

Женщинам понравились и северные цветы, и красный орнамент обережной вышивки кундцев, и даже сельские мотивы – куры, кролики, козы. Ей щедро заплатили и вручили в придачу большой пирог.

Микаш с поседланными лошадьми обнаружился за околицей. Он уже был готов ехать и ворчал из-за того, что она задержалась. Лайсве показала ему добычу. Денег было даже больше, чем заплатили ему за постройку хлева. Микаш осмотрел исколотую ладонь и недовольно поджал губы.

– Если тебе нужно было больше денег, я бы заработал. Зря себя выдала.

– За нами никто не гонится.

Лайсве вырвала у него руку и забралась в седло. Микаш следом за ней. Устав ждать, Беркут потянулся вперед, а Лютик затрусил за ним.

– Это не значит, что можно вести себя легкомысленно. А вдруг нас сдадут лихим людям? Да мало ли что может произойти!

– Ты просто завидуешь, что я смогла заработать больше, – ответила Лайсве. – Признай: я тоже на что-то гожусь.

– В неприятности влипать еще как годишься!

– Знаешь что?

– Что?

– Обойдусь без тебя. А ты делай, что хочешь, без моих неприятностей! – Лайсве вжала пятки в бока Лютика и ускакала прочь.

Микаш следом не погнался.

Вечером она остановилась в небольшой буковой роще и с огромным трудом развела костер. Но смогла же! Она всухомятку жевала пирог, греясь у пламени и разглядывая разбитое зеркало.

Почему Микаш не мог ее просто похвалить? Вейас бы понял, оценил, обнял бы и не отпустил. Как же без него плохо!

Лайсве затушила костер, водрузила вещи на Лютика и побрела на огонек мощной ауры. Дорога была всего одна, полная луна освещала округу. Лайсве вышла в низину. За ольховыми зарослями показался тихий закуток. Она прокралась на цыпочках и осторожно выглянула из-за кустов. Микаш сидел у костра спиной к ней и точил меч шлифовальным камнем, высекая искры.

– Лайсве? – шептал он как молитву.

Видел ли, почувствовал ли? Между ними будто образовалась тягостная связь, разорвать которую уже не получалось.

Она навязала Лютика пастись и распаковала вещи. Микаш убрал меч и безотрывно смотрел на пламя. Лайсве положила ему на колени «мышью побитый», как он выразился, пирог, обняла со спины и спрятала лицо у него на плече. Микаш взял ее ладонь в свои, по одному прикладывал к губам исколотые пальцы.

Выражать чувства без слов у него получалось намного лучше. Если бы сейчас он опрокинул ее на одеяла, стянул одежду и взял, она бы не стала даже противиться. Ей порой до одури хотелось его, каким бы ужасным грубияном он ни был, но он не зашел дальше невинных ласк, как и всегда. Самый благородный из мужчин сторожил ее сон, а потом она – его.

Лайсве предложила отправиться дальше на юг, в Ланжу. Оттуда до Города на краю погибели было рукой подать. К началу осени они миновали невысокую горную гряду и оказались в унылых знойных степях. Увидев родной пейзаж, Микаш приободрился, а Лайсве совсем не привыкла к лысой и плоской земле без деревьев и возвышенностей.

Серебристое море ковыля волновалось на ветру, редкие птицы вспархивали из-под копыт. Чем дальше они заходили, тем суше становились травы, пылила выжженная земля, а с севера дули пронизывающие ветра, от которых нельзя было укрыться ни в перелеске, ни в ложбине между холмами. Лошади едва тащились. Даже Беркут больше не гыгыкал, а спотыкался и чуть ли не падал. Микаш чудом держался в седле.

– Ну же, скотина, давай хоть до речки дойдем, – прикрикнул он. – Всего ничего осталось.

Беркут горестно вздохнул и поплелся дальше.

– Здесь, – скомандовал Микаш и спрыгнул на землю.

Там или тут, какая разница? Лайсве спешилась.

– Расседлай и своди коней на водопой, – он махнул рукой в сторону. Реки видно не было, только тянуло сыростью и тиной. – Я пока поищу, из чего можно костер развести.

Лайсве на веревках повела лошадей к берегу, который был настолько крутой, что пока не станешь на край, не разглядишь обрыв. Лютик сошел спокойно, а затейник Беркут сел на зад и съехал вниз, едва не свалив Лайсве с ног. Придурковая скотина, правильно Микаш ругался!

Вода в реке была мутно-желтой. Лошади цедили ее сквозь зубы, но делать было нечего, ничего лучше в округе все равно не наблюдалось. Когда они напились, Лайсве отвела их в лагерь. Взяв котелок с полотенцем, она вернулась к реке и начала процеживать воду через ткань, чтобы отсеять песок.

Внезапно в спину уперся чей-то взгляд. Лайсве вздернула голову. На противоположном берегу тощего светловолосого юношу в обносках и процеживал воду сквозь полотенце.

– Эй, ты кто? – спросила она.

– Эй, ты кто? – эхом отозвался он и поднял на нее кристально-голубые глаза на изможденном обветренном лице.

Отражение в зеркале. В руках полотенце, алое не от песка, а от крови.

Сердце ухнуло в живот, к горлу подступил тошнотворный ком. Лайсве подскочила, и оно следом. Она побежала, и оно бросилось в противоположную сторону.

– Микаш! – позвала она, взбудоражив коней, но его нигде не было.

Она глубоко вздохнула и закрыла глаза, выискивая льдисто-голубую ауру со стальным прожилками, тяжелую, будто налитую свинцом.

Микаш обнаружился в отдалении, на границе того расстояния, что охватывали ее способности. Он возвращался. Лайсве бросилась ему навстречу. Нужно успеть предупредить об опасности!

– Чего как сайгак по пшенице скачешь? – недовольно спросил Микаш.

– Демон. Доплер. Он скопировал меня, – сбивчиво объясняла Лайсве, размахивая руками и пытаясь унять тяжелое дыхание.

– Где? – он нахмурил брови.

– У реки, на противоположном берегу. Скорее! – она дернула его за локоть, так, что Микаш едва не выронил охапку с трудом добытых дров.

– Спокойно! Если бы он хотел, напал бы еще там.

Микаш направился вперед, и Лайсве последовала за ним, едва поспевая за размашистыми шагами.

В лагере было тихо. Лошади щипали пожухлую траву и даже не повели ухом, когда они приблизились. Микаш бросил дрова на землю и направился к реке. Лайсве старалась не отставать.

– Я ничего не чувствую, – Микаш развел руками. На противоположном берегу было пусто. Стелился лишь туман, предвещая скорые сумерки. – Какая хоть у него аура?

– Я тоже его не почувствовала, – Лайсве потупилась. – Но он точно был!

– Может, привиделось от усталости и жажды. Попей воды, погрызи сухарей и ложись отдыхать. Я сам все сделаю.

– Мне не привиделось! Ну, может, и привиделось, но точно не от усталости! – она опустила взгляд на мутную воду. – У него полотенце было в крови. Думаешь, это плохой знак? Иногда жены воинов видят, как стирают окровавленные рубашки мужей, а потом приходят известия об их гибели…

– Бабские суеверия. У тебя и мужа-то нет.

Микаш побрел наверх. Лайсве побежала за ним.

– Но у меня есть Вейас, отец… и ты.

Он обернулся так резко, что она оступилась. Он перехватил ее за талию и поставил на ноги.

– Есть. Вроде как, – закончила Лайсве.

– Не переживай. Никакая зараза меня не возьмет, – отмахнулся Микаш и поспешил к лагерю, словно стремился убежать от нее.

– Считаешь себя неуязвимым? Зря. Помнишь, как тебя вэс в лабиринте потрепал?

– Но я ведь выжил.

Лайсве уперла руки в бока и недовольно прищурилась. То была чистая удача, и даже не его. Но больше Безликий им не поможет. Микашу нужно научиться беречь себя, только как объяснить, чтобы он послушал?

Они развели костер, поели и легли спать.

Первый сон Микаша

Ласково припекало летнее солнце. Пахло разморенными зноем травами, сладкими и терпкими одновременно. Микаш катал между зубами колосок мятлика и лениво наблюдал за пасущимися на лугу козами.

– Матушка поесть передала, – донесся звонкий голос. Мелькнуло льняное платье, взметнулись толстые косы, а на макушке – венок из одуванчиков, когда она опустилась рядом.

Не взглянув на нее, Микаш откусил краюху свежего каравая и поднес к губам кувшин. Капли холодного молока перетекали с уголков рта на подбородок и падали за пазуху. Хорошо-то как! Он почти забыл, что так бывает.

– Я тебе подарок сделал, Одуванчик, на день рождения. Держи, – он протянул ей куклу из веточек.

– Шутишь, что ли? – насмешливо спросила она. – Мне не пять!

От ее смеха у него всегда душа в пятки уходила. Он медленно повернул голову.

– Лайсве?

Она была так красива, что захватывало дух. В ее глазах горели хитринки, румянились щеки, тело округлилось приятной женской полнотой.

– А кого ты ждал? Здесь только ты и я, одни во всем мире.

Микаш приподнялся на локтях. Она села ближе и провела пальцем по его губам. Он дышал глубоко, кровь обращалась в огонь и стучала в висках. Как же тяжело с этим бороться!

– Не играй со мной, – он перехватил ее запястье и попытался оттолкнуть.

– А для чего ты мне тогда игрушки даришь? – она вспорхнула ему на колени и придвинулась пьяняще близко, закрывая собой солнце и небо. Ее глаза потемнели, стали более насыщенного оттенка. Она прочертила пальцем путь от подбородка до завитков волос на его груди, торчавших из сбившегося ворота рубашки. – Разве не для этого?

Ее розовые губы дрожали, как лепестки мальвы. Манили. Поцелуй обжег, вскружил голову. Она сомкнула ноги у него за спиной. Сильнее вжималась в него, терзала рот. Настолько хорошо, что было даже больно. И хотелось – до безумия.

Быть того не может.

Микаш дернул головой и открыл глаза.

– Проснулся? – послышался ехидный голосок. Лайсве рылась в вещах, но увидев, что Микаш проснулся, подвинулась ближе. – Ты стонал. Что снилось?

– Кошмар.

– Ага, поэтому у тебя лицо горит? – засмеялась она.

Он скривился и подскочил на ноги так резко, что даже голову повело.

– Иди ты, знаешь куда? Я долго терпел твой склочный нрав и смех без причины, но сейчас ты перешла все границы. Можешь и дальше возвышаться в своих глазах, издеваясь над другими, только меня не трогай! – он не знал, чего хотел добиться своей тирадой. Не станет же Лайсве и правда перед ним извиняться. Она никогда себя этим не утруждала, даже если признавала вину.

– Надо же, какой чувствительный! – она ущипнула его за плечо и залилась гнусным смехом.

Последняя капля переполнила чашу терпения. Микаш подхватил плащ и зашагал прочь.

Нет, на этот раз он не вернется.

Здесь не было даже куцых кустов. Как сходить в кустики, если их нет? Ну и что, что Лайсве далеко от лагеря. Ну и что, что Микаш посапывал без задних ног, когда она уходила. Ну и что, что туман был настолько непроглядный, что она даже ног не видела. Просто сегодня был один из таких дней… когда она ненавидела всех и вся, а живот крутило так, что хотелось биться в истерике. Она сделала дела без кустиков и повернула обратно.

Ей не стоило уходить далеко в тумане, но у нее был хороший ориентир, большой такой, не пропустишь – аура Микаша. Странно, но он оказался гораздо ближе, чем она рассчитывала. Не приведи Безликий, видел ее. Хотя какая разница?

Он сидел у реки и смотрел вдаль. Лайсве опустилась рядом, свесив ноги с крутого берега. До воды было далеко, ее даже не видно.

Они оба молчали. От скуки Лайсве начала болтать ногами.

– Мне здесь не нравится.

Микаш промолчал.

– Давай уедем скорее. Я плохо спала. Такое чувство, что за нами кто-то следит.

Она поежилась. Холодно, нужно было надеть плащ.

Микаш снял свой и обернул вокруг ее плеч.

– Я не буду больше беспокоиться по пустякам и кричать, обещаю! Едем?

Он повернул голову и заглянул ей в глаза, словно хотел там что-то найти. Она тоже посмотрела на него, пересчитала все крапинки в его радужках – ни одной с прошлого раза не прибавилось. Затем заискивающе улыбнулась.

– Только не это! – застонал он.

Она пожала плечами, встала и протянула ему руку. Микаш тяжело вздохнул, но все же поднялся и вернулся в лагерь вместе с ней.

Туман немного разошелся, и они двинулись вдоль берега, чтобы не заблудиться. Микаш не разговаривал, хмурился, жевал губы – чуть ли не съел их, обижаясь на Лайсве за что-то. Неужели из-за доплера?

Из дымки выплыл почерневший остов печной трубы, еще один и еще. Микаш натянул поводья и спешился. Лайсве последовала за ним. Перед ними раскинулась спаленная деревушка на три дюжины дворов. Из пепелищ торчали только кладки труб.

– Нашествие? Странники? – встревожилась она.

– Не думаю, – Микаш передал ей поводья и опустился на корточки возле обгоревших бревен. – Странники оставляют горы трупов, а тут люди сгорели заживо. – Он достал из-под головешки маленький почерневший череп.

Лайсве неуютно повела плечами.

– Присутствия не чувствуется, но аура у места дурная, словно они сами себя сожгли, – Микаш положил череп обратно и провел рукой по лбу, запачкавшись сажей. Лайсве достала платок и принялась ее счищать. Он морщился, но терпел. – Идем дальше. Здесь мы ничем не поможем, а с демонами лучше драться там, где будет легче нам, а не им.

Ехали они долго, и даже после заката, чтобы не останавливаться вблизи сгоревшей деревушки. Проклято место или нет, но неупокоенные духи там точно еще бродят.

Было уже за полночь. Туман поредел, небо прояснилось, огромным желтым диском взошла луна. Беркут то и дело спотыкался, Микаш одергивал его и постоянно ругался. В конце концов жеребец рухнул, и Микаш вылетел из седла, распластавшись на земле.

Лайсве спрыгнула и подбежала к нему.

– Ты в порядке?

Он отплевывался от грязи, пытаясь сесть. По разбитому лицу текла кровь. Беркут встал и отряхнулся как ни в чем не бывало.

– А ты как думаешь? – вызверился Микаш.

Лайсве махнула на него рукой и принялась разбивать лагерь. Пусть сам с уязвленной гордостью разбирается!

Река была близко, все такая же мутная, а вот дров в округе не нашлось. Пить некипяченую воду Лайсве не рискнула – и так подташнивало.

Микаш безучастно сидел на земле там, где упал, и прижимал к разбитому лбу лоскут ткани.

– Пожалуйста, помоги насобирать дров. Буду весьма признательна, – попросила она предельно серьезно.

Он встал и ушел. Долго не возвращался. Лайсве расстелила одеяло и легла, уставившись на звезды. Морозное дыхание осени опаляло щеки. Хорошо, что они находились на юге. На севере под открытым небом они бы околели. Осталось пройти немного, выдержать, дотерпеть, а там… А что там, Лайсве не знала, но старалась не терять надежды, ведь только ради нее и шла.

Вскоре вернулся Микаш и бросил охапку дров у ее ног. Она на скорую руку распалила костер и приладила над ним котелок. Огня едва хватило, чтобы вскипятить воду. Лайсве залила остатки овса, разложенные по двум мискам, добавила по куску вяленого мяса и вручила Микашу одну порцию. Он съел все в один присест. Ни тебе «спасибо», ни «как вкусно», ни «какая ты замечательная хозяюшка». Ей не нужна была похвала, всего слова хватило бы!

Микаш потер лоб.

– Рана открылась? Дай посмотрю.

– Отстань! – он толкнул ее так, что Лайсве едва не упала. – Никому твоя жалость не нужна!

«Я вовсе не хотела тебя жалеть!»

Она сухо высказала:

– Если ты во мне разочаровался, уходи. Я не буду больше на тебя рассчитывать.

Лайсве передвинула одеяло ближе к костру и легла спать. Разлюбил – ну и ладно! Она ведь понимала, что он шел за ней из упрямства, будто хотел что-то доказать, а теперь узнал, что она вовсе не его «сахарная принцесса». и скоро уйдет, прямо как Вей.

И зачем она к нему так привязалась?

Второй сон Микаша

– Ваша Милость, подождите. Совсем чуть-чуть заколоть осталось.

Он стоял перед большим зеркалом в ажурной раме, откуда на него смотрел молодой франт в дорогой одежде из лазоревого бархата с бесчисленными серебряными украшениями. Волосы на затылке тянуло от тугой прически, которую дозволялось носить только Сумеречникам. Кто-то возился позади него, расправляя складки и приглаживая оборки на манжетах.

– Что происходит? – спросил Микаш, пытаясь повернуться к собеседнику лицом, но тот снова скользнул ему за спину.

– Ваша помолвка, забыли? Похоже, когда падали с коня, вы головой приложились сильнее, чем мы думали. Позвать целителя?

Микаш поймал взглядом неуловимого слугу. Это был долговязый щуплый мальчишка в голубой ливрее, с выгоревшими до огненной рыжины волосами и конопатыми щеками.

– Нет, не стоит, – ответил Микаш, разглядывая его желтые глаза. Оборотень-птица, судя по необычным бирюзовым прожилкам родового дара – редкая помесь земляной и воздушной стихий.

– Тогда идемте. Мы уже опаздываем. Ваша невеста обидится.

Микаш кивнул, силясь понять, что происходит.

Они спустились в холл по широкой лестнице с резными перилами. Он уже где-то видел этот светлый замок, только не мог вспомнить, где именно. В пиршественном зале толпилась разодетая знать. Высокородные приветствовали его, кивали, кланялись, протягивали ладони для рукопожатия и улыбались. Микаш отвечал, опасаясь того, что все окажется шуткой. Его переодели в господскую одежду, чтобы поиздеваться, а когда он поверит, посмеются и вышвырнут.

Он нащупал на груди гербовую подвеску и поднес к глазам. Серебряная сойка, а у Веломри была горлица – совсем другая.

– Мой мальчик! – окликнул его высокий темноволосый мужчина в необычно строгом для пестрой толпы костюме из однотонных темных бридж и такого же камзола. Яркие синие глаза пронизывали насквозь. – Ты не ответил на мое письмо, и я решил отыскать тебя сам.

Микаш полез за пазуху за обгорелым посланием маршала. Может, если все объяснить, удастся отделаться поркой?

– Вы спутали меня с другим. Я украл это письмо, – он протянул раскрытый лист незнакомцу, который тут же перехватил его запястье.

– Ты убивал демонов? Проходил испытания? Спасал людей и совершал подвиги?

– Да.

– Тогда это не ты украл, а у тебя. Идем. Ты нужен мне, ты нужен Мунгарду. Я выкую из тебя несокрушимый клинок и дарую власть над всеми. Ты сохранишь мир, пока не явится истинный повелитель.

До этого Микаш избегал его прямого взгляда – слишком он был тяжел. Но сейчас посмотрел. В выражении его лица было столько благородства, мудрости, силы и властности, что Микаш не смог отказать.

– Это великая честь, мой маршал! – он прижался губами к перстню на подставленной ладони, но незнакомец отнял руку.

– Не лебези. Ты мой человек! – Маршал сжал ладонь Микаша и по-отечески обнял.

– Ваша Милость! – рыжий слуга тронул его за локоть. – Ваша невеста ждет, вы забыли?

– Не ходи. Она погубит тебя. Сам знаешь! – маршал развернул его к себе.

– Орден сговорил ее вам, но если она вам не мила, откажитесь, – шептал в другое ухо слуга.

Микаш в задумчивости дернул уголком рта.

– Я только взгляну и вернусь.

– Назад дороги не будет, – пробормотал ему в спину маршал.

Мальчишка повел его вглубь толпы. Женщины в роскошных платьях посылали ему воздушные поцелуи, подмигивали и тянули руки.

– Куда же вы, Ваша Милость? Останьтесь с нами. Мы вас любим! – зазывали они и смеялись, щупали мышцы на его плечах и преграждали дорогу. – С нами вам будет лучше!

Он замер.

– Если передумали, откажитесь, – улыбнулся рядом слуга. – И вы никогда ее не увидите.

Сердце ухнуло в живот, внутри все напряглось.

– Нет, я хочу. Хочу!

Микаш расталкивал толпу локтями, прокладывая себе путь туда, где чувствовал ее. Быстрее. Время уходит. Не успеет – не увидит, не узнает. А так хотелось знать!

Она стояла одна, вдали от обезумевшей толпы. На ней было пышное платье с золотыми цветами, серебристые волосы собраны в высокую прическу, оголявшую тонкую шею.

– Вы опоздали, – от строгого голоса по его спине прошла дрожь. – Если я для вас недостаточно красива, умна и умела, так сразу и скажите. Не томите, чтобы я на вас не рассчитывала.

Тонкие пальцы теребили кружевной платок. Нагие стройные плечи вздрогнули от сдерживаемых всхлипов. Микаш развернул ее к себе лицом. Грустные голубые глаза опаляли осенним холодом.

– Принцесса, – выдохнул он и прижал ее к себе. – Прости, я был слаб, я не смог быстрее. Я тебя не достоин.

Она рассмеялась. Ее смех напугал его больше, чем слезы. Она отстранилась. В глазах горели льдистые искорки-хитринки:

– Угадай, чего я хочу.

Микаш затравленно обернулся.

Играла музыка. По пустынному залу кружились призрачные пары.

– Танцевать?

Ее улыбка стала шире. Она схватила его за руку и потянула в центр зала. Как хотел он этого в мечтах, и как страшно было в реальности. Он ведь не умел. Все поймут, что он лишь самозванец, но принцесса не слушала, толкала его вперед и завлекала в чуждую ему пляску. Так близко, что сладкий запах ирисов ощущался на коже, жаром катился по жилам. Руки на его плечах сжались в замке, что не разбить. Ноги сомкнулись вокруг его бедер. Губы скользили по его лицу. Грудь к груди. Сердца бились в унисон.

– Что ты творишь? – завопил Микаш, открыв глаза. Он лежал на земле посреди лысой степи, укутанной предрассветным туманом. Лайсве сидела на нем сверху и нависла над лицом.

– Уговариваю тебя остаться. Без тебя я не сгину, разве не ясно? – она поерзала бедрами, задевая его там, где не следовало. Микаш поморщился. – Тебе ведь хочется, я вижу. Так зачем противишься? Такого шанса больше не будет. Мне нужно твое тепло.

Она принялась стягивать с себя рубашку через голову.

Лайсве ворочалась, мерзла, гнала дурные мысли. Ей не спалось. Бессонница, давняя подруга, вернулась и собиралась остаться надолго. Лайсве поднялась, чтобы размять мышцы, и побрела прочь от лагеря. Ветер бил в лицо, катились слезы, болели уши. Она вжимала голову плечи. Только бы не дождь. Даже на юге подступающая зима – не самое приятное время года. Ей хотелось прижаться к кому-то теплому, но как сказать ему? Он только дичился, не подпускал близко. Нет, надо научиться обходиться одной: вечная прилипала никому не нужна.

Нагулявшись, она пошла обратно. Ледяным потом накатила жуть. В клубах белесого тумана обрисовалась черная фигура.

– Микаш! – закричала Лайсве что было мочи.

Тень обернулась. Туман рассеялся, и она увидела свое лицо, как в зеркале. По воздуху пошла рябь, и лицо растворилось в молочной дымке.

– Микаш!

– Хватит орать, я не глухой.

Он поднялся с земли в том месте, где была тень.

– Доплер. Я его видела. Здесь.

Микаш тер лицо кулаками: то ли до конца не проснулся, то ли удар головой не был таким уж пустячным.

– Можно, я скажу плохое слово?

– Давай.

– Ссыкуха.

– Ты как всегда очень мил.

– Ну, не принц на танцульках точно.

Как она могла это допустить? Обмен колкостями надоел. Лайсве от него таких словечек набралась! Нянюшка бы заставила час рот полоскать.

– Перестань пугаться каждого куста. Ну туман, ну сгоревшая деревенька – бывает. Нет никакого доплера, у тебя просто воображение разыгралось.

Порой она в самом деле тревожилась зря, когда снилось что-то дурное или обстановка навевала. Но так явно, как сейчас – никогда. Жутко это – видеть себя со стороны, понимать, какой ты пакостный на самом деле.

«Да что в тебе пакостного? Не доложила еды в миску очередной бродячей собаки?»

Как надоело, что он лезет в мысли без спроса!

«А ты думай потише и не мели чушь. Голова болит!»

Угу, она еще и виновата.

«А то!»

Они перекусили и направились дальше. Туман то сгущался, то рассеивался. Повсюду стояла безрадостная степь. Лайсве вертелась в седле, пытаясь устроиться поудобнее и вздремнуть, а вот Беркут под Микашем спал прямо на ходу: едва плелся, шаркая ногами по мокрой пожухлой траве, снова спотыкался.

– Иди же, тварь безголовая, не позорь имя боевого коня! – забранился Микаш, хлестнув жеребца по ушам. Беркут подобрался и оскалился. – Эх, был бы у меня прут, отстегал бы так, что мало не показалось бы.

Лайсве прыснула в кулак.

Встретившись с ней взглядом, Микаш ссутулил плечи. Опять он приврал, чтобы казаться сильнее и мужественней, а на самом деле с Беркута пылинки сдувал. Вчера, стоило ей только уйти, как он кинулся проверять коню ноги, а свою рану на лбу даже не заметил. Так для чего все это?

После обеда начало накрапывать. Взбодрило. Лайсве укуталась в плащ. С капюшона на нос падали крупные капли. Она подогнала Лютика и зашагала в ногу с Беркутом.

– Переправа скоро?

– Какая тебе разница? Что на этой стороне, что на той – погано, – Микаш снова срывал на ней раздражение.

– Там до Южного тракта недалеко. Может, обоз встретим. Они нас к себе возьмут, – попыталась она успокоить его миролюбивым тоном.

– Угу, только если беженцев, но у них самих есть нечего. Не понимаю, зачем тебе понадобилось на юг. Там же война, фанатики, все полыхает. Головы сложим, даже до Балез Рухез не добравшись, не то что до Зюдхейма.

В южных провинциях Норикии дороги запрудили беженцы из соседней Сальвани. Ободранные, оголодавшие и злые, они проклинали пресветловерческую саранчу. Лайсве с Микашем к ним не совались – слишком отчаянно те выглядели на обветшалых телегах, набитых нищенским скарбом.

На юг никто не ехал, только косились подозрительно, спрашивали: «Куда?» Когда Лайсве отвечала, что они путь держат в Эскендерию, к книжникам, люди крутили у виска. «Город переполнен, вас не пустят. Поворачивайте обратно». Микаш вопросительно оборачивался на нее, но она упрямо направляла лошадь вперед. Хорошо, что он не знал, куда именно она ехала.

– Может, мне не надо ни в Зюдхейм, ни даже в Балез Рухез, – разоткровенничалась Лайсве. – Может, я хочу узнать, отчего они воюют. Если понять причины, можно остановить их, хотя бы попробовать.

– Сначала ты жаждала пробудить Безликого, а теперь хочешь остановить войну? Не слишком ли много для сопливой принцессы? Жажда величия, м? – язвил он так, что никакого терпения уже не хватало.

– Я хотя бы что-то придумываю, а не ворую чужие цели.

– Я хотя бы не живу в воображаемом мире, где я самый важный человек в Мунгарде, – огрызнулся он, и Лайсве решила не отвечать.

Показалась переправа – покосившийся деревянный мостик, переброшенный на другую сторону. За этот год по нему прошло столько людей с лошадьми, сколько за все время не хаживало.

Они спешились. Микаш передал Лайсве поводья Беркута и перевел Лютика. Мост жутко скрипел под ногами, копыта скользили на влажных досках, но постепенно силуэты скрылись в тумане на другом берегу. Микаш вернулся, взял под уздцы Беркута и подтолкнул Лайсве к мосту. Идти по нему было не страшнее, чем перебираться через ущелье на Мельдау: невысоко и мелко, но мокнуть неохота. Хотя с нее и так текло в три ручья из-за дождя. Лайсве перешла, поймала Лютика и вернулась к краю берега.

Беркут уперся четырьмя копытами и не двигался с места, как бы Микаш его ни тянул.

– Давай же, трусливая скотина! Я прошел, Лайсве, даже Лютик. Это безопасно. Идем, или останешься один. Идем, волчья сыть, бросил бы тебя, но пропадешь же! – Микаш дергал поводья снова и снова. Беркут ступал на мост и пятился. Шаг вперед, два шага назад. После долгих мытарств они все же дошли до середины. Вдруг раздался треск.

Мост надломился, и Микаш вместе с конем полетели в воду. Подняв тучу брызг, Беркут выскочил на берег и промчался мимо Лайсве. Она выпустила Лютика и рванула к Микашу, опасаясь, как бы его не задело копытами.

Грязный и мокрый, он поднялся из воды, отплевываясь от ила и песка, Рана на его лбу снова кровоточила. Но в остальном он был… жив.

– Почему не держишь лошадей? – прикрикнул Микаш.

Лайсве быстро вскарабкалась на берег, но лошадей уже и след простыл: ни забияки Беркута, ни флегматичного Лютика.

– В какую сторону они побежали? – спросил он, вылезая из воды.

Она пожала плечами и опустила голову.

– Я испугалась, что ты ударился и можешь захлебнуться…

– Дура!

Он рухнул на землю, закрыл лицо руками и замер в таком положении. Лайсве беспокоилась, но подходить боялась – слонялась туда-сюда, ругая себя и не зная, что делать. Под ногами звякнула железяка. Лайсве нагнулась и нашла в траве меч. Видно, выпал из тюков. Микаш заботился о нем так, как иные родители о детях не заботились. Может, хоть оружие его оживит?

Она вложила в его ладонь эфес.

– Там перелесок. Давай разобьем лагерь и разведем костер. Надо просушить одежду, – уговаривала она, но Микаш не двигался. – Вставай, пожалуйста, я виновата, но ничего не поделаешь. Прости меня, и пойдем дальше. Если будешь лежать здесь, замерзнешь и умрешь.

Лайсве потянула его за руку, но он вырвался из ее хватки и поднялся сам. Она хотела подставить ему плечо, но Микаш шарахнулся в сторону и пошел, держа в руках меч так, словно он служил ему опорой. Лайсве брела позади, боясь разозлить его еще больше.

Они добрались до кедровой рощи, невесть как выросшей посреди голой степи – или это знак, что степь кончилась? Укрылись от дождя и ветра под раскидистыми ветвями они. Лайсве хотела насобирать хвороста, пока Микаш отдыхал, но он отправился сам. Она поднимала сучья с земли, он обламывал ветки с деревьев. Без топора ему приходилось туго.

Огонь они все-таки развели и развесили над ним одежду. От нее исходил белесый пар, смешанный со смолистым запахом хвои. Животы урчали от голода. Молчание угнетало.

– Это конец. Без лошадей и карты мы отсюда не выберемся, а без еды подохнем от голода, – поделился мыслями Микаш.

– Я слышала, что в кедровых шишках есть орехи. Они съедобные и сытные, – Лайсве протянула ему шишку с одной из содранных им веток.

– Мы не белки, чтобы шишки есть! – он швырнул ее в огонь.

– Тогда, может, попробуем есть белок? Собьем их с ветки и… – Лайсве подобрала камень и замахнулась.

– Для этого нужна праща, а у нас ее нет, – Микаш отобрал у нее камень и выбросил в кусты. – Прекрати нести чушь. Бесит! Если бы ты не отпустила лошадей…

– Извини-извини-извини! Сколько еще раз мне повторить, чтобы ты услышал?

Лайсве встала и побрела прочь. Хватит с нее таких друзей-товарищей. Уж лучше быть одной.

Третий сон Микаша

Было тепло. Яркий солнечный свет лился сквозь огромные стрельчатые окна. Доносились ароматы розового масла.

– Быстрее, дорогой, нас ждут, – промурлыкал ласковый голос, влажные губы коснулись шеи. Нет, не для того, чтобы выпустить зубы.

– Подождут, – ответил он, задыхаясь от восхищения. Она была такая красивая, даже в мужской одежде и с короткими волосами. Разноцветные глаза, голубой и зеленый, лукаво щурились. Хотелось целовать их, и только. – Им казнь отложить в радость. Столько всего случилось, не осталось времени даже… на нас. – Микаш притянул ее к себе.

– Так нельзя, это наши обязанности. Мы должны остановить войну. Чуть-чуть осталось. Сил много не отнимет, – усмехнулась Лайсве и коснулась пальчиком его носа.

Микаш обернулся к прикроватной тумбе, на которой лежал закопченный череп. Он поднял его и вгляделся в вырезанный сзади вензель «Комри».

– Жалеешь своего маршала? А он тебя или хоть кого-то когда-нибудь жалел? Он сам это выбрал! – холодно отрезала она.

– Он всегда все выбирал сам, даже смерть.

Микаш нехотя вернул череп на место. Жаль, друга не вернуть.

– Не волнуйся, я никому не скажу, какой ты нежный внутри, – Лайсве привстала на цыпочки и поцеловала его в губы. – Ты моя любимая зверушка! – Она бросила ему голубой плащ с золотым кантом по краю капюшона и надела такой же, только белого цвета. – Идем же!

И Микаш пошел, как привязанный, хоть и не хотелось вовсе.

Они спустились по широкой мраморной лестнице, укрытой голубым ковром, и вошли в резные дубовые двери. За ними прятался круглый зал с трибунами по всему периметру, где заседали люди в голубых плащах. У пятерых в центре, с такими же разноцветными глазами, как у Лайсве, на капюшонах была золотая окантовка.

– Ведите заключенных. Кто у нас сегодня? – командным голосом поинтересовалась она.

– Перебежчик. Просит о снисхождении: он узрел Истину, – ответил один из пятерки.

– Ведите живее! – Лайсве шепнула Микашу на ухо: – Если не можешь, я сделаю все сама.

Он кивнул и отступил к остальным. На противоположном конце зала открылась неприметная дверь. Стражники втолкнули в нее потрепанного пленника со связанными за спиной руками. Он распластался перед ногами Лайсве. Ее губ коснулась презрительная ухмылка.

– Что, Йорден Тедеску, почтенный Сумеречник Заречья, надеешься предательством выторговать себе жизнь? – спросила она, ударив его под дых острым носком сапога.

Микаш с трудом признал в похожем на плешивого крысеныша оборванце своего хозяина.

Йорден заскулил, сгибаясь пополам.

– Милосердия! Я отрекаюсь от колдовства Сумеречников. Я узрел Истину!

– Что заставило тебя прозреть? Казни товарищей? Месяц в казематах? Пытка на дыбе? – она подмигнула Микашу. – Почему ты не видел Истины, когда унижал слуг у себя в замке? Почему не видел ее, когда обирал селян до последней нитки? Почему не видел ее, когда желал смерти своей невесте? – Лайсве пнула его сапогом так, что он харкнул кровью. На белоснежных полах ее плаща проступили бурые пятна. – Слизывай! – потребовала она. – если хочешь, чтобы смерть была быстрой, убери за собой!

Микаш приобнял ее и зашептал в ухо:

– Это ни к чему. Давай уйдем.

Она откинулась назад и провела пальцем по его щеке.

– Тогда объяви вердикт. Сможешь?

– Повешенье, – бросил он, даже не взглянув на скулящего пленника.

– Не-е-ет! – Йорден рухнул к ногам Микаша и заискивающе посмотрел в глаза. – Это же казнь для простолюдинов.

– Так ты отрекся от Сумеречников. Да и по чести никогда им не был, – Микаш отпихнул его и поспешил к Лайсве. Та уже призывно улыбалась, стоя возле дверей.

Стражники потащили Йордена прочь. Голубые Капюшоны степенно перешептывались. Разберутся сами.

Они вернулись в искрящуюся от солнечного света спальню. Лайсве подтолкнула его к огромной кровати с раздвинутым балдахином. Микаш обхватил ее за плечи и опрокинул на шелковые простыни.

– Я сержусь. Ты испортил мою забаву и теперь у меня в долгу, – шутливо пригрозила она, нависая над ним. Тоненькими пальчиками начала расстегивать рубашку на его груди, играть с волосками. Она взяла с подноса на прикроватной тумбе виноград и кормила Микаша с руки: – Моя любимая зверушка, мой ручной ярмарочный медвежонок.

Лайсве слизала виноградный сок с его губ.

Ему хотелось прижать ее к себе крепче, но ей бы это не понравилось.

– Нельзя быть таким мягкосердечным, ты ведь знаешь?

Он кивнул, с тревогой наблюдая, как она поглаживает пальцами его грудь с левой стороны.

– Люди не прощают доброты. Все войны из-за нее. На тебя уже косо посматривают, хотят избавиться, но я не позволю. Я сама вырву твое сердце!

Микаш судорожно сглотнул.

Лайсве запустила пальцы ему под ребра. Стальные клещи сжали сердце. Стало больно дышать.

«Микаш!» – услышал он на краю почти угаснувшего сознания.

Глава 29

Убить пересмешницу

1527 г. от заселения Мунгарда. Долина реки Агары,

на границе Норикии и Сальвани

Лайсве бродила к реке и обратно. Снова и снова. Как же трудно верить в себя и не отчаиваться, несмотря на невзгоды. Но нужно собраться и быть сильной. Никто не поможет, кроме нее самой. Она поступала правильно, а даже если ошибалась, то никому хуже не стало.

Дождь прекратился, небо прояснилось и показались звезды. Их молчаливая песнь успокаивала. Загорелся ярким заревом край неба на востоке. В лицо подул холодный ветер, указывая направление. Две сотни шагов, и стали видны пасущиеся на пожухлой траве лошади. Они повернули головы и зафырчали, видимо, радуясь встрече не меньше Лайсве. Она проверила их самих и поклажу. Все было цело, даже никудышный меч и еда.

То-то Микаш обрадуется.

Лайсве повела лошадей в кедровую рощу. Только под сенью деревьев она поняла, что что-то было не так. Тишина давила, воздух застыл ленивым комом, а внутри все похолодело в ожидании беды. Она привязала коней к деревьям и побежала в лагерь, продираясь сквозь ветки.

Поляну заволокло туманом, лишь тусклый свет костра указывал ей путь. За ним высился черный силуэт. Он засунул ладонь в грудь Микаша.

Лайсве вскрикнула. Тварь посмотрела на нее, как собственное отражение в зеркале, и облизала окровавленные пальцы.

Оцепенение прошло. Лайсве выхватила из костра ветку и замахнулась, мысленно взывая: «Вставай, Микаш, вставай! Нас сейчас убьют!»

Тварь увернулась от ее удара.

– Какого? – Микаш подскочил и схватился за меч.

– Доплер!

Демон тоже достал меч. Микаш двигался как сонная муха, замахивался слабо, будто не всерьез. Помогать ему или нет? Вдруг он в пылу битвы не разберет, кто настоящая? Вот оно! Микаш не мог сражаться, потому что доплер был похож на Лайсве!

«Это не я! Борись, ты сможешь!» – мысленно подбадривала она, но все было без толку. Он неплохо увертывался, держал ритм, но ударить не решался.

Да что же тварь… или Лайсве с ним сотворила?

Микаш замахнулся. Доплер, танцуя, отскочил в сторону и сделал выпад. Микаш отбил клинок, снова атаковал, но слишком нерешительно, как будто натыкался на незримую преграду. Доплер рассмеялся. Микаш запнулся о корень, запутался в ногах. Демон занес меч, целясь ему в грудь, но Микаш парировал мудреным финтом. Еще! Почти достал!

Между ними вспыхнула молния. Гром ударил по ушам. Лайсве ослепла и оглохла, а когда пришла в себя, демона уже и след простыл.

Микаш лежал, уткнувшись лицом в землю. Лайсве перевернула его на спину и осмотрела. Хвала богам, раны от руки демона не осталось, иначе как бы Микаш дрался с дырой в груди? Она ударила его по щекам. Он разлепил глаза.

– Оно ушло?

– Убежало, – кивнула она и ободряюще улыбнулась. – Ничего, потом настигнем.

– Уже ночь? Сколько я проспал?

О чем он? Утро. Светло почти как днем.

– Я ослеп, да? – он уставился на Лайсве пустым взглядом.

Она сглотнула. Нет-нет, он не навсегда покалечился и вот-вот снова станет несносным собой. По-другому и быть не может.

Микаш остервенело тер глаза.

– Отдохнешь, и все пройдет. А потом мы прищучим наглого доплера.

– Это пересмешница, – ответил он, продолжая терзать глаза.

Лайсве схватила его за руки.

– Что за пересмешница?

Он моргал и жмурился, его руки заметно подрагивали. Лайсве гладила их, посылая волны спокойствия, но вместо этого заражалась его страхом. А если он останется слепым… навсегда?

– Редкий демон, помесь доплера и суккуба. Подражает чужой внешности и питается похотливыми снами. Когда человек ослабнет, поедает его внутренности.

– Чем-чем питается? Нет, не хочу знать!

– Я не могу победить, сражаясь против тебя! – он вскинул голову и бешено двигал глазами. – Я знал про нее и ничего не делал. Она кормила меня счастьем с рук, и я упивался ее грезами.

Лайсве коснулась его щеки рядом с натертыми до красноты веками. Ей хотелось обнять его, унять боль, но он оттолкнул ее и едва не упал.

Нужно поднять его дух.

– Постой!

Лайсве привела в лагерь лошадей. Микаш сидел на земле, вжимая голову в колени и раскачивался, словно в приступе. Страшно! Было спокойнее, когда он орал и обзывал ее дурой.

– Лошади вернулись, а за ними и удача придет.

– Езжай одна, – перебил он. – От меня никакого проку. Я слаб и глуп, поддался на соблазн и не смог тебя защитить. Не хочу быть калекой!

Он выпрямился, нащупал у себя за пазухой гербовую подвеску и протянул ее Лайсве. Она надела подвеску ему на шею и вложила в ладонь эфес меча. Оружие обязано вернуть ему силы или хотя бы веру!

– Соберись, ты же воин, а не сопливая «сцыкуха», как я. Все, кто что-то делает, иногда ошибаются и падают. По-настоящему силен тот, кто может подняться, по-настоящему умен тот, кто может осознать свои ошибки.

– Угу, смел лишь тот, кто может преодолеть свой страх. Хватит проповедей! – он отшвырнул меч, едва не угодив в костер.

Лайсве достала из седельной сумки флягу с водой, сухари и мясо и сунула ему в руки.

– Съешь, полегчает.

Кормить самой лучше не пытаться: еще больше озвереет. Микаш долго целился, чтобы приложить флягу ко рту, сделал глоток и облился. Его согнуло пополам и стошнило. Лайсве подхватила его и приложила руку ко лбу. Рана воспалилась, кожу покрывала испарина.

– Пересмешница ядовита?

Его губы бледнели, под глазами наливались синяки.

– Оставь! Лучше сдохнуть, чем калекой!

Он поднялся на ноги и, щупая перед собой воздух, сделал шаг, запнулся и полетел на землю. Лайсве подбежала и принялась его поднимать. Он ослаб настолько, что даже не сопротивлялся. Нет, она не бросит его; он бы ее не бросил! Должен быть способ его спасти.

Лайсве подбежала к сумке, нашла карту и развернула.

– В дне пути есть Храм Вулкана. Там тебя вылечат.

– Калек не лечат, – простонал он и закрыл глаза, притворяясь мертвым.

– Поехали. Я расскажу тебе сказку про слепого рыцаря, – она проверила сбрую лошадей и собрала вещи. – Пожалуйста! – Лайсве дернула его за руку. – Если не поедешь со мной, я буду охотиться на пересмешницу одна. Тогда ты будешь виноват в моей смерти, ясно?

Микаш с кряхтением поднялся. Она завязала ему глаза тряпкой, помогла забраться в седло Беркута, и они двинулись в путь.

Ей было трудно понукать Лютика и тащить за собой жеребца Микаша на привязи, но она терпела. Думала лишь о том, как бы не заблудиться, ведь каждое мгновение было на счету. Микаш пригибался к конской шее. Иногда его тошнило. Лайсве все время оглядывалась, проверяя, держится ли он в седле. Лишь бы успеть!

– Не спишь?

– Нет, нам туда, – он махнул на запад, где уже опускалось тусклое солнце. – Там много целительских аур. Чем я ближе к Тихому берегу, тем ярче их чувствую. Странно, да? – Он говорил бодро и вместе с тем будто в бреду.

Лайсве прибавила шагу.

К сумеркам они добрались до места. Ступенчатая пирамида, облицованная золотистым песчаником, упиралась в небо железным шпилем. Микаш уже висел на шее Беркута и не мог даже распрямиться. Лайсве схватила гербовую подвеску, взбежала на высокий порог и постучала колотушкой в массивные медные ворота. Приоткрылась щелка, сквозь которую были видны только глаза.

– Храм переполнен. Мы никого не принимаем.

– Мы Сумеречники. Мой товарищ ранен в бою с пересмешницей. Именем Безликого вы обязаны нам помочь! – Лайсве показала родовой знак в подтверждение своих слов.

За дверью задумчиво цокнули языком.

– Вас проводят к настоятелю. Он решит.

Ворота со скрипом распахнулись. Привратник забрал лошадей и оружие. Служки в алых балахонах подхватили Микаша под руки. Лайсве шла позади. Без меча было тревожно, как без одежды.

Трещали факелы. Багровыми тонами на стенах изображались деяния Повелительницы Пламени и ее ветреного мужа Вулкана. Просторные залы заполняли больные и раненые. Они лежали на одеялах на полу и стонали. Лайсве старалась не смотреть, но взгляд постоянно натыкался на ожоги и язвы. Смрад болезней вызывал дурноту.

Покои настоятеля находились в дальнем конце храма, прямо за алтарем – постаментом с чашей, в которой пылал Неугасимый пламень. Маленькую каморку от основных залов отделяла лишь тонкая красная занавеска. Настоятель оказался немолодым мужчиной с длинной черной бородой с проседью. Когда Лайсве вошла, он сидел за приземистым столом и делал записи в книгу. Не поднимая взгляда, проворчал:

– Митник, я же велел никого не пускать.

– Мастер Гой, это высокородные. Один из них очень плох, – отозвался подошедший следом привратник.

Служки показали Микаша настоятелю.

– Вижу, – он окинул того придирчивым взглядом и вернулся к книге.

– Его отравила пересмешница. Именем Безликого, вы обязаны помочь! – Лайсве сунула ему под нос гербовую подвеску как последний довод.

– Выйдите все и этого заберите, – настоятель кивнул на Микаша.

Они остались одни. Настоятель отложил книгу и поднялся на ноги. Карие глаза смотрели устало и недобро.

– Ни я, ни мой храм ничего никому не должны, – процедил он. – Это вы развязали войну с пресветловерцами. Это из-за вас мой храм ломится от больных и раненых, а служки не успевают закапывать мертвецов на заднем дворе.

– Все настолько плохо? – спросила Лайсве, ошарашенная его отповедью.

– Эскендерия с ее неприступными стенами, может, и выстоит, а вот для земель за ее пределами надежды мало. Скоро война будет здесь. Целители не умеют сражаться. Мы можем только лечить. Я хочу, чтобы мой храм выстоял, если победят пресветловерцы.

От возмущения у нее по спине пробежали мурашки, тело обдало жаром, и вместо Лайсве будто заговорил кто-то другой, более уверенный и сильный:

– За шкуру свою трясетесь? Ну-ну. Я встречалась с пресветловерцами. Их бог предателей любит не больше наших. О людях печетесь? Так юноша, которого вы отказываетесь лечить, спас их не меньше вашего. И еще много спасет, если не умрет сегодня. Смерти всех, кому он не поможет, тоже будут на вашей совести.

Плотно поджав губы, настоятель пристально разглядывал Лайсве.

И зачем она только это сказала? Их же вышвырнут!

– Ладно. Если смеешь меня корить, вот мое условие: отработай здесь неделю. Столько мне понадобится, чтобы поднять твоего товарища на ноги. Конечно, меня ты не заменишь, но хотя бы поймешь, каково это – спасать жизни, а не отнимать их. Согласна?

Лайсве вспомнила стоны, гнойные раны, тошнотворный запах и бледное лицо Микаша. Он, не задумываясь, спасал ее. Нет уж, неделю поухаживать за ранеными – небольшая плата за его жизнь.

– Согласна, – Лайсве пожала протянутую руку.

Настоятель кликнул служек. Те внесли Микаша в каморку. Ноги его уже не держали. Он сдавленно простонал:

– Не… надо.

Лайсве сжала кулаки. Когда это она его слушала?

Микаша уложили на кушетку у стола и укутали в одеяло.

Лайсве уже собралась уходить, как настоятель окликнул ее:

– Кто он вам?

– Компаньон. Друг. Благородный человек, – придумывала она.

Настоятель выспрашивать не стал.

Лайсве отвели в столовую, накормили чечевичной кашей и напоили тошнотворным зельем, чтобы уберечь от заразы. Когда знакомили с обязанностями, по ехидным ухмылкам она поняла, что ей доверили самую грязную работу. Хотели посмотреть, сколько она продержится? Что ж, она была готова.

Поначалу приходилось тяжело. Она мыла посуду, пол и ночные горшки, убирала за больными и смазывала раны. От вида искалеченных тел и запахов нечистот подташнивало, предсмертный бред вызывал дрожь, но она терпела. Труднее всего было не показывать брезгливость и сочувственно улыбаться больным. Служки наставляли, что улыбка и сопереживание утоляют боль лучше, чем любые снадобья и целительские техники.

Любопытный опыт. Сидя дома, Лайсве никогда бы не познала эту сторону жизни: как уродливы недуги, как страшна война и что смерть порой становится избавлением от мук.

За несколько дней Лайсве привыкла и к звуку гонга, и к крикам, и к вони. Когда она переворачивала больного и видела пустой взгляд, то больше не вздрагивала и звала носильщиков. Ее душа покрылась черствой коркой, ладони стерлись до крови. Сил хватало только на то, чтобы помолиться за Микаша перед сном и зажечь свечу у статуи Вулкана-Врачевателя перед тем, как уснуть на разложенном на полу одеяле. Шести часов, как говорили целители, было достаточно, чтобы не подорвать здоровье. Лайсве различала дни по палочкам, нацарапанным возле ее постели.

Однажды она обрабатывала ожоги старой женщины, совсем безнадежной. Лайсве убирала струпья с ее кожи, очищала раны от гноя и втирала унимающую зуд мазь, стараясь не причинять боли. Эта боль отзывалась в Лайсве, хотя из-за усталости не воспринималась особо остро. Женщина подняла лихорадочно блестевшие глаза. По ее лбу катились крупные капли пота, посиневшие губы дрожали, когда она пыталась говорить.

– Я умираю? Не ври мне.

Лайсве не знала, куда деть взгляд и как лучше ответить.

– Там легче… на Тихом берегу? – не унималась женщина.

Она вспомнила призрак Айки, ее боль и ожесточение. Соврать, как ее учили, она не смогла.

– Наверное, там так же одиноко, как здесь. Но… – пересилив себя, Лайсве взяла ее за руку. – Не отчаивайтесь. Если каждый будет надеяться, когда-нибудь нашей веры станет так много, что она изменит мир, изменит всех нас к лучшему. Когда придет час завершать круг, ваша доля будет счастливее этой.

– Верю, – женщина светло улыбнулась и замерла.

Лайсве закрыла почившей глаза, вздохнула и подозвала носильщиков.

После этого случая ей не поручали обычную работу – только подводили к новым и новым больным, что просили рассказать про надежду. Ее голос охрип, голова раскалывалась, каждое слово отдавалось пульсирующей болью в висках. Немного поспав, она снова утешала и держала за руку каждого, кто звал ее. Не падать! Она вытерпит все ради Микаша!

Лайсве чудом дожила до конца недели. Голос почти пропал, горло пересохло, язык прилип к нёбу, голова едва соображала, тело двигалось по привычке будто отдельно от сознания. Ее привели в каморку настоятеля. Она почти забыла зачем, всю предыдущую жизнь забыла.

– Микаш! – молнией сверкнуло в голове.

Он сидел на кушетке, свесив ноги, и вскинул подбородок на зов.

– У тебя странный голос и шаги тоже странные. Я с трудом узнал, – он улыбнулся и протянул ей руку. Но глаза смотрели мимо нее.

– Я вылечил все, кроме зрения. Может, оно восстановится само, а может, и нет. Я слишком мало знаю о пересмешницах, – хмуро доложил настоятель.

У Лайсве не осталось сил даже на злость и отчаяние. Поругаться или деньги стребовать за невыполненные обязательства? Глупо, конечно.

Она кивнула и позвала Микаша:

– Идем. Не хочу здесь оставаться.

Настоятель закрыл ему глаза черной повязкой и вручил палку. В храме служки укажут ему путь, а дальше справляться придется самим.

Лайсве уже выходила, когда настоятель окликнул ее:

– Я наслышан о твоих успехах. У тебя редкий дар, но не стоит светить так ярко, иначе потухнешь раньше времени, – с этими словами он отвернулся.

Лайсве повела плечами.

Потухнет… Да, именно так она себя чувствовала. Впрочем, неважно.

– Ваш «друг» много интересного в бреду рассказывал. Что он простолюдин из разоренного демонами села. Звал сахарную принцессу Лайсве, не знаете такую?

– Чего только в бреду не привидится, да?

– Вы не умеете лгать. Подобная любовь ни к чему хорошему не приводит. Вы из разных миров.

– Да какая там любовь, – отмахнулась она и ушла.

Вот с Безликим они действительно были из разных миров.

Их проводили во двор и вернули пожитки. Безучастному Микашу помогли забраться в седло. Лайсве залезла на Лютика и снова взяла Беркута на привязь. Они двинулись в путь.

Конечно, лучше было бы переждать в храме, пока к Микашу не вернется зрение, но Лайсве не хотела здесь задерживаться.

Короткий осенний день близился к зениту. Солнце пламенеющим золотом укутывало землю. Было ясно и холодно. Тихо. Это помогало прийти в себя.

– Отпусти, я поеду сам, – мягко попросил Микаш.

Беркут стоял неделю. Вдруг начнет дурить? Микаш и здоровый-то плохо с ним справлялся. Не разрешить – уничтожить его гордость, разрешить – подвергнуть риску.

Лайсве попыталась дотянуться до него эмпатией, насколько хватало подорванных сил, но натыкалась на глухую стену, словно он тоже был опустошен. Беркут вел себя спокойно, поэтому она отвязала веревку от удил.

– Спасибо, – пробормотал Микаш, когда она проехала мимо и встала впереди.

Так странно, он расслабился, а жеребец будто чувствовал, что сейчас не время для баловства. Микаш гладил его по шее, распустив поводья, и позволял самому выбирать путь.

Вечерело. Лайсве искала рощу для привала, но впереди росла лишь сухая трава.

– Река близко, – заметил Микаш.

Она оглянулась. Ничего не видно.

– Сыростью тянет, – он махнул рукой в сторону. – Роща там.

Других идей у Лайсве не было, поэтому она прислушалась к нему.

Микаш оказался прав: вскоре они наткнулись на небольшую дубраву. Они спешились. Лайсве отправилась разбивать лагерь одна: распаковала тюки, напоила лошадей, собрала хворост, наколола дров, разожгла костер и приготовила ужин. Сложно, но гораздо легче, чем вся работа в храме.

Микаш сидел, привалившись к толстому дубовому стволу. Она вложила ему в руки плошку с похлебкой и ложку. Есть у него не получалось – бо́льшая часть проливалась мимо рта. Помочь он не позволял, поэтому Лайсве отсела подальше и старалась не смущать его.

После ужина они долго чего-то ждали в мрачной тишине.

– Будешь и дальше таскать меня за собой, как ручного медведя?

– Я будто проплыла Сумеречную реку туда и обратно, чтобы тебя спасти. Не заставляй меня жалеть об этом.

– Прости.

Он потупил взор.

Лайсве накидала веток в костер, расстелила рядом одеяла на ночь и провела Микаша к его постели.

– Расскажи мне сказку, – попросил он. – Про слепого рыцаря. Ты обещала.

– Прости, не могу. Я умру, если скажу еще хоть слово, – она легла и укуталась в одеяла.

– Тогда могу я рассказать? – теплые руки опустились ей на плечи.

Если ему от этого станет легче.

Микаш положил ее голову себе на колени и погладил по волосам. Как ему теперь жить? Как им теперь жить, ведь он навсегда…

– Жила-была звездочка. Не сиделось ей с сестрами на ночном небосводе. Хотелось дарить тепло всем зверям в лесу не только ночью издалека, но и днем, соприкасаться с душой каждого. Она спустилась в лес. Ее яркий свет завораживал. Звери тянулись к ней, касались ее, уносили с собой частички ее света. И только слепой крот не видел звездочку. Когда он тащил в нору червей и корешки, то дивился восторгу зверей. Звездочка отдавала себя без остатка, а звери все брали и брали, ничего не давая взамен. Утратив силы, она упала и погасла, а звери забыли о ней и разошлись. Только слепой крот, который не видел ее света, подобрал звездочку и унес к себе в норку. Там, в тепле и сухости, он выхаживал ее долгие зимние месяцы, пока она снова не засияла. Обретя силы, звездочка захотела вернуться к зверям, но злой крот желал спрятать ее ото всех, чтобы она светила лишь для него. Светом, которого он никогда бы не увидел. Он бы не брал у нее ни капли, ухаживал бы за ней, чтобы она жила с ним как можно дольше. Но он знал, что одна во тьме она зачахнет, как бы он ни старался ее спасти. Крот отпустил звездочку наверх и ждал, пока ей вновь понадобится помощь. Так они и жили. Звездочка отдавала всю себя другим, а крот выхаживал ее, когда она падала без сил и гасла. Их дни оборвались вместе, потому что ни один не мог жить без другого.

Лицо Микаша в лунном сиянии стало необычайно безмятежным. Глаза закрывала повязка, отчего подбородок ярко выделялся. Руки, такие сильные, убаюкивали ее нежными прикосновениями, возвращая все то, что Лайсве потеряла в храме.

– А ты, оказывается, романтик.

Он улыбнулся ей той искренней улыбкой, какая никак не получалось у Лайсве. Она восхищалась его талантом, страстью, способностью остро ощущать реальный мир. Согревшись, Лайсве задремала.

Вокруг лагеря кто-то бродил, посверкивая в темноте глазами, но Лайсве лишь теснее прижималась к Микашу, прислушивалась к его мерному дыханию, стискивала эфес меча и снова засыпала. Под утро звуки утихли.

Проснулась она уже за полдень, отлежав на жестком все бока. Микаш сидел у потухшего костра. Услышав ее шевеление, он повернул голову и улыбнулся.

– Долго я спала? – поинтересовалась Лайсве.

– Твоя аура истощилась. Тебе нужен был отдых.

– Пересветила?

Микаш усмехнулся. Жаль, что он не мог видеть ее улыбки.

Лайсве сходила к речке умыться, развела костер и приготовила кашу на двоих. Микаш уже почти не обливался, когда ел.

– Видишь, не все так плохо, – подбодрила его она.

– Да. Я вообще-то никогда не любил… смотреть. Только по твоему лицу скучаю, – Микаш неловко замолчал.

Лайсве тоже потупилась. Странный он был юношей. Что в этом изможденном, обветренном лице может нравиться? Он просто выдумал себе кого-то другого.

– Ночью вокруг лагеря кто-то ходил, – сменила она тему.

– Пересмешница. Раньше она дожидалась, когда ты уйдешь. И сейчас хотела, но ты спала слишком долго и с рассветом она была вынуждена оставить нас. Но следующей ночью она убьет меня.

– Почему? – безразличие в его голосе убивало. – Ты сразишься с ней и победишь. Тебя же никакая зараза не берет!

– Не напоминай. Я и зрячий-то проиграл всухую, а слепого она меня за пару ударов уделает.

– Хорошо, тогда сражаться буду я! – Лайсве пробрала злость. – Потренируюсь и смогу. Ты сам говорил, что у меня здорово получается.

– Тренировок недостаточно. У тебя нет боевого опыта, тут надо не думать, а чувствовать, откуда придет удар и как от него защититься.

– Если позволить пересмешнице сожрать нас без боя, то опыта не наберется. Поможешь?

– Я ничего не вижу, – Микаш развел руками, никак не отреагировав на ее гневную тираду.

Мог бы хоть притвориться!

Лайсве вымыла посуду, взяла меч и повторила все то, чему уже успела научиться. Микаш статуей замер у костра. Почему он так легко сдался? При его-то твердолобом упрямстве! Она описывала клинком круги и петли, вращая его все быстрее и быстрее. Вкладывала в замах всю силу и лупила воздух, вымещая на нем свое негодование.

– Ты неправильно распределяешь усилие, – высказался Микаш.

Лайсве удивленно обернулась.

– Откуда ты знаешь?

– По ауре вижу, – ответил он. – Точки, на которые ты направляешь больше энергии, горят ярче. Когда не к чему приглядываться, начинаешь искать очертания даже в тусклом огоньке. Дай покажу, – Микаш подошел, проверяя землю перед собой палкой, и прислонился к спине Лайсве. Она чувствовала, как колотится сердце у него в груди. – Замах нужно делать от плеча, и тогда в ударе будет больше силы. Рука от локтя – продолжение меча, единое целое с ним.

Он обхватил ее руки и стал наставлять даже с бо́льшим воодушевлением, чем раньше. Потом Микаш показал движения ногами: как правильно сгибать колени, куда перемещать центр тяжести, как быстро менять позиции. Лайсве научилась держать ровный ритм и резко переходить на рваный.

– Замахивайся всегда на выдохе и выдыхай «ху-у-у!». Громче, не стесняйся! Считай про себя, можешь даже вслух – так лучше ритм ловить.

От его советов раскалывалась голова и сводило мышцы. Ноги подкашивались, под рубахой ручьями катился пот, сердце вырывалось из груди, но Лайсве боялась просить пощады. Микаш будто по-настоящему излечился – не так, как в храме. Ожил.

К закату он отпустил ее и вернулся к костру, почти не помогая себе палкой.

Лайсве собрала хворост и приготовила еду, что показалось ей отдыхом.

– Теперь у меня есть шанс победить? – спросила она после ужина.

Микаш снова нахохлился, как грозная неясыть.

– Тебе не хватает опыта. Один бой стоит года тренировок, – он опустил подбородок на грудь.

– Жаль, нельзя совместить твой опыт с моим зрением, – отшутилась Лайсве.

– Есть один способ, – Микаш распрямился и просиял. – Слияние разумов одна из высших техник мыслечтения, но для этого нужна сильная концентрация и полное доверие.

– Ты будешь копаться в моем грязном белье? – она сглотнула. Не хотела, чтобы он узнал ее секреты… один секрет!

– Нет, ты будешь копаться в моем. Я открою тебе свою суть, а ты позаимствуешь мои умения и воспоминания. Ты обо мне и без того невысокого мнения. Увидишь чуть меньше или чуть больше – это ничего не изменит. Главное, не завязнуть друг в друге и разъединиться, пока не начался распад. Думаю, настолько далеко мы не зайдем.

– А ты когда-нибудь пробовал?

– Нет, для этого нужен еще один мыслечтец, способный путешествовать по мыслепотокам. А кто возьмется работать с дворнягой? – Микаш пожал плечами и улыбнулся.

От этой затеи ей было не по себе. Она хотела соврать, что сильно вымоталась и не сможет, но голос Микаша звенел от радостного ожидания. Лайсве просто не могла его разочаровать.

Он протянул раскрытые ладони. Лайсве сделала то же самое и, почти соприкасаясь с ним, напрягла пальцы. Между ними проскочили всполохи, посылая по спине волны мурашек.

Они уже делали так раньше.

– Сними мою повязку. Сейчас все равно темно.

– Откуда ты?..

– Холоднее стало.

Лайсве развязала тряпку и спрятала. Направленный мимо взгляд пугал ее и переполнял жалостью. Лайсве провела по его глазам рукой.

– Продолжим, – он снова протянул ей ладони. – Теперь синхронизация. Дышим в унисон, смотри мне в глаза.

Лайсве считала вдохи, постепенно замедляя дыхание вместе с Микашем, смотрела в слепые глаза, концентрировалась, насколько хватало сил. Между пальцами летали искры, все быстрее и яростнее. Голова кружилась, как и все вокруг, схлопываясь до однообразных коридоров мыслеобразов и увлекая в пучину лабиринта.

Лайсве следовала за серебристыми мыслями-проводниками. Иногда проносились и другие. Любопытство искушало поймать их, но ничего особо страшного там не было. Коридоры петляли довольно долго, пока не вывели в большую круглую комнату. В ней горел ровный дневной свет. На полках вдоль стен стояли книги, кастрюли и кувшины, за ними – полотна и гобелены со сценами из жизни Микаша, оружие, трофеи. Все было расположено в строгом порядке, ничего лишнего, никакого хлама. Середина оказалась пустая, прямо как площадка для тренировки.

Микаш замер посреди нее, повернувшись к Лайсве спиной. Она взяла с полки меч и прижала острие к лопаткам Микаша.

– Будем тренироваться?

Он обернулся и посмотрел на нее, смеясь. Хотя бы здесь его глаза остались цепкими и яркими. Микаш отвел острие пальцами.

– У нас мало времени, – он подвел ее к большой кастрюле, где кипел и пузырился свекольник. – Сунь сюда руку. Не бойся – не ошпаришься.

Как только ее пальцы коснулись бордовой жидкости, тело загудело от желания разорвать все в клочья.

– Это гнев. Его надо познать и усмирить, без этого не победишь, – объяснил Микаш, удерживая ее руку в кипящей кастрюле. – Помнишь, как побила меня во дворце туатов? Гнев придал тебе сил. Я не испытывал его, поэтому не смог ответить. Твой брат, наоборот, ощущал слишком много гнева, но не мог его контролировать, поэтому ошибался и позволял мне выигрывать поединки.

Лайсве глотала ртом воздух. Кровь бешено стучала в висках, багряная пелена застилала глаза.

– Скажи себе: я хозяйка своего гнева, не он управляет мной, а я им.

Она повторила это несколько раз. Кровавая ярость рассасывалась, спряталась в глубине, готовая вырваться наружу по первому зову.

Микаш достал ее руку и потянул к следующей кастрюле – с чесночным супом. Как только ее пальцы коснулись жидкости, Лайсве прошиб холодный пот, ее колени затряслись, а во рту пересохло. Стало тяжело дышать.

– Это чутье, оно же страх. Познай его голос, чтобы он не затмевал разум, а направлял тело, дабы избежать опасности. Дыши. Слушай, что он хочет тебе сказать.

Лайсве слушала этот неясный шепоток: жуткие детские воспоминания, схватка с вэсом, смертельная рана, пленительные ночные кошмары и битва с противником, которого не хотелось побеждать. Тьма и глухое отчаяние.

На миг она ослепла.

Кто-то ласково коснулся ее лица и позвал за собой. Пробудилось любопытство. Лайсве прозрела. Микаш стоял рядом и улыбался.

– Не повторишь моих ошибок?

Она покачала головой.

Они пропустили кастрюлю, из которой доносился непонятный зов, и перешли к последней. От нее поднималась серо-стальная туча, мерцая молниями. Какое странное блюдо!

– Это то, что называют «обратная сторона луны». Внутренняя суть воина, причина, по которой мы сражаемся, понимание своей силы и правоты, смысл существования, если можно так выразиться, – услужливо пояснил он.

– Но ведь это священное, только для Сумеречников! – Лайсве отшатнулась.

– Я не Сумеречник, и готов поделиться. Бери, иначе все бессмысленно.

Она опустила руку. Странные ощущения нагрянули на нее: шум, грохот, лязг оружия, привкус крови на разбитых губах. Тело стало другим – сильным и стремительным, упивающимся боем, победами и свершениями. Пронеслась бесчисленная череда лиц: слабых, невинных, искаженных от боли и ужаса, нуждающихся в защите, в герое, в надежде, которую зажигает в сердцах образ сереброкрылого воителя небес. Такого, какими были Сумеречники древности, каким был сам Безликий до того…

Нет, Микаш не должен этого видеть.

Лайсве рванула прочь из его головы, но он не пустил.

– Надо было довериться, – печально произнес Микаш, отстраняя ее от последней кастрюли. – Я бы не стал тебя ругать, что бы там ни было.

– Может, еще раз?

Он покачал головой.

– У нас был только один шанс.

– Тогда я попробую что-нибудь другое?

– Как хочешь. Можешь изучать здесь все, что угодно, а как надоест – возвращайся назад.

Микаш повернулся к ней спиной. Как же так, он был таким искренним, а она не могла открыться ему даже ради дела? Он точно соврал! Сейчас она выведет его на чистую воду.

Лайсве подошла к пропущенной кастрюле и подняла крышку. Внутри была прозрачная родниковая вода, пахло луговыми травами и полевыми цветами, легкими и нежными. Она окунула руку по локоть и с головой нырнула в воронку видений.

Она оказалась в Ильзаре на балу в честь своей помолвки – двигалась сквозь толпу гостей, ни на ком не останавливаясь взглядом. На нее смотрел юноша-слуга и восхищенно вздыхал, шепча почти беззвучно: «Как же ты прекрасна! Как жаль, что я никогда не буду тебя достоин. Ты никогда не узнаешь, как сильно я люблю тебя».

Она переместилась на крышу замка. Йорден шпынял во дворе слугу, а тот безмолвно умолял: «Не смотри на меня, отвернись! Я не хочу, чтобы ты видела меня таким жалким. Такой никогда не будет тебя достоин. Ты никогда не узнаешь, как сильно я люблю тебя».

Лайсве упала на стул в задымленном кабаке. Микаш смотрел на нее в упор, нашептывая в мыслях: «Вот же ты, живая! Почему они не узнают тебя? Да, теперь у тебя короткие волосы и другая одежда, но глаза все те же, и запах – сирени и гвоздики, и манеры принцессы. Никакой амулет этого не скроет. Ты такая печальная. Я протягиваю руку, чтобы помочь тебе, но ты пугаешься и презираешь меня. Я тебя не достоин. Ты никогда не узнаешь, как сильно я люблю тебя».

Выскочила словно из кошмаров темная комната с забитым окном в доме Странника. Лайсве лежала на смятых простынях едва живая и спрашивала о награде, смеялась над ответом, но не слышала, что Микаш пытался ей сказать: «Мне ничего не нужно. Мне достаточно твоей улыбки, знания, что ты жива и счастлива. Я тебя не достоин, не хочу, чтобы ты меня видела, не хочу, чтоб ты знала, как сильно я люблю тебя».

Вьюжила метель, задувая снег в пещеру в Полночьгорье. Лайсве приставала к Микашу с дурацким предложением, но он отказывался. Она смеялась над ним и снова не слышала отчаянную мольбу: «Прошу, не искушай. Я так безумно хочу тебя, но не могу. Я знаю, что не достоин, что все это обман, а я не желаю пятнать тебя ложью. Не смотри, я не хочу, чтобы ты знала, как сильно я люблю тебя».

Тысячи ссор, ее злой смех, все мыслимые и немыслимые издевательства. Зачем она это делала? И среди всего этого искренние звучали, как молитва, слова: «Я не достоин тебя. Я не хочу, чтобы ты знала, как сильно я люблю тебя».

Так больно. Так невыносимо больно! Лайсве закрыла лицо руками и рванула прочь. Через мгновение перед ней вновь предстала залитая лунным светом поляна.

Микаш сидел рядом и улыбался.

– Прости… – только и смогла выдавить она. Ей не хотелось даже думать о его воспоминаниях.

– Не стоит. Поспи немного, тебе нужен отдых.

Слепой взгляд угнетал. Лайсве завязала ему глаза тряпкой и улеглась рядом, плотно закутавшись в одеяло.

Под утро он разбудил ее, мягко коснувшись плеча.

– Она здесь. Ждала почти всю ночь. Теперь точно нападет, – Микаш вложил ей в руку эфес меча. – Поддерживай со мной мыслесвязь, и тогда сможешь воспользоваться всем, что видела вчера.

– Но ведь у нас не получилось.

– Мелочи. Ты справишься. Я в тебя верю, – он сжал ее ладони.

Пересмешница стояла на опушке, сверкая глазами, готовясь к бою.

Лайсве поднялась, разминая мышцы со сна, но нападать не торопилась.

«Пусть начинает», – прошептал в голове Микаш, притаившийся на другой стороне поляны.

Лайсве перекладывала меч из руки в руку и кусала губы. Ну когда же? От ожидания сводило мышцы.

Она не выдержала и сделала шаг. Пересмешница тоже – подражала ей до самой мелкой детали.

Лайсве замахнулась, она – тоже. Лайсве пошла на сближение, она – тоже. Подставится ли она под клинок? О, нет, эта бестия была не так проста.

Как только запахло жареным, пересмешница стала драться всерьез.

Лайсве мысленно потянулась к Микашу. Он раскрыл ей недра своей души.

Это был славный бой.

Стремительный.

Настоящий.

Ярость Микаша окутывала Лайсве, делая удары настолько мощными, что можно было с легкостью перерубить полено. Его чутье безошибочно подсказывало, когда увертываться и когда наносить удар. Азарт не позволял отступить и направлял вперед.

Противники кружили по поляне, то скрещивая клинки, то уходя от ударов. Ее собственная ярость полыхала все жарче. Лайсве хотела убить эту тварь. Все ненавистное сосредоточилось в ней: глупость, тщеславие, зависть, злопамятность, неспособность любить и понимать любовь.

«Осторожней!» – предупредил Микаш.

Лайсве отшатнулась. Между ней и пересмешницей сверкнула молния. Они снова сошлись.

Противница замахивалась намного яростнее. Хаотично.

Лайсве едва успевала отводить от себя клинок. Запыхалась.

Нет, нельзя сдаваться. Это пересмешница была виновата во всем. Она ослепила Микаша, сломила его. Втаптывала его чувства в грязь так долго. Ненавижу!

«Берегись! – пробился сквозь стук в висках его голос. – Уходи влево!»

В нескольких дюймах от лица сверкнула вспышка. Если бы Лайсве не зажмурилась, то точно бы ослепла.

Снова схватка. Ноги не выдерживали ритм. Микаш был не прав: опыт – еще не все, но Лайсве должна, иначе…

«Не думай о поражении! Двигайся!»

Она старалась изо всех сил. Чтобы не подвести его. Ведь он так надеялся.

«Не-е-ет!» – его крик хлестнул по ушам, прежде чем она поняла, в чем дело.

Пересмешница все-таки была другой. Она вывернулась и атаковала.

С треском вспыхнула молния и ударила невидимой волной.

Лайсве упала на спину. Пересмешница поставила сапог ей на грудь и заглянула в глаза.

– Нельзя победить себя, глупая. Без ненавистной темной стороны ты не протянешь и дня, – и точь-в-точь как в старой сказке, меч нацелился в грудь Лайсве. Она зажмурилась.

«Нет! Продолжай смотреть!» – прорвался сквозь отчаяние голос Микаша.

Она заставила себя посмотреть в глаза смерти.

Раздался шорох. Пересмешница оборачивалась медленней улитки. Черная тень накрыла ее.

Микаш!

Он напал со спины, так, что демоница едва успела парировать. Они затанцевали по поляне, как прежде с Лайсве – только намного стремительней, как два стальных вихря. Удары сыпались столь быстро, что глаз не успевал заметить.

Каким образом ослепший Микаш дрался лучше зрячего?

«Смотри! Не упускай нас из виду! Не разрывай связь!» – кричал он.

Лайсве смотрела – единственное, что она могла сделать для него.

Пересмешница утягивала его дальше.

Лайсве ползла за ними. Она должна была загладить вину. Из-за ее черствости Микаш стал жертвой, это Лайсве его ослепила. Она…

Лайсве едва не пропустила, как Микаш задел бок демоницы и повалил ее на землю.

Лайсве поднялась и поковыляла к ним. Быстрее!

– Ты не можешь убить свою возлюбленную! – шептала пересмешница, улыбаясь бескровными губами. – Я лучше нее. Умею любить. Знаю, чего ты хочешь.

– Да? – Микаш сорвал со своего лица повязку и усмехнулся. Как раньше. У Лайсве даже сердце защемило. – Так знай же, что мне не нужна подделка. – Он вонзил меч в грудь пересмешницы и с хрустом его провернул.

Демон засипел, его облик пошел рябью. Через мгновение на земле лежала лысая тварь с гладкой, будто вылепленной из глины кожей. Тело было продолговатое и узкое, а лицо – плоское и пустое, как зеркальная гладь. Изо лба торчала черная коса, сбившаяся в колтуны.

Пересмешница сжалась в калачик и затихла.

Умерла.

– Мерзость! – Микаш пихнул ее сапогом.

– Ты прозрел?

Он обернулся и одарил Лайсве своим обычным, острым, как клинок, взглядом. Она прижалась к его груди, и он опустил руки ей на плечи.

– Как ты победил ее? В повязке даже зрячему ничего не видно!

– Отражение сработало. Я не удерживал тебя в своей голове, а переместился в твою, – объяснил он, поглаживая Лайсве по волосам. – Еще ауры, звуки и запахи – по ним можно двигаться не хуже, чем по картинке. Драться и вовсе легче: лицо демона не отвлекало.

– Прямо как слепой рыцарь из сказки, – восхитилась она.

– Я не рыцарь. Спасибо тебе.

Он коснулся шершавым пальцем ее щеки.

– За что? Я ведь проиграла, – Лайсве смотрела и не могла насмотреться в его ясные глаза. Какие же они красивые – как стальные зеркала.

– Ты вернула мне веру в себя, заставила сражаться, когда я уже хотел умереть. В следующий раз обязательно победишь. – Микаш убрал ей за ухо выбившуюся прядь и стер кровь со скулы. – Идем. Надо сжечь эту тварь и ехать дальше.

– Не хочешь забрать трофей? Мой отец всегда так делал, – она обернулась к демону.

– Я не ношу ожерелий из зубов демонов.

– Я помню, ничего лишнего, – Лайсве дотронулась до его виска. – Но ведь это веха, напоминание о том, что ты преодолел слепоту.

Она потянула пересмешницу за косицу.

– Мы преодолели, – Микаш рубанул по черепу пересмешницы и снял скальп. – Скажи… – он стушевался, – я на самом деле грубый неуклюжий медведь?

Лайсве не сдержала смеха.

– Нет! У тебя много черт, которые меня восхищают. А я на самом деле злющая капризная ведьма?

– Нет! Ты тоже меня… восхищаешь и удивляешь… Постоянно!

Они схватили пересмешницу за ноги и потащили к костру, чтобы сжечь. Вскоре со всеми хлопотами было покончено, и они засобирались в путь.

Только одна мысль не давала Лайсве покоя. Она не хотела больше закрывать глаза на это, забывать, и решилась открыться Микашу здесь, на месте этого боя, где все изменилось, – по крайней мере, для нее.

– Я видела у тебя в голове… Прости. Я вела себя ужасно.

– Не переживай. Там все было преувеличено и обнажено. Я не такой ранимый, как тебе кажется, – затараторил Микаш, седлая Беркута.

Лайсве взяла его за руку и заставила посмотреть в глаза.

– Возможно, я никогда не полюблю тебя так, как ты меня, но… Ты мой друг, лучший, единственный, кто меня не бросил. Сейчас ты мне дороже всех.

– Мне не нужно большего, – он мягко улыбнулся и поцеловал ее ладони.

– Город на краю погибели, – созналась она.

– М-м-м?

Микаш отвернулся проверить, хорошо ли закреплены ремни и поклажа.

– На Мельдау у меня было видение. В Городе на краю погибели меня ждет Дух Огненный, он поможет возродить Безликого, – выпалила она на одном дыхании.

– Что за сказочное место с таким жутким названием? – удивленно хмыкнул он.

– Так Безликий назвал Эскендерию, город книжников, когда вел людей из Гундигарда в Мунгард. Дух Огненный – это книжник в черной мантии, – Лайсве с трепетом ждала, когда он засмеется. – Я подумала, ты должен знать.

– Хорошо, – отозвался он. – Значит, недалеко. Едем?

Микаш как пушинку закинул Лайсве в седло Лютика и вскочил на Беркута. Шагом победителей они ступали по пустынному Южному тракту к Городу на краю погибели.

Способности Сумеречников

Сýмеречники – члены рыцарского ордена, название происходит от слова «сумерки», в которых в прежние времена показывался их бог-покровитель Безликий.

Их сверхъестественные способности относятся к четырем стихиям:

ВЕТЕР

Ветроплáв – способность «плавить» воздух вокруг себя, создавать из него щиты и снаряды, по легенде именно ею обладал Безликий.

Мыслечтéние – способность читать мысли и гипнотизировать.

Отражéние – редкая предельная разновидность мыслечтения, позволяющая перенаправлять чужие способности.

ЗЕМЛЯ

О́боротничество – способность перевоплощать в зверей и птиц.

Звероýсты – слабые оборотни, способные только понимать звериный язык, но не перевоплощаться полностью.

Зверолóрды – самые сильные оборотни, способные повелевать зверями.

Мертвошёпт – «шепчущие мертвым», способность общаться с умершими и управлять призраками.

ОГОНЬ

Огнежáр – способность воспламенять предметы взглядом.

Цели́тельство – способность исцелять людей с помощью огненных нитей.

ВОДА

Мóрочь – способность создавать иллюзии из воды.

Яснови́дение – способность предсказывать будущее.

Вёльвы – сильнейшие ясновидящие, составляющие отдельную фракцию в ордене Сумеречников. Они объявляют волю богов, которую нельзя ослушаться.

Content

Светлана Гольшанская
Путь Сумеречницы

Пролог

Глава 1 Белоземская принцесса

Глава 2 Господин дворняга

Глава 3 Последнее задание

Глава 4 Украденный танец

Глава 5 Недостойный жених

Глава 6 Горевестница

Глава 7 Вызов судьбе

Интерлюдия I Тень

Глава 8 Сумеречники и пресветловерцы

Глава 9 Влюбленный кузен

Глава 10 Взрослые игры

Глава 11 Свинтус, Хромой Лис и Тихий Змей

Глава 12 Огненный зверь

Глава 13 Под вересковыми холмами

Глава 14 Таинственный незнакомец

Глава 15 Лунные Странники

Глава 16 Любовная лихорадка

Глава 17 Сеятель бурь

Глава 18 Ищейки

Глава 19 Украденный поцелуй

Глава 20 В пещерах спят медведи

Глава 21 Сквозь тьму, снег и горные кряжи

Глава 22 Меряченье

Глава 23 Ледяная пустыня

Глава 24 Такой же, как мы

Интерлюдия II Лики

Глава 25 Маленький демон

Глава 26 Видения на горе Мельдау

Глава 27 Вересковая свадьба

Глава 28 Отравленные грезы

Глава 29 Убить пересмешницу

Способности Сумеречников