Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Пятая.

Глава 1

Бонжур, Козлы!

Вечер долгого дня 25 августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

У входа в деревянное здание управления аэродромом стоял человек в военной форме. Чисто выглаженный китель с тёмно-синим кантом, дурацкая круглая фуражка с кокардой, аккуратная папка под мышкой и усы — тонкие, загнутые на французский манер, как будто он только что сошёл со страниц иллюстрированного романа о мушкетёрах.

Лёха сбавил шаг, перешёл на походку просящего человека, чуть прихрамывая, вытащил руки из карманов и негромко, но вежливо поздоровался:

— Бон жур, мон лейтенант. У нас вынужденная посадка. Французский борт, пассажиры — гражданские лица.

Офицер таможни — лейтенант Грабьебо́н, так гласил штамп на клапане папки, — не спешил отвечать. Он посмотрел на «Энвой», ещё дышащий жаром моторов, потом на лица, торчащие в иллюминаторах, и, наконец, вернул взгляд на Лёху.

— Vous êtes bien le pilote?

— Уи, монсеньор. К моему сожалению. Лечу из Валенсии, сопровождаю группу испанских санитаров в Бордо. Гуманитарная миссия.

— Санитары? — переспросил Грабьебон, чуть приподняв бровь. — А откуда тогда следы обстрела на фюзеляже? У вас же вон крыло как дуршлаг.

Лёха развёл руками — мол, так вышло — и утвердительно повторил:

— Уи! Санитары… леса, — добавил он тише. — Невоспитанные итальянцы прицепились ещё в нейтральной зоне. Нам, честно говоря, повезло, что доблестные французские лётчики вмешались и защитили наш борт.

Грабьебон крякнул, не вполне удовлетворённый, но сцен устраивать не стал. Он был из породы французских таможенников, что предпочитают порядок — и, конечно, красивые денежные знаки.

— Паспорта? — коротко бросил он.

Грабьебон взял в руки тёмно-красный паспорт с гербом Испанской Республики. Перелистал. Потом поднял взгляд на Лёху, стоявшего перед ним с видом уставшего и слегка заискивающего пилота.

— Дон Жуан Херенó?

— Уи, — Лёха подобострастно улыбнулся. — Гражданин Испанской Республики.

« Временно. Чисто в туристических целях.» — добавил он уже про себя.

Он аккуратно подложил ещё одиннадцать таких же «испанских» паспортов под низ своего. Те легли ровной стопкой.

— Brevet de pilote? Свидетельство пилота?

Лёха полез в карман, вытащил сложенную втрое бумагу со здоровенной печатью. Испанский Certificado de piloto civil, якобы выданный в Валенсии аж в 1935 году, с его фотографией. В момент съёмки Лёху ослепила вспышка, он моргнул и скривился. Собственно, на фото он так и выглядел — как беглый больной из психиатрической клиники.

Грабьебон повертел бумагу в руках.

— Любопытно. Документы на самолёт?

Лёха достал документ с пометкой Certificat d’immatriculation, где значилась французская регистрация — F-LEXA, и имя законного владельца: Juan Jereno. Снабжённый бумагами незабвенного Хорькова, Лёхе стоило небольшого количества инвестированных франков получить в парижском Ле Бурже запись о покупке борта. Чтобы было, так сказать.

Грабьебон удивлённо приподнял брови и уставился на Лёху:

— Это ваш самолёт?

— Ну… да, — Лёха снова извиняюще развёл руками. — Вот смог купить. Дедушка под конец жизни ослеп и завещал мне стать пилотом. Я, так сказать, выполняю волю предков…

— Решили подарить самолёт республиканцам? — усмехнулся Грабьебон.

— Мой дедушка ослеп, а не офигел! — не задумываясь, выпалил Лёха по-французски, с ярко выраженным советским акцентом.

Грабьебон застыл. Посмотрел на него. Потом что-то клацнуло в его французской голове, и офицер заржал. Смех был самый искренний — с хрипотцой, наклоном вперёд и каплями слёз в уголках глаз.

— Sacrebleu! Bon sang!… — вытер глаза он. — Вы, месье дон Жуан, очень… очень своеобразный пилот.

Грабьебон с лёгкой театральностью приоткрыл Лёхин испанский паспорт, где между страниц лежало пять аккуратных купюр по сто франков.

Он слегка приподнял бровь, заглянул под обложку, перевёл взгляд на документы.

— Ah, tiens… — тихо пробормотал он, поцокал языком. — Этот паспорт, я вижу, в порядке! Хорошо… а где у вас справка санитарного контроля при международных перелётах?

Лёха улыбнулся, даже чуть склонился вперёд и с ловкостью, достойной сотрудника Черкизона, вложил между страниц ещё одну купюру в сто франков.

— Вот она, смотрите. Завалялась. Вроде бы печать не смазалась.

Грабьебон даже не моргнул.

— О! Да тут у вас целая группа испанских оборванцев… — Продолжил пантомиму чиновник в круглой фуражке. — А я ведь должен, знаете ли, отправить их всех в лагерь… Да, в лагерь… На карантин. У нас культурная страна. Вдруг завезут какую-нибудь республиканскую заразу. Пролетарскую лихорадку или идеологический понос.

Лёха, не прерываясь, достал ещё две сотни.

— Ну зачем вы так, месье лейтенант! Они же добропорядочные туристы. Молчаливые и очень покладистые. Обещают молчать в общественных местах.

— Что вы, мсье Жуан! — оживился Грабьебон. — Минимально по сто франков с головы. Это даже не штраф — это на гигиеническую обработку местности.

— Давайте по тридцать. И они даже не будут заходить в здание, чтобы не испачкать воздух свободы своим дыханием.

— Пять сотен за всех, и то только из уважения к вашему выдающемуся дедушке! Меньше — просто оскорбительно для такого коллектива санитаров леса!

Ещё пятьсот франков ловко пролезли в папочку чиновника. Она постепенно становилась пухлой, как мясной пирог.

Грабьебон вздохнул явной с ноткой удовольствия.

— Carnet et Plan de vol? В порядке? Такие документы очень высоко котируются. Очень!

— Не сомневайтесь! Вот, смотрите. — Ещё две сотни устроились в папке француза.

Пачка франков стремительно переходила в надёжные руки французской бюрократии.

Наконец Грабьебон перелистал документы, закрыл папку и, глядя поверх очков, сказал почти ласково:

— Ну, осталось ещё кое-что… Рядовым труженикам французской таможни надо будет помочь проверить зрение… Они должны на расстоянии разглядеть, что у вас нет оружия, наркотиков, политической пропаганды и прочих этих ваших динамитных шашек. Всего триста франков на проверку зрения.

Лёха невозмутимо кивнул, сунул руку в другой карман и добавил ещё три купюры по сотне.

— Гарантирую, — честно глядя в глаза французу, произнёс Лёха, — никаких динамитных шашек!

« Если и есть, то никто не признается, только гранаты и пистолеты!» — подумал он уже про себя.

Грабьебон широко и радостно улыбнулся.

— Bienvenue en France, мсье Жеренó!

Жмак! Печать влепилась в первый документ, легализуя пребывание владельца на территории Республики. Жмак! Жмак! Любой будущий робот позавидовал бы производительности французской руки со штампом.

— Полторы тысячи франков… Жлобы! — чертыхался про себя Лёха, удаляясь от такого гостеприимного, но исключительно дорогого заведения, как французская таможня. — За просто «Бонжур, Козлы!»

Декабрь 1937 года. Елисейский дворец, 8-й округ Парижа .

Тремя месяцами позже капитан де Шляпендаль стоял вытянувшись в парадном мундире капитана ВВС во внутреннем зале Елисейского дворца, где пахло полированной бронзой, формалином и богатством.

На груди у капитана блестел свеженький, только что приколотый знак — Légion d’honneur — ордена Почётного легиона в степени кавалера — начальной, но всё же самой престижной награды Французской Республики. Белая пятиконечная звезда с золотыми лаврами, подвешенная на алой ленте, чётко выделялась на фоне тёмно-синего парадного мундира.

— За проявленную храбрость, дисциплину и умелые действия при защите гражданского воздушного судна в сложной обстановке, — с паузами зачитал министр, сделав ударение на слове гражданского.

Де Шляпендаль сдержанно кивнул, стараясь не почесать место, куда только что впилась застёжка ордена. Выглядел он достойно: выбрит, в новеньком кителе, с усами чуть круче, чем у Боярского в роли д’Артаньяна.

А всё оказалось просто. Даже как-то буднично.

По инструкции де Шляпендаль всё же составил рапорт. Скромно, сдержанно, указал, что «обнаружив воздушное нарушение и угрозу гражданскому воздушному судну французской регистрации, предпринял действия по недопущению агрессии». Без имён, без флага, но с координатами.

Неделей позже его вызвали в Бордо, к генералу, командующему Южным воздушным округом. Тот сидел в кабинете с занавесками цвета крови и смотрел на капитана с выражением старого тигра, которого всё ещё бесят гиены.

— Это ты, — сказал он, разглядывая Люсьена, — загнал фашистского гадёныша в море?

— Случайное стечение обстоятельств, мон генераль.

— Жалко, что ты ушёл из армии, сынок. И не бывает случайностей, капитан. Особенно с итальяшками.

И генерал замолчал. Оказалось, Боню таки выловили живым, да ещё и во французских водах — и он стал для генерала личным подарком судьбы. Генерал всё ещё помнил зиму семнадцатого, когда его сбили над Доломитами, и хотя макаронники были союзниками, прежде чем наверху разобрались, его законопатили на три месяца в итальянский лагерь с ледяными бараками, пинками карабинеров и похлёбкой из рыбьей кожи. И он ничего не забыл.

Так де Шляпендаль и попал в список. А дальше — как по нотам: секретарь округа, формуляр, звонок в Париж — и вот он, орден. Сверкает и приколот.

Министр пожал руку — сухо, но с уважением. И добавил:

— Летайте дальше. Но… аккуратнее.

Капитан отступил на шаг, отсалютовал. В голове у него всё ещё звучала фраза генерала, сказанная на прощание:

— Запомни сынок! Эти сукины дети, они ещё заплатят за всё!

Конец августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

Получив пачку паспортов с исключительно дорогими штампами, Лёха бодро порысил к своему самолётику «Энвой», стоявшему на самом краю аэродрома.

— Выходи строиться! — крикнул он в салон и тут же встретился с удивлённым взглядом штабного полковника от авиации.

— Эээ… Вот ваш паспорт, товарищ полковник! — на лету перестроился Лёха, протягивая документ.

Оба полковника — и гидро, и авиаштабной — пожали ему руку с чувством, поблагодарили за доставку и с достоинством отделились от коллектива эскадрильи, мол, действуем по собственному плану.

Группу же «мальчиков-зайчиков», как про себя называл их Лёха, он построил в нестройную толпу и бодро скомандовал:

— Оздоровительная прогулка до железнодорожной станции Биарритц объявляется открытой! Обещан свежий морской воздух и пасторальные виды природы! Гарантированное восстановление душевного спокойствия! — бодро озвучил предстоящее мероприятие новоявленный менеджер туристического агенства «Hasta la Vista Travel» — билет в один конец с гарантированными приключениями!

Как оказалось, до вокзала было всего два километра, из которых один — это, собственно, поле аэродрома. Чтобы меньше привлекать внимание, Лёха попытался разбить лётчиков на тройки, искренне полагая, что привыкшие быть вместе в небе лётчики тройками спокойно доберутся до вокзала после краткого инструктажа.

Евсеев посмотрел на него как на душевнобольного и внёс свои корректировки в план полёта:

— Лёша! Да они либо потеряют ориентировку всей тройкой, либо их коровы ПВО посбивают, либо при посадке лапти свои раскурочат так, что ходить больше не смогут! Значит так, товарищи бойцы! — скомандовал ещё недавно бывший командиром группы Иван. — Разбились на тройки! Хренов лидирует до вокзала. Первая тройка — интервал десять метров, вторая — двадцать. Я замыкаю перелёт — тридцать метров. Приготовиться к вылету!

Борис Смирнов чувствовал себя не сказать чтобы хорошо, и после короткого военного совета решили отправить его с Сергеем на самолёте — в Барселону или Лериду, в ближайшее республиканское место, чтобы не привлекать лишнего внимания французской жандармерии к свежему пулевому ранению. Сергей Васюк был назначен к нему нянькой.

И уже через двадцать минут любой местный обыватель был бы сильно удивлён, увидев колонну из восьми поджарых мужчин, с военной выправкой, половина из которых были в зелёных лётных комбинезонах, а половина — в странной полувоенной одежде, бодро марширующих по просёлочной дороге в сторону вокзала.

Лёха расстался со ставшими уже родными советскими лётчиками прямо на перроне Биарритца. Он проводил Евсеева до кассы, купил всем билеты в третий класс до Парижа — туда, где их уже должно было принять советское посольство.

Конец августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

Серрано Гадео — ещё недавно первый секретарь по вопросам культуры при испанском консульстве в Байонне — теперь выглядел так, будто сама жизнь прожевала его и выплюнула на берег. Когда-то он был воплощением кастильской утончённости: безукоризненно выглаженный костюм, шёлковый галстук с жемчужной булавкой, гладко причёсанные волосы, отточенный выговор аристократа и улыбка человека, привыкшего разговаривать с префектами, профессорами и вдовами при деньгах. Теперь же он вонял как бродяга, которого трижды выгоняли из ночлежки. Он не мылся уже неделю, и этот факт причинял ему почти физическую боль. Плохо сбритая щетина начинала пробиваться пятнами, рубашка прилипала к спине, а носки из ботинок лучше было не доставать вовсе.

Когда-то — профессор литературы, бежавший из охваченной огнём Испании якобы от республиканского террора, он организовывал вечера фламенко, писал статьи о «духе подлинной Испании» и курировал выставки «истинного искусства Кастилии».

На деле же он сразу, добровольно и с удовольствием, предложил себя в распоряжение франкистской разведки. Гадео вёл аккуратные досье, передавал списки, следил за перемещениями республиканских грузов и советских добровольцев, вычислял маршруты и собирал слухи.

Рядом с ним неизменно маячил его личный шкаф с мускулами — марокканец Джахман ибн Мудасир. Огромный, мрачный, с тяжёлой нижней челюстью и чугунным взглядом. Гадео за глаза звал его «Эль Мудон», иногда сокращая до «Мудахо» — с той самой язвительной интонацией, с какой порой называют «сиятельством» только что кастрированного быка. Сам «Мудахо» считал, что это что-то героическое — вроде «почётного воина пустыни», и ходил с гордо поднятой башкой. Гадео не снисходил до объяснений.

Катастрофа пришла внезапно. Французские жандармы — обычно вежливые, но с весьма конкретными приказами — попытались взять Гадео тёпленьким прямо у проваленной явки в Байонне.

Всё, что могло пойти не так, пошло именно так: копии документов, забытая записка, не вовремя обронённая фраза… Оружия у него с собой не было. У Гадео остался только взгляд, полный ненависти к самому себе, когда он, спотыкаясь, бежал по гравийной дороге к лесу, слыша, как за спиной хрустит щебёнка под подошвами жандармов.

Вот уже неделю они с Мудахо скитались по окрестностям, питаясь чем придётся, ночуя в сараях, где пахло навозом и старыми гусями. Он, Серрано Гадео, блестящий интеллектуал и тайный советник, теперь выглядел как деревенский пастух. И всё, о чём он думал, — как пробраться обратно в Испанию, к своим. К Франко. К мылу, галстукам и полагавшемуся ему положению. К уверенности.

Конец августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

Лёха шёл от вокзала, весело насвистывая какой-то марш — может быть, марш авиаторов, а может, что-то из репертуара роты новобранцев, идущих строем и с песней в столовую. Настроение у него было исключительно бодрое. Несмотря на потраченный почти полностью запас парижских франков, ему удалось почти невозможное.

Проинвестировав остатки франков в билеты для своих подопечных до Парижа, он отогнал мысль, доколе он будет на свои помогать революции в отдельно взятой испанской стране.

Пересчитав остатки богатства, он всё же умудрился выторговать у торговки на углу три огромных багета с паштетом, кусок пирога с козьим сыром, бутылку домашнего красного вина, а в самом конце — и вовсе чудо — тонкий горячий пирожок с мясом и луком, который продавали из оцинкованного ведра возле депо. Название он не запомнил, но по вкусу это был самый настоящий чебурек. Такой родной чебурек из собачатины с лёгким запахом Прованса.

Теперь же он шёл к самолёту, сжимая в одной руке свёртки с едой, а другой — придерживая на отлёте «французский чебурек», чтобы ароматный сок, медленно стекающий по пальцам, не заляпал и так уже сильно не свежий комбинезон. Он откусывал с краю, прищурившись от удовольствия, и думал, что если война закончится — он всерьёз подумает о кулинарной карьере.

Уже подходя к «Энвою», Лёха немного удивился: самолёт стоит, как стоял, но двери закрыты, и Васюка нигде не видно.

«Дрыхнут, что ли? С устатка и не евши.» — лениво промелькнула в голове фраза откуда то из будущего.

Самолёт казался вымершим: ни характерного вида лопоухой головы Васюка, любопытно торчащей из люка, ни храпа… Тишина окутывала пространство.

— Подъём! Ваша мама пришла, чебурек принесла! — бодро проскандировал он, пытаясь одновременно плечом приоткрыть люк и не уронить добычу.

Дверь не поддавалась. Он поднажал на неё плечом и подался вперёд, сунулся внутрь — и тут же замер.

Холодный ствол пистолета уткнулся ему прямо в лоб.

Внутри было сумрачно, но очертания руки и оружия угадывались безошибочно. Время жевать внезапно кончилось.

«Не кисло я так за чебуреками сходил…» — пронеслось в голове у нашего попаданца. Рука с пирожком чуть дрогнула, но он инстинктивно сжал чебурек ещё крепче, чтобы не уронить ароматную добычу.

— Бонжур, Козлы! — не задумываясь произнёс Лёха…

Глава 2

Лопух феерический

Самый конец августа 1937 год, штаб Тихоокеанского флота, Владивосток.

Николай Герасимович Кузнецов, ныне заместитель командующего Тихоокеанским флотом, сидел за широким, давно не лакированным столом и с откровенной ненавистью смотрел на мятый листок дешёвой телеграфной бумаги. Вопрос был не в бумаге. Вопрос был в самом тоне этой очередной телеграммы из Москвы.

Чуть больше полутора месяцев прошло с тех пор, как его, совершенно неожиданно, выдернули из Испании и сунули в самый конец географии — во Владивосток.

На удивление, его испанская командировка была высоко оценена, и он даже удостоился личной похвалы и краткого рукопожатия от самого Ворошилова.

Но вот к вождю его не вызвали. Ни на совещание, ни на личную беседу. Кузнецов некоторое время гадал: то ли это проявление недовольства флотом, то ли есть вопросы лично к нему.

Зато в качестве подарка на свой тридцать третий день рождения он получил звание капитана первого ранга и, уже через несколько дней, упаковав немногочисленные пожитки, почти две недели неспешно трясся по Транссибу к новому месту службы.

По прибытии во Владивосток его, казалось, немедленно погрузили во что-то среднее между серпентарием и палатой в сумасшедшем доме.

На Тихоокеанском флоте, как и по всей стране, свирепствовал поиск шпионов и вредителей, звучали речи о необходимости проведения «чистки на флоте». Дело доходило до откровенного маразма. Вместо вызванного недавно в Москву флагмана 1 ранга Викторова флот возглавил Григорий Киреев.

Но бурление говен — как называл происходящее про себя Николай Кузнецов — дошло до того, что командир 3-й морской бригады кораблей, товарищ Октябрьский, открыто обличал теперь уже своего нового командующего — Киреева.

Штаб флота встретил Кузнецова молчаливыми стенами, настороженными взглядами и обилием бумаг. За последние месяцы, с момента отъезда Викторова, всё здесь держалось на страхе и осторожности. Люди стали говорить тише и короче, молчать чаще и шарахаться от почувствовавших свою силу чекистов. Ему с ностальгией вспоминалась Испания — простая и ясная в своей опасности. А тут, вместо фронта — штаб, вместо врага — бумага и улыбки окружающих.

Прямо с поезда, угодив в этот творящийся вокруг гадюшник, в самый разгар «изъятия» командного состава, Кузнецов всеми силами старался отстраниться от аппаратных игр и с головой ушёл в работу. Дел на него нагрузили с избытком, и начал он, к удивлению очень многих, в первую очередь с морской авиации. Вместе с командующим авиацией, комбригом Жаворонковым, он объезжал аэродромы, знакомился с командирами, лётчиками, вникал в наличие и состояние техники.

И вот сейчас он сидел и с ненавистью смотрел на телеграмму:

«прислать характеристику ст лт Хренова АМ отметить наличие связей с троцкистами анархистами прочими буржуйскими элементами».

Кузнецов провёл ладонью по лбу, как будто хотел стереть напряжение. Потом аккуратно выложил перед собой чистый лист, обмакнул перо в чернильницу и начал писать. Спокойно и взвешенно, когда каждое слово — как шаг по тонкому льду.

Самый конец августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

Лёха моргнул пару раз, привыкая к полумраку салона после яркого солнца. Жаркое солнце Испании всё ещё билось в его глазах радужными пятнами, но то, что он увидел внутри, быстро привело его в очень бодрое состояние.

На полу, у борта, валялись — иначе не скажешь — Васюк и Смирнов, связанные, с кляпами во ртах. Васюк, здоровенный белорус, выглядел нелепо скрюченным, и только глаза выдавали его бешенство. Смирнов тяжело дышал, стараясь не двигаться и не тревожить ранение. А сверху, почти сидя на Васюке — как на диване, — расположился здоровенный толстяк арабской внешности. Жидкую, сальную бородёнку он, видимо, когда-то пытался расчесать, но результат получался исключительно непрезентабельный. Лицо у него было круглое, потное, с явно выраженным налётом дебилизма. В руках у него блестел здоровенный нож — будь он чуть длиннее, потянул бы на саблю, будь чуть изящнее — на кинжал, но сейчас он больше напоминал инструмент мясника, чем оружие воина. Араб лениво ткнул Васюка в зад, вызвав сдавленные, возмущённые стоны — и при этом тупо ухмыльнулся.

А вот второй участник действия при взгляде вызывал подспудную тревогу. Невысокий, живой и юркий, с быстрой мимикой, острыми движениями и глазами, как у хорька — блестящими и настороженными. Именно он держал пистолет у лба нашего не состоявшегося менеджера по туризму. Говорил он по-французски, с акцентом, но бегло и уверенно.

— Monsieur le pilote… — сказал он, наклонившись ближе и пахнув Лёхе в лицо давно не чищенными зубами. — Сейчас ты заведёшь мотор, взлетишь — и полетишь на запад. Прямо к Бильбао.

Он кивнул в сторону лежащего Смирнова, чуть опустив пистолет на уровень Лёхиной груди, и махнул свободной рукой своему арабскому придурку:

— Иначе Мудахо… сначала убьёт этого.

Мудахо ткнул тесаком в тело Смирнова. Тот со стоном дёрнулся, Лёха лишь крепче сжал зубы.

— А потом — этого идиота, — добавил дёрганый, кивнув на Васюка, которого в этот момент снова пошевелили тесаком.

Замерев перед дулом пистолета, Лёха исключительно сильно жалел, что свой верный «Браунинг» он не взял с собой в город, остерегаясь французских жандармов. Сейчас он был спрятан под панелью приборов, до которой ещё предстояло как-то добраться.

Лёха бросил быстрый взгляд по сторонам, пытаясь найти решение сложившейся ситуации. Дёрганый с пистолетом увидел это движение и снова ткнул стволом в грудь Лёхи:

— Замер немедленно! — нервно крикнул бандит, заставив Лёху снова замереть. — Довезёшь нас без проблем до Бильбао — и я обещаю, отпущу вас всех!

Знакомый нам Серрано Гадео, растянул губы в улыбке. Слишком спокойно и уверенно.

— Да чтоб ты сдох, ублюдок фашистский, — тихо прошипел Лёха.

«Ну Васюк… Лопух феерический! Олень из Беловежской пущи! Как можно было так попасться? Хотя… долетели, расслабились. Или, зная его — наверняка полез помогать с чем-нибудь, вот и огрёб…» — проскочила в Лёхином сознании стремительная мысль.

Толстяк довольно захрюкал:

— Э-э-э! Быстрее! Полетели, señor piloto! Полетели! — закричал он и начал покачиваться взад-вперёд, будто подбадривая самолёт своей тушей.

Лёха зло сплюнул под ноги, медленно опустил с таким трудом раздобытое пропитание, пролез к креслу и щёлкнул тумблером, включив основной аккумулятор…

Самый конец августа 1937 года. Аэродром Лерида .

Николай Остряков стоял у края взлётной полосы и молча смотрел, как отлично знакомый ему СБ Алексея Хренова привычно выруливает на взлётную полосу, постепенно ускоряясь, будто нехотя отрываясь от земли. Пыль, серая и сухая, уже привычная для Лериды, встала дымным шлейфом и закрутилась за машиной. Моторы ревели хрипло, надсадно, и это был знакомый звук — почти родной. Самолёт на миг повис на концах шасси и, сбросив тяжесть земли, ушёл в небо — сначала низко, потом с плавным набором высоты, словно прислушиваясь к собственным силам.

Шёл второй вылет за день. Остряков провожал самолёт взглядом, как кого-то слишком хорошо знакомого и слишком часто провожаемого в неизвестность.

С тех пор как их перебросили в Лериду почти две недели назад, все вымотались и смертельно устали, боевая работа шла почти без остановки. Всё, что можно было стянуть из резервов, стянули сюда. Даже морскую эскадрилью задействовали по полной. С утра они всей толпой, как выразился Остряков, слетали на Сарагосу — били по франкистской колонне, что ползла по дороге к востоку от города. И вот теперь — новая цель: требовалось ввалить по скоплению техники франкистов у Бельчите. Приказ пришёл внезапно, без расшифровки, но с пометкой: «всем готовым — немедленно вылететь».

На Лёхин борт, после того как Николай Зобов выбыл с ранением, поставили нового командира — Александра Тихомирова, молодого парня, только попавшего в Испанию с последним пароходом из Одессы. Штурманом к нему определили Степана Феоктистова, также из последнего пополнения — с виду угрюмого, зато спокойного как гранит. Усилили их испанцем-стрелком, из тех, кто не говорит по-русски, но зато активно машет руками в разговоре — вот и получился лоскутный экипаж, собранный наспех, будто подменная форма в парадном строю.

Сначала Николай попытался возразить. Мысль о том, чтобы отправить одиночный бомбардировщик в район, где, по всей вероятности, будут дежурить истребители противника, казалась ему безрассудной.

Сенаторов тяжело вздохнул, будто пропуская через себя весь груз решения, и сдержанным голосом объяснил Острякову:

— Надо любой ценой ударить по скоплению техники у Бельчите, туда идёт основная группа. Чтобы расчистить им дорогу и отвлечь внимание, придётся отправить один бомбардировщик на полчаса раньше к Хуеске. Понимаю, риск большой…

Он помолчал, затем добавил мрачно:

— Экипаж проинструктировали: подходить к цели на полной скорости, на максимальной высоте, вывалить всё с ходу над целью — и сразу же разворот назад.

Сейчас, наблюдая, как СБ уходит в небо, Николай мрачно стиснул зубы. Хотелось верить, что они справятся. Что небо будет к ним благосклонно, и что немцы, если и появятся, не успеют вовремя.

До его собственного вылета оставалось чуть больше получаса. Экипажи сидели в тени под крыльями, дожидаясь команды. Воздух дрожал над раскалённой взлётной полосой. Николай, почесав зудящее под комбинезоном тело, бросил взгляд туда, где едва различимым силуэтом в небе исчезал Лёхин самолёт.

Самый конец августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

«Энвой» медленно, почти лениво выруливал на взлётную полосу. Складывалось впечатление, что на французском аэродроме никто особенно не интересовался происходящим — ни дежурный на вышке управления, ни парни в брезентовых куртках, курившие у ангара. Никому не было дела до того, что в воздух собирается подняться машина с неряшливо заклеенным, пробитым пулями крылом.

Лёха сидел за штурвалом — внешне спокойный, но с безумным напряжением внутри, лихорадочно пытаясь придумать выход из этого крайне неприятного положения. Двигатели набрали обороты, и он, плавно поддав на рычаги, вывел машину на старт. Самолёт, вздрагивая, начал разбег, и вскоре трава аэродрома осталась позади — за окнами потянулась знакомая, уже почти родная французская земля. Он поднял нос, и самолёт, ревя моторами, пошёл в плавный набор высоты. Чуть набрав высоту и выровняв курс, он аккуратно потянул ручку влево, с надеждой направляя машину к югу, в сторону Мадрида.

И тут, прямо над его ухом, раздался истеричный голос Гадео — визгливый, сорвавшийся на крик, будто лопнула натянутая струна.

— Куда⁈ Лети вдоль побережья! Живо!!

И в следующий момент Лёха почувствовал, как в бок больно ткнули чем-то металлическим.

— Сука! Козёл вонючий… — выдохнул он сквозь зубы и медленно повернул голову.

Гадео, нервный, с горящими глазами, сидел сразу за ним и прижимал к его рёбрам пистолет, дрожащими пальцами сжимая рукоять.

Лёха зло глянул в зеркало заднего обзора, встроенное в рамку над головой. В конце салона, как сваленные в кучу мешки, лежали связанный Васюк и постанывающий Смирнов. Лиц их почти не было видно — лишь движения и тени.

А вот здоровенный придурок с жидкой бородёнкой и идиотским выражением лица приник к правому иллюминатору и радостно улыбался, как будто ехал на экскурсию. Он потирал ладони, что-то негромко приговаривал себе под нос и, кажется, ещё чуть-чуть — и он начал бы пускать слюну от восторга.

Лёха выдохнул и перевёл взгляд на море. Хорошо. Вдоль побережья — так вдоль побережья. Но мысленно он уже просчитывал, сколько осталось до испанской границы и как достать надёжно спрятанный под приборной панелью тот самый «Браунинг».

«Н-да… так вот и предвосхитишь подвиг Гастелло. Придётся где-нибудь в Бильбао выбрать корабль франкистов побольше!» — кипели в голове пилота поневоле мрачные мысли.

Потому что лететь — это одно.

А вот сдаваться в плен Франко он не собирался от слова совсем.

Самый конец августа 1937 года. Аэродром Уэски.

Обер-лейтенант Харро Хардер, высокий блондин с чертами лица, словно вырезанными по эталону арийской расы, уверенно шёл к своему новому истребителю Messerschmitt Bf-109B. Ему было всего двадцать четыре, но за спиной уже числился год войны, победа и заработанная репутация надёжного и хладнокровного пилота. Он был молод, амбициозен, и именно его фотография, казалось, могла бы иллюстрировать смысл существования Главного управления СС по расе и поселению.

Солнце испанского лета палило безжалостно, но Хардер, привыкший к жаре, не обращал на это внимания.

Когда-то, в начале 1937-го, он летал на Хенкеле He 51 — тяжеловесном, стремительно устаревающем биплане. Именно на нём он совершил невозможное: в январской схватке над югом Андалусии, в районе наступления на Малагу, он сбил советский И-16 — тот самый «Рата», быстрый, манёвренный моноплан, настоящий кошмар для «хейнкелей». Этот бой запомнился ему навсегда — как пример того, как техника уступает решимости, расчёту и хладнокровию.

Сейчас, летом, его эскадрилья одной из первых пересела на новые Bf 109B — тонкие, резкие, как нож, с новой рацией, а главное — скоростные и с высокой скороподъёмностью. Таких машин было мало, но Хардер сумел превратить нехватку в тактическое преимущество. Из двух уставных летающих «клином» троек самолётов он сделал три подвижные, живые пары, которые могли действовать автономно или поддерживать друг друга, получив вызов по радио.

На стоянке его уже ждал техник, старательно проверяющий машину.

— Как состояние? — спросил Хардер, бросив короткий взгляд на истребитель.

— Всё в порядке, господин обер-лейтенант. Боекомплект полный, топливо заправлено. Приходил приборист — настроил рацию, всё работает.

Хардер кивнул. Он знал цену словам техников и всегда перепроверял, но с этим парнем, мрачным в своей механической точности, мог позволить себе поверить на слово.

Он поднялся по ступенькам приставленной лестницы, устроился в кабине, застегнул ремни. Зафиксировал кислородную маску и щёлкнул переключатель рации.

— Второй, готов к выруливанию, — сказал он в микрофон.

В наушниках зашипело, и раздался знакомый голос ведомого:

— Я второй. Готов к взлёту, господин обер-лейтенант.

— Второй, принято. Взлетаем парой.

Двигатель «мессера» взревел, и самолёт начал разбег по взлётной полосе. Через несколько секунд он оторвался от земли и устремился в небо, набирая высоту.

Хардер взглянул на приборы — всё работало исправно. Он чувствовал, как адреналин разливается по телу, предвкушая полёт.

Патрулирование только начиналось. В небе было пусто, но Хардер не обманывался — тишина над Испанией никогда не длилась долго.

Самый конец августа 1937 года. Небо над побережьем Бискайского залива между Биарритцем и Сан-Себастьяном.

«Энвой» шёл на высоте трёх с небольшим километров над побережьем. Слева, у горизонта, тянулась всё ещё французская земля, выцветшая от солнца и пыли, но уже обещающая вскоре перейти в еще более гористую испанскую. А справа же, насколько хватало взгляда, в лучах солнца сверкал Бискайский залив — холодный, безмятежный, равнодушный ко всему, что происходило в кабине.

Лёха сбросил газ до самого минимума, лишь бы только самолет оставался управляемым. Самолёт шёл ровно, чуть подрагивая в потоках воздуха. Он, не отрывая взгляда от обстановки, в очередной раз прокручивал в голове, как бы вышвырнуть этих франкистских ублюдков из своей машины.

И тут сзади донёсся странный звук — что-то сбилось в монотонном ритме, в привычной какофонии двигателя появился фальшивый, живой аккорд. Как будто кто-то резко вдохнул, задышал в захлёб, потом заскребло, зашуршало, заворочалось, глухо хрипя. Что-то живое, сдавленное, неуместное в механическом ритме полёта. Звук борьбы.

Лёха метнул взгляд в зеркало заднего обзора — и остолбенел.

На полу, словно выскочив из ада, Васюк душил толстого испанского придурка. Причём душил, чёрт возьми, развязанными руками. Видимо, Борис Смирнов, превозмогая боль, сумел частично освободить путы на ногах и ослабить верёвки на руках Васюка. А уж тот не раздумывал долго.

Теперь Васюк, казавшийся в мирной жизни неповоротливым здоровяком, выглядел, как бешеный клоп, вцепившийся в спину жирной туши. Испанец с вытаращенными глазами выронил нож, хрипел и лихорадочно пытался отцепить руки со своей шеи. Но его силы уходили, голова дёргалась из стороны в сторону, а Васюк с безумным лицом только давил сильнее.

Серанно Гадео, обернулся, резко дёрнулся — и в тот же миг вскочил, с перекошенным злобой белым лицом, уперевшись головой в потолок. Насколько позволяла тесная кабина, он рванулся вперёд, вытянув вперед руку с пистолетом. Дуло зажатого в руке пистолета дрожало, нацеленное в клубок дерущихся тел.

Леха показалось, он видит, как палец мерзавца начал выбирать короткий ход спускового курка…

Глава 3

Чебурек Судного дня

Самый конец августа 1937 года. Небо над побережьем Бискайского залива между Биарритцем и Сан-Себастьяном.

Серрано Гадео вздрогнул, как ужаленный, обернулся на шум и резко вскочил — насколько позволяла теснота салона. Его плечо врезалось в стенку, пистолет дёрнулся в руке, но он тут же выровнялся и, полусогнувшись, качнулся вперёд к клубку дерущихся.

Он целился прямо в эту бешеную груду тел, где Васюк, похожий на разъярённого зверя, вгрызался в тушу арабского мясника. Гадео заорал — сипло, судорожно, на испанском, бессвязными обрывками слов. Лицо у него побелело, как мел, пистолет затрясся в руке, палец лёг на спусковой крючок…

Лёха рванул штурвал влево, загоняя «Энвой» в вираж, пытаясь хоть немного сбить дерганому испанцу линию прицеливания. В этот момент Гадео, кажется, окончательно слетел с катушек. Он вскинул пистолет в сторону кабины, пытаясь поймать в прицел сидящего за штурвалом Лёху.

В крошечной кабине «Энвоя» оглушительно грохнул выстрел.

Лёха вскрикнул — боль обожгла раненное ещё под Барселоной предплечье левой руки. Пуля прошла по касательной, впилась в деревянную обшивку кабины и, преодолев сосновое препятствие, унеслась в голубую бездну за бортом, сделав аккуратную дырку, откуда немедленно потянуло холодным воздухом.

На одних рефлексах Лёха выкрутил штурвал вправо, буквально насилуя удивлённый лайнер, упрямо заставляя инертную тушу самолёта менять курс. «Энвой» резко завалился теперь на другое крыло. Гадео взмахнул руками, ловя равновесие, и сделал шаг вперёд, пытаясь удержаться на ногах.

И тут на сцену вышел Он.

Позабытый в вихре событий, преданный и брошенный Лёхой, но не сломленный и блистающий масляной аурой — Чебурек.

Когда-то он был с мясом. Или, возможно, с «мьсяо». История гавкающего ли, мяукавшего ли мьсяо внутри осталась нераскрытой. Сейчас же его трудно было идентифицировать. Но одно было точно — он был коварен. И лежал он себе в углу на полу, приплюснутый, ещё горячий, вонючий, ждавший звёздного часа. И этот миг настал. Воспользовавшись резким виражом «Энвоя», Чебурек двинулся в атаку!

Нога Гадео чётко наступила прямо в центр его жареной души. Скользкий жир сделал своё дело — подошва захватчика резко поехала вперёд и вбок. Испанец судорожно взмахнул руками, как испуганный гусь крыльями на льду, взвизгнул — и с коротким, глухим ударом рухнул навзничь, влетев головой в переборку.

Пистолет вылетел из его руки, описал грациозную дугу по салону, ударился о подшивку потолка, звякнул и исчез в хвосте самолёта, будто в цирковом номере.

Лёха застыл, глядя в зеркало. Потом его губы дёрнулись в усмешке, и он проорал:

— Что, суки⁈ Отведали жирного воина фронтового питания!

А в салоне Васюк всё так же яростно душил врага испанского народа, катаясь из стороны в сторону. Боролся с франкистским придурком, не отвлекаясь ни на чебуреки, ни на виражи.

Самый конец августа 1937 года. Небо над Уэской.

Харро Хардер привычно устроился в кабине своего «мессершмитта». Его самолет легко резал воздух и он просто наслаждался полётом. Небо чистое, видимость отличная, воздух ровный, как стекло. Они медленно набирали высоту, удерживая курс юго-восточнее Хуески, к привычной зоне боевого дежурства. Мотор урчал почти ласково, не надрываясь. Сзади и правее, метрах в семидесяти — ста, держался его ведомый.

Всё было спокойно. До этого момента.

Сегодня они прикрывали возвращение своего разведчика — тонкого, как карандаш, «Дорнье-17», шедшего по привычному маршруту из района Барселоны. Харро надеялся, что Йопп Бухвален, пилот «карандаша», не успел залить свои глаза в полёте и встреча пройдёт без приключений. По расчётам, его «юнкерс» должен был скоро показаться с юго-востока.

И вот — есть! В шлемофоне захрипел голос ведомого, всегда хваставшегося своим зрением:

— Первый! Первый! Справа тридцать, самолёт.

Хардер мысленно сплюнул — его ведомый опять первым заметил чёрную точку у горизонта. Маленькая, пока крошечная, она приближалась, с каждой секундой вырастая в далёком небе.

Он слегка наклонил машину, чтобы лучше видеть приближающийся самолёт, и тут…

Хардер сузил глаза — и в следующую секунду мир замер.

От точки отделились ещё более мелкие капельки.

— Бомбы! — пронзила его мозг страшная мысль.

— Первый, первый! — тут же сквозь помехи в наушниках пробился голос его ведомого. — Это не Йопп! Это «мартин»! «Мартин»! Это русские!

Хардер выругался коротко и грязно. Всё стало ясно. Это проклятый русский бомбардировщик, хитро замаскировавшийся под их разведчика.

СБ уже начал разворот, явно стараясь поскорее уйти — свалить из такого негостеприимного неба. Хардер двинул рукоятки газа вперёд до упора. Мотор взревел на высоких оборотах, винт бешено рубил воздух, энергично толкая машину вперёд.

Он даже слегка опустил нос, давая машине чуть больше свободы, разгоняясь ещё сильнее — вниз и немного вправо, под СБ.

С советскими бомбардировщиками он уже сталкивался и знал, что у них мёртвая зона — прямо под фюзеляжем, снизу-сзади. Именно оттуда и надо было заходить.

Расстояние между машинами активно сокращалось. Уже можно было чётко разглядеть матово-зелёную окраску СБ с цветными полосами на киле. Необычный блестящий шарик верхней стрелковой точки, торчащий тонкий ствол нижнего пулемёта, блестящий на солнце колпак кабины пилота. Советский самолёт шёл ровно и не маневрировал, возможно он не заметил настигающую его пару истребителей, или же надеялся уйти за счёт скорости.

Руки чесались открыть огонь, но хотя Хардер и торопился, но всеми силами сдерживал свои, настолько естественные желания. С его двумя дохлыми пулемётами надо было подойти вплотную и бить в упор — так, чтобы первым и последним словом стала прицельная очередь.

Он чуть добрал штурвал на себя, ловя в прицел левый мотор бомбардировщика, и выровнял свой самолёт под брюхом противника, уровняв скорости.

Теперь он видел даже заклёпки на хвосте советского самолёта. Рука сама откинула предохранитель. Сто метров. Почти вплотную.

Он прицелился — и нажал на гашетки пулемётов…

Самый конец августа 1937 года. Небо над побережьем Бискайского залива между Биарритцем и Сан-Себастьяном.

Лёха всеми фибрами души хотел бросить штурвал и вписаться в хоровод, что разворачивался в пустом салоне его самолёта. Помочь Васюку, вмазать кулаком по истории, внести личный вклад в борьбу с Франко, наконец. Но, увы — автопилота в его пепелаце не было, и отпускать штурвал значило доверить управление лайнером силам аэродинамики и Господу Богу одновременно. Ни одни, ни другой не вызывали у Лёхи особого доверия.

Позади него, в нелепой позе, возился, пытаясь подняться Гадео, впечатанный головой в стенку — теперь уже просто Серрано. Вид у него был такой, будто его не столько побили, скорее выдернули из розетки.

В это же самое время, под действием очередного лихого виража, валяющийся в конце салона Борис Смирнов, возможно случайно, задел за дверь. Или, может быть, та изначально не была поставлена на стопор — не суть. Главное, что дверь с лёгким металлическим щелчком сорвалась с запора и теперь радостно хлопала. Каждое её движение впускало в салон бодрый поток прохладного воздуха и открывало перед участниками полёта шикарный вид на мелькающий внизу ландшафт, напоминающий гугл-мапс в режиме полёта.

При очередном резком вираже — правом на этот раз, да ещё с просадкой по высоте — Васюк с придурком докатились до зияющей бездной двери. Драка продолжалась в партере, если обшарпанный фанерный пол «Энвоя» можно было так назвать.

Ни сидений, ни привязей — только пустой салон, гул моторов и рёв воздуха из распахнутой двери, болтающейся на шарнирах.

Толстяк всё-таки пересилил. Тяжело дыша и хрюкая, он оседлал Васюка, навалился всем своим жирным нутром и с какой-то утробной радостью сдавил ему горло жирными пальцами, так что захрустели суставы. Улыбка расползалась по его тупому лицу, глаза блёстели, как у упитанного маньяка, дорвавшегося до беззащитной жертвы. Васюк хрипел, багровел, бился под тушей, выцарапывая воздух, и всё же не сдавался. Его пальцы цеплялись за запястья врага, пытаясь отодрать их от собственной шеи.

Лёха, вцепившись в штурвал, вёл «Энвой» по какой то дерганой траектории, то вверх, то вбок, бросая взгляды в зеркало, вжимая самолет в небо и пытаясь хоть как-то помочь, хоть как-то изменить исход этого дикого клинча.

И тут… Борис Смирнов, лежащий кулём у переборки, вздрогнул, зашипел сквозь кляп, извернулся, как змей, и с силой пнул обеими ногами в морду арабу.

Раздался хруст — как от треснувшего арбуза, который уронили на землю. Толстяк замер, шокированный, на мгновение ослабил натиск и разжал пальцы — но этого оказалось достаточно. Васюк с неестественной, остервенелой мощью пихнул врага. Толстяк завалился назад и скатился с Серёги.

Жирные пальцы соскользнули с шеи лётчика, оставляя на коже кровавые царапины, похожие на метки палача.

Васюк захрипел, хватая воздух ртом, и с побелевшими от натуги глазами вдруг, с лицом полного безумия, заорал:

— Бл**! Хай жыве, Афрыка!..

…и пихнул ногами придурка так, что тот, с диким визгом, проскользил по полу, влетел в открытую дверь, на секунду завис в проёме — будто хотел зацепиться за жизнь, — а резко исчез за границей самолета.

Васюк, тяжело дыша, пошатнувшись, встал. Ноги под ним дрожали, но упрямство белорусского происхождения держало крепче, чем любая адреналиновая накачка. Он приблизился к уже вставшему на ноги и вытащившему узкий нож, нечленораздельно мычащему угрозы Гадео. Тот стоял согнувшись, покачиваясь из стороны в сторону, вытянув руку с ножом в сторону Васюка. Испанец стоял широко расставив ноги, слегка шевелясь и даже пытаясь что-то сказать, но слов не выходило — только шипение, похожее на писк пробитой фисгармонии.

Васюк молча пригнулся, сделал ложный выпад левой и тут же резко поймал руку с ножом правой, затем схватил урода за шиворот и приподнял, будто мокрую тряпку. Поднял с такой лёгкостью, будто это не человек, а шарик с воздухом. Рядом с Васюком Гадео казался мальчишкой, случайно забредшим в мордобой эпохального масштаба.

— Зараз паляциш! — хрипло выдохнул Васюк, и с коротким, мощным движением отправил франкиста к открытой двери. — Хай жыве рэвалюцыя!..

Гадео коротко взвизгнул, успел взбрыкнуть ногами, будто хотел зацепиться за воздух, но уже в следующий миг исчез за бортом, унесённый ревущим потоком и собственной судьбой.

Васюк тяжело опёрся о косяк, с грохотом захлопнул дверь, проверил стопор, дёрнув его с раздражением.

После этого буквально рухнул на пол, как срубленное дерево, распластавшись на фанере, закрыв глава и приоткрыв рот.

— Б…л… — прошептал он, прерывисто дыша, как выброшенная на берег рыбина.

А в небе снова стало тихо. Тихо по-авиационному.

Самый конец августа 1937 года. Севастополь.

Военврач третьего ранга Люба стояла у зеркала и рассматривала своё отражение, закусив губу. Не от волнения — от злости. Последние недели особист полка стал просто невыносим. Сначала прямых слов не было, но намёки становились настолько жирными, что казалось — сало прямо стекает с них и капает на пол. Он говорил о ней с нажимом: «надо же понимать обстановку», «многое зависит от твоей сговорчивости», «кругом окопались вредители и враги народа». А сегодня, проходя мимо, бросил:

— Зайдёшь ко мне вечером. После девяти.

И всё это — с сальной ухмылкой, с попыткой прижаться, с похлопыванием по обтягивающей зад юбке и стремлением заглянуть в вырез. Убого, примитивно, но с полной уверенностью в своей безнаказанности.

И даже не так важно, что он был женат, разведясь несколько лет назад, Любочка конечно старалась с такими не встречаться, да и как мужчина он ее совсем не привлекал, но… Больше всего её пугала дурная репутация особиста. У него уже были любовницы в части — и не одна, и не две. Одну из них Люба знала лично. Та, глупенькая, сначала ходила королевой, потом однажды разрыдалась в ординаторской, выговорилась Любе, промочив слезами весь халат. А потом — вдруг притихла, ходила робкой тенью, с потухшими глазами. И исчезла через пару недель. Сказали, будто переведена в Симферополь, но Любочка не поленилась — набрала подружку из госпиталя и невзначай выяснила, что исчезнувшая медсестра там так и не появлялась.

«Надо валить. Срочно.» — Решение созрело мгновенно — как бывает у тех, кто уже на грани.

Сначала Люба ловко подъехала к начмеду части и добилась направления в Севастополь, якобы на окружную конференцию. Она говорила про обмен опытом, про новые методики, про выступления… Тот посмотрел на Любочку грустными, понимающими глазами, кивнул и подписал без лишних вопросов.

Вечером, в казённой гостинице на набережной, Люба привела себя в боевую форму. Не вульгарно, но грамотно — как полагается человеку, который идёт не соблазнять…

— Не столько соблазнять — поправила сама себя Любочка, — а убеждать!

Губы — чуть поярче. Глаза со стрелочками — чуть выразительнее. Ремень на талии слегка подтянут, чтобы подчеркнуть привлекательные формы.

Убедившись в зеркале, что выглядит не хуже любой московской актрисы, Люба надела туфли на каблучке и направилась в здание управления медслужбы флота.

Заместитель главного флотского медика, Валерий Афанасьевич, был человеком веселым и на женщин реагировал, как положено моряку — от невнятной вертикали до полной горизонтали.

— Валерий Афанасьевич! — проворковала Люба грудным голосом, от которого у мужчин встают волосы даже в носу, и шагнула в кабинет, чуть приподняв подбородок и широко распахнув светло-серые глазищи.

Тот поднял голову от бумаг, заулыбался и сразу как-то весь оживился.

— Да-да, Любовь Аркадьевна… Э-э… да, Люба, слушаю внимательно.

— Я слышала, — сказала она, стрельнув глазами с лукавой улыбкой, — пришла разнарядка на медиков в Испанию. Так вот…

— А откуда вы знаете такие совершенно секретные сведения? — слегка заигрывая, спросил ещё не старый замначмеда.

— Валерий… Афанасьевич! Отправьте меня! Пожалуйста! — Люба прижала руки к груди, невольно совершив пуш-ап. — Не могу больше, засиделась я на одном месте с этими лётчиками!

Она слегка наклонилась, облокотившись на край стола, открыв шикарный вид на оба полушария.

Молчание затянулось на несколько секунд — в силу неспособности замначмеда продолжать разговор.

А потом Валерий Афанасьевич выдохнул, с усилием оторвал глаза от красоты и произнёс:

— Ну что ж, если есть желание… помочь испанцам в их этой борьбе за коммунизм… Пиши рапорт, солнце, оформим…

— И да, Любовь Аркадьевна! — мужчина встал и проникновенно посмотрел на Любочку, — Не сочтите за наглость, давайте сегодня поужинаем сегодня вместе…

Самый конец августа 1937 года. Аэродром Альгвайре, 15 километров севернее города Лерида (Льейда).

Лёгкий двухмоторный самолётик с французскими опознавательными знаками бодро скользил над плоскими, выгоревшими полями Лериды, как большая стрекоза с бензиновым выхлопом. Машина шла довольно низко — то ли экономила силы, то ли просто скрывалась от ненужных попутчиков. Со стороны она могла показаться мирной, чуть ли не игрушечной, если не знать, что внутри сидели трое мужчин в не самом парадном виде. Один лежал на полу салона с пулевым ранением, другой внимательно рассматривал окрестности с перевязанной рукой, третий же — с синяками на лице и распухшим горлом — морщась, держал за штурвал.

— Всё, кончилось твоё шоссе, Шумахер, — бодро пихнул Лёха Васюка. — Сваливай давай с водительского места! Санитарный автобус переходит в режим ручного управления.

— Да ладно тебе, — прохрипел Васюк. — Я же ровно вёл. И как вы с этой баранкой от грузовика вместо нормальной ручки управляетесь⁈

Васюк, ещё немного повозмущавшись, всё же передал Лёхе «баранку от автобуса» и перебрался назад, усевшись по соседству с пилотом прямо на пол, натужно хрюкнув от неловкого движения, вызвавшего боль в шее. Вид у него был самый что ни на есть геройский — помятая физиономия, вся в синяках, распухшая и наливающаяся синевой шея и расцарапанные руки. Он пару секунд поглядел на Лёху, потом — на Смирнова, устроившегося на полу кабины под одеялом.

— Он вообще дышит?

— Ещё как, — кивнул Лёха. — Кажется, даже похрапывает.

— Я всё слышу, — отозвался Борис Смирнов.

Потом все на секунду замолчали, переваривая произошедшее совсем недавно. Обстановка располагала…

Буквально час назад, отправив в незапланированное парашютирование двух самозваных угонщиков самолёта, Лёха развернул машину на восток, идя над Францией вдоль границы с Испанией. Постепенно между ним и Испанией стали вырастать Пиренеи.

— Лучше сделать крюк, чем общаться с «мессершмиттами», — озвучил свои размышления командир санитарного автобуса.

Минут через пятнадцать после схватки Васюк сел и даже хрипло подал голос, с некоторой попыткой задорности:

— Алексей… ты вообще как?

— Я-то? — Лёха ухмыльнулся, не отрывая рук от штурвала. — У меня-то даже пуговицы на комбинезоне целы. Вон только грабка слегка кровоточит. Вот ты как? Дышать, двигаться, материться можешь?

— Ну… — Васюк неуверенно потёр шею. — Вроде жив, — просипел он в ответ. — Давай, подменю тебя минут на десять? Покажи, как рулить твоей балалайкой.

Самолёт шёл на восток, ровно, будто лениво скользя по воздуху. Снизу мелькали редкие пятна деревень, террасы полей, постройки — всё то, что в нормальной жизни казалось бы пейзажем, а сейчас просто фоном под крыльями. Казалось, и сами горы — не стоят, а поднимаются, ползут навстречу. Сперва чуть синеватая даль, потом чёткие, выпуклые линии — и вот уже впереди, справа, всплыла целая горная гряда.

Как корабль, вышедший из тумана.

Снежные, яркие, ослепительные на солнце склоны. На гребнях переливался ледник — то голубым, то белым, то серым. Центральная вершина вздымалась мощно и тяжело, метров на четыреста выше идущего на трёх тысячах «Энвоя».

— Красотища… — прошептал Васюк, охрипшим голосом, будто боялся спугнуть зрелище.

Лёхе пришлось чуть наклониться к нему, чтобы разобрать сказанное. Ответа не потребовалось — в такие моменты молчание работало лучше любых слов.

Они обогнули хребет с уважением. Плавно, по широкой дуге, почти как если бы совершали четверть круга почёта.

А внизу начиналась Испания. Их Испания.

Самолёт чуть вздрогнул. Шасси вышли с мягким стуком и встали на место. Лёха зашёл на посадку без круга, с прямой. Колёса плавно коснулись земли, простучали, подпрыгивая по не очень ровной траве, и самолёт покатился к стоянкам.

Машина докатилась почти до края поля и, по командам флажками от удивлённого дежурного, указывавшего, куда встать, развернулась и наконец замерла.

Кабину на секунду накрыла тишина.

— Поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны! — сказал в салон Лёха.

Смех прошёлся по кабине — живой, нервный, освобождающий от всего пережитого. Смех людей, которые вернулись.

Глава 4

Квадратные кирпичи и круглые волны

Сентябрь 1937 года. Удаленный пирс в порту Картахены.

Лёха сидел на краю пирса Картахены, поджав колени, удобно оперевшись спиной на покатый скос причала, как человек, которому сегодня некуда спешить, и который не уверен, что вообще когда-нибудь снова побежит. Под ним покачивались тени воды, лениво облизанные вечерним солнцем. В пальцах он лениво перекатывал очередной плоский камешек и запускал его в сторону гладкой водной пустоты. Камень шлёпался с глухим плюхом, оставляя на поверхности расходящиеся круги — аккуратные, правильные, как мысли, которые он не хотел думать, но всё равно думал.

Слева, у подгнившего швартовного бруса, на расстоянии маха правой руки, пряталась бутылка красного — одинокая, как маяк для уставшего моряка. Темное стекло ловило последние отблески солнца, а Лёха будто не замечал её, но и не отпускал из поля зрения, иногда протягивая руку и ловко выуживая беглянку из укрытия.

Это был, по версии командования, «единственный выходной». То есть днём его вместе с Остряковым дёрнули в порт к его морскому начальству, где сначала два часа обсуждали подводное пиратство, развязанное итальянцами против любых судов, заподозренных в поставках грузов в Испанскую республику и, самое главное, проводку очередного конвоя от побережья Алжира.

А потом… А потом товарищи командиры зажгли… Или отмочили…

И вот теперь, к вечеру, он принадлежал себе. Почти. Почти — потому что мысли лезли в мозг, как пыль лезет в глаза, разогнанная винтами при взлёте с грунтовой полосы. Слишком многое случилось с ним и вокруг за те дни, пока его не было. Люди. Встречи. Один борт попал в плюс, другой, любимый, ушёл в минус. Кому-то, можно сказать, повезло, кому-то — не особенно. И теперь вот он сидел, как школьник после контрольной, глядя в воду, и пытался отстроиться от накатывающих на него мыслей..

«Авиационные зажгли, а флотские отмочили…» — поржал про наш себя попаданец из будущего, снова приходя с характерное для него пофигистическое состояние.

И тут, как назло, из-за угла возник силуэт, от которого у любого нормального бойца портился аппетит, даже если перед ним стояла жареная барабулька или, особенно, бутылка риохи. Замполит. В кожанке. С выражением высшей партийной настороженности на лице. Лёха успел только мысленно сплюнуть через левое плечо.

— О! Алексей! Привет! Как дела? Что делаешь? — как всегда, без вступлений, но с интонацией, как будто ловит его на месте преступления, начал бывший кавалерийский начальник.

Лёха посмотрел на него краем глаза, как на чайку, севшую рядом, но слишком большую чтобы просто отмахнуться.

— Вот размышляю, — нехотя выдал он и случайно нащупал под правой рукой не камешек, а целый красный кирпич, заброшенный в это место временем или портовыми строителями.

— И о чем же это ты размышляешь? — ехидно поинтересовался политический вдохновитель.

— Кирпич квадратный, а круги по воде круглые идут, — философски заметил Лёха и с видом античного мыслителя метнул строительное изделие в воду. Всплеск был солидный, круги пошли тяжелые, вальяжные, как от накатывающейся волны во время непогоды.

— А-а-а, — глубокомысленно протянул замполит, завороженно следя взглядом за разбегающимся круговым возмущением водной глади, видимо, пытаясь уловить в этом действии скрытый марксистский смысл.

— Самый умный, Хренов! — оттаял комиссар через некоторое время.

— Кто, я? — в притворном ужасе спросил Лёха, мысленно вспоминая анекдот из своей прошлой и будущей жизни.

— Ну не я же! — не подвел его замполит.

Сентябрь 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.

Несколько раннее описанных выше событий.

По прилёту в Лос-Альказарес на Лёху обрушился целый шквал новостей — и, как это водится, далеко не все из них были приятными. Едва он сошёл с трапа и направился в сторону штаба, как прямо у ангара столкнулся с Николаем Остряковым, только что вернувшимся из-под Теруэля. Тот выглядел усталым, пыльным, с землистым лицом, но при этом держался бодро, с той сухой, нервной энергией, которая возникает у человека после трех часов проведенных внутри летающего ящика мотором.

— Как дела, командир? — только и успел сказать Лёха.

— Недождётесь! Здоров! — усмехнулся Остряков и хлопнув нашего попаданца по плечу, и, не снижая темпа, бросил на прощание: — Давай вечером у курилки пересечемся, поговорим. Я в штаб, меня уже там с собаками ищут.

Дальше всё вокруг завертелось. Лёха отправлял Бориса Смирнова в госпиталь Картахены, — тот был бледен, в бинтах, но бодро пожал руку Лёхе. Затем он легализовывал Васюка. Оказалось, что военная бюрократия провернулась к нему своих бумажным задом и посчитала его убывшим из страны Басков и вторичной его материализации на священной территории республиканского бардака не предусматривала. Больше всего вечно голодный представитель Гомеля расстроился, когда выяснилось, что и кормить его в официальном порядке тоже не собираются…

Лёха извертелся на пупе, но у концу дня Васюк снова стал законным представителем одной шестой суши на территории Испании. Правда вся эта беготня настолько замучила нашего героя, что он в сердцах сказал Сереге:

— Хорошего человека «Васюком» не назовут! — чем вверг последнего на полчаса в мыслительный ступор.

В общем нашего героя капитально закрутила текучка и как водится, только к вечеру у курилки, где всегда толпился народ и можно узнать самые свежие сведения и сплетни, он наконец пришел в себя, заметив приближающегося Острякова.

Николай выглядел исключительно замученным. Он присел, закурил, затянулся — и только тогда, выдохнув в сторону, глухо сказал:

— Лёша, твоей Сбшки больше нет.

Лёха сначала даже не понял.

— В смысле нет?

— Машина твоя, не вернулась. Мы в армейцами под Сарагоссой в бомбёжке участвовали, а твой самолёт с новенькими ребятами отправили на полчаса раньше под эту Хуеску проклятую. Отвлекать внимание от основной группы. Мы хорошо отработали, чисто в воздухе было. А они — не вернулись…

Лёха молчал. Слов не было. Только знакомое ощущение пустоты. Он уставился в пыль, потом на табачный дым, потом снова в пыль. Они некоторое время помолчали. Потом Лёха достал маленькую фляжку, открутив колпачок, пригубил чуть и произнес:

— Третий тост.

— Третий. — ответил Остряков, приняв фляжку.

Они помолчали ещё минуту.

— Осталось живых два борта, — продолжал Остряков, глядя куда то в даль. — Ещё один в ремонте. Думаю, по очереди летать будем, пока моторы не сдохнут. Я тебя буду подменным экипажем держать, скорее всего после обеда на СБ с одиннадцатым номером будешь на патрулирование ходить.

— А, и с завода из Аликанте звонили, — он щёлкнул пальцами, словно вспоминая, — там два «ишака» местной сборки приготовили.

— Испанцы всё твою фамилию орут в трубку, ХеренОф!, ХеренОф! — передразнил командир. — Командование решило тебя с Васюком туда отправить. Забрать, облетать, принять. Вы оба пока безлошадные, завтра с утра, если других задач не нарежут, сразу и двигайтесь! Дотянете же сюда?

Лёха не ответил сразу. Он просто сидел. Ничего не чувствовал. Ни радости, ни злости. Просто принимал окружающую действительность. Так, как летчик принимает ветер — с пониманием, с ним не поспоришь.

— Дотянем, — тихо сказал он наконец. — Конечно дотянем. Чего тут тянуть то.

Сентябрь 1937 года. Кабинет военно-морского советника Алафузова, порт Картахены.

Некоторое время спустя описанных выше событий.

Лёха стоял в кабинете главного военно-морского советника в Испании Владимира Антоновича Алафузова, вытянувшись почти по уставу, и при этом никак не мог отделаться от мысли, что почему чувствует, что попал, мягко говоря, в аншлаг театрального представления.

Начальства набилось столько, что казалось — вот-вот начнут вешать друг на друга номерки, как в гардеробе, чтобы не перепутать. Сам Алафузов — как всегда, сдержанный и холодный, рядом с ним водный замполит, сияющий и розоволицый, но с вымученно серьёзной миной. Чуть в стороне стоял местный особист в полувоенном френче и с неизменной папкой под мышкой. Присутствовал Лёхин непосредственный начальник, командир морской группы Николай Остряков. А в углу, развалившись в кресле как у себя дома, расположился прилетевший из Мадрида Наум Белкин — представитель НКВД, известный среди советских товарищей тем, что умудрялся одновременно вызывать доверие, страх и спазмы. Лёха хорошо помнил свою прошлую беседу и старался не попадаться под его прищур.

На вопрос Алафузова доложить по существу, Лёха изложил события коротко и без украшений, по возможности опуская всё, что могло вызвать ненужные с его точки зрения вопросы — вроде не запланированного визита в Париж, точного маршрута полёта или происхождения неучтённых франков. Особенно живо присутствующие отреагировали на пересказ драки Васюка с испанцем — тот момент, когда противник, так сказать, отправился в самостоятельный свободный полёт без сопровождения.

По требованию замполита Лёхе пришлось несколько раз повторить эпизод, что он и сделал — всё тем же сухим, предельно казённым языком:

— Младший лейтенант Васюк, самоотверженно действуя в условиях непосредственной угрозы жизни экипажу, совершил принудительное удаление противника за борт воздушного судна без применения парашютного снаряжения, — отрапортовал он с совершенно каменным лицом.

Замполит сгибался от смеха, вытирая глаза платком. Особист сдавленно хрипел в кулак. Алафузов сдерживался, но уголки губ едва заметно подрагивали. Белкин, улыбаясь, записывал что-то в блокнот.

— «Принудительное удаление противника за борт», — всхлипывал замполит, — «Хай жыве Афрыка!» Хренов! Настоящий моряк! Да с такими формулировками тебе на юридический Московского университета нужно!

Лёха слегка позволил себе улыбнуться:

— Меня из того университета и выгнали, сказали надо срочно идти в лётчики.

Неожиданно Алафузов поднялся и, приняв серьёзный тон, скомандовал:

— Старший лейтенант Хренов! Смирно! Сдать оружие!

По комнате прокатилась короткая волна напряжения. Лёха, смотрел прямо вперёд и изображая образцово-показательное равнодушие. Он, одними глазами обвел комнату.

Затем не торопясь достал из кобуры свой потёртый «Браунинг», с которым прошел, пролетел всю Испанию, и, повернув его рукояткой вперёд, передал замполиту. Тот взял с лёгкой улыбкой и вышел, ни слова не сказав.

Повисла короткая пауза. Белкин вкрадчиво заметил:

— Смотри-ка, Хренов… А ведь ты теперь, выходит, буржуй. Личным самолётом владеешь…

Фраза прозвучала как шутка, но в ней был такой гниловатый подтекст — и вопрос, и намёк, и тонкая проверка на реакцию.

Лёха, как ни в чём не бывало, ответил без единого сомнения на лице:

— Вот разрешите с вами не согласиться, товарищ Наум Маркович! Указанное личное воздушное судно сразу по прилёту было передано мною в дар морской авиации Черноморского флота Советского Союза. Под расписку заметьте! А уж испанцем она сама потом этот борт загнало!

Начальство снова захохотало. Даже особист крякнул, а Белкин впервые за вечер искренне усмехнулся.

И в этот момент вернулся замполит. В руках у него был Лёхин пистолет. Он подошёл к Алафузову и сдержанно кивнул. Алафузов взял оружие, повернулся к Лёхе и скомандовал:

— Смирно!

Лёха замер, глядя рассеянным взглядом сквозь начальника.

— За проявленный отвагу и храбрость при выполнении заданий партии и правительства, а также за стойкость, инициативу и преданность делу коммунизма — наградить старшего лейтенанта Хренов личным оружием!

Он протянул пистолет, и в голосе его уже не было ни холода, ни строгости. Только уважение и, может быть, даже самая малая доля личной симпатии.

Лёха принял оружие, как полагается — двумя руками. Это был его же «Браунинг», тот самый, с маркировкой «ОКЖ 2710» на левой стороне рамки, чуть позади спусковой скобы, перед щечкой рукоятки, из Отдельного корпуса жандармов ещё императорской России… Но теперь к его деревянной рукоятке была аккуратно приклёпана латунная табличка. Надпись на ней была короткой, но внушительной:

«За отвагу. От НКО СССР. Маршал Ворошилов».

Лёха, впервые за всё время, улыбнулся открыто, широко, по-человечески.

Где-то в глубине сознания, среди звона смеха и торжественности, промелькнул анекдот из будущего, про приватизацию, толи при Горбачёве, толи уже при Ельцине… Странная, но очень уместная мысль:

— Вот, Шарик, видишь свою будку? — Да… — Вот теперь она твоя.

Сентябрь 1937 года. Кабинет военно-морского советника Алафузова, порт Картахены.

Обычно спокойный, как северный лёд в декабре, а временами и вовсе флегматичный капитан-лейтенант Елисеев, советник командующего флотилией эсминцев республиканского флота, влетел в кабинет к Алафузову с такой скоростью и напором, будто ему подожгли штаны с обоих сторон. В коридоре за его спиной кто-то громко ойкнул, но Иван Дмитриевич уже с ходу захлопнул дверь, хорошенько приложив её об косяк. От чего портрет Карла Маркса в рамке неодобрительно покачал знатной бородой и чуть съехал на бок.

Хозяин кабинета, капитан первого ранга Владимир Антонович Алафузов и по совместительству главный военно-морской советник в Испании — человек, скорее внешне напоминавший старшего библиотекаря или бухгалтера — сидел, уткнувшись в бумаги, и, казалось, не заметил вторжения. Только ручка у него в пальцах замерла.

— Владимир Антонович! Где их только понабрали, этих погонщиков строевых лошадей⁈

— В вашем голосе прямо слышится насилие в извращенной форме над полковыми лошадьми, Иван Дмитриевич? — удивленно приподнял бровь Алафузов, откладывая ручку. — Ты, кажется, даже не дожидаясь обеда уже на крик перешёл?

— Да какие обеды, хрен с ними! Гиганты мысли, политруки наши! Точнее наш то из кавалерии, а тут вторая родственная душа прибыла — знаешь же его, авиационный пехотинец, из Лос-Альказареса. Так вот. Сидят прямо на пирсе!

— И БРОСАЮТ КИРПИЧИ В ВОДУ!

— Кирпичи? — удивился Алафузов, слегка оживившись, будто речь пошла о культурном досуге.

— Да, кирпичи, Владимир Антонович! Красные! Пролетарские! И где только такую кучу набрали! Один держит, а второй по часам что-то отсчитывает! И говорит мне: «Вот смотри, Иван — кирпич квадратный, а круги от него по воде — круглые!» И с таким философским видом бросают его в бухту!

Алафузов чуть наклонился вперёд, глядя на Елисеева пристально. Потом, очень спокойно спросил:

— А почему действительно? — произнёс он. — Ведь логически то — нестыковка! Форма объекта не совпадает с формой волновой реакции. Хмм…

Капитан-лейтенант буквально поперхнулся воздухом.

— А ты спроси у своего Хренова! Это он надоумил наших мыслителей устроить натурный эксперимент! Испанцы уже кругами ходят вокруг пирса, гадают, что это русские придумали и, главное, зачем! Я, Владимир Антонович, честно скажу — если я этого Хренова ещё раз где-нибудь увижу, я его этим же кирпичом и…

— Прибьёшь? — с надеждой подсказал Алафузов и, не выдержав, захохотал.

Елисеев сначала надулся, как закипевший самовар, но потом не выдержал, фыркнул и улыбаясь, сел на стул и качнулся на нем так, что чуть не грохнулся на пол.

— Круглые… идут… от квадратного кирпича, тьфу на них, прямоугольного, мать его… — пробормотал он, глядя в потолок. — С ума сойти. И откуда Хренов знает про возмущение в точке контакта с поверхностью воды…

— Пошли! — Алафузов радостно улыбаясь вскочил на ноги и уже был около двери. — Я там у склада треугольную, точнее коническую такую черепицу видел! — Тэ Ха Курва! По испански называется! Чувствую, для чистоты эксперимента нашим политработникам она просто необходима!

И смеясь, оба начальника рванули разнообразить свой день частичкой радости.

Глава 5

Авиация — это про интуицию, брат

Сентябрь 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.

Лёха с Николаем Остряковым сидели в курилке, что пряталась в полутёмной нише между техническими складами и столовой. Сентябрьский вечер был тёплым, но с моря тянуло сыростью, и табачный дым, не рассеиваясь, растворялся в воздухе — фанатическими кольцами, линиями и спиралями, периодически обволакивая сидящих, как пелена.

Остряков дымил вонючей испанской самокруткой — терпкой, с запахом скипидара и «выдержанных носков», как выразился Лёха, — свернутой из клочка папиросной бумаги и щедро набитой крепким, душистым табаком. Курить это сооружение можно было только при полном отсутствии обоняния, но Остряков делал это методично, с видимым удовольствием. Привычка — наше всё!

Лёха, напротив, пытался бросить в очередной раз. Третий или четвёртый с начала года. Следуя заветам Марка Твена — «Бросить курить — проще простого. Я сам бросал тысячу раз», — Лёха сидел, сложив руки на груди, втягивая носом тот самый дым, от которого и зарекался. В этот момент он был, как сам шутил, «пассивным курильщиком со стажем».

— Ну чего, сильно тебя натянули на разборе? — спросил он, не глядя, уставившись куда-то в темноту между складами и столовой.

Остряков неопределённо махнул рукой. Жест можно было трактовать как угодно: от «фигня полная» до «сидеть пока не могу». По тому, как он судорожно затянулся и скривился, Лёха предположил, что всё-таки имел место второй вариант. Поимел место… как следует поимел место… сидения… Николая.

— А то ты не знаешь! — выдохнул Николай, выпуская облако дыма через нос. — Как всегда. Начали за здравие…

Лёха усмехнулся, кивнул, глядя на багровую точку на конце папиросы, и потянулся за своей кружкой с кофе, который уже остыл…

А началась эта история, как это обычно и бывает на флоте и в авиации — а особенно во флотской авиации — с бардака.

Сентябрь 1937 года. Аэродром авиазавода в Аликанте.

Лёха, между прочим, с недавних пор снова был истребителем. Вернулся, как говорил сам, «к истокам». Уже почти неделю назад он вместе с Васюком съездил на раздолбанной аэродромной полуторке на завод в Аликанте.

Там, на заводике, им удалось забрать два новых истребителя И-16 испанской сборки.

В крыльях Лёхиного самолёта красовалась пара массивных пулемётов Гочкис, переделанных под ленточное питание — Лёха сам их и притащил с морского склада в Картахене. Лёха заржал, глядя на торчащие из крыла стволы. Васюк непонимающе уставился на командира.

— «Писька ишака» — так их мой стрелок, Алибабаевич, называл! — утирая слёзы, пояснил Лёха не заставшему туркменского стрелка белорусу.

— Вот смотри, так оно и есть — писька ишака! — он ткнул пальцем в торчащий ствол в перфорированном кожухе.

Васюк тем временем уже нырнул с головой внутрь своего «ишачка» и, казалось, светился от восторга торчащим из кабины задом.

В трудную годину белорусский воин, оказавшись в Испании без командования и на птичьих правах, не растерялся и, как бездомный кот, ловко прибился к морской эскадрилье в Картахене. Командование аэродрома не возражало — напротив, с восторгом поддержало появление нового кадра в рядах добровольцев. Времена были такие — каждый лётный зад был на счету, а тут лишний человек с руками, глазами и опытом — почти подарок.

Васюковский же экземпляр был вооружён аж четырьмя ШКАСами — пара синхронных над мотором и по одному на каждое крыло. Откуда взялись эти дефицитные, как наркомовский паёк, пулемёты и как испанцы сумели поставить синхронизаторы — оставалось тайной, покрытой туманом военной испанской смекалки.

Но больше всего обоих порадовало сердце каждой машины. На обоих стояли двигатели Hispano-Suiza — двоюродные братья советского М-25, с общим предком в лице американского Райт-Циклона.

Пробный вылет состоялся тем же днём.

Ну что сказать… Самолёт произвёл на Лёху сильное и неоднозначное впечатление. Нет, он шикарно летел — спору нет. Бодро тянул вверх, шустро реагируя на ручку и педали, но…

Во-первых — дуло. Не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Даже спрятавшись за передним козырьком, с открытым фонарём — обдувало нашего попаданца по полной. Привыкший к уютной кабине «Энвоя», закрытому «стеклянному аквариуму» «Шторьха» и даже застеклённому носу СБ, Лёха по-настоящему прочувствовал встречный поток воздуха.

— Так и мозгов-то не останется, — процедил он, ловя губами ветер и невольно прищуриваясь даже в лётных очках. — Выдует к чёрту весь стратегический запас…

Во-вторых — летал его самолёт… Да, отклик на ручку мгновенный. Да, крен — без запаздывания. Но всё, что умел Лёха, всё, к чему привык за последние месяцы, — можно было смело откладывать в самый дальний ящик. Самолёт был совсем другим. Он был… живым. Исключительно манёвренным. Неустойчивым, норовистым и требующим постоянного внимания пилота. Это и была цена его манёвренности.

А ещё, привыкая к повадкам зверя и крутя пилотаж, Лёха перетянул на себя ручку и сумел ввалиться в самый что ни есть настоящий штопор. Хорошо, высоты было с избытком, и, благодарно вспомнив полёты на И-5 в Каче, Лёха, потея и молясь, вывел самолёт в горизонтальный полёт.

— Ишак, — отдышавшись, подумал Лёха. — Самый натуральный ишак. Идёт — но только туда, куда сам захочет.

А вот и ещё один сюрприз — выпуск шасси.

Васюк, стесняясь, попросил немного денег. Получив пару купюр, он шустро исчез внутри цехов и вернулся, сияя как начищенный самовар. Он оглянулся по сторонам, достал из-за пояса обычные пассатижи и торжественно вложил их в руку офигевающего командира.

— Во! А то ж сорак чатыры абаротаў! — с гордой улыбкой предупредил он, видя вопросительный взгляд нашего героя. — Ручкой крутышь же! Як случайна не у той бок крутанеш — тросики закусит и шасси заклинит. А так — перакусиш, шасси сами вываляцца, крутанеш пару бочак управа–улева, покуль на замки не стануть — и садись!

Лёха держал в руках инструмент и не знал — то ли смеяться, то ли плакать. Приходилось свыкаться. Авиационные пассатижи…

Васюк же был абсолютно счастлив. Он, по всей видимости, разговаривал со своим аппаратом, поглаживая обшивку, будто тот был живым.

— Добры самалёт, мощный, — сказал он Лёхе после полёта, когда тот снял шлемофон и вытер лицо от пота.

Лёха усмехнулся и махнул рукой. Пусть Васюк наслаждается. А сам он… он привыкнет. Авиация, она ведь как женщина. Сначала — недоверие. Потом — осторожный интерес. А там, глядишь, и любовь. Или, по крайней мере, уважение.

— Значит так, выдающийся представитель «беларускай нацыянальнасти»! — после этих слов Васюк растянул улыбку от уха до уха, что в сочетании с носом-картошкой и оттопыренными ушами создало непередаваемый колорит вновь провозглашённого гуру от полётов на «ишаке».

— Давай, расказывай, як ты летаешь на этой цырковой кабыле! — в тон Васюку сказал покоритель ишака.

* * *

А дальше в жизни Лёхи случился нормальный флотско-авиационный бардак.

Республиканский флот, вместе с Лёхиным начальством, ушёл встречать транспорты из СССР к побережью Алжира. С морской группой согласовали время и маршруты полётов на прикрытие конвоя и даже первый утренний полет Острякова прошел как по маслу. Он честно слетал до алжирского берега и вдоль него, увидел несколько каботажников, но… пару республиканских крейсеров — «Либертад» и «Мендес Нуньес» — и дивизион эсминцев в согласованном месте не увидел… А рации пока на самолете не было.

Сентябрь 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.

— Авиация — это про интуицию! Без хорошо развитой интуиции в лётном составе делать нечего! — буквально минут пятнадцать назад, с набитым ртом, Лёха просвещал техников, не забывая активно наворачивать ложкой из блюда с паэльей.

Говорят, хороший нос за три дня удар чует. Надо честно признать, что нос главного героя вел себя абсолютно спокойно. Зато у Лёхи зачесался тыл, под названием задница, и к удивлению ровно три дня назад!…

И вот сейчас, прекрасно перекусив и находясь в полной гармонии с окружающим миром, наш герой шёл, шлёпая берцами по вытоптанной полосе Картахенского аэродрома. Одетый в заляпанный красной, коричневой и немного зеленой краской старый комбинезон, Лёха легкомысленно помахивал выпрошенным в ТЭЧ ведерком с красной краской…

Впереди, метрах в ста пятидесяти, стоял его «ишак» — чуть поблескивая стёклами кабины на жарком солнце, с заклеенными кусочками перкаля пулемётами в крыле и республиканскими полосами на хвостовом оперении. В голове нашего героя сияли и переливались надписи, одна заманчивее другой, требуя срочно нанести их на новый самолёт.

Он уже стал ему почти родным. «Дрессированный ишак», — как смеялся наш герой.

Несколько дней назад Лёха с грустью сказал «пока» своему личному пассажирскому «Энвою». В результате мутноватой схемы флот передал его испанским лётчикам, которым предстояло перегнать машину в Валенсию.

— Эх, — расстроенно тогда думал Лёха, — превратят такой геройский самолёт в очередную «жоповозку».

Он подошёл ближе, обвёл взглядом фюзеляж «ишака», выискивая лучшее место, поставил ведёрко на край крыла, погладил его по обшивке…

И тут над лётным полем раздался:

«ГГАВ»!

Громкий, оглушительный «Хрр-ГАВ»! Не простой «ГАВ», а раскатистый, с подвывом и хрипотцой. Воздух словно содрогнулся от этого лая. Через мгновение последовал скрежет, переходящий в ультразвуковой свист, потом будто кто-то присел на микрофон. Затем присевший явно не сдержал ветры в тыловом отверстии — над полем рванул пер***ящий бас, и только потом в динамике, установленном над крышей командного пункта, послышался искажённый голос дежурного:

— АтэнсьЁН! Я… МИСМО! ПИСТА! РРАссПИИИзззДО! ХАН-ГА-А-А! ПШШШХ! ПЬЕЕЕ-ддд-РАС… ЭнННаЗона!!! авиОООНЭЭС!

(Автор затрудняется дать точный перевод вылетевшего из динамика, что-то вроде:

— ¡Atención! ¡Ya mismo a pista! Rrrraspado en hangar… ¡Psshhh! ¡Piedras en la zona! ¡ Aviones !

— Внимание! Немедленно на взлётку! Содрано… в ангаре… Пшшш! Камни в зоне! Самолёты!)

— Сука бл***ть! — ответил репродуктору Лёха, чуть не плача, стараясь руками стереть с комбеза красно-кровавые полосы от опрокинувшегося на него ведёрка…

Бросив это безнадёжное дело, Лёха прикрыл глаза от солнца кровавой ладонью, размазывая красную краску и по лбу тоже. Он уставился на крышу командного пункта, откуда нападала звуковая волна. Там гордо высился новенький, здоровенный раструб громкоговорителя — похожий на старинный граммофон гигантских размеров.

А на самом командном пункте в этот момент во всю кипела жизнь…

В Лос-Альказарес наконец-то приперли и установили здоровенную американскую дуру. Она была куплена ещё до войны для центрального аэродрома в Мадриде, потом её пытались пристроить в правительственную Валенсии, но, как шутили местные остряки, высокое начальство, заслышав свист, хрип и вопли, падало, закрывало голову руками, а иногда и меняло штаны. И вот эту систему громкой связи производства американской компании Magnavox сбагрили в Картахену. И теперь пытались приучить дежурных и, главное, лётный и наземный персонал аэродрома правильно реагировать на это заокеанское чудо.

— Да ни хрена не работает эта чёртова балалайка гринго проклятых! — обиженно возмущался дежурный, молодой интербригадовец из Аргентины, приехавший воевать за республику. — Как я вам дежурный экипаж вызову!

— Ну-ка подвинься, Мануэль, учись, пока батька жив! — вальяжно произнёс прибывший накануне на аэродром Проскуров, оттесняя местного дежурного от здоровенного полированного микрофона, установленного на подставке.

— Николай! Смотри, как надо! Сейчас мы быстро его… — обратился он к стоящему рядом Острякову. — О! Видишь, Хренов куда-то прётся?

Он встал за микрофон, постучал по нему костяшками пальцев. В ответ из динамика грохнула пулемётная очередь, от которой часть населения аэродрома аж присела, а зенитчики судорожно схватились за каски, в ужасе вертя головами, выискивая противника.

— Эй ты, ХЕР ушастый! — гаркнул Проскуров в микрофон с довольной рожей. А потом, для пущей ясности, потряс всех окружающих своим испанским:

— Э ту, КапХуйо орэХудо!

Над аэродромом зависло напряжённое молчание, казалось, даже двигатели смолкли, поражённые в самое своё механическое сердце этими синхронными колебаниями воздуха. Зато большая часть народа полностью проигнорировала обращение и продолжила невозмутимо идти по своим делам. Несколько человек оглянулись, а трое прекратили поступательное движение, остановились и уставились на командный пункт.

— Ну не вы двое, а вот ТЫ! — прохрипел динамик, надсадно булькая. — Но Отсос дос… ТУ! КапХуйо Орэхудо!

Ещё двое товарищей развернулись и возобновили прямолинейное движение к своим целям, а Лёха, сплюнув себе под ноги, развернулся и поплёлся в сторону командного пункта, пешком через всё поле.

— ммУУУ ве лас Писсуньь Ясс!— Динамик совершил очередное звуковое нападение на аэродром, — Шевели копытами!

— Авиация, — гордо продекларировал Проскуров на командном пункте, — это, брат, про интуицию!

Лёха стремительно сокращал расстояние до командного пункта и нового, пока неизвестного ему приключения.

А на заднем фоне, словно подтверждая эту мысль, система громкой связи производства американской компании Magnavox продолжала булькать, хрипеть и атаковать головы лётчиков акустическими снарядами.

И никто уже не сомневался, что в Картахене она приживётся.

07 сентября 1937 года. Море у юго-востоку от Картахены.

Подвесив под центроплан пару бомб по двести пятьдесят килограмм — ценных, как сказали бы сейчас, дефицитных, которые берегли как золотой запас, — и запихнув в кабины штурмана, пилота и стрелка, только что вышедший из планового обслуживания СБ бодро оттолкнулся от земли своими шасси, весело подпрыгнул и, словно забыв про груз в бомболюке, начал бодро, уверенно и даже с каким-то удовольствием набирать высоту.

От аэродрома Лос-Альказарес, что под Картахеной, он уходил на юго-восток, прочерчивая в небе прямую, как линейка, линию. Внутри советского аппарата за штурвалом сидел Лёха — свежевыловленный на аэродроме и срочно запихнутый на боевой вылет как был: в старом перепачканном краской комбезе, с обляпанными руками и разукрашенным лицом.

Перед входом на командный пункт Лёха не задумываясь вытер рукой рот в попытке избавиться от привкуса паэльи… Лучше пахнуть он не стал, а вот лицо моментально вошло в гармонию с остальным видом героя.

Когда Проскуров увидел его, он застыл в немом изумлении, потом отмер и с затаённым страхом спросил:

— Хренов! Ты кого-то убил, что ли?

Остряков, знающий блудняки Лёхи не понаслышке, тут же подключился к предстартовому инструктажу:

— Ага! Что-то я давно нашего кавалериста не видел… Точно убил! И съел!!! — Николай сделал зверское выражение лица. — Признавайся, упырь, как ты пьёшь кровь невинных кавалеристов!

И вот теперь Лёха привычно вращал такой знакомый «руль от автобуса» — здоровенный железный штурвал, с немного тяжёлым ходом, требовавший вложения силы всей перемазанной ладони и чуть-чуть души. Моторы гудели на спокойном крейсерском режиме, корпус едва дрожал от напряжения, а вибрация от винтов отзывалась в пояснице и седалище как лёгкое предупреждение: не расслабляй ягодицы, командир.

Лёха молчал. Впереди простиралось море. Тихое, синее, пока ещё безмятежное. Направляемый уверенной рукой, самолёт шустро летел туда, в квадрат 57−12 по улитке 8, примерно в трёхстах километрах от Картахены, почти у самого алжирского побережья. Туда, откуда пришла короткая, даже скорее истеричная телеграмма с республиканского крейсера «Либертад»:

«Снова атакован крейсером мятежников „Балеарес“. Требуется помощь авиации. Срочно. Буиса. Алафузов.»

Лёха прочитал её дважды. Потом вместе со штурманом посмотрел развернутую тут же карту, ткнул в нужную точку и махнул рукой — поехали.

Один борт и две бомбы — это было всё, что смогла оперативно выставить республика на помощь двум лёгким крейсерам, семерым эсминцам и трём транспортным пароходам в борьбе с одним тяжёлым крейсером националистов.

Плавно работая штурвалом и прислушиваясь к монотонному пению двигателей, Лёха вспомнил, как в его будущем пятьсот миллионов европейцев просили триста тридцать миллионов американцев защитить их от ста сорока миллионов русских.

Борт поднят, задача поставлена, координаты заданы…

На горизонте уже угадывалась тонкая белая линия — пена над водой. Где-то там, у алжирского берега, сейчас кипела работа тяжёлых орудий, там удирал конвой и грохотала канонада. Там ждали Лёху.

И Лёха, не отвлекаясь от горизонта, лишь крепче сжал штурвал, сжал в узкую полоску губы и, сделав волевое лицо — как на плакате «Родина-мать зовёт», — патетично проговорил вслух:

— Вот зараза, не зря зад чесался три дня назад!

Глава 6

«Май-Гей-эН Фре-рес!»

Сентябрь 1937 года. Ангар технической службы аэродрома Лос-Альказарес.

Огромный ангар технической службы аэродрома Лос-Альказарес, что в пригороде Картахены, был плотно заселён возбуждённым народом, с энтузиазмом участвующим в митинге — или наоборот, не успевшим во время слинять.

Отмытый до скрипа, свежевыбритый, с бинтом на левой руке и совершенно балдёжным ощущением чистоты во всех частях тела, лётчик Хренов с комфортом развалился на ящике у окна и умиротворённо дремал.

Прошло всего несколько дней с момента возвращения из такой, казалось бы, уже далёкой командировки во Францию, а он уже успел разжиться новеньким истребителем и даже слетать на помощь флоту аж к побережью Алжира и, главное, тут Лёха самодовольно улыбнулся, суметь вернуться. Вот только нормально выспаться ему давно не удавалось.

Но уже через полчаса это умиротворение пошло крупными трещинами — как раз в тот момент, когда за кафедрой из сбитых досок замполит Кишиненко начал патетично зачитывать перед толпой местных бойцов агитационную речь о советских воинах, отправляющих интернациональный долг.

(Да, да, Лёха был абсолютно уверен, что именно так и расслышал — отправляющих — сквозь охватывающую его дрему после сытного ужина, справленного тайным, но щедрым глоточком вина.)

И, как назло, во всей этой речи с намёками, патетикой и натужными метафорами многое как-то очень уж подозрительно указывало на Лёху.

Одно дело — думать такие штуки про себя, сидя в туалете, или обсуждать их за дружеским возлиянием, а совсем другое — слушать, как их вещает с трибуны человек в кожанке и с горящими глазами.

Наш герой же счастливо кемарил у окна ангара, в новом оливковом комбинезоне, только что с большим трудом выменянном у интендантов на… ну, по большому счёту неважно, чего стоило Лёхе раздобыть новый комбез. Погонов, кубарей, галунов или каких-то иных знаков отличия не предполагалось — по соображениям секретности и солидарности с испанскими товарищами. В качестве талисмана Лёха прикрутил на грудь сохранившийся у него ещё с Качи небольшой знак морской авиации СССР.

Он изо всех сил старался не захрапеть, чтобы не вызвать у замполита приступ сердечной агонии. Усилием воли Лёха в очередной раз вынырнул из обволакивающей его дремоты, старательно тараща свои голубые, честные, но стремительно закрывающиеся глаза и вернул внимание к замполиту, который продолжал греметь с кафедры:

— … Товарищи! И чем дольше длится эта война, тем яснее становится её смысл…

Было видно, как политическому лидеру не терпится пройтись взад-вперёд по сцене, махнуть рукой в пламенном призыве, но самодельная кафедра совсем не оставляла места работнику разговорного жанра. Он периодически забывался и делал шаг в сторону, оступался, терял равновесие, судорожно хватался за кафедру и с трудом возвращал своё тело в вертикальное положение.

В такие моменты Лёха несколько оживал и с интересом ждал, не порадует ли партиец собравшихся акробатическим кульбитом.

В какой то момент замполит застопорился. На лице его появилось выражение человека, у которого в голове сразу несколько мыслей подрались за доступ к речевому аппарату. Он застыл, вперившись глазами в воздух, и Лёха понял — Кишиненко забыл, что хотел сказать.

Пока преподобный товарищ Кишиненко собирался с мыслями и переходил от патриотизма к долгу, Лёхин взгляд скользнул с его защитных галифе…

…на вьющиеся тёмные волосы, которые качнулись в воздухе перед ним. Молодая испанка — тряхнув головой, точно сбрасывая с плеч жаркий воздух вокруг, — взглянула на Лёху и коротко кивнула на ящик рядом. Мол — можно?

Лёха судорожно дёрнулся, подвинулся на деревянной таре. Зашипел, когда толстая заноза въехала ему точно в поджарый зад.

— Твою ж… — сдавленно прошипел он. — Прошу сеньорита! — Сквозь слёзы выдал самую обворожительную улыбку из возможных синеглазый ловалас.

Испанка улыбнулась, и симпатичная женская попка, аккуратно очерченная лёгким летним платьем, с ловкостью опытного штурмана зашла на посадку. Лёха только успел подложить свою куртку, стараясь уберечь округлую прелесть от знакомства с шершавой древесиной.

Его дрема рассыпалась в пыль в тот же самый миг.

А сам он, пользуясь паузой, медленно повернулся. Справа от него сидела испанка — молодая, загорелая, с серьёзным лицом и красивой линией шеи. Обнажённое плечо её почти касалось Лёхиного комбинезона, а высокая грудь чуть покачивалась в такт дыханию. Тонкая кожа, веснушки, родинка у ключицы… Лёха сглотнул.

Наденька исчезла из объятий нашего героя со всеми своими выдающимися прелестями уже достаточно давно, и молодой мужской организм сам, без участия мозга, совершил логичный выбор между грубым волосатым мужиком на трибуне и манящим девичьим телом рядом.

Пока Кишиненко увлёкся перечислением глобальных врагов трудового народа, Лёха чуть повернулся и едва заметно опустил глаза вправо. Её бедро рядом, плотно обтянутое тонкой тканью, сверкающие из под обреза платья симпатичные коленки — неимоверно притягивали горящий взгляд изрядно застрявшего в воздержании молодого лётчика.

Обладательница обнажённого, загорелого, с аккуратной родинкой ниже ключицы плеча, внимательно слушала перевод речи, слегка наклонившись вперёд, приоткрыв губы, вызывая у Лёхи ассоциации далеко не политического свойства. Глаза же её оставались серьёзными.

Лёха чуть подвинулся, сделал вид, что ему неудобно сидеть, поёрзал, поправил воротник и медленно, будто просто опираясь, он положил ладонь на её бедро — осторожно, почти невесомо. Испанка не шелохнулась, только её губы затрепетали, будто что-то прошептали без звука. Потом она двинула рукой, будто хотела поправить оборки на платье, но как-то не рассчитала — и промахнулась… мимо своего бедра, мимо Лёхиной руки, её ладонь на миг опустилась ниже. Гораздо ниже.

Лёха застыл от неожиданности. Вся сонливость слетела в один момент. Глаза у него расширились и встретились с её глазами — тёплыми, тёмными, томными и задорно поблёскивающими. Уголки её губ дрогнули в неуловимой улыбке.

Она ловко вернула руку и, не отводя взгляда, аккуратно сжала его ладонь на своём бедре…

И тут как назло загремело:

— Ура, товарищи! — возглас замполита обрушился как ушат ледяной воды на Лёхину голову.

В этот момент из-за сцены вынесли аккордеон, и замполит вдохновенно пропел:

— Попросим на сцену лётчика Алексея Хренова! Мы знаем — он расстался со своей гармошкой, чтобы спасти наших товарищей, и партия решила подарить ему вот, новую! Гармошка от французских коммунистов! Maugein Frères!

— Май-Гей-эН Фре-рес! — по слогам прочитал название замполит, вызывая у Лёхи судорожный тик в левом веке.

Толпа среагировала бурно, кто-то вскочил, захлопали. Испанка шустро убрала руку, зацепив по пути колено молодого человека… Лёха с сожалением поднялся.

Интереснейший сюжет рухнул под натиском партийного энтузиазма.

На мгновение он посмотрел на аккордеон — красивый, лакированный, с металлическим блеском застёжек и кожаными мехами. Потом — на испанку, всё ещё улыбающуюся ему уголками губ. Её глаз вдруг хитро, еле уловимо подмигнул и её красиво очерченные губы сложились на миг в неуловимый «чмок».

«Эх! Похоже, спать мне и сегодня ночью не доведётся…» — шарахнулась в мозгу интереснейшая мысль, пока Лёха пробирался на трибуну.

А буквально неделей ранее…

07 сентября 1937 года. Тридцать миль севернее мыса Шершель,побережье французского Алжира.

Альферес де навио Мигель Пардо де Донлебун — для русского читателя понятнее будет звучать — младший лейтенант Мигель по фамилии Пардо, из деревни, хорошо — из благородного рода, владеющего замком Донлебун в Астурии. Хотя замком их небогатое деревенское поместье назвать было можно с очень и очень большой натяжкой.

Он стоял у своих 120-миллиметровых орудий и прижав к глазам бинокль, так что вокруг глаз отпечатались круги, как у лемура, с хмурой ненавистью вглядывался в пару лёгких крейсеров, что упорно держались параллельным курсом вдалеке. И достаточно регулярно стреляющих.

Будучи рождён в аристократической семье, Мигель не мыслил своей жизни без морской службы. Он закончил морской колледж с отличием, служил с фанатичным усердием, стараясь быть по мальчишески строгим, вызывая улыбки и некоторое уважение среди командования.

Но 1931 год стал годом личной трагедии. Когда король отрёкся от престола, а на кораблях власть захватили матросы, Мигель, тогда ещё кадет, рыдал. Грубая матросня устроила настоящий балаган — его тут же переименовали в «Пардон! Дон Ле Бум». Что в дословном переводе на русский звучало бы как «Привет! 'Господин Задница». Жуткая насмешка, да ещё и с намёком на взрыв — для артиллериста оскорбление вдвойне.

Мигель ни секунды не сомневался, на чью сторону встать, когда в Ферроле вспыхнул мятеж. Он поддержал Франко с твердостью дворянского достоинства и ненавистью, которую питал ко всем, кто позволил оплевать флот короля. И сейчас, спустя шесть лет, среди матросов он считался жёстким, даже злобным командиром — но хорошо знающим своё дело.

Было раннее утро. Солнце вставало из-за алжирского берега, воздух ещё не нагрелся, но напряжение уже густо висело в воздухе.

Его 120-миллиметровые орудия ждали приказа, а он, стоя у оптического дальномера, не сводил глаз с целей. Крейсера противника шли по касательной, огибая арьергард республиканского конвоя.

— Не спать, вы, ленивые задницы! — рявкнул он. — Почему первые выстрелы сложены черти как? Какой идиот притащил сюда осветительные снаряды⁈ Мы что, салют этим ублюдкам устраивать собираемся⁈

— Так положено… — неуверенно пробормотал подносчик, испуганно мигая. — Нам их теперь обратно в трюм тащить?

— Оставьте! Сложите там, на переборке! — махнул рукой Мигель, не желая отвлекать расчёт в напряженной обстановке.

Он даже не представлял, чего будет стоить его решение.

Ночью они шли вдоль побережья, отрезая путь республиканским торговцам. Их «Балеарес» — красавец-крейсер, только что спущенный на воду, сверкающий грозными восьмидюймовыми орудиями, должен был стать гордостью флота и кошмаром для любого кто встанет на его пути.

И вот на рассвете он столкнулся с республиканским конвоем, крадущимся вдоль алжирского побережья…

По отдельности весь этот конвой был ему на один зуб — один снаряд, один взрыв. Но их было слишком много. Торговые суда рванули наутёк, за ними развернулся эскорт из семи эсминцев, и весь этот рой бежал обратно, на юг, к французскому берегу Алжира. «Балеарес» лёг на курс к северо-востоку, заходя в хвост конвоя, готовясь начать методичную резню.

Казалось, пара лёгких крейсеров, сопровождавших торговцев, тоже бросилась наутёк. Но, преодолев начальный бардак и организовавшись, более мелкий пристроился в кильватер с своему более крупному сбрату. Они парой зашли на его «Балеарес» с кормы и начали медленно и упорно отжимать его от конвоя. Их орудия уже начинали работать — периодически в небо взлетали дымные шапки от залпов и на пока приличном расстоянии от их крейсера начали вставать пенные столбы воды.

Пока для его 120 мм пушек было еще далеко…

Но это «пока» скоро закончится. Дон Ле-Бум сжал зубы, и, не отрываясь от бинокля, злобно прошептал:

— Don Le-Bum, говорите… Сейчас мы посмотрим, какой бум я устрою в ваших подлых задницах!

07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.

Лёха, сощурившись сквозь лётные очки, внимательно вглядывался в линию горизонта. Сначала ничего особенного не было видно — только полоска побережья Алжира вдали и ровный, ленивый блеск прибоя. Но вскоре темные пятна внизу стали оживать и постепенно превращаться из клякс на горизонте в участников драматического действия. Один за другим проявились три чёрных, изрядно дымящих, силуэта — пароходы. Короткие, пузатые, медленные, они разбегаюсь в стороны, общим курсом на юг, к берегу. За ними рассыпались узкие, стремительные тени, готовые рвануть на перехват. Семёрка эсминцев, как овчарки, пасущие стадо, была вынуждены сопровождать медлительные транспорты, растянувших гигантским неправильным серпом, охватывая пароходы.

Со стороны моря, метров на триста ниже Лёхи, на эту орду заходил красивый клин трёхмоторных, серо-чёрных, пятнистых самолетов, собираясь атаковать транспорты и эсминцы сопровождения.

«С нашими то бомбами только на этих Пипистроне и охотиться!!» — раздраженно подумал Лёха.

В мозгу всплыло воспоминание, как им подвешивали эти две дефицитные, в трудом выцарапанные морской группой со склада бомбы. Оказалось замполит не восприимчив к акустическому воздействию матюгальника и появился у самолёта ровно в миг, когда перемазанный в краске Лёха гнал предполётный контроль.

— Партия вам предоставила самые дорогие Бомбы! Их у нас мало. Товарищи лётчики, вы должны взять обязательство топить одного врага одной бомбой! Как снайперы. Один выстрел — один труп.

Пехотный замполит на аэродроме, это, конечно, эпическая сила.

— Обязательно! Товарищ комиссар! Мы же их запускаем как камешки по воде, бомба прыгает и топит фашистские корабли один за другим! — сделав серьёзное лицо пообещал замполиту кровавый маньяк, пихаясь в кабину.

Лёха потянулся вперёд, положил самолёт в пологий вираж на одно крыло, потом на другое, пытаясь разглядеть сквозь стекло кабины обстановку в море. Прямо по курсу, чуть дальше от берега, в направлении на северо-восток полным ходом, оставляя за собой широкий пенный шлейф, двигался крупный корабль — по два крупных орудия в двух башнях на носу и корме, и, судя по форме труб, объединенным в единую нашлёпку — «Канарис» или «Балеарис», переделал их в более произносимый вариант Лёха — уходящий с чуть заметным следом дыма. Его отжимала от конвоя пара более мелких крейсеров идущих в кильватерной колоне.

С высоты казалось, будто кто-то устроил фейерверк: у переднего из преследующих кораблей вспыхнули сразу три огненных шапки дыма — выстрелы. Потом ещё раз. Через несколько секунд около преследуемого корабля встали столбы воды.

Удирающий крейсер выстрелил в ответ двумя задними башнями и уже гораздо более крупные столбы воды встали на пути кильватерной колонны преследователей, правда значительно дальше от цели.

Лёха пригнул голову вниз и глянул в малюсенькое окно в переборке, отделяющие его от кабины штурмана в носу самолета. Он посмотрел на штурмана, сидящего к нему спиной, и трижды щелкнул тумблером лампочек сигнализации на приборной панели.

«Готовься!». Потом накренил машину влево, уводя её вираж, чтобы выйти на боевой курс.

«Заходить будем со стороны пары крейсеров, глядишь и отвлекутся зенитчики…» — да и солнце в глаза им будет слепить, решил наш герой.

У них было две бомбы и только один шанс. Ещё на земле, перед вылетом, они со штурманом, лейтенантом Александром Александровым обсудили возможные варианты атаки. Либо заходить вдоль оси корабли и бомбить с высоты, пытаясь попасть в идущий на полном ходу крейсер с минимальными шансами на успех. Либо — топ-мачтовый сброс: низко, очень низко, поперёк курса цели, сбросив бомбы почти у самой глади воды, чтобы те отскочив от поверхности воды, поскакали, как плоские камешки.

— Я бы попробовал по-мачтовому… — сказал тогда Саша, нервно потирая ладони, — но я… я ни разу этого не делал.

— Как говорила одна моя знакомая, всё когда то бывает в первый раз! — произнес тогда Лёха, умолчав про совершенно интереснейшую позицию его знакомой, в которой это было произнесено. — Ну значит, сегодня будет в первый.

И вот теперь, сделав вираж и развернув самолёт, он начинал заход точно поперёк курса франкистского крейсера.

Если бы кто-нибудь в этот момент смог заглянуть в кабину этого бомбардировщика хотя бы краем глаза — его бы точно хватил удар. Инсульт, инфаркт и диарея одновременно или последовательно, сразили бы любого впечатлительного наблюдателя.

В кокпите, держа обеими руками здоровенную, обляпанную алой краской, баранку управления — словно рулевое колесо от советского автобуса, — сидел молодой парень, весь в кровавых разводах, брызгах и пятнах, будто его выдернули с бойни и посадили сушиться прямо за штурвал.

Улыбка — широкая, хищная, перекошенная от адреналина — не сходила с его лица. Прищуренные голубые глаза светились. Он слегка наклонился вперёд, будто желая заглянуть в лицо врагу через ветровое стекло, и тихо, почти ласково, выдохнул:

— Ну теперь держитесь, суки!…

Глава 7

«Пардон! Дон Ле-Бум!»

07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.

Младший лейтенант Мигель Пардо де Донлебун снова прижал к глазам бинокль так, что лемурьи круги отпечатались в очередной раз. Где-то на высоте в пару километров, почти слившись с утренней дымкой, серебристой стрекозой скользил самолёт. Одинокий двухмоторный бомбардировщик, осторожный и хитрый — он шёл дугой, обходя с тыла республиканские крейсеры. Мигель прищурился. Вроде бы у франко таких не было. Или это итальяшки… Хотя он видел, как прошли строем трехмоторные пёстрые самолеты. Какого чёрта он там делает?

В принципе, его 120-миллиметровки могли достать до такой высоты. Теоретически. Он об этом читал. Но с этими болванами из Ферроля, набранными в расчёты по принципу «у кого руки не растут из задницы», мечтать о прицельной стрельбе по воздушным целям было даже не фантастикой. Это было бы богохульство. Самолёт чуть снизился, потом, как бы лениво, скользнул на крыло, исчезая за крейсерами. Мигель снова сосредоточился на главной цели — тем более что обстрел со стороны крейсеров стал явно точнее: пару раз столбы воды встали рядом с «Балеарес», и осколки гулко простучали где-то по носу корабля.

Мигель отвёл взгляд от преследователей и снова заметил бомбардировщик. Тот же серебристый силуэт, только теперь он не сверкал высоко в небе, а стелился над самой водой. Он шёл низко, не выше двадцати метров, и курсом прямо на «Балеарес».

— К бою! — рявкнул Донлебун, так что один из подносчиков выронил снаряд… и с трудом подхватил его над самой палубой.

— Тупые скотоложцы! Руки повыдёргиваю! — Мигель перестал себя сдерживать в формулировках.

Дальномерщики, запинаясь, выдали первые установки. Ветер разносил их голоса по палубе, барабаня в уши, как набат. Самолёт уже был не дальше километра.

«Очень близко», — мелькнула мысль в мозгу младшего лейтенанта.

— Огонь! — заорал Мигель, отбрасывая бинокль.

Грохот выстрела первого орудия выдал огненную вспышку и шарахнувшую по ушам ударную волну. Второе его орудие запоздало на долю секунды, но тоже взревело, изрыгнув снаряд. И вдруг — по курсу самолёта вспыхнул яркий шар. Белый, слепящий, как при взрыве гранаты. Через мгновение он с шипением исчез в море, оставляя за собой дымный след.

— Какой идиот зарядил осветительную гранату⁈ — сорвался на визг Донлебун, и в этот момент в уши врезалась истеричная очередь зенитного автомата. Металлический визг, трассеры, рвущие воздух — сначала чуть выше самолёта, потом трассер резко прыгнул вниз, и очередь пересекла его курс. Самолёт дёрнулся вверх, как рыба, пойманная за жабры. Зенитка вдруг чихнула, захлёбнулась, и огненный след трассера оборвался.

И тут от несущегося навстречу самолёта отделились два крошечных предмета.

— Madre de Dios… — прошептал Мигель, сжав кулаки на борту дальномера.

Они падали — нет, не просто падали, а скакали по волнам, как плоские камешки, пущенные сильной рукой. Быстро. Стремительно. И неслись они прямо к его кораблю.

Середина сентября 1937 года. Военно-морской госпиталь Картахены.

У неё получилось.

Любочка стояла в коридоре военно-морского госпиталя Картахены, только что выйдя из операционной, где ассистировала хирургу — очень симпатичный испанец, — мимоходом отметила она и стёрла пот со лба марлевым тампоном. Сквозь гул голосов и грохот носилок в приёмной, сквозь напряжённый, но привычный шум госпиталя она вдруг поймала это простое, чёткое ощущение — у неё получилось.

Получилось выбраться. Получилось перевестись. Получилось уехать «добровольцем».

Особист тогда пыхтел, сопел, бурчал что-то под нос — про дисциплину, про неподконтрольные перемещения, про якобы «связи с международными элементами», но в итоге вредить не стал. Командование, на удивление, молниеносто подписало документы и всячески способствовало. Возможно, сработала рекомендация замначмеда флота — Валерия Афанасьевича, которому она, конечно, понравилась.

Тут Любочка загадочно улыбнулась, лукаво стрельнув вокруг глазками. А может быть, просто совпало, и кто-то наверху решил отправить медика в Испанию — и почему бы и не её?

Как бы там ни было, спустя два месяца после той злополучной фразы она стояла вот здесь — в Картахене, в белом халате, со слегка трясущимися руками, но совершенно счастливая. И с чувством, которого ей давно не хватало: чувством, что она управляет своей жизнью.

Испания… Она и не представляла, насколько она другая. Неведомая, обжигающе яркая, почти сказочная. Не как на плакатах — а настоящая. Пыльная, шумная, жгучая, пёстрая. Когда они только высадились в порту, она, несмотря на усталость, шла с фанерным чемоданом, не отводя глаз — всё было чужим и прекрасным. Рыбаки на берегу, гудки катеров, виноград на жарком базаре, и лица — такие непохожие, и всё же… такие тёплые.

Её направили в морской госпиталь Картахены — и она сразу почувствовала, что церемониться тут с ней никто не будет. Ассистировать в операционной — пожалуйста. Шить раны, промывать ожоги, вытаскивать осколки — с первого дня. Опыта у неё, конечно, было… кот наплакал. Но хотя губы у неё иногда и тяслись, руки не дрожали. А уж когда в первый же день испанский доктор с усами буркнул ей «¡Rápido, doctora!» — и она поняла, о чём он. — «Быстро, врачиха!» — Люба ощутила себя на месте.

Язык? Она и сама не поняла, как стала его впитывать. Всё шло через уши, через пальцы, через глаза. Какой-то внутренний переводчик включился, может, от переутомления, может, от злости. А может, от радости. Всё было другим. Даже кухня. Да, с продуктами было напряжённо — война. Но виноград был сладкий, хлеб — с хрустящей коркой, а кофе… кофе был чёрный, как «ж**ппе-у-нехра» — Люба применила какой-то сложный медицинский термин, и бодрил лучше морфия.

И, конечно, мужчины…

Тут она чуть улыбнулась. Нет, ничего такого. Дальше взглядов и пары слишком уж долгих рукопожатий дело пока не заходило. Но… было приятно. Это простое, доброжелательное внимание здесь казалось почти лаской. Смотрели, иногда говорили что-то мягко, с этим их обволакивающим испанским r. Даже свои, советские военно-морские товарищи радовали борьбой за её внимание. И ей это нравилось.

«Кто знает…» — с медицинской циничностью подумала Любочка. — «Вон сколько девочек нашли тут себе мужиков. А чем я хуже?»

Любочка выдохнула, сбросив с плеч напряжение прошедшей операции, и, разминая затёкшие пальцы, оглянулась по сторонам. Коридор был пуст — за окнами уже темнело, дежурная смена только собиралась заступать, и в госпитале стояла редкая тишина. Она уверенно шагнула в сторону санитарного блока, по-нашему — просто в сор…

Военврач третьего ранга Любовь Аркадьевна ловко подтянула хлопчатобумажные штанишки на завязочках — форма у них тут была своя, смесь удобства с медицинской самодеятельностью. Затем аккуратно поправила выбившуюся прядь, мельком глянув в зеркало над раковиной, и хмыкнула — усталая, но красивая.

«Скоро заступать. Надо бы подготовиться. А то раз и снова в бой, так и не успеть можно… построить коммунизм!» — советский доктор уверенно толкнула дверь, за которой блестело эмалированное изделие классической английской формы с высоким бачком под потолком и блестящей цепочкой… И даже запах был… ну, терпимый.

07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.

Лёха дважды щёлкнул тумблером на панели приборов, мигнув лампочкой — коротко, почти весело, как если бы это был звонок в парадной, а не сигнал к боевому заходу. Затем, наклонившись вперёд и почти согнувшись, заглянул в крошечное окошко к штурману в разделяющей их переборке. Он скорчил рожу, замахал рукой и, выпучив глаза, показал кулак, а затем резко растопырил пальцы — мол, пошли крошить фашистов.

Если бы кто-нибудь вменяемый, знакомый с языком глухонемых, увидел эту немую пантомиму — его бы точно хватил кондратий. Но лейтенант Саша, просидевший скрючившись в своей конуре весь полёт, только заулыбался в ответ — радостно, пусть и с оттенком нервности. И, не поднимаясь, показал вверх большой палец.

«Хммм», — подумал Лёха. «Ничего более осмысленного в голову не пришло.»

Снова прикинув маршрут захода на крейсер, Лёха скривился так, что у него на лбу обозначились две яростные складки. Краем глаза он заметил справа вдали движение — над морем, на небольшой высоте, тройка светло-серых трёхмоторных бомбардировщиков нагло и беззастенчиво пёрла в атаку.

— Сука… — выдохнул он сквозь зубы. — Я тут с бомбами тащусь, как ишак беременный, пукнуть лишний раз боюсь, а эти сраные пипистроне парадным строем на наши транспорты маршируют.

Вдалеке вспухали грязно-серые клубы от разрывов, эсминцы включились в концерт, в попытке защитить транспорты.

— Итальяшки… вам же сюда тоже километров двести пятьдесят от Майорки лететь, — процедил Лёха. — Ну подождите. Я сейчас свой груз скину и вернусь, поучаствовать в вашем празднике жизни!

Он чуть подтянул штурвал, выравнивая машину перед сбросом. В животе зашевелилась холодная злость.

Он аккуратно положил самолёт на левое крыло. Фюзеляж завибрировал, перемазанный штурвал в руках налился тяжестью, словно сам чувствовал, как впереди сгущается светлое будущее.

Машина ровно пошла в снижение, скользя с рёвом, вжимаясь в воздух. Через пару минут Лёха выровнял её на высоте примерно сто пятьдесят метров. Справа, в двух километрах, рассекая волны и оставляя за собой красивую пену, спешили два республиканских крейсера. Самолёт стремительно проходил у них по носу.

Серый корпус мятежного крейсера становился всё больше и отчётливее. До него оставалось ещё две минуты полёта.

С глухим стуком распахнулись створки бомболюка, и тут левая красная лампочка бибикнула дважды. Лёха дал немного левую педаль, выжал и снова выровнял самолёт.

Все лампочки коротко пискнули. Идём ровно.

Он сбросил высоту до тридцати метров. Море неслось под ним чёрно-серым полотном, где с трудом различались гребни волн. А впереди уже виднелась широкая туша крейсера — стальная, с четырьмя огромными башнями, развернутыми в сторону преследователей, с тонкими стволами зениток, нащупывающих свою жертву. Угрюмая и холодная.

Ещё минута. Самолёт нёсся низко над водой на боевом курсе. Ещё минуту — и сброс.

И тут в небе, прямо перед ними, вспыхнула яркая Хиросима.

Это была не «вспышка». Это было ОНО. Ярость солнца, растёкшаяся по воздуху, слепя всё вокруг. Инстинкты сделали всё за него: глаза зажмурились, руки сами собой чуть потянули штурвал на себя — лишь бы не впилиться в воду вслепую.

Самолёт вдруг словно вспух, его тряхнуло, повело, как будто он наскочил на лежачего полицейского в своём стремительном полёте.

Бомбы ушли в свой последний полёт.

Перед глазами Лёхи всё ещё плавали радужные круги — как от сварки, от внезапно включённой дуги прямо в лицо. Сквозь боль и слёзы он потянул штурвал на себя, стараясь перепрыгнуть надвигающуюся тушу крейсера. Он почти не видел, скорее чувствовал, как реагирует самолёт.

Серый корпус крейсера возник прямо перед ними — огромный, страшный, летящий навстречу. Мгновение — и под брюхом самолёта промелькнули башни. Тёмные пятна, грозные, с зияющими жерлами.

И тут что-то стукнуло их в крыло. Глухой удар, будто кто-то снаружи саданул по правому крылу кувалдой. Самолёт дёрнуло, потащило вбок, словно в воздухе кто-то схватил его и потянул. Лёха инстинктивно отработал нарастающий крен.

Сзади, в глубине ревущего неба, что-то резко и яростно хлопнуло — короткий, смачный взрыв, будто кто-то с силой швырнул раскалённую плиту в воду. Самолёт чуть дрогнул от отражённой волны, металлический корпус прозвенел натянуто, как струна.

Лёха не успел даже вздрогнуть, как пришло продолжение. Второй взрыв разорвал тишину мгновением позже — громче, злее. Казалось, удар прошёл прямо сквозь воздух, точно хлыст, с хриплым звоном и сухим гулом. Самолёт повело, затрясло, будто его окатили мощным шквалом сзади.

«Это мы знатно куда-то попали», — только и успел подумать наш герой.

07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.

Справа, ближе к корме, там, где под палубой стояли строенные торпедные аппараты, внезапно грохнуло так, будто сам бог войны рассерженно хлопнул дверью. Следом — без паузы — второй удар врезался по ушам. Ничуть не слабее первого. Оглушительный, жуткий, с металлическим визгом и утробным рёвом, в борту корабля расцвёл огненный цветок.

Исполинский корпус «Балеареса» вздрогнул всем своим многотонным железным нутром. Палуба встала на дыбы, затем просела, воздух вокруг застонал. Мигеля, стоящего у дальномера, швырнуло, как тряпку — он пролетел несколько метров, ударился о бронированный щит орудия и с воплем скользнул вниз. В глазах потемнело, дыхание сбилось. Что-то внутри жалобно хрустнуло. Когда он попытался вдохнуть, в рёбрах резануло, как шилом.

Он очнулся через несколько секунд, кашляя, задыхаясь, распахивая глаза в сизом, обжигающем дыму.

«Рёбра. Похоже, сломано.» — пронеслось в голове, пока он пытался встать на четвереньки. — «Ну хоть не позвоночник…»

Сквозь гарь и звон в ушах он увидел: ближе к корме — вместо ровной палубы зияла вспоротая дыра. Куски металла были вывернуты наружу, кромки оплавились. Край провала был черен, как горелый хлеб, а вокруг валялись неестественно изогнутые обломки.

Спорное решение проектировщиков — разместить на тяжёлом крейсере аж по два трехтрубных торпедных аппарата с каждого борта, чуть впереди кормовых башен — едва не стало фатальным. Бомба, угодившая рядом с одним из аппаратов, пришлась по заряженной трубе. И если бы взрыв пошёл внутрь — «Балеарес» разорвало бы пополам. Но, по счастливой случайности, люки для стрельбы были открыты, и торпеду почти выбросило за борт. Основная ярость её взрыва ушла наружу. Взрыв с мясом вынес часть борта, разбросал горящие обломки, но броневая перегородка выдержала — внутренние отсеки уцелели. Осколки выжгли всё вокруг, пламя прыгнуло через иллюминаторы.

Мигель встал, пошатываясь, очумело болтая головой, чувствуя, как внутри водят хоровод, пляшут тяжёлые шарики. Тут он увидел: у переборки горели ящики. Те самые. Полыхали ящики с осветительными снарядами, а рядом, плотно прижатые, лежали ящики с боевыми зарядами. Эти идиоты-подносчики сложили всё вперемешку — как на базаре!

— За мной! — заорал Мигель, перешагивая через чьё-то тело, и рванул к ящикам.

Он схватил первый — уже дымящийся — ящик и поволок к борту. Боль в груди резала при каждом шаге, его тошнило, дышать было тяжело — с каждым вдохом его скручивал короткий спазм. Но он дошёл. С трудом приподнял, перевалил через фальшборт и скинул ящик за борт, с облегчением слыша, как тот плюхнулся в воду и исчез в пене.

Он отряхнул ладони о куртку — обжёгся, ладно — и снова, шатаясь, упрямо пошёл к переборке. На полпути из клубов дыма на него выскочил морской пехотинец — здоровенный детина в каске и пробковом жилете. Морпехов на корабле недолюбливали — редко кто любит полицейских, чьи функции они выполняли.

— Хватай ящик! — рявкнул на него Мигель, не узнавая собственного голоса, и, не дожидаясь, сам сгреб ещё один.

Он дотащил ящик к борту и, коротко крякнув, столкнул его в воду. Здоровенный морпех только показался от переборки. Он шагал следом, тяжело дыша, неся ящик в руках.

Снова вернувшись к сложенным ящикам, Мигель осознал — основное они уже выкинули. Остались лишь тлеющие щепки и искры, уже неопасные. И тут сзади раздался жуткий крик.

Мигель резко обернулся.

Ящик в руках морпеха уже не дымился — он горел. Ярко, с треском, с красной каймой пламени, как факел. Морпех взвыл что-то нечленораздельное, схватил его обеими руками и прыгнул с ящиком прямо за борт в разбегающуюся от хода корабля пену — с ревущим куском ада в объятиях.

Уже за бортом грохнул взрыв, и над бортом коротко взвилось пламя.

Глава 8

Тыл особого назначения

07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.

Проморгавшись и наконец придя в себя после ослепляющей вспышки и встряски, Лёха осторожно потянул штурвал, выравнивая машину. Самолёт, как будто сам приходя в чувство, покачнулся на крыльях, потом повёл себя почти покладисто. Почти.

Лёха аккуратно развернул свой самолет и взглянул вниз.

Крейсер франкистов. Тот самый. Серый гигант закладывал большую дугу и уходил прочь от конвоя. Он больше не отвечал огнём. На правом борту, ближе к корме, зияла свежая, чёрная от гари дыра — приличная, метров пять, если не больше, с обожжёнными краями и вырванными наружу конструкциями. Но, несмотря на такую рану, он двигался полным ходом. Дым из труб стелился над волнами, винты продолжали взбивать пенный след за кормой — крейсер не утратил хода.

Лёха прищурился. Почему его не добивают?

Два республиканских крейсера, вместо того чтобы завершить начатое и добить раненого исполина, начали разворачиваться обратно, возвращаясь к конвою. Их башни уже отворачивались от дымящегося франкистского судна.

— Странно как то… — буркнул Лёха себе под нос.

Самолёт снова вёл себя неоднозначно. То шёл ровно, как по линейке — послушный и отзывчивый. То вдруг будто задумывался: туже ходил штурвал, запаздывала реакция на данную ногу, лёгкое покачивание — как слегка пьяный, вроде бы способность к прямохождению не утрачена, но случатся лёгкие крены и зависания.

Лёха скользнул взглядом по приборам, нажал на педали, слегка потянул штурвал — проверяя, слушается ли машина, всё ли живо после встряски.

— Терпимо, — заключил про себя. — Лететь можно.

Он перевёл взгляд на юго-запад. Над тем местом, где держалась группа эсминцев, лениво описывали круги трёхмоторные светло-серые самолёты с чёрными крестами на хвостах. Итальянские. Пипистроне… или всё-таки Пипистрелло? Вроде бы как летучая мышь, припомнил Лёха, но всё равно звучит как-то… скабрёзно. Мысль пролетела и растворилась в шуме мотора.

Он заложил крен и направил машину в лёгкое снижение, выбирая, куда ткнуться следующей атакой.

Нащупал тумблер сигнальных лампочек и дал три коротких «бибипа» штурману. Лампочки на панели весело мигнули в ответ.

— Придётся, что ли, учить азбуку Морзе, — пробурчал Лёха, вспомнив с тоской нормальную радиосвязь на своей, поглощенной этой войной СБ-шке.

07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.

Набрав скорость на снижении, Лёха чуть потянул штурвал, вывел СБ из пологого пикирования и заложил дугу, выходя в хвост отставшего итальянца.

Лишний раз мысленно плюнув в сторону конструкторов товарищей Архангельского и Туполева, Лёха признал, что скорость у самолёта по местным меркам была шикарная. А вот обзор — ни к чёрту! Послушный Лёхиной воле, самолёт плясал: то опускал нос, то слегка ложился на крыло, то выравнивался в горизонт, давая Лёхе хоть какой-то обзор.

Машина, дрожа, послушно вышла на курс. Солнце оставалось за спиной, и теперь он быстро накатывал на трёхмоторный «пипистроне», зависая над ним, словно топор палача над шеей приговорённого. Тот всё ещё заходил на дымящий эсминец, увлечённый задачей, даже не подозревая, что в небе, всего в четырёхстах метрах от него, уже прилетел пламенный пионерский привет родом из Советского Союза.

Эсминец внизу получил несколько попаданий, дымилась надстройка, его зенитные орудия молчали — видимо, итальянцы сумели подавить и так хилое ПВО корабля. Но теперь очередь дошла до самого итальянца.

Замыкающая, растянувшейся неровной колбасой тройку итальянских бомбардировщиков, машина шла на боевом курсе значительно медленнее валящегося на него сверху советского самолёта.

Стал отчётливо виден горбатый фюзеляж — выгоревший на солнце корпус, крупные разводы коричневато-зелёной камуфляжной краски, будто кто-то неуверенно водил по обшивке гигантской кисточкой. Хвост с чёрным «иском» на белом фоне и стилизованная летучая мышь, распластанная на фюзеляже. Прямо над кабиной круглой шайбой торчала турель с пулемётом, но стрелка в ней не было видно — похоже, он прохлаждался и рассматривал сброс бомб.

Лопасти трёх винтов — блестящие, чёрные, с белыми концами — вращались не синхронно, и один мотор немного дымил: судя по потёкам на крыле, его зацепило осколком. Из-под крыльев высовывались огромные шасси в грязно-зелёных обтекателях, похожими на перевёрнутые галоши, с торчащими амортизаторами.

Лёха шёл на сближение по широкой дуге, аккуратно подкрадываясь из мёртвой зоны, захватывая цель. Перемазанный штурвал стал липким и налился тяжестью в ладонях, нервы лётчика натянулись, как канаты. Он чуть сбросил газ, подстраиваясь под движение итальянца, как охотник, выверяющий последний шаг перед броском.

Верхняя турель итальянца по-прежнему молчала, и это было почти чудом. Увлечённый атакой на корабль, стрелок прозевал приближение врага.

— Только бы штурман не начал шмалять издалека, — нервно прошептал Лёха. — Много мы тогда навоюем двумя ШКАСами-то.

Дистанция таяла на глазах — уже отчётливо вырисовывался хвост противника с чёрным крестом на фоне выгоревшей краски, вздутый кожух мотора с запёкшимися потёками масла и блеск остекления кабины, чуть искажённый кривизной фонаря.

— Ну давай, родной, — пробормотал он.

…и в следующую секунду СБ задрожал — штурман, выждав до минимальной дистанции, дал длинную, злую очередь из двух ШКАСов. Самолёт загудел, как струна. Лёха чувствовал вибрацию даже через штурвал.

Очередь легла почти идеально — от правого крыла через мотогондолу и дальше, по центроплану. Трассеры прошили обшивку «пипистроне» срывающейся красной цепочкой, рассыпаясь по корпусу, словно кто-то брызнул расплавленным металлом. Где-то в районе двигателя брызнуло пламя — на мгновение, но очень ярко. В следующую секунду со стороны фюзеляжа вырвался язык огня, и повалил густой чёрный дым. В верхнем люке мелькнул силуэт — стрелок, наконец-то проснувшийся.

Штурман снова дал длинную очередь. Теперь пули впились в корень крыла, там, где были основные баки и шли топливные магистрали.

— Попали! — радостно заорал Лёха, на миг забыв про всё.

«Пипистрелло» начал крениться вбок. Верхняя турель ожила — в воздухе мелькнули короткие вспышки, ответная очередь, но она ушла в молоко.

Ревя моторами, СБ за мгновение перескочил атакованный самолёт. Сзади раздалась очередь стрелка, внося свою лепту в повреждения итальянца.

Пара оставшихся «пипистрелло», увидев, как их товарища в считаные секунды превратили в огненный факел, даже не стали проверять, кто именно их атаковал. Они рванули на север — через море, к своим, отчаянно подвывая всеми тремя моторами.

Лёха мельком глянул им вслед: расстояние до них было приличное, и догонять, даже имея преимущество в скорости, было делом небыстрым.

— Ишь ты, рванули, как тараканы от керосина, — пробормотал Лёха, поглаживая штурвал.

С сожалением глянул на датчик топлива — дрожащая посредине шкалы стрелка начала свой неумолимый бег к красной черте, ясно говоря, что пора разворачиваться на обратный курс.

— Праздник кончился, — буркнул он себе под нос и, скрипнув зубами, развернул СБ — начались суровые будни.

И тут раздался треск, визг рвущегося металла и короткий скрежет — словно кто-то резко смял консервную банку. Филейная часть Лёхи вспыхнула болью, будто в нее приложили паяльной лампой. Он вздрогнул, почти выронив штурвал, и тут же заорал:

— Моя ж***па! — голос сорвался на визг. — Горит, сволочь! Чем я теперь ср***ть буду, а⁈

Стрелок «пипистроне», очнувшийся в самый неподходящий момент, всё же сумел вслепую воткнуть остатки очереди куда-то по корпусу СБ — и, по всей вероятности, угодил прямиком в район кабины пилота… Или чуть ниже. Намного ниже.

За подбитым «пипистроне» потянулся рваный, чёрно-оранжевый шлейф — не дым, а настоящий горящий след, словно кто-то размазывал факелом смолу по небу. Лёха проводил взглядом, как бомбардировщик, пошатываясь, сползает вниз, всё ниже, ниже — и вот уже совсем рядом с волнами. Итальянец, видимо, не хотел гореть в воздухе и решил приводнить самолёт. И в какой-то момент, словно поймав волну, плюхнул машину на воду.

Высоко взметнулись брызги, двигатели клюнули в волны, крыло распласталось на поверхности воды, но он сел — пусть грубо, с рывком, но сел. Где-то в миле от дымящегося эсминца, над которым они только что кружились и атаковали.

Эсминец тут же оживился — радостно завалился в поворот, сбросил ход и, обдав корму бурлящей пеной, рванул к месту посадки. Видно было, как матросы уже суетятся на палубе, готовясь спустить шлюпку, машут руками, показывают в сторону самолёта.

— Ну, суки! Проклятые любители макарон, сейчас вам окажут ответное гостеприимство, — сквозь боль и слёзы плевался Лёха, отворачивая на курс домой. — Что б вам стоматолог не понадобился до конца жизни! Пересчитают вам сейчас все зубы и благодарность с занесением в грудную клетку выпишут!

Он качнул крылом, прощаясь, и СБ плавно ушёл в сторону Картахены, оставляя за собой дымящиеся следы чужой неудачи.

07 сентября 1937 года. Между ангаром технической службы аэродрома Лос-Альказарес и госпиталем Картахены.

Обратный час полёта до Картахены, наверное, будет вспоминаться Лёхе до глубокой старости — если, конечно, он до неё доживёт. Задница жгла, ныла, дёргалась и саднила, как будто туда засунули раскалённую головёшку и забыли вытащить. В голове вертелся дурной хоровод мыслей, одна другой краше: а если бы на пять сантиметров выше?..

— Переквалифицироваться в оперные сопрано? Уже поздно! Только не это… Меня девушки любить не будут! — в громко страдал наш герой.

Самолёт мотало на посадке — то ли боковой ветер гулял по полосе, то ли, увлечённый мыслями о страшном конце своей жизни, наш герой не мог сосредоточиться на управлении. Коснувшись земли, СБ знатно тряхнуло. В какой-то момент Лёхе показалось, что он вырубился — вспышка боли в седалище так сковала всё тело, что пальцы будто сами разжали штурвал. Но СБ, словно ничего не заметив, пробежался по полосе и, вздрогнув напоследок, замер.

Когда раненый джигит открыл фонарь кабины, с лицом, перекошенным от боли и нецензурной молитвой, попытался выбраться наружу — начался новый акт трагикомедии. Видимо, за два часа Лёхиного отсутствия население аэродрома уже напрочь забыло, как он выглядел перед вылетом. Или просто, не тренированные фильмами ужасов, не ожидали увидеть живого зомби.

Первым заорал механик — визг получился на редкость звонкий. Он отскочил от самолёта и стал креститься так, будто пытался изгнать дьявола. Лёха, весь в кровавых разводах, брызгах и пятнах, будто его выдернули с бойни, с перекошенной от боли физиономией, выглядел так, словно только что отгрыз кому-то голову.

Услышав ультразвуковой сигнал механика, идущие вразвалочку Проскуров с Остряковым увидели заляпанного кровью Лёху в жутком комбезе и тут же перешли с шага на крупный аллюр, почти галоп.

— ВРАЧА!!! — разнеслось по аэродрому так, что новомодная американская система громкой связи могла бы позавидовать.

Лёху аккуратно, но решительно уложили на живот — что, честно говоря, только добавило спецэффектов, явив миру порванный тыл комбеза со следами настоящей, честной крови.

С деловой суетой, свойственной эскулапам в белых халатах и советским лётчикам, прямо туда щедро и плеснули йода без лишних сантиментов — широким махом, так что жидкость тут же разошлась по незагорелой филейной части советского героя, по ткани, а потом и под неё, проникнув, кажется, ему прямо в мозг. Обожжённый воздух заполнился ядреным запахом антисептика и нецензурной поэзией в исполнении пострадавшего.

— А-А-А-А!!! — внёс свою лепту в происходящий бардак наш герой.

Цветовая палитра многострадального комбеза дополнилась огненно-оранжевыми разводами. Лёха пытался что-то сказать, но его слабые вопли никто особенно не слушал. Его ловко погрузили в кузов оперативно появившейся полуторки и, под сочувственные взгляды публики, отправили в госпиталь Картахены — чинить, латать и, по возможности, сохранить мужскую гордость.

07 сентября 1937 года. Госпиталь Картахены.

Встав затемно и приведя себя в порядок, Любочка — а теперь уже Doctorá Lubá, как называли её испанцы с мягким акцентом и привычным ударением на последний слог, — бодро отдежурила свою смену. Ночь в госпитале выдалась без особых чудес: пара обожжённых матросов, один шофёр с рассечённым лбом, воин, которому фрагмент бомбы испортил нижнее бельё и всё, что под ним. К рассвету в операционной стало тише, и Любочка уже собиралась дойти до ординаторской, где её ждал остывший, заваренный с утра чай.

Но как только она сняла перчатки, распрямив уставшие пальцы, в ординаторской зазвонил телефон и дежурный санитар засунулся в проём:

— Señora doctora, срочный вызов. Звонят с аэродрома. Везут советского лётчика, тяжелораненый.

Она помедлила, не дожидаясь подробностей, уже интуитивно разворачиваясь обратно. Через пару минут подошёл заведующий хирургией, седой каталонец с руками, как у скульптора, и сдержанным голосом, в котором Люба всегда чувствовала уважение.

— Докторá Лубá, — сказал он спокойно, — могу я вас попросить остаться, вдруг будет серьёзная операция. И, думаю, вы нам сегодня очень пригодитесь.

Она молча кивнула — и усталость, будто и не было, отступила в тень. Где-то там, за стенами госпиталя, сквозь гарь, пыль и вой моторов, уже мчалась к ней судьба — на носилках, в бинтах, пропитанных кровью. И требовалась её помощь.

Очень длинный день 07 сентября 1937 года. Госпиталь Картахены.

Изрядно протресясь по ухабистой дороге, лёжа на животе в кузове армейской полуторки, Лёха наконец добрался до госпиталя военно-морского гарнизона Картахены. Воздух был пыльный, горячий, всё тело гудело, а в глазах мутилось от боли и усталости.

Машина остановилась у приёмного корпуса. Лёху аккуратно и быстро выволокли наружу — в лицо пахнуло прохладой здания и чем-то лекарственным. Кто-то в халате, не церемонясь, привычно воткнул ему в бедро шприц. Игла вошла резко, глубоко, как штык. Мысли, и без того расплывчатые после полёта, боли и тряски, заскользили прочь, мутно расползаясь, как дым от сигареты. Всё стало тихим, отдалённым, словно он оказался под водой. Голоса затихли, свет потускнел, и наконец всё исчезло — сознание ушло, будто кто-то выключил его, клацнув тумблер.

Очнулся он уже внутри палаты, всё так же лежа на животе, на чём-то мягком. Лицо было уткнуто в подушку — ткань пахла чистым бельём, свежим мылом и лавандой.

И вдруг, почти у самого уха, раздался голос — по-русски, женский, тёплый, с ленивыми мурлыкающими интонациями и лёгкой, едва уловимой насмешкой, словно говорившая еле сдерживала улыбку.

— Ах ты мой герой… Какие мы нежные! Задницу тебе оцарапали — и всё, трагедия.

Пальцы — крепкие, уверенные, профессиональные — уже откидывали простыню, осматривали пострадавший участок, не особенно церемонясь.

— Что, дрожишь за своё достоинство, как школьник на медосмотре? — голос обволакивал, растекался, завораживал. — Это тебе не бомбы на фашистов кидать. Поганец! Ну-ка… посмотрим, как там у тебя дела…

Пальцы двинулись дальше, осматривая рану, пробираясь всё ниже.

Лёха не двигался, боясь спугнуть этот голос. Он был слишком знакомым, как теплый привет из такого далёкого и одновременно близкого прошлого. Сердце забилось чаще, но разум, затуманенный действием наркоза, всё ещё сопротивлялся — не иначе галлюцинация! Не сон? Не бред? Он затаил дыхание, как охотник, только бы не вспугнуть дичь.

— Ай… — вырвалось у него сквозь зубы, негромко, но с чувством.

— И правильно делаешь, что дрожишь за свой тыл! Особого назначения! Как я испугалась! Весь в крови, без сознания! Кобелина! — пальцы сомкнулись на похоже не пострадавшей части, и начали мягко, но вполне решительно совершать подозрительные движения…

Глава 9

Капля никотина убивает лошадь

Середина сентября 1937 года. Ангар технической службы аэродрома Лос-Альказарес.

Николай Остряков внимательно, с деловитым прищуром, разглядывал вернувшегося из госпиталя «симулянта». Хренов стоял перед ним в слегка помятом, но идеально чистом комбинезоне, самодовольно лыбился и сверкал под глазом роскошным фингалом, отливавшим всеми оттенками синего и багрового.

— Мы, кажется, отправляли тебя с ранением в задницу? — медленно и иронично произнёс командир группы, делая шаг вбок и стараясь заглянуть в тыл подчинённому, который с заметным усердием уворачивался от подобной инспекции. — Ну-ка, колись! Кому рога отполировал?

— Коля! Клянусь всеми воздушными винтами! Век на Майорку не летать! — широко распахнул глаза Лёха, изображая честность в её первозданной чистоте. — Не виноватый я! Просто… не сошёлся во взглядах на оптимальные способы лечения с товарищем военврачом третьего ранга.

— А! Любовь Аркадьевна… Наше ей уважение! — радостно заржал его начальник.

Если бы у читателя была возможность заглянуть в недавнее прошлое — а именно часов эдак на пять-шесть назад — он бы увидел в госпитале Картахены весьма живописную сцену.

На заднем дворе, в небольшом закутке за операционным корпусом, где кто-то из местных санитаров заботливо повесил жестяную табличку с надписью Fumar prohibido, красовалась импровизированная курилка. Именно туда, поддерживая рукой свободно болтающиеся на завязочках штанишки, дошлёпал наш герой. Его взгляд мгновенно выхватил знакомую фигуру.

Любовь Аркадьевна стояла, прислонившись к стене, обворожительно красивая в расстёгнутом на пару пуговиц халате. Тоненькую сигарету она держала изящно, на отлёте, зажав её длинными хирургическими щипцами — как будто боялась, что никотин проникнет в кровь прямо через кожу.

Вся её поза, поворот головы, нахмуренные брови — говорили о сложной внутренней дилемме, захватившей мозг симпатичного молодого хирурга. Лёха, ведомый как всегда самыми высокими побуждениями, не стал терять времени.

Он приблизился к ней, ловко прижал молодую женщину спиной к стене и попытался ласково, по-доброму, с лёгкой улыбкой запустить руки под халатик. В ответ он получил резкий, точный толчок локтем в грудь.

— Капля никотина убивает лошадь! — предупредила она, наставляя на него щипцы с дымящейся сигаретой.

— Не всякую! Некоторые выжили, как я вижу! — ответил Лёха, обиженный таким холодным приёмом, не разобравшись в сложностях внутреннего мира симпатичной врачихи.

Что было дальше — Лёха запомнил смутно. Лёгкий замах, блеск металла, и…

БЛЯМ-С!

Оказалось… во второй руке, скрытой от Лёхи, Любовь Аркадьевна держала небольшой, плоский, с чуть загнутыми краями нержавеющий подносик, на котором, вероятно, недавно стерилизовали инструменты…

В голове же симпатичной служительницы Гиппократа за секунду проскочил ворох мыслей:

«Лёгок на помине! Даже штанишки не удосужился надеть нормально — завязочки наискосок, улыбается, как будто не из операционной вчера вырвался, а с гулянки вернулся. Господи, какой же он упрямый, самоуверенный, нахальный идиот. И красивый к тому же!»

В её замахе была не злоба, а воспитательный момент. Медицинская, женская и человеческая мудрость соединились в едином порыве сохранить для потомства молодого и обаятельного кретина в лётном комбезе.

А в ударе — почти забота. Чтобы знал.

Середина сентября 1937 года. Курилка за ангаром технической службы аэродрома Лос-Альказарес.

История как ни странно, имела продолжение.

Устав объяснять происхождение знатного фингала, украшавшего правый глаз и неотвратимо приковывавшего взгляды всего личного состава, Лёха сбежал в тень. Сначала он честно пытался держаться версии о злополучном стечении обстоятельств — мол, поскользнулся, потерял равновесие, упал и встретился лбом с косяком двери. Потом ржачная натура нашего героя взяла своё, и он перешёл к более живописному вранью — от «кобыла лягнула» до «лично с Франко бился за свою сигарету». Когда и они приелись, начал врать совсем уж вдохновенно, с фантазией, рассказывая о внезапном сражении с итальянскими агентами в курилке, где они считали количество бычков. Причем раз от разу количество побитых итальянцев множилось и росло.

Но даже самые нелепые версии принимались с азартом, а к вечеру весь аэродром спорил, правда ли, что Лёха спасал госпиталь от злобных инопланетян, ибо красочное описание Дарта Вейдера с красным светящимся световым мечом и Тёмной стороной Силы потрясло коллектив.

В какой-то момент ему надоело. Он махнул рукой, отполз от офицеров и солдат, как раненый партизан в тыл леса, и осел в курилке — за ангаром, в приятной тени, где пахло горячей землёй, авиационным бензином и вчерашними махорочными окурками.

Раненное полужопие, всё ещё страдающее от меткости итальянского стрелка, он аккуратно устроил на деревянный ящик, в котором приехала гуманитарная помощь испанскому народу с надписью: ФАБ-50 — 2 шт. — Брутто 142 кг — Партия № 11–36 — ВЗРЫВООПАСНО — из Советского Союза.

Лёха усмехнулся, покачал головой, вспомнил симпатичного доктора и подумал, что табличку «Fumar Prohibido» — точно такую же, как в госпитальной курилке, — надо где-нибудь позаимствовать и обязательно повесить здесь. Для красоты. И совсем немножко для памяти.

Курить он пытался бросить в очередной раз и теперь просто сидел, наслаждаясь тишиной в тени ангара. Слушал редкие звуки — где-то шипел компрессор, хлопали двери мастерской, смеялись техники. А тут, в этой тени, царило почти монастырское спокойствие.

Лёха выдохнул и ощутил: впервые за последнее время он никуда не торопился.

* * *

И тут в курилку, размеренной походкой уверенного в себе человека, из-за угла ангара зарулил персонаж, которого Лёха в эти минуты мечтал увидеть меньше всего. Товарищ Кишиненко. То ли лихой кавалерист, то ли пехотинец без страха и упрёка — Лёха всё время их путал, а сам Кишиненко никогда не спешил с уточнениями, словно наслаждаясь этим туманом военной славы.

Замполит, к удивлению, был не просто трезв, но и настроен удивительно добродушно. Без своей обычной суровой складки между бровями он неспешно приблизился, повёл плечами, прокашлялся, словно разминаясь перед политбеседой, и с неожиданной теплотой кивнул Лёхе, будто перед ним был не подозрительный лётчик с фингалом и ранением в зад, а дорогой сердцу боевой товарищ.

— Ну что, герой неба, — начал он весело, усаживаясь на перевёрнутый ящик рядом, — опять курим? А потом идём строить испанцам коммунизм дальше?

— Бросаем. В очередной раз, — согласился с начальством Лёха. Он уже чувствовал, что просто так разговор не обойдётся.

— Что, капля никотина убивает лошадь? — пошутил замполит, как будто зная предысторию появления украшения на Лёхиной физиономии, и кивнул на бланш под глазом попаданца.

— Соглашусь с вами, товарищ капитан! Какие-то нежизнеспособные зверюги получились, — грустно вспомнил Лёха и жаркую ночь, и сверкающий блеск несущегося на полной скорости подноса. — Хомяков вообще, говорят, разрывает на куски.

* * *

Чтобы не нарываться на политическую лекцию о сущности классовой борьбы, Лёха решил проявить осторожную дипломатичность. А точнее — хитрый лисий нюх на настроение начальства. Замполит Кишиненко сегодня был редкостно миролюбив, и Лёха решил, что момент подходящий, чтобы не только избежать нотаций, но и немного подмаслить политрука.

Он закинул раненую ногу на деревянный ящик с надписью «ФАБ-50. Партия №11–36» и с самым заинтересованным видом спросил:

— Товарищ Кишиненко, вы же ведь в лошадях разбираетесь?

Нет, он, конечно, видел их — и не раз.

Но, как истинный городской житель, Лёха лошадей побаивался — не то чтобы до паники, но до дрыжиков в коленках вполне.

Ухаживая за одной страстной поклонницей верховой езды, он повёл себя как настоящий городской герой. Видя, как нимфеточное создание пихает здоровенного коня в стойло, кормит его яблоком и, ругая, шлёпает его игрушечным прутиком — Лёха испытывал первобытный ужас.

Стиснув зубы, он обул сапоги, надел каску для верховой езды (входящую, кстати, в стоимость обучения), взгромоздился на унылую и меланхоличную кобылу и даже прошёлся по манежу неторопливым шагом, отбивая себе всё, что отбивается, включая самооценку. Но как только по команде инструкторши лошадь перешла с шага на рысь, Лёха окончательно утвердился в мысли, что два колеса и мотор между ними — это и есть вершина эволюции средств передвижения…

С тех пор познания нашего героя о лошадях не сильно продвинулись вперёд, он был уверен, что кони бывают злые, у них есть грива, хвост и бывает какое-то отношение к кавалерии. Чем он не преминул и воспользоваться в беседе. Всё остальное казалось ему туманным и сильно подозрительным.

— Было дело, — с достоинством кивнул тот. — Я даже у самого товарища Будённого на параде шагал. Были у нас и лошади… в обозе в основном. А что?

— Вот я и думаю… — начал Лёха как бы задумчиво, теребя бинт, торчавший из-под комбеза в районе бедра. — А зачем коням хвосты крутят? Для красоты и чтобы они доились лучше?

Политрук изумлённо уставился на представителя городского населения Хамовников и даже приподнял бровь.

— В смысле? Крутят?

— Ну, крутят. Я слышал. Перед смотром там. Или чтобы лучше доились?

Он спросил это с такой невинной искренностью, что поражённый в самый мозг товарищ Кишиненко даже замолчал. Он повернулся и уставился на Лёху, как на живое доказательство полной деградации городского населения. Помолчал. Потом медленно дёрнул подбородком вправо, выдохнул и глухо поинтересовался:

— Коня? Доить?… Это ты сейчас кого имеешь в виду, Хренов? Коня или кобылу?

— Э-э-э… А разве это не одно и то же?.. — уже с осторожностью, но всё ещё честно недоумевая, переспросил Лёха.

Кишиненко, сняв пилотку и почесав лысеющий затылок, понял: тут не вредительство. Тут натуральная темнота, порождённая московским асфальтом и мозг, проветренный авиационными скоростями.

— Лошадь, товарищ Хренов, — начал он с терпением, с каким объясняют бойцу, где у винтовки приклад, — это вид транспорта! А кобыла — это мадама. А мужчина у них, это жеребец. Хвосты им крутят, чтоб опрятно было. И чтоб в строю красиво смотрелось.

— А-а-а… А конь? — протянул Лёха, будто открыл для себя нечто глубоко философское. — Красиво… А я думал, может, для удобства, ну, чтоб там… не мешались…

— А надои с коней увеличивать… — тут замполит заржал, показав крупные прокуренные зубы. — Ну ты и персонаж, Хренов… — выдохнул Кишиненко, но уже с доброй ухмылкой.

Он даже не стал читать нотацию. Потому что понял — перед ним не саботажник и не шутник, а человек, который с лошадью, в отличие от самолёта, общался только в форме тушёнки.

— Вот! — кивнул замполит, неожиданно оживившись. — Помню был, заячий суп… лучший суп из зайца! — нелогично перешёл на тему питания политработник.

Лёха кивал, вежливо, но напряжённо. Он понятия не имел, что делают с лошадьми, про зайцев он бы даже и не заикался.

Политрук даже прикрыл глаза, с явным удовольствием пережёвывая не столько воспоминание, сколько саму идею — густую, ароматную, наваристую, дымящуюся над полевой кухней.

— На одного зайца, бывало, аж два коня в котёл попадало… — вздохнул он с благоговейным уважением к традиции, как будто речь шла не о армейской пищевой импровизации, а о священном обряде старой кавалерии.

Лёха приосанился, чувствуя, что угадал с темой.

— Так это… в смысле — два коня? — уточнил он. — Ну… чтобы запах лучше пошёл, да?

— Да чтоб было из чего суп варить, Хренов! — сурово, но всё ещё добродушно сказал замполит. — Заяц, он жилавый, сухой. А вот конина — она бульон даёт. Силу. Мощь. И дух. Настоящий! Не то что этот твой табачный дым.

— А я думал, конину на тушёнку не пускают, там свинятина… — задумчиво произнёс Лёха, с уважением глядя на товарища Кишиненко. — Но у вас, у кавалеристов, наверное, такие штуки — в порядке вещей… — снова попытался он дипломатично наладить беседу.

— У нас — это у пехотинцев, — поправил его, улыбаясь политрук.

Лёха мысленно чиркнул заметку на память: «Опля… Вот и приехали!».

Минуты через три, когда стороны полностью исчерпали лошадиную тему, разговор, как это бывает, перескочил в сторону. Политрук, казалось, вдруг забыл о лошадях и заговорил про кирпичи. Да-да, именно про те самые кирпичи. С воодушевлением, с каким нормальный человек вспоминает первую любовь.

— А ты молодец, Хренов! На интересную тему нас навёл! Почему от квадратного кирпича в воде волна идёт круглая, а не угловатая? — глаза у него снова загорелись. — Эх, жаль начальство запретило строительный материал переводить! А мы, может, открытие сделаем! Ты понимаешь⁈

Лёха посмотрел на него с уважением. Да, человек явно пытался думать. Пусть и в странную сторону и немного необычным способом…

— Эх! Жалко, меня с первого курса выперли! Я только механику стал осваивать… — произнёс Лёха, а про себя добавил, — Механику задницы дочки декана, в основном, конечно.

— А вы… — начал Лёха, не задумываясь, видимо полностью поглощенный воспоминаниями про механику известной особы, — кирпич на верёвку привяжите. Тогда можно один кирпич много раз забрасывать. И волну, и поведение, и всё остальное — повторно изучать.

Политрук завис. На мгновение его лицо стало одухотворённым. Он снова внимательно посмотрел на Лёху, будто пытался понять, смеётся он или говорит всерьёз. Потом резко кивнул и, коротко пробурчав «дела», с чувством пожал Лёхе руку и исчез за углом ангара.

Середина сентября 1937 года. Акватория порта Картахены.

Результат всей этой эпопеи Лёхе через несколько дней поведали мореманы, причём с таким выражением на лицах, будто речь шла не о двух замполитах, а о великом капитане Немо.

Началось всё мирно — политические естествоиспытатели, воодушевлённые идеей разобраться в загадке, принялись исследовать бухту Картахены. Как позже красочно описывали очевидцы, они долго и методично забрасывали в воду верёвку с кирпичом, записывая что-то в тетрадочку, периодически вылавливая со дна всякую дрянь, которая там лежала чуть ли не со времён Испанской Армады. Из акватории всплывали жестянки, старые сапоги, обломки лодок, подозрительный тряпичный матрас, который политрук с отвращением обозвал «буржуазным диваном».

Впрочем, вскоре произошло нечто, чего никто не ожидал — верёвка с кирпичом, закинутая в очередной раз, вдруг натянулась и встала колом. Товарищи естествоиспытатели не оробели перед трудностями и ответили на наглую попытку сорвать научные исследования приложением аж двух человеческих сил, усиленных единственно верным учением. Они поплевали на руки, закатали рукава гимнастёрок — и что есть сил потянули за верёвочку.

И буквально через пару секунд грохнуло так, что все чайки одновременно опорожнили желудки по периметру акватории. Над гладью гавани взметнулся шикарный десятиметровый столб воды, обильно сдобренный илом и дохлой рыбой. В ту же секунду ударной волной обоих экспериментаторов сдуло с причала, словно фигурки из папье-маше, и отправило освежиться в акваторию порта.

Когда их — мокрых, ошарашенных и несколько попахивающих — выловили обратно, вся база уже знала: товарищи советские политработники с риском для жизни обезвредили фашистскую мину, заложенную подлыми изменниками где-то под пирсом.

Замполиты внезапно оказались в центре внимания. На следующий день на построении им вручили испанские грамоты с печатями и подписями, где по-испански было выведено: Por la vigilancia ejemplar y la ayuda valiente a la Marina de la República Española — За образцовую бдительность и мужественную помощь флоту Испанской Республики.

Глава 10

Лос Чупадорес! Сосунки

Середина сентября 1937 года. Стоянка истребителей аэродрома Лос-Альказарес.

— Что, изменил морским бомбардировщикам с этими свиристелками? — подколол Остряков, выловив Лёху прямо у стоянки истребителей. — Переквалифицировался в управдомы? Был командир экипажа ударной авиации, а теперь вот — начальник «ишака». Так до дежурного по гаражу недалеко!

Он говорил вполголоса, почти дружелюбно, но с характерной ехидцей, не дававшей забыть об извечном соперничестве бомберов и истребителей.

— Слышал, у нас военно-морской скандальчик зреет? — по-еврейски ушёл от ответа на вопрос Лёха.

— Да всё, как всегда, через задницу… — скривился Николай и присел на ящик из-под авиабомб.

Он поднял на Лёху взгляд, в котором читались и досада, и понимание положения дел.

— Вот ты, например, нашёл этот «Канарис» или «Балеарис» и влепил ему бомбу в борт. Молодец! Герой! Наши крейсера вроде как подоспели и даже добавили тому пару снарядов. А дальше что? Цирк! Вместо того чтобы добить гадину — развернулись, понимаешь, и пошли якобы прикрывать конвой. Алафузов чуть фуражку не сгрыз — натурально! Я сам видел, как он её на столе пытался выправить!

Он махнул рукой в сторону воображаемого штаба, где бушевали страсти.

— Один транспорт в итоге сел на камни у Шершеля, второй французы в Алжире интернировали, как во времена мирового пиратства. В общем, опять вышло как всегда: все вроде молодцы, а груз — не дошёл. Ну, сняли этого Буису, теперь вот поставили Уебиту… Тоже, Господь с фамилией постарался! И что?

— А! Ты же не в курсе! Пока ты свою задницу в госпитале лелеял и физиономию разукрашивал… — продолжил Остряков, вставая и щёлкая пальцами. — Был ещё один конвой — из Барселоны на Менорку, под эсминцами.

— Там вообще всё как в мутной воде. Наши поют, что конвой уже на Менорке, а фашисты горланят, что «Канариес» его перехватил и на Майорку отвёл. Врут все!

— Тут ты, Николай, не прав! — влез Лёха со своим видением из будущего. — Вот ихние пропа***ндоны точно врут, а наши креативно интерпретируют действительность. Оптимизация правды, называется!

Остряков на секунду замолчал, усмехнулся и, словно подбирая слова, глянул на Лёху чуть мягче.

— Да, кстати… — добавил он уже спокойнее. — Твой «Энвой» под Сантандером сбили. Вроде бы новые мессеры появились. Так что — сочувствую.

Он махнул рукой, как бы отгоняя всю эту муть.

— Ладно. Я же не политинформацию читать пришёл. На том у нас вон товарищ из политпросвета специализируется. Он тебе и про мину расскажет, и про моральный облик водолаза-естествоиспытателя.

Остряков впервые за разговор улыбнулся — почти по-доброму.

— Тебя официально перевели на «ишак». И пришло указание — вы, значит, с Васюком теперь пара в составе морского звена. Так что поздравляю, товарищ истребитель!

Он подмигнул и добавил уже по-деловому:

— Двигайте в Лериду. Там наступление на Сарагосу буксует. Разведчики фашистские летают почти безнаказанно — наши их ни по высоте, ни по скорости не достают. А вот ваши «ишачки» с испанскими моторами — самое то. Бери Васюка, заправляйтесь — и завтра с самого утра стартуйте. Карта у тебя есть? Всё ясно?

Лёха сделал еле уловимое движение плечами. Чего тут непонятного?

«Как-то увлёкся я туризмом в этой Испании»… — удивился Лёха, вспомнив, какими приключениями обернулся прошлый полёт в Лериду всего около месяца назад.

Середина сентября 1937 года. В темных кустах, между ангаром технической службы аэродрома Лос-Альказарес и городом Сан Хавьер.

Закончив играть, Лёха поднял глаза, будто только сейчас вспомнил, ради кого, собственно, взялся за аккордеон. Он медленно оглядел ангар, перебирая лица — кто-то хлопал, кто-то зевал, кто-то шептался с соседом. Но её… не было.

Он раскланялся, сошёл со сцены, шагнул влево, вправо, заглянул за спины испанцев, пытался зацепиться взглядом за тёмные вьющиеся волосы, за знакомое плечо с родинкой — но нет. Испанка словно испарилась.

Разочарование скользнуло по груди холодной полосой. Он даже чуть прижал аккордеон к боку, как щит — мол, ну и ладно, обойдусь.

Солнце уже село, когда он пробирался домой по тёмной тропинке от аэродрома к городку Сан Хавьер. Надо признать, сомнительный дизайн французской музыкальной мысли отыгрался на подаренном аккордеоне в полной мере.

Изделие было неудобным. Увесистый аккордеон бил по бедру, ремень натирал плечо, и каждый шаг отдавался пинком в пояснице. Лёха с ностальгией вспомнил свой любимый Hohner, оставленный в осажденном Сантандере. Впереди мелькнула женская фигура — тонкая, лёгкая, с неповторимой походкой.

Лёха всмотрелся. Ветер дунул в нужный момент, взметнув край платья.

Ого. Он узнал её.

— ¡Señorita! — выкрикнул он, и в голосе прозвучало почти что удивление, перемешанное с радостью.

Она обернулась — и улыбнулась. Та самая улыбка уголками губ, как в ангаре. Лёха догнал её за несколько шагов. В момент остановки проклятая «гармошка» — подарок товарищей по классовой борьбе — хорошенько треснула его по не вполне выздоровевшей заднице, заставив всткикнуть, потерять равновесие и буквально влететь в худенькую испанку.

— Прячетесь от меня, да? — сказал он с притворной обидой, выравнивая дыхание. — Решили бросить героического лётчика в момент его культурного триумфа? Я кстати Лёха. — заулыбался наш ловелас.

— Мария. Я не люблю, когда много глаз, — ответила она. Голос был мягким, обволакивающим. Она хихикнула — негромко, с каким-то почти детским лукавством.

— Ты всегда такой, Алехандро?

— Нет, обычно я гораздо хуже. Просто сегодня праздник.

С заходом солнца воздух стал прохладнее. Девушка чуть поёжилась, и Лёха без слов стянул с плеча куртку и аккуратно набросил ей на плечи. «Гармошка» не упустила момент, она предательски соскользнула с плеча и, описав дугу, попыталась снести легковесную испанку с тропы. Лёха рванул вперёд, поймал её за талию, и они вдвоём, хохоча, отбивались от буйного инструмента. Напоследок «гармошка» огрела Лёху по ноге и была временно усмирена.

— Очень опасное оружие, — сказала испанка, всё ещё смеясь, — особенно против женщин.

Они шли почти в темноте. Разговор перетёк в неспешную болтовню — местами пустую, местами очень личную. За двадцать минут между ними исчезла та невидимая грань, что ещё недавно казалась бетонной стеной.

Аккордеон старался как мог — мешался, бил по ноге, скрипел, лез ремнём под мышку, норовил влезть между ними, словно третий лишний, не понявший, что двое уже мечтают, когда он испарится.

Где-то на повороте тропинки Мария оступилась на рыхлой гальке — и Лёха подхватил её инстинктивно, крепко и нежно. Она не отпрянула. Наоборот — осталась, прижавшись боком, как будто так и надо.

Они остановились.

— А вот теперь, — тихо сказал он, — я точно не ошибся.

Она ничего не ответила — просто потянулась и прижалась к нему. А потом, не отпуская, впилась в его губы с мягкой, но нарастающей страстью. У Лёхи перехватило дыхание, как при перегрузках на пикировании.

Поцелуи становились длиннее, ближе, жарче. Он обнимал её крепче, чувствовал, как она отзывается движением, как её руки находят его шею, грудь, зацепляются за лацкан комбинезона. И всё это время проклятая «политическая гармошка» — тьфу ты, сплюнул про себя Лёха, вот уж привязалась! — умудрялась стучать в бок, лезть между ними, норовить зацепиться за подол её платья, как не в меру назойливый музыкальный свидетель.

— Вклад французских товарищей в отсутствие личной жизни, блин, — пробормотал он сквозь зубы.

Они свернули с тропинки. Там, в тени деревьев, под сенью гудящих от вечерней прохлады крон, стояла старая, чуть покосившаяся лавочка. Лёха окончательно стянул «гармошку» с плеча, опустил её на землю и дал волю рукам.

— Ты очень симпатичный, — смеясь, сказала темноглазая красотка, старательно вытаскивая Лёхины руки и округлостей своего тела — но я же не могу первом свидании!

— Почему? — совершенно искренне удивился Лёха.

«У предыдущих представительниц прекрасного пола таких трудностей как-то не возникало!» — мелькнуло в голове. — Критические дни, что ли… — добавила сомнений вредительская мысль.

Лёха взгромоздил аккордеон в чехле прямо на лавочку, притормозил на миг, потом, с полушутливым поклоном, усадил на него испанку. Она задорно смеялась, уселась, поёрзав попкой, ловко поправив подол платья. Он встал перед ней на шаг ближе, провёл ладонями по её коленям, потом — чуть выше, и ещё выше, ощущая, как её кожа теплеет.

Она подняла на него глаза.

Их дыхание смешалось.

— А это второе свидание. Первое было там, в ангаре, — прошептал на ухо прекрасной испанке наш мачо.

Середина сентября 1937 года. Стоянка истребителей аэродрома Лос-Альказарес.

Ранним утром следующего дня, не успев позавтракать, Лёха появился у своего истребителя, сияя как начищенный самовар на деревенской свадьбе. Выбритые до синевы щеки лоснились на рассветном солнце, глаза нашего героя сверкали и начальство бы могло подумать, что он всю ночь готовился к полёту, если бы не предательски выползавший из-под воротника шикарный лиловый засос на шее ловеласа… Насвистывая что-то бодро-идиотское, он пихнул носком сапога ближайший чехол, под которым мирно сопел Васюк. Тот вздрогнул, пробормотал нечто нечленораздельное и с явным сожалением приоткрыл один глаз.

— Подъём, герой Арагона, — весело сказал Лёха, — погнали к северным широтам. Там нас, говорят, ждут арагонки с песнями и противниками.

Пока Васюк тёр лицо ладонями и медленно распутывался из под чехла, Лёха уже принимал бодрый доклад от техника. Машины были проверены, масло долито, моторы с вечера обернули брезентом — ночью слегка моросило. На фюзеляже аккуратно белели новые номер идентификации, а за спинкой сиденья у Лёхи был припрятан брезентовый мешок с продовольственным пайком и запасным комбинезоном — на всякий случай.

Первым этапом перебазирования морской пары значился аэродром в Валенсии. Он находился как раз в пределах двухсот с небольшим километров от Картахены. Лёху особенно грели воспоминания о тамошней столовой и обеде. В республиканской Испании становилось голодно, продукты дорожали с фантастической скоростью и часто их было просто не достать, так что вопросы пропитания наш герой отказывался пускать на самотек. Да и нормальная заправка тоже была необходима. Оттуда уже планировалось идти уже в саму Лериду.

— Ну что, — крикнул Лёха через крыло, когда Васюк, протёр очки и залез в кабину. — Начинаем наше Великое Перемещение в Пространстве и Времени. Серия лягушачьих прыжков через испанские буераки объявляется открытой!

Моторы один за другим загрохотали, заклубился выхлоп, и вскоре оба истребителя, тронувшись почти одновременно, начали плавный разбег по травяной полосе аэродрома Лос-Альказарес.

Середина сентября 1937 года. Аэродром Альфес, пригород города Лерида.

После вчерашнего вылета организм всё ещё требовал чего-нибудь горячего, крепкого и желательно с настойкой на самогоне. Или лучше просто самогона, настоянного на любой табуретке — лишь бы окончательно согреться.

Врага в небе обнаружить не удалось.

На рассвете прошлого дня они с Васюком поднялись в небо — задание было простое: осмотр позиций и проверка активности противника на фронте. Ничего особенного, если бы не высота. Лёха, в своём энтузиазме поймать наглого разведчика и по наущению командования, решил попробовать подняться на максимальную высоту. Заодно и видно будет всё, как на ладони.

Они нацепили кислородные маски с длинными шлангами, болтающимися у груди, отрегулировали подачу кислорода и пошли в набор. Hispano-Suiza урчал уверенно, словно хищный кот, пожирающий молоко литрами, и тянул самолёт вверх с упрямым постоянством. Две… три… тысячи. После трёх километров высоты температура ушла в минус, и панель приборов стала покрываться изморозью.

Он обеднил смесь — осторожно, шаг за шагом, пока двигатель ещё тянул. Воздух был уже слишком разреженным, и обычная дозировка переливала карбюраторы.

Четыре… Пять… Стало откровенно холодно.

Мотор натужно урчал, будто выжимая из себя последние силы. Звук его изменился — стал натянутым, глухим, с лёгкими перебоями. Каждая вспышка в цилиндрах отзывалась вибрацией, как дрожь в костях уставшего организма. Лёха прикрыл заслонку обдува, чтобы не переохладить масло.

Шесть…

Под пальцами он почти не чувствовал усилия — самолёт словно плыл, отзываясь лениво, неохотно, как будто сквозь кисель. Лёха нащупал триммер и подкорректировал его угол, стараясь немного выровнять баланс и удержать машину от раскачки.

Скорость уверенно ползла вниз, а кабина наполнялась хрустким инеем. Губы под маской задубели, пальцы онемели, но Лёха молча терпел, наблюдая за горизонтом. Самолёт почти не набирал высоту, казалось он держался в воздухе не благодаря, а вопреки законам аэродинамики.

Шесть с половиной…

Мотор стал совсем задыхаться, глотая воздух, наддув просел. Лёха вернул подачу топлива ближе к богатой — и двигатель снова затарахтел увереннее.

Семь тысяч… На семи — стало просто адски холодно. Лёха, сидящий в открытой кабине, за несколько минут оброс слоем инея, как ёлка в зимнем лесу. На очках образовались кристаллы, через которые он теперь смотрел на мир в стиле рождественской открытки.

Он даже удивился, насколько быстро тело перестаёт чувствовать пальцы — особенно когда приходится держать ручку на уровне живота, а всё вокруг обдувается ледяным ветром. Измёрзнув и окоченев, он плавно пошёл на снижение.

Через некоторое время, подобрав по пути зависнувшего чуть ниже Васюка, они вернулись из ледяного ада. Увидев своё отражение в обтекателе, Лёха растянул губы в снежной улыбке и рассмеялся — настоящий Дед Мороз, если бы тот в санях вылетал бомбить франкистов.

Себе под нос он буркнул:

— Пора завязывать с ледяной романтикой. Надо где-то раздобыть закрытые колпаки, пока мы в эскимосов не превратились. Хотя бы с разбитых машин приколхозить…

При посадке они выглядели как два мороженых пингвина. Васюк, окоченев, вообще чуть не навернулся, пока слезал с крыла — ноги не слушались.

— ¡Los chupadores! — крикнул кто-то из механиков, глядя на висящие на шее маски. — Смотрите, сосунки!

Прозвище приклеилось намертво. Механики теперь только так их и звали — Чупадорес, Эй, сосунки! По-доброму, но с такой ухмылкой, что у Васюка каждый раз начинало дёргаться веко.

Со своим уровнем испанского Васюк сначала не понял, что случилось, пока Лёха, уже отдышавшись от смеха, не перевёл ему дословно смысл происходящего.

— Сосунки⁈ — возмущённо запыхтел Васюк. — Это мы-то? Да мы, между прочим, на восьми тысячах летали! А эти…

— А эти — внизу сидят и ржут, — усмехнулся Лёха. — Такая у них жизнь. Весёлая.

И, не удержавшись, добавил с абсолютно серьёзным видом:

— А вот если бы в кислородке летала девушка, то стала бы не Чупадородесом, а настоящим Чупа-Чупсом!

Васюк уставился на него, приоткрыв рот, и явно начал перебирать в голове, не обозвали ли его только что чем-то уж совсем неприличным. Но, поняв, что Лёха просто смеётся, тяжело вздохнул и только покачал головой.

Вот только на следующий раз Лёха твёрдо решил — никаких семи тысяч без нормальной кабины.

* * *

А вчера вечером Васюк пропал. И в прямом, и в переносном смысле. Геройский лётчик, белобрысый, как свежевыпеченный калач, увидел Инессу — маленькую, тёмненькую, с вьющимися волосами фельшера из Минска — и пропал первый раз. Рядом с ним, здоровенным, широкоплечим, эта тоненькая представительница иудейского народа казалась Дюймовочкой, случайно попавшей в грубую компанию лётчиков. Хотя, похоже, попала она туда совсем не случайно.

Они с Васюком мгновенно нашли кучу общих интересов, и уже через десять минут сидели рядышком, тесно прижавшись плечами, и ворковали так интимно, будто еще сидели на соседних горшках в детском саду. Инесса что-то шептала, хихикала, поглядывала снизу вверх, а Васюк сиял, будто у него в глазах поселилась пара прожекторов.

А уже ближе к ночи он, стесняясь, подошёл к Лёхе. Ну подошел — это конечно громко сказано. Подкрался. Физиономия у него отливала малиновым цветом, уши пылали так, что казалось, от них можно было прикуривать, а голос запинался, как у пионера на первой торжественной линейке.

— Мне… эээ… Инесса… ну… там обещала… показать… вид на звёзды… можно я… ну… отойду до утра?

Лёха на него посмотрел с таким выражением, будто хотел сказать: сынок, ты бы ещё разрешения в туалет пойти спросил у командира дивизии. Но вслух только хмыкнул, покачал головой и произнёс:

— Вид на звёзды, значит… Про презервативы не забывайте, когда будете звёзды вблизи разглядывать! И смотри, а то в тебя как врежется астероид!

И Васюк поменял цветовую палитру с малинового на пурпурный, молча хлопнул ртом пару раз, но осознав указание начальства, исчез.

Пропал во второй раз.

Лёха, конечно, беззлобно поржал. Сомнений не было, что вид на звёзды у Инесски открывается исключительно из её кровати, причём ни занавески, ни тучи помешать просмотру сериала «Звездное небо», были не с состоянии. Но влезать в личное счастье ведомого он не собирался. Наоборот — даже зауважал, как быстро человек влюбился, уверенно и, судя по всему, без шансов на возврат.

Глава 11

Йо! Хаблас эспаньоель?

Середина сентября 1937 года. Аэродром Альмерис, пригород города Уеска.

Ранним утром, когда на востоке только-только начинало розоветь небо, а аэродром в Хуеске всё ещё окутывала сонная тишина, лейтенант Йопп Бухвален, хмуро моргая, шёл в сторону своего Dornier — Do 17F. В этот раз он был одет почти по уставу — и кожаная куртка, надетая поверх комбинезона, застёгнута на все пуговицы, и даже пилотка ровно сидела на голове, но сапоги блестели свежей пылью, будто он специально прошёлся по самой грязной части рулёжки.

Настроение у Йоппа было невесёлое. Во-первых, вылет назначили на шесть утра, а это, по его внутренним понятиям, ещё относилось к середине ночи. Во-вторых, запас orujo de la muerte вчера закончился, и испанские механики что-то подозрительно отмалчивались по поводу поставки новой партии. А в-третьих — лететь сегодня предстояло в сторону аэродрома Лериды и дальше на Барселону и далее по списку… А это значило, что придётся лезть на максимальную высоту и дышать кислородом весь полет, варварски убивая прекрасное похмелье.

И ещё в районе Лериды, да и самой Барселоны ему уже не раз доводилось убеждаться, республиканская авиация очень уж отчаянно цеплялась за небо. Высота и скорость были единственными гарантиями для его «Дорнье», спасая от шустрых «рата», пилотируемых заряженными на подвиг советскими героями с лицами, выточенными как из гранита.

— Пф-ф… Лерида, — процедил Йопп, подходя к самолёту и оглядывая его. — Лететь туда — как лезть в ж***пу к начальству с фонариком. Вроде что-то и видно, а толку никакого и рассказать никому нельзя.

Штурман и стрелком уже стояли у трапа. Штурмана звали Курт, он был родом из местечка Факинг, в Верхней Австрии, не понятно как сумевший попасть в ряды люфтваффе. Всегда молчалив, нелюдим, и Йопп не помнил, откуда он у него взялся. Впрочем, Курт пил, как нормальный человек, а значит, вызывал у него доверие. Стрелка же дали нового и Йопп его ещё не запомнил. Вили из Халле, этого Йоппу было достаточно.

— Доброго утра, хер лейтенант, — мрачно буркнул Курт, — ветер юго-западный, до Лериды двадцать пять минут туда, потом двадцать Таррагона, двадцать Барселона и уже по прямой обратно, минут сорок пять. Два с небольшим часа за всё про всё.

— Что там за задание? — буркнул Йопп в ответ и с трудом стал втягиваться в кабину.

— Снимки, как обычно. Линии снабжения. От Барбастро до самой Тарррагоны. Просили подробно железную дорогу и особенно мосты. В Барселоне порт и вокзал.

Йопп включил приборы, дернул за рычаги, и моторы «Дорнье» зажужжали, затрепетав в предрассветной прохладе.

Самолёт плавно покатился к краю взлётной полосы. Йопп нахмурился и, тяжело выдохнув и зашептал, как молитву:

— Für den Sieg… и чтоб не обосраться в воздухе.

Самолёт рванул вперёд, колёса запрыгали по траве аэродрома, задрожали от скорости, крылья приняли на себя вес машины, а Йопп вновь входил в своё странное равновесие — смесь похмелья, страха, самолюбия и капли безумия, которая, как он считал, и делает настоящего лётчика.

Середина сентября 1937 года. Аэродром Альфес, пригород города Лерида.

Второй день Лёха тянул лямку безделья на аэродроме Альфес у Лериды. День тянулся вяло, как пережаренная тянучка из военторга — вроде бы сладко, но зубы склеивает намертво и уже не очень радует.

А утро у него началось нервически… потому что Васюк не появился. Обычно чрезвычайно ответственный белорус, предпочитающий лучше заночевать под самолётом, чем опоздать на пять минут к вылету, пропал.

Лёха поспрашивал у механиков, сходил на командный пункт — но никто не видел этого белобрысого ценителя картошки. И где-то через полчаса нервного ожидания примчался посыльный и выдернул Лёху на командный пункт ещё раз.

Там нашему герою представилась картина Репина под названием «Приплыли».

Белобрысый здоровяк старательно ограждал маленькую, тёмненькую и очень активную молодую женщину, которая пыталась пока словесно напасть на столпившихся на КП испанцев, крича по-русски разные нехорошие слова.

Увидев Лёху и обрадовавшись, что кто-то в этом дурдоме понимает сразу два языка, собравшиеся бросились к нему, как к спасителю Отечества.

— Команданте да патрулла, Хосе Родригес. Вы случайно не знаете этот Басйюк?

Лёха старательно задавил улыбку и подтвердил, что именно этот Басйюк ему очень хорошо известен, можно сказать — чуть ли не родственник.

— Это известный советский лётчик-ас, сбивший чуть ли не всех франкистов!

— Прекрасно! — улыбаясь щербатым ртом, ответил начальник патруля. — А с головой у него всё в порядке?

Лёха иронично наклонил голову, как бы удивляясь такому диагнозу ново провозглашённого психиатра. Он сжал губы, чтобы не заржать, и с достоинством ответил, что нет, ещё вчера Басйюк психозами не страдал.

— Простите за прямоту, но он себя ведёт… странно, — продолжал настаивать команданте. — Может быть какой-нибудь сильный душевный удар?

— Вот точно! Этот Басйюк как раз вчера схватил душевный удар, — Лёха щелкнул пальцами и с серьёзным лицом спокойно начал уточнять, — Когда познакомился вот с этой кричащей женщиной. Но, судя по тому, что он до сих пор её не задушил — нервы у этого Басйюка в отличной форме.

— Да! Я бы точно её придушил несколько раз подряд, если бы не Басйюк… — команданте понимающе закивал головой.

— Отличная идея! Придушить её на бис! наложить давящую повязку на горло! — поддержал наш товарищ мечту каманданте де патрулла.

Тут в разговор снова влезла Инесса, затем влезло начальство аэродрома, потом опять патрульные, и через несколько минут воплей сразу на двух языках перед Лёхой стала разворачиваться картина маслом…

* * *

Увидев в полшестого крадущуюся сквозь кусты парочку («Что! Я своего молодого человека уже и обнять не могу?» — громко прокомментировала Инесса, ткнув Васюка, чтобы тот прогудел что-нибудь в её поддержку), патрульные передёрнули затворы и рванули ловить шпионов.

В ответ на крики вооружённых людей Васюк попытался достать свой револьвер и геройски перестрелять нападавших. Их спас зацепившийся за штанину курок и отличное зрение Инессы, которая разглядела повязки «PATRULLA» на руках бдительных стражей порядка.

(«Идиёты! Что — они что, в упор не видят советского доктора⁈» И этого лётчика. — возмутилась Инесса.)

Застыв друг напротив друга в напряженных позах, начальник патруля спросил:

— Comandante de Patrulla! Sus papeles para revisión. De lo contrario, tendremos que arrestarlos.

(Начальник патруля! Предъявите документы! Иначе мы вас должны арестовать.)

Видя, что ни Васюк, ни его спутница ничего не понимают из сказанного, он показал сначала наручники, а потом свой бумажник и сделал руками движение, как будто открывает книгу.

— Sus papeles! Сус папЕлес!

— Стою и вся прям дрожу! Песетас ему подавай! Он таки что, и правда хочет поиметь с нас денег⁈ Идиёт! СерО́жа! Скажи ему немедленно! — всплеснула руками Инесса, словно апеллируя к невидимым зрителям.

Васюк поменял цвет лица с розового на малиновый, глаза у него налились кровью, артериальное давление явно повысилось и, повернувшись уже к Инессе, он произнёс:

— Почему это я идиот? Мне показывают пистолет и наручники, а я за тебя между прочим, переживаю! — надулся чрезвычайно ответственный белорус, приняв всё высказанное женщиной на свой счёт.

— Ах! Я и говорю, ты такой же полный идиёт, как и он! Я не говорила, что ты идиёт, а говорю, что он идиёт! Куда я попала! Сборище идиётов! Спроси же у него наконец, чего он хочет! — промолчать вовремя Инесса не умела с самого детства.

Васюк повернулся к патрульному и, как его учили на курсах испанского, улыбаясь, произнёс:

— Хаблас Испаньёль? (Говорите по-испански?)

Испанский команданте удивлённо вытаращил глаза и не веря своим ушам, переспросил:

— ЙО аБЛО⁈ Ту Аблас Испаньёль⁈

Видя, что контакт налажен, Серёжа радостно закивал и повторил непонятливому испанцу:

— Си, си, ту, ту! Хаблас Испаньёль? — и тихо добавил, — А за ЙО БЛО ты ещё ответишь, когда Инесска отвернется!

Целый Comandante de Patrulla завис в полной растерянности, потому что он-то как раз никаких других языков, кроме испанского, и не знал.

Инесса снова прошипела Васюку:

— По-моему, он даже ещё больший идиот, чем ты! Что я буду говорить маме, когда тебя арестуют⁈ Кто будет кормить наших детей! Боже, во что я только влипла…

Команданте, между тем, начал приходить в себя, осознал, с кем имеет дело, спрятал пистолет и сказал Васюку:

— ¿Adónde van tan temprano? — (Куда вы идёте в такую рань?)

— Me llamo Sergio! (Меня зовут Серёжа!) — отвечал Васюк, как учили на курсах, жизнерадостно улыбаясь, да-да, в шесть утра. — Cómo te llamas? (Как тебя зовут?) — Васюк был одним из лучших учеников и прилежно конспектировал все слова в тетрадку. Слов, к сожалению, было не много.

Команданте понял, что имеет дело с душевнобольными в стадии обострения, и почти ласково произнёс:

— А! Ayuda Soviética? (А! Советская помощь!) — а потом понимающе кивнул и добавил. — Y su tía loca! — (и его сумасшедшая баба)…

— Сам ты жид, иуда! — из-за спины белорусского полиглота высунулось маленькое разъярённое существо, решившее, что услышало знакомое слово, оскорбляющее её национальное достоинство.

— Си! Tía loca — Innessa! (Да! Сумасшедшая тётка — Инесс а) — думая, что тоже освоил новое слово, Васюк ткнул пальцем себе за спину.

Через пять минут стороны уловили некоторое количество кажущихся знакомыми слов, и ещё через пять минут громких препирательств наша парочка гордо маршировала в направлении аэродрома, сопровождаемая бдительными испанскими патрульными…

— Басйюк! И ты, Тиа Лока! Ну вы красавцы! — почти плакал Лёха от смеха. — Вы вообще понимаете, что патрульные могли вас просто взять и расстрелять⁈

— А я сразу тебе сказала, что он ещё больший идиёт, чем мой СерО́жа! — фельдшер медпункта органически не могла задерживать слова внутри себя.

— Почему же? — теперь уже удивился Лёха.

— Потому что умный человек не будет тащиться полчаса в какие-то буераки, когда он мог спокойно пристрелить этого СерО́жу на месте и избавить меня от такой невыносимой головной боли на всю оставшуюся жизнь!

— И как же мы теперь?.. — расстроенно прогудел ошарашенный поведением подруги Васюк.

— Ну как-то придётся приспосабливаться! — яркая представительница известного народа ловко втерлась Васюку в комбинезон, и он, даже не осознав как это произошло, взял её под руку.

Середина сентября 1937 года. Аэродром Альфес, пригород города Лерида.

Прозвучала сирена — визгливый, пронзительный звук, перекрывший ровное гудение аэродромной жизни. Лёха сидел на корточках у фюзеляжа с незажжённой сигаретой в зубах, щурясь на солнце. Услышав сигнал, он как ужаленный вскочил, отбросил незакуренную папиросу, отпихнул носком сапога пустую жестянку и рванул к кабине.

Васюк уже бежал к своему самолёту, застёгивая на ходу комбинезон, парашют суматошно бил его в тыл во время бега, заставляя семенить. Лёха, обогнув плоскость крыла, чуть не врезался плечом в кромку — торопился, нёсся не разбирая дороги. Он подтянулся, поставил ногу в выемку, запрыгнул в кабину, накинул кислородную маску и пристегнул поясной ремень. Мотор ещё молчал, механик метался сбоку, убирая чехлы и готовясь к запуску.

Стартер взвизгнул, и двигатель подал голос — сперва фыркнул, кашлянул, затем на мгновение стих и, наконец, сотряс воздух ровным, глухим ревом. Пропеллер завертелся в бешеном темпе, глядя в глаза раннему солнцу. Лёха двинул рычаг газа вперёд.

— Да-а-а-в-а-а-ай! Вперёд! — проорал Лёха, давая сигнал рукой Васюку. Тот махнул в ответ, уже сидя в своей машине: очки подняты на лоб, дурацкая улыбка растянулась на пол-лица, отметил про себя Лёха.

Они тронулись. Сначала медленно, самолет побежал по пыльной траве, потом всё быстрее, пока рёв не слился в сплошной гул. Колёса истребителей оторвались от земли, и пара «ишаков» стремительно ввинчивалась в голубое небо навстречу приближающейся угрозе.

Высоко над головой, в прозрачной синеве, едва различимая точка медленно ползла по небосводу им навстречу.

— Зараза… — процедил Лёха, подтягивая рычаг газа и задирая нос. — Опять проспали. Увидели километров за двенадцать–пятнадцать, небось. А что ему эти пятнадцать километров, ТРИ минуты полёта, не больше.

Разведчик шёл где-то на пяти, может, даже чуть выше, километрах.

С каждой секундой эта точка в небе быстро росла, и буквально через минуту она превратилась в вытянутую, серую, с прямым длинным крылом стрекозу.

Лёхин мозг отключился от эмоций, превратившись в холодный вычислительный механизм. Он лихорадочно прикидывал высоту, скорость полёта и расстояние до приближающегося вражеского, а в этом не оставалось никаких сомнений, самолёта. Задрав нос «ишака» и аккуратно поигравшись ручкой, Лёха понял, что быстрее всего высотомер крутится и самолёт лезет вверх при скорости порядка 250–260 километров в час по прибору.

— Разведчик, — мелькнула в голове мысль, — Или всё-таки бомбер?

— Ладно, одиночный самолёт и идёт высоко — будем считать, что это разведчик. А если это бомбер? И сейчас как навалит по аэродрому… а мы его даже не потревожим…

Лёха вздохнул, представив, как будет выглядеть эта сцена со стороны, и вздрогнул. В голове замелькали лица — командование, механики, замполит… И уже будто кто-то произнёс холодно, официально: «Удирал от одиночного бомбардировщика».

— Ох, нас порвут… если только сразу не расстреляют.

Эта сука идёт километров триста пятьдесят… Если это «Дорнье» или «Хенкель»… — Лёха мотнул головой, отгоняя подступившую панику. — Мне до пяти тысяч лезть минут семь, если не восемь. А пока я в горизонт не выйду — у меня километра полтора отставания от него в минуту. Это я километров десять, а то и двенадцать потеряю… И как его потом догонять?

Через минуту полёта, когда до цели оставалось километров восемь, Лёха принял решение и развернул самолёт назад, к аэродрому, выравниваясь по курсу разведчика — в надежде выкроить лишние секунды на набор высоты. Получалось, что тот шёл сзади, но сильно выше. Лёхе приходилось шустро вертеть головой, отруливать, чтобы не потерять его из виду и не подставиться.

Васюк преданно болтался сзади, отставая метров на двести. Пара И-16, натужно насилуя моторы, карабкались всё вверх и вверх.

Секунды тянулись, как свинцовые гири, привязанные к ногам.

Лёха задрал голову и оглянувшись, увидел высоко над ними инверсионный след от пары двигателей и светло-серый силуэт самолёта. Бросив взгляд на приборную панель, он осознал, что за эти четыре минуты они набрали три с небольшим тысячи метров высоты.

Истребитель, ревя мотором на полных оборотах, тяжело полз вверх, будто цепляясь за воздух. Стрелка высотомера шустро отсчитывала высоту, хотя Лёхе казалось — она застыла в вязком желе.

«Дорнье» был прямо над ними и неспешно уходил вперёд.

Им всё ещё не хватало пары километров высоты.

Середина сентября 1937 года. Небо между Леридой и Барселоной.

Йопп спокойно и даже расслабленно пилотировал самолёт, хотя к этому процессу больше подходило определение — рулил. Очередной вылет — таких за последние месяцы было столько, что уже не сосчитать. В кабине — тишина, только мерно подвывали моторы, а кислород, тихонько шипя, проникал в лёгкие ровно и приятно, вызывая лёгкую эйфорию. Всё шло по давно отработанному сценарию. Внизу простиралась Испания — пыльная, горячая, чужая. Вверху же раскинулось бескрайнее голубое небо, знакомое и родное. Йопп посмотрел на компас и чуть довернул вправо.

В наушниках вдруг захрипел голос штурмана:

— Командир, вижу — с Лериды поднялась пара. Идут курсом на нас.

Йопп хмыкнул и слегка потянул ручку на себя, выравнивая горизонт.

— Следи внимательно, — отозвался он больше для порядка. Сколько раз уже грязные испанские свиньи пытались их перехватить — и каждый раз всё заканчивалось одинаково. Пока истребители карабкались вверх, его «Дорнье» спокойно уходил вдаль в голубой вышине. Йопп презрительно скривился, вспомнив стоявшие рядом те же «Дорнье» в роли бомбардировщиков.

Вроде бы тот же самолёт, но насколько была огромная разница. Скорости нет, высоту не набрать. А вот в роли разведчика — самолёт нашёл себя.

Скорость и высота — вот что их всегда выручало.

Он бросил короткий взгляд на указатели, убедился, что всё в норме, и опять уставился вперёд. Погоня, если и начнётся, будет долгой — и безрезультатной.

Глава 12

Ну и нафига такая точность⁈

Середина сентября 1937 года. Небо между Леридой и Барселоной.

Лёха задрал голову и, оглянувшись, заметил высоко над ними инверсионный след от двух моторов и светло-серый силуэт самолёта — «Дорнье», медленно обгоняющий пытающихся до него дотянуться истребителей. Мельком бросив взгляд на приборную панель, он отметил, что за это время они набрали чуть больше трёх тысяч метров. Истребитель, ревя мотором, тяжело тянулся вверх, будто с трудом цепляясь за воздух. Стрелка высотомера, хоть и крутилась наверх, казалась Лёхе застывшей в густом желе. До нужной высоты им всё ещё не хватало пары километров.

— Хрен вам! — почти филигранными движениями ручки Лёха чуть уменьшил угол атаки. Высота стала набираться чуть медленнее, однако и враг перестал так отчётливо их обгонять. Неустойчивое равновесие слегка качнулось на весах судьбы в сторону истребителей. Двигатель продолжал реветь на номинальном режиме мощности. Вспомнив наставление по лётной эксплуатации, Лёха надеялся, что на этом режиме можно было вести бой около получаса, в отличии от пяти минут взлётного режима. Попаданец немного прикрыл створки охлаждения двигателя и обогатил смесь в попытке выкроить ещё немного скорости и высоты.

«Дорнье» медленно уходил вперёд и в какой-то момент нарисовался прямо перед капотом Лёхиного «ишака». Разум всё-таки взял верх над желанием дать очередь — по прямой до разведчика было ещё более километра. Маленький серый силуэт проплыл вдали перед капотом, вызывая приступ ярости у сидящего в открытой кабине и порядком одубевшего от такого авангардизма пилота истребителя. Лёха ещё чуть уменьшил угол атаки — и… разведчик стал медленно, очень медленно, но приближаться!

Плюнув на наставления, на двигатель, Лёха дал максимальный газ, решив продержаться минут пять на взлётном режиме, зайти наглому поганцу под брюхо, сделать горку и дать очередь. Гонки эстонских гончих продолжались, казалось самолеты медленно плывут в разреженном воздухе.

Глянув на указатель топлива, Лёха впечатлился — горючее двигатель жрал как не в себя. Стрелка шевелилась, будто живая, и уже показывала, что они съели чуть меньше четверти бака, набирая эти четыре с половиной километра высоты.

Разведчик, казалось, не замечал приближения советских истребителей — всё так же спокойно и безмятежно держа курс на Барселону. Лёха медленно, очень медленно подкрадывался к хвосту с двумя килями, на каждом из которых сияли франкистские «Иксы» на белом фоне.

До врага оставалось метров шестьсот — семьсот.

Выхлоп разведчика вдруг изменился — стал более дымным, и, да, похоже, немецкий самолёт начал набирать ещё высоту…

Лёхина же попытка перейти в набор высоты тут же приводила к падению скорости — и разведчик снова начинал отдаляться.

— От, сука! — снова подумал Лёха и вслух произнёс ещё несколько, совсем уж нехороших слов.

Мысленно махнув рукой, он поймал светло-серый силуэт в прицел и дал короткую очередь. Разброс был очень велик, и вероятность зацепить врага была прямо таки эфемерной. Хотя…

Впереди, всё так же спокойно, уверенно и как-то даже нагло, чужак продолжал свой путь. Над головой струился тонкий инверсионный след.

Лёха дал ещё один короткий трассер, потом другой. Самолёт вздрагивал и почти останавливался после каждой очереди в разреженном воздухе. Пули летели куда-то в сторону «Дорнье». Лёха опустил нос своего самолета, выведя его в горизонт и подождал, пока «ишак» наберет скорость. Несколько минут ушло,что бы его самолёт разогнался и подплыл под светло-серое брюхо идущего выше разведчика. Затем он плавно потянул ручку управления на себя, аккуратно задрал нос истребителя и, поймав в прицел «Дорнье», и дал длинную очередь, пытаясь совместить огненный трассер с тонким силуэтом врага.

В какой-то момент Лёхе показалось, что он попал — в хвосте разведчика что-то блеснуло… Потом ещё раз. Его истребитель буквально завис в воздухе, Лёхе пришлось снова опускать нос и идти в разгон, снова теряя высоту.

Разведчик же всё так же упрямо лез в высоту и, казалось, уходил от оставшегося внизу, раздражённого и рассерженного истребителя.

Но тут… нет, не показалось! Разведчик еле заметно накренился на крыло и начал разворачиваться влево!

Лёха попытался срезать траекторию движения и по внутреннему радиусу приблизится к врагу, однако пилот «Дорнье» не собирался дарить шанс истребителям. Плавно, почти незаметно он развернулся на обратный курс.

Они с Васюком гнались за тонким силуэтом ещё минут пятнадцать. За это время «Дорнье» залез уже на километр выше, сильно уйдя вперёд. Когда стрелка достигла семи тысяч четырехсот метров высоты, стало ясно, что на такой высоте, несмотря на все ухищрения — вроде испанского двигателя с нагнетателем — немецкий самолёт остаётся быстрее и мощнее.

— Ладно, хрен с ним, прогнали и ладно, — наконец сказал Лёха сам себе, глядя на бледное пятно в небе, постепенно исчезающее из поля зрения. — прилетай завтра или на неделе, ещё покатаемся!

Он сбросил газ и стал полого пикировать в сторону аэродрома Лерида. Васюк послушно повторил манёвр.

Заиндевевший истребитель и его пилот мечтали вернуться туда, где тепло и нет такой проклятой высоты.

Они сделали сегодня всё, что могли — и даже немного больше. Сумели сорвать полёт разведчика, но сбить его не хватило ни времени, ни высоты. «Дорнье» ушёл.

На горизонте же показались виднелись сухие поля под Леридой.

— Да, не кисло мы так сегодня прокатились! — подумалось Лёхе, — километров на восемьдесят — девяносто от аэродрома.

Он прибрал газ и стал почти планировать, меняя высоту на скорость.

Долгий день только начинался.

Конец сентября 1937 года. Аэродром Альфес, пригород Лериды.

Если бы кто-нибудь случайно бросил взгляд на Лёху в этот момент, то решил бы, что перед ним не лётчик, а студент-прогульщик, которому завтра сдавать экзамен в университете — причём по предмету, о существовании которого он узнал не далее как час назад. А учебник, по которому готовиться, видел впервые в жизни — и то только со стороны обложки.

Наш товарищ раздобыл у штурманов подробную карту района, здоровенный лист миллиметровки, несколько листков в клетку и пару остро наточенных карандашей. Он навис над столом, сосредоточенно нахмурив брови, и считал. Чертил. Снова считал. Стирал, чертил заново. Бумага была испещрена стрелками, кривыми, пометками и аббревиатурами, которые иногда не понимал уже и он сам. И не реагировал на подколки шарящихся вокруг авиационных товарищей.

Лёха ловил разведчика.

Вчерашний полёт возмутил его до глубины седалища. Этот серый, вытянутый, как карандаш «Дорнье», ушёл у него из-под носа, словно смеясь. Сегодня же он рисовал, как он выразился, отгоняя любопятствующих, план захвата Китая.

Он вычертил график скорости своего «Ишака» в зависимости от высоты, график набора высоты, соотнёс их с картой, проложил известные маршруты полёта разведчиков и…

В какой-то момент, одурев от скоростей, высот, секундных интервалов и углов сноса, Лёха откинулся на спину и уставился в потолок ангара. Весь полёт он уже прокрутил в голове раз пятнадцать — с разными вариантами скорости, высоты, точки разворота и временем подхода. Карандаш стёрся до огрызка, карта сияла испещренная стрелками и кружочками, логарифмическая линейка даже нагрелась от его руки. Он всё рассчитал. С нужной точностью. И тут его улыбнуло: вся эта арифметика держится на зыбкой грани между «почти» и «да и сойдёт».

Он усмехнулся, прикрыв глаза, и вспомнил старый анекдот.

— Папа, сколько будет дважды два?

— Ща… — папа достаёт логарифмическую линейку, прищуривается, шевелит губами… — Ну… где-то 3.8… может, 3.9.

— А нам в школе сказали — четыре!

— Да⁈ — папа снова берёт линейку, водит курсором… — Ну… может, конечно, и четыре… но нафига такая точность⁈

Лёха хмыкнул и повернул голову к свету. Вот и он сейчас — между 3.9 и 4.2. Всё вроде бы правильно, но чуть поддует не оттуда, чуть кто-то задержится на взлёте, и весь расчёт пойдёт лесом. А значит — надо закладывать не точность, а на хитрость.

Как итого получалось, что взлететь, догнать и сбить разведчик почти невозможно, патрулировать в воздухе не хватит никакого топлива и моторесурса. И оставался единственный вариант — заранее получить сигнал о пролёте от передового авианаводчика, взлететь, набрать максимум высоты, высидеть там… тут Лёху передёрнуло от одной этой мысли… и, если повезёт, быть там, где враг тебя не ждёт, задавить разведчик сверху, желательно со стороны солнца…

Он встал, стряхнул со штанов мелкие обрывки резинки с планшета, разгладил ещё раз красиво оформленный лист с «презентацией», хмыкнул и пошёл искать начальство.

Конец сентября 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.

Сказать, что Бонифатьич был сильно удивлён — это значит не сказать ничего. Он, человек востребованный всеми на аэродроме, местный царь гаек, болтов и хозяин спирта, знавший некий толк даже в радиоделе, — стоял теперь посреди ангара и с полным недоумением смотрел на чёрную коробку с воронёной трубой и какой-то американской надписью Audiovox.

Штуковина, прикрученная к столбу у ангара, сначала пернула, потом крякнула, а затем из неё, хрипя и будто давясь, раздался голос и не чей-нибудь, а Проскурова.

— Бонифатьич! Подойди на КП! Очень надо! — протянуло из динамика, как из глубокой консервной банки, с металлическим дребезжанием на последних словах.

Бонифатьич вздрогнул, шагнул вперед, потом ещё раз всмотрелся в чёрную пасть трубы — будто сомневался, не почудилось ли ему. Быстро закруглив обсуждение ремонтов с механиками, бросил окружающим:

— Ну и времечко пошло…

И, в развалочку, не торопясь и ругаясь вполголоса, зашагал к командному пункту.

Зайдя на КП и приготовившись высказать Проскурову всё, что он думает про «гонять старого заслуженного зампотеха», был остановлен сунутой в руки телефонной трубкой:

— На! Твой любимый Хренов аж в Лериде без тебя спокойно спать не может!

Бонифатьич прослушал несколько минут, время от времени выдавая только многозначительные «Хмм…», «Ну…» и «Нифига себе…», вдруг, не выдержав, высказал телефонной трубке:

— Хренов! Ты совсем охренел⁈ Как я тебе их в Лериду перешлю⁈ В бомбоотсеке, что ли⁈… Что! В Барселону⁈ «Хмм…»… Ну в бомбоотсеке, так в бомбоотсеке…

Конец сентября 1937 года. Аэродром Эль Прат, пригород города Барселоны.

Пара толстеньких, приземистых самолётов с республиканскими полосами на хвостах и опознавательными надписями LEX-23 и VAS-02 не спеша, но целеустремлённо набирала высоту, уверенно ввинчиваясь в небо по широкой спирали. Лёха казалось, мотор рычит в унисон с ударами его сердца — глухо, но напористо, как будто и сам знает, куда и зачем они лезут. За остеклёнными сдвижными фонарями кабины сидела пара «сосунков» в кислородных масках.

— Что, Васяня, сезон браконьерской охоты на Дичь объявляется открытым! Бить будем из засады! Аккуратно, но сильно! — радостно объявил удивлённому Васюку наш герой перед стартом.

Закрытые фонари, к слову сказать, никогда бы не оказались на этих машинах, если бы не Бонифатьич. Тот не только сумел где-то раздобыть и оперативно прислать в Барселону целых три сдвижных колпака от шестнадцатых, но и дозвонился до своего знакомого — местного заместителя Бога по технической части на отдельно взятом аэродроме Эль-Прат, что под Барселоной. Мастерские внезапно оторвались от сиесты и перекуров и буквально за день приладили девайсы к двум истребителям — с любовью и набором не нормативной испанской лексики.

Всей этой активности предшествовало большое, как выразился Лёха, «собрание партхозактива». Заседание авиационного начальства длилось больше двух часов и в основном крутилось вокруг вопроса «кто виноват и что делать», а закончилось тем, что Лёху с Васюком командировали на неделю в Барселону.

— В санаторий едем! На море, — ржал потом Лёха, поддразнивая наивного Васюка.

Хренов, как опытной менеджер из будущего, замутил полноценную «презентацию». Разложил нарисованный план перехвата разведчика — с графиками, высотами, маршрутами и стрелочками. Начальство сперва слушало, потом качало головой и переваривало, а потом, не моргая, уставилось на Лёху:

— Хренов… а где на передовой телефон ты видел?

— В смысле где? — растерялся Лёха, ещё не ощутивший на своём копчике настоящей окопной жизни и не очень готовый к современным ему фронтовым реалиям.

— Ты думаешь, пехота с передовой мечтает нам телефонировать и прямо так и рвётся нас извещать: «Видим вражеского разведчика, высота такая-то, курс такой-то»? У них там больше заняться нечем? Вот если их начнут бомбить — тогда, да, сразу услышишь вопли из штаба: «Где эти сраные, ленивые истребители⁈»

— Эээ… а если там ПАНа посадить?.. — и, видя непонимающий взгляд, Лёха расшифровал: — Передового авианаводчика… Понял, молчу, — сдулся наш герой под ироничными взглядами старших испано-советских товарищей.

В итоге идея с «авианаводчиком» и звонками с фронта не взлетела. Но сам замысел мышеловки сочли достойным, и в приведённом к реалиям республиканской жизни плане, начальство на неделю усилило ПВО Барселоны Лёхой и Васюком, с наказом бдительно и неусыпно ждать звонка с аэродрома Лериды о проходе разведчика.

Ну а тут уже — прыжок в небо и вперед!

Мышеловку наладили, зарядили и привели в готовность.

Конец сентября 1937 года. Небо между Леридой и Барселоной.

Прошлый вылет выдался особенно нервным и запомнился Йоппу надолго.

Вначале всё шло как по нотам — моторы урчали ровно, самолёт плыл в холодной синеве, штурман изредка вполголоса давал поправки курса.

Пара истребителей с Лериды, вопреки всем законам аэродинамики и здравого смысла — очевидно, накрученная начальством до предела — начала перехват. Йопп тогда лишь усмехнулся.

Штурман со стрелком их откровенно проспали. И вдруг… Весь экипаж очнулся, когда республиканские «ишаки» подобрались непозволительно близко. Первым заорал стрелок:

— «Scheiße! Zwei Ratten von links unten!» (Дерьмо! Две «крысы» слева снизу!)

Йопп дал полный газ и его «Дорнье» нехотя, с натугой, начал набирать высоту. И вдруг — сюрприз!

Мимо кабины промелькнули раскалённые трассеры. В хвосте коротко бахнуло — ослепительно, будто салют в честь чужого успеха. Стрелок снова выкрикнул что-то непечатное.

Йопп проверил штурвал, педали… Самолёт не развалился, управление не заклинило. Но ему этого хватило. Без лишних раздумий он аккуратно развернул машину обратно. Барселона подождёт.

Внизу мелькнули два маленьких, яростных силуэта — обиженные, но бессильные что-то сделать.

В реальности повреждение оказалось смехотворным — аккуратная дырка в хвосте, будто кто-то пробил обшивку кулаком. И в штабе его не оценили. Барселона — главные ворота помощи из Франции — требовала свежих снимков. И Срочно.

И вот теперь они — снова в воздухе, снова над враждебной землёй, снова тот же проклятый маршрут.

Йопп внутренне сжался, как сапёр ожидая щелчёк взрывателя, пока «Дорнье» полз над Леридой. Штурман не издавал ни звука — словно боялся, что даже шёпот спровоцирует взлёт истребителей. Внизу медленно проплыл аэродром: взлётная полоса, два облупленных ангара, ржавые бочки у края лётного поля.

Ни движения. Ни бликов на стёклах взлетающих истребителей, ни вспышек выстрелов, ни привычной суеты на аэродроме.

— «Tot», — прошептал Йопп. — (Мёртво)

Он бросил быстрый взгляд вниз, потом вперёд. Тишина. Аэродром выглядел заброшенным — будто республиканские лётчики, обидевшись на прошлый провал, ушли воевать куда-то ещё. Или запили. Йопп бы их понял.

Пальцы на штурвале чуть расслабились. Он позволил себе глубокий вдох — не победный, но уже не полный прежней тревоги.

Где-то впереди, за синей дымкой горизонта, ждала Барселона.

А внизу, на замершем в неподвижности аэродроме Лериды, на командном пункте дежурный щёлкнул тумблером полевого телефона…

Глава 13

Сосешь — и радуешься

Конец сентября 1937 года. Небо над Барселоной.

Небо над Каталонией в тот сентябрьский рассвет было холодным и безжалостно чистым. Лёха, щурился от яркого солнца, вглядываясь в пронзительную синеву, где едва различимый след инверсии выдавал присутствие долгожданной добычи. Семь тысяч шестьсот метров — на этой высоте его «ишак» еле цеплялся за разреженный воздух, словно альпинист, балансирующий на грани кислородного голодания.

Он бросил на мгновение взгляд на топливомер. Стрелка неумолимо катилась вниз, уже показывая половину бака — здесь, в ледяной вышине, каждый грамм бензина сжигался вдвое быстрее… Лёха сглотнул. Хватит. Должно хватить.

И тогда он увидел цель их полёта.

Сначала это была лишь едва заметная точка на фоне далеких пиренейских вершин — крошечное пятнышко, нарушающее идеальную геометрию горизонта. Но точка не исчезала. Наоборот — пульсировала, будто подмигивая. Через десять секунд он понял, нет, это не блик. Это тот самый «карандаш», которого они с таким трудом ждали.

Солнце, только что поднявшееся из-за моря, било немцам прямо в глаза, превращая советские истребители в невидимые силуэты. Лёха почувствовал, как по спине пробежали мурашки — они были призраками, тенями, готовыми обрушиться на ничего не подозревающего врага.

«Спокойствие, — мысленно приказал он себе новоявленный Карлсон. — Только спокойствие.»

Его пальцы в перчатках легонько двинули ручку управления. Машина отозвалась едва заметным дрожанием — будто живое существо, понимающее замысел хозяина.

— Ну что, дружок, — прошептал он, обращаясь к своему «ишаку», — покажем этому фашисту, чьи в лесу шишки.

Плавным, почти незаметным движением он чуть опустил нос самолета. Машина, будто почувствовав наконец-то возможность уйти с этой убийственной высоты, охотно стала набирать скорость. Лёха почувствовал, как кровь быстрее заструилась по жилам — сейчас, именно сейчас все все расчеты и усилия должны были окупиться.

Серебристо-голубой,, «Дорнье», идущий на полтора километра ниже, внезапно дернулся, будто почуяв опасность. Еще секунда — и он начал разворот, его тонкие двухкилевые хвосты резко накренились, крылья сверкнули на солнце. Лёха скрипнул зубами — заметили. Черт возьми, заметили!

— Щас мы тебе воздух то испортим! — прошипел он, бросая «ишака» в крутое пике.

Ветер завыл, когда самолет ринулся вниз, радостно набирая скорость. Стрелка альтиметра закрутилась, пока Лёха ловил в прицел ускользающий силуэт. Вот он — стройный, даже тощий, в зубчатыми тёмно-зелёными полосами на серо-голубых крыльях…

Первая очередь 13ти миллиметровых «Гочкисов» с четырехсот метров ушла в молоко… Все таки кустарно расположенные в крыле пулемёты не подразумевали уж слишком точной стрельбы. В кабине «Дорнье» мелькнули панические движения — стрелок дал длинную очередь из верней точки, пытаясь отогнать наседающие истребители.

Лёха отработал ручкой, скорректировав направление, и вторая очередь полоснула по правому крылу разведчика. Вспышки попаданий рассыпались по металлу, как искры. «Дорнье» вздрогнул, но продолжил разворот.

— Лови гад, пламенный пионерский привет! — Лёха вывел из пикирования свой «ишак» и дал третью, длинную очередь.

Теперь трассы легли вдоль фюзеляжа, корёжа металл.

Клац. Левый пулемёт заглох посредине очереди.

От неожиданности, Лёха отпустил гашетки и дернул тросик перезарядки.

Четвёртая очередь… Все равно, только правый пулемет затрясся в припадке, выплёвывая свинец вдогонку тощему франкистскому самолету. Пятая очередь… И наконец-то густой черный дым хлынул из правого двигателя.

«Дорнье» резко клюнул носом, теряя высоту. Лёха уже готовился добить его и снова сжал гашетки, когда…

Щелк. Щелк.

Он дернул трос перезарядки, но результат остался тем же. Дёрнул ещё раз. Пулеметы молчали… Всего пять очередей! Толи их заело, толи и боезапас «Гочкисов» иссяк. Проклятье!

— Васяня! Мочи козлов! — Лёха яростно качнул крыльями, уходя в сторону.

Его напарник, будто только этого и ждал, рванул вперед. Его «ишак», весь дрожа от напряжения, настиг поврежденный разведчик почти вплотную. И тогда…

Четыре ШКАСа заговорили хором. Огненные трассы сплелись в смертоносную сеть, прошивая «Дорнье» с носа до хвоста. Советские лётчики увидели, как от разведчика сначала отлетел кусок правого элерона, закрутившись в воздухе, как осенний лист. Потом вспыхнул и разорвался бензобак, окатив крыло алым пламенем.

Люк в боковой части остеклённой кабины «Дорнье» сдвинулся вбок, отлетел, и немецкий пилот, едва протиснувшись в проём, оттолкнулся ногами и сорвался вниз, вывалившись в безоблачное небо. Его парашют развернулся рывком — ровно в тот момент, когда горящий «Дорнье» завалился на бок, рассыпаясь искрами. Штурман видимо замешкался, вылезая через нижний люк и сильно позже и ниже, на километрах трех от стремительно несущегося к земле самолета отделилась ещё одна фигура, от нее вытянулась длинная белая сопля и вот уже надулся купол парашюта.

Наконец, фюзеляж немца переломился пополам, будто сухая ветка.

«Дорнье» не падал — он рассыпался в воздухе. Кабина с отделилась от фюзеляжа и камнем понеслась к земле, горящие обломки растянулись на несколько километров над оливковыми рощами. Только черный дымный шлейф остался в небе, как кровавая точка в этой утренней истории.

Лёха и Васюк сделали круг над местом падения.

Лёха молча посмотрел на дымящиеся останки. Сегодня они выиграли. Но где-то там, на других аэродромах, уже готовились к вылету новые «карандаши» и следом за ними бомбардировщики.

— На сегодня — всё, кина больше не будет, — только и сказал он, разворачиваясь на аэродром.

И два «ишака», синхронно легли на обратный курс, оставляя за спиной догорающие обломки.

Конец сентября 1937 года. Аэродром Эль Прат, пригород города Барселоны.

Барселона встретила их шумно, пыльно и запахом море. Пара самолётов Лёхи и Васюка зашли на посадку на аэродроме Эль Прат у самой окраины города. Раньше это была гражданская площадка, а теперь служила нуждам республиканской авиации. На фоне каменных ангаров стояли три древних «Ньюпора», пара СБ, облупленный грузовик с ящиками и подросток с деревянной тележкой, чем то нагруженной.

— ¡Los Chupadores han llegado otra vez! — радостно крикнул один из механиков, увидев, как из кабины вылезают Лёха и Васюк в своих привычных кислородных масках. — Сосунки вернулись!

Это прозвище — Чупадорес — прилипло к ним ещё неделю назад в Лериде и каким то образом проникло и сюда, в Барселону. Механики ржали тогда до слёз.

— ¡Eh, Chupadores! ¿Cómo está el oxígeno? — Эй, сосуны! Как там кислород?

После посадки их едва не вынесли из кабины — самолёт ещё не докатился до стоянки, а вокруг уже сгрудились механики, дежурные, связисты и просто все, кто оказался поблизости.

— ¡Tocado! ¡Tocado! — Подбит! Подбит!

Кричали, свистели, хлопали по крыльям и по плечам, выкрикивали что-то на смеси испанского и русского. Откуда то появился флаг, начали орать «¡Viva la República!», и внезапно из этой какофонии родился вполне настоящий митинг про героев неба, интернациональную солидарность и изничтоженных врагов. Васюк сиял в центре этого действа, помахивая просвечивающими на утреннем солнце ушами и сверкая совершенно счастливой и оттого несколько дурацкой улыбкой.

Лёха, улыбаясь, аккуратно вылез из толпы, отступая спиной между локтями и спинами, и наконец выскользнул на край людского круга. Уже собирался перевести дух, как взгляд зацепился за парнишку с тележкой, стоявшего чуть поодаль, у стенки ангара. Тот держался скромно, не кричал, не махал руками — просто ждал.

Лёха только махнул рукой и подошёл к мальчишке у тележки.

— Ты кто такой, командир? — спросил он по-испански, скорее для себя. — Чем торгуешь? Сладкой колбасой?

Парень остановился, выпрямился и с гордостью сказал на каталонском:

— Я Энрик. Помогаю папе — он делает сладости. Вот привёз для военных. Тут есть с вишней, с апельсином, и карамель с начинкой.

Он поднял с тележки обёрнутую бумажкой конфету. Лёха взял, рассмотрел и закинул в рот.

— А палочки где? — усмехнулся он. — Надо на палочку сажать, чтоб не пачкать руки. Был бы такой… настоящий, «Чупа-Чупс».

Парень уставился на него, широко распахнув глаза. Лёха чуть склонил голову и театрально добавил:

— Chupa Chups. «¡Es redondo y dura mucho!» — «Эс рэдондо и дура мучо», — поржал Лёха, — Чупа-Чупс. Сосёшь — и радуешься.

— Правильно! И ду́ра мучаться не будет! — по своему интерпретировал услышанное подошедший Васюк, и поддержал командира, — А то, как девочки, грязными руками в рот всякую дрянь пихают, — добавил он по русски.

Энрик ничего не сказал. Только продолжал смотреть на Лёху, будто в него попал метеорит, и он теперь видит будущее.

— Круглый и долго не кончается! — ухмыльнулся Лёха и, откусив конфету, хрустнул на зубах. — Маркетинг — наше всё!

Увидев, как парень озадаченно уставился на него, Лёха добавил, по-простому:

— Главное в продажах — пропаганда, чувак! Можешь продавать любое гавно, лишь бы было красиво обёрнуто и сверкало всеми гранями!

— У нас лучшие леденцы в городе! — возмутился мальчишка, — знаете сколько стоит сейчас настоящий сахар, а патока, а фрукты для эссенций!

— Тем более! Тогда рост продаж тебе обеспечен! — Лёха подмигнул. — Вот смотри! — Он взял одну из конфет, обёрнутую в простую серую бумажку. — Ну кто на такое клюнет? Должна быть ярая, цветная, сочная! Чтобы ребенок с трёх метров хотел её схватить, развернуть и пихнуть в рот не раздумываясь, пока мамаша расплачивается у ларька! Чтобы фантик кричал: «я вкусная, съешь меня первой!». Вот, Сальвадора Дали попроси нарисовать тебе обертку! — поржал Лёха.

Мальчишка прищурился.

— Спасибо! Того самого сумасшедшего художника из Фигераса? А захочет ли он… — пробормотал Энрик, во все глаза глядя на такого сильного и улыбчивого русского пилота. — Я… подумаю!

— Удачи! Делай свои «Чупа-чупсы», глядишь ещё и слава международная пойдёт! — улыбнулся Лёха и подмигнул мальчишке с тележкой, — Насыпь кулёк этих, с вишней… и вот этих, «бомбочек» карамельных! Для героического товарища Васюка — он сегодня франкистский «карандаш» к земле пригвоздил!

Настроение у нашего товарища резко ушло в плюс и он прикалывался над Васюком по разным поводам до самого обеда.

А Энрик Бернат, будущий «отец» Чупа-Чупса, катя тележку обратно, всю дорогу с энтузиазмом повторял про себя странные слова:

—Чупа… Чупс…Чупа-Чупс! ¡La propaganda lo es todo, tío! — Пропаганда — это всё, чувак!

Конец сентября 1937 года. Аэродром Эль Прат, пригород города Барселоны.

После митинга в Барселоне и последующего перелёта в Лериду, особенно нашим товарищам расслабиться не удалось. В Лериде испанцы выставили бутыль с обеденным вином, разбавленным водой — vi rebajat, — и, улыбаясь, произнёс усатый техник: — Ви рэбажАт!

— Вот-вот! Я и говорю, — тут же влез Васюк, прихлёбывая из своей кружки. — Разбодяжка! Ишь ты, каталонцы — а почти как у нас в столовке, из литра компота могли ведро изобразить!

Лёха усмехнулся, кивнул на бутылку:

— Но главное — оно холодное. А в такую жару просто вино пить — мы тут окосеем за пару минут. Зато не кислятина и без духа ацетона.

Васюк бдительно обвёл взглядом окрестности, покосился на ангар, откуда доносились возгласы:

— Только бы Инесса не унюхала. Она ж опять начнёт… мол, дисциплина, лётчики, а вы тут — «Разбодяжку» распиваете.

Откуда-то нарисовались бутерброды с прошутто неизвестного происхождения, и вот они с Васюком, будто сильно уставшие за дневной переход туристы, нашли клочок тени за ангаром, присели, вздохнули…

… Но не успели они даже распробовать по глотку вина, как стало ясно — Васюк всё сглазил.

Инесса нарисовалась из-за ангара, как гончая, идущая по следу. Она увидела происходящее и, как паровоз, окутавшийся паром, дала предупредительный визг и, буквально теряя сапоги, рванула к пикнику у стены ангара.

Испанцев сдуло как ураганом — они испарились мгновенно, будто их там и не было вовсе. Васюк с Лёхой, придавленные её праведным гневом, даже встать не успели.

— Что! Пьянствуете! Товарищи лётчики, как вам не стыдно! — раздалось над их головами с такой звуковой мощностью, что у Лёхи зазвенело в ушах. Васюк скривился, зажмурился, как будто в лицо ударил шквальный порыв с моря.

— Вот принесла же нелёгкая, — пробормотал Лёха. — Товарищ военфельдшер! — произнёс он нарочито официально, сознательно называя считающую себя доктором молодую женщину строго по её служебной должности. — Мы не пьянствуем, мы… дегустируем!

— Поглядите на свои руки! У вас же бактерии на руках! А руки вы мыли перед обедом⁈ — Инесса возмущённо повела ноздрями и сделала шаг к бутылке. — И вообще, это безобразие!

— Конечно! Сполоснули бензинчиком! Ни один микроб не пролезет! — Лёха не собирался сдаваться.

Она потянулась за сосудом, но Лёха, как гимнаст на выступлениях, ловко перехватил бутыль другой рукой и отодвинул в сторону, параллельно закрывая её корпусом.

— Уйди отсюда, женщина, не видишь — мужчины кушают! — возгласил он с важностью и сделал демонстративный глоток, словно в тосте за республику.

У Инессы на миг в глазах потемнело:

— Да как!.. Да что вы себе… — она задышала через нос, как паровоз на уклоне.

И тут Лёха, как человек, любящий решать проблемы радикально, одним слитным движением всучил ей в рот свой второй, здоровенный бутерброд — с ветчиной и мягким хлебом.

— Жуй, — добавил он мягко. — И не благодари.

Фельдшер на долю секунды задохнулась от возмущения, но потом — инстинкт победил речевой аппарат — челюсти самостоятельно сжались и начали жевать. Инесса попыталась было оттолкнуть бутерброд и вынуть затычку, но тут уже Васюк пришёл на помощь командиру. Пользуясь замешательством подруги, он подмял её под локоть и аккуратно, но крепко удержал жующего симпатичного фельдшера. Ветчина снова оказалась на месте — как заглушка в скороварке.

Инесса что-то мычала, вертела плечами, слабо пыталась вырваться — но жевала. Васюк, прижавшись к ней, хихикал как школьник. Над всей этой сценой витал дух ветчины, хлеба и авиационного антисанитарного братства.

— О! Я вижу бактерию! — торжественно объявил Васюк, поднося к глазам ломоть хлеба и разглядывая севшую на него божью коровку. — Вот, смотрите, поползла!

— Идиёт! — с трудом выговорила Инесса, прожевав первую часть бутерброда и вернув себе способность к членораздельной речи.

Конец сентября 1937 года. Небо над аэродромом Сариеньены.

Минут через пять за угол ангара влетел посыльный, протопал сапогами по пыльной траве, размахивая руками, будто отгонял невидимых мух, и с хрипотцой, от волнения переходящей в крик, выпалил:

— ¡Los fascistas están bombardeando nuestras posiciones en Zaragoza! И-15 из Сариеньены в бою! Срочно нужна помощь!

— Вот ведь… Так хорошо сидим! — вздохнул Лёха.

Он, не торопясь, прожевал, сглотнул, посмотрел на Васюка, потом — на небо. Затем поднялся, с сожалением вручил бутыль вина Инессе, из которой та, не сильно соображая, что происходит, сделала приличный глоток. А наш герой перешел на ускоренную рысью и бегом направился к своему борту. «СерО́жа», как хороший ведомый перешел на бег одновременно с командиром.

— Васяня, цепляем маски и полезли тыщи на четыре. До фронта тут километров сто двадцать — сто тридцать, пока долетим — они ещё не закончат. Смотри, если там мясорубка — не ныряем внутрь сразу, держим дистанцию. Работаем парой: пикируем, стреляем, уходим вверх. Как на качелях, понял? Не задерживаясь. Ты следишь за моим хвостом — сбиваешь тех, кто прицепится, и добиваешь подранков. А потом в Сариеньену!

— Ага! А потом в Сардиньеру! — оживился Васюк, запихивая бутерброд за щёку. — Сарди-и-инки… — мечтательно протянул он, явно представляя себе копченых рыбок.

— Сариеньена, Серёжа, Сариеньену. Сардинками так там и не пахнет, — расстроил наш герой своего ведомого.

Через двадцать минут Лёха вглядывался в горизонт, чуть приподнявшись в кресле и почти прижавшись очками к стеклу фонаря. Под крылом вился фронт — серые полоски окопов, редкие вспышки на земле, рваные кляксы дымов. А вот в небе… в небе творился настоящий хаос.

Истребители крутились, как мухи над вареньем в жаркий день. Республиканские И-15, франкистские «Фиаты», парами, одиночно и целыми вереницами, пикируя на полном газу, крутя виражи, старались зайти врагу в хвост. Небо жужжало, ревело, и сотрясалось. Казалось, сама атмосфера взбесилась.

— Собачья свалка… — прошептал Лёха. — Вот где весь Арагонский цирк собрался.

Но внимание тут же переключилось. На фоне этой катавасии, чуть ниже и в стороне, шла красивая девятка. Девять трёхмоторных Savoia-Marchetti, пятнистых, как ящерицы, шли плотными клиньями, уверенно, не отвлекаясь на творящийся в воздухе бардак. Над ними, прикрывая, маячила пара тонких силуэтов — истребители сопровождения.

Лёха только собирался подать команду, как с правого борта, словно вынырнув, в кадр ворвался Васюк. Его «ишак» прошел рядом с законцовкой Лёхиного крыла. Подлетев, Васюк мотнул крыльями, и начал бурно жестикулировать в кабине. Если бы не маска — он бы наверняка кричал, показывая пальцем на строй бомбардировщиков.

— Вот! Цель! Смотри! Поехали!

Лёха чуть отклонил голову, чтобы не упустить Васюка из вида, и вздохнул:

— Так до пенсии точно не дотянем, Васяня… — пробормотал он. — Из-за чужого героизма в квадрате.

Он махнул рукой Васюку, перевёл взгляд вперёд и вниз, положил «ишака» на крыло — и машина, чувствуя волю хозяина, рванулась в пикирование, ныряя прямо к замыкающей тройке бомбардировщиков. Самолет, как сорвавшийся с цепи зверь, врезался в воздух с воем и жадностью.

Глава 14

Какое небо голубое!

Конец сентября 1937 года. Небо над Арагоном.

Лёха с Васюком вошли в пикирование почти синхронно, вызвав бы заслуженную гордость у любого инструктора по лётной подготовке ВВС.

Лёха щёлкнул рычагом створок радиатора, прикрывая их наполовину — в пикировании мотор мог запросто переохладиться, а потом и заглохнуть при резком выходе в набор высоты. Кинув взгляд на панель приборов, он как-то машинально отметил, что стрелка тахометра дрожала у красной черты — мотор ревел на пределе.

— Какое небо голубое! Мы не сторонники разбоя! — громко, во весь дух пел Лёха в кабине несущегося в пике «Ишака».

«Ещё чуть-чуть — и движок разорвёт», — мелькнуло в голове попаданца. Он плавно потянул ручку газа на себя, сбрасывая обороты, чтобы не перекрутить двигатель.

Машина слегка подрагивала в воздушных потоках, стрелка альтиметра стремительно отмечала потерю высоты, а земля начала наползать снизу, заслоняя всё лобовое стекло. Она под ним росла, превращаясь из размытых пятен в чёткие линии, в поля, в дороги, в посевы. А чуть выше горизонта уже начинала вылезать главная деталь во всей этой картине — тёмные пятна, сначала размазанные, которые становились, плотнее, чётче и вот они сформировались в трёхмоторные бомбардировщики. В перекрестье прицела вползала девятка итальянских бомбардировщиков, идущих классическим строем — три тройки, ровно, красиво, как на параде. Итальянцы держались уверенно, будто уже считали небо Испании своим.

Савойя-Маркетти стремительно вырастала в прицеле, как будто сама активно лезла под Лёхины пулемёты. Наш герой смотрел — и никак не мог отделаться от ощущения, что эта штуковина похожа на свинью. Или кабана. Не метафорически, а буквально. Та же грязно-серая туша, раздутый фюзеляж с горбом над кабиной, как холка у откормленного хряка. Торчащий спереди мотор в кольце капота, весь в заклёпках и копоти, этот вытянутый вперед нос… точь-в-точь как пятачок. А из горба водил жалом пулемёт — живой и злой, и уже почуявший, что к нему подкрадываются забойщики.

Лёха вдруг невольно усмехнулся — вот уж не думал, что в бою будет целиться в итальянский бомбардировщик и думать про свинью. Но картина была именно такая — огромная, тяжёлая свиноматка, вздрагивающая в воздухе, упрямо ползущая вперёд, не замечая, что за ней уже пришли с забойным электрошокером.

Вокруг бомберов расцвели огненно-красные чёрточки и нехотя потянулись в сторону наших героев, итальянские стрелки наконец-то проснулись и со всем своим южным темпераментом старались устроить торжественную встречу стремительно несущимся к ним нежданным гостям.

Помня, как в прошлый раз он остался с пустыми магазинами и вытаращенными глазами, вылавливая в прицеле уходящий хвост «Дорнье» и вжимая мёртвые гашетки, Лёха теперь тянул с открытием огня, работал педалями, корректируя заход на цель. Он валились на проплывающие внизу Савои сверху — сбоку под углом градусов в сорок, стараясь не попасть под огонь стрелков. Впереди, растянувшись на полкилометра, шли девять «Савой», извергая перекрестный огонь. Лёха поймал замыкающий самолет в прицел и открыл огонь метров с трёхсот — не дожидаясь того момента, когда до бомбардировщика можно дотянуться рукой, а стрелки уже шьют в упор.

— На дурака не нужен нож! — хор Большого театра позавидовал бы артистизму и напору молодого лётчика.

На этой дистанции бомбардировщик казался гигантским. Лёха видел, как вихри горячего воздуха от выхлопов искажали контуры капота, создавая дрожащий мираж. Чётко просматривалась тёмная прорезь турели, где мелькал ствол пулемёта. А ещё — маслянистые потёки вдоль крыла, от боковых моторов.

« Бей сюда,» — будто шептали ему эти чёрные полосы.

Он целился в консоль крыла, чуть вперёд, туда, где крыло срасталось с фюзеляжем, где обычно размещались основные баки, именно там проходили топливные магистрали.

Пальцы сжали гашетки. Крыльевые «Гочкисы» взревели, выплёвывая тяжёлые 13.2-мм снаряды. И-16 затрясся от отдачи, будто взбесившаяся лошадь. Лёха почувствовал, как изменился баланс на ручке — левый пулемёт стрелял чуть быстрее правого.

— Ему с три короба наврёшь, И делай с ним что хошь! — Хор перешёл на верхние октавы, как будто дружно взяв на себя повышенные обязательства в социалистическом соревновании.

Первые попадания обозначились яркими вспышками вдоль передней кромки крыла. Один снаряд ударил в капот двигателя — оттуда сразу повалил густой чёрный дым. Второй прошил обшивку, оставив после себя рваную дыру размером с кулак.

Стрелок на бомбардировщике дёрнулся, его пулемёт на секунду замолчал. Лёха видел, как в проёме турели что-то мелькнуло — возможно, ранен или убит.

Двести метров — дистанция смертельного рукопожатия.

Секунд пять гремели крупнокалиберные пулеметы, разнося на атомы изделие итальянских авиастроителей.

«Хватит!» — внутренний голос уже визжал об опасности, видя увеличивающегося в деталях итальянца.

Лёха тянул ручку на себя, и мир перевернулся. Перегрузка вдавила в кресло, кровь отхлынула от головы. В глазах поплыли багровые пятна, но он успел заметить, как «итальянец» неестественно кренится на левое крыло, из которого теперь тянулись за самолётом оранжевые языки пламени.

Лёха тянул ручку на себя, избегая тушу бомбардировщика и выходя из пикирования.

— К-к-аакое н-н-небо г-г-голубое! — хор стал слегка запинаться, его бы точно выгнали всей толпой с позором даже из Дворца Съездов. — М-м-мы не сторон-н-ники р-р-разбоя! — общество людей с нарушенной структурой речи имело все шансы выиграть против них судебный иск.

Ишак пронёсся мимо бомбардировщика почти коснувшись его плоскостями — не больше десяти метров, и то, если не придираться. Всё произошло в долю секунды, но в памяти нашего героя это отпечаталось, как серия кадров: пятнистое крыло «Савойи», прошитое пулемётной очередью, мотор с вырывающимся из-под капота дымом, бликующее стекло стрелковой точки, фонтан огня из под фюзеляжа.

Самолёт качнуло, и тут же перегрузка вдавила его в сиденье. Глаза налились тяжестью, мир стал багровым. Лобовое стекло окрасилось в красноватую пелену, но это был не дым — собственные сосуды вносили вклад в цветовую палитру, налившиеся кровью. Мир немного потемнел и сузился до туннеля.

Когда зрение прояснилось, первое, что он увидел — это стрелка альтиметра, радостно крутившегося в обратную сторону, набирая высоту. Лёха прищурился, ощущая, как пот стекает по вискам под кожаным шлемом, качнул головой вправо — влево.

Он выровнял машину по горизонту и осмотрелся, посмотрел вверх — и резко завалив ручку и дав педаль, свалил машину в вираж.

Конец сентября 1937 года. Сельско-хозяйственные угодья под Сарагоссой.

Ганс Фогель, комиссар роты «Рот Фронт» интербригады имени Эрнста Тельмана, стоял, запрокинув голову, не обращая никакого внимания на редкий, но всё ещё опасный свист пуль, проносящихся где-то сбоку. Разбитые стёкла его очков отражали не землю, а небо — огромное, слепящее, испанское небо над Бельчите, где прямо сейчас разворачивалось сражение. Воздушный бой кипел над руинами, как в греческой трагедии: стальные птицы выписывали смертельные фигуры, закручиваясь в виражах, срываясь в пикирования, выдергивая трассерами линии смерти.

Советские «чатос» — пузатые истребители с республиканскими полосами на хвостах — дрались с итальянскими «Фиатами», упрямыми и быстрыми. Они носились парами, тройками, целыми толпами, рассыпались и плевались свинцом. Где-то чуть в стороне, не вмешиваясь, тяжело и лениво тянулись вперёд трёхмоторные бомбардировщики.

— Мимо. Идут на тыловые позиции, — автоматически отметил Ганс, почти вслух, будто зачитывая строчку из рапорта.

Он не прятался. Не пригибался. Не искал укрытия.

Страх… это чувство выгорело в нём ещё под Мадридом. Там, на холмах у университетского кампуса, он впервые копал могилу голыми руками. Тогда он хоронил Вилли — студента-медика из Дрездена, своего первого убитого друга. С тех пор внутри что-то выключилось. Осталось лишь онемение — тихое, холодное, как лёд, где раньше был трепет юности.

Год назад он, молодой ассистент кафедры классической филологии, ещё спорил с профессорами, цитировал Маркса наизусть и искренне верил, что правду можно отстоять словом. Сейчас — сгоревший на солнце, обветренный человек с лицом, испещрённым мелкими морщинами — мог хладнокровно пристрелить фашиста, а затем сесть завтракать, рассуждая о диалектической природе Гейне.

Месяц назад они брали Бельчите. Вернее, то, что от него осталось. Их рота из бригады Тельмана была переброшена под Бельчите в августе тридцать седьмого. Тогда они думали, что это будет триумфальный марш на Сарагосу. Вместо этого — груды битого кирпича, вонь гниющих тел, щербатые фасады и пулемётные гнёзда в алтаре разрушенной церкви, где ещё на стенах висели обгоревшие образы святых. Из семидесяти восьми бойцов роты после тех боёв уцелело девятнадцать. Их вывели, отвели на второстепенный участок — якобы «отдыхать», дали передышку и «пополнили».

Ганс скривился, вспомнив это «пополнение».

Какое там, к чёрту, пополнение — сброд. Разномастный, шумный, вечно спорящий, непредсказуемый, но настоящий человеческий сброд. Иногда — обаятельный, иногда — толковый, но чаще всего — просто головная боль в человеческом обличье.

Баварцы и австрийцы — те, как водится, сразу начали спорить друг с другом. Говорили вроде бы на одном языке, но при этом каждый считал другого идиотом с глупым выговором. Один, из Мюнхена, носил офицерский ремень и называл всех «имбецилен», другой, родом из Зальцбурга, отвечал ему «ВоллиИдиотен» и каждый вечер пел в два куплета гимн «Вахау», а потом требовал венского кофе.

Ганс пытался объяснить им, что в Испании нет ни Вены, ни кофе, ни чётких фронтов, но те всё равно продолжали спорить.

Каталонские анархисты — те были отдельной головной болью. В бою держались достойно, но стоило только закончиться стрельбе, как начинались речи про «революцию внутри революции». Они курили самокрутки, делились последними сигаретами, могли угостить товарища последним сухарём, но при этом с одинаковым жаром плевались при слове «приказ». Ганса называли не иначе как «сержантом нового авторитаризма» и всё грозились «деконструировать вертикаль командования».

Поляки — каждый второй по рассказам с биографией как у героя. Один уверял, что он потомок самого Понятовского. Вранье конечно, но зато были круглые глаза, густые брови и безграничная уверенность в собственной правоте.

Югослав — угрюмый и немногословный. Имени никто толком не мог выговорить.

Испанцы — тут уж как повезёт, кого только не было. Говорили между собой быстро, зло, с гортанными «р» и «с», и понять их было невозможно.

Не взвод — театр.

Ганс вздохнул. Да, с такими можно воевать. Но командовать⁈

Конец сентября 1937 года. Небо над Арагоном.

Лёха даже не успел ругнуться— только увидел, как замигал огонь из стволов ведущего Фиата. Очередь прошила воздух в каких-то метрах правее, и Лёхе казалось, он буквально ощущает, как горячий свинец рвёт обшивку крыльев.

— Пида**сы проклятые! — вырвалось у него, когда он инстинктивно рванул ручку влево.

Не раздумывая, он завалил свой И-16 в левый вираж, в сторону маячивших выше и чуть дальше Савой, н адеясь, что итальянцу будет труднее довернуть влево. Не тут-то было. Ведущий Фиат довернул с неожиданной ловкостью, будто клещом прилип к Лёхе, и тут же повис на хвосте.

Лёха резко переложил ручку вправо, кидая машину в правый вираж, почувствовал, как навалилась перегрузка, и тут же снова резко завалил ручку влево. И-16 взвыл мотором, скручивая резкую бочку. Трассеры снова свистнули мимо — но сильно ближе, чем хотелось бы. Несколько светящихся точек метнулись чуть выше кабины, будто кто-то играл в бешеные жмурки со смертью.

В этот момент случилось неожиданное. Ведущий Фиат вдруг резко клюнул носом, вокруг него неожиданно сверкнуло несколько огненных струй, он дёрнулся и отвалил в сторону, оставляя за собой тонкую, серую струйку дыма.

— Васяня! Красавец! — проорал Лёха и довернул самолёт навстречу Васюку.

— На жадину не нужен нож, Ему покажешь медный грошь, И делай с ним что хошь! — хор вернулся и в полном составе, безбожно фальшивя выводил куплет.

Второй CR.32 уже заходил в хвост Васюку. Довернуть Лёха не успевал и нажал на гашетку метров с четырехсот, целясь куда то по направлению полета итальянского ведомого, отсекая его от Васюка. Его Гочкисы плюнули короткой очередью прямо в лоб итальянцу. Тот не стал искушать судьбу — резко свалил самолет на крыло и рванул за подбитым напарником, не рискнув остаться в одиночку против двух советских истребителей. Видимо, и у итальянцев был предел храбрости.

Лёха потянул машину вверх с намерением зайти снизу к бомбардировщикам. За то короткое время, пока они с Васюком преследовали свою цель, воздушный бой, ещё недавно кажущийся далёким, подкатился почти вплотную. Сквозь нарастающий шум мотора он услышал треск очередей и увидел, как в небе клубится чёрный дым.

И вот тут к ним дотянулась основная «собачья свалка».

Солнце било в глаза, сверкая и отражаясь от крыльев и кабин самолетов. Лёха едва успел рвануть ручку на себя, когда в кабину ворвался рёв мотора и треск очередей. Слева, буквально встав на крыло, пронесся И-15 — его жёлтые полосы мелькнули, как предупреждение. За ним, будто привязанный, висел CR.32 с кроваво-красными молниями на борту. Два самолёта крутились в бешеном вираже, трассеры Фиата прошивали воздух позади «чайки».

Тр-р-рах!

Очередь прошла справа от него. Лёха инстинктивно бросил машину влево и в зеркало, увидел ещё один Фиат, свежий, заходящий ему в хвост.

— Бл***ть! Какое небо голубое! — Новая версия известной песни находила дорогу в сердце исполнителя.

Сердце бешено заколотилось. Слишком голубое! Слишком разбойное!

Вдруг сверху, будто ангел возмездия, рухнул И-15. Его крыльевые ШКАСы плевались огнём, заставляя итальянца резко отвернуть. За мгновение Лёха разглядел лишь кожаный шлем и расстёгнутый ворот комбинезона республиканского пилота.

— Пи***ееее-ц! Мы не сторонники! Сука! Разбоя! — слова рвались из груди, снося в утиль классическое звучание.

Он бросил «ишака» в левый боевой разворот, чувствуя, как крылья дрожат под нагрузкой. Васюк потерялся. Где-то рядом, метрах в ста, ещё одна пара — И-15 и Фиат — крутили смертельную карусель. Итальянец пытался зайти сверху, но «чайка» вдруг сорвалась в штопор, вышла из него в последний момент и впилась очередью в ошеломленного противника. Фиат вдруг дёрнулся и повалил на крыло. Из под капота повалил чёрный дым. Второй CR.32, увидев это, резко рванул в сторону.

Дальше Лёха помнил плохо. Он крутил виражи, бочки, буквально ломал самолет, заставляя идти в какие то размазанные фигуры, он стрелял, по нему стреляли. В воздухе, мелькали самолеты — свои и чужие, силуэты, маневры и трассеры…

Выходя из очередного безумного виража, Лёха вдруг прямо перед собой, в каких-то пятидесяти метрах, увидел светлое брюхо и характерный хвост Фиата. Итальянец, видимо, тоже только что вышел из разворота и на секунду замер в ровном полете — идеальная мишень.

— На хвастуна не нужен нож! Ему покажешь — немного подпоёшь! — Хор шёл на высший балл за самоотверженное исполнение — можно не сомневаться, высший балл, с занесением в грудную клетку, был им гарантирован.

Лёха аккуратно дотянул ручку на себя, поймав врага в прицел. В ушах зазвенела тишина — даже рев мотора куда-то пропал.

Он зажал гашетки. Оба крупнокалиберных пулемёта загрохотали разом. Весь «ишак» затрясся, будто в припадке — вибрация била по рукам, по ногам и даже по зубам.

— И делай с ним что хошь! — хор восторженно проревел в едином порыве.

И тут…

У Фиата неестественно дёрнулось нижнее левое крыло. Сначала оно просто задралось вверх, будто пытаясь сложиться, затем оторвалось по корню — не чисто, а с клочьями расщеплённой обшивки и лентами расчалок.

Самолёт сразу же клюнул вправо, начав беспорядочное падение. Но бипланная схема не дала ему сразу разбиться — верхнее крыло ещё держалось. CR.32 крутился в воздухе, как подстреленный фазан, то задирая нос, то срываясь в штопор, разбрасывая по небу обломки стоек и клочья полотна.

Лёха на секунду замер, наблюдая эту агонию. В последний момент, уже у самой земли, итальянец вдруг выровнялся — возможно, пилот ещё боролся за машину. Но тут оторвалось и верхнее крыло, и остатки самолёта камнем рухнули в оливковую рощу, подняв фонтан чёрной земли.

Тут чья-то шальная очередь шарахнулась по небу, взлетела вверх, дернулась вниз и и упёрлась прямо в мотор Лёхи. Словно кто-то с размаху ударил по капоту гигантской кувалдой — «ишак» вздрогнул всем телом, дёрнулся, закашлялся… и бешеный рёв мотора смолк. Резко сбросил обороты, хрипло рванул раз, другой — и почти затих…

— Сдох⁈ — мелькнула в воспалённом мозгу попаданца.

Глава 15

Натюрлих! Хер Комиссар!

Конец сентября 1937 года. Небо над Арагоном.

Чья-то шальная очередь прочертила небо — сначала взмыла вверх, потом резко нырнула вниз и впилась прямо в мотор Лёхи, будто невидимый великан размахнулся и со всей дури треснул по капоту стальной кувалдой. «Ишак» обиженно дёрнулся, затрясся, закашлял перегретым железом… И наступила тишина.

Мотор не просто сбавил обороты, а захлебнулся. Хрипло плюнул раз, другой… и замолчал насовсем, как подстреленный зверь. В ушах ещё стоял гул, а в наступившей тишине уже слышалось противное шипение — то ли раскалённый металл остывал, то ли кровь стучала в висках.

Лёха кинул взгляд на тахометр — стрелка болталась в районе шестисот в минуту — холостые обороты. Воздух вокруг будто стал гуще, плотнее. Шум боя остался где-то снаружи, а внутри кабины — тишина, в которой Лёхе казалось, стало слышно, как гремит его собственное сердце.

Лёха инстинктивно толкнул ручку газа от себя — привычное движение, отработанное до автоматизма. Но вместо упругого сопротивления ручка безжизненно провалилась. Она болталась, словно парила в пустоте.

— Зрасьте, ушастые ослики, приехали! — выдал заключённый в тесной кабине пилот.

Он дёрнул ещё раз. И ещё раз. Ручка болталась — на себя, от себя — без разницы. Трос управления был явно где-то перебит.

Видимо, устав от выходок наглого погонщика, «Ишак» решил с ним поквитаться за всё: он резво клюнул носом и шустро пошёл вниз, теряя скорость, превращаясь в тяжёлый, непослушный планёр.

Лёха взглянул вниз, и его зад сильнее прижался к парашюту — под крылом пролетало пересечённое поле, полосы кустов и деревьев, серо-зелёные пятна посевов. В общем — полный швах. Где-то там, впереди и южнее, виднелась ниточка окопов, а за ней — относительно ровный участок и вьющаяся широкими петлями дорога.

— Прыгать? Ну нафиг! Внизу же фашисты! — Лёха аккуратно пошевелил ручку, «ишак» лениво и задумчиво, но отозвался на вмешательство.

Выбирать особенно не приходилось. В мозг залезла мысль посадить «Ишака» на брюхо, но, подумав пару секунд, он отверг эту идею и решил попробовать выпустить шасси.

Он перевёл машину в неглубокое скольжение и принялся планировать к линии фронта.

Ухватившись за рукоятку выпуска шасси, Лёха крутанул её левой рукой, правой же стараясь удержать ровно валящийся вниз самолёт. Ох и икалось же, наверное, в этот миг товарищу Поликарпову за идею такой механизации!

Первый оборот — рукоятка шла туго, будто вмёрзла в густое желе…

Тут ему некстати вспомнились васюковские пассатижи, спрятанные где-то за обшивкой.

— Перекусил тросик, пару бочек скрутил — и шасси встали на замки! — с истерическим смехом проговорил Лёха. — Понятно, почему Васюк такой здоровый! Покрутишь эту ручку…

Пятый оборот — пот начал заливать разбалованному комфортом попаданцу глаза.

Десятый — пальцы свело судорогой. Где-то внизу со скрежетом выдвинулись стойки.

На пятнадцатом обороте его ладонь соскользнула, и даже сквозь перчатку он больно припечатал её об обшивку. Самолёт предательски качнулся, Лёха судорожно бросил рукоятку выпуска и обеими руками вцепился в ручку управления, выравнивая самолёт.

Он потерял счёт на двадцать седьмом обороте, когда самолёт снова вдруг дёрнулся — шасси вышли, но не встали на замки. Теперь они болтались, как расшатанные зубы, готовые сложиться при первом ударе…

На каком-то обороте рукоятка вдруг провалилась, будто нож в масло. Лёха услышал глухой удар под ногами — это сработали замки. Ещё два оборота для страховки — и внизу, сквозь дрожащие мутные плексигласовые окошки, мелькнули жёлтые диски колёс. Встали.

— Сорок три… Мы, бл**ть, не поклонники разбоя, товарищ Поликарпов!.. — прошипел в запале наш герой.

Двигатель всё так же возмущённо бухтел на холостых, стрелка тахометра дрожала где-то возле начала шкалы. Лёха чувствовал, как вибрация проходит через всю машину — от кончиков пальцев на штурвале до задницы, прилипшей к парашюту.

Впереди блестела на солнце типичная испанская грунтовая дорога — узкая, пыльная и не особенно ровная. Вот уж совсем не идеальная полоса для приземления, но большого выбора у попаданца не просматривалось.

— Зато не обсажена деревьями! — следуя советам тренеров по личностному росту, нервно нашёл позитивный момент в происходящем Лёха.

Земля стремительно плыла навстречу, и потенциальный клиент психотерапевта аккуратно взял штурвал чуть на себя, выравнивая самолёт. «Ишак» послушно замер в воздухе, будто не решаясь взбрыкнуть и коснуться земли.

Пальцы нашли знакомые рукоятки слепым движением — два резких удара вниз. Где-то в утробе своевольного самолёта захлопнулись заслонки. Мотор заглох сразу, без всхлипов — значит, краны исправны.

Без привычного рёва мотора «ишак» радостно устремился к земле с аэродинамическим качеством мешка с цементом.

Лёха потянул штурвал, но своенравный самолёт уже почти вырвался на свободу — крылья дрожали, теряя последнюю подъёмную силу.

Три метра… два… Колёса почти касались пыльной дороги.

Первое касание вышло жёстким и однобоким — левая стойка первой чиркнула по грунту, подняв фонтан пыли, и тут же ей на помощь пришла и правая, долбанув самолёт изо всех сил.

Первым ударом вредный «ишак» постарался выбить из Лёхи все мысли, оставив только безусловные рефлексы.

Противный самолёт подпрыгнул, завис на мгновение в воздухе, и Лёха инстинктивно чуть отработал штурвалом, гася инерцию. И тут же последовал второй удар — упрямый самолёт пнул лётчика под зад сильнее, уже обеими стойками. Снова удар — и… хвост сам собой рухнул на дорогу, подняв облако пыли.

Лёху швырнуло в кабине, хорошенько приложив кумполом в шлемофоне о фонарь, привязные ремни врезались в плечи, и мир стал на миг чёрно-белым. На секунду в глазах поплыли серые пятна, но сознание не уплыло совсем — тренированный советский череп отделался только лёгким звоном в ушах.

— Как после дружеской пощёчины от Наденьки… — мелькнула тусклая искра сознания. — Тьфу ты, вот ведь вспомнится! Хорошо я вовремя рот захлопнул, а то бы про целовать девочек можно было забыть… — способность мыслить ворвалась в измученный тряской мозг, порождая ужасную мысль.

Фюзеляж гордости советской авиации жалобно проскрипел, но выдержал такую издевательскую посадку. Теперь «ишак» и Хренов неслись в припрыжку по дороге, поднимая за собой знатный шлейф пыли. Непонятно, кто кем управлял в этот момент.

Лёха ударил по тормозам — «ишак» взбрыкнул, дёрнулся, постарался впечатать дурацкого лётчика внутри себя ещё раз, но ловкий наездник сумел увернуться от дружеского подзатыльника. Колёса заскользили по пыльной дороге, оставляя за собой два чётких следа. Пневмосистема также попыталась выпендриться — педали стали тяжёлыми, будто налитыми свинцом, но молодой и тренированный организм превзошёл вредную железяку — скорость начала активно падать.

Ещё один удар по тормозам — и упрямое железное животное слегка подпрыгнуло на неровности, вынужденно сбросив скорость. Испанские дорожники внесли свою лепту в создание авиационной полосы препятствий. Пыль густыми клубами заволокла кабину, проникая сквозь щели фонаря, закрывая новоявленному укротителю стальных коней обзор!

— Только таксометра не хватает, через десять копеек поворот! — не к месту вспомнил анекдот Лёха, пытаясь разглядеть набегающий прямо по направлению движения пейзаж.

Двести метров… триста…

По дрожащей стрелке спидометра было видно, как самолёт активно теряет скорость.

С последним скрежетом тормозов своенравный «ишак» послушно замер посреди дороги, подняв облако рыжей пыли. Наступила оглушительная тишина — только треск остывающего мотора да шум ветра за фонарём из плексигласа вносили возмущение в окружающую действительность.

Лёха с трудом разжал пальцы на ручке управления. Ладони были мокрыми, спина — вся в поту. Он сделал глубокий вдох, потом ещё один, и только тогда осознал — получилось.

— Ты, конечно, редкостный ишак, но зато свой, советский! — возбуждённый наездник любовно похлопал верное животное по зелёной обшивке.

Он посадил «ишак» на эту богом забытую дорогу — и они оба остались целы!

— И делай с ним что хошь! — Хор в едином порыве зааплодировал советскому лётчику.

Конец сентября 1937 года. Пригороды города Сарагосса.

В небе один из истребителей, дымя, вывалился из боя и начал терять высоту.

— Если сядет… то где-то здесь, — подумал Ганс.

— Parteigenosse! — кто-то дёрнул его за рукав. Бойцы тыкали пальцами в небо, орали разом на всех своих языках и диалектах.

Тьфу, принесла нелёгкая, — подумал Ганс, его чистый литературный немецкий звучал уже пародийно среди этой какофонии.

Ганс вздохнул:

— Ja, ja… Verfluchte Flugzeuge. Dieser verdammte Krieg… Scheiße… — Да-да… Проклятые самолёты. Эта проклятая война… Дерьмо…

Самолёт снижался прямо по направлению к их позициям. Промелькнул лобастый мотор, надпись LEX-23, раскрашенный республиканскими полосами хвост — и самолёт исчез за деревьями у дороги.

— Приведите ко мне лётчика, — спокойно приказал Ганс, не отрывая глаз от неба, где решались чужие судьбы.

Минут через двадцать в домик к Гансу завалилась шумная, жестикулирующая толпа, возглавляемая слегка помятым, но вполне бодрым советским пилотом. Тот широко улыбался, протирал ссадину на подбородке и что-то оживлённо рассказывал на испанском, щедро перемежая свою речь шикарными русскими ругательствами и внезапными вкраплениями ломаного немецкого.

— Карамба! Бл**ть! — эмоционально рассказывал русский, размахивая руками и хлопая себя по бокам, — Смотрю — уже только жопа из кабины торчит, понимаешь? ¡Culo para arriba! Шайзе арш нах уй штрассен! Ферштейн?

— А я ему — а иди ты на… и пистолетом так, вежливо! — и тут лётчик выдал такую тираду, что даже каталонец заулыбался.

Как оказалось, не обошлось без эксцессов. Один из австрийцев, ушлый парень с хитрым взглядом и носом, как у лесного хорька, попытался было прикарманить оставшийся без присмотра на сиденье шёлковый парашют русского пилота.

— На бинты, Genosse! Исключительно на бинты! — оправдывался он позже, закрывая руками задницу.

Но закончилось всё быстро и недвусмысленно — советский гость, заметив «экспроприацию», не стал миндальничать, а достал пистолет и врезал им со всей молодецкой дури прямо в торчащую из кабины задницу австрийца. Эффект был молниеносный — визг, треск ткани и неловкое молчание всей толпы.

Теперь тот австрияк стоял в углу, слегка согнувшись, не рискуя присесть, и злобно исподлобья косился на пилота, который, кажется, уже немного жалел о своей резкости. Хотя и не сказать, чтобы слишком.

— Ich bin Hans, командир этого интернационального сброда, — коротко представился комиссар, протискиваясь через тесную комнату.

— Лёха. Советский доброволец, — пилот пожал ему руку крепко, с каким-то развесёлым задором, как будто они встретились не на войне, а в пивной на Октоберфесте.

Ганс вздохнул и окинул взглядом свою разношёрстную публику. Баварец втихаря уже вовсю наливал шнапс в жестяные кружки, объясняя, что это «лучшее средство после такой посадки». Поляк с профессиональным интересом щупал плотную ткань лётного комбинезона. Югослав молча стоял у стены и сверлил взглядом то русского, то австрийца, словно решал, стоит ли повторить поступок русского, но чем-нибудь потяжелее.

Комиссар потер переносицу и устало пробормотал, глядя на всё это безумие:

— Willkommen in der Hölle, товарищ. Здесь жара, хаос и кровь. Добро пожаловать в Ад!

Конец сентября 1937 года. Участок фронт роты «Рот Фронт» интебригады Эрнста Тельмана.

Командный пункт бурлил народом, как вокзал в день отмены всех поездов. Комиссар роты «Рот Фронт» Ганс Фогель — высокий немецкий филолог, в плаще и с красной повязкой, которую он периодически поправлял, сидел на ящике из-под мин и раздавал указания на следующий день. Точнее — ночь. Ибо они давно уже осуществляли половину всех действий по ночам, и наступающая не обещала быть исключением.

— Kameraden! — сказал он громко, перекрывая гул голосов. — Ruhe! Ruhe! Тихо, ферфлюхте швайн!

Громкость шума на КП несколько упала, но до тишины было ой как далеко. Около него стояли, сидели люди в разной форме, разных национальностей, с разными флажками на нашивках. Тут же, синхронно, его указания переводили сразу на несколько языков.

Ганс шлёпнул ладонью по столу.

— Ты, Густав, — он ткнул пальцем в худого парня с небритым лицом, потом задумался на секунду и продолжил: — Или нет, ты Хуан. Возьмёшь двух или трёх человек. Сегодня вечером, сразу после темноты, пока фашисты жарят свои сосиски, совершите налёт на их окопы. Нужно раздобыть «языка». Или всё-таки ты Густав?

— ¿Un prisionero? — уточнил Хуан.

— Sí, un puto prisionero. Надо выяснить, кто сидит у нас напротив и какие у них цели. Франкисты всё время меняются. Если получится — тащите офицера. Только быстро и без глупостей. Объясни Густаву, где вы проходите в тыл к франкистам. Но на тебе, Хуан, отдельное задание.

Он обернулся, увидел Лёху, устало стоящего чуть в стороне. Тот пытался понять, о чём говорят, но только вылавливал отдельные слова: Schnell, франкисты, idiota, mientras tanto, тыл…

— Хуан и вы двое! — Ганс щёлкнул пальцами перед лицами бойцов. — Возьмите этого советского лётчика. Да, вот его. Отведите в тыл и сдайте его кому-нибудь нафиг. Он тут только мешается. Да, осторожно, фашисты совсем озверели и шастают по нашим тылам как хотят. Идите в обход. Если надо — ползите. Ты знаешь эту дорогу через воронки от снарядов.

Он повернулся к Лёхе:

— Comrade, go mit them. Seguro! Gut Route. Kein fuego, capisci⁇(Товарищ, иди с ними. Безопасно! Хороший маршрут. Без стрельбы, понял?)

— Капищи?.. Капут, что ли?.. — удивлённо переспросил Лёха.

— Ниихт капут, карищи, как «понимаешь»! — буркнул баварец.

— Ага, ага… Ну как скажешь, — проворчал Лёха. Надо Браунинг вычистить на всякий случай, — подумал наш герой.

— Derecha, luego links, und dann zack-zack durch el bosque, — оживлённо добавил австриец, тыкая пальцем куда-то в сторону.

— Ага, ясно. Сначала направо, потом налево, потом «цак-цак» через лес. Ну ох***енно как понятно, — пробормотал Лёха.

— Rápido, pero silent, ¿sí? Kein Geräusch, kein ruido, — сказал Густав, сложив палец к губам. (Быстро, но тихо, да? Ни звука, ни шума.)

— Да бл**ть, я понял. Молча крадёмся через самую жопу фашистского сектора, — кивнул офигевший от яркого интернационализма Лёха. — Да, тяжело в деревне без баяна…

В это время комиссар подошёл ближе, вытащил из-за пояса карту, потрёпанную и испачканную, развернул её прямо на ящике и ткнул пальцем в какой-то изгиб линии фронта. Он заговорил громко, с нажимом, и при этом выдавал такую лихую смесь языков, что Лёха аж подивился, поняв отдельные слова — да и те с трудом:

— Hör zu, Kamerad!(Слушай, товарищ!) — начал он, сверля Лёху взглядом. — Dein Flugzeug ist sicher, ja? Ich habe gestellt ein Mann mit Gewehr! Tranquilo. ¡Todo está vigilado!(Твой самолёт в безопасности, да? Я поставил человека. Спокойно. Всё под охраной!)

Он обернулся, крикнул кому-то:

— Pedro! Dime cuándo vienen los tanquistas rusos.(Педро! Скажи, когда придут русские танкисты.)

Тот что-то крикнул в ответ, но Ганс не стал слушать, повернулся снова к Лёхе:

— Übermorgen! Panzer kommen! Russkiy tanki, muy fuerte. Haben LKW. Vielleicht helfen… но ты, amigo, besser selbst buscar un coche! Capisci?

(Послезавтра! Танки приедут! Русские танки — очень мощные. У них есть грузовик. Но ты, дружище, лучше сам найди машину! Понял?)

Лёха пытался уловить хоть какой-то порядок в этом словесном шквале. Что-то про танкистов, машина нужна, сам ищи, сам вези… Понял, как всегда, через раз.

— Ага… Claro, capisci(Ясно, понял), — пробормотал он. — Всё понял. Только вот не понял — что понял. — кивнул Лёха, поправляя шлемофон. — Было бы смешно, если бы не было так похоже на правду.

— Натюрлих! Хер Комиссар! — отсалютовал в ответ он.

Началась суета. Лёху сначала пихнули к Хуану, но затем, пока Хуан о чём-то экспрессивно спорил с Густавом, его передали уже Густаву, потом обе стороны стойко отпихивали его обратно. Почувствовав себя мячиком для пинг-понга, Лёха рявкнул им всё, что у него накипело, по-русски и с выражением.

В итоге, после нескольких минут ругани, маханий руками и пары почти начавшихся скандалов, Лёха снова оказался в команде с Густавом, обреченно махнувшим рукой, и парой странных типов: тощий и мелкий австриец с едва заметными усиками и здоровенный баварец с лицом мясника, буквально сошедший с иллюстраций фильма «Резня бензопилой».

— Ты точно не хочешь хряпнуть перед дорогой? Там, говорят, дубак будет… — шепнул австриец, косясь в сторону леса.

— Нет, спасибо, — коротко ответил Лёха, хотя сама мысль показалась ему очень интересной.

— Ну, и упрямый ты идиот! — буркнул тот, почесал нос и наклонился ближе. — Кусачки есть? — спросил почти шёпотом, глядя куда-то поверх головы.

Лёха вяло кивнул. Он не очень понял, о чём речь, но кивать было проще, чем переспрашивать.

— Хабен! Хабен! — сказал он уверенно. Хотя какие ещё кусачки? И главное — зачем в тылу кусачки?

Лёха поправил шлемофон, вздохнул, посмотрел на небо и буркнул:

— Ну, Лёха… немецкий интернационал в действии! Опять тебя вписали в какой-то блудняк, не спросив.

Поправив шлемофон, проверив верный Браунинг и подвесив на ремень флягу с чем-то приятно жидким и здоровенный подсумок с гранатами, ловко выменянные на парашют, наш товарищ отправился с бюргерами в темнеющий лес.

Ровно в сторону фашистских позиций…

Глава 16

Хундарт километр гехрюхен

Начало октября 1937 года. Где в полях под Бельчите, окрестности Сарагоссы.

Всё было спокойно. Подозрительно спокойно. Поля дремали в ночной тишине, будто вымерли. Ни выстрелов, ни голосов. Лишь изредка, где-то далеко-далеко, хриплая франкистская гаубица лениво выплёвывала снаряд в глубь республиканского тыла — словно напоминая, что война всё ещё идёт, но без лишней спешки.

Лёха шёл третьим в колонне, стараясь не потерять из виду щуплую тень впереди — Моцарта. Тот постоянно таскал с собой губную гармошку и временами выдавал на ней такие переливы, что у окружающих начинался нервный тик. На прозвище тот не обижался, наоборот — щерился, как довольный лис, и при случае всё равно дудел своё. Иногда, когда Моцарт вдруг замирал, Лёха, не успев вовремя притормозить, въезжал ему в спину — на что австриец шипел проклятья себе под нос на смеси немецкого и чего-то.

Лес закончился внезапно. Впереди открывалось поле — чёрное, тёмное и на вид ровное. Ведущий пригнулся, остальные тоже присели, и пошли полуприседом, крадучись. Лёха, не видя смысла в этом театре, только хмыкнул про себя. Хотя… могут и простреливать. Тут, на испанской земле, линии фронта были настолько условны, что иногда казалось — и свои могут шарахнуть. Для профилактики.

И тут вдруг небо вспорола ракета, таща за собой длинный мерцающий хвост. Холодный белый свет разрезал тьму, словно кто-то резко включил свет в кинотеатре, застав врасплох занятых всякой интересной ерундой зрителей. На секунду всё стало видно — как днём. В пятидесяти метрах впереди что-то с грохотом рвануло. Земля дрогнула.

Группа мгновенно рухнула на землю. Лёха, падая, больно треснулся коленом о какой-то корень или камень, зашипел, стиснул зубы. Подняв голову, увидел, как вся колонна распласталась в разные стороны, прилипнув к почве, будто тёмные холмы.

Минут пятнадцать они куда-то ползли. Земля была сухой, жёсткой, колючки цеплялись за комбинезон, да ещё Лёха пару раз получил по зубам сапогом Моцарта. Ползущий впереди Густав вдруг пропал. За ним исчез и Моцарт. Лёха прополз ещё несколько метров — и внезапно съехал мордой вперёд в большую и глубокую воронку. Следом на него съехал и сел, вжал в грунт упитанный баварец.

Вторая ракета взметнулась в небо. Лёха поднял глаза — и замер.

Прямо перед ним, из песка на дне воронки, торчала часть черепа. Человеческого. Отполированный непогодой он сверкал теменной частью и казалось улыбался советскому пилоту, будто здоровался.

Роло, тот самый баварец с лицом мясника, усмехнулся и дурашливо шепнул на ухо Лёхе:

— Гуттэн Моргэн. Ви гейтс?(Доброе утро. Как поживаете?) — с оттенком кладбищенского юмора.

Лёху передёрнуло. Хорошо, что он не ел с вылета из Лериды — желудок просто свело в спазме. Нет, он видел жмуров. Даже активно участвовал в их появлении. Но тут, в ночной тишине, в тёмной воронке, с рукой, словно специально приготовленной для рукопожатия — ему было не по себе.

Немцы устроились на краю воронки, развалившись будто на пикнике, только без скатерти и с полузасыпаным черепом. Моцарт первым делом достал фляжку. Помолчав, передал её по кругу. Роло, баварец, глотнул, причмокнул и усмехнулся. За ним сделал глоток Густав.

Лёха, наблюдая за этим ритуалом, чуть помедлил, потом достал и свою флягу. Пить хотелось жутко, во рту пересохло. Он сделал осторожный глоток — и тут же поперхнулся. Горло обожгло так, что глаза полезли на лоб.

— Ого! Что же это я так выменял-то?.. — только и смог прошептать он, прижимая флягу к груди. — Не иначе, какой-то самогон из адских табуреток.

Они уже собирались перелезать на другую сторону воронки, как вдруг воздух прошила очередь. Пулемёт простучал коротко, жёстко и методично. Пули прошли по земле, словно стая разъярённых ос — злых, режущих воздух с шипением.

Когда стрельба стихла, они молча продолжили путь.

— Хрена себе у них тут тыл… — прошептал Лёха, пригнувшись. И добавил про себя: «Пора заканчивать с этим экстремальным туризмом.»

Осветительных ракет больше не было, и они некоторое время ползли в полной темноте. Где-то через четверть часа Лёха окончательно потерялся и начал злиться на немцев. Свалившись в новую воронку, Лёха подполз к Густаву и, собрав свои познания в немецком, прошипел:

— Нах хаузе зу гейн? Вир гейн рихтих?(Идти домой? Мы идём правильно?)

Немцы радостно заржали в ответ.

— Я-я! Нах Хаузе! — смеясь отозвался Густав. (Да, да, домой!)

Это в какую же это «хаузе» сторону… — озадачился Лёха.

— Блёда крииг, — сказал Роло, повернувшись на бок. — Их бин шон хундарт километр гехрюхен. Майне айа тун вэ.(Глупая война. Я уже сто километров прополз. Яйца болят.)

«Конечно, захрюкаешь тут. Все сто километров так и будешь хрюкать. И яйца точно отвалятся на раз,» — мысленно согласился с «мясником» Лёха.

Моцарт тихо хихикнул в кулак.

— Вохин ецт? — спросил Моцарт и достал компас. (Куда теперь?)

«Бл**ь, я с этими орлами точно в какой-нибудь во Хер попаду,»* — уже икалась эта история попаданцу.

Немцы снова достали фляжки и пустили по кругу. Раздался булькающий звук.

— Вас ист дас? — поинтересовался Лёха. — Этот булькающий звук.(Что это?)

— Дас ист вассер! Глюкерн, геноссе. Зеа штарк, — заржал Моцарт в ответ. — (Это вода, товарищ. Буль-бульк. Очень крепкая.)

Немцы снова заржали. Ща точно наклюкаются, — решил Лёха. Он пожалел, что не проверил свою фляжку перед выходом, но пить хотелось зверски.

Лёха потянулся к своей фляге и с осторожностью, чтобы не поднимать локоть слишком высоко, вынул пробку, запрокинул флягу и сделал глоток. Во рту пыхнуло огнём. Он переждал мгновение, рыгнул, как Змей Горыныч, и сделал новый маленький глоточек ещё раз. Стало совсем прохладно, и он решил, что немного взбодриться не помешает. А потом сделал ещё один маленький глоточек.

Внутри Лёхи начал подниматься странный жар, словно из костей вынимали тепло и забрасывали раскалённой кочергой прямиком в череп. Лоб будто вспыхнул, как печная дверца, и на мгновение показалось — верхняя часть головы просто срезана. Он машинально протянул руку к макушке, ощупал — так и есть! Волос на голове больше не было!

— Моцарт! — прохрипел он.

— Я? Вас?(Да, что?)

— Майнер шадель ист капут. Нахрен, — напряг оставшиеся в живых извилины наш полиглот. (Моя голова сломана.)

— Натюлих? — в голосе австрийца сквозило тревожное веселье.

— Абсолютно, — кивнул Лёха и поднял флягу. — Надо глотнуть, пока боль не началась. Облегчить страдания.

Он отпил, чтобы смириться с приговором. Жгучее тепло скатилось по горлу, будто керосин смешали с перцем. Глаза наполнились влагой — но теперь не только от табуретовки, а от необходимости умереть вот так, по-дурацки, молодым, в темноте, рядом с этими вонючими интерпомогателями. Он всхлипнул, сам от себя не ожидая.

Лёха ощутил, как тот самый Моцарт начал ощупывать его голову.

— Дэр хэльм зицт ви ангэгоссэн!(Шлем сидит как влитой.)

— Ну тебя, чурка немецкая. Хреновый из тебя доктор! Не умеешь нормально диагноз ставить!

Автор воздержится от дальнейшей дословной передачи реплик, ибо все четверо достигли такой степени просветления, что стали понимать друг друга с полуслова.

Жар в Лёхиной груди поднимался, голова будто налилась тяжестью, и он снова откупорил флягу. — От всех этих философских рассуждений пить хочется нестерпимо.

— Да, давайте уже выпьем, — подал голос Густав. И все по очереди приложились к своим флягам — кто-то молча, кто-то с одобрительным шмыгом.

— Ну, — Моцарт приподнялся и положил голову на локоть, — мы же не можем тут, э-э, валяться до рассвета? Ну, хоть кто-то помнит, какого чёрта мы тут торчим?

— Может, это всё Хуян? Он же должен был отвести нас в тыл! — с невинным видом предположил Роло.

— Нет, — Густав медленно покачал головой, — в этом всём точно был смысл. Сейчас… — Он щёлкнул пальцами. — Вспомнил! Это. Пленные!

— Точно! — поддержал Лёха, ощущая горячую жажду деятельности. — Мы должны взять пленного. Вперёд!

Начало октября 1937 года. Где в полях под Бельчите, окрестности Сарагоссы.

Ганс устал. Сильно устал. День вроде бы начинался мирно — редкие выстрелы на передовой, лениво припекающее полуденное солнце, разлитое в воздухе осеннее спокойствие — будто сама война решила взять выходной. Но ни черта подобного.

Сначала этот русский лётчик — весь в пыли, с ссадиной на щеке, с бешеными глазами, да ещё и с какой-то чёртовой историей про парашют и гранаты. Потом пошли доклады, выяснения, звонки в бригаду, которые были больше похожи на изощрённую пытку — от телефонного треска у Ганса разболелась голова. Эхо, обрывки слов, ругань на трёх языках тоже не способствовали душевному спокойствию. Казалось, проще было бы докричаться до бригады через поля.

Опять же, Ганса обязали охранять этот русский самолёт — как будто все остальные дела взяли и отменили.

Сборы разведгруппы, добывание в бригаде боеприпасов и еды… да ещё и куча хозяйственных дел свалилась на голову филолога. К вечеру Ганс чувствовал себя выжатым, как половая тряпка. Командирские заботы не отпускали, но тело уже не слушалось.

Он молча подошёл к шкафчику, достал небольшую мензурку и налил себе шнапса.

— Прозит, — пробормотал он.

Быстро, не чокаясь, опрокинул в себя и, не снимая сапог, рухнул на койку. Шевелиться не хотелось. Заснул почти мгновенно, с ощущением, что завтра дурдом начнётся снова.

Ночью его разбудила простая, вечная нужда. Он, пошатываясь, вылез из койки, накинул на плечи кожаную куртку и вышел наружу. Освободившись от излишней жидкости в организме, вздохнул, расслабленно глядя на небо.

Небо переливалось мириадами звёзд. Тишина и спокойствие. Ни единого выстрела.

Повернувшись, Ганс заметил, что караульного у штаба нет. Ни силуэта, ни огонька сигареты, ни даже покашливания. Он поморщился.

— Совсем распустились… Курить упёрся куда-то! Разболтались, чёрт бы вас побрал… — проворчал он, направляясь туда.

Это была последняя оформленная мысль в его голове. В следующую секунду — вспышка, короткая и ослепляющая — блеснула у него в мозгу.

А затем наступила темнота…

Октябрь 1937 года. Штаб авиации Императорского флота, район Касумигасэки, центральный Токио.

Начальник штаба авиации Императорского флота, контр-адмирал Сигэёси Иноуэ сидел, задумчиво склонившись над чертежами, аккуратно разложенными на столе его старательным помощником. Бумаги были в пятнах, помятые, с загнутыми краями — как будто сами прошли через войну. Что, в общем, было недалеко от истины: они прибыли из той самой далёкой Испании, где одни белые гайдзины радостно резали других таких же белых гайдзинов.

Эти бумаги ему прислал заместитель начальника Морского генерального штаба, контр-адмирал Исороку Ямамото, курирующий департамент разведки флота, лично, с курьером. Каким именно образом ухарям из третьего отдела Генерального штаба удалось добыть подобное — было окутано туманом. Туманом войны. Но сам факт доверия значил многое и очень многое. Иноуэ ценил Ямамото-сан, тут он позволил себе улыбнуться, ум, дерзость, умение видеть и выделять главное.

На схемах были графики — высоты, скорости, дальности, кривые скороподъёмности. Судя по всему, расчёты касались попыток перехвата атакующих бомбардировщиков взлетающими с аэродрома истребителями. Новейший советский И-16 и новейшие немецкие «Хенкели» и «Дорнье». Он молча провёл пальцем по извилистой линии, обозначающей траекторию подъёма.

Контр-адмирал поднялся и медленно прошёлся по кабинету. Всё ясно.

Во-первых — истребители не успевают. Если не барражируют заранее в воздухе. Ни по какой из кривых они не догоняют бомбардировщики, если те уже в небе. А это значит… он даже потёр руки, подавляя возбуждение. Значит, внезапный удар возможен! Если атаковать первым — с воздуха, без объявления, внезапно — шансов у противника почти не остаётся. Проклятые янки со своим Перл-Харбором! Конечно, не сейчас, но всё-таки… мысль интриговала. Хотя, конечно, надо всё проверить, прежде чем выносить своё суждение.

Во-вторых — и, возможно, главное, что его буквально привело в восторг — надпись на одном из листов, сделанная по-русски, размашисто, печатными буквами:

«План ЗАХВАТА КИТАЯ».

Китая. Китая! Значит, Советы всерьёз планируют захват Китая. Не просто вмешательство, не только помощь, а захват. А это многое меняет. Армия, с которой флот грызётся за влияние, похоже, вляпалась в Китае по самые уши.

Иноуэ сжал тонкие губы:.

— Эти безумцы из Генштаба армии уже полностью увязли в Китае, а теперь лезут к русским… Флоту придётся спасать страну снова. Это вам не китаянок трахать! — злорадно подумал Иноуэ-сан.

Значит, пора готовить переброску новейших флотских самолётов на континентальные базы. Срочно форсировать ввод в строй авианосца «Сорю» и срочно готовить переход полностью на монопланы. Новый A5M «Claude» конечно хорош, но русский И-16 выглядит сильнее… А значит, надо пнуть этих лентяев из промышленности и заставить их сделать новый самолёт на замену «Claude» с нормальными убирающимися шасси, как у русских.

Он снова сел, задумчиво глядя на последнюю страницу.

Да. И, пожалуй, третье, не менее важно — надо поддержать Ямамото-сан. Открыто влезать в его конфликт с руководством страны — неразумно, но негласно и осторожно — непременно надо помочь.

Ямамото-сан этого заслуживает.

Начало октября 1937 года. Где в полях под Бельчите, окрестности Сарагоссы.

Ночь под Бельчите выдалась тёмной, как у негра в за… в душе у демона, и такой же влажной и липкой. Трое почти невидимых теней, выписанных лично начальником разведки легиона «Кондор» аж из самого Берлина, бесшумно крались по разбитому полю, усыпанному воронками всех калибров и поросшему уже высохшей на ярком испанском солнце травой, цепляющейся за ноги.

Возглавлял небольшой отряд из отдела диверсий и саботажа Абвера лейтенант Шмухель — настоящий белокурый ариец, раздражённый всем на свете. Его чуть не отчислили с курсов Абвера, когда, получив задание «отстрелить мишеням яйца», он на полном серьёзе поинтересовался: какие именно начальство желает отчекрыжить — исключительно левые или только правые? И ведь отстрелил, как и приказали, в шахматном порядке. С тех пор у него прочно закрепилась слава снайпера с патологическим чувством юмора.

За ним, тихо пыхтя, как паровоз на парах, крался здоровенный фельдфебель Шварц, на первом же занятии по бесшумному убийству сломавший тренировочному манекену деревянный череп и жаловавшийся на «слишком мягкий материал». Увешанный большей половиной припасов и оружия группы, бывший мясник из Баварии пёр как танк, но удивительно производя минимум шума.

Замыкал небольшую процессию рядовой Микаэль Шайзенигер. Тихий и скромный отличник, помимо своей любви к змеям, зубным врачам и допросам, отличался какой-то сверхъестественной способностью находить дорогу и обходить засады.

— Вижу проход, — прошипел Шмухель и ткнул пальцем в проволоку, которая уже давно не имела колючек.

Группа обошла секрет республиканцев с такой лёгкостью, что даже как-то неловко стало. Где испанская бдительность? Где бдительные часовые? Где стрельба в темноту по каждому шороху?

— Эти ленивые свиньи опять спят, — прошипел лейтенант, глядя на пустую траншею. — Где нам теперь этих пленных мудаков ловить! Идём к сортирам. Там у них всегда душевная жизнь кипит.

— Поймаем кого-нибудь с расстёгнутыми штанами — вот тогда и начнётся настоящий Блицкриг. Молниеносный удар по тылу, так сказать…

Группа призраков поменяла направление в сторону зоны повышенной ароматности.

— Ахтунг, шаги, — прогнусавил мясник. Группа быстро слилась с рельефом местности, прикинувшись темными пятнами.

Из-за угла траншеи появился некто в кожанке, гарцующий вприпрыжку по направлению к выкопанным удобствам. Он направился к ближайшей точке, замер на несколько секунд, облегченно что то произнёс и стал поливать со священным сосредоточением. Закончив процесс, кожаный развернулся, сделал пару шагов, закурил и поинтересовался в пустоту:

— Где, мать его, часовой⁈ — раздражённо буркнул он по-немецки, окинув взглядом пустую траншею.

— О как! По-нашему, — мысленно удивился Шмухель и кивнул Шварцу.

Фельдфебель, демонстрируя чудеса грации, не свойственной туше с кулаками такого размера, метнулся к кожаному и смачно приложил его с размаха по голове кулаком.

— Ты что творишь, идиот! — прошипел Шмухель, наблюдая, как комиссар с тихим «Хррр!» складывается пополам. — У него сейчас позвоночник в трусы высыпался! Я кого допрашивать буду!

И тут — конечно, как же без этого! — из-за угла, зевая и куря, появилась морда часового.

Реакции испанского нарушителя дисциплины позавидовал бы ловец змей. Миг он смотрел на заваленного комиссара, на гиганта с кулаками, на Шмухеля… и не стал разбираться. Вопя не своим голосом «АЛАРМААА!», он испарился в темноте с такой скоростью, что пули не успели за ним.

Из глубины траншеи щёлкнул затвор и раздался первый выстрел — БАХ! Потом ещё — БАХ! А потом — трижды БАХ! Мир вокруг моментально перешёл от состояния сонной неподвижности к истерике, полной шума и веселья.

— Шайзе! — взвыл Шмухель, думая, что теперь он до конца жизни будет ненавидеть слово «сортир». — Уходим! Они проснулись!

— А я говорил, что опять будет одно дерьмо! — заорал Шайзенигер, перелетая через бруствер и в душе мечтая родиться заново и стать как просила бабушка — бухгалтером.

Шварц, не теряя времени, закинул кожаного на плечо, как мешок с картошкой, в один прыжок миновал бруствер и помчался прочь от республиканских позиций — в сторону здравого смысла.

Начало октября 1937 года. Где в полях под Бельчите, окрестности Сарагоссы.

Они снова куда-то поползли. В какой-то момент наш герой случайно заметил, что его товарищи где-то потерялись. Лёха лёг и уставился в темноту, размышляя над тем странным поворотом, в который их завело это ночное блуждание. Звать остальных он не решался — слишком уж близко находилась вражеская линия, и каждый звук мог обернуться бедой. Это было отвратительно. Но что поделать — придётся брать пленного в одиночку!

Он допил остаток из фляги. Жидкости оказалось подозрительно много. Пахло спиртом, но в затуманенный мозг пришло сравнение со вкусом ослиной мочи. Однако жажду напиток утолял отлично — и на том спасибо. Лёха остался разочарован внезапно опустевшей ёмкостью. Он потряс фляжку, пытаясь добыть ещё хоть немного.

Внутри него стало разгораться тепло, будто кто-то тихонько поджёг внутренности. Он снял шлем, потрогал лоб, нахмурился, надел обратно и снова пополз. Вперёд. Как он себе этот «вперёд» представлял.

Сквозь рваный проход в проволоке он медленно протиснулся на другую сторону и подполз к брустверу, выложенному из мешков с песком. Оттуда, с той стороны, доносились приглушённые голоса и шаги по деревянному настилу.

Лёха замер. Несколько секунд — или минут — он просто лежал, прислушиваясь, пытаясь различить шумы. Наконец, решившись, он осторожно приподнялся и выглянул из-за бруствера.

Траншея, к которой он подполз, была почти такой же глубины, как и те, что копали республиканские ребята под Бельчите — может, чуть поуже, зато она была шикарно обложена мешками с песком. Узкий, выдолбленный в глине ход, пахнущий потом, металлом и мокрыми тряпками. Лёха поднял голову — и тут увидел, как кто-то неспешно вышагивает из-за поворота.

На фигуре не было каски — только мятая кепка, как у почтальона. Оружия он не разглядел, но в такие моменты проверять особо некогда. Лёха крепче сжал «Браунинг», наклонился — и, не раздумывая, со всего размаху врезал рукояткой пистолета по затылку вояки. Сухой и глухой удар раздался в темноте ночи, будто по бревну с силой ударили палкой. Тень осела вниз с грацией мешка с картошкой, не проронив ни слова. Только ботинки дрыгнулись в коротком полёте.

— Гуте Нахт! Спокойной ночи, нах… — пробормотал Лёха и, не теряя ни секунды, перекатился через бруствер.

Глиняная стенка траншеи обвалилась под его тяжестью, пыль ударила в нос, в глаза, и Лёха съехал на заднице прямо на лежащие внизу тело. Несколько мгновений и впереди снова послышались шаги. Лёха пригнулся. Стрелять не хотелось.

— Хосе! Хорош ср**ть в нашей траншее! — громко раздался возглас и ботинки затопали по настилу, неумолимо приближаясь.

Советский пилот судорожно обшаривал валяющееся тут же тело. Руки сами нащупали небольшую лопатку. Такую знакомую ещё со службы в Советской Армии — малую сапёрную лопатку! Эта была чуть больше и тяжелее знакомых ему и, к тому же, нихрена не наточена!

— Наш бы старшина заставил бы залётчиков траву ею косить или копать окоп для стрельбы с коня стоя! Чтобы знали, как должен выглядеть шанцевый инструмент — подумалось ему. Он встал и вжался в стенку траншеи, пытаясь мимикрировать под окружающую его темноту.

И тут новая фигура в шинели внезапно появилась из-за поворота!

— Ну всё Хосе! Ты попался! — Лёха вдруг осознал, что прекрасно понимает кричащего. — Будешь теперь убирать дерьмо за всей ротой!

Тускло блеснуло в замахе матовое лезвие, раздался короткий свист и жуткий хрустящий звук, сопровождаемый вскриком, заполнил окрестности…

Глава 17

Ослик Иа на тропе войны

Начало октября 1937 года. Где в полях под Бельчите, окрестности Сарагоссы.

Лёха не стал ждать. Резко нырнув вперёд, он всем телом вложился в удар. Лопатка со свистом рассекла ночной воздух и с сухим чавканьем вошла куда-то в тёмный силуэт. Солдат взвизгнул, захрипел и завалился, зажимая горло обеими руками, оставляя на рукавах тёмные полосы.

В нос шибанул запах крови. Пара секунд — тело ещё дёргалось — и наконец затихло.

Лёха вытер лопатку о его же шинель и, слегка покачиваясь, пошёл дальше. Становилось тепло. Даже жарко. И весело.

Он уже не думал. Его вело нечто — азарт, злость, адреналин. Проплутав несколько зигзагов, цепляясь за мешки, сшибая локтями углы, он вдруг обнаружил прямо перед собой низкую дверь и несколько накатов тощих брёвен — перед ним был блиндаж.

Обойдя его сбоку, он заметил торчащую трубу. Печка! Холодная — Лёха потрогал её на ощупь.

— Ну что, сейчас кто-то погреется, — радостно прошептал он, вынимая из подсумка французскую F-1, тяжёлую, бугристую, как злая картошка.

Наш герой с удовлетворением покрутил её в руке и выдернул чеку. Дождавшись щелчка рычага, бывший десантник с дурацкой улыбкой бросил стальное яйцо в трубу, заорав уже не таясь:

— Граната! — и присел, по-миномётному зажав руками уши и открыв рот.

Глухой взрыв внутри блиндажа отозвался вполне уловимой дрожью под ногами, как следует тряхнув глиняную стенку. Из трубы вырвался клуб дыма.

Дальше действие перешло из шага сразу в галоп.

Первым наружу вывалился здоровенный детина в сером кителе, пошатываясь, с полуслепыми глазами. Лёхин «Браунинг» кашлянул подряд пару раз. Детина так и завалился на бок, как подкошенный. Следом из блиндажа вылетел офицер — судя по звёздочкам на погонах. Ещё один выстрел грохнул в темноте, и офицер упал рядом с первым страдальцем.

И тут из блиндажа, на четвереньках, неуверенно, покачиваясь, выполз какой-то тип в кожанке. Морда у него была замотана то ли шарфом, то ли какой-то тряпкой. Лёха уже поднял пистолет, но в голове мелькнуло важное слово — пленный. Он хмыкнул, перехватил сапёрную лопатку поудобнее и, не церемонясь, с размаху плашмя отоварил кожаного по кумполу. Тот вздрогнул, дёрнулся, как рыба, вытащенная на лёд, и рухнул вниз.

— Ты чего! Не вздумай сдохнуть! Будешь пленным! — обиженно пнул лежащего попаданец и покачнулся. Кожаный что-то нечленораздельно замычал в ответ.

— Пошли домой, кожаный… — пробормотал советский Рэмбо, приподняв пленного за шиворот. Он немного кривовато нацепил ему на голову валяющийся тут же мешок и обвязал это творение для надёжности верёвкой. Из-под мешка раздались хриплые звуки.

— Ничего! Сейчас до дома доберёмся — расскажешь, как мелочь по карманам тырил! — весёлость захватила нашего диверсанта.

В траншее, где-то за поворотом, вдруг началась суета — дурная и беспорядочная. Послышались крики, команды, громкие вопли — и всё это подозрительно быстро переросло в тяжёлый топот бегущих ног. Лёха, улыбаясь, молча выдернул чеку из второй гранаты, приподнялся и ловко метнул её за поворот траншеи — точно туда, где уже шумела делегация желающих познакомиться с ним поближе. Через секунду грянул взрыв, и вместе с ним донеслись крики уже в другой тональности — пронзительные, срывающиеся на визг и с хрипотцой. Топот стал стремительно удаляться.

— Ну вот! А мы даже ещё и знакомиться не начали! — рассмеялся попаданец.

С трудом вытолкав пленного из траншеи, Лёха перебрался через бруствер сам и, пригнувшись, поволок свою добычу вперёд, по серой, пыльной земле нейтральной полосы. Первый десяток шагов он преодолел на автомате, почти не дыша — как будто тело само знало, что делать, без участия мозга. Только на втором десятке метров он вдруг сообразил, что тащит пленного не скрываясь — во весь рост.

Мгновение он даже замедлил шаг, в недоумении, как бы глядя на себя со стороны. А ведь действительно — не ползёт, не на четвереньках, а прямо и гордо, тащит на спине этого франкистского придурка.

Но только он об этом подумал — как из вражеской траншеи донеслись новые крики. Короткие, резкие. И сразу за ними — захлопали выстрелы. Пули прошили воздух в нескольких метрах от него, затрещали по сухим комьям земли, по кустам — но, к счастью, не попали.

— Ах вот вы как…

Лёха сбросил пленного, гордо встал лицом к врагу, как ему казалось — ловким движением выхватил «Браунинг», и, придерживая одну руку другой, как на соревнованиях по спортивной стрельбе, стал стрелять в ответ.

Бах-бах-бах-бах — клац! Затвор встал на задержку.

Ответом ему стали несколько вспышек выстрелов совсем недалеко, метрах в тридцати.

Наш герой не стал пригибаться. Он отважно продолжил атаку неприятеля с какой-то сумасшедшей смесью злости и восторга. Всё это время, пока он ползал сегодня, они прижимались к земле, как крысы в подвале — юркие и невидимые. А тут — пожалуйста! Вставай и воюй! Это же так просто — в полный рост, как человек. Как воин.

Он выхватил третью гранату, выдернул чеку, запустил её, стараясь попасть в мелькающие вспышки. Грохнул взрыв. Потом последовала ещё одна. Он швырял их с жутким азартом, почти с наслаждением. Они рвались, расцветая огненными цветами в ночи, производя восхищающий его грохот. Пули рвали воздух всё ближе — одна пролетела так близко, что Лёха явственно почувствовал её, как будто ветер стеганул по щеке.

Весело. Страшно. И смешно.

Он засмеялся — коротко и нервно.

Эх, гранаты кончились…

А потом увидел пленного. Тот лежал у его ног, уткнувшись лицом в землю. Видимо, контужен или просто потерял сознание от удара лопатой. Лёха схватил его за ворот, дёрнул, перевернул, снова закинул тело на плечо. Вроде тощий — а тяжёлый, зараза. Мяса мало, значит — мослы да кости.

Ослик Иа рванул прочь от вражеских траншей — туда, где, по его мнению, должны были быть свои. В полный рост, с висящим на плече телом пленного, как с мешком картошки. Только гораздо тяжелее. Пленный слабо шевелился, что-то мычал и безвольно болтался, ударяясь коленями и ботинками о Лёхины бока и спину.

Примерно метров через пятьдесят Лёхины ноги начали сдавать. Сначала шаги стали чуть короче. Телу всё тяжелее давался каждый новый рывок. Плечи начали опускаться, спина выгибаться дугой, дыхание срываться — в горло будто засыпали песка. Он пытался дышать глубже, но лёгкие были набиты дымом и пылью, каждое движение отзывалось болью.

Впереди, совсем близко — метрах в двадцати, может, и меньше — чернела большая воронка. Лёха стиснул зубы и потащился дальше, будто таща не одного человека, а целую лошадь.

В последний момент, когда мышцы уже отказались его слушаться, Лёха не шагнул, а почти упал — вместе с пленным, всем телом, в эту спасительную яму. Воздух вырвался из груди с хрипом, как пар из продырявленного котла. Пленный глухо бухнулся рядом, и Лёха почти машинально подтянул его к себе, прикрывая собой — хотя и не знал, жив тот ещё или уже всё.

Он лежал, прижавшись к земле, пока руки не перестали дрожать, а в ушах не схлынул гул. Всё тело ныло, мышцы дёргались от перенапряжения. Шлем съехал набок, и по виску катился пот, смешанный с пылью.

Но он был жив.

А если повезло — то и пленный тоже.

Октябрь 1937 года. Париж.

Серхио Гонсалес, сидя в кресле с высокой спинкой и винтажными латунными клёпками, отмеривал себе ровно сорок грамм коньячка. Hennessy VSOP. Он делал это с тем деловым изяществом, какое присуще банкирам, умеющим тратить чужие деньги, как свои.

Часы отбили половину четвёртого ночи по времени Парижа.

— Нет, что не говори, а лягушатники знают толк в напитках. По статусу мне пора на уже конечно на XO переходить, но честно, ВЖОП мне больше нравится. — пошутил изрядно округлившийся в последнее время бывший испанский банкир, а ныне уважаемый парижский житель.

Пузатый графинчик весело звякнул о край бокала, и янтарная жидкость медленно растеклась по его стенкам, отражая тусклый свет настольной лампы.

А всё случилось буквально полчаса назад.

Серхио вынырнул из сна, как из-под воды — сердце колотилось, а в его кабинете трезвонил телефон, будто колокол на пожарной каланче.

— Месье Гонсалес? — пробулькал голос телефонистки. — Вас беспокоят из международной станции. Соединяю с Сидар-Рапидс, Америка. — визгливый голос телефонистки, взбудораженной собственной важностью, прорезал утро. — Говорите громче, линия плохая!

Прежде чем он успел ответить, трубку заполонили щелчки и треск, а затем:

— Мистер Гонсалес⁈ Алло! Хррр! Фрр! Это Артур Коллинз из Коллинз Радио Компани! — заорал голос с жутким американским акцентом из трубки сквозь грохот и щелчки трансокеанской линии. — Чёрт побери, наконец-то! Я два часа ждал соединения!

Серхио, всё ещё не вполне проснувшийся, машинально выпрямился:

— Д-да… да! Слушаю вас, мистер Коллинз! — прохрипел он со сна, с трудом понимая, где находится. — Серхио Гонсалес на проводе. Херров Гондалес Капитал Групп… — выдавил он, стирая ладонью сон с лица,

— Вы работаете на Пола Гэлвина⁈ — проревел в трубку Коллинз, перекрывая помехи на линии и у Серхио заложило ухо.

— Нет! Что вы! — замотал он головой, хотя собеседник этого не видел, не осознавая со сна, что говорит. — Мы просто хотим приобрести… купить Моторолу! Тьфу, то есть этот их Галвин Мануфактуринг! Но Пол всё чего-то боится и кочевряжится…

На другом конце провода воцарилась тишина, прерываемая лишь потрескиванием. Сквозь шум эфира послышалось тяжёлое дыхание.

Затем Коллинз вдруг заговорил тихо, резко и жёстко:

— Я прочитал ваши телеграммы и только что получил ваше письмо с техническими идеями!! Я возьму вас в младшие партнёры!

Серхио стоял не шевелясь, как будто боялся что от его движения связь отключится.

— Вы профинансируете строительство нового цеха для сборки радиостанций здесь, в… Сидар-Рапидс, штат Айова. Десять процентов. Это будет стоить вам сто двадцать тысяч долларов. СТО ДВАДЦАТЬ! И вы никогда — слышите, НИКОГДА — не передаёте Полу Гэлвину из Моторола ни одной разработки. И никому другому! Ни схемы. Ни чертежа. Ни строчки. И не покупаете больше пяти процентов Моторолы, тьфу, этого Гэлвина!

Серхио резко проснулся, сразу и окончательно. Рука судорожно сжала трубку, лицо вспотело.

— Но это же Жопа мира! Ну в смысле… центр жопы США! Тьфу! То есть Жопа центра США!!! Нет! Не жопа в смысле жопы… — искренне возмутился финансист.

На другом конце трубки внезапно раздался жуткий хохот, даже скорее оглушительный ржач.

— Думаю с вами можно работать! — голос Артура Коллинза заметно потеплел.

— Я хотел сказать — Хорошо! — выпалил Серхио. — Я смотрел ваши отчеты и думаю сто тысяч ваших долларов за пятнадцать процентов компании справедливая цена! Но вы лично читаете все материалы, которые я вам пришлю. Все! И оцениваете их стоимость. Лично!

— Двенадцать! — отрезал Коллинз после значительной паузы. — И я хочу поговорить с автором этих изобретений!

— Двенадцать с половиной! Это… будет сложно. Но… я постараюсь передать ему ваши вопросы и вернуть ответы. У нас есть ещё несколько технический решений, которые мы можем вложить в дело. Двенадцать с половиной и право эксклюзивной дистрибуции в Британии, Франции и… Швеции!

— Эксклюзив только на Швецию. Британию и Францию надо согласовывать, но мы не будем перебивать у вас контракты и не будем продавать туда через вашу голову.

— Хорошо! — испанский финансист не мог поверить своим ушам.

Несколько секунд в трубке зависла тишина и наконец Артур Коллинз произнес:

— ДИЛ! — голос Коллинза стал хриплый и еле различимым. — Я отправлю все документы… сегодня же!

Щелчок. Разъединение.

Серхио ещё несколько секунд сидел, уставившишь на трубку, как будто всё ещё слышал тяжёлое дыхание Артура Коллинза.

Он положил трубку на рычаги, посмотрел потом на часы — была половина четверного утра — и тихо пробормотал:

— Вот это, мать его, я понимаю, как надо делать бизнес!

И потянулся к пузатому графинчику в шкафу.

Начало октября 1937 года. Где в полях под Бельчите, окрестности Сарагоссы.

Огонь усилился, и через несколько мгновений подключилась полевая артиллерия. Воздух над воронкой наполнился свинцом, ночь стала адом шума. Огонь вели обе стороны. Осветительные ракеты периодически взмывали в небо с обоих сторон. Лёха лежал на дне воронки, глядя на всё это, хихикая и размахивая руками.

— Так вам и надо, сволочи! — кричал он, имея в виду артобстрел. — Получите, пидорасы проклятые! Фашисты!

Так продолжалось полчаса. Противник вёл огонь, выпуская куда-то плотную завесу снарядов. В какой-то момент его пленный начал стонать, и Лёха потянулся за Браунингом, но потом опомнился:

— Ты чего, очухался? — обернулся он. — Вот так, с утра проснёшься, а во рту кляп, в ж**пе дилдо! Полежи, братец, не дёргайся. Сейчас не время вставать, тут салют.

Пленный с мешком на голове начал двигаться, пытался сесть, поднять голову, ругаясь нечленораздельно.

«Он же сейчас начнёт шуметь, кричать, звать на помощь» — осенило Лёху.

— Прости, брат, — сказал он с каким-то злым сожалением. — Нельзя тебе сейчас голос подавать.

Затем наш герой поднял малую сапёрную лопатку, чудом не потерянную на поле боя, тщательно прицелился в свете разрывов, крутанул её и треснул плашмя по башке человека в мешке. Тот дёрнулся, снова упал и затих.

Лёха не мог бы точно сказать, сколько времени прошло с тех пор, как небо перестало реветь. Он окончательно потерял ощущение времени. Мысли бродили кругами, не цепляясь за смысл. Он почти не мог поверить, что совсем недавно — он, Лёха, тот самый Хренов — орал на всё поле, хохотал, махал руками и называл артобстрел фейерверком. Безумие. И ведь по-настоящему смеялся. По мере того как становилось всё холоднее, он терял своё мужество.

Он повернул голову и взглянул на пленного. Тот лежал на боку, грязный, бессознательный, со сбитым дыханием. Лёха смотрел на него и вдруг с изумлением понял, что ему жалко этого бедолагу.

— Ох, с утра у тебя башка будет гудеть… — пробормотал он вполголоса. — Если, конечно, проснёшься.

Он попытался вспомнить, что стало с остальными. Трое, с которыми он шёл. Немцы. Интербригадовцы. Воспоминания об их лицах плавали, путались, ускользали.

И вдруг — всё стихло. Не «понемногу утихло», не «перестало постреливать», а будто кто-то выдернул шнур питания. Мгновенно. Никаких звуков. Даже ветер, казалось, замер.

Лёха приподнял голову. Луна зависла над полем, чёткая, ясная, будто свежевымытая дождём. Стояла на полпути к своим в небе.

— За полночь… — сказал он вслух. — Твою же… Уже за полночь.

Франкисты, как выяснилось, были народ нервный. Поле всё ещё периодически освещали их ракеты — они взмывали в воздух и вспыхивали, как магний, разливаясь бледным светом. Интересно, думал Лёха, почему-то казалось, что летят они не сзади, а спереди. Неужели я повернул назад? В каком направлении тогда теперь фронт — и где наши?

Он лежал, разглядывая пятна света и тени, и пытался убедить себя, что можно остаться здесь до утра. Лёха посмотрел на пленного и поморщился.

— И как я тебя тащить-то буду, а?.. — пробормотал он. — Опять на моей шее поедешь, захребетник проклятый!

Он вспомнил, как волок его сюда — и его передёрнуло. Всё тело будто вспомнило этот путь и отказывалось повторять.

Одиночный пулемёт всё ещё не сдавался, периодически рождая короткую очередь. Лёха был голоден, замёрз, у него разболелась голова, он был покрыт грязью с головы до ног — он не мог оставаться здесь всю ночь. Он перевернул пленного, собираясь снова закинуть его себе на плечо, как вдруг прямо над ними разорвалась осветительная ракета — и он увидел красную нашивку с надписью:

«ROT FRONT» и сжатым кулаком!

На кожаной той самой кожаной куртке.

Лёха отпрянул, в ужасе и оцепенении, как будто увидел трёхметровую змею.

Неужели он захватил своего⁈ Республиканца⁈ Командира⁈ Через секунду он понял, что это так. Более того — это точно был один из республиканских командиров. Несостоявшийся Ослик Иа судорожно сдёрнув мешок и в ярком свете Лёха даже узнал его!

— Ганс⁈ — выдохнул советский лётчик. — Ганс⁈ Да ты что, с ума… Это же… Нет! Не-е-ет!!!

Над полем боя раздался дикий вопль…

Глава 18

Никогда такого не было и вот опять!

Начало октября 1937 года. Где в полях под Бельчите, окрестности Сарагоссы.

Лёха отскочил от тела, как кот от пылесоса. Сердце стучало где-то в горле, лицо вытянулось, а в голове уже вовсю раздавались аккорды трагической увертюры под рабочим названием «Как я угробил своего комиссара и куда прятать тело!».

Перед ним, в пыли, смачно размазанный по испанской земле, валялся никто иной, как живой — ну, почти живой — комиссар роты. Тот самый Ганс, которого он ещё вчера слушал на митинге, который его определил в компанию к трём немецким придуркам по пути в тыл!

Лёха с трудом сглотнул и пару раз хлопнул глазами, как будто мог этим отменить реальность.

«Ну не может же быть, чтоб я его… того? Тоже ухлопал!»

Но тело лежало неподвижно, морда была знакомая, сапоги облеплены грязь или го… нет, скорее всё таки грязью, плащ кожаный в стиле «прощай молодость», и даже в отключке комиссар умудрялся выглядеть исключительно злобно.

«Да, Хренов, — ты типичный представитель разлагающейся дисциплины»! — Мысли в голове крутились, как рой ос, атакующих Винни-Пуха.

Темнота, паника, гранаты… Господи. Он же с воодушевлением натурального идиота швырял их во всё, что двигалось! А два трупа! Пристрелянные в упор!!! А как он рубил гадов сапёрной лопаткой!

Герой, мать его, гражданской войны. Только вот теперь выяснилось, что он, похоже, перепутал направление и устроил засаду на собственный штаб.

Он сел. Просто плюхнулся в пыль, обнял себя за плечи, закачался вперёд-назад, тихонечко подвывая. Всё. Жизнь закончена. Передайте в штаб — он геройски ошибся адресом.

Оставалось только застрелиться! Самый логичный выход! Лёха представил, как его найдут на нейтральной полосе, желательно со слезой на щеке и с запиской: «Простите, товарищи, но я, похоже, мудак».

Он полез искать карандашик и клочок бумаги. Пусто! Такие важные вещи отсутствовали в карманах ночного туриста.

Плюнув, и вычеркнув волнительную записку из своих непоследовательных мыслей, Рэмбо в отставке достал Браунинг. А затвор то застыл на затворной задержке! Он порылся в карманах в поиске запасной обоймы, щелкнул затвором. Пусто…

— Прекрасно, — сказал он вслух. — Даже застрелиться приличному человеку нечем.

Октябрь 1937 года. Улица Лондона, город Париж.

Серхио с семьёй жил в старинном доме на Улица Лондона — это его особенно забавляло — в восьмом округе Парижа, недалеко от вокзала Сен-Лазар, на третьем этаже с балконом, выходящим на аккуратный бульвар. Каждое утро он проходил пешком до своего офиса в Banco Hispano Americano на Улице Скриба, или улице Писцов… тут уж как переводить.

Качаясь вечером в кресле в домашнем кабинете, Серхио в который раз вытащил из плотного конверта бумаги и полюбовался на скреплённый плотной шелковой лентой и пахнущий свежей типографской краской набор красивых документов…

— Ну-с… — пробормотал он, усаживаясь поудобнее и отхлёбывая первый тёплый глоток. — За Коллинз Радио Компани! Ну! За и Гонсалез Херров!…

Он расправил бумаги, где красовался логотип фирмы «Collins Radio Company» и жирные строки, подтверждающие его, ладно, их с Алексом компании, долевое участие в ней участие. Бумага была настоящая, нотариально заверенная и с водяным знаком и подписью, хотя и кривоватой. Подписью того самого Артура Коллинза, который недавно ещё снисходительно ухмылялся на предложения, а теперь…

* * *

Папка с гербом Канады лежала на комоде, аккуратно перевязанная шелковой лентой. Серхио потрогал ее пальцем, усмехнулся, откинулся в кресле и допив коньяк, направился в спальню.

— Ну вот, Элечка, — сказал он, растягивая слова. — Теперь ты не просто моя испанская красавица, а настоящая вновь обретенная канадская гражданочка. Дочь погибших в чужой земле благородных канадских родителей. Какая досада!

Он перекрестился, едва сдерживая смех.

— Прости, Господи, и вечно храни память о моей канадской теще! Теперь я всего лишь твой скромный муж-иностранец⁈ Придётся мне срочно становиться полезным той далёкой стране… Ну, и полезным тебе…

Эля, уже лежавшая в постели, фыркнула в подушку.

— Серхио, ты невыносим. Мне стыдно даже думать об этом. Тебе пора заткнуться и начать доказывать свою «полезность»! Я хочу третьего!

— Стыдно? — Он приподнял бровь. — А кто полчаса назад гордо размахивала паспортом, прыгая перед зеркалом в одной сорочке и кричала: «О, теперь я мадам Гонсалес из Монреаля!»?

Она накрылась одеялом с головой, но Серхио уже видел, как дрожат ее плечи от смеха.

— Ну ладно, канадская испаночка, — он встал и подошел к кровати. — Раз уж ты теперь гражданка высшего сорта, может, исполнишь в мечты своего скромного мужа?

Из-под одеяла виднелся только ее зад — нарочито приподнятый, как знамя над зданием.

Серхио рассмеялся.

— Ага! Так ты третьего хотела, да? — Он шлепнул ее по мягкому месту. — Ну что ж, раз уж мы теперь канадская семья, надо выполнять репродуктивный план!

Эля слабо вскрикнула, но протест был чисто формальным. В час ночи, когда за окнами Парижа уже гасли последние огни, в спальне Гонсалесов во всю реализовывалась программа по увеличению испанского населения далёкой Канады.

На следующее утро, за завтраком, их сын Мигель спросил:

— Пап, а почему в моем новом паспорте написано «Монреаль», если я родился в Мадриде?

Серхио, не отрываясь от газеты, ответил:

— Потому что, сынок, в политике и любви все возможно. Монреаль! Твоя мама шустро сгоняла родить тебя в Монреаль и потом срочно вернулась ко мне в Аликанте!

Эля фыркнула в кофе, а Серхио внезапно совершенно ясно осознал:

— Надо же! Алекс, совершенно точно обрисовал ему смысл и, главное, точный порядок действий и даже примерный размер взяток, что бы оперативно стать гражданами The Dominion of Canada!

* * *

Теперь Алекс, точнее МЫ, официальные партнёры Collins!

Правда стоило это! Серхио недовольно скривился, когда подумал, сколько пришлось продать многообещающих активов… Но! Алекс четко оставил инструкции!

— Кто бы мог подумать… — ухмыльнулся Серхио, беря следующую папку.

Сначала, конечно, был цирк с Моторолой. Вернее, с Моторолой, которой не было. Ну как — радиоприёмник был, а вот такой компании — нет. Официально она звалась Galvin Manufacturing Corporation, и Серхио, как честный банкир, чуть не поседел, пока это выяснил.

— Ха! — взмахнул рукой Серхио и чокнулся сам с собой. — Клиент облажался. Моторола! Он ещё и писал это слово через два «л» — МотороЛЛа. Сгинь, безграмотный гений!

Понадобилось больше десятка телеграмм и даже дорогущие междугородние звонки в Чикаго, после которых его жена ещё неделю ходила с поджатыми губами и избегала взгляда в глаза. Но он таки вышел на Пола Гэлвина лично. И тут его ждал облом.

Нет, «частотная модуляция» возбудила Гэлвина, так что он отбил ему ответную телеграмму, но… там какие то патенты Армстронга! (Бред! Отсталые люди! Платят за то, что можно просто украсть! Или если совсем уж быть честными, то ловко обойти!)

Он отложил бумаги по «Motorola» и с особым удовлетворением вернулся к папке «Collins». Да-да, Коллинз был той дверью, что распахнулась неожиданно широко. Сначала он, этот американский технарь, посмеялся над ним в ответной телеграмме.

А через пять дней курьерская почта добежала до Америки и Артуру Коллинзу те самые желтоватые листочки — со схемами, графиками, какими-то «кварцевыми резонаторами, модульными конструкциями, амплитудно-частотной модуляцией» и прочими кракозябрами, написанными Алексом от руки.

Для Серхио это вся эта писанина была как иероглифы ацтеков. Хотя он аккуратно отправил в патентное бюро всё, что велел Алекс.

Но Коллинз… Коллинз позвонил сам! И всё закрутилось!

Он осушил свой бокал, аккуратно поставил его на столик и повернулся к сейфу. Там, в жёлтой папке с гербовой печатью патентного бюро, лежал ещё документ.

Он открыл папку и, хихикнув, прочёл название, а затем с удовлетворением сообщил в пустоту:

— И вы мне ещё будете рассказывать, что агенты разведки какого то там Величества ни при чём⁈

«Aqualung: appareil de respiration sous-marine autonome».

Он налил себе ещё сорок грамм.

Начало октября 1937 года. Где в полях под Бельчите, окрестности Сарагоссы.

Лёха покосился на Ганса. Тот слабо захрипел, его лицо исказила гримаса боли в полубессознательном состоянии.

— Прости, товарищ комиссар, — вздохнул Лёха. — Это не я тебя похитил. Это судьба. Я просто временно исполнял обязанности дьявола.

Оставалась малая сапёрная лопатка. Тяжело вздохнув и помотав мутной головой, Лёха достал её из-за пояса. Крякнув, осмотрел её при слабом, словно ироничном, лунном свете с чувством тяжёлого профессионального разочарования.

— Ну убивать таких специалистов надо, — с глубоким возмущением подумал он, глядя на тупой, зазубренный край лезвия. Острое ностальгическое воспоминание о нормальных лопатках времён его десантуры промелькнуло и скрылось в затуманенном сознании.

Он привычно крутанул её в руке раз, другой… Баланс всё таки несколько отличался, от привычного ему инструмента. Он вспомнил как царь Петр рубил головы боярам. Или стрельцам? А боярам бороды? Бородатые мужики из фильма тут же полезли к нему в мозг, хватая его на руки и противно щерясь беззубыми ртами… Лёху аж передернуло. Изыди, нечистая! В общем, холодное оружие для совсем уж отчаявшегося пилота. Как таким зубилом перерубить самому себе шею⁈

Сзади зашевелилось что-то подозрительно живое, и раздался слабый, но внятный стон. Лёха обернулся, продолжая по инерции крутить лопатку, и тут, как в замедленном кино, на третьем витке рукоятка выскользнула из его перепачканных пальцев и… шлёп! — с чувством и исключительной точностью — опять плашмя припечатала комиссару прямо в лоб.

— Бл***ть! — с глубоким эмоциональным насыщением прокомментировал происходящее наш герой. Он на секунду замер, прислушался.

— Никогда такого не было и вот опять! — неосознанно процитировал наш герой Виктора Степановича. Но смертельной тишины не последовало.

— Нет, ну ты посмотри, а! — продолжил он уже удивленно, делая шаг к пострадавшему. — Товарищ комиссар, по ходу, у вас череп бронированный! Уж я стараюсь, стараюсь — а он только шишки собирает.

Он присел рядом и осторожно потрогал новую шишку на лбу комиссара. Та уже уверенно оформлялась в нечто рогоподобное, достойное отдельной главы в медицинском учебнике: «Механические травмы при оказании первой помощи в полевых условиях».

— Ну хоть не зря стараюсь… — философски добавил Лёха, пряча лопатку за ремень. — Это знак от всевышних зеленых человечков! Сигнал, что, суко, коллайдер не построен и фашизм не искоренен! — Лёху захватил пафос момента.

Начало октября 1937 года. Где в полях под Бельчите, окрестности Сарагоссы.

В конце концов, Лёха нашёл неутешительный, но абсолютно логичный выход: другого выхода нет.

— Сам насрал — сам и выгребай! Советский ассенизатор с боевым стажем,— философски резюмировал он. — Придётся тащить этого комиссара, обратно, сдавать.

Лёха сел на землю и минут пять просто сидел, дышал и смотрел в никуда, а мысли в голове звучали в основном матом и одними междометиями.

Наконец, пересилив дрожь и внутреннее нежелание жить, он подполз к телу комиссара, подхватил того под мышки и начал вытаскивать из воронки. Пыхтел, скрипел зубами, плевался, но тащил почему то ставшее неимоверно тяжелым тело в общем то некрупного комиссара.

И тут вдруг с неба прилетело нечто горячее и очень конкретное. И прямо в пятую точку нашего героического пилота. Причём ровно в ту самую её часть, которую совсем недавно с профессиональной жестокой лаской мазала йодом симпатичная советская врачиха в госпитале Картахены.

Над изувеченным войной полем раздался вопль исполинской силы и отчаяния.

— А-А-А! ЗА ЧТО⁈

Лёха скаканул как подбитый ишак, взбрыкнул, держа комиссара железной хваткой. Не отпустил — боевое же братство, как ни крути! И два темных и грязных силуэта совершили безумное па-де-де — танец на двоих — скорее всего из балета «Жар-птица» Стравинского.

Остальное он помнил очень смутно: вспышки света, звук выстрелов, он куда то тащил тяжеленное тело, песок и пыль в зубах и постоянное ощущение, что всё это — какое-то недоразумение, которое уже который час отказывается заканчиваться.

Ввалившись в очередную воронку, где-то, по его внутреннему навигатору, около позиций республиканцев, Лёха уложил комиссара и, в попытке вернуть ему товарный вид, приступил к наведению марафета.

Он смахнул грязными руками пыль с комиссарской кожанки, отчего вещь обрела вид плаща бомжа из коллектора. Лёха попытался стереть кровь с лица комиссара — но только размазал её по щекам и лбу так, что тот стал похож на главного шамана роты.

— Маркетинг наше всё! Товар лицом! Не какая-нибудь уценёнка, второй сорт! — пробурчал он, пытаясь разлепить комиссару глаз.

Где-то в глубине души он пожалел, что у него нет с собой одеколона, хотя побрызгай он комиссара даже Шанелью, всё равно получился бы аромат «Поджаренный Боевой офицер».

Для придания образу законченности и что бы скрыть шишак требовался головной убор, но комиссарская фуражка, к огромному Лёхиному сожалению, где-то осталась на поле брани. Он пригладил комиссарские вихры как мог руками, отчего его подопечный стал выглядеть как мокрый драный котяра с городской помойки.

— Ну бл***ть! Вылитый Гитлер! Красавец! Чо! Если не приглядываться. — чуть не плакал наш герой, видя зомбака из Апокалипсиса перед собой.

Услышав шорох гдето-то впереди от себя, наверное в траншее, Лёха напрягся и слабо крикнул в окружающее пространство первую пришедшую в голову фразу:

— Эй, там! Не стреляйте! Это я!

Фраза была такой идиотской, что Лёха даже немного обиделся на себя: «Хренов! Где твои мозги?»

В ответ, с пугающей чёткостью, клацнул затвор. Классическое такое, однозначное себе «щёлк».

Наступила пауза. За спиной где-то вдалеке нервно долбанул пулемёт и снова наступила подозрительная тишина.

— Пароль? — донеслось откуда-то из темноты, на испанском, причём с таким жутким акцентом, будто человек учил язык по комиксам.

Лёха открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл — в надежде, что за вторым разом с языка соскользнёт какая-нибудь гениальная комбинация вроде «Вива Республика».

— Это. Я забыл. Рот Фронт!

БАХ. Пуля пронеслась настолько низко над воронкой, что у Лёхи в голове пробежал мысленный список всех грехов, совершённых им за местную жизнь.

— Слушайте! Это Я! Лейтенант Хренов! Советский лётчик! Доброволец! У меня тут пленный… э-э-э… раненный комиссар, то есть! Ну, он свой! Наш!

— А моя плевать! — отозвался голос с непреклонной простотой человека, привыкшего к чётким инструкциям. — Сказали: нет пароль — нет проход. Пристрелять буду всех без пароль!

— Твой никакой лётчик! К хренам? Ты кричать, как сраный итальяшка! Сдавайся приполз!

БА-БАХ. Вторая пуля впечаталась в землю где-то рядом, осыпав Лёху пылью, песком и ощущением, что жизнь — вещь очень тонкая и временная.

— Ладно! Ладно! — крикнул он в отчаянии. — Чёрт побери! Я итальяшка! Нас тут двое сраных итальяшек! Мы приползли сдаваться!

— Так-то лучше, — удовлетворённо сказал голос. — Что я, итальяшка не различать! Ползите, синьор. И никакой резкий движений, даже пукнуть громко не думать!

Лёха полз. Медленно, мучительно, как варёный таракан. За ним, как декоративный элемент катастрофы, неохотно волочился комиссар, старательно цепляясь за окружающие их декорации.

Затем Лёхе почти в глаз сунули ствол винтовки и удивленно спросили:

— А итальяшка гидэ? Ты куда итальяшка девать⁈

Лёха слабо махнул рукой в сторону сползающего следом в траншею комиссара.

— Чёрт, да это точно Ганс! — проорал ошеломлённый караульный, — Сержант!! Тревога!

Глава 19

Так тебе и надо, гаденыш!

Октябрь 1937 года. Военно-морской госпиталь Картахены.

— Так тебе и надо, гадёныш! — с неподдельным наслаждением произнесла неимоверно красивая в гневе военврач третьего ранга Любовь Аркадьевна, не дрогнувшей рукой сначала мстительно вколов здоровенный шприц с сульфаниламидом — этим адским новшеством, только что поставленным из СССР, — а теперь старательно заливая йодом пострадавшее место на заднице симпатичного… всё-таки она решила быть честной сама перед собой — очень ей симпатичного, хотя и исключительно идиотского пилота.

Лежащее горизонтально молодое тело со спущенными штанишками непроизвольно дёрнулось и зашипело, сверкая незагорелыми полушариями.

— Сульфаниламид на тебя трачу! Говорят, убивает всё, кроме идиотизма! Вот случится сепсис — ни слова жалости и сочувствия от меня не добьёшься! Так и напишу в рапорте: геройски подох от газовой гангрены в заднице!

Лёха лежал на узкой койке. Хотя и неимоверно страдая внутренне, внешне он крепко сжал зубы, молча и стоически перенося экзекуцию. Возмущение симпатичного доктора было таким страшным, что он даже не пытался погладить её по округлым частям тела — хотя округлые и очень привлекательные части тела маячили рядом, прямо на уровне взгляда.

— Подумаешь! — не унималась она. — Какие мы нежные! Один раз подносом огрёб в лоб — и уже трагедия, сразу непременно подохнуть пытаемся! Цветы в гроб, оркестр, траурный марш… чтоб я переживала! НЕ ДОЖДЁТЕСЬ! Да ещё и носом к стенке лёг — страдальца из себя строит!

— Я, между прочим, раненый… — попытался слабо возразить Лёха.

— Ах ты, раненый! — грозно вскинулась Любовь Аркадьевна, и Лёха инстинктивно прижал уши. — А потому что сам во всём виноват! Не надо было в женскую душевую… тьфу на тебя! В женскую душу залезать со своими грязными лапами!

Наш героический лётчик, позорно разложенный эскулапом в женском обличии на кушетке кверху задом, грустно вздохнул.

— Я руки мыл! С мылом! — не собирался сдаваться на милость победительницы советский пилот.

Хотя, в целом, спорить было не с чем. Железная женская логика полностью разгромила здравый смысл. Наш герой аккуратно огляделся по сторонам в поисках нержавеющего подноса.

А, фиг с ним, с подносом, — решился героический лётчик.

Он аккуратно просунул руку и нежно погладил молодого и неотразимо привлекательного, особенно после нескольких недель воздержания, доктора — по той самой замечательной округлости, что так заманчиво маячила в поле его зрения.

Советский доктор замерла на секунду. Потом с чувством шлёпнула его по здоровой части обнажённой попы — и… замечательная округлость задорно потёрлась о его руку.

А Лёха зажмурил глаза, вспоминая…

Начало октября 1937 года. Где в полях под Бельчите, окрестности Сарагоссы.

Траншея ожила, как улей пчёл после медвежьего вторжения под именем Винни-Пух. В одну секунду вокруг стало теснее, чем в очереди в солдатской столовой.

— Карамба! Хероэ руссо! Муй бьен, камарада! — бойцы в изумлении уставились на комиссара, растянувшегося в жутком оскале на дне траншеи. Он стонал и медленно приходил в себя. Лёха даже привычно потянулся за МСЛ, чтобы отоварить его снова — просто по привычке.

— Я это… возвращаю вашего комиссара, — нервно произнёс Лёха. — Вот! Притащил его обратно. Он почти не помялся. Простите, — добавил он.

Пожилой немецкий медик протиснулся вперёд и наклонился.

— Кажется, жив… — его голос задрожал. Видимо, медик очень любил комиссара. Он поднялся и вдруг с чувством пожал Лёхе руку. — Хорошая работа, Руссо.

Лёха пошатнулся и чуть не упал. Чьи-то руки заботливо уложили его на дно траншеи — прямо рядом с комиссаром.

— Нет… — пробормотал наш герой, — наоборот, пожалуй. Меня сначала повесят, потом расстреляют. Или сначала расстреляют, а потом, чтоб наверняка — повесят.

— Носилки! — крикнул кто-то.

Лёху перевернули лицом вниз.

В поле его зрения возникли сапоги начальника штаба, а потом и он сам, присев, с глазами, полными вдохновлённого ужаса, спросил:

— Это было блестяще, Руссо! Как ты это сделал?

— Я не виноват, они сами выскакивали, я не знал, я просто рубил… потом стрелял…

— Герой! Разгромил разведгруппу фашистов! Вернул комиссара! Это ж геройство!

Лёха поморгал своими круглыми глазами, как у лемура. Казалось, он не до конца понимает, о чём говорят.

Геройство⁈ Что это должно было значить?

— А, это, — произнёс очень удивлённый попаданец, чтобы хоть что-то сказать. — Пустяки. Дело житейское…

— Такая паника началась, когда выяснилось, что его умыкнули, — произнесли появившиеся в кадре потрёпанные ботинки голосом Хуана.

— Кого умыкнули? — Лёхе с трудом удавалось отслеживать нить разговора.

— Комиссара! Он только успел проверить часовых.

— А разве он был не в землянке? — недоверчиво переспросил Лёха, пытаясь составить непротиворечивую картину мира и степень своего участия в нём.

— Какая землянка! Комиссар встретил врага лицом к лицу, выйдя на улицу! — возбуждённо вставили сапоги начальника штаба.

Приехали! Это точно я! Напал на роту! — лихорадочно заметались мысли в затуманенном Лёхином мозгу.

— На нас напала разведгруппа! Сорок, а то и пятьдесят фашистов! Не меньше! — прояснили обстановку потрёпанные ботинки голосом Хуана. — Совсем отмороженные! Хорошо, часовой отливать ходил и сумел выстрелить, поднять тревогу!

— А! Кто-нибудь пострадал? Ну, там, может, пристрелили у вас кого, или лопатой зарубили? На куски? — деликатно поинтересовался взволнованный пилот.

— Он бредит, наверное. Сотрясение мозга, — с сомнением произнесли армейские ботинки с обмотками медика.

— Фашисты⁈ Лопатой зарубили⁈ Ну ты вообще зверь! Они, конечно, уроды — ножом или гранатой могут, конечно, но чтоб лопатой! — ботинки Хуана сделали несколько шагов и исчезли из поля зрения.

— Они и гранаты кидали? И стреляли? А у наших много сколько погибло? — Лёха окончательно уверился в собственном «геройстве».

Начальник штаба снова опустился рядом с советским пилотом на колени и выглядел исключительно растроганным.

— Блестящая работа, Руссо! — прочувственно сказал он сдавленным голосом. — Я немедленно отправлю донесение в бригаду о твоих действиях. Ты перехватил диверсионную группу фашистов, верно ведь?

— Боюсь, вы всё поняли неправильно, — осторожно высказался наш, ещё не очень трезвый герой. — Я шёл в тыл, к своим, к лётчикам. А потом случайно потерял направление, и я стрелял, кидал гранаты… Извините, так получилось…

— Что он сказал? — спросил начштаба у стоящего тут же медика.

— Исключительно сильное нервное потрясение и совершеннейшее истощение организма!

— В бригаде Тельмана — истерика. Когда наши отбились, и фашисты позорно бежали, оказалось, что они комиссара утащили с собой. Хотели часового сразу же расстрелять, а потом отдать под трибунал — на всякий случай. Но выяснилось, что именно он дал отпор фашистам, хотя и ранен был.

— И что? Совсем-совсем никто не погиб? — ошарашенно спросил Лёха. А куда же я тогда стрелял⁈ — подумал он.

— Это был потрясающий подвиг, — с энтузиазмом продолжал начальник штаба. — Вы сражались против шестидесяти фашистов. Все ваши люди погибли. Вы были тяжело ранены, но продолжали бой и защитили своих спящих товарищей! Спасли их всех от смерти во сне! Это было великолепно. Я напишу в газету и сделаем фотокарточки!

— Все-все? Совсем погибли насмерть? А потом что случилось? — несказанно удивлённый оборотом событий поинтересовался Лёха.

— Вы обратили врага в бегство, — продолжал начальник штаба. — И несмотря на свои раны, гнали проклятых фашистов до их окопов и освободили комиссара. Вы спасли его. Вытащили из пасти смерти… или, по крайней мере, из позорного плена.

Подошли санитары и осторожно погрузили Лёху на носилки — опять лицом вниз.

— А Густав, Моцарт и этот, как его… мордастый — они вернулись? — спросил Лёха, всё ещё не веря, что он, оказывается, герой.

— Настоящий авиадор руссо! — восторженно произнёс начальник штаба. — Его первые мысли — о своих храбрых людях, погибших в борьбе со вселенским злом! — он прикусил губу и отвернулся.

Позже Лёха узнал, что Моцарт, Густав и Роло попали в плен. Они справились лучше него, но нашли вражеские окопы уже после шумного визита нашего попаданца — прямо в самый разгар шухера…

Когда носильщики поднимали Лёху, бывший советский десантник увидел, как комиссар сидит на снарядном ящике, держась за голову, качаясь из стороны в сторону и тихо постанывая. Лёха поспешно отвернулся и сделал вид, что он-то тут точно ни при чём.

Подошедший начальник штаба показал нашему герою его же флягу:

— Держи! Полная! Лучшее средство от всех болезней — картофельный шнапс! — Он вытащил пробку, сделал приличный глоток, дыхнул жутким выхлопом и торжественно вручил её нашему герою.

Начало октября 1937 года. Кабинет контрразведки и саботажа л егиона «Кондор» при штабе Франко в Саламанке.

Начальник разведки легиона «Кондор» нервно мерил шагами кабинет.

Если быть точнее — хотя корветтен-капитана Рольфа Йоханнессона вежливо и называли главой разведки, — официально он возглавлял только «отдел контрразведки и саботажа» легиона «Кондор».

Въедливый читатель непременно поинтересуется: какими такими судьбами моряк оказался ответственным за исключительно сухопутные задачи?

Тут нет никакой тайны — и даже вселенского заговора не прослеживается. Просто адмирал Вильгельм Канарис, занявший должность начальника Абвера — военной разведки и контрразведки Вермахта, — активно продвигал своих моряков куда только мог.

Да и сам гражданин Канарис активно интересовался состоянием дел в Испании и грозился приехать с товарищеской проверкой.

Так что сейчас, недавно назначенный на должность, корветтен-капитан рвал и метал, пытаясь зализать жёстко порванные ему начальством выходные отверстия…

А всего-то и произошло!

Только что ему позвонил сам генерал-лейтенант Шперрле — и, не разбираясь, наорал на него, используя весь арсенал самых цветастых выражений солдатской казармы, пообещав моряку совершить с ним весь спектр действий лиц нетрадиционной ориентации.

Генерал не жаловал моряков, а уж тех, кого Канарис пропихнул в сухопутную разведку, особенно. Йоханнессон выслушал весь набор сортирной поэзии: от сравнений с гениталиями животных до обещаний использовать его анатомически открытые части тела в военно-полевом борделе.

Чувствовалось — сам генерал успел пообщаться с не менее разъярёнными и ехидно издевающимися над ним испанцами, отчего его душевное равновесие прыгнуло в категорию перегретого котла.

В целом дела у Франко и легиона «Кондор» в частности в Испании шли неплохо. Особенно на Северном фронте — там даже наблюдались значительные успехи, хотя и далеко не так быстро, как мечтали в Берлине.

А вот фронт под Сарагосой, по сравнению с остальным полуостровом, висел на волоске.

Вначале вялое, тупое и предсказуемое наступление республиканцев внезапно оказалось опасным. Они наконец-то взяли руины Бельчите, и франкисты нервно ожидали новых ударов и требовали свежих разведданных.

Итальяшки, от одного упоминания о которых начальник разведки привычно скривился, прислали на арагонский фронт целую бригаду — хоть и потрёпанную, но всё же бригаду.

Это означало, что стрелка весов влияния на Франко опять качнулась от Берлина в сторону этих вшивых потомков Цезаря. А в Риме уже жадно потирали руки.

«Легион», наземных частей у которого было просто слёзы, скрипя зубами, перебросил скудные авиационные резервы с Северного фронта под Сарагосу — в попытке хоть как-то повлиять на ситуацию.

И как всегда — самое гнусное дерьмо случается не вовремя.

Сначала разведывательный «Дорнье» Ханса-Детлефа фон Кесселя был сбит зенитным огнём под Льянесом на Северном фронте, а потом их единственный оставшийся фоторазведчик — этот алкаш Йопп Бухвален — безвозвратно исчез в очередном рейсе на Барселону, оставив начальство гадать, где именно маршируют колонны республиканцев и какие грузы разгружаются в их портах.

Начальник разведки легиона налил себе шнапса в металлический стаканчик в попытке успокоить нервы, дёрнул глоток и уставился в потолок.

Ну надо же, как неудачно складываются обстоятельства!

Он хитро ловил свою маленькую рыбку в этом мутном пруду испанской войны.

А ведь началось-то вполне славно. Его любимчики — три диверсанта, срочно вызванные из Берлина, — не подвели и сработали на отлично.

Их было всего-то трое.

Лейтенант Шмухель — настоящий белокурый ариец, стреляющий как Робин Гуд. Тут Рольф невольно скривился от пришедшего в голову сравнения с островитянами. Лучше уж — пусть как Вильгельм Телль, решил он, — прямо отстреливающий мухе яйца, сидящей на фуражке генерала.

Корветтен-капитан Йоханнессон слегка зажмурился и в своих мечтах счастливо позволил Шмухелю немного промазать и отстрелить заодно яйца и самому генералу Шперрле.

Громила фельдфебель Шварц — кулаком убивающий быка.

И мелкий писарь, ефрейтор Шайзенигер — специалист по вдумчивым, но очень болезненным допросам, после знакомства с которым клиенты рыдали, гадили под себя и требовали точнее записать их показания…

И удача сопутствовала им! Сразу, в первом же рейде в тыл противника.

Комиссар одной из интербригад под Бельчите попался в лапы его орлам! Немец, к тому же!

Мало того, что его сведения можно было выгодно преподнести испанцам — так и вернув в Берлин этого немецкого отщепенца, имелся отличный шанс лизнуть в зад партайгеноссе на самых высоких должностях, позволив им устроить над ним показательный суд!

А дальше всё покатилось к чертям собачьим…

Йоханнессон с утра бодро доложил о таком грандиозном успехе лично адмиралу Канарису, похваставшись замечательным уловом и не забыв отметить профессионализм своих разведчиков — и особенно себя любимого.

Он даже не успел порадоваться хорошо отработанной и вовремя доложенной задаче, как буквально через пару часов ему позвонил уже сам командующий легионом генерал-лейтенант Шперрле — и орал на него, как фельдфебель на последнего призывника из глухой деревни:

— Вашу мать, капитан, вы там что, совсем идиоты⁈ — орал он так, что лампа в кабинете Йоханнессона вибрировала в такт его голосу. — Этот ваш цирк с этими полными придурками стоил нам целой роты!

А теперь Йоханнессон сидел в кресле, глядя в потолок.

Оказывается! Республиканцы, узнав о пленении комиссара, не поленились и подняли в атаку целый батальон! Всё, что ещё шевелилось. Бойня была короткой, но яркой.

И они отбили своего комиссара!

И теперь разразился огромный скандал, дошедший до каких-то сияющих высот, выразившийся, в отзыве самого генерала Шперрле в Берлин! Генерал не стесняясь в выражениях поделился с Ральфом, какие рекомендации по поводу корветтен-капитана он выдаст новому командующему!

А его группа оказалась полностью уничтожена. Целиком и полностью. Совсем.

Громила фельдфебель героически вступил в рукопашную с превосходящим противником и был застрелен прямо в лоб. Специалист по допросам был размазан гранатой по стенам землянки вместе с печкой, на которой он видимо собирался греть свои инструменты. А лейтенант Шмухель… Испанцы сообщили, что беднягу лейтенанта «покрошили в салат»!

Да, да! Рольф не сразу даже понял, что под этим идиоматическим выражением имелось в виду. Оказалось, его изрубили на куски саблей! Саблей! Как телёнка на мясо! Разделали на шашлык!

Тут заглянул адъютант и уточнил:

— Господин корветтен-капитан! Выяснились новые подробности! Не всё так страшно, как нам изначально рассказали испанцы. Они вечно любят всё преувеличивать. Оказывается, на куски порубили какого-то испанского сержанта. А нашего лейтенанта просто пристрелили.

Йоханнессон аж подавился.

— Какой ужас! Варвары! С кем они воюют⁈ Натуральные варвары!

А главный «варвар» и невольный инициатор всех этих замечательных событий в этот момент сверкал в госпитале Картахены своими совершенно незащищенными полуж**пиями, очень опасаясь не запланированного прилета нержавеющего подноса…

Глава 20

На трамвае не улетишь. Хулипака!

Октябрь 1937 года. Военный госпиталь Сариньеры, округ Сарагосы.

До аэродрома Лёху не довезли.

Допотопный санитарный автомобиль полз по ухабистой дороге, натужно скрипел всеми своими сочленениями и, казалось, временами сам стонал от боли. На каждый камень, на каждую выбоину он реагировал так, будто проклинал всех, кто отправил его на фронт. Рессор у него, судя по ощущениям, не было с самого начала его санитарного поприща — или, может быть, никогда и не было вовсе.

Лёха лежал на животе в кузове, зажатый между ящиком с каким-то барахлом и скамейкой, на которой покоилось седалище сопровождающего. При каждом ударе колёс о дорогу его подбрасывало и трясло так, что он ощущал, будто в нём кто-то встряхивает все внутренности по очереди — от печени до мыслей.

Всё тело ныло. Он проваливался в короткий, беспокойный сон не потому, что было удобно, а потому, что глаза больше не могли держаться открытыми. День выдался очень длинный, ну а ночь оказалась ещё длиннее. Охота на разведчика, вылет, «собачья свалка», посадка где-то у передовой, ползание в темноте, бой, беготня, комиссар… всё сплелось в одну яркую, но совершенно непоследовательную круговерть. А вот на дорогу сил у нашего героя уже не хватило.

И каждый раз, когда ему удавалось задремать, грузовик, как назло, натыкался на новый камень и грубо возвращал его в суровую реальность.

Наконец, на рассвете, когда небо только начинало светлеть над горизонтом, грузовик замер, издав последний, протяжный скрип, будто сдох. Дальше ехать он явно не собирался.

Лёху довольно шустро вытащили наружу и ловко оттащили в двухэтажное кирпичное здание — судя по всему, это и был тот самый госпиталь Сариньены. Внутри пахло смесью йода, гноя и дешёвого мыла.

В холле его встретил энергичный испанец в хирургическом халате, с живыми глазами и выражением лица, как у фокусника-энтузиаста.

— Так, посмотрим, что у нас тут! О! Какое прекрасное ранение! Какой редкой формы! Прямо поперёк старого рубца, замечательный крестик получается! Вас явно отметили высшие силы! Прямо-таки эстетическое удовольствие наблюдать!

В общем-то Лёха был совершенно не согласен с такой трактовкой крестика на своём заду и даже сформировал красивейшую фразу на испанском и открыл рот, чтобы поспорить с доктором:

— БЛ***ТЬ!!! — вопль жуткой силы потряс стены больницы.

Испанский доктор, видимо, обладал зачатками телепатии. Он, улыбаясь со всё понимающим лицом, сокрушённо покачал головой:

— Какой нервный лётчик! Тссс, amigo! Всё отлично, всё прекрасно! Мы немножко очищаем! Вот тут грязь, вот тут тоже — испанская земля, знаете ли, плодородная!

Он не успел даже возразить, как в его нижней части туловища разлился живой огонь, заполняя измученное сознание яркой вспышкой.

Лёха выдохнул и снова приготовился высказать своё видение вопроса:

— А-а-а! Суко БЛ***ТЬ!!! — внезапно взвыл советский лётчик, повторив свой предыдущий аргумент и чуть не взлетев с операционного стола.

Когда боль утихла до уровня «жизнь го***но», и слух наконец перестал быть туннельным, Лёха уловил фразу:

— Вообще-то я психиатр. Но война, сами понимаете. Сегодня — раны, завтра — нервы, послезавтра — возможно, даже роды. Доктор Франсеск Тоскельес Льяурадо. Приятно познакомиться. Не переживайте, у вас ранение поверхностное, но в крайне неудобном месте. Я наложил вам новомодный французский пластырь и тугую давящую повязку. Так что ближайшую неделю вам лучше спать на животе.

— А летать когда можно? — хрипло спросил Лёха, помня, что его истребитель валяется где-то в районе фронта, как бесхозный велосипед.

«Как бы ему ноги не приделали», — с тревогой подумал хозяйственный попаданец.

— Ну что вы, señor aviador! Возможно, через месяц. Возможно, недели через две. Зависит от того, насколько хорошо вы будете спать на животе, — сказал доктор и подмигнул.

Утром, как только небо начало притворяться голубым, Лёха встал по нужде. И тут понял страшное: задница чешется. Нет, не просто чешется, а ЧЕШЕТСЯ! Безумно! Прямо-таки живёт отдельной, невыносимо зудящей жизнью. С подозрением глядя на бинты, наш пилот привычно выругался:

— Заживает? Или вши. Хотя не, вши бы сначала в башке зачесались. — Он остановился в дверях и во всё горло прокричал: — Эй, вы там, хреновы «зелёные человечки»! Уделите внимание моей заднице! Да! Это срочно!

Несколько позже, во время перевязки, психиатр товарищ Льяурадо осмотрел рану, поменял повязку и даже цокнул языком:

— Невероятно… Я не видел такого быстрого заживления. Менее суток! А вы не поддавались каким-либо экспериментам в области гипноза? Электричеством вас не стимулировали в последнее время? Или это — секретные достижения советской медицины?

— Я⁈ Я поддавался только лютому испугу и недосыпу, — наш попаданец несколько занервничал, видя такой энтузиазм доктора.

— А сколько пальцев вы видите? — вдруг поинтересовался товарищ Льяурадо, вытягивая три длинных пальца.

— Три. И я вижу слегка ненормального и слишком увлечённого доктора.

— Верите ли вы в то, что обладаете особыми способностями или миссией?

— Доктор! Мы советские добровольцы, мы тут все озадачены самой особой миссией от нашей Коммунистической партии Советского Союза!

— Слышите ли вы голоса? Кому вы кричали в туалете? Эти голоса говорят о вас, с вами или между собой? Что они говорят? Приказывают ли они вам что-то делать?

— Да, доктор! Они зовут меня срочно найти свой самолёт и сбить как можно больше фашистов с неба! — такие подозрительные слова, как «коллайдер», Лёха решил опустить.

— Какое слово лишнее: «трамвай», «самолёт», «марихуана», «аэростат»?

— «Трамвай», — не задумываясь, ответил наш герой.

— Почему? — искренне удивился возбуждённый психиатр.

— На трамвае не улетишь! — выдал Лёха известный анекдот из далёкого будущего, заставив радостно захохотать испанца.

— Какой у вас был последний интерес или хобби? — восторженный психиатр радостно потёр руки.

— Полёты, вино и девушки. Но если выбирать что-то одно — то, конечно, полёты!

— Почему?

— Потому что статистически в небе я провожу гораздо меньше времени, чем с вином и девушками.

Доктор Льяурадо усмехнулся, покачал головой и заговорил с ироничной горечью:

— Вино и девушки? — переспросил он, прищурившись. — Ха! Сеньор Авиадор, с этим у нас теперь напряжённо. Особенно с последним пунктом.

Он вдруг взмахнул рукой, словно отгоняя абсурдную мысль, и, шагнув ближе, заговорил тоном возмущённого конферансье, рассказывающего горький анекдот:

— Представьте! Всех женщин-ополченцев отправили с фронта! В Барселону! В опломбированных вагонах!

Он развёл руками:

— Вы слышали? О-плом-би-ро-ван-ных!

Он покачал головой, не скрывая злой иронии:

— Мол, это распоряжение самого Дуррути. Потому что, по его словам, «эти женщины нанесли больше потерь, чем вражеские пули». Не шрапнель, не фугасы, нет! А… тут доктор слегка запнулся… испанская страсть и ночная слепота!

— Так что, товарищ, девушки — только в Барселоне.

Он снова горько усмехнулся, помедлил и снова с профессиональным интересом глянул на Лёху:

— Вас посещает ощущение, что вы — птица?

— Только когда выпью. Или когда падаю с парашютом.

— И какое ваше самое-самое сильное желание в этот момент?

— Чтобы парашют раскрылся!!! — жестоко обломал испанскому доктору научное исследование советский лётчик.

Франсеск согласно кивнул:

— Вот! Я всегда подозревал: в каждом организме скрыты гигантские ресурсы. Психические! Шок или травма могут высвободить их. И смотрите — рана затянулась! Феноменально!

Лёха, пока доктор философствовал, тихо дал задний ход и пошёл собирать свои нехитрые пожитки.

Через полчаса можно было наблюдать за слегка прихрамывающей фигурой, бодро семенящей в сторону ближайшего аэродрома.

Лёха шёл спасать свой истребитель. Потому что если не он — то кто?

Октябрь 1937 года. Аэродром Галапеньес, окрестности Сарагосы.

Харо Хардер, пилот и командир эскадрильи Ме‑109, только что прибыл с подчинёнными на аэродром близ Сарагосы — Гарапеньос. Разбросанные по сторонам от взлётной полосы четыре «мессера» — это всё, что составляло силу его звена. Новых машин было катастрофически мало, и каждый самолёт в этом рейде воспринимался как святыня.

Он сходил к итальянцам, скептически осмотрел их «Фиаты», единственным достоинством которых были крупнокалиберные пулемёты, пожал руки вшивым потомкам Цезаря и изобразил радушие на бледном арийском лице.

Тьфу, союзнички, макароники проклятые! — сплюнул про себя Хардер.

Утро начиналось туманно и тихо: вдоль взлётно-посадочной полосы ещё лежала влажная роса, а воздух казался слишком прохладным для начала осени. Хардер шёл привычным маршрутом вдоль ряда своих машин, по ходу бросая взгляд на двигатели, колёса и внешний вид самолётов, плавно заворачивая к фургону штаба.

— Доброе утро, командир, — поприветствовал испанца Хардер, расстёгивая китель — всё-таки было жарко. — Моё подразделение в сборе. Хотим попарно провести проверку в воздухе.

— Добро, — ответил испанец. — Воздух чист, пока посты не засекали подозрительных целей.

Хардер кивнул, вернулся к самолётам и вместе с ведомым — Гюнтером Фельгнером, опытным, хотя и молодым пилотом — прошёл короткий предполётный осмотр. Каждый «мессер» — всего с двумя 7,92‑мм пулемётами — был покрашен в тонкие светло- и тёмно-серые полосы маскировки.

Взлёт прошёл без особых проблем, и пара «сто девятых» поднималась над аэродромом, разрезая утреннюю тишину рёвом моторов.

— Второй! — передал он по радио. — Держись плотнее.

Октябрь 1937 года. Аэродром «Красные крылья» около Сариньеры.

Добравшись до республиканского аэродрома близ Сариньены, того самого — «Alas Rojas», «Красные крылья», — Лёха, не колеблясь, направился прямиком в сторону столовой. Судя по дымку, доносившемуся из низкого здания с откинутыми навесами, там как раз завершали завтрак. Он исходил из простого принципа: если где и искать Васюка — то именно там, вблизи еды, разговоров и запаха тушёнки.

Кормить его, правда, с ходу отказались. Сначала труженики ножа и поварёшки захотели выяснить, кто он такой и откуда явился. Но как только до ушей столовой дошло, что это геройский « авиадор руссо», да ещё и голодный, — нашлась тарелка с остатками фасоли, кусок хлеба и даже немного кофе, уже холодного, но зато с сахаром.

Лёха сел осторожно. Одну ягодицу притёр к жёсткому дереву стула, а вторую — раненую — аккуратно свесил, балансируя всем телом, словно участвовал в каком-то конкурсе. С аппетитом расправившись с едой и почти вылизав тарелку дочиста, он наконец заметил оживлённый щебет двух испанок, сновавших мимо с кастрюлями и мисками.

— О! Интерес вернулся! Значит, точно иду на поправку! И вовсе не все очаги соблазна, оказывается, отправили в Барселону! — с облегчением и радостью отметил про себя наш герой.

Лёха как раз заталкивал в рот второй кусок хлеба, когда в дверной проём влетел Васюк. За ним — ещё трое-четверо советских лётчиков: кто в комбинезоне, кто в шлемофоне, кто с расстёгнутым воротом, кто с недокуренной сигаретой в зубах.

— Камандзир!!! — заорал Васюк так, что в ближайшей раздаточной посыпались кастрюли. — Живой!!!

Он подскочил, сграбастал Лёху за плечи, чуть не перевернув его вместе со стулом, обнял, притянул к себе, потом хлопнул по спине… и ещё раз, уже ближе к перевязанному месту. Лёха скривился.

— Васюююк! Ай, твою ж…

— А, ты что, ранен? Камандзир⁈ — Васюк отступил, осматривая друга. — Так бы и сказал, а я — дурак, радуюсь. Ну, хоть не в голову, раз ты в неё кушать можешь.

— Не в голову, — кивнул Лёха. — В задницу. Если следовать твоей логике, то главный вопрос — как я буду…

Васюк развил бешеную деятельность и раздобыл ремонтную летучку — старенький, раздолбанный «Форд» с пусковой установкой для запуска двигателей. В нагрузку к машине шли двое испанцев в серых комбезах. Одного звали Пако, второго — как позже выяснилось — Хулио.

Васюк не забивал себе голову такими тонкими деталями и звал их просто — Хулипака.

Надо сказать, они не обижались и радостно отзывались на это адаптированное имя. В общем, компания собралась колоритная.

Перед самым выездом их отловил внезапно появившийся командующий истребительной авиацией республиканцев Птухин.

— О! Поплавки! Отлично! Вот вы мне и нужны! — сказал он, окинув взглядом слегка озадаченных Лёху и Васюка. — Оперативно тащите свой самолёт! Завтра и выступите отдельной парой! Как вернетесь, на постановку задач подходите. — Не оставил их без гениального руководящего воздействия «Генерал Хосе».

И, не дожидаясь реакции, уже разворачивался к кому-то новому, попавшему в поле его зрения.

Лёха переглянулся с Васюком.

— А почему «поплавки»? — не понял тот.

— Идеи начальства неисповедимы. — философически пожал плечами Лёха.

Над их головами как раз в этот момент с рокотом начала заходить на посадку эскадрилья «чаек». Воздух начинал насыщаться моторным гулом, и вправду, казалось, в небе собиралась вся республиканская авиация.

Октябрь 1937 года. Где в полях под Бельчите, окрестности Сарагоссы.

В течение полутора часов они скакали по прифронтовой полосе туда-сюда, как цыгане с краденым баяном, ища немецкую интербригаду, пока Лёха не догадался уточнить — где комиссара украли. Их сразу же отправили в нужную сторону.

В сопровождении вездесущего Хуяна, выданного на усиление из бригады Лёха, наконец, опознал пейзаж, где он сел: невысокая оливковая роща, прямой кусок дороги и помятые кусты, в которые он чуть не врезался при посадке.

Испанцы откатили самолёт в сторону от дороги и так и оставили — в тени, с подпертыми камнями шасси. Из-под крыла показался зевающий часовой, явно не горящий желанием сдавать такой зачётный пост.

Хулипаки заглянули внутрь, пошарились в потрохах железного коня, посовещались и подтвердили: Эль трос финито. Надо менять. И вокруг самолёта началась привычная авиационная пляска с гаечными ключами, откручиванием, прикручиванием и тем самым любимым Лёхой состоянием — когда все вокруг работают, а ты, как командир, можешь изобразить живейшее участие и давать идиотские советы Хулипакам с самым умным видом.

Автору придется сделать короткое лирическое отступление. Данное слово с легкого языка нашего героя широко разошлось в технической среде и много позже можно было слышать крики в самых отдалённых местах Испании вроде:

— Так, Хулипака, ты держи, а ты крути. Нет, теперь Хулипака наоборот. Стоп, ещё раз наоборот.

Через два часа мотор снова ожил. Хулио и Пака не подвели. Остался последний вопрос — кто полетит. И вот тут возник спор, как водится, живой и шумный.

— Ты что, командир! — возмутился Васюк, совсем забыв про свой акцент, тыкая Лёху пальцем в грудь, а потом — в повязку. — У тебя ж зад пробит и сифонит!

— И что⁈ — резонно возразил Лёха. Снова трястись в кузове грузовика ему совсем не улыбалось. — Я и на одном полужопии взлечу. Да и второе уже почти здорово.

— Вот именно, что на одном. А садиться ты на чём будешь? На втором пробитом? Воздух травить будет! Это ж не балет!

Испанцы, ничего не поняв, согласно закивали. Один даже показал на задницу и что-то объяснил про culo roto.

— А ты, друг мой, вдруг легче стал? — прищурился Лёха, глядя на здорового лётчика. — Сардельки свои опять в кладовке жрал ночью, да? Сам весишь как два испанца, если не три. А машина и так еле-еле взлётную скорость наберёт на этом поле. И вообще…

— Товарищ Васюк. Прекрати пререкания. Лучше помоги в кабину влезть.

Васюк сдался, в конце концов он махнул рукой и буркнул:

— Главное — не зацепи кустик, герой ты хренов.

Он помог Лёхе забраться в кабину. Испанцы, с азартом приняв сигнал, начали толкать машину на исходную.

Мотор взревел, и самолёт, чуть подпрыгивая на кочках, пошёл в разгон по полю, оставляя за собой облако пыли и уверенности, что, если что — Васюка и в следующий раз пришлют в помощь.

А в кабине истребителя один идиотский попаданец, получая увесистые толчки в седалище, уже не считал такой замечательной идею «долететь по быстрому» и даже несколько жалел о своей исключительной упёртости.

Глава 21

«Алас Рохас» и «Барахлос»

Середина октября 1937 года. Аэродром «Алас Рохас» — «Красные крылья» около Сариньены.

Проблема поджидала Лёху там, где он её не сильно ожидал. Патроны! А точнее — отсутствие подходящих для его крупнокалиберных пулемётов.

В Картахене, в Барселоне, да даже в Лериде с этим особой беды не было — разве что приходилось отслеживать и вовремя записываться в очередь, чтобы отправили машину на склад. Боеприпасы к его крупнокалиберным 13,2-миллиметровым «Гочкисам» на истребителе с французским мотором пока ещё не числились в списках редкостей. Но стоило Лёхе перебазироваться к «Красным Крыльям» в Сариньену — и выяснилось, что наступили весёлые времена.

Воентехник 1-го ранга Дмитрий Семёнов, заведующий снабжением и боеприпасами, скривился от Лёхиного присутствия, как будто от зубной боли.

— Вот откуда вы такие красивые беретесь⁈ А! Ещё и с флота! Где я тебе их найду, эти 13,2⁈ Тут же ШКАСы у всех! Вот хочешь самые дефицитные бомбы-полтинники? А, пожалуйста! Семёрку для ШКАСов? Вон, целый вагон! А твоих — нет и вряд ли когда то будут.

— Тогда литр спирта отлейте, а? Я сам сменяю, — с невинным видом предложил Лёха, чуть не отправив снабженца в обморок.

— Ты что! — аж задохнулся в ужасе от требуемого Семёнов. — Это же валюта! Чистая! Спирт — это даже не золото. Это… это… понимаешь⁈ На него чего хочешь сменять можно! Сходите к зампотеху. К Гусеву, Александру Ивановичу. Может, он что-то придумает.

Лёха, сопровождаемый верным Васюком, парой заложили плавный вираж и потопали в другой угол ремонтного ангара. Оторвавшись от очередного просителя, Гусев сфокусировался на Лёхе, выслушал проблему и задумался.

— Нет, литр спирта — это, конечно, ты загнул! Губа не дура! — радостно оскалился лысый руководитель местных железячников. — Да и у кого ты будешь менять? У зенитчиков? Там тоже наши ШКАСы стоят! Хотя… Ладно, пошли! — он махнул наши товарищам рукой и вразвалочку направился на командный пункт к телефону.

Сунув Лёхе чёрную эбонитовую трубку, он сказал:

— Ты у нас в испанском шаришь — вот и вызывай аэродром в Бахаралосе. Нужен Цыбин, зампотех тамошний, — и вышел курить на улицу.

Через несколько минут, преодолев невидимых испанских телефонисток и прождав у телефона изрядно, Лёха передал трубку довольному зампотеху, благоухающему всеми табачными ароматами:

— Алло! Аэродром «Барахлос»? Ха-ха-ха! Я и говорю «Барахлос»! Миша, ты что ли? Привет, Гусев из Сариньены. А Цыбин ваш где? А, ясно. Слушай, у тебя есть патроны для крупняка? Да-да, на тринадцать и два, для «Гочкисов»… Ого! А откуда?… Какие вы ушлые… Давай я тебе их на ШКАСы сменяю? Слушай, ну какой спирт — с ума сошёл, на такую фигню валюту тратить!… Да у меня пара флотских, из Картахены… Ага, Бонифатьича. У них на «ишаках» с французскими моторами модернизированные стоят… Что значит «не может быть»⁈ Забьёмся? А я к тебе вместо грузовика за патронами их самих сейчас пришлю — всё и увидишь! Лады. Тогда два боекомплекта! Лады! Бонифатьич тебе будет должен.

Повесив трубку, Гусев развернулся к Лёхе со счастливым видом прекрасно справившегося профессионала произнес:

— Учитесь, мокролапые! Двигайтесь на «Барахлос». Обратишься к Мише Козлову — это зам Цыбина, тамошнего зампотеха. Он не верит, что такое бывает — посмотрят на твоё творение и заодно и набьют тебе полные ленты. Два боекомплекта обещали.

Настоящего профессионала видно сразу: решить чужую задачу, ловко спихнув её на коллег по цеху, при этом реально помочь людям, да ещё и свой маленький гешефт отщипнуть — вот это настоящий класс!

Там же, на командном пункте, их и отловил Птухин, «Генерал Хосе» — появился неожиданно, как всегда, без предупреждения, будто из-под земли вырос. Выслушал бегло, кивнул, с ходу понял, в чём загвоздка, и сразу начал распоряжаться:

— Вы, «сосунки», парой, займёте верхний эшелон — оттуда и прикрывайте. А сейчас двигайтесь на «Барахлос», — Птухин тоже не был чужд переделать эти дурацкие испанские названия на что-то более родное уху советского лётчика. — С утра со всеми стартуйте уже оттуда.

Таким образом Лёха с Васюком сменили уже четвёртый аэродром за совсем непродолжительное время.

— Лёша! А мы давай тут поужинаем первыми и сразу рванем на «Барахлос» и там еще раз успеем перекусить! — внёс подкупающее своей новизной рацпредложение крупный белорусский воин.

— Отличный вариант! Я смотрю, мы с тобой Васяня, становимся профессиональными бомжами!

— Кем мы теперь будем? — удивился неизвестному слову Васюк.

— Воины без определённого места жительства мы теперь. Так глядишь нас и за бродяжничество примут.

— Так тож фигня! Кому мы тут нужны! Ты ж у Гусева писульку подмахнул, а с ней мы сейчас к Семёнову ещё раз ка-а-ак зайдём в гости! И под неё ещё и сухой паёк за все дни стребуем! Мы ж в командировке будем на этом «Барахлосе»! — вверг в шок считающего себя «ловким» попаданца предприимчивый белорус.

— СерО́жа, а вы с Иннеской точно не одной национальности? Ты прямо таки замполит экономического фронта, — высказал пришедшее на ум подозрение Лёха.

— Я же не за выгоду, я за справедливость! — поправил его Васюк с серьёзным лицом.

И оба товарища, не задерживаясь больше на лингвистических тонкостях, шагнули внутрь помещения, где их уже ждали алюминиевые миски, армейский ужин и очередной переход в новую, пока ещё неизвестную точку их испанского турне.

Середина октября 1937 года. Аэродром «Бахаралос» — в русской транскрипции «Барахлос».

Вечером, после осмотра самолётов всеми и вся, зарядки боекомплекта и вполне себе приличного второго ужина, Лёха с Васюком уселись, точнее, развалились рядом с лётчиками из соседней эскадрильи. Разговор как-то сам перешёл на авиационные и околополётные байки.

Худощавый парень, с натёртой шеей — видимо, от постоянного кручения головой — и обветренным лицом, заговорил:

— А мы тут, знаете, месяц назад беляка взяли.

— Зайца? И как он, упитанный? — на гастрономические темы белорусский воин мог рассуждать бесконечно.

— Сам ты заяц, Васюк! — возмутился рассказчик, оказавшийся товарищем Зайцев. — Белогвардейца!

— Да ладно заливать! Белогвардейца? — расстроился Серёжа. Уже политый соусом заяц-беляк стал медленно таять в мечтах любителя пожрать. — Тут, на аэродроме?

— Ага. История-то настоящая, месяц назад было. Ночь, тревога, немецкий «Юнкерс» пятьдесят второй гудит. Иван Еремёнко тогда был в дежурной паре. Вылетели они на перехват, а фриц сдуру сбросил «люстру» — видимо, хотел подсветить цель, а сам как на ладони оказался! Наши его прожекторами и поймали. Иван рассказывал — дал из обоих стволов по правому крылу, где баки… Как полыхнёт — хвост пламени метров десять! Отсюда видно было, аж в глазах зарябило.

— Красиво, — уважительно протянул кто-то.

— Красиво, да. А потом — один за другим — два чёрных силуэта выскочили из горящего самолёта. Первый… — он задумался, глядя куда-то в темнеющую даль. — Парашют, похоже, не раскрылся. Свалился, как мешок. Потом выяснилось — испанец, то ли герцог, то ли барон. Фамилия длинная, как у поезда, с тире. А второй, представляете, наш оказался — белогвардеец. Прыгнул удачно, да ногу подвернул, когда приземлялся. Ночь же, темень — ушёл бы, если не нога.

Мы тут все, кто был свободен, оружие похватали — и по полям гонялись за ним больше часа. Упёртый — отстреливался из «маузера». Но всё-таки скрутили.

— И что, даже разговаривать стал? — поинтересовался Лёха.

— Ага. Пока вели его в часть, разговорились. Старше нас лет сорок пять, спокойный такой, вежливый. А держался… с неожиданным достоинством. Встал, отряхнул пыль с кожаного реглана, и представился: старший лейтенант Марченко, Всеволод Михайлович. Лётчик Российского Императорского флота. В отставке. Кортик при нём был, с Георгиевской надписью «За храбрость». Очень не хотел отдавать, пока всей толпой не навалились.

— Я ему говорю: что же ты против республики воюешь, капиталистам помогаешь!

— И чего он?

— Говорит: мы тут все наёмники. У Франко хотя бы порядок, пусть и диктатура. А у вас — бардак революционный. А вы-то, говорит, чего в Испании забыли?

— И ты ему? — Васюк настолько увлекся повествованием, что отложил заначенный сухарь из сухого пайка.

— А я ему: мы, говорю, трудовому народу помогаем скинуть эксплуататоров. А он мне в ответ: за свою Россию я уже отвоевал — с немцами, в Империалистическую.

— А теперь немцам служишь! — я ему говорю. Ничего не ответил, только скривился.

— Философ, — хмыкнул Васюк.

— Потом, уже на аэродроме, набежали испанцы, начальство, комиссары. Завидели его — давай орать, чуть ли не митинг устроили. Комиссар, кажется, и отоварил его. А их благородие — спокойно так встал, руки за спиной связаны — и плюнул комиссару точно в глаз. Гордо так. Комиссар достал пистолет и выстрелил ему в голову, в упор. Просто — бах, и всё…

— Пафосно, — пробормотал задумчиво Лёха. — Только толку мало. Пока жив — борись. А в земле… только памятник от тебя и останется.

Наступила короткая тишина. Кто-то вздохнул, кто-то уткнулся в свою кружку.

— Вот и задумаешься, — тихо сказал наш попаданец, глядя куда-то в темноту испанской ночи, — о смысле жизни. И нафига меня сюда «зеленые человечки» засунули⁈…

Середина октября 1937 года. Аэродром «Бахаралос» — в русской транскрипции «Барахлос».

Казалось это утро начиналось неспешно, как будто сама природа ещё сомневалась — стоит ли разгонять туманы или можно полежать под одеялом тишины ещё с полчаса. В половину шестого утра над Арагоном стелилась сизая дымка, влажная и чуть сладковатая от запаха сырой земли, пожухлых трав или далёкого костра. На востоке лишь начинал бледнеть горизонт, и тусклое, рассеянное свечение едва намечало силуэты облаков в высоком небе и организованную суету внизу.

Ещё ночь цеплялась за землю сизыми когтями, не желая уступать рассвету, когда аэродром Бахаралос застонал под глухими хлопками пробуждающихся моторов. Один за другим, будто нехотя, оживали моторы И-16, их выхлопные патрубки выплёвывали в предрассветную мглу сизые клубы дыма, пропеллеры превращались в сверкающий круг, таща своих подопечных на взлётную полосу.

Высоко, почти на самой границе звуков утренней тишины, две тёмные точки уже медленно, но решительно карабкались вверх с тяжёлым, раскатистым гулом моторов Hispano-Suiza, оставляя за собой едва заметный хвост дыма.

В кабине передней машины Лёха глянул вниз, наблюдая старт основной группы. Ровно в половине шестого первая четверка оторвалась от земли. За ними — вторая четверка, третья… Двенадцать машин выстраивались в строгий трехэтажный маршевый клин, «ишаки» шустро набирали высоту, их тени заскользили над еще темными полям. Стартовала вторая эскадрилья. К тридцати пяти минутам шестого первая эскадрилья легла на курс. Первое звено шло чуть впереди и выше, образуя «крышу» строя. Второе — сдвинуто вправо, прикрывая мертвую зону. Третье — влево, готовое в любой момент развернуться на угрозу. Строй напоминал гигантскую летучую мышь, раскинувшую крылья в предрассветном небе. Вторая эскадрилья выстраивалась и догоняла ушедших вперед.

Наш герой подумал: «Красиво конечно выстроились, но нахрен эти ваши авиационные понты!» Он привычно, одной рукой придержал ручку управления, другой нащупал кислородную маску и, поднес её к лицу и щёлкнул креплением. Кислород радостно пшикнул ему в нос.

Вообще летая на «ишаке» Лёха не мог отделаться от ощущения, что служит дрессированной обезьянкой в крохотном цирке. В кабине он был постоянно чем-то занят. Причем не зорким выискиванием врага и бесстрашным ссаживанием его с неба, а управлением своим самолетом.

После взлета он крутил ручку уборки шасси… 43 оборота однако, при этом умудряясь управлять идущим на взлет самолетом. Затем руки сами тянулись к рычагам. Правая — к створкам капота, прикрывая их ровно настолько, чтобы мотор не замерз или перегрелся, добиваясь, пока стрелка температуры не замерла в зеленой зоне. Левая — к смеси, делая её богатой на взлёте, обедняя её на четверть на высоте в два — три километра и снова обогащая если приходится вступать в бой на виражах или лезть выше четырех тысяч…

— Сейчас нам ещё винт изменяемого шага поставят, зря что ли я ещё в Каче умничал, и ещё в кабине тросиков и рукояточек понапихают! — мысленно сплюнул через плечо наш герой.

Глаза регулярно скользили по приборам — высота, обороты, давление, температура…

— Воевать то когда! — возмущался про себя попаданец.

— Четыре километра… — произнес он, ощущая, как чуть закладывает уши. — Вот что значит нагнетатель. Не мотор, мечта! Не зря я проинвестировался в этот «французский велосипед»…

Предрассветное небо здесь, наверху, было уже не таким тёмным — где-то на востоке пробивалась синева, но солнце ещё не показалось. В дымке, словно в мутном аквариуме, плавали редкие облака.

Когда внизу распластались знакомые контуры Сариньены с её новомодной бетонной полосой, Лёха заметил, как снизу им карабкаются навстречу «чатос». Нагруженные И-15, похожие на рассерженных шмелей, тяжело карабкались вверх, выстраиваясь в свой двойной клин.

— Пятнадцатых — две эскадрильи, «ишаков» — тоже две, больше сорока машин… А сверху, как вишенка на торте — мы с тобой, Васяня, болтаемся, — хмыкнул Лёха в кислородную маску. Васюк висел справа и чуть выше, как привязанный. — Эх, была бы рация, разлетелись бы пошире, а так — машем руками и крыльями, как гуси на перелёте!

— Интересно, как там мои контрабандисты в Картахене… Может, наконец-то спёрли где нормальные рации, — с ностальгией внезапно подумал Лёха…

Сделав круг над аэродромом и дождавшись, пока эта старательно собранная стая выстроится в размазанное подобие строя и покажется слева внизу — чуть не касаясь горизонта, — Лёха кивнул сам себе и плавно развернул машину туда, где впереди темнела дремлющая Сарагоса.

Снизу — словно по команде — вся эта воздушная орда пришла в движение. Рой самолетов шустро устремился на юго-запад, где в утреннем мраке прятался аэродром ненавистных им франкистов.

Середина октября 1937 года. Небо в районе аэродрома Гарапинильос, окрестности Сарагосы.

Хардер глянул вниз, на дальний край разгорающегося горизонта. Солнце поднималось быстро, окрашивая верхушки редких облаков в мутный янтарь. Где-то там, за белой клубившейся дымкой, лежал их аэродром — Гарапинильос. Его аэродром и его зона ответственности. И, судя по всему, на него прямо сейчас обрушивался ад.

Он бросил взгляд на часы — шесть утра. Надо сказать, то, что они оказались в воздухе, было сродни чудо. И виновата в этом была во многом бессонница и упрямство Хардера. Он в принципе плохо спал с самого начала командировки в эту нищую страну. Летом его мучала жара, и хотя сейчас ночами стало прохладнее, он по привычке вставал рано. Вчера он назначил вылет на 5:30 с идеей попрактиковать ночные полеты.

Ох как криво на него посмотрели пунктуальные немецкие механики, вылезая из своего ремонтного трейлера, а уж про испанцев, выступавших в качестве подсобной силы — таскающих ящики с боеприпасами — и говорить не приходилось.

В итоге взлетев они направились парой на северо-восток, оставляя под крылом спящую Сарагосу.

На высоте пяти километров над спящим Арагоном Харо Хардер видел, как над ровной линией восточного горизонта, где далеко лежат Лерида и Барселона, медленно вырастала серо-синяя полоска рассвета. Под ним раскинулась чёрная, ещё неподвижная равнина — пустая, немая, как море ночью. Изредка внизу мигали крошечные огоньки: костры, фары или, может быть, отсветы выстрелов. В небе же не было ни души.

Через двадцать минут полета они плавно легли на крыло и развернулись, направившись на юго-запад, в сторону Бельчите, оставляя справа Сарагосу и свой аэродром. Светлая полоса на быстро горизонте ширилась, приобретая новые краски, рассвет быстро отвоевывал у ночи свои права.

Через несколько минут Хардер скользнул взглядом вниз, на правый борт, туда, где тёмным прямоугольником выделялся его аэродром Гарапиньос, ещё дремлющий в утренней тьме. Над ним клубилась лёгкая дымка, в которой серыми тенями угадывались силуэты ангаров и стоянок. И вдруг — как будто кто-то рванул покрывало с ночи — на краю поляны вспыхнула искра, за ней другая. Вспышки стали частыми, неровными, словно великан внизу начал чиркать спичками. Затем что то ярко вспыхнуло и взметнулось пламя. Стрелы трассеров полоснули сквозь сумрак, кто-то ответил снизу, но запоздало и вяло. Один из ангаров словно вздохнул — и изнутри его вырвался столб огня.

Хардер замер, вглядываясь в сумрак. Над полосой пронеслась стайка чёрных теней, одна за другой, выныривая из темноты. Всё это он увидел за считаные секунды, но картина врезалась в память — как внезапный, яростный аккорд войны на фоне начинающего заметно бледнеть восточного неба.

Видя разгорающиеся пожары Хардер вдруг искренне порадовался, что из всей его эскадрильи с Севера успели перебросить только одно звено в четыре самолета, пообещав остальные пару звеньев отправить после взятия Хихона.

— Берта-два, Внимание! Там, внизу, целая стая русских «рата» и «чатос» лезут на аэродром. — Хардер положил свой самолет в правое на крыло, плавно разворачиваясь в сторону аэродрома.

— Адлер-первый. Вижу сверху ещё пару на десять часов. Слишком высоко для обычных русских. — Даже сквозь хрипы в рации, в голосе ведомого было слышно беспокойство.

Глава 22

Ну и чего ты разлегся!

Середина октября 1937 года. Небо в районе аэродрома Гарапинильос, окрестности Сарагосы.

С высоты четырёх с половиной километров Хардер видел, как пылает его аэродром. Огненные столбы били в небо, над ангарами клубился густой чёрный дым, а вдали, на фоне розовеющего горизонта, словно стая чёрных ворон, тянулись силуэты атакующих, снова разворачивая свою адскую карусель.

Он скорректировал направление и готовился свалиться в пике, выбирая замыкающие машины, когда слева, на встречном курсе, несколько ниже его, в небе буквально вынырнули два тёмных силуэта. Мгновением позже Хардер инстинктивно чуть повёл ручку влево. Эти двое шли выше остальных, чуть в стороне, мешая ему нанести молниеносный удар сверху и тут же уйти на спасительную высоту.

— Адлер-первый. Вижу сверху ещё пару на десять часов. Слишком высоко для обычных русских, — даже сквозь хрипы в рации в голосе ведомого было слышно беспокойство.

— Берта-два, пару вижу — работаем по этим, — сухо бросил Хардер в микрофон, нажимая тангенту на ручке управления. Он выровнял свой истребитель и толкнул сектор газа вперёд. Мотор Jumo зарычал в ответ, и его «мессершмитт» начал разгоняться.

И как раз в этот момент эта пара русских заметила его. Они почти синхронно скорректировали направление и резво пошли на сближение. Странно, — неприятно удивился Хардер, — обычно «рата» старались затянуть их на виражи или вообще становились в защитный круг. Эти же пёрли навстречу, ничего не боясь.

Середина октября 1937 года. Небо в районе аэродрома Гарапинильос, окрестности Сарагосы.

Лёха с Васюком увидели их одновременно: две узкие стрелы с тонкими крыльями, тянущие белёсый выхлоп на фоне предрассветной дымки. Длинные острые носы, обрубленные законцовки крыльев, светло-серый камуфляж — «мессеры»!

Пара врагов шла почти навстречу, немного выше, едва различимая в прозрачной голубизне, налитой первым холодным светом, сближаясь с сумасшедшей скоростью. Сердце неприятно ухнуло вниз, но руки уже сами знали, что делать.

Обогатить смесь. Лёха машинально толкнул рукоятку, мельком проверяя, температура и давление масла — в норме. К чёрту, сейчас не до тонкостей. Створки капота открыть на три четверти, не перегреется.

Он слегка потянул ручку управления на себя, и самолёт, почувствовав это движение, дрогнул, плавно лёг на крыло, разворачиваясь навстречу «мессерам» и чуть приподнял нос.

— Началось в колхозе утро! — протянул Лёха сквозь зубы, ловко выводя своего «ишака» в атаку, уже мысленно добавив: — Вот и началось… с лобовой атаки, пида***ся проклятые. — нелогично закончил размышления наш попаданец.

* * *

А вообще, во всём виноват замполит. Да-да, исключительно он. Лёха это давно заметил — стоит ему взяться за гармошку, ой, простите, прилипло, за французский аккордеон «Майгей Фререз» от пролетариев Парижа, равно как и за любой другой аккордеон — и как только где-то на горизонте, даже случайно, даже краешком фуражки, мелькнёт замполит… всё. Сливай воду! Песни вдруг обретают мистическую силу предсказаний, становятся пророческими, и, как назло, в самую болезненную точку.

Вот и вчерашний вечер. Ну сидели же нормально! Отлично даже! С «сухопутными истребителями», как их поддевали уже двое «мокрых» летчика. Васюк надо сказать безоговорочно перешёл на сторону «мореманов» в общении с «сапогами».

Кто-то из испанцев — пилот с «чато» — притащил аккордеон. Громоздкий, красный, пахнущий нагретыми мехами и сверкающий деревянной полировкой. И Лёха, как порядочный ценитель музыкального искусства, не устоял…

Сначала шёл концерт по заявкам. Заявки сыпались, как из рога изобилия. Сыграй про то, сыграй это, давай про небо, давай про любовь. Кто-то из исапнцев попытался подпевать по русски, вызвав у окружающих лёгкую дрожь и смех.

А потом… потом в голове Лёхи что-то щёлкнуло. Перегрев или недосып? Или тот самый дух озорства, живущий в каждом попаданце с доступом к кнопочному инструменту?

Он начал играть. Нет, не Высоцкого, и не «Катюшу» — он, нехороший человек, начал играть «Говорят, мы бяки-буки, как выносит нас земля…» из Бременских музыкантов.

И в этот самый момент, ровно на втором куплете, в курилку, где и развернулось это шикарное действие, ввалился местный советский замполит…

— Самодеятельность? О! Отлично! — доброжелательно произнес спросил он, присаживаясь с краю.

И хотя политрук оказался отличным компанейским мужиком и даже лётчиком, Лёха не пытался удивляться, он был уверен — всё, что было только что спето, прописалось в пророчестве.

Лёха только тихо вздохнул и порадовался:

— Хорошо ещё до «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…» не дошел…

* * *

Лёха крутанул головой и скосил глаза направо и назад. Васюк — как привязанный, болтался на месте, метрах в пятидесяти и чуть выше.

Лёха резко втянул воздух. Всё внутри сжалось, от страха и от концентрации. Он почувствовал, как напряжены пальцы на гашетке. Вот-вот… И когда вражеский истребитель стремительно вырос в прицеле, он дал очередь из своих крупнокалиберных пулеметов и резко отжал ручку от себя. Ходить с врагами в лобовую до конца он не собирался. Рядом воздух разрезали четыре огненных шнура от Васяни.

— Говорят мы буки буки! — пропел попаданец.

Грязно-серое брюхо «мессера» промелькнуло над фонарём кабины.

Лёхин «ишак» на секунду споткнулся, всё-таки резкие отрицательные перегрузки он не любил и Лёха завалил ручку вправо и на себя, стараясь выйти в хвост паре «мессеров».

И перегрузка вдавила его в кресло — будто на грудь сел невидимый великан, выжимая воздух из лёгких. Глаза заволокло серой пеленой, но он, стиснув зубы, тянул ручку на себя, чувствуя, как «ишак» стонет от напряжения в вираже. Земля и небо поменялись местами, кровь застучала в висках, но он не ослаблял хватку, выжимая из машины всё, чтобы зайти «мессерам» в хвост.

Середина октября 1937 года. Небо в районе аэродрома Гарапинильос, окрестности Сарагосы.

Хардер был неприятно удивлён, если не сказать — шокирован. Всё начиналось как обычно: они вошли в пологое пикирование, привычно выходя на атаку. Толстенькие силуэты республиканских истребителей стремительно увеличивались, наплывая в прицел — этакие обрубки с крыльями, смахивающих на игрушечные самолётики. Пальцы уже откинули предохранители пулемётов, всё шло по заведённой схеме, и вдруг…

В тот самый момент, когда он собирался нажать на гашетку, на крыльях ближайшего «рата» вспыхнули ослепительные точки. Почти одновременно открыл огонь и ведомый, и в его сторону рванули яркие огненные шнуры. Причём у ведущего, этого проклятого республиканца, трассы были особенно яркие, мощные — точь в точь, как от тяжёлого вооружения итальянских Breda.

Фюзеляж резко вздрогнул, два удара отозвались глухо и тяжело, будто кто-то кулаком впечатал по днищу кабины.

— Суки… — прохрипел Хардер сквозь зубы. — Поплатятся…

Инстинктивно он дёрнул ручку на себя и тут же завалил самолёт вправо, уходя в вираж. Рядом, в том же движении, мелькнул ведомый. Пытаясь вывести машину из крутого виража, Хардер вновь угодил под неприцельную очередь — трассеры свистнули мимо, к счастью не зацепив, но этого было достаточно. Бой начинался отвратительно.

Он не стал рисковать — одним слитным резким движением крутанул истребитель через крыло, бросив его в пикирование. Воздух засвистел в щелях фонаря, корпус задрожал, но самолёт послушно выполнил волю хозяина. Внизу, под завесой тонкой дымки, мелькала целая стая вражеских машин — И-16, И-15, словно рой, разлетались по небу.

Хардер выровнял машину и плавно потянул ручку на себя, начиная набирать высоту, уходя в сторону — и от аэродрома, и от этих странных высотных «рата». Самолёт вёл себя послушно, стабильно, мотор уверенно пел — значит, серьёзных повреждений нет. Повезло.

— Берта-два, как у тебя? — хрюкнул он в рацию.

— Адлер-один, всё в порядке. Вижу внизу до двух десятков «рата». Много… И та пара слева сзади ниже нас.

Хардер прищурился, окинул горизонт взглядом — и точно: та же пара «высотников», как он мысленно окрестил этих наглецов, всё так же шла в их сторону, набирая высоту вслед за ними.

Хардер с неприязнью отметил, что русские, а кто бы это мог быть ещё, не испанцы же, маневрировали хладнокровно, профессионально. Понаблюдав с минуту за находящимися ниже русскими, он с удовольствием отметил, что его машина несколько быстрее в наборе высоты… Но не сильно.

— Ловкие ублюдки… — буркнул он себе под нос. — Но я сейчас вами займусь. Берта-2, вираж в право и атакуем с ходу. Бери ведомого.

Середина октября 1937 года. Небо в районе аэродрома Гарапинильос, окрестности Сарагосы.

Немцы упорно тянулись вверх, будто надеялись, что с высоты смогут задавить, обмануть, разыграть этот бой по своим правилам. Казалось, их «мессеры» взбирались медленно, но с упрямой, хищной грацией — как волки, чующие, что жертва вот-вот оступится.

Лёха мельком бросил взгляд на панель приборов: 4800. Почти пять. Даже с нагнетателем и с французским мотором его «ишак» несколько уступал «мессерам» в наборе высоты.

— Как выносит нас земля! — пел попаданец.

Лёха вскинул голову, солнце било в глаза сквозь тонкую дымку, но он разглядел две узкие тени с поблёскивающими крыльями, шедшие чуть правее и выше. Лезут вверх. Не спеша и с расчетом.

Лёхин «ишак» дрожал, как натянутая струна. Мотор уже почти визжал на пределе, привычное раскатистое бурчание превращалось в звон. Он чувствовал, как педали под ногами вибрируют — от натуги, от злости машины, которой не хватало сил, чтобы быть быстрее. Скорость падала. Ещё чуть-чуть — и всё. Немцы уйдут. Он знал это чувство, знал, как становится пусто, когда враг уходит вверх, и ты бессилен.

— Королевой карта бита, бит и весь его отряд! — песня, как всегда упрямо вертелась в подкорке мозга.

Он приподнял нос своего самолёта, прикинул упреждение, дал чуть-чуть правую и нажал на гашетку.

Очередь вырвалась злой, прямой плетью. Нити трассеров пошли вверх с неожиданной ясностью, будто вычерченные на небе. В этот момент снизу и справа, Васюк поучаствовал в концерте. Его 'ШКАСы выплюнули свинец почти одновременно с Лёхой.

В воздухе раздался рокот и небо, только что безмятежное, прорезали красноватые нити. Они шли вверх, пересекались в вышине, где через секунду будет враг.

Сверху ведущий из «мессеров» дёрнулся, скинул немного скорость, отвалил в сторону, уходя в плоский разворот. Второй последовал за ведущим, как привязанный.

Лёха выругался коротко и зло:

— Завтра грабим короля! Дави их гадов, дави! — и толкнул штурвал вперёд, стараясь набрать скорость.

Теперь у них был шанс. И он собирался воспользоваться им до конца.

Середина октября 1937 года. Небо в районе аэродрома Гарапинильос, окрестности Сарагосы.

Хардер сжал зубы, чувствуя, как подрагивает ручка «мессера», закручивая его в вираже. Руки были влажными в перчатках, а спина словно слиплась со спинкой кресла. В высоком испанском небе, в яростной мешанине виражей, горок, боевых разворотов, бочек и петель, метались, как бешеные осы, стараясь перекрутить друг друга две «раты» и пара «мессершмиттов».

Высоту он уже потерял. Эти русские черти не дали спокойно уйти наверх, попав куда в его самолет, вынудив его нырнуть в самую гущу ближнего боя.

— Шайзе, они везде! — выругался, не замечая, что кричит он вслух.

Один из «ишаков» резко ушел вверх, закручивая боевой разворот, явно собираясь зайти ему в хвост. Хардер среагировал мгновенно, горка, резкий полубочок с переходом в скольжение, полный газ — и вот он уже заходит в хвост второго русского. Тот, похоже, не ожидал подобной акробатики от немца — просвистел чуть вперёд, не успев уйти в вираж.

— Jetzt! — Хардер поймал зеленый самолет в прицел и дал короткую, злобную очередь.

Трассы впились в фюзеляж, от русского отлетели куски обшивки. «Рата» резко дёрнулась влево, ломая ему всю атаку.

Хардер буквально повис на ручке, пытаясь вернуть ускользающую цель в перекрестье прицела, буквально заставляя свой истребитель стонать в крутом манёвре.

И тут вдруг русские стали заходить навстречу друг другу. Оба зеленых И-16 неслись в лобовую, как на таран.

— Что за ерун…

Он не успел додумать — летящая навстречу машина открыла огонь из крупняка! Очередь прошила воздух, и прежде чем он успел увернуться, несколько выстрелов впились в его левое крыло. Самолёт вздрогнул. Один из выстрелов ударил где-то у мотора.

Мотор взвыл, как раненный в задницу слон, приборная доска мигнула тревожным красным.

— Проклятье!

Хардер плюнул на опасность внизу, он рванул ручку вбок, перевернулся через правое крыло и, не задумываясь, бросил машину в пике, сбивая огонь…

Где-то позади осталась эта дикая свалка, в которой русские стреляли сквозь друг друга, лишь бы убить его.

— Сумасшедшие… — прошептал он.

Октябрь 1937 года. Город Лос-Альказарес.

Советский доктор и военврач третьего ранга Любовь Аркадьевна раскинулась на кровати, заложив руки за голову, раскидав тяжёлые, волнующе тёмные волосы по подушке, как будто намеренно подчёркивая свою царственную беззащитность, совершенно не стесняясь своей наготы. Шёлковая простыня чуть соскользнула, обнажив изгиб бедра и теплые, живые округлости тела, но Любочка, похоже, не придавала этому ни малейшего значения. Она дышала медленно и глубоко, как человек, долго бежавший и познавший наконец долгожданный покой. Снаружи темнела испанская ночь — густая, ароматная, напоённая жасмином и раскалённой пылью, в которой, казалось, растворились все заботы, приказы, тревоги, и осталась только близость двух тел.

Лёха лежал рядом, на спине, с полуулыбкой, совершенно удовлетворённый и расслабленный. Моторы молчали, фронт был где-то далеко, а мир сузился до трёх вещей: тепла её тела, прохлады простыни и тишины вокруг.

Именно в этот самый момент, когда его сознание уже начинало уплывать в сладкий, вязкий сон, а дыхание становилось ровным, ему прилетела замечательная женская фраза. Из разряда тех, после которых мужчины встают в четыре утра и едут покупать водку или седеют раньше времени.

Глубоким, почти певучим голосом, с доброй усталостью, Любочка произнесла:

— Всё, Лёшенька, ищи себе молоденькую девочку.

Сон сгорел дотла. Не исчез — именно сгорел, со свистом и шипением, как бикфордор шнур, подожжённый на ветру.

Лёха приподнялся на локтях, в голове словно щёлкнул тумблер, замигали желтые аварийные лампочки и включился режим тревоги.

— Что случилось? — выдохнул он, уже внутренне отматывая назад весь день, весь вечер и пытаясь понять где по её мнению он мог накосячить.

И тут, глядя в потолок, всё с тем же спокойствием человека, принявшего судьбоносное решение, она добавила:

— А я замуж выхожу.

Лёха застыл, как будто его только что ударило током — не сильно, но с тем противным звоном в голове, от которого обычно перегорают мысли. Он моргнул. Удивлённо покачал головой. Потом моргнул снова.

Нет, потолок не упал, Любочка не исчезла, и всё это, к несчастью, не было сном или галлюцинацией от ранения.

— Ты… что?.. — спросил он, будто язык не слушался.

— Замуж. Мне Кишиненко предложение сделал. — Подтвердила она ласково и даже, как показалось Лёхе, немного с сожалением. — И я пока думаю. В представительство уж очень убедительно зовет съездить, в Валенсию.

Он ещё пару секунд смотрел на неё, будто не веря, потом сел по-турецки, скрестив ноги. Простыня сползла с его раненной части тела, но нашему мачо было уже не до эстетики.

— Подожди. Подожди. — Лёха отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мухи. — Какой к чёрту Кишиненко? Он же… он же…

— Ага! Замполит. Старший политрук. — подсказала ему Любочка, ехидно улыбаясь, повернув к нему голову и прикрыв один глаз, чтобы не мешал свет от тускло горящей. — Очень, очень заботливый человек. С орденом, кстати.

— Он же… — Лёха опять запнулся.

— Очень убедителен, когда говорит, — невозмутимо добавила она. — И слово «замуж» выговаривает без заикания! В отличие от некоторых! — развеселилась Любовь Аркадьевна, перевернувшись на живот и приподнялась на локтях, бесстыдно отвлекая внимание лётчика прекрасным третьи размером, отправившимся в свободный полёт.

— Ты очень хороший, Лёшик! Замечательный просто. И… физическое удовольствие — тут циничный доктор Любовь Аркадьевна вдруг зарумянилась и стыдливо потупила глазки.

Всё таки слово «секс», уступило свои позиции, переходя от революционной либерализации 1920-х к консервативному «великому откату» 1930-х, превращаясь в простой «Половой вопрос» и даже в жуткие «Брачно-семейные отношения»

— Лучшее что у меня когда либо было. Но мне уже тридцать два… ну скоро будет тридцать два. А ты не из тех мужчин, что созданы для семейной жизни… Прости, мой хороший! — нахальная интриганка влепила «Лёшику» смачную «безэшку».

Лёха хотел было сказать что-то острое, обидное. Или хотя бы смешное. Но зрительный образ, призывно раскачивающийся в двадцати сантиметрах от его глаз совершенно подавил мыслительную функцию в купе с речевой.

В голове крутились только обрывки фраза: замуж, замполит, Валенсия, очень убедителен…

Он рухнул обратно на подушку и прикрыл лицо рукой.

— Женщина! Имя тебе коварство! Вот и думай после этого, что знаешь о вас что-нибудь! — пробормотал он в потолок.

Любочка повернулась на бок, как довольная кошка потерлась выдающей частью тела в его руку и с пробирающим до глубины души вздохом добавила:

— Зато теперь ты точно не уснёшь! Ну и чего ты тут разлёгся! Давай, не теряй времени, пока я свободная!

— Немедленно приступаю проявлять буржуазную распущенность, товарищ военврач!

Глава 23

Зачем Герасим утопил свое Му-Му?

Ноябрь 1937 года. Редакция газеты «Комсомольская правда», город Москва.

Надежду Ржевскую, восходящую звезду советской спортивной журналистики, выдернули в самое логово политической благонадёжности — прямо с редакционной летучки «Комсомольской Правды», в самый разгар обсуждения её репортажа «Стальные бёдра Родины» с городских соревнований девушек-толкателей ядра.

Она вся изнервничалась, пока шла по длинным переходам издательства, мечась между плакатами, стенгазетами и уворачиваясь от лукового запаха и перегара коллег по цеху. Сердце колотилось так, будто она только что лично зафигачила парочку ядер на олимпийский рекорд. В конце коридора, у двери, её уже ждал ответственный инструктор из ЦК ВЛКСМ, закреплённый за издательством — с лицом… ну, со сложным, в общем, лицом.

— Есть ли у вас кто-нибудь в Испании? — официально спросил он, присев за стол и поджав губы так, будто пытался удержать во рту горсть гвоздей.

— Жених, — гордо подняв подбородок, отчеканила Наденька. — Алексей Хренов. Лётчик! Его орденом Красного Знамени наградили!

Политический инструктор кивнул, кривовато усмехнулся и, поощряюще кивая, сказал:

— Ну, тогда читай! Вот это я понимаю — ясное, содержательное письмо. Без провокаций. Не то что другие тут присылают!

Он протянул ей небольшой, изрядно помятый и открытый конверт, по штампам на котором можно было с интересом воссоздать все тонкости политической и чекистской бюрократии.

— Я могу его забрать? — поинтересовалась королевишна печатной машинки.

— Нет, что ты! Документ строгой отчётности. Вот тут распишись, что ознакомилась!

Наденька вытащила из конверта тетрадный листок, развернула… и с огромным удивлением прочитала:

— Вот! Узнаю Хренова! — через пару минут наша красавица до слёз смеялась, держа в руках письмо, начинавшееся с:

«Моя любимая Наденька…»

Несколькими неделями ранее известный читателю лётчик Хренов сидел, мусоля карандашик, и старательно сочинял послание одной далёкой молодой женщине, которую когда-то считал своей.

Мысли с изрядным трудом пробивались сквозь выветренный в полётах и ныне пропитанный винными парами мозг, и, недолго думая, попаданец решил начать бессмертными словами дяди Фёдора.

«Отдыхаю я хорошо, только устаю очень…»

Далее на двух листах шло юмористическое описание его боевых будней, историй и событий, происходивших с ним, признания в любви и мечты о встрече.

Молодой спортивный обозреватель женского пола с удивлением рассматривала тетрадный листочек в клеточку — на две школьные страницы, тщательно замазанный чёрной и тёмно-синей штемпельной краской.

В середине второй страницы ярким белым пятном выделялась единственная, уцелевшая под прицельным огнём цензоров, фраза:

«…твой любимый „дурацкий отросток“…»

Следующая страница снова подверглась тотальному уничтожению: все слова были аккуратно зачёркнуты и замазаны чёрной краской.

(вычеркнуто цензурой военного представителя советского консульства в Испании)

(вычеркнуто цензурой политотдела советского консульства в Испании)

(вычеркнуто цензурой Особого отдела НКВД при советской военной миссии)

(вычеркнуто цензурой Иностранного отдела НКВД СССР)

(вычеркнуто цензурой Разведывательного управления РККА)

(вычеркнуто цензурой Главного политического управления РККА)

(вычеркнуто цензурой Политического управления ВМС РККА)

(вычеркнуто цензурой 7-го отдела ГУГБ НКВД)

(вычеркнуто цензурой Главлита СССР)

(вычеркнуто цензурой Отдела печати ЦК ВЛКСМ)

(вычеркнуто цензурой особым отделом редакции «Комсомольской правды»)

(вычеркнуто цензурой лично ответственным секретарём редакции)

Зато в самом конце письма Лёху потянуло на хулиганство — он вспомнил старый анекдот и приписал строчку. И теперь, в самом низу страницы, гордо сверкала фраза, которая — на удивление — не вызвала ни малейшего возмущения или подозрения ни у одного из многочисленных цензоров, проверявших письмо:

«Как***ю я хорошо! Целую! Твой Лёха.»

А Наденька, прочитав гениальное творение, всхлипнула и прошептала:

— Узнаю этого замечательного придурка Хренова… Какая романтика. С ума сойти!

Ноябрь 1937 года. Военно-морская база Картахена.

Лёха стоял и с огромным любопытством разглядывал дверь кабинета политкомиссара, словно врата рая, над которыми кто-то с юмором приколол бумажку. На сером, помятом листочке карандашом было выведено красивыми ровными буквами:

— Ушёл по делам. Буду, когда вернусь.

— Гениально, — пробормотал Лёха. — Вот это по-нашенски, по-большевистски! Информативно, чётко и верно в каждом слове. И главное невозможно использовать!

Он почесал затылок. Не то чтобы он мечтал увеличить количество политического просвещения в своем организме или восполнять пробелы в знании гениальных решений очередного съезда. Но ему был нужен комиссар. Просто таки необходим!

Простое, утилитарное дело мучило Лёху вот уже как больше часа: подписать обходной лист. Точнее, вкладыш к предписанию на возвращение.

Всё по тому, что вчера его срочно вызвали в Картахену.

«Понабрали в Красную Армию всяких Шумахеров недоделанных!» — самым ранним утром не выспавшийся Лёха подпрыгивал на досках в кузове, вцепившись в борта несущейся по неровной грунтовой дороге полуторки и упрямо пытаясь не вылететь за борт.

По дороге наш герой перебирал в уме варианты причин столь спешного вызова, и надо признать: количество его подвигов точно совпадало с числом возможных косяков. Просто это были одни и те же истории, а вот превращались ли они в успех или залёт — зависело от варианта интерпретации. Устав мучить свою голову раскладами неопределённостей, попаданец с чувством исторической безнаказанности нахально растянулся на предусмотрительно заброшенном в кузов полуторки брезенте и счастливо захрапел.

Шагая по коридору в ожидании комиссара, Лёха прошёлся туда-сюда, потом остановился у стенда наглядной агитации, где висел выцветший плакат, призывающий к борьбе с пожаром. Горящая изба, керосинка с развевающимся в стороны пламенем и жуткого вида удирающая тётка-поджигатель. Внизу был напечатан лозунг:

«Паника — топливо для пожара! Ответственный: тов. Кишиненко А. С.»

Иновременный засланец хмыкнул и подозрительно оглянулся по сторонам — коридор был пуст. Он достал из внутреннего кармана карандашик, прищурился, как художник перед мазком, и, не сомневаясь, приложил к плакату свой вкладыш. Быстро и уверенно на бумажке стала проступать размашистая подпись. Получилось — на удивление живо, даже с характерной петлёй на «К».

Он глянул на результат и удовлетворённо кивнул.

— Вот! Даже лучше настоящей! Полит-вдохновители, чтоб их, даже подписаться нормально не умеют, — с художественным презрением пробормотал наш герой.

И счастливый обладатель подписи — ничуть не хуже, а может, даже и лучше оригинала — направил свои стопы в сторону столовой.

Ноябрь 1937 года. Военно-морская база Картахена.

За полчаса до этого, прождав в приёмной минут пятнадцать, Лёха просочился в прохладный кабинет, где Владимир Антонович Алафузов, главный военно-морской советник, устало взглянул на него из-под очков и произнёс:

— Что, товарищ Хренов. Допрыгался!

Затем порылся в папках на столе и нарочито будничным, даже несколько занудным голосом зачитал приказ:

— Считать командировку капитана Хренова А. М. на территории Испанской Республики завершённой и отозвать его в Союз ССР… Обеспечить выезд т. Хренова ближайшим морским транспортом в порт Одесса. По прибытии в Москву т. Хренову немедленно явиться в Главное управление кадров ВМС РККА.

Капитан первого ранга, улыбаясь как чеширский кот, глядел на несколько ошарашенного Лёху.

— Капитан? — удивлённо переспросил наш герой, всё ещё по привычке сжимая булки и не веря в услышанное.

Лёхин начальник широко ухмыльнулся, достал из той же папки другую бумажку, снова поправил очки и тем же нудным тоном зачитал:

— За образцовое выполнение специальных заданий партии и советского народа — присвоить очередное воинское звание капитан досрочно!

— Вот так, товарищ капитан. Предписание и бегунок в канцелярии получишь. Вечером жду в «Капитании» — будет торжественное собрание, а затем культурная программа, — Алафузов скептически оглядел несколько помятый лётный комбинезон нашего героя. — Алексей, и приведи себя наконец-то в порядок!

* * *

В принципе, уезжающих советских специалистов старались отправлять через условно нейтральную Францию, а дальше уже попутными судами до Страны Советов. Ещё недавно бывший основным путь снабжения — из портов Чёрного моря до Картахены и Барселоны — теперь стал исключительно рискованным и непредсказуемым из-за действий эскадры франкистов и активности итальянских подводных лодок.

Странное предписание маршрута прилетело прямиком из Москвы… Кому — и главное, зачем — понадобилось отправить его назад именно морем, оставалось загадкой. Лёха не к месту вспомнил происки приснопамятного Орлова, с которым, мягко скажем, отношения не заладились с самого начала.

Пообщавшись с различными службами, Лёха выяснил, что из Картахены через три дня уходит небольшой испанский танкер в Туапсе — за бензином для Республики. Ну где Туапсе, там и Одесса, решил наш товарищ — другого попутного транспорта не просматривалось в ближайшем будущем. Лёха в очередной раз подивился, как при такой секретности деятели Франко до сих пор ещё не перетопили весь флот республики.

Вообще, в какой-то момент Лёха задумался — а не свалить ли? Деньги, паспорт, безбедная жизнь… А давить фашистов можно хоть за Францию, хоть за Британию… Ехать в Союз, откровенно говоря, ему ни на грамм не улыбалось. Слухи доносились один страшнее другого — троцкистские заговорщики, враги народа, вредители и гондурасские шпионы множились, как грибы после дождя…

Но, тяжело вздохнув, он решил: зачем-то «зелёные человечки» ему выдали именно этот расклад…

* * *

Попытка забежать в госпиталь и по традиции присуну… в смысле, ущипнуть шикарную попу советского доктора провалилась с треском. Ни попы, ни доктора не оказалось в доступности — как с таинственным видом сообщила испанская медсестра, стреляя в него главным калибром тёмных глаз, докторша ещё вчера отбыла… в Валенсию. В сопровождении товарища советского комиссара. Зачем — неизвестно. Но Лёха сделал свои выводы. И мысленно трижды сплюнул через левое плечо.

Ноябрь 1937 года. Военно-морская база Картахена.

А вечером…

Вечером Лёха, отмытый, причёсанный, в свежей рубашке и тёмных бриджах, постучал в тяжёлую дверь на углу площади, недалеко от капитании — так в Испании и русские, и испанцы называли здание портового управления. Дом был жилой, но одну из квартир наверху давно заняли советские добровольцы, устроив там неофициальный клуб также прозванный «Капитанией».

За дверью слышался смех, болтовня на русском, вперемешку с мелодичными звуками патефона. Открыл ему слабознакомый лейтенант из моряков, хмыкнул, узнав Лёху, и молча махнул рукой — заходи.

Типичная испанская квартира с высокими потолками и старой мебелью была полна сигаретного дыма, запаха кофе и чего-то консервированного. На столе, на клетчатой скатерти, теснились шахматы, стопка кружек, жестяная банка с окурками. На комоде крутился патефон с латунной трубой, чуть шипя, извлекая мелодичные звуки из пластинки. На стене висел портрет Сталина, аккуратно вырезанный из газеты и приколотый кнопками.

Минут через пятнадцать дверь вновь скрипнула, и в комнату вошёл Алафузов в простом светлом костюме без галстука. За ним почти сразу протиснулись ещё несколько представителей советского военно-морского начальства. Все присутствующие были в свободной гражданской одежде, будто нарочно подчеркивая отсутствие излишней официальности.

Лёха, видя такое развитие сабантуя, отвалил подальше от начальства и заныкался на кухне, делая вид, что помогает девочкам — паре переводчиц и медику — резать колбасу на бутерброды. Количество колбаски стало катастрофически сокращаться, активно исчезая в пасти голодного лётчика. Будучи пойманным за руку, наш герой был с позором выставлен из кухни — и попал прямо под ясные очи начальства.

Алафузов заулыбался, как голодный крокодил, кивнул остальным, оглядел комнату и слегка приподнял руку, остановив разговоры. Наступила тишина.

— А вот и наш любимый товарищ Хренов появился! Проходи-ка сюда, в центр. Товарищи, прошу минуту внимания.

Он достал из папки сложенный лист, прищурился и, почти не глядя в текст, заговорил чуть громче обычного:

— За образцовое выполнение специальных заданий командования на фронте борьбы с фашистскими мятежниками и их пособниками, и проявленные при этом отвагу и геройство, Центральный Исполнительный Комитет Союза ССР постановил…

Владимир Антонович оторвался от листочка, глянул на замершую аудиторию и продолжил выступление:

— … присвоить капитану Хренову Алексею Максимовичу звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина.

Пару секунд в комнате стояла тишина, будто сам воздух сгустился — а потом всё взорвалось.

Рёв, аплодисменты, кто-то хлопнул Лёху по плечу так, что он едва удержался на ногах. Кружка появилась в его руке сама собой. Иван Елисеев, советник командующего флотилией эсминцев, переглянувшись с соседом, выдохнул от души — с уважением и лёгким охреневанием:

— Ну ты, Хренов, специалист по импровизации! Ну ты даёшь! Герой!

А Лёха стоял, растерянный и ошеломлённый. Он всё ещё не мог поверить — что, показательные трындюля откладываются?

Это вот сейчас действительно про него?

Но вино уже лилось в подставленные стаканы и кружки, патефон заиграл весёлую мелодию, Лидочка, переводчица, только что выставившая его с кухни, состроила ему огромные глаза и оказалась рядом с геройским лётчиком — и вечер стал стремительно набирать обороты.

Ноябрь 1937 года. Военно-морская база Картахена.

Мучаясь головной болью и ещё не до конца придя в себя после целых суток «отмечания» награды — сначала в «Капитании», затем на аэродроме — Лёха стоял на бетонном пирсе Картахены и разглядывал пришвартованный небольшой жуткого вида пароходик с таким выражением лица, будто пришёл выбирать себе невесту, а ему подсунули вдову предпенсионного возраста.

* * *

Отметив Лёхино награждение парой тостов, Алафузов, переглянувшись с остальными товарищами — капитанами разных рангов и примкнувшими к ним полковниками, вздохнул, отставил бокал и произнёс:

— Молодёжь, продолжайте. Только без излишней самодеятельности. Мы с товарищами — на воздух.

С их уходом вечер расцвёл самым махровым цветом.

— Мальчики, ну-ка, а музыка будет?

Патефон заиграл что-то вальсовое, и переводчица Танечка, раскрасневшись, ловко закружилась с молодым мореманом, и веселье понеслось в пляс.

Лёхе казалось: на стене даже портрет Сталина приподнял бровь и вытаращил глаза, с удивлением наблюдая, как Герою наливают в третий раз подряд — «за дружбу народов».

Затем компания каким-то чудом добралась до аэродрома в кузове полуторки, никого не потеряв и не задавив, горланя по дороге песни. Там к счастливой толпе моряков и переводчиц присоединилось авиационное братство. Пытавшегося удрать Лёху отлавливали всей гурьбой, счастливо улюлюкая, и принимались качать. Раза три. Или четыре. Уронив — всего пару раз.

После откуда-то появилась «гармошка комиссара», Лёху усадили на табуретку, и он заиграл…

А потом… потом всё было как в густом испанском вине — терпком, насыщенном и без чётких границ.

* * *

— Васяня, а я вчера пел? Вот как играл — я помню… Начало, во всяком случае, точно. А вот что конкретно… — Лёха спросил подошедшего Васюка, выпросившего увольнительную на день, чтобы проводить командира. С утра Лёха подарил ему свой мотоцикл, и друзья счастливо добрались до порта, всего-то снеся по дороге пару заборов и распугав толпу испанцев у рынка. Васюк рулил мотоциклом второй раз в жизни.

— Да я ж опоздал. Когда пришёл — вы уже совсем хорошие были. А ты и играл, и пел! — Васюк лыбился во всю свою и без того круглую белорусскую физиономию.

— А когда Кишиненко появился, что я пел? Не помнишь? — спросил Лёха с замиранием сердца.

— Ты прям гармошку чуть ли не пополам рвал… О! Это…

'Зачем Герасим утопил своё Му-Му!

Оно не сделало плохого никому!' —

Профессор Лебединский мог бы позавидовать громкости белорусского солиста. Правда, такие понятия, как слух и ритм, обошли выступающего стороной, но он с лихвой компенсировал это децибелами.

— Лёша, а зачем он утопил Му-Му? — закончив исполнение, спросил крупный, но наивный воин.

— Пи***еееец… — только и сумел вымолвить наш герой, в ужасе разглядывая пришвартованный пароход — явно последнего свидетеля ещё Крымской войны.

— А ещё ты, Лёша, предлагал холодильник перекрасить! — добил мучающегося похмельем и страхом командира его бывший ведомый.

* * *

Перед Лёхой дымило, пыхтело и поскрипывало изделие конца прошлого века — бывший угольщик, заложенный ещё в 1890 году на верфи в Саусхемптоне, теперь же экстренно переоборудованный республиканцами в танкер.

Судно было невелико — метров шестьдесят-семьдесят в длину, шириной с узкую набережную, метров восемь-десять, точнее Лёха не взялся бы определить, да ещё и с не самых трезвых глаз.

Ржавчина как будто расписала борта в технике социалистического реализма: от сюжет о борьбе с коррозией, до абстрактной композиции под названием «победи течь». По заклёпкам парохода можно было считать годы, из трубы лениво вился дым.

Переделанный недавно из угольщика, он всё ещё сохранял пропорции и повадки прежней профессии: тяжёлый, приземистый, с большим грузовым люком посередине и высокой, как каланча, дымовой трубой над настройкой в корме, которая явно перенеслась сюда из прошлого века.

Лёха перелез через ограждение и пошел знакомится со своим новым пристанищем на ближайшие две недели.

Заглянув в машинное отделение Лёха увидел, как там пыхтит паровой агрегат, гремя и шипя, словно больной дракон.

По палубе бегали трое испанцев, ругались, таскали ящики, бочки и мешки. Капитан в потертом бушлате невозмутимо куривший сигару на мостике, махнул Лёхе рукой:

— Eh, camarada soviético! Mañana zarpamos. Маньяна! Завтра выходим!

Гордо сверкающее под капитанским мостиком название парохода — «Jerasima» — бросило Лёху в трепет.

— Герасим в придачу с Хиросимой!.. Сразу, что ли, застрелиться? — подумал наш герой.

Глава 24

Военно-морской преферанс

Ноябрь 1937 года. Военно-морская база Картахена.

Когда день почти закончился и ночь начала неумолимо вступать в свои права, с востока наползла тяжёлая синева, расползаясь по воде и окрашивая бухту Картахены в цвета стали и угля. В порту зажглись редкие прожектора, освещая грузившиеся суда, и жёлтые пятна отсвета закачались на волнах, будто кисть художника оставила мазки света на чёрном холсте бухты. Над головой пролетела стая чаек, пронзительно крикнув, будто оповещая — корабль уходит.

Престарелый испанский угольщик, а ныне танкер Республики — изрядно закопчённый, с прямым, как топор, форштевнем и высоко поднятой кормой, увенчанной надстройкой с торчащей из неё тонкой трубой — наконец отдал швартовы. Тросы лениво потянулись в клюзах и с мягким всплеском скользнули в воду. Старый пароход сипло дунул, издав хрип, больше похожий на кашель курильщика со стажем и взбил за кормой светлый бурун.

Лёха стоял на высоко поднятой корме, облокотившись на поручни, и смотрел, как Картахена исчезает в темноте. Он проводил взглядом знакомые очертания крепости, мелькнувшие силуэты складов, исчезающие в темноте причалы. Где-то там, оставался его аэродром, его товарищи.

* * *

Последние пару дней выдались совершенно сумасшедшими. А вчерашний день просто сгорел подчистую.

Несколько протрезвев после почти суток отмечания «геройства», в голове всплыл укоризненный голос Алибабаевича четырёхмесячной давности, с его:

— Камандира! Всем подарка покупать нада!

Лёха заулыбался, вылез на пирс, зашел выпить кофе в ближайшей кафешке и рванул затариваться.

— Деньги у моя есть! Но разве ж это деньга? Это же песета! — назидательно стучал в мозгу голос туркменского друга.

Деньги были — фунты, франки, песеты. Остатки из золотого фонда, припрятанные именно на такой случай.

— Начальник! Начальник шахер-махер делать не забудь! — волновался в его голове Алибабаевич.

Лёха зашёл в маленький магазинчик на углу центральной площади, где год назад купил свою «Омегу», потом часы для Кузьмича, Алибабаевича и совсем недавно — для Васюка. Продавец, сухонький испанец с усами, как у Дон Кихота, увидев Лёху, счастливо заулыбался и, не сомневаясь, потащил его в подсобку. Аккуратно выложив на стол пять коробок, он, еле сдерживая улыбку, приоткрыл футляры.

Через двадцать минут Лёха стал обладателем двух часов «Омега»: одни с белым циферблатом в золотом корпусе, другие с чёрным — в нержавейке. К ним добавился «Лонжин» — тонкий, с золотистыми метками и вычурными цифрами, и пара хронометров от «Брайтлинга» — с массивным корпусом, тремя кнопками и секундомером. Для надёжности всё завернули в тряпки и уложили в пару плоских металлических коробок из-под медицинских инструментов. Продавец предложил Лёхе выдать охранника, чтобы безопасно довести его с покупками до отеля.

— Цигель-цигель, ай-лю-лю, — непонятно ответил ему наш герой.

Потом он раздобыл пару фотоаппаратов: американский «Контакс» — почти такой же, как был у Кузьмича, и немецкую «Лейку», оба в кожаных чехлах, с запасом плёнки. Лёха был уверен, что даже у спецов из разведки руки дрожат, когда они держат такие штуки в первый раз.

Автор не будет утомлять читателя точным перечислением всей гаммы вещей, набранных нашим шопоголиком. К концу долгого дня он сумел потратить все песеты и франки — оставалось лишь немного фунтов. Часовщик порекомендовал ювелира, тот отправил с ним мальчишку в магазин готовой одежды, оттуда — в обувной и галантерею…

Попаданец стал обладателем целой упаковки французских духов. Продавщицу, казалось, чуть не хватил удар, когда она, зажав рот, наблюдала за кощунством: Лёха вытаскивал малюсенькие флакончики из огромных бумажных коробок и плотно заматывал их в кусок замши.

— Жаль, скотч ещё не изобрели! — поразил он её в самое сердце.

Взвесив в руке бинокль от «Цейса», он вздохнул и отложил в сторону его брата-близнеца, отдав место нескольким коробкам бритвенных наборов от «Жиллетт» и прихватив приличный запас лезвий впрок.

Одежда, обувь, сигары, сигарилы, алкоголь, ручки, зажигалки, женские чулки, бельё — всё это стремительно увеличивало багаж нашего героя.

На вопрос, какой размер груди у его девушки, Лёха сложил руки ковшиком — чем вызвал совершенный восторг и зависть у молодой испанки.

— Дюрекс! Дюрекс не забудь! — разволновался Алибабаевич в голове пилота, внимательно отслеживая успехи шопинга.

Лёха уже пару раз сбегал до корабля и обратно, по пути вручив капитану коробку кубинских сигар, после чего убеждённый республиканец стал его лучшим приятелем. Вызвав третьего помощника, он просто кивнул:

— Помоги лётчику всё убрать от таможни и полиции.

Минус бутылка коньячка — и третий помощник также стал истовым сторонником советского воина.

Под вечер Лёха случайно пробегал мимо магазина музыкальных инструментов и, уже удалившись вниз по улице шагов на пятьдесят, с трудом осознал, что он только что увидел. Экстренно включив задний ход, он вернулся.

Вышел он оттуда как ишак, нагруженный для перехода через пустыню.

Аккуратный радиоприёмник в лаковом корпусе с латунной решёткой — американский Emerson Model 25, только с испанским шильдиком Iberradio. Ушлые продавцы за полчаса изготовили к нему табличку аж на двух языках, получив от Лёхи надпись по-русски:

«От Правительства Испанской Республики — ВМС РККА СССР. Картахена, 1937».

Надпись же на медово-жёлтой гитаре покорила его: Santos Hernández — плохую вещь хернёй не назовут, решил Лёха, надо брать!

И в довершение ко всему, за спиной пилота болтался новый аккордеон Hohner — почти родной брат-близнец оставленного в Сантадере инструмента.

Пара золотых колец были спрятаны очень глубоко. Одно он примерил себе на безымянный палец правой руки, а второе село ровно до фаланги мизинца левой. Лёха улыбнулся.

— Так, на всякий случай, Надька будет довольна. — обманывал он сам себя.

На корабль он вернулся, шатаясь от усталости и еле волоча ноги, но, найдя третьего помощника, отправился прятать добро по самым хитрым уголкам парохода.

— Заодно посмотрим, кто кому стучит. — Полагаться на чью-то добропорядочность он не собирался.

Ноябрь 1937 года. Рейд военно-морской базы Картахена.

Берег таял в ночи. Он провёл в Испании чуть больше года. И сейчас, наверное, впервые за всё это сумасшедшее, дымное, пыльное, кровавое время — никто от него ничего не ждал и не хотел. Он был пассажиром. И это было совершенно неожиданно.

Он просто стоял, смотрел на пенный след за кормой и у него было время. Время спокойно задуматься.

— Наверное, за этот год я раз пятьдесят мог склеить ласты, — лениво подумал Лёха, глядя, как ночной ветер раздувает чёрную воду.

И тут ему на плечо легла здоровенная ладонь. Скорее даже — лапа.

— Хренов! А ты что тут делаешь⁈ А то я и смотрю — лицо то, знакомое!

Лёха вздрогнул и отшатнулся, как от призрака. Он машинально оглянулся, будто надеялся, что обойдётся, но судьба, как всегда, приберегла для него свои планы.

Перед ним, восторженно улыбаясь и сверкая лысиной в бледном свете кормового фонаря, стоял сам бригадный комиссар товарищ Кишиненко.

— Вот! — продолжал тот, шагая к нему с таким энтузиазмом, что Лёха забеспокоился за целостность и неделимость своей тушки. — Срочно вызвали! Говорят: Кишиненко, хватит тут геройствовать, пора знания передавать! Буду теперь инструктором ГлавПУРа! Буду учить, понимаешь, молодёжь! Готовить политрезервы!

Он снова хлопнул Лёху по спине так, что тому пришлось ухватиться за поручень, чтобы не улететь за борт. Воздух в лёгких исчез — вместе с ним и остатки сентиментального настроения. Вечер перестал быть романтичным.

Лёха стоял, не веря в происходящее.

— А я, Хренов, теперь семейный! Представляешь, Любовь Аркадьевна — такая шикарная женщина — согласилась! Позавчера в Валенсии, у временного поверенного расписались, у нового этого… как его… А потом меня прямо к нашим вызвали, в политотдел, и шифротелеграмму вручают! Что там было — рассказать тебе, конечно, не могу. Секретность! — И так красные щёки комиссара перешли в морковный оттенок — для придания моменту особой важности. — Еле успел на этот пароход!

С тем, что Любовь Аркадьевна — шикарная женщина, Лёха внутренне согласился без колебаний. Но его всё не отпускало внутреннее чувство: а не мог ли комиссар всё-таки опоздать и помахать ему платочком с берега? Или лучше вообще утонуть в бухте Картахены?

— Ну, чего молчишь-то, Герой! — Кишиненко потрепал его по спине так, что Лёха чуть присел. — Ты рад? Я вот рад! Вместе плывём! Столько времени впереди! Как следует будем изучать первоисточники, выступления товарища Сталина конспектировать!

— Бл***ть… — только и сумел сказал Лёха. Но шёпотом. Очень тихим шёпотом. Чтобы хотя бы это осталось его личной романтикой.

Ноябрь 1937 года. Средиземное море, недалеко от побережья Алжира…

На третий день пути Лёха загрустил. Развлечения кончились. Сначала он бодро облазил пароход от трюма до мачты, сунув свой любопытный нос в каждый закоулок, как будто искал приключения среди болтов, заклепок и вентилей. Заодно пристроив большую часть своей контрабанды.

Он побывал в машинном отделении и завис там на пару часов, впечатлённый грохочущей инженерией прошлого века — огромными стальными шатунами, запахом масла и пара, размеренной работой поршней. В итоге ему даже доверили лить масло на подшипники и покрутить вентиль на форсунке, наблюдая за языками пламени в мазутной топке.

А потом всё пошло по-лёхински. Он поспорил с механиками на бутылку орухо, сколько машина способна дать оборотов. Мехи переглянулись, хмыкнули и — по-пиратски весело — отвернули форсунки на максимум, поджали клапана, и машина, пыхтя и страдая отдышкой, вдруг ожила, зарычала, замахала шатунами и пароход понёсся по волнам, выдавая самые быстрые мили с момента спуска этого дедушки на воду. Пока с мостика не примчался сам капитан и не прекратил это веселье, обозвав их последними муд***ками.

Лёха побывал и на мостике — где, под ленивый кивок старпома, минут двадцать крутил здоровенный железный штурвал, руля пароходом и радуясь, как ребёнок. Правда, он, конечно же, отвлёкся на штурмана, что делал прокладку, сидя позади него, и невольно положил судно в красивую и уверенную циркуляцию. По палубе побежали матросы, с зелеными как водоросли лицами, по каютам покатились кружки и все незакреплённые предметы.

— Там мина была впереди! — отмазался рулевой Хренов, стоя в позе моряка, вглядывающегося в туман.

Его поблагодарили, выразили глубочайшее уважение к инициативности — и твёрдо выгнали с мостика.

Он облазил трюмы, где, среди запаха затхлости и угля, громоздились огромные сваренные цистерны. В румпельном отделении долго пытался выяснить, зачем там… Его даже не стали слушать, а просто выставили и задраили дверь перед его носом. А когда Лёха подошёл к якорному устройству и стал рассматривать цепь, его прогнали со словами, что если он что-нибудь тронет, ему привяжут колосник к шее и заставят самого нырять за прое… в смысле утопленным якорем.

Вообще, если вам вдруг покажется, что жизнь чересчур спокойна, а адреналина в крови недобор — смело зовите Лёху. Проверено! И вот уже вокруг завывает сирена, уже орут на всех языках мира, горит невесть что, и Лёха, с непричастным видом, на ровном месте, творит лютый пи***ец буквально из воздуха.

— Отсталые люди! Нет у них веры в человечество! — плевался расстроенный попаданец.

* * *

В итоге, на третьи сутки трое человек сидели в душной каюте, скорее напоминавшей купе третьего класса или большой шкаф: две двухъярусные кровати, небольшой стол и единственный иллюминатор, из которого поочерёдно то дул морской ветер, то влетал сырой туман.

Началось всё с карточных фокусов, которые ловко показывал третий член их маленького коллектива — советский штурман с подводных лодок, раненый в ногу тросом при швартовке. Затем дело плавно перешло к показу шулерских приёмов, с объяснениями — как тасовать, чтобы в прикупе оказалась нужная карта, как незаметно сдать «снизу», и как прикидываться, будто у тебя мизер, когда на руках два туза. Комиссар слушал с интересом, покачивая головой, а потом вдруг сказал:

— Это, конечно, формализм, но… покажи ещё раз, как ты четыре туза себе сдаёшь. С технической точки зрения.

А ещё через полчаса в каюте в каюте прозвучало от комиссара:

— Это образовательно-воспитательная работа, как противостоять шулерским приемам и порочной зависимости… На щелбаны…

Так они и шлёпали картами в преферанс, изучая приемы — азартно и с выкриками.

— Распасы! — Шесть треф! — Нет тебе веры, комиссар!

— А канделябром за перезаклад? Это же взяточный терроризм!

И только исключительная ловкость, умение считать и студенческая практика, заложенная ещё в прошлой жизни, спасали Лёхин лоб от полномасштабного артобстрела пальцами комиссара. Хотя, справедливости ради, пару звонких щелбанов он всё же получил — и теперь все трое сидели, сверкая потными лбами, на которых наливались впечатляющие неровности.

— Мизер, Лёха! Тебе щелбаны в лоб прописаны самой судьбой!

— Смотри, Сергеич! А сейчас наш товарищ комиссар получает революционный паровоз!

И тут над ними хрипло взвыла сирена.

Ноябрь 1937 года. Средиземное море, недалеко от побережья Алжира…

Товарищ Кишиненко на пару с Лёхой вывалились на палубу, щурясь от яркого южного солнца, приложили руки ко лбам и тут же замерли. Недалеко, примерно в миле на траверзе их парохода, быстро сокращая расстояние, шёл небольшой, но вполне себе военный кораблик. Тёмный корпус, красивый пенный бурун у форштевня, три башенных орудия, на мостике сторожевика, так решил про себя Лёха, маячили фигурки. На мачте догоняющего корабля трепыхался триколор — зелёная, белая и красная полосы с какими-то кляксами, заметно выделяющимися на фоне неба.

Мимо них с топотом промчался старпом не глядя под ноги, взметая воздух полами выцветшей рубашки.

— В каюту! Спрячьтесь! — заорал он, почти исчезая в надстройке. — Итальянцы! Мы мексиканский пароход, нейтралы!

Он скрылся, хлопнув дверью, а на палубе повисла короткая тишина.

— Да, мексиканцами мы уже были с Кузьмичем… — протянул Лёха, оглядываясь на товарищей. — А что в вашей, товарищ комиссарио, исключительно рязанской физиономией делать не понятно… — тихо добавил он.

В этот момент кораблик подал гудок — короткий, сухой, как команда. Лёха вздохнул, поправил гимнастёрку и сказал:

— Ну что, товарищи сеньоры. Пошли ныкаться в конуре.

Минут через десять дрожь корпуса прекратилась, машина встала. Гребной вал перестал гнать воду, и пароход, лишившись хода, по инерции ещё какое-то время скользил вперёд, лениво сминая волны. Затем осел, беспомощно закачавшись на волнах.

Что-то глухо стукнуло в борт, на палубе над головой раздались торопливые шаги. Наверху загремели сапоги, кто-то пробежал по трапу, раздались крики, явно переходящие в ругань. Где-то на мостике хлопнула дверь.

И вдруг треснул одиночный выстрел. Сухой, хлёсткий, как удар линейки по столу. Кто-то закричал по-испански, другой голос ответил с акцентом. Снова грохнул выстрел — уже ближе. Потом вопли, перебранка, грохот — как будто что-то или кого-то повалили.

Минут через десять в коридоре послышался металлический скрежет. Дверь, тяжело скрипя, откатилась в сторону, и в полутемный проём без церемоний, просунулся ствол винтовки. Чёрный, царапанный, уверенный. За ним раздался голос, грубый и незнакомый:

— Mani in alto, figli di puttana! Tutti fuori! — Руки вверх, сукины дети! Все — наружу!

Весёлый военно-морской преферанс закончился…

Глава 25

Зачем тебе бык в этом трюме

Ноябрь 1937 года. Средиземное море, Сицилийский пролив.

Их предали.

Второй помощник — всё время угодливо сбивавшийся с «комрад» на «сеньор» — как только на палубу поднялись итальянцы, радостно сдал всех и вся. С восторгом, будто всю жизнь мечтал выслужиться перед римлянами.

Капитана застрелили первым — грохнул выстрел, он схватился за грудь, и рухнул, как обрубленный канат. Республиканский штурман, не сказав ни слова, врезал молодому итальянскому лейтенанту, командующему абордажной партией. Удар вышел злой, хлёсткий — со щелчком зубов. Лейтенант отшатнулся, утирая кровь, но опять коротко кашлянул выстрел, затем другой. Штурман рухнул рядом с капитаном.

Потом итальянцы расстреляли ещё двоих матросов — зачем, уже никто не спрашивал. Тела, обмякшие и тяжёлые, с трудом дотащили к борту и без церемоний спихнули за борт. Вода приняла их с глухим всплеском.

Русских выдернули из крошечной каюты по одному, словно мешки с мусором. В Лёху ткнули стволом — мол ты идёшь первым. Затем в коридоре итальянец огрел его прикладом. Лёха согнулся, но устоял на ногах. Сжав зубы он только прошипел:

— Вы мне за всё ответите, суки!

Итальянец не понял, но больше бить не стал.

За ним вытащили комиссара, ещё не одетого, без кителя, но уже с разбитой губой и наливающимся синяком под глазом. Потом их заставили вдвоём тащить раненого штурмана с подлодки.

Всех, включая оставшихся моряков из республиканской команды, согнали вниз. Вернее — столкнули, пинками и прикладами, как скот.

Трюм был низкий, ржавый, вонючий. Пахло мокрым железом, тухлой рыбой, мазутом и ещё чем-то неопределимым. Стены потели, пол был липким. Воздух был тяжелый и спёртый. Дверь захлопнулась с глухим скрипом.

Снаружи снова затрещали на итальянском, потом шаги удалились и всё стихло.

— За что Герасим утопил своё Му-Му… — в мозг настойчиво лез грустный куплет.

Лёха сел у переборки, медленно, осторожно. В ушах стояло пульсирующее эхо. Рёбра ныли.

Он с замиранием сердца ждал торпеду или снаряд в борт. Зачем итальяшкам старый угольщик⁈

Никто не ищет пропавшие пароходы в Средиземном море. Никто не напишет жалобу — ни на итальянский военный флот, ни на саму Италию, которая именно в это самое время активно строит для первой в мире страны трудящихся лидер эсминцев «Ташкент».

Но нет. Судьба-злодейка обманула Лёхины представления о разумном. Через десять минут четверых испанцев с вахты, включая механика и рулевого, вытащили в коридор, еще спустя десять минут машина протяжно вздохнула и снова застучала своим размеренным ритмом.

Лёха стал судорожно вспоминать дальнейшие слова пророческой песни…

— Давай покрасим холодильник в чёрный цвет⁈ К чему бы это??? — Фантазия попаданца разыгралась, зашлась в самых темных и мрачных красках.

— Спасибо, мужики, не бросили! — проявился штурман, привалившись к стенке трюма и вытянув раненую ногу.

— Скажешь тоже, — отозвался Лёха, — свои же. А тебя-то как угораздило?

— Да тросом при швартовке. Наша «Цешка» в Картахену заходила после похода. Народу на мостике — битком, все вывалили, стоим, радостные, лапами машем. Я свою подругу увидел, приосанился, грудь колесом, цуб набриолинил. А тут этот испанец, чудила — швартовый конец поймать не может. Позор, мать его! Боцман ихний возьми и ляпни: «Ну-ка, Сергеич, подвинься! Я этим мудакам покажу, как надо!» А я, как дурак, уши развесил, на красотулю смотрю, рукой ей машу — важный такой! Ну и подвинулся. Не глядя. Наступил на дерьмо какое-то, нога с площадки и соскочила — я с мостика то и наеб**лся. Спикировал, как горный орел. Вот перелом в результате.

Лёха застыл на секунду, переваривая услышанное, потом вскинул голову, глаза его заблестели, губы растянулись в дурацкой улыбке. И он заржал. Захлёбываясь, от души… Даже Кишиненко хмыкнул.

Комиссар же Кишиненко стоял, сверкая здоровенным фингалом на пол-лица, в рваной майке-алкоголичке, опершись на переборку с видом человека, которому уже ничего не страшно в жизни, и курил… Его лысина тускло поблёскивала, освещённая одинокой лампочкой, висевшей высоко под потолком трюма. Он с удовольствием курил толстую, смолистую сигару, извлечённую откуда-то так естественно, как будто всю жизнь хранил её именно на этот случай.

— Откуда у вас такое богатство? — Лёха, несмотря на общую безрадостность ситуации, не удержался от вопроса.

Кишиненко даже не посмотрел на него. Он только ловким щелчком сбил пепел с сигары, прищурился и, выпустив густое кольцо дыма, горделиво произнёс:

— ПартагАс! Настоящий! А ты, Хренов, ещё пацан малолетний, а не воин, если табачок да огонёк не умеешь ныкать! Хоть и Герой!

Лёха согласился, кивнув с уважением, а потом, повернувшись спиной к двери, задумался. Думал он быстро, со свойственным ему чутьём на нетривиальные выходы из безвыходных ситуаций.

Комиссар не был атлетом в строгом, да и, в общем-то, ни в каком понимании этого слова. Он был здоровенным мужиком, которому природа отмерила хренову тучу изначальной силы.

— Тааак… Това-а-а-арищ комиссар, — начал он негромко, — а ты быка кулаком убить можешь? Ну или хотя бы корову.

— Быка?.. — Кишиненко всем корпусом развернулся по направлению к нашему иновременному проходимцу и приподнял бровь, всё ещё не вынимая сигару изо рта. — Не пробовал, если честно. Но белогвардейские позвоночники у меня в трусы просыпались на раз. Это точно. А зачем тебе бык в этом трюме?

«Правда, говорят злые языки, здоровья природа отмерила, а на мозгах отдохну…» — Лёха усилием воли заставил себя сменить направление мыслей.

«Ну, будем надеяться, дети унаследуют не только мамину красоту, но и её же сообразительность…» — Дурацкие мысли всё равно вертелись где-то рядом.

Ноябрь 1937 года. Средиземное море, Сицилийский пролив.

Капитано ди корветто Франческо Брамбилла стоял на мостике своего миноносца и зло щурился в молочную дымку над Средиземным морем. Утро было серым, бесцветным, но спокойным. Вахта текла вяло, морякам разрешили курить на корме, его старший помощник плескался у катера с ведром воды, кое-где над морем ещё не рассеялась утренняя дымка. Посланный патрулировать южную часть Сицилийского пролива, юго-восточнее острова Лампедуза-и-Линоза, кораблик неторопливо нарезал галсы, утро проходило спокойно, даже скучно.

Капитан Брамбилла держал руки за спиной, упёршись костяшками пальцев в поясницу, и раскачивался вперёд-назад. Его корабль — малый миноносец Castore типа Spica — считался гордостью флота. Небольшой, всего то 900 тонн, проворный, с тремя башнями по сто миллиметров, он рвался море аж на тридцати четырех узлах, как молодая гончая. Но капитан на себе каждый день испытывал цену этой прыти: теснота на борту была такая, что даже дышать приходилось осторожно.

Матросы же в своих кубриках чувствовали себя как сардины в банке, и со временем из этого родилось излюбленное развлечение — соревнование на выносливость: кто дольше просидит в запертом кубрике, пока участники соревнования дружно портят воздух после фасолевого супа. Периодически засранцев без сознания вытаскивали на палубу, старпом их припахивал на самые грязные работы, но эти зверства только увеличивали популярность игры. Ни запах, ни наказания не останавливали смельчаков. Как ни странно, такие издевательства только укрепляли боевой дух и морскую солидарность экипажа. У каждого корабля свой ритуал — у «Castore» родился именно такой.

Но все бы ничего, но каюта самого капитана — крошечный закуток с койкой, столиком и малюсеньким шкафчиком — была как раз рядом с кубриком и перегородка была вовсе не герметичная…

Капитан почесал щёку — щетина за ночь стала жестче, превратившись в мелкий наждак. Сигнальщик наверху что-то закричал и офицеры на мостике, будто по команде, вскинули бинокли. Капитан повернулся:

— Что там?

— Пароход, сеньор капитано. На горизонте, курс 058. Без дыма.

Франческо выругался себе под нос. Пароход. Да ещё и без дыма.

— Это что ж у них, в машинном — святой дух что ли? — произнес он, делая шаг к карте. — На мазуте значит. Полный вперед, курс на торговца.

На карте он глянул свое положение, прикинул где находится замеченный пароход и провёл пальцем дугу — да, пароход значительно сместился к югу от основного торгового пути.

Спустя минут сорок его миноносец подошел в странному пароходу на милю и дал предупредительный выстрел, требую остановиться для досмотра. Почти по носу парохода бодро взметнулся фонтан воды. Все таки его комендоры не зря брали призы на стрельбах флота, самодовольно усмехнулся капитан Брамбилла.

Странный транспорт сбросил скорость и стал ложиться в дрейф, не подавая ни сигналов, ни признаков жизни.

Франческо скривился, прошёл по мостику и ткнул пальцем в сторону своей личной головной боли.

— Гардемарин Какаче!

Худой лопоухий офицер, почти мальчишка, стоявший в сторонке с надменным лицом и страстно зевавший, встрепенулся. Альфонсо Какаче, младший мичман, сосватанный капитану в экипаж начальством, был сыном какой-то неополитанской шишки, чуть ли не племянником ихнего префекта. Капитан вообще не любил южан и не вникал в подробности. Зато аристократическая порода из мальчишки так и пёрла: прямая спина, брезгливо изогнутые губы и неестественно белое лицо. Зато он не прикачивается, злорадно подумал капитан, и в первый же выход в море этот голубок провисел сутки на леере, делясь завтраком с морем.

— Ты на вахте? — спросил капитан с хищной улыбкой.

— Я только сменился, сеньор капитан.

— Прекрасно. Возьмёшь четверых, баркас и — на пароход. Осмотришь его, документы проверь. Жду доклад через полчаса. Оружие не забудьте.

Гардемарин, как ни странно, не стал препираться, а только вытянулся и козырнул. Видно было слово «приказ» для него действовало безотказно.

— И да, — добавил капитан Брамбилла, уже разворачиваясь. — Если начнут упираться — не геройствуй, сразу стреляй.

Шлюпка закачалась на волнах и довольно шустро стала приближаться к транспорту. Прошло ещё сорок минут, когда с борта загадочного парохода застучал световой телеграф. Капитан, прочитав первые буквы, сплюнул за борт.

«ТАНКЕР В БАЛЛАСТЕ. ДОКУМЕНТЫ НА ПОРТ БАТУМИ. ФЛАГ МЕКСИКА. ОКАЗАЛИ ВООРУЖЕННОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ.»

Франческо коротко выдохнул. Всё. Теперь судьба танкера была предрешена. По распоряжению штаба флота все подозрительные танкеры, даже советские, надо было хватать и тащить в порт. Топливо — важнее жалоб.

— Проклятье! Херов Батуми, это вообще где? В Союзе голодранцев⁈ — прошипел он, отшвыривая карту. Ему было жалко отдавать своих людей их экипажа. — Лучше бы я утопил это корыто не глядя.

Он шагнул обратно к сигнальному посту.

— Отстучите на борт парохода. «Взять судно под контроль. Следовать на базу в Триполи.».

Сделав мелкую гадость гардемарину Какаче, капитан впервые за утро заулыбался. Можно было бы отправить приз на остров Лампедуза, или даже сразу в Италию, но… до Триполи около ста восьмидесяти морских миль, как раз день пути для такого корыта. И пока этот щенок выберется с попутным кораблем в Италию… Капитан остановился, снова потёр щеку и радостно оскалился на своих подчинённых:

— Пусть понюхает, как воняет нефть, насладится недельку африканским комфортом. Вахтенный. Курс на Лампедузу!

Небольшой кораблик лег на циркуляцию, оставляя гардемарина Альфонсо Какаче, пятерых итальянцев и наших героев один на один с престарелым угольщиком и Средиземным морем.

Ноябрь 1937 года. Трюм угольщика «Jerosima», Средиземное море, окрестности острова Лампердуза.

— Товарищ комиссар! — Лёха поднял голову, стараясь разглядеть лицо соседа в полумраке. — Сколько мы с тобой бок о бок, а стыдно признаться — имени-отчества твоего так и не знаю.

Фигура у стены едва шевельнулась.

— Геннадий Афанасьевич, — коротко бросил тот, снова уходя в полумрак, словно специально, чтобы скрыться от ненужной откровенности. Видимо, даже в такой обстановке он был не готов перейти на «ты».

— Ну чего уж там, Гена… — подумал про себя Лёха, вспомнив своего первого командира, и хмыкнул, покачав головой.

— Сколько итальяшек на борту, как думаете?

— Пятерых видел, — ответил Кишиненко, всё так же не поднимая голоса. — Один в офицерской форме, трое с винтовками. Один ещё — у прожектора наверху. Может, и ещё где-то есть, но на глаза не попадались.

Повисла пауза. Где-то внизу, за обшивкой, набегающая волна лениво постукивала в борт.

Над головой, сквозь проржавевшие перекрытия, зазвучал аккордеон. Кто-то старательно растягивал меха, выдавливая из инструмента тощие и какие-то плачущие звуки. Музыка петляла, спотыкалась, снова начиналась — будто человек наверху боролся с музыкальным слухом.

— Всё, что нажито честным непосильным трудом!.. — застонал Лёха, хватаясь за голову. — Аккордеоны новые, импортные! Две… нет, три штуки!..

Он нервно вытянул руки к ржавой обшивке трюма, театрально закатил глаза и расхохотался, вспоминая товарища Шпака из фильма «Иван Васильевич меняет профессию».

Комиссар фыркнул:

— Тебя, я смотрю, пора на психиатрическую комиссию в особом порядке…

— Поздно! — театрально отрезал Лёха и продолжил уже серьёзным голосом:

— Смотри, Геннадий Афанасьевич, мы где-то в половине дня пути от ближайшего порта. Потом нас, в лучшем случае, сунут в лагерь — и, может, если уж совсем повезёт, через год на кого-то из наших обменяют. А если нет… — нашего героя била нервная дрожь.

Лёха поднялся и зашагал по трюму взад-вперёд, разминая ноги.

— Я сейчас начинаю истерить по-испански: мол, русские психи подожгли пароход, хотят взорвать — всё в таком духе. Испанский и итальянский похожи, что-то да поймут. Должны будут часового сюда послать — проверить. Дверь узкая, вряд ли больше двоих пошлют.

— А дальше? — буркнул Кишиненко.

— А дальше… итальянские трусЫ мечтают увидеть силу настоящей советской агитации. Встань за дверью и, как кто сунется — лупи со всей дури по кумполу. Открой этим паршивым потомкам римлян свет учения Ленина—Сталина!

— Сигару свою сюда давай, пока всю не издымил! — наш герой ловко завладел единственно доступным инструментом освобождения.

Лёха, отобрав сигару, он набрал полный рот дыма и шумно выдохнул в щель двери едкий дым. Затем ещё раз, и ещё, а потом, с полным актёрским вдохновением, наш проходимец начал блажить:

— Помогите! Помогите! Эти русские идиоты хотят взорвать корабль! — Лёхин голос дрожал, переходя на фальцет. Между тем в перерывах, он не забывал выдувать очередную порцию вонючего дыма в щели двери. — Здесь мазут! Я — испанец! Меня заставили!! Спасите! Огонь! Огонь!

Через несколько секунд наверху раздался хриплый рык — не то окрик, не то испуганный выкрик, за ним — торопливые, лязгающие шаги прогрохотали по металлической лестнице. Кто-то спешил, не разбирая дороги, ботинки цокали по ступеням. Из-за двери донёсся глухой, раздражённый голос, пробирающийся сквозь металлический лист — по-итальянски, с характерной, злой скороговоркой. И, судя по интонации, матерился он основательно.

Лёха выдул особенно смачную порцию дыма в щель двери и снова заорал, как резанный.

— Помогите! Здесь горит! Пожар!

Защёлка двери клацнула — резко, как выстрел.

Скрипнула сама дверь. Сначала появилась узкая полоска света, потом мелькнула тень и в трюм стал медленно просачиваться ствол винтовки.

— Какого дьявола тут горит⁈ — начал голос, молодой, раздражённый, скорее требовательный, чем испуганный.

Лёха сделал шаг из темноты и резко дернул за ствол на себя.

В проем двери вслед за винтовкой влетела физиономия её обладателя — небритая, с длинным носом и грязными курчавыми волосами.

Тут наш герой не успел даже выдохнуть.

Кулак комиссара вылетел из-за двери с такой скоростью и точностью, будто всю жизнь только этим и занимался. Удар пришёлся ровно в переносицу, с глухим, отвратительным хрустом, похожим на треском ломаемой сухой доски. Итальянец выдал короткий вскрик — и безжизненно обмяк. Тело выпало вперёд, ударилось боком о косяк, зацепилось ботинком за порожек и рухнуло в трюм, звякнув карабином об железный настил, нелепо раскинув руки, будто пытаясь обнять палубу.

Лёха шагнул вперёд, резко закрыл дверь и глянул на комиссара.

— Четверо осталось, — буркнул тот, отряхивая руку.

Глава 26

Пунктуальное исполнение дерьма

Ноябрь 1937 года. Трюм угольщика «Jerosima», Средиземное море, окрестности острова Лампердуза.

— Ну, быка я, может, и не пробовал пришибить… — пробурчал Кишиненко, нагибаясь над поверженным врагом. — Смотри, Алексей! Хлипкая какая-то нация, эти итальянцы. Пошли, товарищ Хренов! Пора делать этот пароход снова нашим, советским, — произнёс комиссар патетически, с полной внутренней уверенностью.

— Может, Любочка всё-таки погорячилась. Сейчас только товарища Сталина не хватает процитировать… — подумал Лёха.

Сигара, зажатая в зубах Лёхи, снова задымила в дверную щель, и, присев, он аккуратно выглянул в проход — на уровне ботинок. Пусто. Комиссар сзади злобно сжимал в руках винтовку неудачливого часового — она казалась игрушечной в его огромных кулачищах.

Одним ловким и слитным движением комиссар вернул контроль над сигарой, ловко изъяв её из пасти нашего героя, и спустя секунду та вновь заняла полагающееся ей место в углу рта политического просветителя.

Лёха, пока комиссар пыхтел сигарой, времени не терял. Под трапом, среди мешков и каких-то тряпок, он нащупал что-то металлическое. Склонившись, вытащил на свет божий ржавую, искривлённую, но всё ещё внушительную железяку — обломок рычага с острым, словно специально заточенным, краем.

— Ну что, не сапёрная лопатка, конечно, — пробормотал он, крутанув находку в руке и прикидывая вес. — Но сгодится.

Кишиненко, не оборачиваясь, бросил:

— Только по голове меня не уконтрапупь, Герой! А то потом скажешь, что муха сидела на лысине.

Оба советских воина, затаив дыхание, выскользнули в темноту, туда, где начиналось их контр-абордажное наступление.

Лёха оглянулся — и его аж передёрнуло. В тусклом, сизом свете коридора он различил фигуру комиссара: тот стоял, чуть пригнувшись, словно Пизанская башня. Здоровенный, как шкаф, с пятнистой от грязи лысиной, поблёскивающей жирным блеском под мутными лампами. С разбитой губой, запекшейся кровью, и свежим фингалом под глазом, налившимся цветом спелого баклажана. Растянутая майка-алкоголичка, испачканная мазутом и потом, свободно болталась на нём, открывая широкие, покатые плечи и косматые руки. В руках он сжимал винтовку, но в его хватке она выглядела как детская — игрушечная и нелепо тонкая. В довершении образа в углу рта иногда попыхивал огоньком прикушенный окурок сигары. Зрачки чудовища горели тускло и очень зло. Лёха аж моргнул.

— Обосраться и не жить! Шварц… Точно — Шварц в молодости! Если бы тот родился под Магниткой и уже детстве сразу вступил в парторганизацию… — тихонько пробормотал Лёха.

— Ты знаешь Шварца? Секретаря нашей парторганизации⁈ — у чудища, оказывается, был ещё и прекрасный слух.

Лёха замотал головой, отрицая знакомство с секретарями комиссара. На всякий случай.

Крадясь мимо машинного отделения, Лёха на мгновение притормозил. Прислушался. Из глубины доносился равномерный стук парового агрегата — тяжёлый, ритмичный, словно гулкое сердце корабля, которое продолжало биться несмотря на весь бардак наверху.

* * *

В конце тёмного коридора мерцал тёплый, колышущийся отсвет — узкая щель двери кают-компании пропускала наружу неяркий свет. Оттуда доносились возбуждённые, перебивающие друг друга возгласы на итальянском, противный смех, звон стекла и чавканье.

Когда Лёха осторожно подкрался ближе, в просвете показались двое сидящих за столом моряков, курящих и азартно шлёпающих по столу картами, пересыпая партию оживлёнными замечаниями.

И тут взгляд Лёхи упал на пол. Сердце у него сжалось. Прямо у ног игроков, безжалостно отброшенный в угол, валялся его аккордеон. На столе тут же стояла уже наполовину опустевшая бутылка коньяка, которую Лёха узнал с болью, как почившего друга. Один из игроков потянулся, схватил палку колбасы и откусил прямо от неё.

— Мой аккордеон… мой коньяк… моя колбаса… — мысленно всхлипнул попаданец, как сирота, глядящий в витрину булочной.

И в тот же миг, буквально в миллиметре от уха, проревело:

— МОИ КОНСПЕКТЫ!!!

Кишиненко, заглянув внутрь, заметил, как один из итальянцев ловко скрутил самокрутку, кощунственно вырывая листок из его тетради для политзанятий. Листок был исписан аккуратным почерком комиссара — видимо, с цитатами из Ленина, Маркса и непременно самого товарища Сталина. Комиссарское лицо перекосилось. В глазах вспыхнул огонь классовой ненависти. Он рванулся вперёд с ревом возбуждённого гиппопотама, вспарывая пространство воплем:

— ТОВАРИЩ СТАЛИН! БЛ***ТЬ!!!

Движение было неожиданно стремительным для человека его комплекции. Дальше события приняли форму стихии. Комиссар влетел в каюту, как снаряд в амбразуру, сгреб обоих игроков за шеи своими лопатообразными руками, встряхнул, словно неразумных котят, и смачно треснул их лбами друг о друга.

Раздался гулкий, сочный звук удара, а за ним — сухой, резкий хруст, напоминающий треск скорлупы грецкого ореха. Не дождавшись падения, он без лишних слов, с хрустом, со всей дури начал бить их поочерёдно об стол, просвещая о недопустимости курить на политзанятиях. На заляпанном дереве стола поползли кровавые следы, подтверждающие усвоение материала.

Тела дёргались, вздрагивали, затем поочерёдно зашлись в конвульсиях и осели вниз с глухими шлёпками. Тишина вернулась почти сразу, нарушаемая лишь отдалённым гулом машины и сдавленным дыханием товарища политического просветителя.

Комиссар схватил изувеченный, измятый конспект и, прижав его к груди, срывающимся голосом, почти плача, зашептал:

— Товарищ Сталин… бл***ть… как же так… Диктатура пролетариата… проклятые мудаки… Классовая борьба… свиней недобитых, мочить в сортире… Мировая революция… козлов, давить этих козлов… Единым фронтом… пи***ец, уроды…

Лёха, как заворожённый, так и остался стоять в дверях и лишь пробормотал:

— Ибическая сила просвещения, твою мать… — тихо произнёс наш герой.

— Всё-таки Любочка поторопилась… — додумал мысль Лёха.

И тут — за спиной раздалось негромкое, удивлённое:

— Ehi! Chi sei? Cosa stai… (итал.: Эй! Кто ты? Что ты…)

Лёха дёрнулся и резко обернулся. Из полутёмного бокового прохода показалась голова молодого итальянца — кудрявого, с чёрными волосами, в расстёгнутом кителе, без ремня и завязывающего верёвочки на штанах. Вид у него был не то чтобы встревоженный — скорее, озадаченный.

Но договорить вопрошающий не успел.

Свистнула железяка — обломок рычага мелькнул в воздухе, рассекая пространство, и с глухим чавкающим звуком треснул итальянца в промежность. Лицо кудрявого прогульщика политзанятий мгновенно потеряло безмятежность: глаза широко распахнулись, рот беззвучно открывался, пытаясь издать хотя бы писк. Согнувшись в позу зю, кудрявый рыбкой влетел внутрь и попытался укусить замполита за…

По крайней мере, со стороны казалось, что нечестивец покушается прямо на… конспекты, которыми крупный советский мужчина нервно прикрывался, защищая свой рабочий инструмент от такой неожиданной атаки. Замполит вдруг тоненько взвизгнул, подпрыгнул, смачно заехал обидчику коленом и добавил со всей дури кулаком по темени.

Спустя секунды тело прогульщика, нелепо изогнувшись, глухо грохнулось на железный настил рядом с его товарищами.

Комиссар осмотрел лежащие тела, ощупал свои галифе в районе паха и, убедившись, что всё присутствует в наличии, повернулся к Лёхе:

— Мужеложцы! Конспекты на самокрутки пустить!.. Извращенцы буржуйские! Решения партии на ветер! Алексей! Пошли на мостик — пора наводить коммунистический порядок в этом борделе! — оскалился политический вдохновитель, попутно откусив приличный кусок от ловко экспроприированной со стола колбасы. — А вообще-то, хлипкая нация, эти итальяшки, что и говорить.

Лёху аж передёрнуло.

— Нет, у Любочки, всё-таки, глаз наметан, — подумал про себя Лёха, ступая следом за Кишиненко по узкому трапу, воняющему мазутом и старым железом. — Хоть она и медик, а мужа, похоже, выбирала как инженер — по простоте конструкции и выживаемости в экстремальных условиях.

Ноябрь 1937 года. Эсминец «Бразен», Средиземное море между Мальтой и Лампердузой.

Корабль Его Величества «Бразен» неспешно резал синюю гладь Средиземного моря, держа курс на запад.

Ход в пятнадцать узлов был выбран капитаном не только из соображений экономии и тактики, но и из уважения к капризам машинного отделения, которое после недавней поломки в Валетте предпочитало не вспоминать о перегрузках без крайней необходимости.

Капитан Смит — теперь уже без всяких условностей капитан, с соответствующим жалованием и новым галуном на кителе — стоял, как водится, на своём законном крыле мостика эсминца, откуда открывался широкий морской горизонт и вся полнота командования.

Две недели в Валетте промелькнули, как один день. Поломка в машинном отделении поначалу вызвала дикое раздражение капитана. Адмиралтейство, узнав, что «Бразен» встал в ремонт на Мальте, немедленно телеграфировало миллион указаний — от того, где, что и как получать и каким образом чинить, до проведения с экипажем учений по пользованию противогазами! Химическая атака! В море! «Выжившие из ума пердуны!» — подумал Смит и вызвал второго помощника:

— Джереми. Я знаю, ты мечтаешь пройти экзамен на самостоятельное капитанство. Вот тебе первый тест — отчитаться в Адмиралтейство о пунктуальном исполнении всего этого дерьма, а затем культурно порвать и выкинуть эту макулатуру. И главное — вежливость в общении с этими муд… лордами! От этого будет зависеть моя рекомендация.

В общем, у них получился почти отпуск по приказу.

Корабль промыли до блеска, команда порадовалась девицам и местному пиву, машину привели в образцовый порядок и заодно сделали миллион дел, копящихся на любом корабле.

И даже сам Смит, не изменяя флотским привычкам, закрутил приятную и необременительную интрижку с официанткой местного кафе. Она была из Голландии и по-английски знала только «йа-йа», «най-най» и «фантастиш». Она, во всяком случае, говорила, что это голландский. Этого словарного запаса им вполне хватало для разностороннего общения.

Когда корабль покидал Валетту, на пристани стояла как минимум дюжина девушек, машущих руками, рыдая и бросая в море платки.

Утром того же дня, как и полагается, вскрыв пакет с новыми инструкциями, капитан Смит хмыкнул. В приказе предписывалось в течение недели патрулировать морскую зону Великобритании в Средиземном море от восточной оконечности Мальты до середины условной линии между ней и итальянской Лампедузой.

— Лампедуза, чёрт бы побрал их варварский язык, — скривился капитан.

Инструкция также содержала любезное уточнение: «по окончании маршрута — следовать в Портсмут». Смит перечитал эту строчку трижды, как будто опасаясь, что она сейчас исчезнет. Потом тихо выдохнул и пробормотал:

— Портсмут… Домой. Наконец-то.

Отличная новость распространилась со скоростью пожара, экипаж воспринял скорое возвращение домой с откровенным восторгом. На камбузе вывесили календарик, начиная считать дни до прибытия.

Море было спокойно, машина работала как часы, и впереди маячила перспектива родного порта. А это, надо сказать, уже немало.

Ноябрь 1937 года. Трюм угольщика «Jerosima», Средиземное море, окрестности острова Лампердуза.

Момент захвата рулевой рубки Лёха фактически пропустил. Ну как — поднимаясь по узкому железному трапу, сначала он лицезрел исключительно обширную, выразительную тыловую часть комиссара, обтянутую запачканными галифе. Затем перед лицом мелькнули огромные армейские говноботы, которые по недоразумению называли сапогами. Комиссар рванул вперёд, прогрохотал по железной лестнице — и исчез в проёме рубки.

Лёха метнулся за ним, не задумываясь, на выручку — и буквально через пару секунд оказался у двери… как раз в тот момент, когда мимо него, с оглушительным куплетом: «А-а-а-а! » из народной песни «Мама миа», просвистел рулевой — молодой, смуглый и с лицом, выражающим крайнюю степень удивления, видимо осмыслив внезапную перемену обстановки.

Итальянский солист описал красивую дугу и, не меняя тональности, вылетел через открытую площадку в свободный полёт, словно тренировался в прыжках в воду. Вслед за этим раздался выразительный всплеск, и музыкальное сопровождение полёта мгновенно смолкло. За бортом стала удаляться фигура, отчаянно молотившая руками по волнам — видимо, в попытках догнать и перегнать пароход.

— Нет, Любаша! Надо брать! Такой Генафонд. — не к месту в мозгу попаданца проскочила шальная мысль.

— Хренов! Осмотри корабль! Где-то тут прячется недобитый офицеришка! — гаркнул Кишиненко, сжимая в своих лапищах штурвал так, что тот жалобно поскрипывал. Он стоял на капитанском мостике, мрачный и непоколебимый, вглядываясь в горизонт, готовый в одиночку потопить весь флот фашистов плевками.

Лёха в шоке кивнул, ухватил поудобнее в ладони свою железяку — обломок рычага, служивший универсальным аргументом в спорах — и зашагал по железной палубе. Спускаясь на корму, он обогнул вентиляционную трубу — и тут из-за угла, как чёрт из табакерки, с воплем выскочил худощавый моряк в мятой чёрной форме с золотыми пуговицами. Невысокий, с выбритым подбородком, бледным лицом и совершенно безумными глазами, он летел с такой решимостью, будто собирался проткнуть Лёху своим револьвером насквозь.

Лёха инстинктивно взмахнул железякой — и вышиб у нападавшего из руки блестящий револьвер. Оружие жалобно звякнуло об ограждение и исчезло за бортом. Итальянец ринулся вперёд, в прыжке вцепившись в шею Лёхи обеими руками. Удар пришёлся в грудь, и наш герой с глухим звуком шлёпнулся спиной на грязноватую, давно не мытую палубу.

Началась борьба в партере — с перекатами, рывками, с хрустом костей и абсцентной лексикой на обоих языках.

— Фиглио ди путА́на, вафлен КУ ло бастА́рдо! — истошно орал представитель итальянской аристократии.

— Пошёл в ж**у, пида***c проклятый! — хрипел ему в ответ воспитанный советский воин.

Лёха попытался достать обронённую железяку, но пальцы соскользнули, а враг ловко вцепился в его горло. В какой-то момент борьбы наш герой оказался на краю — голова свесилась за борт, под ней бурлил пенный кильватерный след и сияла голубизна воды. Сверху, упрямо давя на трахею, сидел враг, и его лицо наливалось бешенством. Лёха извернулся и также вцепился итальянцу в горло.

— Му… мууу… — захрипел итальянец, будто граммофон заело на известной песне.

И тут в голове попаданца, как раскат грома среди ясного неба, грянул, пришёл на помощь голос профессора Лебединского — густой, звенящий:

— Зачем, Герасим, утопил своё Му-Му-у-у-у!!!

На секунду казалось всё застыло. Лёха, задыхаясь, ощутил прилив какой-то идиотской, но очень могучей силы. Он прогнулся, упёрся пятками, как борец в дзюдо, и из последних сил рванул итальянца на себя. Офицер, не ожидавший такого подвоха, в изумлении перелетел через попаданца и проследовал за борт. Его пальцы словно выгравировали кровавые полосы прямо по трахее полудохлого борца с фашистами.

Итальянец завизжал, как оперный певец сопрано, и в беспомощной попытке зависнуть в воздухе взмахнул руками. Но аэродинамика решила спор в пользу комсомола — фашист с размаху плюхнулся в Средиземное море, издав финальный вопль:

— Мууу!!!

Комсомол же просто чудом не последовал за ним, зацепившись за релинг своим галифе. Извернувшись, он ухватился за стойку уже двумя руками и с усилием перевалился внутрь, продолжив совместный путь с кораблём.

— Что Герасим! Даже кирпичей не понадобилось, — хрипло выдохнул Лёха, с трудом приподнимаясь и ощупывая свои галифе на предмет сохранности содержимого. — Одним мумой больше, одним мумой меньше — утопил, как и заказывали!

Глава 27

Давай покрасим холодильник в черный цвет!

Ноябрь 1937 года. Средиземное море, между островами Лампердуза и Мальта.

Герой Советского Союза и даже целый капитан морской авиации, товарищ Алексей Хренов, устроил свой тощий зад на самодельной доске, прикреплённой к верёвкам — некоем убогом подобии боцманского стула — и, вися над палубой в парусиновых кальсонах и майке, весело махал кисточкой, превращая трубу танкера в радикально чёрный цвет с широкой красной полосой поперёк. Он радостно напевал:

— Давай покрасим холодильник в чёрный цвет!

Пророческая песня рвалась на свободу.

В отличие от Кисы Воробьянинова, одесского контрабандного товара ему не досталось, и труба охотно меняла свою пигментацию под натиском качественной испанской краски и яростного напора молодого советского организма.

А всё потому, что некоторое время до этого наш герой…

Первое, что сделал Лёха, когда вернулся к активному прямохождению, — это вернул себе огнестрельную независимость. Пробравшись к самому дальнему своему тайнику, он извлёк оттуда свой неразлучный «Браунинг», который прежний капитан категорически заставил спрятать под предлогом: «мы — гражданский танкер из Мексики». Табличка от Ворошилова радостно сверкнула на солнце. Лёха подержал, почувствовал пистолет в ладони, проверил обойму, передёрнул затвор. Смысла в этом жесте было немного, но удовольствие — тактильное, звенящее.

Всё-таки расставаться с оружием в этом времени совершенно не рекомендуется, — негромко произнёс сам себе наш герой.

Тем временем, наверху, на мостике, комиссар стерёг окружающий горизонт и рулил пароходом куда-то в сторону востока. Увидев едва отдышавшегося после такой горячей разминки Лёху, он крикнул:

— Алексей! Внимательно! Враг не дремлет! Бдительность!

Пока комиссар бдел, Лёха отправился в трюм — вытаскивать на свет штурмана Подплава и оставшихся в живых испанцев.

В составе экипажа танкера теперь числились аж трое советских воинов — включая комиссара, Лёху и колченогого штурмана, — испанский механик, абсолютно промасленный товарищ неопределённого возраста с тёмными руками и жгучим взглядом, его молчаливый молодой помощник, замасленный, как бы не сильнее самого меха, пара палубных матросов и кок. Итого — аж восемь человек на небольшой, но всё-таки пароход с водоизмещением немного за тысячу тонн.

Лёха доволок штурмана в рубку и увлёкся разглядыванием карты. Ткнув пальцем в последнее отмеченное положение, он озвучил, как ему казалось, очевидное:

— Разворачиваемся в Картахену? Трое суток, может, чуть больше. До Союза — неделя как минимум, а то и дней десять.

Комиссар запыхтел, как закипающий чайник. Лицо его налилось от красного к малиновому, и через мгновение он громко пшикнул:

— Родина поручила нам доставить танкер на Родину! Республика ждёт топливо! Повернуть назад — значит предать идеалы борьбы! Только вперёд!

На удивление, штурман поддержал политического лидера.

— Через Сицилийский пролив обратно? — хмыкнул он. — Ну-ну. Там всего восемьдесят миль ширины. Нас там как миленьких прихватят, и боюсь, уже не миндальничать будут. А вперёд — там греческие острова, всегда можно затеряться. А Дарданеллы с Босфором — если бумаги в порядке, турки только бакшиш возьмут и пропустят.

Испанцы, коротко посовещавшись, почти одновременно кивнули.

— Без топлива нам смерть, — как само собой разумеющееся, спокойно заявил механик. — Вперёд.

Лёха вздохнул, сунул «Браунинг» за пояс и пробормотал:

— Ну, вперёд так вперёд… Хотя я хотел взад. И вы ещё увидите, как я был прав. Пошли бумаги смотреть, товарищи мексиканские камарады, — бодро произнёс он, протискиваясь в крошечную капитанскую каюту.

Из сейфа извлекли аккуратную папку с надписью Documentos de la Nave. Папка была тёмно-зелёной, с потёртыми углами, замызганная так правдоподобно, что рука сама тянулась её развязать.

Лёха с комиссаром стояли у капитанского стола, заваленного бумагами, и смотрели на всё это с благоговейным ужасом — как первокурсник на экзамене по теоретической физике.

На столе громоздилась аккуратная, местами потёртая и захватанная жирными руками кипа исключительно похожих на настоящие документов — с гербами, печатями, подписями, выцветшими чернилами.

Испанская разведка, похоже, постаралась на славу.

Затащив в каюту штурмана Сергеевича, наши товарищи ввели его в полный ступор.

— Мужики! Я такую писанину первый раз в жизни вижу, да ещё и на иностранном языке! Курс могу проложить — а от этого увольте!

— Ладно. Время есть — выучим! — подвёл итог неудачной попытке спихнуть на настоящего моряка всю бухгалтерию Лёха.

В стороне аккуратно лежала «судовая роль» — лист, исписанный корявыми заглавными буквами. Десять фамилий с рангами и подписями. Отдельной стопочкой, перевязанной бечёвкой, хранились паспорта моряков — мексиканцы, аргентинцы, испанец и пара югославов.

Но… был нюанс.

Все бумаги — все до единой — были оформлены на прежнего капитана: Alejandro Jerezón.

Почти сразу выяснилось, что из всего этого импровизированного экипажа танкера только Лёха ещё как-то походил на капитана, чья морская книжка лежала сверху. Правда, выглядел он моложе оригинала лет на десять…

Прочитав по слогам фамилию прежнего капитана, товарищ Кишиненко громко заржал, тыкая в Лёху толстым пальцем:

— Херезо́н! Алехандро Херезо́н! Ты у нас Хренов, теперь еврей из Мексики!

Комиссар недолго заливался слезами от смеха.

Следом настала ржать очередь товарища Херезо́на. Комиссару достался паспорт югославского боцмана — Gojko Puzanovich. Такой же лысый, страшный на фотографии и с полным отсутствием шеи.

Тот потрогал своё лицо и обиженно хмыкнул:

— Ну я же гораздо симпатичнее, чем на этой фотокарточке!

Чем вверг Лёху в ещё один приступ хохота.

— Похож! Пузаныч, очень похож! — усиленно пытался соблюсти серьёзность фальшивый капитан. — Потом, у тебя же не лысина, а просто пробор такой… широкий!

Все бумаги выглядели исключительно достоверно: по краям чуть затёрты, захватаны грязными руками, чернила местами поблекли, как будто полежали уже несколько лет. В нужных местах шлёпнуты штампы Гаваны, Веракруса, Бреста, Портсмута и ещё с десятка различных портов.

Полюбопытствовав, Лёха выяснил, что окраска трубы в документах отличается от имеющейся в наличии.

В лучших армейских, а особенно флотских традициях — инициатива имеет инициатора. И вот теперь наш Герой раскачивался высоко над палубой и старательно приводил наличествующую трубу в соответствие с бумажками.

* * *

К концу дня победы над итальянскими захватчиками, когда пароходом рулил Лёха, комиссар вдруг уставился в бинокль на точку на горизонте позади и влево по корме и через минут пять взволнованно проорал:

— Нас догоняют.

И правда, несколько позже слева по корме стали появляться мачты судна.

И через минут пять носящийся по мостику Кишиненко снова подал голос.

— И с слева, почти по носу кто то идет. навстречу.

Лёха как мог принял вправо, но приближающиеся суда были значительно быстрее их престарелого парохода.

Наш товарищ ощутил полную безысходность — они не могли ни удрать, ни дать бой, ни затеряться на просторах моря. Оставалось только мимикрировать под приличных людей.

Ноябрь 1937 года. Эсминец «Бразен», Средиземное море между Мальтой и Лампердузой.

Капитан Смит вытянулся на узкой койке, заложив руки за голову, и в редкие минуты спокойствия блаженно погрузился в расчёты будущей пенсии. Он мысленно прикидывал, хватит ли ему на коттедж в Брайтоне, членство в гольф-клубе и безбедную старость, когда в дверь его каюты тихонечко поскреблись. Затем она приоткрылась с лёгким скрипом, и в неё почти беззвучно просунулась голова вестового.

— Сэр… — прошептал он, будто боясь потревожить, — Капитана просят прибыть на мостик.

Смит неохотно приподнялся на локтях, скосил глаз на часы, затем вздохнул, сел и натянул китель.

На мостике его встретил несколько возбуждённый вахтенный офицер.

— Что случилось, Джереми? — спросил он уже в дверях, когда лёгкая прохлада моря коснулась лица.

— Сэр, прямо по курсу, примерно в шести милях — грузовой пароход, суда по всему танкер. По расчётам, идёт около восьми-десяти узлов курсом на восток. Десять минут назад пересёк внешнюю границу нашей зоны контроля. Право по борту в шести милях итальянский эсминец тип «Дардо», курсом на пароход, как увидел нас прибавил ходу, очевидно, пытается произвести досмотр. Поднял «Лима» и уже минуту как стучит световым телеграфом торговцу, требует остановиться для досмотра. Пароход молчит.

(«Лима» — «Остановитесь немедленно»)

Смит молча протянул руку, и ему тут же вложили бинокль. Он поднёс его к глазам, подправил фокус и некоторое время внимательно рассматривал обстановку, сперва быстро изучив чёрный силуэт старого судна, пыхтящего на восток, потом — разгоняющийся итальянский эсминец, на мачте которого был вывешен яркий «Lima», шахматные квадраты чёрного и жёлтого.

Затем, отнял бинокль от глаз, уголки губ поползли вверх. Улыбка была не доброй — скорее хищной и почти весёлой.

— Ну-с… думаю это их новые «Маэстрале», — протянул он. — Боевая тревога! Полный вперед! Похоже, у нас появляется повод напомнить друзьям из Рима, где проходит граница джентльменского поведения. Да и нам потренироваться не мешает, — добавил он значительно тише.

Он взглянул на вахтенного офицера:

— Джереми, будьте любезны, поднимите «LIMA OSCAR».

(«LIMA OSCAR» — Это сочетание трактуется как требование прекратить нарушение.)

Прожектором отстучите на итальянца — «Британская зона ответственности. Благодарю за помощь. Прекратите попытку перехвата». Радисту, пусть продублирует морзянкой на пятистах килогерцах.

— А если они продолжат, сэр?

— О! Тогда, лейтенант, считайте нам повезло! Мы учтиво встанем между ними и дадим макароникам понять, что сегодня не их вечер. И добавим выстрелом под нос — по нашей старой колониальной традиции. — весело оскалился капитан Смит.

— Прикажете поднять к орудиям первые выстрелы?

— Поднимите! — радостно отозвался английский капитан.

Ноябрь 1937 года. Ходовой мостик танкера «Херосима», Средиземное море, между островами Лампердуза и Мальта.

Через несколько минут, когда солнце сползло ещё ниже, из точки стали вырастать очертания судна — на фоне багровеющего неба его силуэт был чётким, резким и неприятным. Тонкая мачта с антеннами, толстая или даже сдвоенная и словно заваленная назад труба, низкий борт и задранный форштевень. Итальянцы, кому же быть ещё.

Слева по курсу второй корабль, идущий почти на встречу, тоже становился всё отчётливее. Высокий борт, две трубы, по обводам — очень так же похож на эсминец.

— Надеюсь англичане, иначе нам хана, — подумал Лёха.

— Смотри! Буржуи пошли давить фашистов! — в восторге заорал комиссар. — Правильно говорил товарищ Ленин «Империализм неизбежно порождает войну»!

Английский эсминец красиво пронёсся на полном ходу в паре миль от советских и испанских воинов, неспешно пыхтящих на своей лоханке. Он резким манёвром отрезал итальянцам путь к пароходу. За кормой развевался британский флаг с красным крестом на белом фоне.

Он уверенно шёл на пересечение курса итальянца, будто давал итальянцу время одуматься и отвернуть. Английский корабль дал короткий гудок и стал заваливаться на циркуляции влево, сближаясь с итальянцем.

Лёха крепко сжал штурвал.

— Подозреваю шмон нам устроят те или другие, — наш герой был настроен скептически.

— И всё! До свидания, герой Советского Союза и его гармошка. — радостно добавил появившийся в рубке комиссар.

Эсминцы уже шли буквально борт к борту, разворачиваясь синхронно, как две собаки, обнюхивающие друг друга перед дракой. На палубах крутились орудийные башни, телеграфные лампы истошно моргали в обе стороны, флажные сигналы взмывали вверх, выбрасывая новые комбинации.

Советские воины, пыхтя и матерясь, втащили в рубку штурмана Сергеича, всё ещё малоподвижного. Его стенания про «давность лет изучения этой азбуки» и «какие флажки на подводной лодке» были немедленно и непечатно подавлены. Теперь он сидел, вооружённый потрёпанным сводом Международного сигнального кода 1931 года, и переводил вахтенные видения комиссара, стоящего на крыле мостика и вглядывающегося в бинокль в сигнальные флажки на мачтах итальянцев и англичан.

Лёхе вся сцена всё больше напоминала игру больших дядей в испорченный телефон.

— Суко, как жить… Кривая система ввода-вывода и херовый декодер, — вдруг из подсознания вылез бывший компьютерщик из двадцать первого века.

— Вон, буржуи машут! — возбуждённо орал комиссар. — Первый флаг — жёлто-чёрный, как шахматная доска! Второй — красный, но с какой-то жёлтой ху***юшкой по краю!

— Комиссар! — кричал штурман, не отрывая пальца от страницы. — Как мне работать с твоими «ху***юшками»? Это косицы? Полосы? Шевроны? Жёлтая кайма?

— Да хер его знает! — орал в ответ комиссар. — Вроде косицы! Или бахрома! Или кисточки! О! Оно шевелится! А, это красный и жёлтый, но кривой!

— Бл***ь, отлично, — пробурчал Сергеич, шумно перелистывая страницы. — Красно-жёлтый с бахромой… Ага, Первый «Лима», второй наверное, «Oscar». Человек за бортом. А вместе? А! «Прекратите нарушение». Англы послали итальяшку!

— О! — вскричал комиссар, ткнув пальцем в горизонт. — А вот и ответка! Итальянец поднял флаг — синий, с белым пятном посередине! И следом — жёлто-синий-жёлтый в длину!

— Комиссар… — уже с отчаянием в голосе проорал Сергеич. — Ну какое, к херам, пятно⁈ Там что, круг? Квадрат? Треугольник? Облако?

— Ну… белое! Посередине!

— Спасибо, — угрюмо сказал Сергеич. — Это очень помогает. Возможно, «Papa». «Мне нужен лоцман». Нахера им лоцман в Средиземке?.. А, с полосами — это же «Dela». «Держитесь в стороне от меня». А вместе: «Мальчик, пошёл на хер!» Итальяшки тоже послали — «Не мешайте».

— А вот новый! — заорал комиссар, аж чуть не вывалившись за борт. — Белый, с красными херями!

— Комиссар, бл***ь, какие хери⁈ — заорал Сергеич, отбросив книгу. — Это что, кресты? Линии?

— Такие… Хэ-образные! Как ножницы!

— «Victor»… — обречённо пробормотал Сергеич. — «Мне требуется помощь». Да ему… походу, нам тоже реально нужна помощь. Скорее всего, итальяшки требуют, что в своём праве.

— О! Англы подняли! — заорал комиссар, аж чуть не вывалившись за борт. — Квадратики! Синий, в нём белый и красный! И ещё пёстрый — синий с белым, какие-то мелкие точки!

— «Whiskey» и «November», — декодер адаптировался к политической системе ввода-вывода. — Бл***ь… Сейчас стрелять начнут!

В этот момент английский эсминец коротко щёлкнул прожектором, а потом его носовое орудие бахнуло. Видимо, холостым. Как бы удивился Лёха, увидев на расстоянии в шесть миль одинокий всплеск.

— Вот он Империализм, пожирающий сам себя! — в восторге зашелся комиссар.

Дружный флажный хаос мгновенно прекратился.

Ноябрь 1937 года. Эсминец «Бразен», Средиземное море между Мальтой и Лампердузой.

— Сэр! Мы не будем его досматривать? Простите, сэр… — второй помощник удивился так, что не смог сдержаться.

Команда только приходила в себя после манёвров на полной скорости, перепалки с макаронниками и предупредительного выстрела. И после всего этого — просто запросить у парохода позывные, маршрут и умчаться в ночь⁈

— А что вы хотите там найти, Джереми? Коробку контрабандных мексиканских сигар? Или ящик мексиканской текилы?

Капитан Смит не торопясь набивал свою трубку и закончив этот в высшей степени ответственный процесс, улыбнулся:

— Пара ящиков текилы, конечно, нам была бы очень кстати… Правда, придётся послать вторую досмотровую группу, ибо первая группа упьётся контрабандой раньше, чем их успеет оторвать офицер.

— Они в международных водах. Грязный мексиканский танкер тащится в балласте на восток. Итальянец понятно, им приказали досматривать всё подряд. Сколько займёт досмотр? Два часа? Вы видели, как отвечали эти папуасы? Или вам охота всю ночь стеречь пьяных индейцев?

— Значит… всё было напрасно? — ещё сильнее удивился второй помощник. — Столкновение, флаги, стрельба? Зачем мы тогда…

— Джереми, — капитан медленно повернулся к нему, — Важно — чтобы все, кто наблюдал, поняли: мы не отступим.

Он обернулся.

— Сегодня мы показали, что готовы дойти до конца. Мы не испугались и не уступили. Теперь этот итальянец дважды подумает, прежде чем связываться с британским флотом. А наш экипаж… — он кивнул в сторону матроса у штурвала, — … теперь знает, что его командиры не боятся ни риска, ни ответственности. И если понадобится, они будут сражаться.

Глава 28

Комарджопа, генацвале!

Ноябрь 1937 года. Ходовой мостик танкера «Херосима», Средиземное море, между островами Лампердуза и Мальта.

Как бы удивился капитан британского эсминца, если бы ему удалось хоть на минуту заглянуть на мостик только что спасенного им танкера и лицезреть красочную картину.

— Пусть они друг друга перетопят, а мы тем временем сбежим… — высказал общую мысль Лёха.

Итальянский эсминец ещё некоторое время шёл прежним курсом, как бы раздумывая, но в конце концов резко завалился в разворот вправо и стал быстро удаляться в закат. На флагштоке повис короткий, раздражённый сигнал — «Foxtrot», в значении «Протестую».

Англичанин не ответил. Он очень плавно завалился на циркуляцию влево и стал резво догонять ковыляющий в темнеющем море старый угольщик. Через некоторое время, проходя в миле от парохода, прожектор замигал в их сторону.

Сергеич, вспоминая всё, чему его учили в мореходке, путаясь, прочитал:

— Их позывные… ещё какая то хрень… не разберу… и равно с вопросом… Запрашивают, наши позывные, наверное.

Штурман взял бумажку, написал ответ и старательно перевёл его в точки и тире по книжке, сквернословя на каждой следующей букве.

Затем, взявшись за ручку прожектора, он высказался о родителях и прародителях этого светового аппарата и мучительно долго стучал всю эту галиматью в ночь. Сбивался, высказывал своё нелицеприятное мнение насчёт и англичан, и итальянцев, снова сбивался и начинал снова.

На третьей его попытке отстучать что-то британский эсминец что-то коротко мигнул в ответ и, к несказанному удивлению наших товарищей, прибавил ход, исчезая в ночи.

Лёха развернул скомканную у лампы бумажку, заглянул в неё и, вчитавшись, аж потерял дар речи.

Он на секунду замер, потом медленно поднял глаза на штурмана. Тот стоял у прожектора, виновато развёл руками — мол, только комиссару не говори — и скороговоркой прошептал:

— Ну а что я ему мог ответить⁈ У меня ни позывных этого грязного мексиканского корыта, ни кодов! Ни хрена вообще! Я ему честно и ответил, что думал!

«Штурман просто Герой! Даже, наверное, круче Кузьмича.» — подумал наш попаданец. Как бы он удивился, если бы узнал, что оба советских штурмана послали по указанному адресу одного и того же англичанина.

На бумажке было всего четыре слова — и то, если считать предлог.

По-русски, аккуратным штурманским почерком, было выведено:

— Пошли в жопу, козлы!

Ноябрь 1937 года. Ходовой мостик танкера «Херосима», Средиземное море.

Чёрный танкер пыхтел на восток, оставляя за собой широкий пенный след, будто кто-то гигантской ложкой размешивал серое, тяжёлое море. Судно казалось упрямым и неуклюжим беглецом, старающимся всеми силами затеряться среди бескрайних морских просторов, которые неожиданно оказались слишком тесными. За горизонтом маячила Европа, впереди — проливы и порты, в которые их не звали, а на борту наступили суровые, почти адские будни.

Людей не хватало. Совсем.

Механик с помощником исчезли в машинном отделении, как будто это была не часть корабля, а отдельный ад — шумный, раскалённый, вонючий, полный вибрации, гари и постоянной угрозы внезапного стука и шипения. Порой их не было видно целыми днями. Даже на приёмы пищи они не всегда показывались над палубой. Кок, насупившись, бродил с мисками и термосами, спускаясь по железной лестнице вниз, куда не хотелось даже заглядывать. Потом возвращался с пустыми кастрюлями и только хмыкал: живы, мол.

Штурман, кряхтя и матерясь сквозь зубы, окончательно обосновался в капитанской каюте. Благо она находилась рядом с мостиком — всего один короткий переход по трапу, и можно было прокладывать курс. Пока они шли по открытому морю, курс был прямой и простой, как рельсы на железной дороге. Зато в Эгейском море он не вылезал из рубки почти сутки, пробираясь между островов Греции.

А остальной состав — Лёха, комиссар и двое матросов — был немедленно втянут в классическую вахтенную мясорубку: три смены по четыре часа на мостике, восемь — на отдых. По факту — четыре часа сна, два-три всевозможных работ, поесть, умыться и снова на мостик. Всё смешалось: день, ночь, сумерки, рассвет. Неизменными оставались только бинокль, штурвал, чайник с водой и бортовой журнал, которые менялись местами в зависимости от времени суток.

— Алексей! Я тебя членом в партию записал! Кандидатом пока, конечно, но рекомендацию я тебе дам! — торжественно объявил появившийся менять Лёху комиссар с патетической серьёзностью.

— Зачем членом то, карандаша у тебя не было? — катастрофически не высыпающийся морской лётчик воспринял информация слишком уж буквально.

— Какой карандаш! Стальным пером! Что бы на века! — и в менее замученном состоянии комиссар не отличался склонностью к алегоричному мышления.

Ноябрь 1937 года. Проливы Дардалеллы и Босфор.

Из всего путешествия наших героев легче всего они прошли проливы. Даже на удивление подозрительно легко.

Лёха, стоя на мостике и глядя влево, где медленно тёк берег с домиками и редкими минаретами, наивно поинтересовался у штурмана:

— Ты тут раньше бывал, Сергеич?

Тот оторвался от карты, посмотрел на него и усмехнулся:

— Хренов, ты серьёзно? На подводной лодке сквозь Босфор? Ага, мы ещё весь турецкий флот и парочку англичан потопили всех одной торпедой по очереди. Я вообще с ТОФа.

На подходе к проливу они пристроились в корму какому-то здоровенному пароходу с неизвестным флагом на корме и так и шлёпали за ним сквозь все Дарданелы, не вызывая ни малейшего интереса у турецких властей.

Однако встречный ветер гнал назад тяжёлые клубы густого, угольно-чёрного дыма, которые с ленивой настойчивостью окутывали их танкер, будто стараясь затянуть его обратно в эпоху когда он был простым угольщиком.

Выйдя в Мраморное море, Лёха — к единогласному, хоть и молчаливому, одобрению экипажа — чуть взял в сторону, уходя из кильватера транспорта. Через несколько минут их танкер наконец выскользнул из удушливых, коптящих клубов чёрного дыма.

На палубе стало легче дышать. Даже чайки, пару часов державшиеся в стороне, осторожно вернулись и взяли закопченый пароход на сопровождение.

Комиссар, стоявший у леера, обернулся на мостик, глянул на Лёху — чумазого, с закопчённой физиономией, в прилипшей к спине серой майке, и с выражением ненавязчивой злобы в глазах — и вдруг громко заржал:

— Вот теперь ты, товарищ Херезон, точно неотличим от свой фотокарточки!

Лёха наконец то глубоко вдохнул — и закашлялся.

— Романтика, бл****ть.

Перед Босфором, говоря современным языком, они попали в пробку. Самую настоящую, как в час пик на Тверской — только вместо машин были суда всех размеров и оттенков ржавчины. Турки пропускали что-то крупное навстречу из Чёрного моря. Количество кораблей, стоящих на якоре и ожидающих начала прохода через пролив, впечатляло: от новеньких теплоходов до подозрительных барж с кособокими надстройками.

Наши товарищи, оглядев толпу на рейде, бросать якорь на своём потрёпанном танкере не решились — выбирать пришлось бы всей артелью и с непечатными высказываниями. Они встали в стороне, подрабатывая машиной, благо течения и ветра было немного.

Минут через двадцать у борта нарисовалась небольшая лодка, и из неё раздался призывный голос, что-то прокричавший на смеси английского, турецкого и международного нецензурного.

Изрядно помудохавшись, через пару минут с борта танкера спустили верёвочную лестницу с деревянными ступеньками. Толстый турок в залоснившейся белой рубахе, отдуваясь, но с поразительной ловкостью вскарабкался наверх и, отдышавшись, выдал нечто на ломаном английском с примесью пальцевого алфавита.

Выяснилось, что он лоцман. Или не только лоцман. А нечто среднее между инспектором, регистратором и местным распорядителем очереди.

Лёха, не дожидаясь негативного развития событий, по советской привычке сунул пару красивых французских купюр между документов. Турок взглянул на бумаги, потом на Лёху, кивнул и произнёс с невыразительным покерфейсом:

— Надо ждать.

У Лёхи в голове тут же всплыл старый прикол: «Надо ж дать!»

Он покрутил между пальцев ещё одну совершенную в своей платёжеспособности французскую купюру — как бы невзначай, лёгким и изящным жестом.

Турок проявил искреннюю любовь и заинтересованность к денежным знакам какой-то там по счёту французской республики — и к ловкости пальцев советского лётчика, а по совместительству теперь и капитана парохода.

И тут Лёха, подключив всё своё рыночное чутьё из будущей жизни, проявил характер, включил улыбку номер три и умение сторговаться на максимум. Уже через несколько минут турок, исключительно довольно кивая, перелез через борт, а шлёпнутые огромной печатью документы обрели покой в сейфе «Херосимы».

И вот старый, вонючий, обшарпанный танкер, бывший угольщик, возглавил процессию судов, входящих в пролив Босфор — торжественно и неспешно пыхтя нефтяным выхлопом мимо огромных новых пароходов.

— Правильно, товарищи! Утрём нос этим буржуям! Пусть лицезреют достижения трудового народа! — не удержался от политического штампа комиссар.

— Как всегда, — хмыкнул Лёха, пряча изрядно уменьшившийся остаток франков в самую дальнюю захоронку.

— Как такая королевна, Любовь Аркадьевна, будет жить с брошюрой Политпросвета⁈

* * *

На выходе из Босфора перед экипажем встал вопрос — вроде бы простой, но на деле исключительно принципиальный — куда держать курс. Митинг устроили прямо на палубе, перед надстройкой. За бортом колыхалось ровное, тёмное море, которое за последние сутки вдруг перестало быть враждебным и даже словно дышало спокойствием.

Лёха, опершись на переборку, слушал молча, глядя, как комиссар производит опрос населения.

— До Севастополя — около трёхсот миль, — прокричал тот. — Это наш ближайший порт СССР, где мы сможем получить помощь.

Он замолчал. Потому что «но» повисло само по себе. Потому что Севастополь — это военно-морская база.

— До Батуми почти вдвое дольше, — вставил штурман, утирая потную шею полотенцем.

— Но там — нефть, — подхватил инициативу комиссар. — Советский Союз обещал помощь Испанской республике.

Комиссар с умным видом распинался, придавая происходящему видимость собрания. Никто не стал его перебивать. Усталость нависла над всеми — все эти дни без сна, авралы, турецкие проливы, дым и пыль…

— Кто за Севастополь? — крикнул комиссар.

Собрание не стало голосовать. Оно просто устало и вроде бы согласно молчало.

Решение подстегнул неожиданный гость на горизонте, маячивший ровно на маршруте к Севастополю — турецкий эсминец, темно-серый, будто тоже принял участие в голосовании.

Лёха посмотрел на карту, прикинул по памяти направление и спокойно сказал:

— Товарищ комиссар, вопрос поставлен неверно. Кто против Батуми — поднять руки!

Никто не возразил. Даже кок, дремавший в углу, кивнул головой, будто одобрял.

— Вот видите, товарищ комиссар! — Единогласно!

Штурман аккуратно провёл карандашом новую ломаную линию на карте — по ней старый угольщик, теперь величественно переквалифицированный в танкер, должен был пройти вдоль побережья Анатолии и далее — к грузинскому берегу, где ему обещали залить танки по полной: таким нужным бензином для самолётов и танков испанской республики, и мазутом для её кораблей.

* * *

К концу вторых суток на горизонте появилась цепочка огней. Штурман уверял, что это Батуми. Танкер, перейдя на малый ход, стал лениво дефелировать в темноте, держась в отдалении — как вор, ожидающий, пока в доме погаснет свет.

С первыми бледными отсветами утра они осторожно, почти крадучись, подошли к берегу Советской Грузии и бросили якорь — западнее входной линии. Представьте себе, какая это была адова работа для такой команды, с таким умениями, да ещё после недели путешествия.

Цепь натянулась с глухим звоном, якорь лёг на дно, цепь вытравилась и, скрипя, стала удерживать старый танкер. Машина почти затихла, переходя на холостые, будто облегчённо выдохнув.

— Сергеич, отстучи в порт. — попросил Лёха встав у рубки и жмурясь на ярком грузинском солнце. — Маякни, что нуждаемся в помощи.

Штурман с тоской посмотрел на прожектор, потом на растрёпанный свод сигналов, тяжело вздохнул и полез искать чистую бумажку.

Затем, через час, из порта показался небольшой кораблик — скорее даже большой катер, немного облезлый, но вполне себе резвый — морской охотник, определил Сергеич. На носу развевался красный флаг с бело-красной звездой. Приблизившись к борту «Херосимы», катер лёг в дрейф, закачавшись на волне.

С кормы, откуда-то из-за навеса, раздался усиленный рупором голос с характерным грузинским акцентом:

— Халло! Биг шип «Хэросим»! Вот йо нэйм?

На палубе танкера головы дружно повернулись к источнику звука.

— Вот ис какой ё Карга, да? Йо капытан⁈ Э… это. Папир готовь, да! Но папир, но парти!

— Это он нам? — неуверенно спросил комиссар, нервно вытирая руки о штанины.

— Ага, — подтвердил Лёха. — Сейчас мы ответим грузинским товарищам.

Он приложил железный рупор ко рту и заорал изо всех сил:

— Комарджопа, генацвале! У тебе что, глаз на жопа не моргает? Совсем ничего не видишь, да! Помощь твоя нужна! «Хэросим» тут стоит, как дурак, пыхтит — ни папиров, ни парти, ни дэхмарэба! Карга никакой нет! Давай, швили-вилли, зови моряков сюда, пароход советский делать будем!

Комиссар аж замер в ужасе после такого выступления Хренова, однако на катере его поняли замечательно.

— Э! Слюшай! Зачем так шумишь, дарагой! Уже давно идем помощь тебе давать.

И правда, через час к борту подошла приличных размеров баржа, и с неё на борт «Херосимы» хлынула толпа всевозможных лиц — от моряков и пограничников до ветеринаров и медиков.

Лёха устало облокотился на ограждение рубки и закрыл глаза. Всё. Они дошли.

* * *

Придя в себя после первой встречи — рукопожатий, похлопываний по плечу и братских объятий, от которых правая рука уже отказывалась нормально двигаться, — Лёха, как и все на борту, прошёл строгую, но более чем корректную беседу с пограничниками. Длилась она около часа, без крика и угроз, просто товарищи очень скрупулёзно выспрашивали все перипетии путешествия.

В конце молоденький лейтенант морской пограничной охраны Пограничных войск НКВД, белозубый и серьёзный, внезапно поднял глаза от бумаг и почти с благоговением спросил:

— А вы и правда лётчик… Герой Советского Союза, да?

Ответить Лёха не успел — из машинного отделения донёсся знакомый чихающий пых мотора, и где-то внизу ожил затаившийся дракон. Машина набрала обороты, винт с ленцой пошевелил воду, и старенькая, но упорная «Херосима» осторожно вошла в порт Батуми, развернулся на ограниченном фарватере и мягко ошвартовалась у причала — будто всю жизнь только и делала, что ходила этим маршрутом.

Ноябрь 1937 года. порт Батуми, Грузинская ССР.

Утро началось с нездоровой, прямо-таки враждебной суеты. Лёха, наконец, зарывшись лицом в подушку, пытался выспаться за всё прошедшее время, как дверь распахнулась с треском, и в каюту ворвался человек в чине подполковника и с самыми гнусными намерениями. Дальнейшие события развивались стремительно и без уважения к личным границам пока ещё не вручённого Героя.

— Подъём! Немедленно! Готовится визит руководства!

Лёху, по ощущениям — ещё даже и не родившегося, скомкали в одеяле, выдернули из постели как тряпичную куклу, поставили на ноги, и начали, не спрашивая согласия, приводить в «парадный вид». В дело пошли влажные полотенца, щётки, чьи-то руки, натягивающие на него парадную форму Военно-Воздушных сил, и голос, бодро командующий: «Рукав застегни! Где твой значок⁈ Я спрашивая, где твой значок!»

— На хрена это всё? — застонал Лёха, щурясь на свет и ощущая, как реальность несправедливо вторглась в его личную зону отдыха.

Ему тут же начали втолковывать, что, мол, советский командир обязан быть примером, что его облик — тут это вам не там! В испанской грязи совсем распустились, а где дисциплина, воспитательный пример и вообще политическая сознательность.

— Ага, щас, я морской лётчик! — Пробормотал сонно Лёха, отмахиваясь, и выдираясь из формы ВВС,— идите, дорогой товарищ полковник, в эротическое путешествие во всех трёх направлениях.

И, игнорируя протесты блюстителя устава, тяжело рухнул обратно на койку, скомкав одеяло под себя и всем своим видом дав понять, что собирается доспать хотя бы до середины следующего века, Лёха снова начал проваливаться в блаженный забытьё.

Поспать, как водится, Лёхе не удалось.

Не успел он снова уткнуться носом в подушку и цыкнуть зубом в сторону особо ретивых строителей социализма, как снаружи что-то зарычало, зашипело и начало дико швырять воду в борт их угольщика. В иллюминатор шмякнуло тяжёлой струёй. На палубе воцарился инфернальный грохот, как будто танкер захватывали инопланетяне с водяными пушками.

Оказалось, штабные организаторы торжества, не найдя конструктивного диалога, решили перейти к тактике опережающего воздействия. Они подогнали пожарное судно — здоровенную посудину с насосами, как у чугунного дьявола, — и стали с нечеловеческим напором отмывать бедный угольщик от многолетней накипи, ржавчины, соли, а заодно и от остатков человеческого достоинства.

Из-под брансбойтов летела за борт краска, проявлялись облезшие надписи, смывались слои времени и появлялись свежие повороты истории. Всё это размазывалось по борту с грязной пеной и со свистом уходило за борт.

Лёху, посчитав, что он сдался, оставили в покое ровно на час. А затем в каюте снова материализовалась та же группа особо опасных военизированных энтузиастов — только теперь в руках у них был китель капитан-лейтенанта флота, вычищенный, отутюженный и с парой толстеньких и одной тоненькой полоске на обшлаге.

В этот момент в каюту влетел комиссар — начищенный до состояния отполированного самовара, весь светясь как новогодняя ёлка, он благоухая одеколоном так, что казалось в нос шибало разведённым спиртом.

— Хренов! Ты почему не одет! Быстро на палубу! Построение! СРочно отбываем на берег! Прибыл сам товарищ…

Договорить он не успел. Потому что телохранители революционной дисциплины уже вытащили Лёху из койки и проинсталировали в притащенную с собой форму одежды, особо не спрашивая согласия возмущенного субьекта. А затем вся процессия отправилась наружу — вверх по трапу и навстречу блестящему будущему, дисциплине, и кому-то очень важному с интересной фамилией…

* * *

Лёха стоял на сцене нового драматического театра в Батуми, как истукан. Во-первых, потому что его категорически не спрашивали, хочет ли он быть тут. А во-вторых, потому что всё вокруг напоминало какой-то сюрреалистический карнавал, в котором его внезапно записали в одну из главных декораций.

На сцене бушевал митинг. Самый настоящий. С трибуной, покрытой красным сукном, с флажками, транспарантами и многими десятками людей в разных мундирах, у каждого из которых было своё, отчаянно совпадающее с линией партии, мнение.

Рядом, усиленным до дрожи в печени голосом, заорал рупор:

— Товарищи! Приветствуем первого секретаря ЦК КП(б) Грузии… — остаток фразы потонул в яростных рукоплесканиях. Публика вокруг взорвалась аплодисментами, засвистела от восторга.

На трибуну ловко забрался невысокий человечек в светло-сером костюме с изрядной лысиной на полголовы. Зато его глаза — живые, чёрные, маленькие и цепкие — мгновенно обежали собравшуюся в зале толпу, деля её на части.

Лёха напрягся. Он где-то видел этого человека, но с устатку и не евши никак не мог вспомнить, где же именно.

— Опа… приехали, — наконец всплыл в его мозгу образ, и Лёха почувствовал, как в животе нехорошо ёкнуло. — Это же… а он разве не…?

Он краем глаза посмотрел на комиссара — тот хлопал с таким лицом, будто у него в руках вместо ладоней были огромные литавры.

В этот момент первый секретарь компартии Грузии товарищ Берия показал на зал, какой-то сотрудник зашептал ему на ухо, и взгляд его чёрных бусинок на мгновение остановился на Лёхе. На одно мгновение. Но достаточно, чтобы Лёхе захотелось просто исчезнуть, заняться чем угодно ещё.

А потом началась речь. Размеренная. С цифрами, лозунгами, обещаниями и угрозами.

В конце долгого, утомительного дня, наполненного речами, митингами, безумным рёвом аплодисментов, Лёха наконец-то очутился там, где всё обещало быть по-честному — на фуршете.

Он не стал вникать, кому какая честь, какие-то там кивки и ритуалы. Наш товарищ просто пристроился у стола и, не отвлекаясь на переглядывания и неодобрительные хмыки товарищей вокруг, набил себе нутро тарталетками — с хрустящей корочкой, чёрной икрой, порезанной ветчинкой и красной рыбой. Лёха жевал с выражением лёгкой сосредоточенности и твёрдым намерением попробовать всё, немедленно и тут же.

А когда уже пошло пятое или шестое «до дна» за боевое братство, его с другими особо отличившимися — пьяными, весёлыми и слегка неуравновешенными — проводили в сторону гостиницы.

— Прошу! — с пафосом объявил сопровождающий, цепляясь за поручень. — Номерной фонд… грузинской партии большевиков! — и сделал широкий жест, почти падая лицом в куст роз.

Лёхе достался личный номер с кроватью, настоящей хрустящей простынёй и даже отдельным санузлом и унитазом. На стене висел портрет товарища Орджоникидзе, строго и внимательно взирающий за моральным состоянием поддавшего советского лётчика.

Утром, или даже скорее ещё ночью, в дверь раздался уверенный и наглый стук.

Сонный и слегка мутный после вчерашнего Лёха вытащил из мешка верный Браунинг и приоткрыл дверь. На пороге стоял наглый, уверенный в себе молодой тип в ярко-синей обвислой фуражке с тёмно-вишнёвым околышком, рядом маячили ещё двое.

— Хренов? Вы арестованы. Пройдёмте!

Глухо щёлкнул затвор Браунинга, и шандарахнулась об косяк захлопнувшаяся дверь.

— Сдайте оружие, Хренов! — завизжал истеричный голос за дверью.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Пятая

Content

Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Пятая.

Глава 1 Бонжур, Козлы!

Глава 2 Лопух феерический

Глава 3 Чебурек Судного дня

Глава 4 Квадратные кирпичи и круглые волны

Глава 5 Авиация — это про интуицию, брат

Глава 6 «Май-Гей-эН Фре-рес!»

Глава 7 «Пардон! Дон Ле-Бум!»

Глава 8 Тыл особого назначения

Глава 9 Капля никотина убивает лошадь

Глава 10 Лос Чупадорес! Сосунки

Глава 11 Йо! Хаблас эспаньоель?

Глава 12 Ну и нафига такая точность⁈

Глава 13 Сосешь — и радуешься

Глава 14 Какое небо голубое!

Глава 15 Натюрлих! Хер Комиссар!

Глава 16 Хундарт километр гехрюхен

Глава 17 Ослик Иа на тропе войны

Глава 18 Никогда такого не было и вот опять!

Глава 19 Так тебе и надо, гаденыш!

Глава 20 На трамвае не улетишь. Хулипака!

Глава 21 «Алас Рохас» и «Барахлос»

Глава 22 Ну и чего ты разлегся!

Глава 23 Зачем Герасим утопил свое Му-Му?

Глава 24 Военно-морской преферанс

Глава 25 Зачем тебе бык в этом трюме

Глава 26 Пунктуальное исполнение дерьма

Глава 27 Давай покрасим холодильник в черный цвет!

Глава 28 Комарджопа, генацвале!

Nota bene