Вильям Похлебкин

Кушать подано! Репертуар кушаний и напитков в русской классической драматургии

Человек есть то, что он ест.

Якоб Молешотт

Кто сам в себе ресурсов не имеет,

тот и в Париже проживет, как в Угличе.

Д. И. Фонвизин

Ешь лишь проваренное,

Пей, лишь что чисто,

Говори правдивое,

А считай – свое!

Немецкая поговорка

Вильям Васильевич Похлебкин

© Велдре Г., Похлебкин А.В., наследники, 2018

© Похлебкин В.В., текст, 1993

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Вместо предисловия

Какое может быть предисловие к книге со столь ясным и всем понятным названием? По-моему, оно излишне. Надо просто начать читать книгу: там все сказано. И о драматургах. И о пьесах. И, конечно, прежде всего об обедах, завтраках, ужинах, о кушаньях, закусках, питиях и разносолах, либо лишь упоминаемых в пьесах, либо съедаемых за кулисами, либо присутствующих в качестве бутафории на сцене.

И еще там будет кое-что, чего ни в головах драматургов, ни на сцене, ни тем более за кулисами не было и о чем узнать из текста пьес вовсе нельзя: о рецептурных тайнах некоторых блюд, исторически и драматургически существовавших, но исчезнувших.

Но главное назначение этой книги, мне думается, состоит в том, чтобы содействовать популяризации нашей театральной истории и русской театральной культуры, а заодно и пролить свет на историю нашего быта, на историю нашей застольной культуры (или бескультурья?) в течение целого столетия. Ведь известно, что путь к сердцу мужчины (а, возможно, отныне и остальной половины человечества) лежит, как-никак, через желудок…

Особенно наглядно эта незамысловатая истина стала очевидной как раз в наше время, в последние «перестроечные» годы. А раз так, то, значит, и путь к внедрению, к пропаганде культуры, к которой теперь как-то все охладевают, как только она не связывается с прямой коммерческой выгодой, видимо, также лежит короче всего через желудок. Ведь недаром в антрактах публика рьяно устремляется в театральные буфеты, а высшие в столице концертные залы – Дворец съездов и Колонный зал Дома союзов – просто славятся (или уже лишь славились?) своими прекрасными буфетами.

Вот и я, грешный человек, решил, что лучший способ рассказать широкой публике о нашей классической драматургии это обратить внимание как раз на то, на что никогда театральные и литературные критики не обращали, а именно – на роль и значение того крайне скудного кулинарного антуража, который присутствует в произведениях отечественных драматургов с конца XVIII по начало XX века. И через показ этого незначительного «аппендикса» на теле русской драматургии осветить с несколько неожиданной стороны отраженную в ней бытовую русскую культуру для самого широкого, самого простого и самого инертного круга читателей и зрителей. Того круга, который никак никаким «литературоведением» не проймешь.

– Добывать изюм из булочек? – спросит скептически настроенный интеллектуал.

– Нет, показать, что булочка может быть вкусной по-настоящему только тогда, когда к тесту будет добавлено несколько изюмин, – отвечу я.

Тому, кто будет шокирован таким вступлением, хочу сказать: в России вообще, а в России нынешней в особенности, всегда свойственно было делать все не прямо, а обиняком, не идти в дверь через главный, парадный вход, а заколачивать его и подходить с черного хода, с заднего крыльца. Если ныне, в конце XX века, начинают «приобщаться к культуре» через гороскопы и сонники, если платят несусветные цены за Библию или Псалтырь, не понимая в них ровным счетом ни полслова, просто потому, что это вдруг стало модным, если, наконец, начинают ценить всякую заумь и чушь, приобщаясь к культуре с ее задворков, то почему нельзя, пользуясь этим странным свойством русского человека, проявлять склонность не к существенному, а к второстепенному, к деталям, к частностям, к мелочам, к показному, внешнему, броскому, начать со всей этой бутафории и мишуры, с видимости, чтобы затем перейти к сущности и в конце концов заинтересовать этой сущностью того, кто прежде считал ее скучной?

Я полагаю, что этот прием вполне оправдан в наши смутные дни. Более того, он продиктован и историческим моментом, и острой необходимостью сделать поскорее так, чтобы наши люди наконец знали и понимали русскую культуру диалектически, целиком, а не только одни ее «корешки» или «вершки» и, уж во всяком случае, не те ее осколки и огрызки, которые им ныне все и со всех сторон и концов усиленно предлагают.

А теперь несколько слов о «технических вопросах»: о структуре книги, принятых в ней рубриках, оформлении примечаний и обо всем другом, что должно помочь читателю использовать книгу не только как «чтиво», но и для справочных целей.

Книга состоит из вводной главы, разбитой на две самостоятельные части – «общеевропейскую» и «русскую» – и шестнадцати глав, каждая из которых посвящена целиком одному драматургу.

Главы выдержаны в строго хронологическом порядке, что помогает точнее фиксировать не только изменения в подходе к подаче кулинарного антуража в разные эпохи у разных авторов, но и с большей определенностью датировать смену кулинарного репертуара в разные периоды русской истории и русской культуры.

В книге сравнительно много цитат, иллюстрирующих работу драматургов над кулинарным антуражем своих пьес. Все они выделены петитом, в то время как отдельные кулинарные лексемы в общем тексте выделяются курсивом; курсив в цитатах принадлежит мне. Между тем сноски на эти цитаты не даются, поскольку известные классические произведения обладают многочисленными изданиями, так что приурочивать все ссылки к какому-либо одному изданию (скажем, к первому или к самому полному) было бы никому не нужным и ничего не дающим педантизмом.

Все же прочие ссылки к основному тексту (а именно, объяснительные, толковательные, ссылки на литературоведческие мнения и исторические факты) приводятся в виде постраничных примечаний.

В конце каждой главы, посвященной определенному драматургу, следует несколько кулинарных таблиц. Это прежде всего списки кушаний, блюд и напитков, упомянутых в произведениях того или иного драматурга. Публикуя такие списки, невозможно было осуществить какую-либо их унификацию, ибо у каждого писателя оказались неповторимо индивидуальны состав и характер кулинарного антуража его пьес.

В некоторых случаях приводятся особые таблицы, сравнивающие кулинарный антураж одного и того же автора в произведениях различного жанра – в драматургии, прозе, поэзии или же кулинарный антураж, свойственный разным национальным кухням (европейской, восточной, русской, французской) в интерпретации одного и того же автора-драматурга.

Все эти таблицы дают дополнительный фактический материал для читателя, который, внимательно просматривая их, может делать свои выводы и о характере кулинарного антуража у разных авторов, и о его значении в творческом почерке того или иного драматурга.

С целью помочь читателю более наглядно увидеть смену кулинарного репертуара в различные периоды русской истории (и русской литературы, русского театра) и прямую зависимость этой смены не столько от личных склонностей отдельных драматургов, сколько от кулинарных обычаев и нравов соответствующего времени, в конце книги приведены сводные кулинарные таблицы, отражающие совокупный кулинарный антураж разных эпох.

То, что автор данной книги лишь предоставляет читателю удобно препарированный материал в форме таблиц, но воздерживается от их подробного комментирования, должно лишь вдохновить вдумчивого читателя на собственные выводы. Таким образом, мы предлагаем читателю таблицы как некий дополнительный вид активного чтения книги и даем ему стимул, побуждающий к самостоятельному анализу. Вместе с тем в таблицах сконцентрирован справочный материал о подлинных названиях или о подлинном составе кушаний, блюд, напитков в определенные периоды русской истории за 120–140 лет.

В целом материал кулинарных таблиц помогает читателю получить сжатую, наглядную и цельную картину того, как каждый писатель, драматург отражал в своих произведениях индивидуальные, личные кулинарные вкусы и как это личное отношение сочеталось у него с объективным отражением различных сословных особенностей меню его персонажей и кулинарного репертуара своего времени в целом.

Именно с этой целью наряду с таблицами, включающими списки кушаний и напитков в произведениях того или иного драматурга, на основании их материала формируются и меню предполагаемых обедов определенных писателей. Мы называем эти меню условно «фонвизинским, крыловским и т. д. обедом», а в ряде случаев, наоборот, подчеркиваем, что составить «обед» того или иного драматурга попросту невозможно, так как его произведения не дают для этого никакого материала (например, у Грибоедова или Лермонтова).

В отдельных случаях, когда у писателей XVIII века встречаются архаичные названия блюд и кушанья, вообще исчезнувшие ныне не только из кулинарного обихода, но и из состава поваренных книг и практически уже никак не объяснимые из своих сохранившихся кулинарных названий, мы даем в таких исключительных случаях полную кулинарную реконструкцию подобных блюд.

Эта реконструкция производится на основе исторически существовавших рецептов, но в расшифрованном и раскрытом виде – в современных, международно-общепринятых кулинарных терминах и в пересчете на нынешние весовые единицы.

Это дает полную возможность читателю воспроизвести для своего удовольствия любое подобное блюдо без всякого риска испортить его содержание и вкус какой-нибудь исторической или кулинарной ошибкой.

Итак, кушать подано! Приступайте к столу, любезный читатель!

Автор

Вводная глава

О кулинарном антураже в драматургии вообще и в русской драматургии в особенности

I

Театру с момента его рождения было свойственно развиваться под влиянием двух как бы взаимно исключающих тенденций.

С одной стороны, отражать то, что происходит в реальной жизни, изображать, копировать, шаржировать или героизировать ее, то есть любым способом высказывать свое мнение о ней. С другой стороны, наипервейшая задача театра заключалась в том, чтобы развлекать и отвлекать зрителя от прозы реальной жизни, а потому неизбежно украшать и приукрашивать ее, изображать либо лучше, благороднее, красивее, интереснее, фантастичнее, чем она была на самом деле, либо рисовать такие чудовищные, ужасные, гиперболически-низменные ее стороны, чтобы таким гротескным приемом как бы с противоположной стороны украсить реальную жизнь, показать прелесть ее «тихих радостей», примирить с ней зрителя.

На пути решения этих задач театр независимо от желаний драматургов уже на ранних стадиях развития прибегал к различным приемам привлечения зрительского внимания, придумывая разные средства украшения в виде декораций, костюмов, технических трюков, световых и звуковых эффектов и не в последнюю очередь в виде продуманной бутафории, то есть аксессуаров быта и обстоятельств действия, происходящего на подмостках.

Все эти пистолеты, шпаги, шляпы, цилиндры, рыцарские шлемы, стаканы воды и бокалы шампанского, фонарные столбы и люстры, веера, очки, монокли, лорнеты, куклы, чайные и кофейные сервизы, вазы, урны, лопаты могильщиков, гробы, черепа, носовые платки, венки, подносы, подушки, одеяла, пледы, ухваты и ридикюли – словом, тысяча и одна вещь – помогали, как правило, актеру в его действиях и привлекали внимание зрителей, между прочим, уже тем, что все они были отмечены печатью своего времени, своим национальным или сословным колоритом.

Между этой формально-театральной стороной и собственно актерским мастерством далеко не всегда существовала взаимоподдержка и гармония, была и борьба, но всегда сохранялась взаимозависимость. Конечно, наступали и такие периоды, когда театр не знал ни декораций, ни костюмов, ни вещей-бутафорий, и к таким положениям нередко сознательно возвращались некоторые режиссеры и в новейшее время, чтобы показать силу актерского мастерства в чистом виде. Но были и времена, когда делалась ставка на то, чтобы произвести эффект одним лишь показом безгласного и недвижимого актера в декорационно-бутафорском обрамлении, доведенном до степени высокой исторической и художественной достоверности.

Однако наряду с одушевленным словом, актерской игрой и неодушевленным миром театра, в сценическом искусстве порой присутствует и еще один малозаметный элемент, который тем не менее всегда содержится и в авторском, драматургическом тексте, и в ремарках, предназначенных для режиссера, и, наконец, может быть, подобно бутафории и декорациям, предметом исключительно фантазии и вымысла конкретного постановщика.

Элемент этот, надо сказать, для театрального действия весьма и весьма косвенный и с искусством театра ничего общего не имеющий. Его трудно даже определить одним термином, ибо сам театр, сама драматургическая практика такого термина не выработала. Может быть, потому, что этот элемент исторически возник в драматургии довольно поздно, а может быть, и потому, что подыскать для него общий термин просто трудно, как в смысловом, так и в лингвистическом отношении.

Этот элемент – еда (кушанья, напитки, продукты) и выти (определенное время еды в течение суток: утренний чай или кофе, завтрак, полдник, обед, вечерний, послеобеденный чай, ужин, паужин, суарэ).

Мы условно и для краткости будем именовать в дальнейшем этот гастрономический элемент театрального действия кулинарным антуражем.

Какая роль отводилась и отводится ему в театре? Именно это и предстоит нам выяснить и показать. Однако сразу же следует заметить, что роль кулинарного антуража в сценическом действии и в драматургии была в разных странах в разные эпохи и у разных драматургов чрезвычайно разнообразна.

Конечно, в XVIII и XIX веках само по себе упоминание определенной выти в любом драматургическом произведении сообщало тем самым зрителю совершенно точное время действия и потому было важно как некая реальная определенность. Но в большинстве случаев этим обозначением выти дело и кончалось. После слов «Кушать подано-с!» занавес обычно опускался и второе или третье действие или следующая за этим возгласом картина происходили уже после еды, которая, как правило, «совершалась» как бы за кулисами, то есть фактически так и не осуществлялась вовсе, оставаясь для драматурга своеобразным театральным приемом, позволяющим естественно прервать действие в самый напряженный момент, чтобы заинтриговать зрителя или же просто использовать как естественную паузу для необходимых технических перестановок на сцене. Обычно сразу после такого закулисного обеда действие в пьесе переносится в другое место или в другое время.

С этой точки зрения указания на время еды – завтрак, обед, чай, ужин – были лишь словами ради слов. Да и саму реплику «Кушать подано!» произносили, как правило, лишь артисты второстепенные, все время действующие на сцене почти безгласно, в роли слуг, лакеев, горничных и т. п., для которых эта реплика за все время спектакля была порой чуть ли не единственной.

Правда, крайне редко обед (банкет, пир, свадебное или юбилейное застолье) переносили непосредственно на сцену и на какое-то время делали центром действия. Но такие случаи в русской драматургии были крайне редки – их буквально можно пересчитать по пальцам. При этом даже в таких случаях в тексте соответствующего произведения отсутствовали ремарки автора о самом кулинарном существе застолья, а его организация, его ход, то есть все мизансцены во время застолья, просто-напросто импровизировались актерами.

И если, например, во французской драматургии авторы ревниво оговаривали застольные мизансцены и оставляли за собой исключительное право на них, считая, что в своей собственной пьесе только они могут лучше всего знать, как и что надо есть и пить в том или ином случае, то в русской драматургии опускаться до подобной «бытовщины» считалось неприличным, поскольку многие авторы полагали, что отвечают только за характеры действующих лиц, за идею пьесы и ее текст, а ее сценическое воплощение – дело театра, которому, дескать, «виднее».

Таким образом, в любом случае – и тогда, когда застолье совершалось символически, переносясь за кулисы, и тогда, когда оно происходило на самой сцене, – оно всегда представляло собой, так сказать, третьестепенный, самый незаметный вид театрального действия, не подымаясь, конечно, по своему значению до одушевленного актерского сценического искусства и никак не равняясь даже по своей аттрактивности с неодушевленным искусством оформления сцены.

Кулинарное оформление сценического действия, как крайне редкое и фактически остающееся на словах, практически долгое время не требовало к себе никакого внимания постановщиков и не возбуждало интереса самих актеров, выступавших в эпизодических ролях слуг, лакеев, камердинеров, дворецких, официантов, поваров, ключниц, кухарок, кондитеров, пекарей, буфетчиков, трактирщиков, кабатчиков, целовальников, метрдотелей и т. п., поскольку оно ничего не давало для их психологической характеристики. Последняя складывалась из других компонентов – из социальных черт, общих для всего слоя мещан, торгашей и прислуги, а вовсе не из черт, присущих конкретной профессии, которую поэтому актеру и не было нужды изучать, познавать, наблюдать. Не проявлялось особого интереса к кулинарному антуражу и со стороны зрителей, публики, поскольку быт был ей хорошо знаком.

Короче говоря, в XIX и начале XX века, или 100–120 лет, то есть на протяжении жизни всего трех поколений одной семьи, кулинарный антураж ни для драматургов, ни для работников театра, ни, наконец, для зрителей не представлял никакой проблемы: он незримо, но естественно, органически, незаметно присутствовал и в драматургических произведениях, и на сцене, и в головах зрителей как некая всем известная величина, не вызывая ни особого внимания, не мешая никому своим реальным наличием или отсутствием.

Впервые зрительское внимание к кулинарному антуражу в русском театре было проявлено во второй половине XX века, когда произошла коренная смена зрительского состава, а точнее, почти полное исчезновение поколения зрителей, родившихся в XIX веке.

И тогда стало понятным, чем продиктован этот, хотя и несущественный, но тем не менее вполне определенный и все более нарастающий интерес. Дело в том, что у современников классиков, у людей, принадлежавших к определенному сословию, будь то театральный деятель или простой зритель, не могло возникнуть даже вопросов о том, а что же такое едят на сцене действующие лица. Они, естественно, могли есть только то же самое, что ели и сами классики, и сами зрители – тот же национальный традиционный набор продуктов и блюд русской барской, купеческой или мещанско-трактирной кухни XIX века, набор, который окончательно сложился и превратился в классический в тот самый период 1820–1900-х годов, когда работали русские драматурги-классики и который после 1861 года был тесно связан с окончательным формированием русской общенациональной кухни как кухни, вобравшей в себя все те экзотические и привлекательные черты региональных областных русских кухонь, собрать воедино и «придвинуть» которые к центру страны, к ее обеим столицам, помогло развитие русского капитализма и широкого железнодорожного строительства.

Если прежде, в крепостную эпоху, экзотическая уха из живых стерлядей была доступна какому-нибудь нижегородскому или самарскому купцу или небогатому васильсурскому помещику, владения которого примыкали к Волге и ее притокам, но практически не могла быть подана в лучших аристократических домах или ресторанах Петербурга, то с развитием капитализма подобная проблема была решена просто: любую рыбу доставляли в обе столицы империи по железной дороге в живорыбных садках. То же самое относилось и к другим редким продуктам русской кухни, которые прежде можно было попробовать лишь в известном месте, а к концу XIX – началу XX века стало возможным уже собрать наконец под одной крышей, объединить в общий национальный «репертуар», осуществимый практически в любом пункте страны. Однако, сформировавшись лишь за четверть века до Октябрьской революции 1917 года, этот русский национальный репертуар кухни стал к середине XX века, после Второй мировой войны, постепенно разрушаться, причем эта тенденция со всей определенностью более резко начала проступать с середины 50-х годов.

Дело в том, что многие традиционные, классические для русской национальной кухни продукты, само наименование которых не только всегда попадало в художественную литературу, в драматургические произведения, но и вызывало неизменную ассоциацию в сознании и читателей и зрителей с самим понятием «русская кухня», стали превращаться в редкие, деликатесные, а затем в изысканные и редчайшие, вызывающие ассоциацию даже не с «русским духом, а с… чем-то иностранным, валютным (?!), особенно у новых, молодых поколений. В это число попали речная рыба, вроде судака или сига, вся красная соленая, копченая и вяленая рыба (осетрина, севрюга, семга, кета), а также залом, шемая, омуль, не раз отмечаемые классиками; и, разумеется, в число экзотических попали такие исконные русские продукты, как икра (зернистая, паюсная и кетовая), а вслед за ними и такие в прошлом совершенно крестьянские дешевые продукты, как белые сушеные грибы, соленые рыжики и грузди, моченые антоновские яблоки, клюква, брусника, земляничное варенье, квашеная морошка, жаренные в сметане рябчики (по 25 коп. пара!), бекасы, вальдшнепы, куропатки, перепелки и иная пернатая дичь; не говоря уже о таких исконно русских и примитивнейших блюдах, как бараний бок и жареный поросенок, подовые пироги с говядиной, луком, грибами и яйцами, расстегаи с вязигой, холодная отварная телятина с хреном, стала даже недосягаемой обычная, приправленная лишь сливочным маслом гречневая каша и квашеная капуста по-русски – с антоновскими яблоками и клюквой.

Короче говоря, нормальный и, в сущности, недорогой национальный русский стол стал во второй половине XX века превращаться из обычного, простецкого в недосягаемо-фантастический, экзотический и почти что мифический или если и реальный, то связанный с доступом к иностранной валюте и магазинам для иностранцев. Ясное дело, что при таких изменениях, при таких сильных сдвигах в понятии «русский национальный стол» у нового зрителя, у новой публики, смотрящей классические пьесы XIX века, не могло возникнуть правильных, адекватных ассоциаций о составе того застолья, которое происходило на сцене.

О нем новые поколения не только забыли, но они его просто-напросто не знают, не представляют и даже не знакомы с ним терминологически – по названиям снедей и блюд.

Ибо далеко не всякий современный русский человек знаком с этнографией своего собственного народа. Он этого, как говорится, «не проходил».

Однако когда современный зритель следит за действием пьесы, по ходу которой царские сановники, аристократы или купцы справляют юбилей, присутствуют на банкете или на свадьбе, то у него невольно возникает вопрос: а что же такое они там едят, на сцене, пусть даже условно.

Ведь не могла же быть в 1873 году «останкинская» или «молодежная» колбаса и вряд ли это были сырки, котлеты или пончики, как в какой-нибудь современной забегаловке. Но если едят не их, то что же? Вопрос этот из чисто абстрактного, праздного, риторического имеет тенденцию все более и более превращаться в… познавательный, в попытки молодого поколения театралов все-таки разобраться во всем, что забыто или непонятно из области национальной, материальной культуры.

Таким образом, существенное изменение исторических условий, коренная смена кулинарных традиций, бытовавших в стране, их полный фактический разрыв с бытующими ныне и являются той первопричиной, по которой возникает естественный интерес к кулинарному антуражу в русской классической драматургии.

И чем дальше мы будем отходить от XIX столетия, чем больше будет изменяться современное общество в своих бытовых привычках по сравнению с традициями XIX века, чем больше русская классика будет приобретать в глазах театральной публики исторический, нравственно-поучительный или даже мемориальный оттенок, тем все настойчивее будет возникать и приобретать существенное значение вопрос о различных деталях оформления спектаклей, и в первую очередь о деталях, которые могут сделать для современного зрителя драматургию и жизнь людей XIX века как можно более достоверными. И в числе этих деталей неизбежно встанет вопрос о кулинарном антураже, о том, что прежде легко домысливалось зрителем, не нуждалось в авторском и режиссерском комментировании и потому не требовало внимания постановщика.

Ныне же все, что уже в силу иной исторической ситуации не может быть домыслено публикой, неизбежно выпадает, исчезает для нее из классики или не доходит до ее сознания, а потому и нуждается в дополнительном изучении.

И хотя эти детали, скажем прямо, невелики, но их систематическое и пристальное изучение дает, как это ни парадоксально, возможность в целом ряде случаев лучше и глубже понять кое-что и из существенных вопросов как в сценическом прочтении, так и в общем замысле русских классических пьес – нечто такое, что доселе даже весьма профессионально подготовленными и компетентными режиссерами, актерами, а тем более зрителями, просто упускалось из виду.

Образно говоря, многое из того, что в конце XIX – начале XX века считалось само собой разумеющимся, ныне нуждается в более четкой прорисовке, если мы хотим, чтобы особенности эпохи, времени создания и действия классического произведения были замечены, усвоены и прочувствованы современным зрителем, далеким от системы тогдашних эстетических ценностей, от психологии и обстановки XIX века, а также сильно испорченным эмоционально-зрительно-звуковыми децибелами современного эстрадно-сценического искусства.

Чтобы помочь XVIII и XIX векам пробиться к сознанию современников, надо на кое-какие намеки того времени деликатно, осторожно, но совершенно определенно указывать пальцем.

Иначе такие намеки в наши дни попросту не будут замечены, их пропустят мимо ушей. К числу подобных неброских примет времени относится и прежде неприметный кулинарный антураж классической драматургии.

Однако реконструкция этого антуража в силу его незначительности в драматургических произведениях представляет собой крайне сложное дело. Оно усложняется еще и тем, что в этой работе мы далеко не всегда можем воспользоваться помощью русской прозы и поэзии XIX – начала XX века, которая, казалось бы, должна была сохранить в своих недрах как раз то, что в драматургии оказывалось опущенным, подразумевалось, переносилось за кулисы.

Чтобы понять, почему это так, необходимо сказать несколько слов об одной из особенностей русской литературы, определившей ее своеобразное место и в русской истории и в мировой литературе. Об этой особенности либо не всегда помнят, либо почему-то не рассматривают ее как особенность только нашей, российской словесности. Между тем дело заключается в следующем.

Хорошо известно, что на протяжении всего XIX века и вплоть до начала XX художественная литература в России была ареной повседневной идейно-политической борьбы. Это аксиома, которую в силу как раз ее аксиоматичности считали вроде бы «естественным состоянием и задачей литературы» вообще. Однако при этом забывали, что такое состояние было характерно только для России и что оно произошло в силу как раз… «неестественного» развития общественных и социальных отношений в этой стране, ибо крепостной строй и самодержавие, задерживая развитие капитализма, препятствовали ломке социальных рамок и созданию в стране политических партий. Именно по этой причине никакие общественные и политические идеи, настроения или течения не находили себе иного выхода в России, как через посредство художественной литературы.

В то время как в странах Западной Европы любые политические идеи, программы, предложения возникали в недрах политических партий и либо дискутировались в партийных кругах, либо выносились на трибуну парламентов, вовлекая в эти дискуссии всю буржуазную интеллигенцию разных профессиональных профилей, в России все оппозиционные царизму движения, группы и отдельные лица искали (и находили!) выход своим идеям, сомнениям, прожектам и своей критике существующего порядка исключительно через художественную литературу, причем на легальной, открытой, но иносказательно-закамуфлированной основе. Это в конечном счете обусловило и определило ту общественную значимость, ту знаменитую гражданственность русской классической литературы XIX века, которой она по праву гордится и которой сильно отличается от всех литератур в мире.

Если в России литература и литературная идейно-политическая борьба фактически заменяли собой политические партии и иные политические и идеологические институты, то в Западной Европе художественная литература начиная с середины XIX века все более и более отходит от обсуждения общественных вопросов, занимаясь уже чисто художественно-литературными и эстетическими проблемами. Именно иное общественное положение западноевропейской литературы, в том числе и западноевропейской драматургии, привело к отказу ее от тематики общественного развития, которая целиком перешла в руки буржуазных профессиональных политиков, в то время как «литературная братия», отбросив политику, совершила переход к тематике «чистого искусства», то есть к психологическому и криминальному роману, к эротической и формалистической поэзии, к юмористическим или фантастическим повестям и рассказам и к тому подобным «материям», оторванным от реальных общественных условий и отношений и «не замечавшим» политическую борьбу в той или иной стране.

Когда советская критика 30–50-х годов, отмечая эти явления в западноевропейской художественной литературе, критиковала ее за реакционность и возмущалась политической трусостью и предательством идеалов буржуазной революции со стороны буржуазной художественной интеллигенции Запада, то она, будучи в основном исторически права, в то же время упускала из виду, что в действительности речь шла не столько о предательстве, сколько о естественном разделении сфер влияния, о «разделении труда» между профессиональными политиками и художественной интеллигенцией. Каждый занимался тем делом, которое лучше знал и которое у него лучше получалось.

Писатели на то и были писателями, чтобы писать романы, повести, стихи, рассказы, но не заниматься политикой напрямую, создавая политически-тенденциозную художественную литературу, не ввязываться в решение тех общественных задач, в которых они профессионально не разбирались. Западноевропейская литература, «отстав» в «гражданственности», достигла многих высот в литературно-художественной сфере. Вот почему непревзойденные образцы научно-популярного жанра были созданы Жюлем Верном, образцы приключенческого – Фенимором Купером и Майном Ридом, образцы фантастики – Эрнстом Теодором Амадеем Гофманом и Эдгаром По, грустного юмора – О’Генри, социально-окрашенной эротики – Ги де Мопассаном и т. д. и т. п.

В этих и во многих других областях художественной литературы русская классика, как известно, совершенно не работала. У нее была своя, «вечная» тема «путей развития России», и здесь она достигла значительных идейно-художественных высот.

К чему мы позволили себе это отступление? Не увело ли оно нас вообще от нашей кулинарно-театральной темы? Отнюдь нет. Оно позволяет нам теперь показать читателю, что не только третьестепенность позиций кулинарного антуража в русской классической драматургии, но и почти полное отсутствие в русской литературе XIX века кулинарного жанра, широко распространенного в литературах Западной Европы, не является случайностью для русской литературы. Вот почему она и не может помочь нам в том, чтобы дополнить существенно те «кулинарные» лакуны, которые вполне сознательно и закономерно допускала русская классическая драматургия XIX века.

В других странах, особенно в Западной Европе, такого положения не было. Там многие неизвестные в России жанры культивировались еще с XVI–XVII веков, а порой и ранее. В области эротики достаточно упомянуть Джованни Боккаччо и Бенавентуру Деперье, в области фантастики и гротеска – Франсуа Рабле, Томаса Мора и Эразма Роттердамского. То же самое наблюдалось и в области «кулинарной художественной литературы», где были свои классики: имена Жана Антельма Брийа-Саварена (1755–1826), автора «Физиологии вкуса», и Гримо де ля Рейньера (1758–1837), автора «Альманаха гурманов», произносятся и почитаются до сих пор не только во Франции, но и во всей Западной Европе с неменьшим пиететом, чем имена Расина и Мольера.

Одной из колыбелей кулинарной тематики, используемой для сценического обыгрывания, был народный театр, балаган эпохи Средневековья. Можно считать, что постоянное, ставшее вскоре традиционным «вытаскивание» кулинарных мотивов на западноевропейскую сцену произошло в XVI веке в итальянской комедии дель арте и в немецких фастнахшпилях в связи с осмеиванием таких человеческих пороков, как обжорство и прожорливость. (Эти два на первый взгляд довольно близких друг к другу «амплуа» на деле весьма различны психологически.)

Высмеивание и комедийное обыгрывание обжорства становится характерным мотивом на сцене и в драматургии германских народов и получает наибольшее развитие в Германии, в фастнахшпилях, в образе Гансвурста (Ганса Колбасы, или Ганса Колбасника), а также в английском народном театре, где достигает кульминации в образе Фальстафа.

Наоборот, в южноевропейском театре, в основном в итальянском театре эпохи Ренессанса, в комедии дель арте комический эффект, со значительной дозой столь характерного для католического Юга ханжества и назидательности, извлекается из несколько иного человеческого порока, или свойства, – алчности, демонстрируемой посредством прожорливости. Этим пороком наделяется первый Цзанни, то есть слуга-прохвост, интриган.

Если обжорство для своей демонстрации и доказательства порочности не требовало собственно никаких специальных кулинарных атрибутов или аксессуаров на сцене и превосходно обнаруживалось огромным брюхом Фальстафа, тройным подбородком и масляной рожей Гансвурста или гипертрофированной мощью зада и всей шарообразностью фигуры того или иного актера, выступающего в амплуа обжоры в иных национальных народных театрах, то для иллюстрации прожорливости оказалось совершенно необходимым вытащить на сцену собственно еду и питье, причем опять-таки в силу неизбежности в их реальном виде, а не бутафорию. Так, перед Цзанни ставилась гигантская миска спагетти и чуть ли не бочонок кьянти, которые он под одобрительные крики, хохот и улюлюканье толпы должен был поглотить на глазах у зрителей в считаные минуты, наперегонки со вторым Цзанни. Нередко подобные «комедии» заканчивались летальным исходом, но тем не менее неизменно продолжали пользоваться успехом и вызывали именно «комедийный эффект», традиционно рассматривались как комическая, а не трагическая ситуация. Это «комедийное направление» дожило, как известно, на Западе вплоть до наших дней и получило даже известный расцвет в американской кинематографии, где смех зрителей вызывается сценами дикого избиения и иных надругательств над тем или иным персонажем.

Для русского сознания, для русского искусства, и в том числе для русского народного театра, подобное направление было изначально чуждо. В силу целого ряда исторических причин в русском народном скоморошьем театре и в скоморошьих действах, приходящихся на ту же самую эпоху, что и фастнахшпили и комедия дель арте (XVI–XVII века), такие пороки, как обжорство и прожорливость, были абсолютно неактуальны в качестве объектов осмеяния и общественного осуждения. В России того времени существовали совершенно иные «язвы общества», на которые стоило обращать внимание и критика которых обеспечивала скоморохам народное сочувствие, а тем самым пропитание, поддержку и, если нужно, защиту и укрытие.

Вот почему даже самая примитивная народная комедия, самый примитивный народный театр – как кукольный (вертепный и петрушечный), так и актерский (скомороший) – главным объектом своих насмешек на протяжении веков делал социальные условия и бытующие распространенные социальные типы: ярыжку-городового, монаха и попа-расстригу, а также дурачка-петрушку – этот собирательный образ простого народа, третируемого всеми, но в конце концов находящего тот или иной остроумный способ отомстить своим недругам.

Социальная направленность, социальная заданность литературно-обличительного и театрально-комедийного (всегда сатирического!) искусства весьма рано стала основным направлением в русской общественной культуре и была, как мы видели выше, по существу, унаследована и той рафинированной дворянской классической литературой XIX века, которая, казалось бы, совершенно не была генетически связана с русским народным средневековьем.

Не прямая связь, а исторические обстоятельства диктовали эту преемственность, она формировалась условиями, в которых веками пребывало русское общество, а не тем или иным происхождением, воспитанием или образовательным уровнем художника, писателя, драматурга.

Вот почему абсолютно понятно, логично и естественно с исторической точки зрения, что кулинарная тематика, как нечто «неважное», «несущественное», «мелкое», «незначительное», оказалась генетически далекой, не присущей ни русскому народному искусству, в том числе народному театру, ни русской литературе, ни русской драматургии в целом. Они всегда старались заниматься большими, значительными, общественными, гражданскими, социальными вопросами – политикой. А если обобщить и сказать лаконичнее, то активную сознательную часть русского общества всегда интересовали вопросы чистые, высокие, идейные, а не низменные и мелкие, конкретные. И в этом была опять-таки виновата не особая «русская психология», а особая русская социально-экономическая и политическая история, особые русские исторические условия. Жизнь была тяжелой и несправедливой, а потому театр, как место общественное и высокое, должен был непременно как-то ее критиковать, чтобы приобрести народную (зрительскую) любовь, сочувствие и тем самым престиж и притягательность.

Такова была глубокая социально-экономическая первопричина отсутствия на русских народных ярмарочных театральных подмостках, а затем и на русской театральной сцене вообще какого-либо интереса к показу гастрономического, кулинарного действа. Русский зритель его бы не понял и не принял. Зачем? Что оно может сообщить ему? Даже для самого простого человека это воспринималось бы как нечто недостойное театра.

Во-первых, потому, что еда у русского народа испокон веков считалась делом святым, сугубо домашним, не прилюдным. А во-вторых, застолье было обыденно, знакомо, и в его показе никак и ни в чем нельзя было усмотреть что-то новое, значительное или сокровенное, поучительное, на что всегда рассчитывал русский человек при посещении театра.

Через средневековую комедию, следовательно, кухня, кулинарный антураж, гастрономическое действо не получили доступа на русскую театральную сцену исторически, по традиции. А через драму и другие высокие жанры театрального искусства мотивы стола, застолья, как слишком низменные, реальные, также не могли проникнуть на русскую сцену в XVIII веке по соображениям эстетическим и литературно-условным. Единственной лазейкой, остававшейся у кухни и гастрономии для проникновения в литературу и на сцену, была… поэзия и комедия. Но эта тропинка была слишком узенькой и капризной.

В русской поэзии XIX века был всего лишь один чисто «гастрономический» поэт – В.С. Филимонов (1787–1858). Если не считать А.С. Пушкина, который сам иронизировал над собой, что слишком часто упоминает «о разных кушаньях и пробках» в «Евгении Онегине», то отчасти «кулинарными стишками» грешили лишь такие поэты, как П.А. Вяземский и Е.А. Баратынский, а в советское время лишь один Эдуард Багрицкий. Иными словами – единицы. А это значит, что кулинарные темы были для всей русской словесности более чем второстепенны и что все то, что предпринималось драматургами в России с конца XVIII по начало XX века в области введения кулинарного антуража, следует рассматривать как создание именно этой эпохи.

Что же касается влияния русских театральных исторических традиций, то эту версию следует с самого начала исключить из рассмотрения, поскольку, как показано выше, в изначальном средневековом и народном русском театре таких традиций не существовало.

Однако остается открытым вопрос о том, как и когда все же появился в русском театре кулинарный антураж, возник ли он стихийно или был привлечен извне, из зарубежных образцов.

II

Было бы наивно полагать, что кулинарный антураж как некая случайность возник незаметно в русской драматургии и исподволь прижился на русской сцене, так что никому не может быть присвоена, так сказать, пальма первенства его введения, а потому не могут быть названы ни дата, ни конкретный автор подобного новшества.

Что касается даты, то, во-первых, до начала 40-х годов XVIII века вообще не могло быть и речи о появлении на театральной сцене в России каких-либо бытовизмов и тем более «кухонной» тематики; во-вторых, когда процесс создания русской бытовой комедии начался наконец в 40-х годах, он шел вплоть до 80-х годов настолько замедленно и противоречиво, что появления на сцене кулинарного антуража могло бы вовсе и не произойти еще пару-другую десятилетий, не возникни в 80-е годы в русской драматургии фигуры Д. И. Фонвизина.

Кулинарный антураж появляется в русской драматургии, по существу, лишь с Фонвизина, так что автор этого новшества может быть определен вполне точно.

Но почему все же вопрос о введении кулинарного антуража в русской драматургии был поставлен именно в 80-х годах XVIII столетия?

Тому можно указать несколько причин: исторических, литературных и чисто персональных.

Исторически русский театр имел, как известно, три совершенно не связанных друг с другом истока.

Во-первых, древнее народное скоморошье действо, известное уже с XI века и, как правило, с тех пор не подымавшееся из «низов»: временами гонимое церковью, третируемое властями, но спорадически вспыхивающее, переживающее периоды подъема и упадка, не умиравшее вплоть до XVIII века и преобразовавшееся позднее в народный балаган и петрушечный театр.

Вторым истоком был религиозный, церковный театр библейско-евангельских мистерий; фактически начиная уже с XIV и до середины XVII века рождественские и пасхальные «представления» включались в богослужебный обряд, исполнявшийся дважды в году, по крайней мере в таких крупных религиозных центрах тогдашней Руси, как Москва, Новгород, Владимир, Киев.

Наконец, третьим источником русского театра стал созданный в 1672 году царский придворный театр, образцом для которого в сценическом смысле служил западноевропейский театр; его репертуар постепенно эволюционировал от религиозно-нравоучительных пьес на библейско-евангельские темы до героико-исторических и мифологических трагедий и французских любовно-пасторальных и любовно-фривольных комедий.

Таковы были источники, предшествовавшие появлению русского национального гражданского, светского театра с профессиональными русскими актерами и с русским репертуаром в виде бытовой драмы и комедии на сюжеты из русской жизни.

Если народный театр – балаган – в качестве своего основного стиля исповедовал самый откровенный примитивный натурализм, где полновесный тумак или звонкая оплеуха расценивались как актерские достижения, отнюдь не ниже, чем меткое слово, то придворный и церковный театры, наоборот, стояли на диаметрально противоположных эстетических позициях, утверждая во всех своих трех жанрах прежде всего религиозную и придворную условность и искусственность.

Соединить эти разнородные начала было невозможно. И когда наконец придворный театр в XVIII веке вышел за рамки собственно дворца и столицы и превратился в домашний помещичий театр, а позднее и в городскую профессиональную сцену и стал действовать на основе не любительски-импровизированных, а литературно созданных пьес, то он и в силу своего происхождения и в силу чисто сословных причин пошел по линии развития все же условно-театрального стиля, который воспринимался в то время русской публикой как некий важный признак истинной театральности.

В государстве, социально-экономической и политической основой которого фактически с XIV века являлось рабство, было принципиально невозможно сделать какую-либо уступку, какой-либо шаг в сторону не только уравнивания или признания, но даже частичного восприятия ясных классовых отличий «холопского стиля», каким был подчас весьма грубый натурализм скоморошьего действа. Это было бы «подрывом основ» и царизма и господствующей церкви. Вот почему даже такие, с нашей современной точки зрения, вовсе далекие от политики и идеологии явления, как кулинарный антураж скоморошьих представлений, их грубые шутки над обжорством попов и бояр рассматривались все время, в том числе и в «просвещенном» XVIII веке, как явный признак крамолы.

Вот почему и помещичий домашний театр, будучи, хотя и деревенским, с крепостными деревенскими актерами, все равно строго блюл свою дворянскую чистоту, ревниво сохраняя от проникновений натурализма все узаконенные условности классицизма.

Тем самым не только тематика – религиозные, исторические, мифологические, героические и трагические сюжеты – служила препятствием для внедрения бытовизмов в виде кулинарного антуража в русский театр вплоть до конца XVIII века, но и идейно-принципиальные установки, классовые различия народного и господского театров, проявляемые в различиях их стилей – натурализма и условности, – создавали серьезный и почти непреодолимый барьер для взаимодействия трех источников русского театра и потому затрудняли процесс создания русской национальной бытовой драмы и комедии, которого тем не менее настоятельно требовала сама жизнь. Ибо разрыв между театром, его «жизнью» и реальной действительностью последней четверти XVIII века кричаще проявился в России.

После Пугачевского восстания, столь убедительно обнаружившего непрочность и эфемерность «золотого века» Екатерины, особенно быстро поблекла та черта дворянского театра, которая считалась до тех пор главной и чуть ли не единственной – его «развлекательность», его «театральность», декоративность, помпезность. Все это вмиг пожухло, показалось ходульным, наивным на фоне суровой реальности Пугачевского восстания. Необходимо было вернуть театру его притягательность, теснее связав его с реальной жизнью.

Но сделать это в условиях XVIII века было далеко не так-то просто. Неясны были пути. И вовсе не таким простым оказался даже вопрос о механическом введении в театральные постановки кое-каких жизненных бытовизмов, приближающих сцену к реальной жизни. Причем как раз последним в ряду бытовизмов, а вовсе не первым, как можно сейчас подумать, был кулинарный антураж, о котором почти все драматурги XVIII века прочно забывали.

Если учесть, что сам по себе репертуар русского театра XVIII столетия был иностранным или полуиностранным, то есть представлял собой полуперевод-полупереработку иностранных пьес, что сами ситуации драматургических произведений были далеки от русской действительности и что, наконец, сами авторы оригинальных русских пьес были людьми, принадлежащими чаще всего к высшему кругу (достаточно назвать саму Екатерину II, княгиню Е.Р. Дашкову, генерал-майора И. Болтина, директора Московского университета М.М. Хераскова, князя А.А. Шаховского), то станет вполне понятно, что в их высокопарных произведениях никакой «кухни», никакого кулинарного антуража просто не могло появиться уже в силу того, что эти авторы просто психологически не могли снизойти до столь низких материй. Такие корифеи тогдашней драматургии, как А.П. Сумароков, Н.И. Хмельницкий, В.А. Озеров, А.О. Аблесимов, А.А. Шаховской, не допускали кулинарный антураж не только в драму и трагедию, но и пренебрегали им также в комедиях и водевилях.

Дело в том, что, согласно театрально-условной традиции, стрелы театральной сатиры и насмешки могли направляться лишь на подьячих и щеголей (на последних – независимо от сословия), и эта социально-профессиональная заданность и заостренность практически исключала необходимость для драматурга обращаться ко всему тому, что не работало на «схему насмешки» над щеголем или подьячим, то есть ко всему тому, что не касалось внешнего вида указанных персонажей (одежды, обуви, прически, манер, особенностей языка и поведения).

Следовательно, еде, питью, пищевой и кулинарной лексике в таких произведениях не было места.

Типичными названиями даже так называемых русских жанровых пьес «русских драматургов» середины – третьей четверти XVIII века были: «Чудаки», «Хвастун», «Ненавистник», «Безбожник», «Лихоимец», «Мот, любовью исправленный», «Пустомеля», «Наказанная ветреность». В них ясно и совершенно прямолинейно выставлено одно какое-либо человеческое качество, которое демонстрировалось, осмеивалось, осуждалось и наказывалось. В этом, собственно, и состояло все содержание театрального действа. Качества эти могли, конечно, приписываться в русской аудитории русским (например, лихоимец, пустомеля), но, в сущности, были вовсе не национальными, а общечеловеческими, в силу чего на подобной тематике подлинно русская национальная бытовая комедия не могла возникнуть и получить развитие. Попытки «русифицировать» общечеловеческие, нравственно-заостренные драматургические произведения путем переименования места действия (вместо Парижа – Петербург, вместо Лиона – Москва) и действующих лиц (замена Клодины на Агафью и Тимандра на Евграфа), разумеется, были настолько наивны и беспомощны, что не могли внести никакого существенного оживления, придать национальный характер русской драматургии, и их авторы – эти пионеры русификации русской драмы – оказались забыты даже в истории театра, а не только в его репертуаре. Не могло внести существенных перемен в дело создания русской бытовой комедии и решительное изменение самой лексики действующих лиц и подчас весьма смелое введение в нее не только простонародных, но и площадных, далеких от литературного языка той эпохи слов и выражений.

Так, например, в ряде пьес 70-х годов XVIII века девушки или молодые женщины зачастую обмениваются без всякого стеснения чисто мужицкой бранью. Такие слова, как «подляшка», «мерзавец», «бестия», «глистерка», «страмец», «урод», «скотина», «скот», «свинья», «сука», «дурак», или выражения типа «я обчерню твою харю» поминутно слетают с алых девичьих уст в большинстве водевилей конца XVIII века. Однако и это обстоятельство никоим образом не способно было снять ходульность, «иностранность», условность всей постановки и сюжета и потому не в состоянии было придать комедии национально-русский характер в целом. Не способствовало оно и усилению «народности» театра, ибо никоим образом не было шагом по направлению к народу: ведь вся эта ругань была вполне обычной речью в устах деревенских бар по отношению к своей дворне и употреблялась как раз не крепостными крестьянами, не имевшими права и рта раскрыть, а их законными и полновластными господами. Так что тут никакой уступки «народному натурализму» не происходило. Этот «натурализм» был весьма и весьма дворянским.

В 70-х и особенно в 80-х годах названия пьес (комедий и комических опер) начинают отражать профессию своего основного героя и тем самым как бы маскируют прямолинейную связь характера пьесы со свойствами ее главного персонажа, благодаря чему потенциальный зритель избавляется от слишком навязчивой морализации. На смену таким распространенным названиям, как «Плут» или «Мот», появляются «Мельник», «Щепетильник», «Купецкая компания», «Судейские именины», «Кофейница», «Сбитенщик». Основной темой в этих «профессиональных» пьесах продолжают служить те социально-общественные явления, которые, может быть, резче, нагляднее или, во всяком случае, заметнее проявляются, естественно, у лиц общественных профессий: мельников, приказчиков галантерейных лавок, гадалок, рыночных торговцев, купцов, подьячих. Кстати, именно торгашество, бессовестность, жажда наживы и мошенничество, то есть опять-таки общечеловеческие пороки, продолжают оставаться главной темой показа и осмеяния (или иронического восхищения?!) и в этих «профессиональных» пьесах, даже когда они имеют кулинарные названия.

Так, главной темой «Сбитенщика» оказывалась его явно навеянная «Севильским цирюльником» философия торгашества:

«Все на свете можно

Покупать,

Продавать! Только должно

Осторожно

Поступать…

Люди всем торгуют,

Да и в ус не дуют…»

Для последних лет «золотого века» Екатерины II, периода, когда «повреждение нравов» захватило не только дворянство, но и простой городской люд – особенно мелких торговцев, мещан, дворовых, – такая философия уже могла быть в известной степени актуальной. Но в целом она все же не вписывалась в русские патриархальные условия, выглядела слишком уж «французской» и по-настоящему может быть оценена как реальная лишь в наши дни… 200 лет спустя.

Как видно, наши литературные, или, точнее, окололитературные, круги (переводчики, перелицовщики иностранного литературного материала) всегда отрывались от русской действительности, всегда довольно бездумно подражали и заимствовали свои «идеи», «свое оружие» за границей и, вполне понятно, попадали в искусственное, глупое положение, не могли ни найти общий язык с русским зрителем, ни быть выразителями русских условий в отечественной литературе и на русской сцене.

Еще одной попыткой найти «русский путь» к русскому зрителю, внести русский бытовой элемент на русскую сцену было создание пьес и комических опер на тему свадебного торжества.

Так были созданы «Свадьба Промоталова» (неизвестный Л.Т., 1788) и «Свадьба Болдырева» (В.А. Левшин, 1794), открывшие собой длинный список популярных в русской драматургии «свадебных» произведений – «Женитьба» (Н.В. Гоголь), «Свадьба Кречинского» (А.В. Сухово-Кобылин), «Женитьба Бальзаминова» и «Женитьба Белугина» (А.Н. Островский), «Свадьба» (А.П. Чехов).

И хотя в создании первых театральных «свадеб» и «женитьб» принимал участие такой известный русский кулинар, как В. А. Левшин, но не ему принадлежит пальма первенства введения в русскую драматургию кулинарного антуража.

Честь эта досталась Д.И. Фонвизину. Именно Фонвизин сделал кулинарный антураж одним из признаков русской бытовой комедии и тем самым определил ее канонический стиль и «параметры».

Однако, если подходить строго хронологически, то до Фонвизина, по крайней мере, два русских драматурга – В.И. Лукин и А.О. Аблесимов – вполне сознательно обращаются к жанру русской бытовой комедии. Но им не удается совершить «переворот», несмотря на сознательное стремление к этому. Так, Лукин лишь механически переделывал, перелицовывал французские комедии «на русские нравы», идя по пути чисто технической русификации (замена имен, городов, фамилий, одежды, названий должностей и специальностей и т. п.). Но ему, однако, так и не пришло в голову ввести в русскую бытовую комедию русский кулинарный антураж. Что же касается Аблесимова, то он пошел дальше и глубже Лукина, пытаясь давать своим пьесам и более бытовые названия и создавая их на бытовые сюжеты. Одна из таких пьес – «Подьяческая пирушка» – дает основание думать, что в ней, несомненно, присутствовал кулинарный антураж, однако утверждать это вполне определенно невозможно, ибо текста этой пьесы не сохранилось, а из имеющихся на нее отзывов современников трудно судить о ее конкретном содержании и репликах персонажей.

Скорее всего, и у Аблесимова мы не нашли бы кулинарного антуража в полной мере, несмотря на почти кулинарное название его пьесы. На такой вывод наталкивает наблюдение за творчеством всех русских драматургов XVIII века, оказавшихся чрезвычайно единодушными в своем слишком робком отношении к включению кулинарного антуража в качестве «играющего» элемента драматургии. Кстати, в этом отношении чрезвычайно показателен пример И. А. Крылова, писавшего немало пьес в 1784–1790 годах, но обратившегося к кулинарному антуражу лишь в пьесах, написанных в 1799–1801 годах, уже после смерти Фонвизина.

Какие же объективные обстоятельства препятствовали введению кулинарного антуража в русские пьесы и в русский театр, хотя это, казалось бы, было естественным и само собой напрашивающимся делом? И были ли тому объективные причины? Да, они существовали, и одну из них – идейную и сословную – мы уже назвали выше. Кроме того, были и причины, так сказать, технические. Сама по себе практика перевода и переделки французского драматургического материала для русской сцены не способствовала появлению в русских пьесах или в либретто комических опер, в водевилях кулинарного антуража. Во-первых, этому препятствовала непереводимость французского кулинарного жаргона не только на русский, но и на все другие языки вследствие его профессионального своеобразия (во всех странах повара и рестораны в своих меню сохраняют обычно названия французских блюд в оригинале). Во-вторых, глубочайшие национальные различия между французской и русской кухнями не позволяли при переводе подыскивать русские кулинарные эквиваленты, в то время как во всех иных областях – одежде, прозвищах, ругани – эти эквиваленты находились весьма легко. В результате даже тот кулинарный антураж, который был представлен во французском оригинале, при переделке и переводе пьесы обычно отбрасывался как балласт.

Исключение составляли лишь напитки: вино и кофе. Именно эти кулинарные изделия первыми появились на русской сцене, но проникли они все же на сцену не через текст пьес, а как бутафория (бутылки, бокалы, подносы).

Таким образом, все указанные попытки механически «русифицировать» переводные или сработанные по иностранным образцам бытовые комедии все равно не превращали эти пьесы в русские, а тем более – народные, не устраняли их ходульности как основного признака и недостатка.

Ощущая инстинктивно потребности меняющегося к концу XVIII века русского дворянского общества в том, чтобы театральное искусство было адекватно своему времени и рассталось с архаикой, русские комедиографы в то же время не могли стать «пролагателями новых путей» или выразителями новых общественно-культурных тенденций, ибо они были, скорее, ремесленниками-переводчиками, а не творцами и не обладали ни широким политическим кругозором, ни ясным осознанием истинных нужд господствующего класса.

По самой своей общественной сущности комедиографы считались людьми, коим испокон веков вменялось в обязанность потрафлять вкусам двора, аристократии, а следовательно, уметь угождать хозяину, развлекать угождая. Поэтому все те, кто работал над созданием русской бытовой комедии, сами ощущали себя людьми подневольными, зависимыми и к тому же связанными по рукам и ногам литературно-театральными профессиональными канонами. Вот почему из профессиональных театральных кругов, особенно из среды ремесленных театральных писателей, конечно, не могло выйти крупных культурных деятелей, способных сказать новое слово и верно наметить новый путь в развитии театра.

Между тем именно в театре только и могло быть в то время осуществлено практически общественно-культурное обновление. Дело в том, что в XVIII веке, когда печать в России находилась в зародышевом состоянии, ее место занимал в известной мере театр – единственное публичное собрание, где существовала реальная возможность не только одновременной встречи разных сословий, но одновременное выражение своего мнения (своих симпатий и антипатий) по поводу одного и того же явления, хотя бы свистом, шиканьем, аплодисментами или хохотом.

В театре же резче, нагляднее, зримее, выпуклее проявлялся и контраст между реальной жизнью и принятыми сценическими условностями.

Так, нерусский характер театральных постановок, сохраняемый десятилетиями, не только набивал оскомину зрителю, но и приводил к тому, что именно в театре 70–80-х годов отчетливо стало проявляться основное противоречие русского общества – противоречие между словом и делом, между реальной действительностью и условностями общественной жизни. И поскольку речь шла, по крайней мере формально, лишь о театральной условности, то отрицательное отношение к ней резче и откровеннее могло быть выражено как раз в театре и специфически по-театральному.

Таким образом, к 80-м годам XVIII века назрела потребность дать со сцены такой ответ на подспудно существовавшее общественное недовольство, который бы, с одной стороны, явился полноценным эмоциональным громоотводом, а с другой стороны, не затрагивал бы своей критической остротой политические и социальные принципы, не подрывал бы ни стрелами своей сатиры, ни ядом своей насмешки доверие и уважение зрителя к господствующим классам в целом и к самодержавию в особенности.

Для подобной тонкой работы необходим был незаурядный талант, причем не только литературный, но и наряду с ним, разумеется, не меньший политический, а также умение выбрать такой тактический ракурс, где осмеяние недостатков и пороков общества воспринималось бы не как осуждение этого общества или его основного сословия – дворянства, ответственного за всю его организацию и структуру, а как стыд руководителей дворянства за отдельных его недостойных представителей.

Конечно, никто из всей многочисленной плеяды профессиональных литераторов, драматургов и комедиографов второй половины XVIII века не мог даже додуматься до выполнения такой незаурядной, общественно значимой работы, а не только взяться за нее. Все они были слишком проникнуты придворным и сословным конформизмом и не могли вырваться из шкуры «ливрейных деятелей», из своего амплуа «обслуги» по причинам своей политической и общественной ограниченности. Они привыкли работать на театр, а речь шла о том, чтобы работать на общественное развитие России. Но на это тогдашняя профессиональная литературная братия не была способна. Как весьма едко и точно подметил М.Е. Салтыков-Щедрин, ровно через 100 лет после 80-х годов XVIII века «публичность наша (русская общественная жизнь. – В. П.) чересчур скудна. Вся она сосредоточивается в печати, а печать всецело эксплуатируется Подхалимовыми и Скомороховыми».

Если нечто подобное верно и в наши дни, то для XVIII века это было тем более несомненно.

Вот почему вполне понятно, что за создание русской бытовой, общественно значимой комедии должен был взяться не литератор-комедиограф, а государственный деятель, человек, досконально знакомый с проблемами страны и с кулисами «кухни государственных дел», стоявший на голову выше не только коллег из драматургической братии, но и многих видных в то время и влиятельных государственных мужей.

Д. И. Фонвизин

1744 (1745) – 1792

Денис Иванович Фонвизин принадлежал к древнему дворянству: его предок, рыцарь Ордена меченосцев, барон Петер Вольдемар фон Визен, попал в плен при Иване Грозном и остался в Московии, а его внук, уже при царе Алексее Михайловиче совершенно обрусевший и принявший православие, был пожалован в стольники.

Таким образом, Фонвизин принадлежал к высшему дворянству и сам был вельможей, видным дипломатом, близко стоявшим к таким государственным деятелям и сановникам, как вице-канцлеры, канцлеры Шувалов, Голицын, Воронцов, Куракин, Панин, Потемкин, к самой Екатерине II[1].

Он был хорошо осведомлен и о внутренних, и о внешнеполитических государственных делах. Как мало кто из русских людей того времени, он имел возможность много и часто путешествовать по разным странам Европы и делать сопоставления, не внешние, а основательные. Фонвизин любил Россию, ему хотелось, чтобы она была лучше, чище, достойнее, чтобы ее представители не краснели за свою страну ни перед кем в Европе. И поэтому в своих комедиях он стремился осмеять и уничтожить то, что заставляло русских стыдиться своего отечества.

Это центральная мысль Фонвизина, причем не только и даже не столько как литератора, драматурга, деятеля культуры, а как политика, дипломата, заинтересованного в упрочении своего государства. Исходя именно из этого, Фонвизин пишет фактически антикрепостнический памфлет, но основным материалом своей критики делает не политическую, не идеологическую и не правовую, а чисто бытовую сторону жизни помещичьего сословия, причем осмеивает не взрослых представителей этого сословия, а их детей, недорослей, тонко используя традиционное русское право на поучение младших, на их резкую оценку, которая не может ни быть опротестована, ни вызвать обиды или возражения.

Этим приемом убивались сразу три зайца: во-первых, отводился удар от самого драматурга, которому нельзя было инкриминировать формальное обвинение «в подрыве основ общества», ибо осмеянию подвергался лишь быт провинциальных дворян. Во-вторых, осмеянию и фактически осуждению подвергалось самое типичное, массовое явление, поскольку мелкое и среднее помещичье хозяйство составляло основу тогдашнего общества и поскольку оно более всего держалось за сохранение крепостничества, опасаясь разорения от введения капиталистических начал, не грозивших крупным латифундиям. В-третьих, акцент в комедии делался на таких чертах характера Простаковых и Скотининых, на таких комедийных подробностях помещичьего быта, на таких приземленных материях (обжорство, невежество), с которыми не могли себя ассоциировать ни просвещенный абсолютизм в целом, ни верхушка правительственных сановников, стоявших выше и вне персонажей фонвизинской комедии.

Именно соблюдение всех перечисленных условий вместе взятых плюс, естественно, верно выбранный исторический момент – 1782 год – обеспечили успех главной пьесе Фонвизина: с одной стороны, одобрение властей и лично Екатерины II и Потемкина, а с другой – любовь зрителей. Бытовизм примирял, позволял снисходительнее относиться к комедии, не воспринимать ее как критику общества. И особенно содействовало этому восприятию, этой снисходительности включение в комедию кулинарного антуража, который сильно помогал маскировать ее отнюдь не бытовую, а социальную заостренность.

Мы уже отмечали, что во всех драматургических произведениях XVIII века авторы тщательно сохраняли каноны классицизма и потому исключали кулинарный антураж, рассматривая его как явный признак низкого жанра, недостойного присутствовать в театральной постановке. Между тем именно эта условность, да еще в придворном театре, особенно сильно била в глаза, поскольку именно застолье столь пышно присутствовало и ценилось при том же дворе, в придворных кругах, когда оно осуществлялось в других дворцовых апартаментах – в столовых. Но табу на упоминание кулинарных вопросов в театральных постановках особенно бросалось в глаза как раз в конце XVIII века, ибо это время (60–80-е годы) было периодом расцвета помещичьего усадебного хозяйства. Именно это время было ознаменовано проникновением в сельское хозяйство и помещичий быт всевозможных новшеств и рациональных улучшений, шедших из Западной Европы – Германии, Франции, Англии – и активно внедрявшихся просвещенным дворянством. Целая плеяда помещиков-переводчиков – А. Болотов, В. Левшин, А. Анненков, Н. Максимович-Амбодик, П. Сумароков и другие – выступали составителями разнообразных справочников по выращиванию, переработке и кулинарному использованию всего того животного и растительного сырья, которое производилось в помещичьем хозяйстве, причем не только на полях, усадьбе и оранжереях, но и в лесу (от дичи, рыбы до ягод, грибов и дикого меда).

В силу доминирования в России, как нигде в других странах Европы, натурального хозяйства и в силу огромной географической протяженности и природного разнообразия империи Россия обладала в XVIII веке таким ассортиментом пищевых продуктов, каким не могла похвалиться ни одна другая страна в мире.

Патриархальность хозяйства и региональная замкнутость отдельных историко-географических провинций в сочетании с прилежнейшей исполнительностью крепостной рабочей силы обеспечивали полную добросовестность в производстве пищевых продуктов, их высокую свежесть и кондицию, поскольку львиная доля продовольственных продуктов потреблялась на месте, в помещичьих хозяйствах и не подвергалась транспортировке.

Все это вместе взятое делало Россию страной высококачественных пищевых продуктов – обстоятельство, которое неизменно отмечали иностранные путешественники в России, русские, выезжавшие на длительное время за границу, а также русские историки, сравнивавшие развитие Западной Европы и России во второй половине XVIII века. И в то же время в театре, в русской драматургии да и в художественной литературе все эти реалии, все эти приметы новейшего времени никакого отражения не находили: в поэзии господствовали анакреонтические или мистико-символические, элегические либо сентиментально-пасторальные мотивы, художественная проза вообще была искусственна и худосочна, а вся реальная жизнь сосредоточивалась в косноязычных, переводных хозяйственных наставлениях и поваренных книгах. Герои драм и комедий носились в заоблачных, искусственных эмпиреях, не ведая о том, что такое есть и пить, и в то же время любой нормальный помещик XVIII века, являвшийся сам себе и экономом и управителем своего имения, не только знал, разбирался, но и входил во все детали и тонкости стола и крестьянского хозяйства и собственно кулинарного дела. Такие люди были в основном любителями покушать, любителями угостить вкусно большую компанию или любителями изысканного домашнего обеда. Были такого рода люди и среди литераторов. Но в своей литературной деятельности они просто «не замечали» всех этих жизненных явлений, сознательно абстрагировались от них, следуя традиции и канонам драмы, комедии, театра той поры.

Фонвизин первым решил поломать эти условности: кулинарный антураж и сам факт его введения в комедию явился серьезной, революционизирующей театр новостью. Но Фонвизин, естественно, не мог не задуматься над тем, как технически вставить кулинарный антураж в пьесу, как обыграть его, как сделать его русским явлением чисто драматургически.

И здесь он использовал уже введенную его театральными предшественниками форму так называемой сатиры на лицо. Эта форма родилась именно в русской комедии как специфическая в силу не только сословного, но и «домашнего» характера театра в России (придворного или усадебного), рассчитанного на сравнительно постоянный и знакомый друг другу круг зрителей. Комедии типа «сатиры на лицо» были популярны только при узком составе зрителей, подобно тому как и ныне любительские капустники производят шумное и сильное впечатление не на любого зрителя, а лишь на посвященных. В таких случаях работает не сила таланта драматурга и не сила актерской игры, а лишь узнаваемость каких-то интимных деталей характера персонажей капустника.

Именно «сатиры на лицо» дают возможность использовать такие приемы, обыгрывать такие мелкие бытовые детали, которые свойственны конкретному лицу и не остались секретом для всех его знакомых. «Опубликование» этих деталей для всеобщего обозрения на сцене и служит основанием для сенсации, производит шум, эффект именно в силу неожиданности подобной вольности от театра, а не в силу их какой-то особой скандалезности. Более того, обычно эти детали крайне несерьезны и не касаются глубоких психологических вопросов или страстей. Наоборот, они носят мелкий, бытовой, узкоперсональный характер, лежат, что называется, на поверхности. Например, детали, связанные с едой и питьем. Здесь могло обыгрываться пристрастие к вину вообще, к какому-либо его виду, сорту, или типичная манера вести себя за столом, или, наконец, вожделение к какому-либо виду кушанья или блюду. Однако в литературном, «абстрактном» произведении муссирование подобных черт, вообще, выглядит пошлым. Вот почему «сатира на лицо» в русском помещичьем театре, хотя и была принята до Фонвизина и использовалась неоднократно разными второстепенными драматургами-комедиографами, но не получила никакого развития за пределами локальных, «домашних» постановок, ибо в любом другом узком кругу такого рода «сатиры» уже не производили должного эффекта.

Фонвизин же увидел в этой области огромные перспективы для проявления ядовитой насмешки не только над отдельно взятой персоной, но и над целым слоем целого сословия, если только умело выделить типичные, а не узкоперсональные признаки. Избрать именно форму «кулинарного» осмеяния, причем использовав уже принятую схему «сатиры на лицо», Фонвизину подсказывал его опыт государственного деятеля. Он не мог не знать, что для сколь-нибудь политизированной или социальной сатиры пути в России к концу XVIII века все более и более закрывались, особенно после восстания Пугачева, о чем красноречиво свидетельствовал печальный опыт Новикова и Радищева. Поэтому он нашел блестящий выход из положения, обращая стрелы своей убийственной насмешки не на все дворянское сословие в целом, и тем более не на городское, столичное, титулованное, а на его наиболее необразованную, некультурную, отсталую часть и тем самым формально как бы продолжая линию допускавшейся «сатиры на лицо», не претендующую на обобщения, с той только разницей, что в комедиях Фонвизина «лицо» это было уже не столько конкретным и единичным, сколько собирательным и типичным для целого сословия.

Конечно, для того чтобы, с одной стороны, умело, тонко, продуманно преобразовать и трансформировать сложившиеся и принятые уже в русской комедиографии приемы, а с другой стороны, смело ввести то, что хотя и присутствовало в окружающей жизни, однако составляло табу согласно принятым театральным условностям, надо было не только иметь талант и профессиональную подготовленность, но и обладать особыми личными качествами, отсутствующими у других современников-драматургов. Этими личными качествами Фонвизина были, во-первых, острота его критического и иронического взгляда на общественные проблемы, его разносторонняя общественно-политическая развитость, умение и возможность сравнивать явления в своей стране и в Западной Европе вполне объективно, а потому и видеть суть их различий. Во-вторых, общее знание жизни, неоднократные и длительные поездки и путешествия во многие страны Западной Европы (Пруссию, Бранденбург, Саксонию, Веймар, Баварию, Баден, Австрию, Богемию, Францию, государства Италии), а также в разные провинции Российской империи (Литва, Белоруссия, Малороссия, Смоленщина, Брянская, Калужская, Тульская и Московская губернии, Петербург). То, что Фонвизин, несмотря на тяжелую болезнь – паралич! – продолжал путешествовать и оставаться оптимистом и жизнелюбом, то, что он хорошо разбирался в бытовых, в том числе и в кулинарных, вопросах и ценил хороший стол, также оказало влияние на введение им кулинарного антуража в качестве существенного компонента в свои произведения.

Чтобы проиллюстрировать тот несомненный факт, что Фонвизин просто не мог не внести в свои комедии, и прежде всего в «Недоросль», кулинарного антуража, поскольку эти проблемы были ему весьма близки и по ним он привык, так сказать, «сверять жизнь», мы приводим ниже выдержки из его дневников и писем во время путешествий по России и Западной Европе, где он кратко отмечает «уровень кулинарного развития и обслуживания» тех мест, которые он проезжал.

Если на этом фоне рассматривать кулинарный антураж его комедий, то станет понятным, почему они не только чрезвычайно органичны, крепки, убедительны в этой области, но и почему именно в этом отношении влияние Фонвизина на последующих драматургов вплоть до Гоголя было, так сказать, определяющим. Фонвизин и в этой области был профессионалом и специалистом. И для него еда была не просто вехой быта. По уровню еды Фонвизин судил о людях, о сословиях, о народах и даже о целых нациях и странах.

Отрывки из путевых дневников и писем[2]

От Москвы до Богемии (Чехии)

Москва, 13-го (24) июня 1786 года <…> выехал я из Москвы в субботу после обеда, в половине осьмого часа. К ночи приехали мы в Пахру <…>.

14. Выехав из Пахры рано, остановились мы поутру пить кофе в деревне Мощь[3]; <…> обедали в деревне Чернишной; ночевали в деревне Башмаковке. <…>

15. К обеду приехали в Калугу, где едва могли найти пристанище: насилу отвели нам квартиру в доме двух девушек, во днях своих заматеревших. Они накормили нас яичницею, которую я принужден был есть, невзирая на запрещение доктора Гениша. <…> Отобедав, выехали мы тотчас от сих калужских дур.

19-го поутру в десять часов выехали из Белева; обедали на поле. На все способная Теодора сделала похлебку и жаркое. Ночевать приехали в Волхов <…>.

20. Из Волхова выехали в семь часов поутру; обедали в селе Глотове, что могла приготовить Теодора. <…;>

22. В селе Чаянке остановились пить кофе. Обедали в селе Радощах сорочинское пшено с молоком.

23. Поутру приехали в город Севск <…>. Теодора изготовила нам изрядный обед. В четвертом часу мы оттуда выехали и ввечеру остановились у первого малороссийского постоялого двора, где и ночевали.

24. Около обеда приехали в Глухов <…> к Ивану Федоровичу Гум… Он с женой своей Марфою Григорьевной суть подлинные Простаковы из комедии моей «Недоросль». Накормили нас изрядно, да и во всей Малороссии едят хорошо. Весь день пробыли мы у них в превеликой скуке.

25. Хозяева дали нам обед преизрядный. <…>

26. Обедали очень хорошо.

27. Подарив Гум… пять червонных, да людям его два червонных, кои госпожа Простакова тотчас вымучила у бедных людей своих, поутру выехали мы из Глухова; обедали в карете <…>, а ввечеру приехали в местечко Алтыновку. <;…;> Ужинали и ночевали здесь же.

28. Поутру в семь часов выехали. К обеду приехали в город Батурин и стали у жидовки. Она женщина пожилая и знаменита своим гостеприимством; накормила нас малороссийским кушаньем весьма хорошо. <…>

29. <…> К ночи приехали в Нежин. Больше часа шатались по улицам, не находя квартиры. В рассуждении сего русские города не имеют никакого еще устройства: ибо в весьма редких находятся трактиры, и то негодные. Наконец пустил нас к себе грек <…>, у которого мы и ночевали.

30. Обедали в Нежине изрядно. <…>

1 июля. Поутру рано выехав, обедали в городе Козельце у одного грека в трактире весьма скверно.

8. <В Киеве>. После обеда первый раз ели вишни.

10. Перед обедом, в 11 часов, выехали мы из Киева и до Василькова, то есть тридцать три версты, тащились ровно четыре часа. В Василькове, быв осмотрены таможней без всякой обидной строгости, выехали за границу, и я возблагодарил внутренне Бога, что он вынес меня из той земли, где я страдал столько душевно и телесно.

Переехав границу, мы очутились вдруг в стране Иудейской. Кроме жидов до самой Варшавы мы почти никого не видали. Все селения набиты сими плутами. <…>

Богемия (Чехия). По дороге в Карлсбад

25 марта (5 апреля) 1787 года. Выехав поутру рано, сделали слишком две почты и остановились обедать в Шенграбене. Обед был довольно плох, но для Страстной недели изряден; по крайней мере рыбу везде находим сносною. <…>

28 марта (8 апреля). <…> Если можно – никогда и в Богемию не поеду, ибо народ весьма дурной, и притом столь же в нем мало правды, сколько между польскими жидами. Здесь договор словесный никакой силы не имеет… <…> Обед был сносный.

Второе путешествие в Европу

Рига, июль, 1784

Здесь прожили мы изрядно, отдохнули, посмотрели Ригу и благополучно отъезжаем. В Лифляндии и Эстляндии мужики взбунтовались против своих помещиков; но сие нимало не поколебало безопасности большой дороги. Мы все эти места проехали так благополучно, как бы ничего не бывало; везде лошадей получали безостановочно. Что после нас будет, не знаю; но мужики крепко воинским командам сопротивляются и, желая свергнуть с себя рабство, смерть ставят ни во что. <…> Словом, мы сию землю оставляем в жестоком положении. Мужики против господ и господа против них так остервенились, что ищут погибели друг друга.

Описание нашего пути из Риги не заслуживает внимания; но как тебе, матушка, все интересно, что до нас принадлежит, то я напишу тебе наш журнал. <…>

Лейпциг, 13 (24) августа 1784

Приехали мы сюда благополучно. <…> Из Кенигсберга <…> были мы в дороге до Лейпцига одиннадцать дней… <…> По счастью нашему, прескучная медленность почталионов награждалась прекрасной погодой и изобилием плодов земных. Во всей Западной Пруссии нашли мы множество абрикосов, груш, вишен. <…> Выехали из <Риги> 23 июля. <…> Мы поутру 26 числа пристали позавтракать в Ниммерзат, к пребедному почмейстеру, у которого, кроме дурного хлеба и горького масла, ничего не нашли. В 4 часа пополудни приехали в Мемель. <…>

Отобедав в Мемеле, ходил я в немецкий театр. <…> Мерзче ничего я отроду не видывал. Я не мог досмотреть первого акта. <…> Поутру приехали мы в Росзиттен переменять лошадей. Росзиттен есть прескверная деревнишка. Почмейстер живет в избе столь загаженной, что мы не могли в нее войти. <…> Обедали мы в деревнишке Саркау очень плохо. <…> 30-го прибыли мы в Кенигсберг. Я осматривал город, в который от роду моего приезжаю четвертый раз. Хотя я им никогда не прельщался, однако в нынешний приезд показался он мне мрачнее. <…> Всего же больше не понравилось мне их обыкновение: ввечеру в восемь часов садятся ужинать и ввечеру же в восемь часов вывозят нечистоты из города. Сей обычай дает ясное понятие как об обонянии, так и о вкусе кенигсбергских жителей. 31-го в девять часов поутру вынес нас Господь из Кенигсберга. Весь день были без обеда, потому что есть было нечего. Ужинали в Браунсберге очень дурно. <…> На другой день, 1 августа поутру рано приехали мы в городок, называемый Прусская Голландия, который нам очень понравился. В трактире, куда пристали, нашли мы чистоту, хороший обед и всевозможную услугу. Тут отдыхал я <…>, стал здоров и весел, и мы ехали всю ночь благополучно. 2 поутру приехали мы в небольшой городок Мариенвердер. Тут обедали так дурно, как дорого с нас взяли… <…> 3 и 4 были безостановочно в дороге. <…> <5-го> обедали в преизрядном городе Ландсберге. <…> Ночевать приехали мы во Франкфурт-на-Одере <…>, и трактир попался скверный. Нас, однако ж, уверяли, что он лучший в городе. <;…> Проснувшись <…> очень рано, ни о чем мы так не пеклись, как скорее выехать. Обедали мы в Милльрозе и так и сяк… <…> 9 приехали в город Герцберг, где обедали очень плохо. Ночевали в городе Торгау… <…> Тут попринарядились, чтобы въехать в Лейпциг…

Нюрнберг, 29 августа (9 сентября) 1784

Из журнала моего ты увидишь, что от самого Лейпцига до здешнего города было нам очень тяжко. Дороги адские, пища скверная, постели осыпаны клопами и блохами. <…> Вообще, сказать могу беспристрастно, что от Петербурга до Нюрнберга баланс со стороны нашего отечества перетягивает сильно. Здесь во всем генерально хуже нашего: люди, лошади, земля, изобилие в нужных съестных припасах, словом: у нас все лучше и мы больше люди, нежели немцы. <…>

12 поутру был я с визитом у своих банкиров, из коих один <…> дал нам на другой день великолепный обед. <…> 19 августа в десять часов поутру выехали мы из Лейпцига, обедали в деревне Лангендорф очень плохо… <…> 21 августа обедали в местечке Ауме. Весь наш стол состоял из двух не изжаренных, а сожженных цыпленков, за которые не постыдились содрать с нас червонный… <…> 22 августа был день для нас премучительный… Хуже дороги вообразить трудно. Обедали и ночевали в деревнишках, в избах крестьянских так скверно, что нас горе взяло. 23 августа (3 сентября) обедали, или, лучше сказать, голодали, в городе Кранах <…>. 25 августа (5 сентября) к обеду приехали сюда, в Нюрнберг, и стали в трактире, в котором безмерная чистота и опрятность привели нас в удивление. <…>

Я нигде не видал деликатнее стола, как в нашем трактире. Какое пирожное! какой десерт! О пирожном говорю я не для того только, что я до него охотник, но для того, что Нюрнберг пирожными славен в Европе. Скатерти, салфетки тонки, чисты, – словом, в жизнь мою лучшего стола иметь не желал бы. <…;>

31 августа к обеду приехали мы в Аугсбург. <…> Надобно знать, что нюрнбергские артисты <художники> писали обо мне в Аугсбург, почему и явились ко мне аугсбургские. <…> Все мы в открытых колясках поехали гулять за город <…>. По возвращении ко мне все потчеваны у меня были русским чаем. <…> После обеда <…> возили нас на гульбище <…>. Все немецкие гульбища одинаковы. Наставлено в роще множество столиков; за каждым сидит компания и прохлаждается пивом и табаком. Я спросил кофе, который мне тотчас подали. Таких мерзких помой я от роду не видывал – прямое рвотное. По возвращении домой мы потчевали компанию чаем, который немцы пили, как нектар. <…> Потом зазвал нас к себе доктор Кизов и поставил нам коллацию[4].

<Италия> 5 октября 1784

Боцен <…> лежит в яме. <…> Жителей в нем половина немцев, а другая итальянцев. <…> Образ жизни итальянский, то есть весьма много свинства. Полы каменные и грязные; белье мерзкое; хлеб, какого у нас не едят нищие; чистая их вода, то, что у нас помои. Словом, мы, увидя сие преддверие Италии, оробели. <…> После обеда ходил я к живописцу Генрицию смотреть его работу; а от него в итальянскую комедию. Театр адский. Он построен без полу и на сыром месте. В две минуты комары меня растерзали, и я после первой сцены выбежал из него, как бешеный. <…> Ввечеру был я на площади и смотрел марионеток. Дурное житье в Боцене решило нас выехать из него. <…> Поутру, взяв почту, отправились из скаредного Боцена в Триент <…>, который еще более привел нас в уныние. В самом лучшем трактире вонь, нечистота, мерзость… <…> Мы весь вечер горевали, что заехали к скотам. <…> После обеда был я в епископском дворце. <…> Сей осмотр кончился тем, что показали нам погреб его преосвященства, в котором несколько сот страшных бочек стоят с винами издревле. Меня потчевали из некоторых, и я от двух рюмок чуть не с ног долой. Казалось бы, что в духовном состоянии таким изобилием винных бочек больше стыдиться, нежели хвастать надлежало; но здесь кажут погреб на хвастовство. <…> 16 выехали мы <…> из Триента; обедали в карете. <…> Я послал эстафет в Верону, чтобы нам отворили ворота, ибо иначе были бы мы принуждены у ворот ночевать, и сам, схватя почтовых лошадей, тотчас поехал навскачь в Верону и стал в трактир очень хороший. Дороговизна в Вероне ужасная; за все про все червонный. <…> Надобно отдать справедливость немецкой земле, что в ней житье вполы дешевле и вдвое лучше. <…> Не понимаю, за что хвалят венецианское правление, когда на земле плодоноснейшей народ терпит голод. Мы в жизни нашей не только не едали, даже и не видали такого мерзкого хлеба, какой ели в Вероне и какой здесь все знатнейшие люди едят. Причиною тому алчность правителей. В домах печь хлебы запрещено, а хлебники платят полиции за позволение мешать сносную муку с прескверною, не говоря уже о том, что печь хлебы не смыслят. Всего досаднее то, что на сие злоупотребление никому и роптать нельзя, потому что малейшее негодование на правительство венецианское наказывается очень строго. Верона город многолюдный и, как все итальянские города, не провонялый, но прокислый. Везде пахнет прокислой капустой. С непривычки я много мучился, удерживаясь от рвоты. Вонь происходит от гнилого винограда, который держат в погребах; а погреба у всякого дома на улицу и окна отворены. Забыл я сказать, что тотчас после обеда водил я Семку смотреть древний амфитеатр. <…> 19 выехали мы перед обедом из Вероны. Пока люди наши убирались, мы успели сбегать в Георгиевский монастырь насладиться в последний раз зрением картин Павла Веронеза. Ужинали в Мантуе <…>. 20 сентября поутру приехали в Модену. <…> После обеда смотрел я Моденскую картинную галерею. <…> 21 сентября поутру возил я жену в галерею. <…> Отобедав, выехали из Модены и под вечер приехали в Болонью. За ужином под окнами дали нам такой концерт, что мы заслушались. Я заплатил за него четверть рубля, которая была принята с великой благодарностью. <…>

Рим, 7 декабря 1784

Я до Италии не мог себе вообразить, чтоб можно было в такой несносной скуке проводить свое время, как живут итальянцы. На конверсацию[5] съезжаются поговорить; да с кем говорить и о чем? Из ста человек нет двух, с которыми можно б было как с умными людьми слово промолвить. <…> Угощение у них, конечно, в вечер четверти рубля не стоит. <…> Мой банкир, человек пребогатый, дал мне обед и пригласил для меня большую компанию. Я, сидя за столом, за него краснелся: званый его обед несравненно был хуже моего вседневного в трактире. Словом сказать, здесь живут, как скареды… <…>

Гостей ничем не потчевают, и не только кофе или чаю, ниже воды не подносят. <…> Семка мой иначе мне о них <итальянцах> не докладывает, как: пришли, сударь, нищие. Правду сказать, и бедность здесь беспримерная: на каждому шагу останавливают нищие; хлеба нет, одежды нет, обуви нет. Все почти наги и так тощи, как скелеты. Здесь всякий работный человек, буде занеможит недели на три, разоряется совершенно. В болезнь наживает долг, а выздоровеет, едва может работою утолить голод. Чем же платить долг? Продаст постель, платье – и побрел просить милостыню. Воров, мошенников, обманщиков здесь превеликое множество; убийства здесь почти вседневные. <…> Итальянцы все злы безмерно и трусы подлейшие. <…> Честных людей во всей Италии, поистине сказать, так мало, что можно жить несколько лет и ни одного не встретить. Знатнейшей породы особы не стыдятся обманывать самым подлым образом. <….> В Италии порода и титла не обязывают нимало к доброму поведению: непотребные дома набиты графинями. <…> 11 ноября приехали мы в Ливорно, где консул наш на другой день дал нам большой обед… <…> Из Ливорно воротились мы опять в Пизу, откуда <…> приехали в Сиену. <…> Отобедав, выехали мы из Сиены в 4 часа и всю ночь ехали. 16-го завтракали мы в местечке Аквапенденте. В комнате, которую нам отвели и коя была лучшая, такая грязь и мерзость, какой, конечно, у моего Скотинина в хлевах никогда не бывает. <…>

Ни плодороднее страны, ни голоднее народа я не знаю. Италия доказывает, что в дурном правлении, при всем изобилии плодов земных, можно быть прежалкими нищими.

<Франция>. Монпелье, 31 декабря 1777

Мы здесь живем полтора месяца. <…> Обедаем дома, но я не всегда, потому что зван бываю к здешним знатным господам, а жена обыкновенно обедает дома. Здесь нет обычая звать дам обедать, а зовут ужинать. В пятом часу всякий понедельник ходим в концерт, а оттуда ужинать к графу Перигору. Концерт продолжается до восьми часов… За стол садятся в полдесята и сидят больше часа. Стол кувертов на семьдесят накрывается. Граф Перигор дает такие ужины три раза в неделю: в понедельник <…>, среду <…>, пятницу. <…> Чтоб тебе подробнее подать идею о здешних столах, то опишу их просторно. Белье столовое во всей Франции так мерзко, что у знатных праздничное несравненно хуже того, которое у нас в бедных домах в будни подается. Оно так толсто и так скверно вымыто, что гадко рот утереть. Я не мог не изъявить моего удивления о том, что за таким хорошим столом вижу такое скверное белье. На сие в извинение сказывают мне: «Так его же не едят» – и что для того нет нужды быть белью хорошему. Подумай, какое глупое заключение: для того, что салфеток не едят, нет будто бы и нужды, чтобы они были белы. Кроме толстоты салфеток, дыры на них зашиты голубыми нитками! Нет и столько ума, чтобы зашить их белыми. <…> Возвращусь теперь к описанию столов. Как скоро скажут, что кушанье на столе, то всякий мужчина возьмет даму за руку и поведет к столу. У каждого за стулом стоит свой лакей. Буде же нет лакея, то несчастный гость хоть умри с голоду и с жажды. Иначе и невозможно: по здешнему обычаю, блюд кругом не обносят, а надобно окинуть глазами стол и что полюбится, того спросить чрез своего лакея. Перед кувертом не ставят ни вина, ни воды, а буде захочешь пить, то всякий раз посылай слугу своего к буфету. Рассуди же: коли нет слуги, кому принести напиться, кому переменять тарелки, кого послать спросить какого-нибудь блюда? а соседа твоего лакей, как ни проси, тарелки твоей не примет… <…> Люди заслуженные, но не имеющие слуг, не садятся за стол, а ходят с тарелкой около сидящих и просят, чтобы кушанье на тарелку им положили. Как скоро съест, то побежит в переднюю к поставленному для мытья посуды корыту, сам, бедный, тарелку свою вымоет и, вытря какой-нибудь грязной отымалкой, побредет опять просить что-нибудь с блюд. Я сам видел все это и вижу вседневно при столе самого графа Перигора. Часто потому не сажусь я ужинать <…>, а своему слуге велю служить какому-нибудь заслуженному нищему. <…> Поварня французская очень хороша: эту справедливость ей отдать надобно; но <…> услуга за столом очень дурна. Я когда в гостях обедаю (ибо никогда не ужинаю), принужден обыкновенно вставать голодный. Часто подле меня стоит такое кушанье, которого есть не хочу; а попросить с другого края не могу, потому что слеп и чего просить – не вижу. Наша <русская> мода обносить блюда есть наиразумнейшая. В Польше и в Немецкой земле тот же обычай, а здесь только перемудрили. Спрашивал я и этому резон: сказали мне, что для экономии: если-де блюды обносить, то надобно на них много кушанья накладывать. Спрашивал я, для чего вина и воды не ставят перед кувертами? Отвечали мне, что и это для экономии: ибо-де примечено, коли бутылку поставить на стол, то один всю ее за столом и вылакает; а коли не поставить, то бутылка на пять персон становится. Подумай же, друг мой, из какой безделицы делается экономия: здесь самое лучшее столовое вино бутылка стоит шесть копеек, а какое мы у нас пьем[6] – четыре копейки. Со всем тем для сей экономии не ставят вина в самых знатнейших домах. Клянусь тебе по чести моей, что как ты живешь своим домиком, то есть как ты пьешь и ешь, так здесь живут первые люди; а твоего достатка люди рады б к тебе в слуги пойти. Отчего же это происходит? Не понимаю. У нас все дороже; лучшее имеем отсюда втридорога, а живем в тысячу раз лучше. Если б ты здесь жила, как в Москве живешь, то тебя почли бы презнатною особою. <…> Я на сих днях, шатаясь пешком по городу и не взглянув на часы, зашел к… <маркизе Френжевилль>. Идучи на лестницу в парадные покои, услышал я внизу ее голос. Я воротился с лестницы и пошел туда, откуда слышен был ее голос, отворил двери и нашел свою маркизу на поварне; сидит за столиком с сыном и со своей горничной и изволит обедать на поварне против очага. Я извинился своими часами и, откланиваясь, спрашивал ее, что за каприз к ней пришел обедать на поварне? Она же безо всякого стыда отвечала мне, что как нет у нее за столом людей посторонних, то для экономии, чтобы не разводить огня в камине столовой комнаты, обедает она на поварне, где в очаге огонь уже разведен. Жаловалась мне, что дрова очень дороги и что она одною поварнею чувствительный убыток терпит. Правда, что дрова здесь в сравнение нашего очень дороги; я за два камина плачу двадцать рублей в месяц; но <…> смешно вздумать, каких здесь обо мне мыслей по одному тому, что у меня в камине огонь не переводится: «Чудовищный богач, счастливец, Крез! Сенатор России! Какой великий господин!» Вот отзыв, коим меня удостаивают! <…> Перстень мой, который вы знаете и которого лучше бывают часто у нашей гвардии унтер-офицеров, здесь в превеликой славе. Здесь брильянты только на дамах, а перстеньки носят маленькие. Мой им кажется величины безмерной и первой воды. Справедлива пословица: в чужой руке ломоть больше кажется. <…> Перестаю писать для того, что пришел к нам обедать Зиновьев и принесли уже кушанье.

Завершая эту пространную выдержку на кулинарную тему из путевых заметок и писем Д.И. Фонвизина, нельзя не подчеркнуть, что даже свое письмо наш драматург заканчивает, по существу, весьма театрально и эффектно – сообщением о том, что у него предстоит обед, то есть кушать подано. Здесь, разумеется, простое совпадение, но оно, несомненно, давало повод использовать похожую ситуацию и в своем драматургическом творчестве, подобно тому, как в нем использован был и весь остальной жизненный опыт Фонвизина.

Конечно, рассуждения о еде, качестве пищи, формах подачи к столу, столовом белье и застольных обычаях – не самое основное в тех впечатлениях, которые Фонвизин получал и отмечал во время заграничных путешествий. Он много и интересно пишет о музеях, памятниках архитектуры, картинных галереях, художниках и исторических достопримечательностях, виденных в странах Европы. Но наряду с этим интерес к быту, к жизни всех слоев населения зарубежных стран, от графов и князей до работных людей и нищих, ни на минуту не оставляет Фонвизина, и он уделяет им соответствующее, отнюдь не гипертрофированное, внимание. Этот факт, документально подтвержденный, лучше всего способен объяснить нам то обстоятельство, почему именно Фонвизин, а не кто-либо иной способен был ввести кулинарный антураж как равноправный компонент в русскую бытовую комедию.

«Недоросль»

1782–1783

Роль, которую кулинарный антураж выполняет в главной комедии Д.И. Фонвизина, состоит в том, чтобы служить яркой иллюстрацией для характеристики конкретных действующих лиц – Митрофанушки и г-жи Простаковой.

При этом для характеристики Митрофанушки «кулинарные» реплики используются непосредственно, впрямую и все, без исключения; в то время как для характеристики г-жи Простаковой применяются лишь некоторые из них, да и то косвенно.

Поскольку в литературе XVIII века, да и в драматургии этого времени, было принято при первом же появлении действующего лица перед читателем (или на сцене) сразу же, так сказать, представлять его, то есть давать описание его внешности, костюма и черт характера, то в соответствии с этими «правилами этикета» Фонвизин применяет кулинарный антураж при первом же появлении Митрофанушки и г-жи Простаковой на сцене, а затем уже на протяжении всей остальной пьесы совершенно не возвращается к нему. Это ясно подчеркивает, что весь его «кулинарный» заряд направлен только на обрисовку характеристики персонажей и ни коим образом не связан с действием и развитием самой пьесы. Такое применение кулинарного антуража напоминает мольеровские приемы характеристики персонажей через окружающие их предметы профессии и может быть определено как локальное.

Локальность эта особенно зримо, четко проявляется, когда речь идет о характеристике Митрофанушки. Все сведения о его кулинарных пристрастиях даются не только в одном-единственном месте – четвертом явлении, но и к тому же одним куском из двенадцати реплик.

Г-жа Простакова. Поди же, Еремеевна, дай позавтракать ребенку. <…>

Еремеевна. Он уже и так, матушка, пять булочек скушать изволил.

Г-жа Простакова. Так тебе жаль шестой, бестия?

Еремеевна. Да во здравие, матушка. Я вить сказала это для Митрофана же Терентьевича. Протосковал до самого утра.

Г-жа Простакова. Ах, мати божия! что с тобою сделалось, Митрофанушка?

Митрофан. Так, матушка. Вчера после ужина схватило.

Скотинин. Да, видно, брат, поужинал ты плотно.

Митрофан. А я, дядюшка, почти и вовсе не ужинал.

Скотинин. Помнится, друг мой, ты что-то скушать изволил.

Митрофан. Да что! солонины ломтика три, да подовых, не помню, пять, не помню, шесть.

Еремеевна. Ночью то и дело испить просил. Квасу целый кувшинец выкушать изволил.

Митрофан. И теперь как шальной хожу.

Чрезвычайно интересно и показательно то, что Фонвизин пришел к такому, казалось бы, естественному и простому приему в подаче кулинарного антуража далеко не сразу, а в результате долгих поисков и проб, после многократных переделок чуть ли не заново всей пьесы.

Об этом красноречиво говорят обнаруженные лишь в 50-х годах XX века варианты «Недоросля». Если в основной идее комедии, в характеристике и выборе ее персонажей существенных сдвигов не происходило, ибо здесь Фонвизину все было ясно с самого начала, то в ходе интриги пьесы, в развитии ее действия и особенно в кулинарном антураже и в форме его использования Фонвизин предпринял коренные изменения, произвел радикальную ломку комедии по мере работы над ней. И именно отсюда становится совершенно ясно, какое огромное значение придавал драматург кулинарному антуражу по сравнению со всеми своими предшественниками. Он рассматривал его как один из элементов развития интриги, но затем нашел для него иное место и применение.

Так, в первоначальном варианте «Недоросль» начинается с «кулинарной» сцены. Согласно авторской ремарке, «театр представляет комнату, в которой стол, на столе тарелка с блинами и чашка с маслом». За столом – недоросль Иванушка и его мать Улита, обучающая сына грамоте следующим образом: «Умакает блин в масло и подает. Иванушка ест», после чего Улита упрашивает капризничающего великовозрастного сынка: «Ну теперь прочитай же еще…»

Эта сцена сопровождается репликами других действующих лиц, так или иначе ставших свидетелями этого «гастрономического» метода обучения, растягиваемого Фонвизиным на весьма значительную часть первого акта. Но, несмотря на все искусство драматурга, пытающегося всячески оживить диалог Иванушки с критически настроенными к нему персонажами, эта «кулинарно-воспитательная» сцена становится в конце концов однообразной и скучной – обобщенного образа Недоросля, каким мы его знаем теперь, не получается.

Понятно, что Фонвизин забраковал этот ход – прямую связь между невежеством и обжорством или показ неэффективности обучения методом «гастрономического» поощрения, сильно смахивающим на дрессировку животных. Помимо однообразия в диалоге и статичности в действии этот ход затруднял драматургу решение основной его задачи: дать зрителю возможность повеселиться и тем самым проникнуться доверием и симпатией к позиции автора пьесы в целом.

Вот почему Фонвизин в конце концов избрал другой путь: отойти от буквального отождествления невежества и обжорства и дать более яркую, четкую, но как бы дополнительную и явно комическую, а не обличительно-назидательную характеристику Недоросля.

Так Фонвизин пришел к тому, что мы обозначили как концентрированную, локальную подачу кулинарного антуража, сосредоточив весь кулинарный материал в одном месте пьесы и придав ему максимально комическое направление, исключив из него всякую назидательность, риторику, нравоучение. Это, разумеется, сразу оживило пьесу, очеловечило ее, не говоря уже о том, что придало всей «кулинарной» интермедии ранее недостающую ей энергичность.

Правда, для современного читателя эта сцена уже не звучит столь же гротескно-комично, как для зрителя XVIII века. Многое пропадает, поскольку составляющие эту сцену реалии лишены ныне своего конкретного значения. Так, например, три ломтика солонины, пять-шесть подовых и кувшинец квасу хотя и говорят об ужине Митрофанушки, но вовсе не дают нынешнему читателю или зрителю никакого представления о количественной стороне дела, которая и производила основной комический эффект на современников.

Так, «ломтик» (по выражению Митрофанушки), а на самом деле как официальная кухонная мера – ломоть (хлеба, солонины, ветчины, творога-сыра) означал кусок толщиной в палец или дюйм (2,5 см), отрезанный во все сечение каравая хлеба, окорока, головки сыра, филейной части или тонкого края солонины.

В данном случае «три ломтика» солонины (если считать «ломтик» по 200–250 г) равны примерно 600–750 г этого солено-вяленого, тяжелого, весьма трудно усвояемого мяса.

Слово «подовый» означает подовый пирог. Обычно в конце XVIII века подовые пироги делали небольшими, в одну восьмую часть листа, но высокими; начинялись они мясом с луком или капустой с яйцами, тесто замешивалось крутое, на говяжьем сале и кипятке, запекались в печи на сковороде. Это были полупеченые-полужареные, насквозь пропитанные жиром, тяжелые, сытные пироги. Вес одного подового пирога (размер примерно 20×10 см) достигал фунта (409 г), так что шесть «подовых» были общим весом примерно в 2,5 кг.

Что же касается «кувшина» кваса, то его объем мог быть двояким – на 3 и на 5 л. Какой из них использовал Митрофан, не известно, но скорее всего зритель хотел бы верить в наивысший объем в соответствии с мерой остальных компонентов «скромного» ужина Митрофанушки. Им должна была, вполне логично, соответствовать и норма напитков.

Таким образом, зритель XVIII века получал информацию, что шестнадцатилетний недоросль Митрофанушка съел на ужин 600–750 г солено-копчено-вяленого говяжьего мяса, около 3 кг жирных пирогов с мясо-луковой начинкой и выпил после этой «закуски» около 5 л хлебного кваса. Общий итог этого «подвига» Митрофанушки – 8,5–9 кг тяжелой дрожжевой и жирной пищи. После такого плотного ужина (даже по меркам Скотинина!) Митрофан, «протосковав» до самого утра, умудрился все же съесть на завтрак еще «пять булочек».

Термин «булочка» (нарочито уменьшительный) нуждается в уточнении. Речь идет о булке – белом, пшеничном хлебе, который в XVIII веке считался легким и, так сказать, «лечебным», «диетическим». Сдобность его (то есть наличие в его составе масла, яиц и молока) была относительно невысокой. Вес отдельной булочки достигал обычно полфунта и чуть выше, так что пять булочек весили примерно 1–1,2 кг.

Вполне понятно, что Еремеевна сочла это, так сказать, известным минимумом, пределом, дальше которого она опасалась, что желудок Митрофанушки и от «легкой» диеты вновь расстроится. Но для г-жи Простаковой, знавшей о способностях и склонностях своего сынка поглощать зараз по полпуда пищи, завтрак весом в один килограмм каких-то легоньких булочек представлялся, разумеется, чистым голоданием.

Диалог об ужине Митрофана шел на сцене в XVIII веке и в начале XIX под непрерывный хохот. Каждое сообщение – «три ломтика солонины», «пять-шесть подовых», «кувшинец кваса» – встречалось взрывами гомерического смеха, ибо за ними стояли конкретные и всем хорошо знакомые реалии. Особенно любил и ценил это место в комедии Фонвизина князь Потемкин-Таврический, любивший сам поесть и добродушно смотревший на подобный род критики «пороков дворянства». «Умри, Денис, лучше не напишешь!» – воскликнул князь, хохоча до слез на первом же представлении «Недоросля».

Таким образом, подобным прямым использованием кулинарного антуража для характеристики своего героя Фонвизин продолжал основную тенденцию, типичную для западноевропейской литературы с XV века, идущую от Рабле с его Гаргантюа и продолжавшуюся у Шекспира с его Фальстафом.

В характеристике г-жи Простаковой кулинарная тема звучит глухо, косвенно, как дополнительный оттенок ее свойства относиться к людям исключительно в зависимости от их общественного положения.

Вот почему из кулинарного лексикона используются не еда и блюда как для характеристики Митрофана, а применяются глаголы, связанные с застольем, поскольку именно они характеризуют ранг лица, которому предназначается стол, а в более общем смысле – внимание.

Так, Правдину и Милону Простакова говорит: «А кушать где изволите, с нами или в своей комнате? У нас за столом только что своя семья, с Софьюшкой…». В отношении же обеда для учителей Цифиркина и Кутейкина Простакова дает следующие распоряжения Еремеевне: «Поди, накорми их с собою, а после обеда тотчас опять сюда». Смысл этих слов «накорми с собою» раскрывается лишь в третьем акте, когда Кутейкин прямо говорит, что «кормят плохо», а «к сегодняшнему обеду» и вообще «провианта не стало». Не удивительно, если учесть, что Простакова поручила Еремеевне, получающей всего 5 рублей жалованья в год, накормить из уделяемых ей скудных крох двух мужчин, склонных, кроме того, и выпить по чарке, а то и по паре. На еду, конечно, ничего не осталось, потому она и не называется. Кстати, чарка – это совершенно конкретная мера в 145 г, а соответственно, пара чарок – 290 г.

Таким образом, в отношении Простаковой кулинарная терминология используется для того, чтобы косвенно охарактеризовать ее скупость к подневольным людям, которых она готова морить голодом.

«Бригадир»

1766–1769

В ранней комедии «Бригадир» кулинарная тема ставится и решается иначе, чем в «Недоросле». Однако то, что это была первая проба, видно уже по разработке кулинарного антуража и без знания точной даты написания пьесы.

Поскольку действие происходит в деревне, в имении Советника, у которого семья Бригадира находится в гостях, то тема застолья в такой ситуации, разумеется, никак не могла быть обойдена, и она присутствует вполне естественно. Интерьер первого явления первого действия изображает нечто вроде гостиной, где по одну сторону стоит стол, за которым сын Бригадира пьет чай, причем с ремаркой автора – «кобеняся», а по другую – чайный столик, за которым Советница (хозяйка поместья) разливает чай.

Уже сама по себе эта обстановка ясно указывает, что дело происходит в последнюю четверть XVIII века, ибо как раз в это время во всей Европе существовало четкое разделение на стол, за которым могли сидеть, есть, пить чай или вино (но не кофе!), и на совершенно отдельный чайный столик, за которым разливали чай, на котором находился чайный прибор – самовар, чашки, блюдечки, полоскательница, поднос под самоваром, ложечки, а также сахарница, подносик под ней, на нем щипчики для колки сахара и небольшая вазочка для мелконаколотого сахара. Поскольку автор не указывает, что сын Бригадира сидит за столом, то можно предположить: он пьет чай, просто сидя на стуле и держа чашку в руках, как принято пить не чай, а кофе, и что эту чашку ему передала перед открытием занавеса Советница.

Вся обстановка дает основание заключить, в какое время дня идет чаепитие в чистом виде – то есть не по-русски, не с едой и сладостями. Скорее всего, пьеса начинается в пять-шесть часов вечера[7].

Кулинарный антураж в первом действии обозначает обстановку, время и намечает характер лиц: и Советница и сын Бригадира – поклонники нерусской, западноевропейской моды.

Во втором действии кулинарный антураж вновь выступает в своей классической роли – удобного предлога, чтобы прервать, закончить второй акт приглашением к столу.

Бригадир. Пришел вас звать к столу. <…>

Советница. Когда время идти к столу, так пойдем. <…>

В третьем, четвертом и пятом действии вообще нет никаких следов кулинарного антуража в его театрально-служебном виде – для обозначения места, времени действия или как предлога для окончания акта.

Вместе с тем в пятом действии мельком завершается тот почти молчаливый спор, который идет по всем другим линиям между двумя парами действующих лиц: деревенскими, старозаветными русскими практиками (Бригадирша, Советник), с одной стороны, и легкомысленными подражателями иностранщине (сын Бригадира, Советница), – с другой. Спор этот начинается с первого действия и «кулинарно» проявляется очень косвенно, вскользь: Советница, давая отрицательную характеристику своему мужу и Бригадирше, бросает им в качестве одного из упреков, что они ни о чем не думают, кроме «столовых припасов». В пятом действии, когда поражение «профранцузского лагеря» уже фактически предрешено, вновь всплывает «кулинарный» аргумент, которым наносится первый удар по этому лагерю. Бригадирша говорит, что и «гривною в день можно быть сыту». Ее сын на это резко возражает: «Матушка, я хочу быть лучше голоден, нежели сыт за гривну». На что следует совершенно неопровержимый аргумент:

Бригадирша…Иванушка! не покорми-ка тебя сегодня, не покорми-тко завтра, так ты небось и нашим сухарям рад будешь.

Сын. В случае голода, осмеливаюсь думать, что и природный француз унизил бы себя кушать наши сухари…

В этой реплике содержится полное отступление сына, как бы символизирующее поражение всей его житейской позиции.

Вместе с тем интересен и сам символ голодного существования, который применяет Фонвизин, – сухари, причем «наши сухари», то есть русские, из черного ржаного хлеба. Такие сухари выдавали с петровских времен лишь солдатам, да на гауптвахте. И это примечательно: здесь пока косвенно, а в «Недоросле» уже прямо Фонвизин грозит тем дворянам, которые «позабыли свой сословный долг», солдатской службой, а не просто военной службой.

Как и многие ситуации и реплики первых русских драматургических произведений, особенно комедий, вошли в народный язык в виде крылатых слов, афоризмов, поговорок, так и упоминание о сухарях как своеобразном символе «голодной поры» для дворянства стало позднее распространенным представлением среди русской интеллигенции XIX века. Причем если в отношении простолюдинов говорилось, что их сажают «на хлеб и воду», то в отношении дворянства, а позднее и вообще интеллигенции было принято в аналогичной ситуации выражение на «чай и сухари», на «чай с сухарями». Это сочетание идет с театра Фонвизина, от тех двух конкретных видов пищи и питья, которые он упоминает в «Бригадире».

«Выбор гувернера»

1792

Все содержание этой комедии состоит в обсуждении действующими лицами принципов, на каких надо основывать выбор преподавателей для юношества. Однако Фонвизин и здесь вводит кулинарный антураж, используя его как служебный драматургический прием, дающий повод персонажу уйти от решения трудного для него вопроса, прибегнув к приглашению к столу.

Княгиня. Что ж ты, князь, так задумался?

Князь. Думаю о том, что слышу, да ничего сам придумать не могу; а признаюсь, что обедать пора, и потому прошу вас, господин предводитель (Нельстецову), и вас, государь мой, у меня откушать.

Нельстецов. Как вам угодно.

Слуга. Стол готов.

Князь. Пойдем же.

Этот пример интересен тем, что, как мы видим, формулы «Кушать подано!» в XVIII веке еще не сложилось. Кроме того, само приглашение сословно разделено:

Прошу вас у меня откушать, то есть полную формулу приглашения произносит сам князь, обращая ее к гостям-дворянам.

На долю же слуги выпадает лишь сообщение о технической готовности обеда: стол готов – стол накрыт, и это сообщение касается лишь князя, который не только осуществляет приглашение на обед, но и дает сам знак, сигнал, когда следует этим приглашением воспользоваться: пойдем!

Именно реальные сословные каноны XVIII века не давали оснований на иное, более динамичное решение такой сцены. Формула «Кушать подано-с!» родилась в XIX веке, и именно в его вторую треть, а никак не ранее. И при всем ее ощутимом для нас «лакействе» она фактически до 1861 года была, так сказать, «верхом демократизма». Вот почему мы и встречаем эту реплику чуть ли не у первого, кто ввел ее в русскую драматургию – у В. Г. Белинского.

Это надо иметь в виду тем драматургам, сценаристам, писателям, либреттистам, которые пишут на исторические сюжеты: ввести реплику «Кушать подано-с!», произносимую лакеем в обстановке XVIII века, – такой же анахронизм, как сказать «шофер» в эпоху, когда еще не был изобретен автомобиль.

СПИСОК КУШАНИЙ И НАПИТКОВ, УПОМИНАЕМЫХ В ДРАМАТУРГИИ И ПЕРЕПИСКЕ Д. И. ФОНВИЗИНА

КУШАНЬЯ

Продукты и блюда

• Хлеб. Сухари ржаные. Булочки

• Рыба. Рыба дунайская

• Мясо. Поросенок. Солонина. Цыплята жареные. Жаркое

• Масло

• Похлебка

• Яичница

• Сорочинское пшено с молоком

• Пироги подовые

• Коллация (закуска – завтрак, поздний ужин, кофе с бутербродом)

Фрукты. Сласти. Десерт

• Абрикосы

• Апельсины

• Вишни

• Груши

• Пирожное

НАПИТКИ

Безалкогольные

• Квас

• Чай

• Кофе

Алкогольные

• Вино столовое французское

• Вино итальянское выдержанное

• Пиво немецкое

«ФОНВИЗИНСКИЕ ОБЕДЫ»

Меню № 1

Горячая закуска.

Яичница. Пиво

Первое.

Похлебка. Подовые пироги

Основная подача.

Рыба паровая. Вино французское столовое светлое

Десерт (фрукты).

Жаркое. Вино красное, итальянское

Вишни. Груши

Чай. Булочки сдобные

Меню № 2

Холодная закуска.

Солонина отварная

Первое (антреме)[8].

Сорочинское пшено с молоком (молочнорисовый суп)

Основная подача.

Поросенок

Цыплята жареные

Десерт (фрукты).

Абрикосы, апельсины

Кофе, пирожное

• рецепт •

ПОДОВЫЕ ПИРОГИ

По рецепту поваренной книги 1795 года

Для теста. Полстакана говяжьего растопленного сала. Полстакана горячей воды (кипятка). Мука. Дрожжи 50 г.

Для начинки. Говядина отварная 500–750 г. Лук – 3–5 луковиц. Черный перец. Соль.

Приготовление

1. Горячую воду смешать с растопленным салом и, постепенно досыпая к этой смеси муки, замесить крутое тесто, хорошо выбить его, дать расстояться 15–20 мин в холоде, плотно закрытым. Дрожжи ввести в растворенном в 1 ст. ложке воды виде в процессе замеса теста.

2. Подготовить начинку: изрубить мякоть говядины крупными кусками (10×5 см), обжарить их на сильном огне в сковороде на говяжьем сале, с луком, перцем. Затем изрубить как можно мельче сечкой, вновь обжарить, добавив еще лука, посолить, поперчить. В крошево добавить чуть горячего мясного бульона.

3. Раскатать тесто как можно тоньше (до 2 мм), нарезать из него листы 20 на 12 или на 14 см. На каждый из них сложить начинку и сделать островерхие высокие пирожки наподобие крыши. Перед окончательным защипыванием влить в каждый пирог по столовой ложке мясного крепкого бульона. Запечь пироги на поду на сковородке. Затем сложить в широкую керамическую латку в растопленное говяжье сало и поставить в печь, на под, после хлебов (на вольном духу), чтобы напитались и упрели.

Есть только горячими, сразу после выема из печи.

И. А. Крылов

1769–1844

Иван Андреевич Крылов среди своих современников слыл не только выдающимся баснописцем, но и был известен в петербургских гостиных как гурмэ и гурман, знаток, ценитель хорошего стола и любитель вдосталь поесть, насладиться едой, о чем свидетельствовали и некоторые его басни, и сама его фигура.

Как драматург И.А. Крылов мало знаком широкому кругу читателей, хотя начинал свою писательскую деятельность именно как комедиограф и настойчиво пытался, по крайней мере трижды за свою творческую жизнь (в 1784–1790, 1794–1801, 1806–1807 гг.), работать исключительно в этой любимой им сфере.

В пятнадцатилетнем возрасте Крылов пишет свою первую пьесу – комическую оперу «Кофейница» (1784), однако, отчаявшись поставить и издать ее, создает трагедии «Филомела» и «Клеопатра». Но поскольку и они не попадают на сцену, то он вновь обращается к более отвечающему его склонности жанру комедии и пишет одну за другой «Бешеную семью», «Сочинителя в прихожей», «Проказников», которые также либо не публикуются, либо не допускаются на сцену, главным образом из-за своей резкости, эстетически и социально идущей вразрез с установками Княжнина – законодателя мод тогдашнего столичного театра.

Это заставляет Крылова вообще оставить попытку пробиться со своими драматическими произведениями и заняться журналистикой, хотя и здесь он старается не порывать со своими симпатиями к театру и основывает журнал «Зритель» (1792), который, однако, скоро закрывают по приказу Екатерины II. Опасаясь судьбы Новикова, Крылов уезжает из столицы и проводит в провинции весь конец царствования Екатерины и все павловское время, живя в имениях богатых вельмож в качестве помещичьего секретаря или гувернера помещичьих детей.

В самом конце царствования Павла I Крылов возобновляет свою драматургическую деятельность и пишет за этот короткий период три комедии – «Подщипа» (она же «Трумф»), «Американцы» и «Пирог». Все три пьесы получают признание, ставятся в домашних театрах, распространяются в списках и даже оказываются в конце концов напечатанными, хотя и в разное время.

Наконец в самый разгар «либерализма» Александра I Крылов в третий раз берет перо комедиографа и пишет две пьесы – «Модная лавка» и «Урок дочкам», имевшие у него самую счастливую судьбу: они ставятся тотчас же и публикуются обе в короткое время (1816), причем удерживаются в репертуаре вплоть до 40-х годов – до самой смерти Крылова.

Для нас в этом перечне представляют интерес пьесы второго периода. Дело в том, что пьесы первого периода все-таки были построены по классицистским канонам и в них Крылов совершенно не касался кулинарного антуража. Той же печатью полного отсутствия и даже намека на кулинарный антураж отмечены и популярные комедии третьего периода: их сюжет исключал какое-либо упоминание о застолье.

Пьесы же второго периода все содержат кулинарный антураж, а одна из них – «Пирог» – имеет не только кулинарное название. Ее главным действующим лицом является самый настоящий пирог, который не просто упоминается в репликах персонажей, но и вполне реально присутствует на сцене.

Чем же объясняется такой прорыв к кулинарному антуражу, совершенный Крыловым в 1799–1801 годах? Прежде всего, думается, сказалось несомненное воздействие Фонвизина: Крылов, видимо, не только хорошо понял превосходство Фонвизина как драматурга, но и правильно оценил, в чем состояло его новаторство в создании русской бытовой комедии. Во-вторых, не могла не сказаться и обстановка, в которой протекало творчество Крылова в этот период: богатая украинская усадьба князя Голицына; к услугам Крылова – добротный, привольный, разнообразный стол с русскими, украинскими и отчасти французскими блюдами; тут же – домашний театр с послушными, готовыми сыграть любую вещь крепостными актерами; домашний, неспешный распорядок помещичьего дня, в котором столу четырежды, а то и более раз в сутки отдавалась традиционная дань. Не заметить в такой обстановке кулинарного антуража в жизни и сделать вид, что он может отсутствовать в пьесах, просто-напросто невозможно.

Кроме того, это был, можно сказать, прекрасный повод для Крылова продемонстрировать наконец свою осведомленность в этих вопросах. Вот почему он не мог сделать этого формально или поверхностно, ограничившись либо введением в свои пьесы дежурных и очень «сценичных» чая, кофе или вина, не мог отделаться лишь формальными, отсылочными репликами: «Пожалуйте к столу» и т. п., а ввел в текст действующих лиц полные, правильные, настоящие названия наиболее распространенных (и симпатичных ему лично!), конкретных блюд своего времени.

Вместе с тем, как сатирик, Крылов, подобно Фонвизину, использовал кулинарный антураж для характеристики своих героев, для создания или усиления комического эффекта – в полном соответствии с канонами комического жанра западноевропейского театра. Продолжая фактически линию Фонвизина, Крылов «углубляет» ее, показывая, как можно «управлять» кулинарным антуражем, моделируя профили своих героев, подчеркивая с его помощью не только их индивидуальность, но и общую гротескность ситуации, непередаваемую иными средствами.

«Подщипа»

1800

Так, в шуто-трагедии «Подщипа» Крылов заставляет гофмейстера царского двора Дурдурана лично покупать каплуна на рынке, а затем бегать с ним по всему дворцу по иным делам до тех пор, пока ему не удается попасть на кухню, чтобы опять-таки лично вручить этого каплуна стряпухе: столь важным является блюдо из каплуна. В другом случае Крылов вкладывает в уста горничной Чернавки такое «кухонное» описание мер, принимаемых в царстве Вакулы для подготовки к войне, что оно низводит не только понятие «война», но и понятие «царство» до крайней степени шутовства.

Чернавка

Все меры приняты: указом приказали,

Чтоб шить на армию фуфайки, сапоги

И чтоб пекли скорей к походу пироги.

По лавкам в тот же час за тактикой послали <…>

Из старых скатертей наделали знамен,

И целый был постав блинами завален.

Но, ах! уж поздно все! Трумф под город пробрался.

Как вихрь в полях взвился и в город он ворвался.

Ах! сколько видела тогда я с ними бед!

У нас из-под носу сожрал он наш обед…

В этом отрывке ясно видно, что самое гротескное впечатление несуразности «военной подготовки» и «военного поражения» производят как раз кулинарные строчки. И это последовательно проводимый Крыловым прием.

Так, жених Подщипы, картавый и шепелявый князь Слюняй, сравнивает силу своей любви к ней с любовью к кондитерскому изделию, что, разумеется, лишь усиливает эффект глупейшей нелепости этого персонажа.

Слюняй

Ой! как мне быть, как ты с дьюгим пойдесь к венцу!

Я так юбью тебя… ну, пусце еденду.

Рисуя актуальные во времена Павла I противоречия между вводимым царем немецким стилем одежды, поведения, субординации и русским неприятием этого стиля, Крылов пародирует эту несовместимость посредством убедительного указания на несовместимость немецкой и русской кухни. И именно такого рода аргументы более доходчивы для зрителя, производят более убедительное впечатление, чем любые иные.

В ответ на предложение Трумфа, сообщающего Подщипе, что он хочет с ней «корона, скиптра, трон и слафа растелить», Подщипа отвечает:

Конечно, государь! мне много б было славы!

Но вспомни, что у нас совсем различны нравы:

Ты любишь устрицы, а я их не терплю;

Противны сочни вам, а я их смерть люблю;

Привык ты на войне сносить и жар и холод,

И к пище всякой там тебя привадит голод;

А я лишь выборный люблю везде кусок:

Петушьи гребешки, у курочки пупок;

Ты всяку дрянь рад есть, находишь вкус в лягушках,

А я у матушки взросла лишь на ватрушках…

На протяжении всей пьесы Крылов противопоставляет блюда русской кухни блюдам западноевропейской (фактически французской, хотя у него действует иностранец – немец). При этом в числе русских блюд он в основном указывает известные общенародные, национальные, простые, но наряду с ними называет и те модные среди петербургской аристократии блюда, которые были введены в 60–70-е годы XVIII века. Что же касается иностранных блюд, то он упоминает всего два-три самых одиозных и абсолютно неприемлемых, смешных для русского простого народа.

В результате получается, что вся русская еда, как народная, так и барская, – вкусная, добротная, из лучших сортов рыбы и мяса, птицы, а вся иностранная – невкусная, состоящая из всего склизкого, протертого, жеваного, подозрительного, несъедобного.

Здесь мы можем наблюдать явную, сознательную тенденциозность автора в подаче кулинарного антуража. Этот прием с тех пор надолго стал одним из приемов трактовки патриотической позиции, причем вскоре, буквально с начала XIX века, перешел из литературы в общественную жизнь и полемику. Далеко не все литераторы разделяли положительный взгляд на подобный упрощенный, «кулинарный» подход к проблеме русского патриотизма. Среди тех, кто осуждал такой подход, были Карамзин, Пушкин и Мятлев, на чем мы подробнее остановимся в главе о Пушкине.

Если свести все упоминания о кушаньях и питиях в пьесе «Подщипа» по национальному и сословному признаку в три списка, то они будут выглядеть так:

РУССКИЕ НАРОДНЫЕ КУШАНЬЯ И СЪЕСТНЫЕ ПРИПАСЫ

• Хлеб, вода

• Щи, пироги, блины, сочни

• Редька, хрен, огурцы

• Потроха куриные

• Калачи, ватрушки

• Леденцы

БЛЮДА И КУЛИНАРНЫЕ ИЗДЕЛИЯ ИЗ КУХНИ ПЕТЕРБУРГСКОЙ ЗНАТИ

• Водка. Водка вейновая (из кислого виноградного вина)

• Кулебяка с сигом

• Салакушка (чухонская) – копчено-соленая рыба баночного посола, доставляемая из Финляндии, деликатес XVIII века

• Телячья нога (задняя часть телятины, запеченная в тесте)

• Каплун

• Петушьи гребешки

БЛЮДА И ЕДА ИНОСТРАНЦЕВ

• Устрицы

• Лягушьи бедрышки (в кляре)

• Протертое (суфле из мяса, протертые овощи) – жеваное, по тогдашней русской терминологии

• Пиво. Кофе

Комедийно-издевательски трактует Крылов в «Подщипе» и приглашение к застолью. У Крылова его произносит не лакей, не мажордом, даже не гофмейстер – не те, кому это положено по рангу и должности, а царь Вакула, что уже само по себе способно вызвать двусмысленную ассоциацию у зрителя. И здесь Крылов действует не случайно, а продуманно. Ведь это очень похоже по духу на ту двусмысленность крыловских басен, о которой Загорецкий в «Горе от ума» отзывался так:

Насмешки вечные над львами, над орлами!

Кто что ни говори,

Хотя животные, а все-таки цари!

Но и это еще не все, что «выжимает» Крылов из приглашения на обед. Он преобразует его из торжественного или почтительного, каким оно всегда должно быть по существу, в нечто совершенно неожиданное и несообразное, делая из него либо уничижительное приказание: «Ты зелен, князь, еще! Ступай и будь на ужин!»; либо этакое снисходительно-капризное согласие: «Ну ладно же, так мы в столовую пойдем».

«Пирог»

1801

В этой одноактной комедии мы сталкиваемся с совершенно иной разработкой и использованием кулинарного антуража. Если в «Подщипе» он применялся для создания грубоватого гротеска и для противопоставления русского кондового хлипкому иностранному (причем сам Крылов достаточно критически настроен в отношении обеих кулинарных крайностей), то в «Пироге» кулинарный антураж используется для построения серьезной сюжетной линии. Понять это, кстати, невозможно полностью без знания истории русской кухни, без осведомленности в тех процессах, которые происходили в формировании русского дворянского стола после 1793 года, когда Россию буквально захлестнули потоки французской эмиграции.

Иначе «Пирог» останется легковесной комедийкой о развращенных слугах и глупых барах. Без кулинарно-технических знаний глубокая, почти философская мысль Крылова о пустом, пустопорожнем, выеденном пироге как о символическом намеке на внешне блестящее русское дворянство останется непонятой. И, главное, будет непонятно, кого осуждает Крылов, кого он винит, откуда усматривает опасность для России – от господствующих классов или легко поддающегося дурным влияниям народа.

Дело в том, что пирог, который Крылов сделал «героем» своей комедии, это вовсе не русский национальный пирог, а тот новый вид пирога, который, сохранив традиционное русское название и форму, по своей технологии сильно отличался от общепринятого до начала XIX века приготовления пирогов в России. Этот новый вид пирога ввели в русскую дворянскую кухню французские повара, работавшие в России в 1790–1810 годы и создавшие целый ряд модернизированных гибридов русско-французской кухни.

Для русской кухни пирог – коренное, многообразное изделие так называемого хлебенного типа. Его тесто всегда дрожжевое, хотя и может приготавливаться разными способами – опарным и безопарным, с различными видами забраживания, расстойки, с одно-, двух- и даже трехкратным подъемом. Короче говоря, при огромном разнообразии состава теста (из всех видов муки: ржаной, пшеничной, овсяной, гороховой), при всевозможных вариантах технологии, при применении разных подъемных средств (закваски, дрожжей прессованных и пивных, сметаны, пива, горохового сусла), при разных вариантах соединения с начинкой (открытые, закрытые и полуоткрытые, решетчатые) русские пироги всегда будут обладать дрожжевой, пористой, пышной или рассыпчато-нежной тестовой основой, тесно, неразрывно спаянной с начинкой пирога.

Отсюда проистекают и свойства русского пирога: он может быть либо очень прочным и плотным, хорошо поддающимся транспортировке, удобным для носки в узелке или котомке рабочим и крестьянином, а может быть хрупким и ломким, если этот пирог приготовлен для парадного стола и для немедленного съедения. При этом любой состав дрожжевого теста обеспечивает единство начинки и тестяной части пирога: взять часть пирога – это значит отрезать кусок обязательно вместе с начинкой. Как бы ни мала была эта отъятая часть, целостность пирога, каким бы он ни был большим, немедленно нарушается, и это невозможно скрыть. И, уж конечно, такой надрезанный пирог нельзя долго сохранять.

Зачем мы так подробно, детально перечисляем все эти особенности русского пирога? Только для того, чтобы сделать современному читателю понятным, что французские пироги, которые были созданы «русскими» французами и один из которых фигурирует в пьесе Крылова, совершенно не были похожи на русские пироги именно отсутствием вышеперечисленных свойств и обладали противоположными качествами. Именно на обыгрывании этого различия двух типов пирогов и построена вся пьеса Крылова.

Французским кулинарам очень понравилась идея русского пирога, они были восхищены ею, они высоко оценили и вкус этого изделия, и особенно вкус национальных русских начинок – из севрюги с грибами и рисом, из капусты с луком и грибами с яйцами, из просольной семги с гречневой кашей и луком и многие другие. Очень понравилась им и русская пословица, относящаяся к пирогам: «В пирог все завернешь!» Однако они поняли эту пословицу несколько иначе, чем русские, что было совсем не удивительно при подстрочном переводе.

Для русских эта пословица означает, что пирог – это, дескать, такое изделие, что в начинку к нему годится буквально все: и рыба, и мясо, и грибы, и разнообразные овощи, и зерновые, и фрукты, и ягоды, и варенье, и кислое, и соленое, и сладкое, а также разные сочетания мяса и овощей, рыбы, яиц и овощей и т. д. и т. п. Словом, нет того в пищевом мире, из чего бы нельзя было соорудить начинку для русского пирога. Но для французских кулинаров ключевым словом в этой пословице оказалось не «всё», а глагол «завернешь». Они посчитали, что завертывать все только в одно дрожжевое тесто – недостаток русской фантазии, и решили выдумать другие виды «тестяных салфеток», в которые можно было бы заворачивать русские начинки.

Собственно, ходить за выдумкой далеко не пришлось. У французов уже было разработано два-три вида теста, предназначенных специально для заворачивания пищевых продуктов, причем один из них был даже вовсе несъедобным, декоративным, использовавшимся для подставок к шоколадным тортам и к фруктовым масседуанам, для «корзиночек» с гарниром и т. д. – это тимбальное тесто. Из двух других видов теста – слоеного и вытяжного – французы доработали, улучшили для пирогов именно слоеное, сделали его более плотным, эластичным, менее хрупким и ломким, чем оно было во французской кухне, и получили в конце концов превосходную, не толстую, но прочную, красивую при зарумянивании корку пирога, в которую оказалось возможным упрятать разные пищевые продукты. Раз прочность и красота тестяной оболочки возросла, то возросла и чисто внешняя, декоративная ценность пирога как изделия, и это дало возможность повысить его в ранге из народного в парадный и не только украшать им с этих пор домашний стол вельмож, но и парадные обеды аристократии. Повысилась возможность использовать пирог и как своеобразный сундучок, пищевую шкатулку, набитую разными съестными припасами, и в такой пищевой упаковке брать еду на пикники, в дальнюю дорогу и т. п.

В соответствии с этими новыми функциями «дворянско-французского» пирога при его изготовлении уделялось внимание всемерному повышению его «сухости», «непромокаемости», «герметичности» и прочности. С этой целью не только видоизменялось тесто для оболочки, но и начинка лишалась своей сочности и изготавливалась не из мелко дробленных пищевых продуктов, а из более или менее целых вещей: целых грибочков (нерезаные шляпки); крупных кусочков рыбного филе, а нередко и целой пластованной пополам рыбы; целых ножек и грудок пернатой дичи – куропаток, рябчиков, вальдшнепов, цыплят. Все эти элементы начинки для таких пирогов-шкатулок приготавливались совершенно отдельно и доводились до полной кулинарной готовности, а затем обезмасливались на промокательной бумаге и ровненько, аккуратно закладывались на заранее испеченное тестяное дно, после чего закрывались тестяным листом сверху и запекались в духовке (а не в русской печи, как русские пироги), на что требовалось весьма мало времени – от 20 до 30 минут, ибо все элементы таких пирогов были фактически уже готовы. Поскольку проблемы пропекания теста в таких пирогах не существовало, их делали высокими, в два-три слоя. Кроме того, у таких пирогов, особенно если они предназначались для транспортировки, подовая часть делалась толще и прочнее верха, так что пирог не мог провиснуть или сломаться под тяжестью начинки, тем более если его при этом несли на подносе или даже на вытянутых руках, на льняной салфетке.

Вот именно о таком пироге и идет речь в комедии Крылова. И это тотчас же становится ясным зрителю, как только открывается занавес и «входит Ванька, неся в салфетке пирог».

Ванька. Тьфу, пропасть, все руки обломило! Версты четыре из города тащил на себе… <…> Этакой пирог! Как город. Завтрак будет – хоть куда. Нечего греха таить, я и сам люблю такое гулянье, где бы попить и поесть. <…> Ну, да пирог! Кабы да не страшно, так бы поразведался с ним слегка, а то, право, досадно. Господам будет около него масленица, а мне, стоя за ними, великий пост. Я же сильно проголодался. Ну, ну, право, так на меня и смотрит.

Действие затем разворачивается очень быстро: вслед за словами Ваньки появляется горничная Даша, по достоинству оценивает пирог: «Как город. Какой приятный запах! какая корка» – и тут же предлагает Ваньке: «Да не можем ли мы, Иван, пирожка-то немножко отведать?». На что Ванька резонно отвечает, что совесть ему это сделать позволила бы, да спина запрещает – она щекотливее всякой совести.

Такой ответ вполне устраивает нагловатую горничную, которая моментально излагает свой план:

Даша. Положись на меня <…>, вынем по кусочку, да и полно. <…> Делай только, что я велю.

И далее следует подробное описание техники распотрашивания пирога, которую Крылов, без сомнения, наблюдал где-то лично, подсмотрев за плутнями подобных слуг.

Даша. Сложи вчетверо салфетки две. <…> Положи их на тарелку. <…> Подложи еще салфетки две. <…> Опрокинь теперь на них пирог вверх дном. <…> Вынь же карманный ножичек… <…> Вырежь же маленькую дырочку на дне. <…> Ну, теперь и вынимай оттоль, что попадется.

Ванька. А, а! догадался! Да ты бес на выдумки! Я и сам не промах, а мне бы ввек этого в голову не пришло.

И это потому, что Иван привык иметь дело с русскими пирогами, а об особенностях французско-русских он еще не знал.

Даша. Ну, видишь ли, что этого никто не узнает?

Ванька. Ни во сто лет! <…> Ведь можно сказать, что начинка от дороги осела.

Затем начинается трапеза двух мошенников, во время которой они обмениваются краткими, но красноречивыми замечаниями насчет содержания и вкуса пирога. Вот как выглядит этот диалог в «очищенном» от других, побочных реплик виде:

– Скушай же эту ножку.

– Так во рту и тает!

– Ну, да пирог!

– Какое вкусное крылышко!

– Ах! это головка.

– Смотри-ка, мне целая птичка попалась.

– Съешь вот эту ножку.

Завершается этот пикник слуг очень быстро репликой Ваньки: «Ну, брат Даша, да в пироге-то хоть сад сади. Чистехонько. Что это мы наделали?»

Однако поскольку оболочка пирога осталась после всей этой операции целой и невредимой, то у мошенников теплится еще надежда, что они по крайней мере оттянут свое наказание, предъявив пустой футляр от пирога.

Таким образом, чисто кулинарная часть пьесы целиком сосредоточена в трех первых явлениях, ибо она дает ход всему сюжету.

Здесь Крылов, как это ясно заметно, применяет локальное использование кулинарного антуража, концентрируя его сразу в одном месте, давая компактно и, по сути дела, изображая мини-пьесу в пьесе, ибо проделка слуг и сюжетно и сценически представляет собой совершенно самостоятельную, законченную сценку, которую можно смотреть и играть независимо от остальной пьесы.

И эта сценка имеет, естественно, свою идею и цель.

Крылов направляет свои стрелы сатирика против вторжения в русскую жизнь французских привычек, обычаев, правил, считая, что они неприемлемы для России, что они неизбежно дадут повод для распространения мошенничества, надувательства, – словом, для порчи народа и падения нравов. Эту мысль, как известно, Крылов проводит и в двух своих следующих комедиях: «Урок дочкам» и «Модная лавка». И если в «Пироге» эта мысль демонстрируется на примере как будто бы совсем безобидных кулинарных французских нововведений, то в следующих комедиях огонь направлен против французских мод и французского «воспитания».

Ведь Фекла и Лукерья – дочки дворянина Велькарова, принявшие лакея Семена за французского маркиза, – это своего рода девичий эквивалент фонвизинскому Митрофанушке – вот как трансформирует Крылов для условий России начала XIX века мольеровский сюжет. Но в комедиях 1806–1807 годов объектом насмешки служат недалекие провинциальные дворянчики, а в «Пироге» вопрос ставится о воздействии заграничных привычек на слуг, на дворню и ту чрезвычайно восприимчивую ко всему часть русского народа, у которой не только спина оказывается щекотливее, чем совесть, но и которая, коль скоро «лед сломан», рассуждает так:

Пирожок-то выпотрошен порядочно, и сердце слышит, что моей спине не миновать отеческих увещеваний. Однако что делать? Скорей, скорей поставим пирог, как будто ни в чем не бывало! А там что будет – то будет. Если б мне удалось его (своего барина. – В. П.) отселе выжить и вытурить назад в город, то б еще как-нибудь беду можно было поправить. Хоть бы уж та отрада, что я целый день небитый ходил, а к вечеру так и быть! Пусть поколотят. Крепче усну.

Отмечая цинизм Ваньки, Крылов вовсе не смеется над ним, он серьезно озабочен, что дай волю таким людям, они ни перед чем не остановятся, их никакая угроза наказания не сдержит.

Поломай в чем-то коренном народные, национальные устои, как в пироге, и русского человека можно будет так же легко выпотрошить, избавив от совести, от страха и опасений наказания, как и облеченный в декоративную оболочку, не связанную тесно с внутренней сущностью, пирог.

Таков, если так можно выразиться, подтекст, который комедиограф Крылов вкладывает в этот эпизод. В этой мысли есть немало верного и даже весьма созвучного нашему времени. Дело в том, что все бытовые обычаи, привычки, правила складываются у любого народа в соответствии с историческими особенностями развития страны, а отсюда, из укоренения привычек, и возникает определенная национальная психология. В России, где в силу длительности крепостных отношений раб всегда был антиподом господина и ждал, что называется, любого случая насолить ему или надуть его, в России, где благодаря обширным размерам страны, поместий, ресурсов и людских масс всегда существовала возможность бесконтрольного состояния, люди склонны были уклоняться от того или иного назначения, приказа, работы. Это тоже воспитывало психологию тайного (лишь отвернись!) нарушения всяких предписаний, в том числе и элементарных моральных. Отсюда необходимость строгости, проверки, контроля в сочетании с такими условиями, при которых и без контроля трудно было бы нарушить что-либо.

Для Крылова символом такой заведомой надежности, примером такого изделия, которое нельзя было бы нарушить, испортить незаметно, был русский национальный нерасторжимый дрожжевой пирог. Он был сконструирован с учетом русского характера. А вот пирог-шкатулка с оболочкой-крышкой, не связанной тесно с начинкой, противоречил и русским кулинарным, и русским нравственно-психологическим понятиям, традициям и прямо-таки провоцировал к его взлому. Ведь раз дело шло о шкатулке, наполненной разрозненными, отдельными предметами, то, следовательно, их частично можно было изъять так, чтобы пропажа не была бы сразу обнаружена или по крайней мере не была бы сильно ощутима. И такое изъятие, по русским народным (вернее, крестьянским) понятиям, не называлось «своровать», а считалось «взять то, что плохо лежит». Важно было лишь незаметно вскрыть такую шкатулку. И французский пирог позволял произвести эту операцию.

Крылов следовал намеченным Фонвизиным путем – использовать кулинарный антураж для усиления комизма ситуации и применять его по возможности слитно, компактно, локально, концентрируя в одном месте комедии, – так сказать, по направлению главного удара. «Пирог» в этом отношении совершенно аналогичен «Недорослю». Таким образом, главное, что отличает крыловский подход к кулинарному антуражу, это стремление рассматривать его как естественный, реалистический элемент, помогающий правдивее и четче отражать на сцене те или иные идеи или действительность. И именно эта линия станет в конце концов доминирующей в подходе к кулинарному антуражу в русской драматургии. Крылову чужд, в общем-то, взгляд на формальное, а тем более на символическое значение кулинарного антуража. Его реалистический и естественный подход шел, несомненно, от привычки его характера быть предельно конкретным и логически целеустремленным в своем творчестве. И именно эта черта привела Крылова к тому, что по-настоящему он нашел себя в жанре басни, и именно в его баснях умение сочетать конкретный факт с общей идеей было выражено Крыловым наиболее эффектным, блестящим, убедительным образом. Драматургическая деятельность Крылова, несомненно, все же значительно отличается от его творчества как баснописца, и поэтому интересно и полезно взглянуть, как выглядит кулинарный антураж в крыловских баснях. Есть ли там что-то новое или иное в подходе писателя?

Басни

Если смотреть с точки зрения тематики, то басни Крылова оставляли автору крайне мало места для введения в них кулинарного антуража. Ведь значительная часть басен Крылова посвящена неодушевленным предметам («Бритвы», «Булат», «Две бочки», «Гребень», «Пушки и паруса», «Ларчик», «Мешок», «Булыжник и алмаз»), так что просто невозможно заставить эти предметы, даже символически, что-то есть, пить и вступать во взаимодействие или в сравнение с едой. Так же невозможно включить кулинарную тематику в басни, где главными действующими лицами выступают явления природы («Туча», «Роща и огонь», «Ручей», «Пловец и море», «Пастух и море», «Водопад и ручей», «Пруд и река») или растения («Цветы», «Дуб и трость», «Василек», «Дерево», «Листы и корни», «Колос»), а также насекомые («Муха и дорожные», «Комар и пастух», «Муха и пчела», «Стрекоза и муравей»), или где речь идет о мифологических сюжетах («Оракул», «Парнас», «Фортуна в гостях», «Фортуна и нищий», «Алкид», «Апеллес и осленок»). Наконец, басни, посвященные зверям, птицам и рыбам, то есть существам, способным есть и выступать, следовательно, в роли едоков или съеденных, как ни странно, также не дают никакого предлога для «кулинарной» трактовки, поскольку касаются лишь вопросов человеческих характеров, свойств (лживости, хитрости, глупости, тупости, коварства и т. д.) и взаимоотношений. Даже волы, свиньи, овцы, козы, гуси – объекты хотя и съедобные, но у Крылова они всегда используются как символы человеческих слабостей. Казалось бы, в баснях о человеке Крылов вроде бы получал шанс использовать свои кулинарные познания и ввести их в форме аллегорий или метафор, но и здесь тематическая направленность большинства басен совершенно не давала для этого никакой возможности. Ни о какой еде не могло быть и речи в баснях «Музыканты», «Разборчивая невеста», «Троеженец», «Безбожники», «Лжец», «Откупщик и сапожник», «Крестьянин в беде», «Старик и трое молодых», «Механик», «Тришкин кафтан», «Водолазы», «Крестьянин и разбойник», «Любопытный», «Крестьянин и смерть», «Клеветник и змея», «Охотник», «Скупой», «Прихожанин», «Богач и поэт», «Стыдливый игрок», «Судьба игрока»… Их проблемы, вполне очевидно, лежат далеко от проблем кухни, гастрономии, поваренного дела.

Но возьмем басни, которые по названию дают вроде бы надежду, что в них, хотя бы косвенно, может идти речь о еде, застолье или в качестве повода присутствуют упоминания каких-нибудь блюд. Это «Пир», «Два мужика», «Три мужика», «Вельможа», «Рыцарь», «Похороны». Ведь и во время похорон бывает трапеза. Однако даже в басне «Пир» речь идет лишь о том, что мелких зверей, вроде мыши и крота, не допустили сесть за пиршественный стол у льва. Вот и все. Пир был, но о еде ни слова.

И все же, как ни ограниченно было число басен, где Крылов мог в силу их тематики ввернуть кулинарный антураж, ему удалось не только оснастить многие из них кулинарной лексикой, но и некоторые из них сделать подлинно «кулинарными», «поварскими».

Правда, таких всего три, но они широко известны и популярны – «Демьянова уха», «Кот и повар», «Пастух». Они отличаются от всех остальных басен тем, что содержат не просто то или иное кулинарное слово или их набор, а упоминают кулинарные названия или дают описания готовых блюд и иногда перечисляют их состав.

Именно поэтому их можно и даже нужно определять как «кулинарные».

Менее «кулинарная» из них это «Кот и повар». Хотя в ней богато представлена соответствующая лексика: повар, кабак, съестное, пирог, уксусный бочонок, поварня, курчонок, жаркое, но блюдо упомянуто в ней только одно, да и то не полным поварским названием, а описательно и не сразу, а «в два присеста»: речь идет о цыпленке, которого «убирает» Васька, причем, согласно разговорному языку XVIII века, цыпленок назван курчонком, а то, что Васька ест уже готовое блюдо, а не сырого цыпленка, не «полуфабрикат», мы узнаем только в конце басни, где Крылов поясняет: «Кот Васька все жаркое съел». И тем не менее полное представление о конкретном готовом блюде мы имеем, и его полное кулинарное наименование может быть передано как «жаркое из цыпленка» или «цыпленок жареный».

В «Демьяновой ухе» речь идет также об одном готовом горячем блюде – ухе. Но поскольку в русской кухне имеется много разных видов ухи, то Крылов уточняет название той ухи, которая у него фигурирует, косвенно, посредством точного, подробного описания ее состава: во-первых, его уха «жирна, как будто янтарем подернулась она», во-вторых, в нее входят «лещик, потроха, стерляди кусочек». Все это дает полное основание утверждать, что речь идет об ухе сборной, богатой, состоящей из нежной, сладкой речной (или прудовой) рыбы (лещ, карп, судак), из кусочков жирной красной рыбы (стерлядь, осетрина) и из налимьей печени («потрохов», по терминологии того времени). Общий же набор кулинарной лексики в этой басне скромнее, чем в «Коте и поваре»: уха, сварена, тарелки, ложечка – и однообразнее: слово уха или ушица повторено пять раз, слово тарелка или тарелочка – четыре раза. Это, несомненно, издержки того, что автору пришлось придерживаться темы ухи на протяжении всей басни. И это показывает, сколь трудно ограничивать то или иное литературное произведение лишь чисто «кулинарным» сюжетом: чтобы «играть», «искриться», гастрономическая тема может быть использована только в виде антуража, добавки, изюминки, инкрустации.

Наконец, басня «Пастух» оказывается самой «кулинарной» из басен Крылова: в ней полностью названы, по всем правилам, как в ресторанном меню, целых два горячих блюда – «щи с бараниной» и «бок бараний с кашей», хотя остальная кулинарная лексика в этой басне совсем скудна: поваренок, печь, кухня.

Но в крыловских баснях кулинарный антураж имеет еще ту специфическую черту (по сравнению с его ролью в драматургических произведениях), что он не ограничивается наименованием блюд и кулинарной лексикой, рассыпанной там и сям.

Крылову, как ни одному другому русскому писателю-классику, удалось ввести в русскую литературу и в наш разговорный язык многие крылатые выражения, которые, так или иначе, относятся к кулинарному антуражу – содержат названия не только блюд и продуктов, но и наименования кулинарных профессий, а также различные «поваренные» глаголы.

И это именно то, что присуще только Крылову. Таких выражений более двух десятков. Некоторые из них стали народными идиомами, другие мы употребляем реже в активном разговорном языке, но сразу же узнаем их и вспоминаем, встречая в письменной речи. Вот их примерный перечень:

Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник. («Щука и кот»)

У них был общий дом, едва ль не общий стол. («Собака, человек, кошка, сокол»)

И кому же в ум пойдет на желудок петь голодный? («Стрекоза и муравей»)

А филосо́ф – без огурцов. («Огородник и философ»)

Как в масле сыр кататься. («Крестьянин и лисица»)

И серый рыцарь мой,

Обласкан по уши кумой,

Пошел без ужина домой. («Волк и лисица»)

А Васька слушает да ест! («Кот и повар»)

А вы, друзья, лишь годны на жаркое! («Гуси»)

Она сама к ним в суп попалась! («Ворона и курица»)

Тут повар на беду из кухни кинул кость. («Собачья дружба»)

Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать. («Волк и ягненок»)

А ведь ворон не жарят, не варят. («Ворона и курица»)

По мне, уж лучше пей, да дело разумей. («Музыканты»)

Вороне где-то бог послал кусочек сыру. («Ворона и лисица»)

Ворона каркнула во все воронье горло,

Сыр – выпал, с ним была плутовка такова. («Ворона и лисица»)

Поверь, что это честь большая для овец, Когда ты их изволишь кушать! («Мор зверей»)

Но чем ту бочку ни нальет, А винный дух все вон нейдет! («Бочка»)

В целом басенное творчество не предоставляло Крылову в силу тематики широкой возможности вводить в оборот кулинарный антураж, однако даже при таких неблагоприятных условиях Крылов сумел придать этому элементу новую роль, сделать его популярным, известным и запоминающимся. Более того, писателю удалось создать или, лучше сказать, зафиксировать тот чисто крыловский набор блюд и продуктов, которые, с одной стороны, несомненно, являлись наиболее употребительными в его время, а с другой, как свидетельствует их подбор, – говорили о личных кулинарных симпатиях. Примечательно, однако, что басенный кулинарный антураж вовсе не повторяет комедийный и не совпадает с ним даже по своему чисто пищевому составу.

Это неожиданно, и можно, забегая вперед, сказать, что это явление не встречается ни у одного другого русского классика, включая А. Н. Островского, ибо каждый писатель, естественно, имел свои личные кулинарные симпатии и постоянно отражал именно их в своих самых различных произведениях. Крылов, наоборот, позволяет нам увидеть ясную грань, ясное различие между его басенным и драматургическим кулинарным репертуаром.

СПИСОК КУШАНИЙ И НАПИТКОВ, УПОМИНАЕМЫХ В ДРАМАТУРГИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ И. А. КРЫЛОВА

КУШАНЬЯ

• Продукты и блюда

• Блины

• Ватрушки

• Калачи

• Каплун

• Кулебяка с сигом

• Куриные потроха

• Лягушки

• Протертое (овощи, мясо)

• Пирог с дичью

• Петушиные гребешки

• Редька

• Салакушка

• Сочни

• Телячья ножка

• Устрицы

• Хлеб

• Хрен

• Щи

• Сласти

• Леденцы

НАПИТКИ

Безалкогольные

• Кофе

Алкогольные

• Пиво

• Вейновая водка

• Водка

В БАСНЯХ УГОЩАЛИ, ЕЛИ ИЛИ УПОМИНАЛИ КУШАНЬЯ

Продукты и блюда

• Барашек (на вертеле)

• Бок бараний с кашей

• Грибы (запеченные)

• Ерши

• Жаренная рыба на сковородке

• Жаркое

• Жаркое гусиное

• Каша

• Курчонок (цыпленок) жареный

• Огурцы

• Пироги

• Сыр

• Сырное (творог)

• Суп

• Уха

• Уха богатая

• Уха сборная

• Уха стерляжья

• Уксус

• Щи с бараниной

• Щи пустые

• Яйца печеные

Сласти

• Виноград

• Каштаны

• Мед (сотовый)

• Орехи

• Яблоки

НАПИТКИ

Безалкогольные

• Чай

Алкогольные

• Вина сладкие

• Вино сухое (бочечное)

• Пиво

• Полугар

СВОДНЫЙ СПИСОК КУШАНИЙ И НАПИТКОВ, УПОМИНАЕМЫХ В ДРАМАТУРГИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ И БАСНЯХ И. А. КРЫЛОВА

(по видам блюд)

Первое

• Суп

• Уха богатая

• Уха сборная

• Уха стерляжья

• Щи пустые

• Щи с бараниной

Закуски к первому (хлебное)

• Хлеб

• Калачи

• Кулебяка с сигом

Закуски под водку

• Редька

• Яйца печеные

• Огурцы

• Салака соленая

• Устрицы

Пироги

• Сочни

• Пироги

• Пироги с дичью

• Кулебяка с сигом

• Ватрушки

Специи, приправы

• Уксус

• Хрен

Второе рыбное

• Ерши

• Жаренная рыба на сковородке

• Салака жареная

• Лещ

Вторые мясные

• Барашек на вертеле

• Бараний бок с кашей

• Гусиное жаркое

• Курчонок жареный

• Жаркое

• Каплун

• Куриные потроха

• Петушиные гребешки

• Телячья ножка запеченная

Вторые вегетарианские

• Блины

• Каша

• Грибы запеченные

• Сырное (сырники)

Сласти

• Каштаны

• Орехи

• Виноград

• Сотовый мед

• Яблоки

• Леденцы

Напитки безалкогольные

• Чай

• Кофе

Напитки алкогольные

• Пиво

• Полугар

• Вино бочечное (кисло-сухое)

• Вино сладкое (десертное)

• Вейновая водка

• Водка

Мы видим хорошо организованный, разнообразный и целостный репертуар блюд, резко отличающийся от того, какой обычно присутствует в кулинарном антураже писателей, слабо разбирающихся в вопросах кулинарии и гастрономии. Здесь же ни одна из позиций не осталась незаполненной, забытой, все они представлены, причем равномерно – тремя-пятью и не более чем девятью – блюдами, хотя заполнялся этот репертуар десятилетиями.

Из него вполне можно составлять обед на месяц, не особенно повторяясь, а может быть, и вовсе не повторяясь в меню не только каждый день, но и каждую неделю, если иметь в виду современный обед из трех блюд.

Но составим все же два хороших обеда в стиле подач конца XVIII – начала XIX века. Вот как они будут выглядеть.

«КРЫЛОВСКИЕ ОБЕДЫ»

Меню № 1

Первая подача

Уха сборная, богатая. Кулебяка с сигом

Хрен. Водка вейновая

Антреме

Грибы, огурцы

Вторая подача

Бок бараний с кашей

Вино столовое красное (бочечное, кисло-сухое)

Петушиные гребешки в соусе

Десерт

Яблоки наливные печеные. Ватрушки

Кофе с леденцами

Меню № 2

Первая подача

Щи с бараниной. Пироги

Водка-полугар

Рыба, жаренная на сковородке

Антреме

Телячья ножка запеченная

Вино столовое светлое (сухое)

Вторая подача

Жаркое гусиное

Десерт

Сыр. Виноград. Вина сладкие

Чай с медом сотовым

Об одном редком блюде «Крыловского меню»

Подобно тому как в меню Фонвизина присутствовали подовые пироги, вышедшие из употребления в XX веке и даже не оставившие о себе памяти в поваренных книгах, изданных после 1907 года, так и в меню Крылова имеется одно блюдо, еще более экзотическое и также «вымершее». В отличие от подовых пирогов, оно даже не упоминается в литературе, а рецепт его можно сыскать лишь в кулинарных пособиях, изданных до 1775 года. Блюдо это – «петушьи гребешки».

Еще в 60-х годах XIX века основным поставщиком петушьих гребешков на столичные рынки были Ростов Великий и Вологда. Продавались петушьи гребешки с декабря по апрель, исключительно в зимний сезон и свежими доставлялись санным путем. Стоили они от 40 до 60 коп. за фунт (409 г) в зависимости от качества. Шли в еду только гребешки петухов-каплунов – мясистые, белые (!), поскольку каплуны продавались разделанными. Потроха – отдельно, гребешки – отдельно, ножки (голени) – отдельно и тушка, естественно, отдельно за довольно высокую цену: молодые парные каплуны по 5 руб. за пару, а обычные по 2 руб. за пару, в то время как зимние, мороженые – от 80 коп. до 1 руб. 20 коп. за пару. Гребешки, таким образом, ценились очень высоко, если считать, что пара каплунов обычно весила около 4 кг и фунт прекрасного, чистого каплуньего мяса обходился всего 15–25 коп., то есть вдвое, втрое и даже иногда вчетверо дешевле петушьих гребешков!

Вот почему петушьи гребешки считались экзотическим блюдом, позволить себе которое могли только богачи. Причина такой высокой цены состояла в том, что набрать много гребешков, да притом свежих, и вывезти их в столицу было нелегко, ибо для этого приходилось рисковать – забивать много птицы, без гарантии продать ее всю, в один присест. Вот почему с уничтожением помещичьего натурального усадебного хозяйства и с прекращением специализации Ростова и Вологды на поставке этого продукта гребешки быстро исчезли не только из меню, но даже и из памяти народной, а рецепт этого экзотического блюда, которым русские бары изумляли привередливых иностранцев, оказался и вовсе забыт и даже утрачен. Крыловское упоминание гребешков в «Подщипе» – один из самых поздних литературных отголосков. Это блюдо уже начинало становиться мифическим в первые десятилетия XIX века.

Вот почему ниже мы приводим полный рецепт приготовления петушьих гребешков.

Но прежде надо подчеркнуть, что петушьи гребешки входят во все изысканные ассорти из мяса, когда готовят особое парадное юбилейное жаркое, в которое стремятся включить как можно большее число мяс различного вкуса.

Так называемое гранд-ассорти включает мясо: медвежье, кабанье, лосиное, заячье, серны (оленина), изюбра, бычье (вырезка), баранину (седло), телятину, поросятину, индейку, гусятину (грудки), петушьи гребешки, ледвеи каплуна или пулярки.

Но наряду с тем, что гребешки могут быть ценным и экзотическим компонентом в различных мясных ассорти и в рагу, из них делают, как говаривали в старину, и особливые блюда, хотя и в них гребешки играют как бы роль «кулинарного предлога» для включения других продуктов.

• рецепт •

ГРЕБЕШКИ ПЕТУШЬИ ФАРШИРОВАННЫЕ

1. Наиболее толстые и крупные гребешки сварить в течение двух часов до полуготовности на медленном огне. Затем откинуть на сито, дать совершенно стечь воде.

2. Не давая остыть и съежиться, распороть вдоль, с исподней стороны (с противоположной зубцам гребня) и начинить их мелкорубленым каплуньим или цыплячьим белым мясом, перемешанным с костным мозгом из говяжьих или бараньих костей, а также с нутряным свиным топленым салом, солью и пряностями (мускатный орех, перец) и тертым крутым яичным желтком в однородную пасту.

3. Приготовить грибной бульон из пяти-шести мелко нарезанных шампиньонов или белых грибов.

4. Налить этот бульон в широкую и глубокую сковороду (эмалированную) или латку, миску, выложить в него подготовленные петушьи гребешки, обмазанные в яично-масляный кляр так, чтобы их едва покрывала жидкость, подлить после 3–4 мин нагрева мясного бульона, взбитого с сырым яйцом и небольшим количеством муки (десертная ложка), и варить на слабом огне при частом помешивании (чтобы предотвратить свертывание яйца) до готовности (около 10–15 мин).

5. Подаются с салатом из свежих или квашеных овощей, моченых и жареных кислых яблок и жареным картофелем.

М. Н. Загоскин

1789–1852

Михаил Николаевич Загоскин всегда был более известен широкой публике как исторический романист, особенно прославившийся романом «Юрий Милославский», чем как драматург[9]. Однако дебютировал он в литературе именно как драматург одноактной пьесой «Комедия против комедий» и, главное, большую часть своей жизни прослужил «по театральному ведомству», начав с самой незначительной должности и в конце концов став не только драматургом-профессионалом, но и директором московских театров.

Загоскин «вырабатывался в драматурга» в кружке князя А.А. Шаховского вместе с Н.И. Хмельницким, П.А. Катениным и А.С. Грибоедовым, но, как и каждый член этого кружка, имел свои собственные взгляды на задачи и роль театра. В своих комедиях, отличавшихся простотой, ясностью, немногословностью содержания, Загоскин не задавался большими нравственными или гражданскими задачами, а просто старался искренне развлечь и повеселить публику, что ему вполне удавалось. Может быть, именно поэтому комедии Загоскина, в отличие от произведений многих его современников, не производят ныне впечатления архаичных, устаревших и скучных, ибо их смех искренен и естествен.

В то же время тематика комедий Загоскина тесно связана с историческими задачами культуры его эпохи, которые, впрочем, как ни странно, и сегодня остаются проблемами русской культуры. Это высмеивание невежд, некомпетентных, провинциальных или, наоборот, слишком настырных людей, обличение всяких «приличных» проходимцев и авантюристов, а также разоблачение низкопоклонства перед чинами, знатностью, иностранщиной, особенно в его мещанско-пошлом и примитивно-подобострастном, «потребительском» виде.

Вполне понятно, что именно при решении подобных задач всякого рода внешний антураж играет немаловажную роль, особенно на сцене, и поэтому мы не случайно находим у Загоскина частое и умелое, органически вплетенное в действие и функционально обусловленное применение кулинарного антуража.

Загоскину, конечно, исторически повезло, что он имел таких предшественников, как Фонвизин, Крылов, но он был и сам по себе настолько умен, что сумел пойти дальше своих учителей, прекрасно воспользовавшись их уроками. Можно сказать, что если Фонвизин и Крылов лишь наметили и узаконили применение кулинарного антуража как элемента русской бытовой комедии, то Загоскин был первым, кто стал по существу разрабатывать этот элемент, варьировать его.

Типичный русский барин, Загоскин придавал большое значение застолью, занимавшему действительно видное и немаловажное место в помещичьей жизни, как в городе, так и в деревне. Не случайно поэтому именно в его пьесах упоминаются почти все столовые выти: завтрак, обед, ужин, закуска, десерт, именинный стол, не говоря уже о конкретных блюдах кухни того времени.

И примечательно, что хотя комедии Загоскина, в общем-то, построены по сходной схеме, а имена действующих лиц в них повторяются, в описании кулинарного антуража драматург совершенно избегает какой-либо даже отдаленной аналогии. Особенно отчетливо это стремление к разнообразию и к функциональному, естественному, оправданному применению кулинарного антуража проявляется у Загоскина в многочисленных вариантах приглашений к столу, целиком вытекающих из конкретных ситуаций каждой пьесы. Используя формулу приглашения к столу как драматургический прием для завершения действия или сцены, Загоскин тем не менее старается избежать дежурных, стандартных слов и реплик. Вот почему у него нередко эти приглашения растягиваются в целые диалоги и состоят не из одной реплики второстепенного персонажа, лакея или горничной, а произносятся и главными действующими лицами, причем на такие «приглашения к столу» идет порой пять-семь реплик.

«Богатонов, или Провинциал в столице»

Богатонов…Ну, так и быть, была не была! (Громко.) Эта прекрасная незнакомка, эта тиранка… <…>

Анюта (скоро вбегает). Барыня приказала вас звать кушать.

Богатонов. Тьфу, мерзкая, провал бы тебя взял, как с неба свалилась.

Анюта. Она изволила уже сесть за стол.

Богатонов. Эка беда! так и надобно тебе было вбежать сюда, выпяля глаза, как бешеной! (В сторону.) Нелегкая принесла ее, проклятую; было лишь только развернулся.

Баронесса. Пойдемте, сударь; вы забыли, что нас дожидаются.

Богатонов. Пойдемте, нечего делать…

«Вечеринка ученых»

Волгин (смотря на часы). Сестра, третий час; что, по-вашему, ученому-то, в котором часу обедают?

Радугина. Теперь еще рано.

Волгин. Да мы с Людмиловым люди деревенские, по-нашему так пора бы уж из-за стола.

Радугина. Всего лучше, не угодно ли вам, любезные мои гости, в залу; там приготовлен завтрак.

Волгин (Болеславскому). Пойдем-ка, брат, да закусим чего-нибудь.

Радугина (прочим). Прошу покорно, господа… Все уходят.

«Урок матушкам»

Зорин…Заверните когда-нибудь! Я до двенадцати часов всегда дома.

Холмин. С большим удовольствием!

Зорин. Прошу покорно! Часик, другой побеседуем. Закусим чем Бог послал, а там отведаем донского, выпьем рюмочку мадеры…

Холмин. Я очень скоро буду иметь это удовольствие.

Зорин. Итак, до свидания!.. Честь имею кланяться!

«Богатонов в деревне, или Сюрприз самому себе»

Прохорыч. Прикажете, сударь, сбирать к столу?

Богатонов. А что, пора уж, я думаю? Вели накрывать; да закусить бы нам чего-нибудь.

Прохорыч. Закуска приготовлена в гостиной.

Богатонов. Так пойдемте-ка, милости прошу!

Приличия запрещали разом, «с ходу» пригласить к столу людей уважаемых и солидных: нужна была знаменитая русская «раскачка», «подходы» и т. п. В то же время там, где персонаж не был достоин уважения, можно было и вполне фамильярно пригласить его сразу, отделавшись одной-двумя репликами.

У Загоскина в этом отношении тон выдерживается настолько классически, что можно вполне утверждать: он смотрел на театр не только как на отражение жизни, но и как на законодателя мод поведения. Драматургическое произведение было, по его убеждению, средством давать своего рода образцы поведения, а не только развлечением. Поэтому реплики в его пьесах, их лексикон исторически документальны. Они имеют ясно выраженную сословную окраску. Вот как выглядят они в, так сказать, сводном виде, в «сословном исполнении».

ЛЕКСИКОН ГОСПОД

– Пойдемте, сударь.

– Не угодно ли вам, любезные гости, в залу: там приготовлен завтрак.

– Пойдем, брат, закусим.

– Прошу покорно, господа!

– Закусим чем Бог послал.

– Пойдемте, господа, милости прошу!

– Не хотели бы вы позавтракать?

– Пойдем-ка да позавтракаем.

– Кушанье уже подано.

ЛЕКСИКОН СЛУГ

– Барыня приказала вас звать кушать.

– Изволили сесть за стол.

– Прикажете, сударь, сбирать к столу?

Итак, основное слово, обращенное к равному (дворянину, гостю), вовсе не церемонно: «Пойдемте». С разными акцентами, с прибавлением других, «окрашивающих»: «брат», «сударь», «господа», «милости прошу» и т. д. Но в основе все же лежит ясный хозяйский императив. Только в торжественных случаях и в отношении чужих, незнакомых людей или большой массы гостей глагол «пойдемте» и вообще иной глагол просто опускается – приглашение заменяется информацией: «там приготовлен завтрак»; «кушанье уже подано».

Что же касается языка слуг, то тут ключевое слово в приглашении – «приказал», «приказала», «прикажете». Информация не передается – «кушанье готово», – а лишь повторяется приказ, распоряжение от имени барина, барыни или испрашивается у них на сей счет приказание.

Таким образом, появление реплики «Кушать подано!» во второй половине 40-х годов было своего рода «прорывом демократии» на театральные подмостки, ибо эта реплика целиком перешла к слугам. Иными словами, им разрешили передавать не просто приказание господина, но и «безличную информацию». Это говорит о том, что к середине XIX века в крепостном обществе шли подспудные социальные процессы, слабое отражение которых выявлялось даже в изменениях отношения к сложившейся до 20-х годов лексике. И этот пример постепенной, еле заметной, косвенной демократизации весьма характерен и актуален для специфики русских условий.

Что же касается формы подачи кулинарного антуража, то Загоскин, следуя традиции Фонвизина и Крылова, старается давать его слитным, большим куском, локализуя полностью в одном месте пьесы. Такие «кулинарные» вставки иногда образуют диалоги в два десятка реплик, причем даже в одноактных пьесах, «съедая» в них довольно много места, поскольку никогда не играют какой-либо роли для развития интриги и остаются своего рода развлекательными «кулинарными» инкрустациями. Почти всегда они имеют у Загоскина комический эффект.

Как пример больших «кулинарных» вставок можно привести разговор Богатонова с Филутони в комедии «Богатонов, или Провинциал в столице» и разговор Изборского с трактирщиком в комедии «Роман на большой дороге».

Филутони…Што, месье Покатон тафольна пила вшерашни опед?

Богатонов. Очень доволен! Ты хватски нас отпотчевал.

Филутони. Мой приниос непольши сшот.

Богатонов. Давай сюда. (Берет.) Да это никак писано по-французски? <…> Да что тут написано?

Филутони. Тшена кушаньи.

Богатонов. Цена кушаньям! Читай-ка сам, я послушаю.

Филутони (читает). Перьви антре: суп а ля тортю…

Богатонов. То есть суп; знаю, знаю!

Филутони. <…> Пети паше бивстекс котелет отруфль…

Богатонов. Да, да, котлеты! Читай, читай, я все понимаю.

Филутони. <…> Соте де желинот, пулярд, фрикасе а ля мод…

Богатонов. Сиречь модные фрикасе, не так ли?

Филутони. Тошно так!

Богатонов. Мы таки, брат, кой-что разумеем!

Филутони. Во фарси…

Богатонов. Полно читать-то; скажи-ка лучше разом, что весь стол стоит?

Филутони. Фесь? Сейшас. Фи изфолил кушать шесть персон… триста рупли. <…> Вина исфолил на сто фосемьдесят три; ликер на пять с полофиной рупль; тоталь: шетыреста фосемьдесят фосемь рупль атна бульдин.

Богатонов. Четыреста восемьдесят восемь рублей с полтиною. (В сторону.) Разбойник, как он дерет! А торговаться будто совестно – он не русский.

Трактирщик. Милостивый государь! не угодно ли вам чего-нибудь покушать?!

Изборский. А что у тебя есть, мой друг?

Трактирщик. Что прикажете: котлеты с горохом, телятина, бифштекс…

Изборский. И бифштекс! да нет, я не хочу есть… А что стоит у тебя обед?

Трактирщик. Пять рублей, сударь.

Изборский. Только! А ужин?

Трактирщик. Два с полтиной.

Изборский. Так давай мне ужинать!

Трактирщик. Помилуйте! как – ужинать?

Изборский. Да, ужинать, – я уже обедал. <…>

Трактирщик. Слушаю, сударь! (В сторону.) Что это за чудак!

Изборский. Да, кстати, подай мне чего-нибудь напиться.

Трактирщик. Не прикажете ли бутылку вина?

Изборский. Уж и вина! Да какого? Есть ли у тебя марго?

Трактирщик. Есть, сударь.

Изборский. А лафит?

Трактирщик. Самый лучший; только что из Петербурга.

Изборский. Неужели?

Трактирщик. Прикажете чего-нибудь?

Изборский. Да, мой друг, подай мне – стакан воды.

Трактирщик. С вином?

Изборский. Нет, нет! свежей ключевой воды: я не люблю никакой смеси.

Комический эффект в первом случае достигается не столько «кулинарными» средствами (ибо названия блюд играют лишь косвенную роль), а макароническим и ломаным русским языком Филутони и, главное, – неосведомленностью во французском языке Богатонова и фантастически завышенной ценой кушаний – именно поэтому Загоскин приводит не выдуманные, а вполне известные, ресторанные блюда того времени. Таким образом, здесь кулинарный антураж – удобный повод для драматурга продемонстрировать невежество Богатонова.

Во втором случае кулинарная тема служит лишь предлогом продемонстрировать… денежные затруднения Изборского наиболее понятным зрителю путем. Публика, в отличие от трактирщика, осведомлена, что у Изборского нет денег. Поэтому весь затеянный им разговор с хозяином трактира – абсолютно пустой, ибо блестящий петербургский офицер не в состоянии заказать себе ничего, кроме… бесплатного стакана воды и лишь блефует перед трактирщиком. Таким образом, и тут кулинарный антураж работает у Загоскина лишь косвенно, как предлог, а не сам по себе и в обоих случаях комический эффект вызывает не состав блюд, не их кулинарное действие (как у Фонвизина или Крылова), а денежные обстоятельства – завышение цены или нехватка денег.

Только в «Вечеринке ученых» комизм построен на «кулинарной» основе. Но его чисто театральный эффект упрощеннее и грубее, чем в двух вышеприведенных случаях. Дело в том, что «ученые» прихлебатели богатой меценатки Радугиной, мнящей себя писательницей, готовы лебезить и пресмыкаться перед ней ради обеда. Вводимый автором «кулинарный» разговор Радугиной с одним из ее клевретов Сластилкиным ясно это выявляет. Если же посмотреть глубже, то кулинарный антураж представляет собой не просто вставку, а служит для развития, упрочения и доказательства главной идеи комедии.

Радугина (обращаясь ко всем гостям). Пойдемте теперь обедать! (Сластилкину.) Господин Сластилкин, если бы вместо обеда вы пошли ко мне в кабинет окончить ваш отрывок?

Сластилкин. Вместо обеда? О! Боже сохрани! Да я и двух слов не напишу на тощий желудок!

Радугина. По крайней мере тотчас же после обеда!

Сластилкин. Не беспокойтесь! Лишь только из-за стола – то и за перо!

Одна из характерных черт драматургии Загоскина состоит в том, что кулинарный антураж не служит сигналом, намеком или символом развивающихся в пьесах событий – словом, не выполняет как раз той формальной роли, которая стала ему присуща позднее, в драматургии конца XIX века, и которая превратила его целиком в драматургический инструмент. У Загоскина же кулинарный антураж – та неотъемлемая часть жизни, которая продолжает естественно бытовать на сцене.

Вот почему у Загоскина есть произведения, сильно насыщенные кулинарным антуражем, вроде пьес из жизни Богатонова (в столице и в деревне), и наоборот, существуют пьесы, где кулинарный антураж начисто отсутствует, поскольку тема, материал этих комедий вовсе не предрасполагают к его присутствию. Таковы, например, «Комедия против комедии», «Деревенский философ» и «Добрый малый», где нет ни слова о еде или блюдах.

Таким образом, не играя архитектонически никакой роли, кулинарный антураж у Загоскина передает нам зато саму жизнь, с ее историческими, социальными и бытовыми подробностями и особенностями. И это именно ценно в пьесах Загоскина, если мы хотим увидеть в них не только драматическую ситуацию, но и эпоху.

Можно сказать, что кулинарный антураж Загоскина является для нас ныне своеобразным источником по истории «кулинарных» нравов и даже источником сведений по «кулинарной» и вообще по «пищевой» истории, которая, как известно, обычно никем не фиксируется, кроме поваренных книг.

Так, например, пьесы Загоскина довольно точно показывают смену вытей на рубеже первого и второго десятилетий XIX века, когда русский порядок еды с его шестью вытями (перехватка, полдник, обед, паобед, ужин, паужин) стал в городской дворянской среде заменяться европейским временем еды (завтрак, второй завтрак, обед, чай, ужин) и даже в кругах высшей знати – дипломатическими вытями (после 1815 г.), где завтраком обозначался прием пищи в 13–14, а обедом – в 19–20 часов.

В комедиях Загоскина мы находим неоднократное указание на модное для конца 10-х – начала 20-х годов XIX века введение в русский обиход особого закусочного (холодного) стола, предваряющего обед на час-полтора, а то и более и накрываемого не в обеденной зале, а в гостиной.

Не менее интересны и ценны для историка кухни и многочисленные конкретные (как серьезные, так и шуточные!) указания Загоскина на отдельные блюда и напитки, бытовавшие в 1817–1827 годы, в то время, на которое приходится действие его основных пьес. Диапазон этих конкретных наименований достаточно широк: здесь блюда французской кухни, блюда русской помещичьей кухни, культивировавшиеся в деревне и среди московского дворянства, и, наконец, блюда простонародные, становящиеся синонимом «расейщины», отсталости, «квасного патриотизма».

Если вышеперечисленные сведения о главных кулинарных событиях эпохи после наполеоновских войн мы можем почерпнуть в тогдашних кулинарных книгах и в записках путешественников по России, то некоторые совсем мелкие кулинарные детали, ускользнувшие от внимания специалистов, мы можем узнать только из комедий Загоскина.

Так, например, из «Вечеринки ученых» мы узнаем, что одной из первых, а возможно, самой первой заменой прохладительных напитков русского типа (квас, брусничная вода, березовый сок, сыта, ключевая вода) напитками десертными, подаваемыми за господским столом, была простая вода, подслащенная сахаром и даже ничем не подкрашенная. Эта подслащенная сахаром вода считалась очень престижным напитком. У Загоскина мы узнаем также и о большой редкости и ценности сахара в помещичьей среде в начале 20-х годов. Хранился он не в кладовой и не на кухне в буфете, а у барыни, в ее апартаментах, в особом ящичке стола, ключи от которого были у самой хозяйки или у ее доверенной горничной, ведавшей выдачей сахара.

Не менее интересно и такое мимолетное указание на престижную роль чая в 20-х годах в бедных дворянских семьях, что можно усмотреть из угрозы родителя нашалившим детям: «Так быть тебе без чаю!»

Это указывает также на относительную редкость и притягательность чая для детей, для которых, по-видимому, он был предлогом для получения сластей.

В лексике, относящейся к кулинарному антуражу, у Загоскина «участвуют» не только собственно наименования блюд, но и вся терминология, отражающая «кулинарный» интерьер, что крайне важно для декораторов. Так, Загоскин отмечает в своих ремарках обеденный зал, трактир, гостиную (где пьют кофе и чай), столовую, а также выти – обед и особенно любимый им завтрак – как утренний, так и второй, которым писатель, как говорят, часто и ограничивал свою суточную трапезу, редко прибегая к позднему обеду или уходя до него из гостей под разными предлогами.

Вообще-то, систематическое внимание, которое уделяет кулинарному антуражу сам драматург во всем своем творчестве, служит как бы иллюстрацией к его собственному любимому высказыванию: «Фразы и всякие громкие слова имеют свою цену лишь после сытного обеда и рюмки шампанского, а на тощий желудок – никуда не годятся!»

Эта непритязательная и очевидная для всех сентенция, как ни странно, особенно актуально звучит в наши дни.

Ниже мы приводим два списка блюд, упоминаемых в пьесах Загоскина, отдельно по русской и по французской кухне, которые мы снабжаем кратким кулинарным комментарием, необходимым для современного читателя.

ФРАНЦУЗСКАЯ КУХНЯ

• Суп а ля тортю («черепаший» суп, приготавливаемый из… телятины)

• Пети паше бифштекс (рубленый бифштекс из говядины)

• Котелет о труфль (котлеты из трюфелей, подземных грибов)

• Соте де желинот (вид рагу из куропаток, где птица разделана по естественным частям – «жиликам»: отдельно грудки, ножки, крылышки)

• Фрикассе а ля мод (блюдо из молодого, нежного мяса теленка, барашка или цыплят, приготавливаемое кусочками с косточками: для барашка и телятины идет грудинка, а цыплята разделываются на четыре части; обжаривается в масле, затем тушится в котелке, после чего доводится до готовности в густом соусе)

• Пулярд (пулярка, либо курица, либо каплун особой выкормки, с мягким, быстроварким мясом; подается всегда жареной целиком)

• Во фарси (фаршированная телятина; фаршируется обычно составным фаршем: грибами, луком, морковью, рисом, яйцами; подается под соусом)

• Вафли (могли иметь сливочную, шоколадную, пралиновую и ореховую начинки, но не фруктовую)

РУССКАЯ ПОМЕЩИЧЬЯ КУХНЯ НАЧАЛА XIX ВЕКА

• Телятина (запеченная в тесте)

• Котлеты под соусом (мясной подливкой)

• Котлеты с горохом

• Шесть холодных блюд (без названия). Имеются в виду закуски: студни, заливные

• Двенадцать соусов (без названия). Под «соусом» в помещичьем быту XVIII–XIX веков подразумевали тушеные мясные блюда из говядины, телятины, свинины и баранины с большим количеством тушеных овощей

• Молочная каша

• Огурцы соленые

• Сахар

СВОДНЫЙ СПИСОК КУШАНИЙ И НАПИТКОВ, УПОМИНАЕМЫХ В ПЬЕСАХ М. Н. ЗАГОСКИНА

КУШАНЬЯ

Блюда

• Бифштекс

• Бифштекс рубленый

• Котлеты с горохом

• Котлеты под соусом

• Котлеты мясные с трюфелями

• Куропатки, соте

• Пулярка жареная

• Суп «черепаший»

• Телятина фрикассе

• Телятина запеченная

• Телятина фаршированная

• Каша молочная

• Соленые огурцы

Сласти

• Вафли

• Сахар

НАПИТКИ

Безалкогольные

• • Вода ключевая

Вода с сахаром

• Кислые щи (особый вид крепкого кваса)

Алкогольные

• Водка

• Малага

• Мадера

• Настойка

• Шато-Лафит

• Шато-Марго

• Донское

• Шампанское

• Пиво

Из этого можно сделать совершенно однозначный вывод: М. Н. Загоскин любил блюда из молодого мяса (телятина во всех видах, пулярка, цыплята), а также нежную дичь (соте из куропаток). Остальную пищу он также предпочитал мягкую, нежную: суп из телятины, молочную кашу. Это говорит о том, что у него не все было в порядке либо с желудком, либо с зубами. Алкогольные напитки также выявляют пристрастие к сладким, ароматным бордоским, игристым и десертным винам.

А. С. Грибоедов

1795–1829

Всем известно, что «Горе от ума» – одно из величайших произведений русской драматургии. Но особенно поражает оно на фоне остального творчества А.С. Грибоедова. Как мог человек, написавший такие бледные и поверхностные комедии чисто водевильного плана, как «Студент» (1817, совместно с П.А. Катениным) или «Кто брат, кто сестра» (1816), подняться до такого яркого и общественно значимого произведения, как «Горе от ума»? Это до сих пор для многих кажется загадкой.

Ответом на этот вопрос служат, с одной стороны, обстоятельства самой жизни и деятельности Грибоедова, крутая перемена в его судьбе и карьере после 1817 года, упорная литературная работа в условиях относительной изоляции от светской петербургской «испепеляющей» жизни и от России в целом (в Грузии и Персии), а с другой стороны, особенности самой личности Грибоедова, его психологическое многообразие.

Еще А.С. Пушкин весьма метко указал на то, что «можно дружно жить» «и с книгой и с бокалом», что «ум высокий можно скрыть безумной шалости под легким покрывалом». Именно такой стиль поведения был чрезвычайно характерен для тогдашней образованной дворянской элиты, к которой принадлежал А.С. Грибоедов, декабристы и сам А.С. Пушкин. Однако Грибоедов, как он сам неоднократно признавался своему другу Бегичеву, был органически чужд «гусарства» и тяготился им в кругу друзей-поэтов. «Призвание мое – кабинетная жизнь», – писал он. И как только он получал возможность сосредоточиться на литературной работе, так качество его творчества резко возрастало.

То, что А.С. Грибоедов постепенно, в процессе освоения техники литературного мастерства подошел к главному произведению своей жизни, то, что все остальное было лишь «пробами пера», хорошо видно из сопоставления и анализа его драматургических произведений и, в частности, из анализа использования такой «мелочи», как кулинарный антураж. Характер этого использования в «Горе от ума» и в остальных пьесах, само отношение автора к такому использованию и, наконец, мастерство, естественность этого использования – совершенно различны.

В водевиле «Кто брат, кто сестра» мы можем отметить довольно трафаретное, стандартное для конца XVIII века применение кулинарного антуража: действие открывается сценой, где герои водевиля – Рославлев и его невеста Юлия – сидят за столом и пьют чай. Сама эта сцена – показатель дворянский праздности и достатка, своеобразный условный знак, неотъемлемый от декорации. Никаких иных кулинарных реалий во всей пьесе, кроме этого декоративного знака в первом явлении, нет.

В «Студенте» кулинарный антураж также используется как символический намек, но уже не в качестве декорации, не в виде ярлыка, обозначающего сословное положение персонажей, а активно, с явной целью провести резкую социальную границу между действующими лицами: генералом и генеральшей Звездовыми, с одной стороны, и студентом Беневольским – с другой. Именно посредством кулинарного антуража зрителю дается под самый конец второго действия некоторая идея насчет дальнейшего развития пьесы.

В первом и во втором акте мы еще не знаем, как сложатся отношения между Звездовым и Беневольским. По всей видимости, генерал покровительствует студенту, хотя его родственники настроены иначе. И только к концу второго акта, когда все идут обедать к домашнему столу, а Беневольского хитростью и обманом шурин Звездова Саблин увлекает в ресторан, для зрителей становится ясно, что шансы Беневольского на достойное положение в данной семье, в данном доме весьма и весьма шатки.

Для начала XIX века, да еще для дворянской среды, «обедать дома» и «обедать в ресторации» было диаметрально противоположными понятиями, с разными знаками: первое – с позитивным, второе – с резко негативным.

Затем, на протяжении третьего акта, Грибоедов все более и более усиливает эту отрицательную характеристику Беневольского и Саблина через кулинарный антураж намеком на то, что они обедали не просто в «ресторации», а в третьесортной, и тем, что показывает, как Саблин спаивает Беневольского и напивается сам.

Особенно сильно кулинарный антураж используется в двух последних явлениях третьего акта, когда наступает трагическая и совершенно неожиданная для Беневольского (да и для зрителей) развязка пьесы. Здесь кулинарные намеки, кулинарная терминология прямо указывает на деградирование героя пьесы.

Во-первых, ему предлагают оплатить вино, которое за его счет взял Саблин, а во-вторых, вместо благодетеля-генерала (бесплатного кошта и жилья в генеральском доме) фактически распорядителем его судьбы становится случайный человек, некто Прохоров. Он всего лишь виделся с генералом в Милютиных лавках: «Его превосходительство кушать изволили фрукты, а я к чему-то приторговывался».

Такой спуск от положения сына друга генерала до подневольного работника случайного «знакомого» генерала по «общению» в Милютиных лавках чрезвычайно красноречиво говорил зрителям XIX века о всей глубине падения Беневольского, о всей безысходности его личной драмы.

Разумеется, для современного читателя почти весь трагикомический эффект сцен, где выясняются вышеописанные отношения сторон, пропадает. Читатель, конечно, догадывается, что Беневольскому пришлось туго, но насколько сильно, больно и обидно, представить никак не может.

Кроме того, само по себе выражение «Милютины лавки» ныне ничего не говорит, в то время как для старых петербуржцев эти слова были наполнены реальностью и тесно связаны со всей историей Петербурга – и политической и хозяйственной.

Милютины лавки (или Милютин ряд) были одним из первых и значительных сооружений в Петербурге. Точно так же, как Петропавловская крепость, Исаакиевский собор, Адмиралтейство и Зимний дворец, Милютины лавки принадлежат к историческим, известнейшим архитектурным комплексам северной столицы и долгое время являлись одним из символических образов городского хозяйства и торговли. Милютины лавки были построены в качестве торговых рядов на Невском проспекте в 1735 году Алексеем Яковлевичем Милютиным, внуком родоначальника дворян Милютиных, сыном начальника царских рыбных промыслов в Астрахани, поставщиком осетрины, белужины, севрюжины и черной паюсной икры к царскому столу.

В Милютиных лавках – этом чреве Петербурга – в начале XIX века были сосредоточены все самые лучшие и разнообразнейшие продовольственные товары, которые только можно было найти в то время на необозримых просторах Российской империи. Прежде всего различная дорогая соленая, копченая, вяленая рыба (теша, балык, белорыбица, нельма, омуль, шемая, залом, пузанок) и икра – главная специализация Милютиных. Но одновременно здесь были представлены все тогдашние дары Юга, Прикаспия, Кавказа: суходольский (астраханский) рис, кизлярская водка (фруктовый коньяк), разнообразные фрукты: гранаты, персики, абрикосы, виноград и шипучие вина: цимлянское, донское, горское. Была здесь и дичь: турачи, фазаны, стрепеты, дрофы, серны, олени.

В Милютиных лавках не только торговали провизией на вынос, оптом и в розницу, но для богатых покупателей содержались «кабинеты», или «номера», где гости могли попробовать все, что хотели из предлагаемой на продажу снеди: в холодном виде, в качестве закусок, или в горячем, в форме обеда или ужина.

Именно там, где мерилом отношения хозяев и приказчиков к покупателям были деньги, размер покупок, можно было встречаться «без чинов», не соблюдая сословных рамок. Здесь общались дворяне, генералы, купцы, промышленники, состоятельные мещане. Вот почему содержатель типографии Прохоров мог оказаться в Милютиных лавках соседом по столику генерала Звездова.

Но вернемся к кулинарному антуражу в «Студенте». Конечно, он богаче, разнообразнее, чем в водевиле «Кто брат, кто сестра». Но и здесь выдержан в целом еще в традициях конца XVIII века, служа символическим знаком внешнего положения действующих лиц – либо их сословной принадлежности, либо их положения в семье, среди своих, или же для самого примитивного обозначения их страстей. Драматург избегает всячески и «кулинарной» конкретности и сколь-нибудь заметной и определенной «кулинарной» характеристики своих героев, ибо Грибоедов в 1816–1817 годах все еще рассматривает кулинарный антураж, исходя из традиций XVIII века, как «низменный».

В «Горе от ума», то есть спустя семь лет, писатель не только существенно отходит от этих традиций, но и, более того, решительно порывает с ними.

Во-первых, здесь и намека нет на то, чтобы использовать кулинарный антураж как знак, символ или указание на сословные позиции или отношения. Для автора, скорее, такими сословными символами служат фортепиано и флейта – музыкальные инструменты, их звук. И не случайно он начинает свою пьесу не с интерьера гостиной залы, в полдень или пополудни, как в пьесах того времени, а с раннего утра, чтобы решительно избежать всякого естественного кулинарного антуража. В течение всего первого действия вообще нет ни милейшего повода или намека на введение этого приема.

Зато второе действие прямо начинается с кулинарной тематики, и уже одно это создает необходимый контраст между первым и вторым действием, их атмосферой, настроем. Но главное различие состоит в том, что сам кулинарный антураж превращается из схематического ярлыка в кулинарную конкретность, в указание на конкретные блюда или на не менее конкретные обстоятельства или следствия обеда. Все реплики такого рода исходят от Фамусова, и, таким образом, этот кулинарный антураж служит для его характеристики как человека приземленного, крепко, тесно связанного с жизнью.

Грибоедов создает эту характеристику при помощи кулинарного антуража более сложно, более опосредствованно, чем Фонвизин в «Недоросле». Это уже не локальная характеристика, и относится она не столько лично к Фамусову, сколько к московскому дворянскому обществу в целом, а потому у Грибоедова даже кулинарный антураж приобретает не просто иллюстративное, а общественное, почти историческое значение.

В устах Фамусова обед, связанные с ним обстоятельства вырастают в характерный, заметный и важный признак эпохи и особенно старой, дворянской Москвы.

А, батюшка, признайтесь, что едва

Где сыщется столица, как Москва. <…>

Ведь только здесь еще и дорожат дворянством.

Да это ли одно? возьмите вы хлеб-соль:

Кто хочет к нам пожаловать – изволь;

Дверь отперта для званых и незваных,

Особенно из иностранных;

Хоть честный человек, хоть нет,

Для нас равнехонько, про всех готов обед.

В то время как Фамусов гордится этим обстоятельством, подымает его на уровень национальной русской добродетели, с величайшим пиететом вспоминает, что его дядя, будучи вельможей, – «не как другой, и пил и ел иначе», то Чацкий, не отрицая нимало этого факта, дает ему совершенно иное социальное освещение:

Да и кому в Москве не зажимали рты

Обеды, ужины и танцы? —

то есть рассматривает их как тоже почти национально узаконенный, московский вид взятки, подкупа, угождения. Однако для Фамусова московская кухня, московское гостеприимство отнюдь не ограничиваются этой подмеченной Чацким весьма важной, но все же не единственной своей стороной. Со своих жизненных, материальных, молешоттовских позиций он гораздо шире смотрит на вещи, для него обед – предмет почти философского обобщения, как концентрированное выражение сложности и многообразия действительности:

Куда как чуден создан свет!

Пофилософствуй – ум вскружится;

То бережешься, то обед:

Ешь три часа, а в три дни не сварится!

И на этом фоне лучше различим ограниченный, идеалистический критицизм Чацкого. Так Грибоедов очень тонко, опосредствованно оттеняет на фоне сочного, живого, созданного из плоти, грубоватого Фамусова несколько ходульный, нервный, ломкий, пронизанный неведением о реальной жизни образ Чацкого.

Второе действие завершается приглашением на обед. Но оно вовсе не традиционно. И здесь четко очерчен вызывающий разрыв с драматургически-литературными традициями.

Это не общее приглашение на обед всех действующих лиц, а приглашение сугубо частное, да к тому же относящееся к второстепенному персонажу пьесы, и фактически – приглашение тайное, запретное, неприличное, где слово «обед» служит лишь для маскировки, прикрытия.

Дело в том, что приглашает Молчалин служанку Лизу: «Приди в обед, побудь со мною…».

Вслед за этим по контрасту следует уж совершенно нетрадиционный отказ от обеда со стороны Софьи:

Сегодня я больна и не пойду обедать,

Скажи Молчалину и позови его,

Чтоб он пришел меня проведать.

Нам трудно себе представить, каким громом, как ошеломляюще действовали эти «простые» слова на современников Грибоедова. Они звучали почти бунтарски, вызывающе в той хлебосольной Москве, панегирик которой в начале того же акта произносил Фамусов. Они говорили о том, что молодое поколение – не только Чацких, но и Молчалиных, Софий и даже Лиз – «испортилось», имеет «завиральные идеи», порвало самым бесстыдным образом с традициями фамусовской среды. Но все это обнаруживается пока только в мелочах.

Сказав во втором действии сразу все, что только можно было сказать при помощи кулинарного антуража, Грибоедов совершенно не возвращается к упоминанию пищи на протяжении следующих третьего и четвертого актов. Там они не нужны. Там иной накал, иной рисунок характеров. И в этом умении сконцентрировать в нужном месте в нужное время наиболее эффектные приемы проявился в Грибоедове и гениальный драматург, и великий писатель, знающий все тайны такта, меры и вкуса.

То, что это именно так, и то, что это результат упорнейшей работы, показывает сопоставление различных вариантов «Горя от ума» с окончательным текстом пьесы. Первоначально, в черновиках, Грибоедов намеревался отвести кулинарному антуражу гораздо больше места, исходя из охарактеризованного выше значения хлебосольства как московской специфической добродетели и черты. Но затем он пошел по иному пути, сосредоточив всю эту тематику во втором акте и убрав почти все упоминания о конкретных блюдах, которые он вначале считал необходимым сохранить, чтобы продемонстрировать их чисто московскую окраску.

В окончательном тексте, как известно, названы лишь два конкретных продукта: форели и шампанское. О первых вспоминает Фамусов, о втором – Чацкий, Загорецкий, Репетилов. В черновиках же реплика Фамусова включает, кроме форелей (на них он был зван), также и отрицательную характеристику московской кухни – сетование на обильное использование ею мучных, грибных и кислых блюд, которые считались прежде источником несварения желудка. Фамусов перечисляет их: «грибки и кисельки, щи, кашки в ста горшках». Но позднее Грибоедов пришел к выводу, что в устах Фамусова должна остаться лишь самая положительная характеристика московской кухни, ибо его «объективный», или, как теперь бы сказали, «сбалансированный», отзыв о ней был не типичен и ослабил бы тот эффект, то значение, которое приобретал кулинарный антураж для характеристики Фамусова и всего московского дворянства. Что же касается неоднократных упоминаний в «Горе от ума» шампанского, то сопоставление этих реплик достаточно ясно показывает, что Грибоедов отразил в гротескном виде свое отрицательное отношение к этой стороне московской и петербургской светской дворянской жизни, характерной не только для гвардейской и писательской «богемной» среды, но и для солидных бар, злоупотреблявших этим заморским напитком.

Грибоедову, ставшему свидетелем того, как в шампанском «утонули» многие его коллеги-поэты, было странно наблюдать это явление из своей кабинетной тиши, и поэтому он решил воспользоваться своей пьесой, чтобы отразить это больное место русской жизни.

Чацкий клянет общество, где шампанским поят на убой, а представители этого общества, в свою очередь, обвиняют Чацкого, что он пьет шампанское стаканами, бутылками, бочками. И слух, что Чацкий сошел с ума, так как спился, кажется всем нормальным, естественным и понятным, несмотря на то что это меньше всего похоже именно на Чацкого. Но общество судит по себе, а для него «пить шампанское бутылками» в 20-е годы XIX века казалось уже естественным, обычным.

Так, Грибоедов и в этом эпизоде использует упоминание шампанского для почти общественных обобщений. То же самое относится и к использованию драматургом всего остального кулинарного антуража: он всегда выстроен в пьесе так, что бьет по важным целям. В этом отношении кулинарный антураж Грибоедова занимает совершенно особое место в русской драматургии.

Продукты и блюда

• Грибки

• Кисельки

• Кашки

• Щи

• Форели

• Фрукты

Напитки

• Чай

• Бургонское

• Шампанское

Конечно, по количеству «единиц» и по их конкретности кулинарный антураж в пьесах Грибоедова крайне скуден, беден. Но если отвлечься от чисто количественных показателей и посмотреть, что стоит за скупо упоминаемыми драматургом «пищевыми объектами», то станет видно, как в самое малое он сумел вместить многое в смысле того, что позволял читателю и зрителю додумывать самому.

Обращает на себя внимание то, что Грибоедов всю еду упоминает только во множественном числе. И это сохраняется как в черновиках-вариантах, так и в основном тексте пьесы. Именно это и дает возможность зрителю-читателю сразу мысленно представить все многообразие той или иной кулинарной группы, вызвать всех ее представителей в своей памяти.

Грибки – это значит все основные виды столовых грибов, использовавшихся в московской кухне: белые, рыжики, грузди, печерицы (шампиньоны) – в сушеном, жареном, соленом виде. Иными словами – дюжина вариантов, как минимум, не считая других, неблагородных грибов.

Кашки в ста горшках. Это не было преувеличением, как может показаться ныне. Каш в 20-х годах XIX века в московской кухне было много: черная (ржаная), зеленая (из недозрелой ржи), гречневая, полбяная, пшеничная, ячневая, перловая, овсяная, пшенная, сорочинская (рисовая), смоленская, гурьевскяя, манная, гороховая, чечевичная. Итак, свыше дюжины каш, если не считать еще технологические разновидности каждой из них – крутая, размазня, кашица.

Кисельки – имеются в виду, во-первых, русские мучные кисели: ржаной, овсяный, пшеничный, гороховый. Во-вторых, только после Отечественной войны 1812 года стали входить в моду в России у дворян западноевропейские ягодно-фруктовые кисели на крахмале (в то время только на мондамине, привозимом из Франции). В Москве стали делать кисели: клюквенный, брусничный, земляничный, клубничный, вишневый, малиновый, ревеневый, черничный и яблочный. Так что Грибоедов с полным правом упоминал о них только во множественном числе – ведь всего киселей было более дюжины!

Щи – в то время оставались единственным общенациональным блюдом как у богатых, так и у бедных. Разница была лишь в том, что у бедных были щи пустые, а у богатых, у дворян самые разнообразные: свежие, зеленые, репяные, рахманные, богатые, постные (с грибами), кислые суточные, щи с бараниной, щи с солониной, щи с говядиной, щи со свининой, щи сборные и, наконец, щи серые (из молодой капустной рассады). Таким образом, и здесь – свыше дюжины блюд.

Подведем итоги: 48 каш, 13 киселей, 14 щей, 12–20 разновидностей грибных блюд – всего 95, то есть фактически 100. «В ста горшках» – Грибоедов не ошибся! Но вычеркнул эту строчку из окончательного варианта. Почему? Возможно, он предполагал вначале (музейный автограф – второе действие, первая сцена) дать сжатую и притом насмешливо-пренебрежительную характеристику русской кухни, подчеркнув при этом ее главную отрицательную черту, как полагали в то время, – тяжесть и трудноперевариваемость ее мучных и кислых блюд.

Об этом все время говорили и даже писали французские повара, работавшие в России, которым были действительно в диковинку русские каши, поскольку французская кухня, как и все южно-европейские, их не знает вовсе. Однако в Англии и Ирландии овсяная каша – главное национальное блюдо; в Скандинавии каша – тоже овсяная или полбяная и ячменная – древнейшее ритуальное, священное блюдо. То же самое и у финнов, карел, где перловая каша – основное национальное блюдо. На севере Европы у всех народов потребление каш естественно и вызвано главным образом своеобразием климатических условий, в которых каши служат непременным оздоровляющим средством. Точно так же, как и щи в России.

Грибоедов, как типичный «западник», дипломат, имел, разумеется, предубеждение к «тяжелому» «деревенскому» русскому столу. Однако позднее, ознакомившись в Грузии с местной кухней, не чуждой каш как замены хлеба (гоми, кукурузная каша), а также, видимо, попробовав многие армянские каши в Персии и Армении (ариса, похиндз, зернушка), Грибоедов понял, что употребление каш – интернациональное явление и тесно связано с питанием людей в экстремальных климатических ситуациях и поясах: либо в сыром и холодном климате, либо в сухих субтропиках и при высокогорье. Здесь каши помогают жить, здесь без каш не обойтись. И это было первой причиной, почему Грибоедов снял критику «грубости» русской национальной кухни из уст Фамусова.

Вторая причина была не менее принципиальной. Поскольку «Горе от ума» было, в частности, направлено против подражательности иностранцам, то было бы непоследовательно и противоречиво осуждать русские национальные нравы, кухню в том же самом произведении, в котором с таким пафосом говорилось:

Ах! если рождены мы все перенимать,

Хоть у китайцев бы нам несколько занять

Премудрого у них незнанья иноземцев.

Вот почему Грибоедов в конце концов остановился на варианте, где Фамусов, с одной стороны, хвалил московское хлебосольство (не говоря о его составе, о кухне), а с другой, – конкретно упоминал лишь одно блюдо – форелей. Выбор этого блюда был сделан Грибоедовым неспроста. Во всяком случае, вовсе не потому, что это слово хорошо подходило по рифме. Рифму Грибоедов мог бы придумать любую.

Дело в том, что Грибоедов достигал упоминанием именно этого блюда сразу нескольких, и притом разнородных, целей, что было вообще характерно для всей его пьесы и что сразу же заметил Пушкин, которому эта многоплановость, эта многоцелевая установка комедии не понравилась. Он прямо сказал, что в «Горе от ума» «ни плана, ни мысли главной, ни истины» нет, но тут же оговорился, что там много ума и что единственное умное действующее лицо – сам Грибоедов. А потому «драматического писателя должно судить по законам им самим над собою признанным», и, следовательно, раз Грибоедов сам счел что-то необходимым, значит, с этим надо считаться, с этим следует мириться и не осуждать.

Мы же подчеркнем, что это надо еще понять и разъяснить. На конкретном упоминании форелей такую многоплановость Грибоедова показать легче всего.

Форели в 1821–1824 годах были модным блюдом среди русской аристократии. О них, кстати, позднее упоминает и А. С. Пушкин в «Евгении Онегине».

Когда Фамусов говорит, что

«К Прасковье Федоровне в дом

Во вторник зван я на форели»,

то, следовательно, он должен пойти на званый обед, где главным блюдом будут форели.

Это вовсе не означает, что будут подаваться только форели. Там может подаваться несколько, даже десятки, блюд, начиная с закусок, супов, жаркого и кончая разнообразным десертом. Но главным, центральным блюдом, которому отводится роль демонстрировать щедрость хозяйки и достижения поварского искусства ее дворовых, будут форели, то есть нечто новое, то, что данная хозяйка – данный хлебосол – своим гостям еще не предлагала.

Обычай звать на какое-то центральное блюдо существовал в России с начала XVIII и сохранился до конца XIX века. Так, звали на осетра донского, на стерлядь сурскую, на икру уральскую, на семгу беломорскую, на рыжики каргопольские, на балык астраханский, на наважку мезенскую, на омулька байкальского, на шемаю азовскую, а также на гуся, индейку, поросенка с кашей, то есть либо на какое-нибудь торжественное блюдо, либо на такое региональное, производимое далеко, которое не всегда привозилось для продажи в Москву, а доставлялось откуда-нибудь с оказией, специально для данного хозяина.

Форель очень подходила для такого званого обеда. В Москве ее не было. В Петербург эту рыбу обычно привозили из Финляндии и Эстонии (с водопадов Кивач и Нарвы), но в Москву доставляли чаще всего из усадеб крупных вельмож, разводивших форель в своих поместьях, если те имели порожистые речки. Само приготовление форели не было свойственно русской кухне. Отваривали ее в виноградном сухом вине (бургонское, шабли) или, за неимением его, – в шампанском. А подобную роскошь мог себе позволить далеко не всякий дворянин. Вот почему форели считались изысканным блюдом французской кухни. Так что московский хлебосол Фамусов, идя «на форели», становился на платформу именно того смешения французского с нижегородским, против которого восставал в своей пьесе Грибоедов. Упоминая форелей, драматург тем самым подпускал тонкую шпильку под Фамусова, «разоблачал» его показной русский патриотизм.

Но одновременно, называя форелей, Грибоедов как бы вспоминал для себя самого то, что было ему близко. Ведь форелей он ел в тифлисских духанах, где их тоже, как и во Франции, варили в вине (кислом грузинском) и где они назывались по-другому – ишхан, но по вкусу были такими же. Это единственное конкретное блюдо во всей пьесе Грибоедова, и названо оно именно потому, что напоминало автору Кавказ.

Таким образом, даже простое упоминание форелей далеко не столь просто по своим задачам, как это может показаться первоначально. И это характерно для всей пьесы.

Если спросить теперь, можно ли представить себе на основе всех пьес драматурга «обед Грибоедова», то придется на это дать только отрицательный ответ. Такой обед нельзя составить. Форели с кашей или с щами несовместимы. Но в то же время щи с кашей и кисель он отрицал. Значит, остаются одни только форели с шампанским? Но это не обед. Это блюдо для гусарской пирушки. Значит, Грибоедов, найдя себя в кабинетной работе дипломата и писателя, получив мощный бытовой тыл в лице грузинской родни[10], смог совершенно отгородиться от всяких бытовых, в том числе и обеденных, забот, поручив это дело целиком женской части своего дома, как это и принято на Востоке, чего не мог позволить себе московский, русский барин – будь то Фамусов или любой граф или князь, который должен был, по крайней мере, лично заказывать обед своему повару, беседовать, дискутировать с ним на кулинарные темы. А это предполагало большую кулинарную осведомленность. Грибоедов же был освобожден с 1817 года от подобных забот совершенно. Вот почему из всех кулинарных воспоминаний у Грибоедова остались в памяти лишь воспоминания гусарской юности. Отсюда и форели, и шампанское, как единственно конкретные кулинарные реалии в его знаменитой пьесе.

А. С. Пушкин

1799–1837

О творчестве А. С. Пушкина написано так много, что литературоведческая Пушкиниана практически необозрима, и в ней, как считается, уже не оставлено белых пятен. И все же пока не было попытки серьезно посмотреть на то, как Пушкин вводил в свою поэзию, прозу и драматургию кулинарный антураж, какое уделял ему внимание, какую отводил роль и, главное, с какими целями использовал.

Литературоведы, как правило, не будучи специалистами в области истории кухни и гастрономии, попросту не могли оценить Пушкина в этом отношении и даже, больше того, – не способны были понять, что и здесь, в этой, казалось бы, малости, гений остался гением.

Пушкин не только проявляет поразительную осведомленность в вопросах современной ему кухни, не только точен, безошибочен в деталях, но и живо интересуется этой тематикой, оттачивает свою кулинарную лексику (что особенно заметно при сравнивании черновиков с окончательными текстами) и обнаруживает подлинную глубину профессиональных суждений, а также использование кулинарного антуража во всех жанрах своего творчества.

Вот почему у Пушкина нельзя отделять кулинарный антураж в поэзии от прозы и драматургии: они нерасторжимы. Выделив один какой-либо жанр, мы совершенно не увидим целого, целостной картины.

Можно сказать, что А.С. Пушкин по многообразию форм использования кулинарного антуража и по количеству кулинарных лексем не только не уступает никому из русских классиков, включая Н.В. Гоголя и А.Н. Островского, но даже оставляет позади узкоспециализирующегося на кулинарной поэзии своего современника В.С. Филимонова, ибо те, превосходя, разумеется, Пушкина по частоте употребления кулинарного материала, совершенно не могут состязаться с ним в утонченности и разнообразии форм подачи, в легкости и органичности введения «кулинарных» инкрустаций в текст, в сюжет, в окраску психологической характеристики и тем более в… политическую полемику и политическую сатиру.

Мы остановимся в первую очередь, разумеется, на драматургии Пушкина, но не ограничимся ею, а привлечем также пушкинскую поэзию и прозу.

Из драматургии А.С. Пушкина, с точки зрения нашей тематики, интерес представляет лишь «Борис Годунов» как главное, основное произведение этого рода, полностью законченное, отработанное автором и притом посвященное русской жизни. Все остальное, а именно: «Маленькие трагедии» («Моцарт и Сальери», «Скупой рыцарь», «Каменный гость»), «Сцены из рыцарских времен», «Анджело» и, наконец, незавершенная «Русалка», во-первых, по своим сюжетам совершенно не относятся к русской тематике, а во-вторых, практически лишены кулинарного антуража и потому, естественно, должны быть исключены из нашего рассмотрения.

В скобках можно лишь заметить, что, по всей вероятности, и сам Пушкин старался в нерусских сюжетах как бы избегать тех деталей, о которых он не имел ясного представления и о коих не мог самостоятельно судить, а потому опасался сделать какую-либо недостойную своего пера ошибку. Это весьма примечательно для его взыскательности ко всему тому, что он писал. Лишь в исключительных случаях Пушкин доверял специалистам там, где ему необходимы были какие-то чисто этнографические штрихи из нерусской жизни. Так, работая над «Русланом и Людмилой», он искал через своих друзей, живших в Финляндии (Лидия Закревская, А. Муханов, Е.А. Баратынский), какое-либо финское имя для колдуньи – подруги Финна. Однако в то время в Финляндии были распространены лишь шведские личные имена, а простонародных финских имен «интеллигентные» друзья Пушкина и сами не знали, да и контактов с настоящими финнами у них не было. Отсюда произошло следующее недоразумение: через третьи-четвертые руки кто-то из круга Закревского узнал вместо женского финского имени финское название женщины – naine (найне). Пушкину его сообщили, разумеется, с неправильным произношением и неточным написанием. Так произошла пушкинская Наина – колдунья, имеющая какое-то восточно-фантастическое, а вовсе не финское имя.

Аналогично обстояло дело и с упоминанием в «Русалке» жареного петуха как «украинского блюда». Пушкин контаминировал слышанное или даже виденное им во время пребывания в «проклятом городе Кишиневе» молдавское ритуальное блюдо «рэсол» (заливной петух)… с украинской свадебной «курочкой» и пирогом-курником: получился «жареный петух», которым кормят молодых там, на «Украине», за которую тогда принимали и Новороссию, и Бессарабию, не делая разницы между украинцами и молдаванами.

Но таких ляпов, хотя и базирующихся на каких-то подлинных данных, у Пушкина очень мало, едва ли не два-три. Тем не менее он предпочитал вообще не зависеть от того, чтобы ему приходилось через кого-то узнавать о тех или иных этнографических деталях. Вот почему его «русские», то есть целиком основанные на русском материале произведения совершенно свободны от каких-либо неточностей, а «нерусские» он старался любыми деталями, любым национальным антуражем не переоснащать.

«Борис Годунов»

1825

«Борис Годунов» не обозначен автором как трагедия, но пьеса близка к этому жанру. Особенно в сценах, где действует сам Борис. Именно в этих сценах Пушкин подает кулинарный антураж в форме широкого обобщения, в почти абстрактно-высокой, торжественной форме, устраняя тем самым бытовизм – приземленность, которая связывается со всяким упоминанием еды или застолья. Практически этот оригинальный и совершенно не бросающийся в глаза, почти неприметный «легкий рисунок свинцовым карандашом», каким Пушкин набрасывает кулинарный антураж, проявляется следующим образом.

В картине «Кремлевские палаты» только что избранный на царство Борис дает распоряжение боярам:

…сзывать весь наш народ на пир,

Всех, от вельмож до нищего слепца;

Всем вольный вход, все гости дорогие.

По сути дела, здесь в широкой, эпической, обобщающей форме звучит то самое приглашение к столу, которое использовалось традиционно драматургами как прием завершающий, прерывающий театральный акт. Однако пушкинское приглашение к столу звучит из царских уст и обращено к боярам как приказание через них, опосредствованно, осуществить приглашение, а потому дается в инфинитивной форме, да еще в третьем лице; само же застолье именуется не конкретно «обедом» или «ужином», а пиром – особым торжественным видом застолья. Этим усложнением формы достигается отрыв от «земли», утонченность, абстракция конкретного в высокоторжественном. Такова грамматическая форма. Но ей под стать и сама лексика.

Пир – это весьма своеобразное застолье. С одной стороны, оно не имеет точно фиксированного времени в течение суток, как это имеют завтрак, обед и ужин, про которые можно всегда точно сказать, когда они происходят, и потому по ним определяется время и в жизни, и в пьесе. С другой стороны, само по себе время, отводимое на пир, чрезвычайно протяженно – ведь история знает не только пиры, происходившие несколько часов или даже суток, но и непрерывные многонедельные пиры. Таков, например, семинедельный пир, устроенный в 1429 году великим князем литовским Витовтом, пригласившим почти всех монархов Европы на торжество по поводу обещания папы римского присвоить ему королевский титул, а Литве статус королевства. И в то же время заведомая длительность пиров неопределенна. Никто не может сказать, сколько продлится тот или иной пир: ни его хозяин, ни гости, – ибо в ходе застолья всегда что-нибудь случается, что стихийно влияет на продолжительность пира.

Вот эти-то свойства пира: неопределенность, продолжительность, стихийность – все, что невозможно определить, предугадать и конкретизировать, и использует Пушкин, чтобы ввести оторванный от приземленности, бытовщины возвышенный кулинарный антураж даже в трагедию. Поэт дает его в сильно преобразованном, обобщенно-эпическом виде, используя торжественные грамматические и лексические формы, и этот прием делает такой кулинарный антураж вполне уместным даже в трагедийном жанре.

То, что это у Пушкина не случайность, а определенный прием, подтверждает и следующая картина, «Келья в Чудовом монастыре», где летописец Пимен, а также чернец Григорий, будущий Самозванец, также упоминают о пирах:

Пимен

Мой старый сон не тих и не безгрешен,

Мне чудятся то шумные пиры,

То ратный стан… <…>

Григорий

Зачем и мне не тешиться в боях,

Не пировать за царскою трапезой?

Как видим, перекличка здесь явная: пиры, пировать повторяется как рефрен, причем в таком контексте, который настолько строго выдержан в высоком лексическом стиле – трапеза, бои, ратный стан, – что в нем пиры и пирование как бы «отрешаются» от всякого конкретного кулинарного смысла и превращаются в некий возвышенный образ недосягаемой или прошедшей мечты.

Другим примером эпического, обобщающего характера, какой у Пушкина принимает трагедийный кулинарный антураж, служат слова Бориса в его знаменитом монологе в картине «Царские палаты»:

…Я думал свой народ

В довольствии, во славе успокоить… <…>

Я отворил им житницы…

Здесь вновь мы видим искусное сочетание обобщающего и расплывчато-абстрактного понятия довольствие с высокостильным конкретным житницы.

Интересно, что летописец под 1601 годом отмечает, что царь Борис отворил для народа бесплатно «царские амбары». Пушкин, стало быть, совершенно сознательно находит и применяет более высокостильное слово, чем в летописи, – житницы.

Пушкин употребляет в «Борисе Годунове» и другой прием: он рассеивает в репликах действующих лиц отдельные изолированные упоминания названий напитков. Он как бы сочетает (а может быть, и противополагает?) абстрактно-обобщенные упоминания застолья с конкретными упоминаниями кулинарных реальностей, которые образуют даже не кулинарный антураж, а лишь как бы его… пунктир.

И несмотря опять-таки на неприметность этого пунктира, он звучит контрастом к высокой царской лексике.

В сцене «Корчма на Литовской границе» Пушкин заставляет своих героев произносить такие соответствующие этому месту слова, как водка, вино, и вместо житницы – хлеб.

Это чувство стиля чрезвычайно характерно для Пушкина, который выдерживает его и далее: на ужине в доме Шуйского последний говорит о вине, а его гость, Афанасий Пушкин, упоминает еще пиво и мед.

Если попойка в корчме, устроенная беглыми монахами, указывает на их низкое, «подлое» происхождение, то застолье у Шуйского, где употребляют более утонченные и более дорогие алкогольные напитки, символизирует уже подлость этого царедворца, для которого вино, пиво, мед лишь «сладкие», «коварные» средства для развязывания языка своих гостей и для проникновения в их мысли.

Эту же символическую роль указания на коварство играет и упоминание токайского вина в сцене разговора Мнишека с Вишневецким в Самборе («венгерское, душистый ток, струя как жир густая»).

После этого эпизода, начиная со знаменитой сцены у фонтана и до конца пьесы, никаких, даже самых малейших, упоминаний кулинарного свойства ни в обобщающем, ни в конкретном виде уже нет. С этого момента ведь начинается борьба, и политическая и военная, то есть героика, патетика «Бориса Годунова» – и историческая, и художественная.

Таким образом, если в первой четверти пьесы Пушкин употребляет возвышенную, царскую терминологию, а во второй четверти по контрасту конкретную и по значению низкую, касающуюся только алкогольных напитков, то во всей второй половине пьесы нет абсолютно никаких кулинарных слов.

В целом же кулинарный антураж, примененный Пушкиным в «Борисе Годунове», носит чрезвычайно условный характер. Он сводится в конкретной своей части лишь к алкогольным, крепким напиткам. Во-первых, это объясняется историчностью пьесы и стремлением не только Пушкина, но и других драматургов в исторических пьесах упоминать лишь алкогольные напитки, как «вечные», «внеисторические», а не те или иные блюда, чтобы избежать всяческих ошибок. Во-вторых, в напитках Пушкин был, можно сказать, специалистом, и это он доказал, как мы увидим ниже, в «Евгении Онегине».

Наконец, в-третьих, алкогольные напитки это единственно удобный театральный, сценически оправданный способ имитировать питье и еду при помощи самой примитивной и всегда находящейся под рукой бутафории, и потому именно напитками любой драматург в первую очередь заполняет в своих пьесах те лакуны, которые отведены под кулинарный антураж.

Однако есть и четвертое, наиболее вероятное оправдание для применения только алкогольных напитков как единственно конкретных кулинарных образов в «Борисе Годунове». Пушкин ни на минуту не забывал, работая над своей пьесой, национального своеобразия России в ту эпоху, которую он изображал в «Борисе»: это была эпоха наибольшего расцвета пьянства, о чем мы имеем свидетельства таких очевидцев, как иностранные дипломаты и путешественники Герберштейн, Мейерберг и Олеарий, отмечавшие «циничность бесед за трапезой, пирами, даже в Кремле», и «ужасающее пьянство, как мужчин, так и женщин, а нередко и детей». «На пиру женщины, – писал Олеарий, – пришедшие даже с детьми, напиваются до потери сознания и в таком состоянии валятся спать прямо на пол вповалку с мужчинами. <…> Пьянство и разврат царят и среди паломников, ходящих на богомолье, являющееся зачастую лишь прикрытием для совершения противоестественных пороков». Герберштейн повествует о чудовищной русской ругани, которая «царит и среди бояр и среди народа. <…> Даже малые дети, еще не умеющие назвать ни Бога, ни отца, ни мать, уже имеют на устах эти слова…» Однажды на глазах Олеария «из кабака вышел совершенно голый человек, пропивший свою одежду, сорвал, шатаясь, в придорожной канаве пучок собачьей ромашки и, закрыв им свою наготу, весело, с песнями отправился домой».

Пушкин, как официальный царский историограф, не мог не знать всех этих фактов той эпохи и, как великий художник, он, естественно, попытался отразить их в обобщенной, сдержанной форме.

Скупое упоминание Пушкиным разных алкогольных напитков тесно связано с конкретными действующими лицами, называющими эти напитки, и служит их социальной характеристикой, социальным знаком, символом.

Хозяйка корчмы – вино (хлебное вино, эвфемизм водки).

Варлаам (старый монах) – водка (народный жаргон).

Шуйский (боярин) – вино (заморское, виноградное).

Афанасий Пушкин (боярин, старинный вотчинник) – мед (питный мед), пиво (домашнее).

Мнишек (польский магнат) – венгерское (токайское).

Лаконичность, сдержанность в обозначении характера лиц через характер напитков – поистине глубочайшая и символическая, и эта лаконичность предстает уже как вполне продуманный литературно-драматургический прием.

Так что та односторонность, «бедность» или «примитивность» в наборе кулинарного антуража в «Борисе Годунове», которая бросается в глаза спервоначалу, при ближайшем, более пристальном рассмотрении вполне оправдана и более чем искупается оригинальностью применения и изяществом введения этого антуража в ткань пьесы, тесной внутренней психологической связью его с сюжетом, действующими лицами, с эпохой и с общим замыслом, идеей произведения.

«Евгений Онегин»

1823–1831

Совершенно по-иному используется и трактуется кулинарный антураж в «Евгении Онегине».

Прежде всего здесь застолье широко выносится непосредственно на сцену (Онегин и Ленский в гостях за обедом у Лариных).

Во-вторых, здесь предстает весь современный автору репертуар кушаний и напитков, в котором он разбирается не как дилетант-потребитель, а как знаток. Поэтому вполне резонно предположить, что Пушкин упоминает в романе именно те кулинарные объекты, которые ему не только наиболее знакомы из его петербургского и деревенского быта, но, скорее всего, именно те, которые были ему лично наиболее приятны и наиболее часто употреблялись в его домашнем или общественном кругу.

В-третьих, в романе содержится несколько специальных кулинарных отступлений, посвященных исключительно характеристике меню отдельных ресторанов, домашнего дворянского стола в деревне, чайного стола и чаепития, а также характеристике отдельных вин, шампанских и бордоских.

В-четвертых, помимо этих локальных, компактных сгустков кулинарного антуража, по всему роману рассеяны многие точные, дельные упоминания блюд, напитков, готовых кушаний.

Все это вместе взятое дает широкое, подробное представление о современной Пушкину французской и русской кухне столичного и провинциального дворянства России в первой трети XIX века, создает адекватный действительности бытовой и кулинарный фон романа.

Пушкин считал, что такой фон не только оправдан, но и сам по себе является показателем реальности переданной в романе действительности. Именно поэтому он сравнивает себя в этом отношении с великим эпическим поэтом античного мира Гомером:

И кстати я замечу в скобках,

Что речь веду в моих строфах

Я столь же часто о пирах,

О разных кушаньях и пробках,

Как ты, божественный Омир,

Ты, тридцати веков кумир!

Вместе с тем Пушкин подчеркивает, что, рисуя и даже смакуя некоторые кулинарные подробности как гурман и художник, он вовсе не обманывается насчет того, что такой быт, в сущности, нелеп, бездуховен:

Несносно видеть пред собою

Одних обедов длинный ряд,

Глядеть на жизнь, как на обряд…

Нет, для Пушкина, как для человека диалектически, объективно, трезво и – что крайне немаловажно! – оптимистически смотрящего на жизнь, еда – не просто еда, а хорошая, очень вкусная, богатая еда – лишь один из непременных компонентов жизни, не признавать которого было бы непростительным лицемерием.

Это прежде всего тот компонент, который необходим для творчества, причем не сам по себе, а в гармоничном сочетании с остальными жизненно и творчески необходимыми компонентами:

Прогулки, чтенье, сон глубокий,

Лесная тень, журчанье струй,

Порой белянки черноокой

Младой и свежий поцелуй,

Узде послушный конь ретивый.

Обед довольно прихотливый.

Бутылка светлого вина,

Уединенье, тишина: Вот жизнь…

Теперь, когда авторское кредо Пушкина, его взгляд на истинное место и значение кулинарного антуража в жизни нам известно, посмотрим, как Пушкин-художник и Пушкин-гурман точными и «кулинарно грамотными» штрихами сообщает нам о своеобразии меню французской и русской кухни своей эпохи, о наиболее характерных, так сказать, фирменных блюдах в известнейших ресторанах его времени.

РЕСТОРАН ТАЛОНА В ПЕТЕРБУРГЕ

К Talon помчался: он уверен,

Что там уж ждет его Каверин,

Вошел: и пробка в потолок,

Вина кометы брызнул ток,

Пред ним Roast-beef

окровавленный,

И трюфли, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Страсбурга пирог нетленный

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым.

Еще бокалов жажда просит

Залить горячий жир котлет…

. . . . . . . . . . . .

Друзья и дружба надоели,

Затем, что не всегда же мог

Beef-steak и страсбургский пирог

Шампанской обливать бутылкой…

РЕСТОРАН ОТОНА В ОДЕССЕ

Однако в сей Одессе влажной

Еще есть недостаток важный;

Чего б вы думали? – воды.

Потребны тяжкие труды…

Что ж? это небольшое горе.

Особенно когда вино

Без пошлины привезено.

. . . . . . . . . . . .

Но мы, ребята без печали,

Среди заботливых купцов,

Мы только устриц ожидали

От цареградских берегов.

Что устрицы? пришли! О радость!

Летит обжорливая младость

Глотать из раковин морских

Затворниц жирных и живых,

Слегка обрызнутых лимоном.

Шум, споры – легкое вино

Из погребов принесено

На стол услужливым Отоном…

Иностранная кухня у Пушкина представлена как ресторанная, как кухня, которой пользуются преимущественно холостые молодые люди, прожигающие жизнь, как кухня отдельных модных, но всегда одинаковых, стабильных блюд экстра-класса. При этом она, в общем-то, космополитична, в ней соединены блюда английской, французской, бельгийской, немецкой, итальянской, средиземноморской (турецкой) кухни; ее характерной чертой является отсутствие первых блюд, супов; ее составляют в основном жирные мясные блюда, острые закуски и много, очень много разнообразных вин: шипучих (в виде шампанского, донского), сухих (молдавских, местных, совершенно не терпящих дальней перевозки), иностранных – средиземноморских, полусладких (кипрского, греческого).

Среди закусок: устрицы (черноморские мидии), лимбургский (бельгийский) сыр – мягкий, нежный, с острой, сильно пахнущей оранжевой грибковой микрофлорой; лимоны; жирный, наполненный паштетом из гусиной печени, сильно пряный, слоеный страсбургский пирог, а также холодный английский ростбиф – бычья вырезка, приготовленная так, что центр ее, внутренняя часть, остается полусырой, кроваво-розоватой.

Из горячих блюд: бифштекс из бычьей вырезки а ля Шатобриан (французская обработка английского национального блюда) – крупные кубические куски мяса, хорошо прожаренные до темно-коричневого цвета на углях и в меру поперченные, смазанные кусочком холодного (только что из погреба) сливочного масла и обильно осыпанные зеленью петрушки и укропа.

Другим горячим ресторанным блюдом были жирные котлеты, приготовляемые из молотого мяса, либо хорошо отбитые свиные.

Третьим были трюфели – земляные грибы, обжаренные в масле и сметане, подаваемые с картофелем. Трюфели шли как истинно французское блюдо, но не всегда или почти никогда после 1830 года не привозились из Франции. Уже в 30-х годах XIX века их добывали в России, в частности под Москвой, в дубняках, сохранившихся в самых ближайших московских пригородах – в Коломенском, в Бутове, под Подольском и у Серпухова.

Десерт составляли в качестве самых нежных, ароматных и экзотических фруктов ананасы, также лишь частично доставляемые из-за границы, а фактически выращиваемые в оранжереях и теплицах графов Шереметевых, князей Голицыных, Куракиных, Вяземских в их подмосковных усадьбах – Кускове, Останкине, Архангельском, Остафьеве. Утром или вечером пили кофе, причем по-восточному, а не по-венски.

Потом за трубкой раскаленной,

Как мусульман в своем раю,

С восточной гущей кофе пью.

Это означало, что кофе не процеживали через ситечко после варки, как в Западной Европе, а прямо выливали из турки в чашки.

Кофе, как правило, привозили в Петербург из Австрии через Германию и Польшу, Швецию, Финляндию, а в Одессу – из Турции и стран восточного Средиземноморья. Лимоны также были средиземноморскими – турецкими и кипрскими.

В целом Пушкин неоднократно дает понять – и прямо и еще чаще косвенно, – что иностранная кухня вообще, а ресторанная в частности, – это кухня для молодого, здорового, способного к сильным «кулинарным» переживаниям и «кулинарным» радостям человека, что ею можно пользоваться не постоянно, а в экстренных случаях, временно.

В конце концов, он не случайно подчеркивает (правда, в черновиках, не вошедших в окончательный вариант «Евгения Онегина»), что его герой, да и он сам

От жирных устриц черноморских…

. . . . . . . . . . . . . . . .

Уехал в тень лесов Тригорских,

В далекий северный уезд…

И берег Сороти отлогий,

И полосатые холмы,

И в роще скрытые дороги,

И дом, где пировали мы.

Именно русской, причем усадебной, простой деревенской, помещичьей, кухне у Пушкина посвящено гораздо больше строк, о ней он вспоминает по разным поводам, неоднократно, в разных местах своего романа.

Отношение у него к русской кухне весьма напоминает нам отношение Грибоедова: не без легкой иронии. Но Пушкин не вычеркивает упоминание о ней в окончательной редакции романа, а наоборот, насыщает его этими упоминаниями и в целом относится к русской еде как к элементу национальной культуры с большим уважением.

Внимательно вчитываясь в пушкинские строки, посвященные отечественным блюдам, питиям или продуктам, сопоставляя все эти упоминания с контекстом и, в более широком смысле, со всей ситуацией, в которую вкраплены эти упоминания, начинаешь понимать, что Пушкин желает при всяком удобном случае подчеркнуть региональный характер и региональное разнообразие русской кухни и русского кулинарного сырья, что он гордится этим многообразием, как одним из свидетельств разносторонности России и русского народа.

На первом месте, конечно, оказывается Москва с ее знаменитым хлебосольством. Пушкин отмечает два изделия, которыми славилась старая столица в его время: стерляжью уху, которой потчуют Онегина, и пряник, которым Таню кормили, когда она была маленькая.

Свою специализацию имеют и Валдай – Торжок – Тверь – родина русских заварных баранок – мелких сушек.

Тут у привязчивых крестьянок

Берет три связки он баранок…

Деревенское хозяйство в основном специализируется на солениях, квашениях, мочениях, заготовках народных напитков, приготовлении простых национальных блюд.

ЛАРИНА В ДЕРЕВНЕ

Солила на зиму грибы…

. . . . . . . . . . . .

У них на масленице жирной

Водились русские блины…

. . . . . . . . . . . .

Им квас как воздух был потребен…

ОНЕГИН В ДЕРЕВНЕ

Онегин шкафы отворил:

В одном нашел тетрадь расхода,

В другом наливок целый строй,

Кувшины с яблочной водой…

Пригород Петербурга, Охта, населенная финнами-маймистами, занимающимися содержанием коров и получением молока, сливок и сметаны, а также немцами-булочниками, пекарями, специализируется на обслуживании столицы молоком и хлебом. Охтенка – распространенное в начале XIX века в старом Петербурге название молочниц. (Слово это исчезло уже к середине XIX века и потому отсутствует в словарях.)

С кувшином охтенка спешит…

. . . . . . . . . . . . . . .

И хлебник, немец аккуратный…

Пушкин показывает региональное разнообразие русской кухни на хорошо известном ему, не раз изъезженном маршруте Москва – Петербург, где он сам не раз и покупал и ел все отмеченные им кулинарные изделия.

Иногда дорожная поварня вдохновляла Пушкина на целые стихотворные «кулинарные» инструкции, как это видно из письма С. А. Соболевскому от 9 ноября 1826 года.

У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармезаном макарони

Да яишницу свари.

На досуге отобедай

У Пожарского в Торжке.

Жареных котлет отведай

И отправься налегке.

. . . . . . . . . . . .

Поднесут тебе форели!

Тотчас их сварить вели.

Как увидишь: посинели,

Влей в уху стакан шабли.

Чтоб уха была по сердцу,

Можно будет в кипяток

Положить немного перцу,

Лука маленький кусок…

…В Валдае спроси, есть ли свежие сельди? если же нет,

У податливых крестьянок

(Чем и славится Валдай)

К чаю накупи баранок

И скорее поезжай…

Но в то же время все описания российского стола пронизаны у поэта самой откровенной иронией. Его критику, его острое сожаление вызывают не русские национальные блюда, а грубые, нелепые формы, в которых протекает застолье, сама обстановка шума, гама, тесноты, устаревшая и подчас даже оскорбительная манера обслуживания, а также небрежность в приготовлении пищи. Свою досаду на все это Пушкин старается скрыть флером иронии, чтобы никто не заметил, как искренне, болезненно переживает он то бескультурье, которым походя оборачиваются чисто кулинарные достоинства русской кухни.

Так, он сетует по поводу того,

• что «…чай хозяйки слишком сладкий», что «пирог пересолен»;

• что «…несут на блюдечках варенья с одною ложечкой на всех» (это у помещиков-то, у Лариных!);

• что «…за столом у них гостям носили блюда по чинам», – из-за чего, между прочим, случались недоразумения, обиды и даже споры;

• что «в палате Английского клоба… о кашах пренья слышит он…».

Однако, подобно Грибоедову, Пушкин сильно сократил именно эти критические высказывания в отношении организации русского стола и качества приготовления, оставив часть их в… черновиках и вычеркнув из основного варианта «Евгения Онегина».

Но с особой насмешкой и осуждением отнесся Пушкин к тому факту, что русские офицеры, пришедшие как победители Наполеона в Париж, вели себя недостойно, используя отведенный им лучший ресторан Парижа «Вери» лишь для того, чтобы демонстрировать свое бескультурье, то есть

…каждым утром у Вери

В долг осушать бутылки три, —

поведение весьма характерное и для нынешних «русских путешественников».

В октябре 1990 года наша пресса сообщила, что американцы были поражены и шокированы тем, что советские спортсмены в Сиэтле, на Играх доброй воли, с 9 часов утра набивались в местный бар и пили там дешевое пиво, хотя, по американским стандартам и привычкам, алкогольные напитки «нормальные пьяницы» употребляют только после ланча – после 13.00.

Наконец, Пушкин особенно критикует такое вечное российское зло, как отвратительную организацию обслуживания едой в дороге, а вовсе не национальные особенности русской кухни.

Теперь у нас дороги плохи…

. . . . . . . . . . . . . . .

Трактиров нет. В избе холодной

Высокопарный, но голодный

Для виду прейскурант висит

И тщетный дразнит аппетит.

Вообще, наибольшее число «кулинарных» стихов связано у Пушкина с дорогой, с переездами из одного места в другое, с путешествиями и разъездами по России, что вполне естественно, ибо в дороге он был вынужден обращать внимание на то, чтобы как-то и где-то перекусить, в то время как дома, в своем поместье или в Москве, в Петербурге эти вопросы решались проще: обедал Пушкин либо у своих многочисленных друзей и знакомых, либо на званых обедах вельмож, либо в клубах, столичных ресторанах, либо, наконец, был на полном обеспечении и попечении своих поместных крепостных слуг. В этом смысле показательно кроме уже цитированных выше строф из «Путешествия Онегина» стихотворение «Дорожные жалобы»:

Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать

И телятиной холодной

Трюфли Яра поминать?

. . . . . . . . . . . . . .

То ли дело рюмка рома,

Ночью сон, поутру – чай;

То ли дело, братцы, дома!..

Ну, пошел же, погоняй!..

Высоко ценя домашний стол, Пушкин в то же время не закрывает глаза на то, что еда в помещичьей среде превратилась в основное времяпрепровождение, что она стала для некоторых средством убить время, избавиться от скуки. Эта мысль повторяется им неоднократно, причем он находит крайне лаконичные и эффектные формы насмешки над этим явлением, сводя все к употреблению двух глаголов ел и пил как к синониму смысла жизни.

А сам в халате ел и пил…

. . . . . . . . . . . . . .

Попы и гости ели, пили…

Все так же смирен, так же глух

И так же ест и пьет за двух.

«Пил, ел, скучал, толстел, хирел»

– история жизни помещика, выраженная пятью глаголами.

Прикажут Ольге чай готовить:

Там ужин, там и спать пора —

день так и проходит в переходе от одной еды к другой.

В то же время Пушкин вовсе не отрицает значения еды, что мы уже отмечали выше. Он сам гурман, жизнелюб, ценитель хорошего стола, но он за разнообразную: и «иностранную», западноевропейскую, средиземноморскую, и русскую национальную, и всякую иную – вкусную кухню, а главное, за культурную организацию еды. Вот почему наряду с критикой Пушкин сообщает и о своей позитивной программе в этом отношении.

Во-первых, он за то, чтобы есть вовремя и столько раз, сколько это положено традиционными вытями:

…Люблю я час

Определять обедом, чаем

И ужином. Мы время знаем…

. . . . . . . . . . . . .

Желудок – верный наш Брегет…

Во-вторых, он за то, чтобы стол был правильно организован специалистами поварского дела, пища приготовлялась бы по всем правилам. Он называет поэтому мудрецами и счастливцами русских эпикурейцев:

Эпикурейцы-мудрецы…

. . . . . . . . . . . . .

Вы, школы Левшина птенцы, —

имея в виду Василия Левшина, тульского помещика, автора шеститомного «Словаря поваренного, приспешничьего, кондиторского и дистилляторского» – основного кулинарного пособия по иностранной и русской кухне конца XVIII века (1793–1796, Москва).

В-третьих, он за сочетание еды и занятий спортом. В пику тому распространенному в первой половине XIX века стереотипу, что кофе (или чай) обязательно пили в постели, «едва продрав глаза», Пушкин приводит пример совершенно иного поведения Онегина, который, проснувшись рано утром,

…отправлялся налегке

К бегущей под горой реке…

. . . . . . . . . . . . .

Сей Геллеспонт переплывал,

Потом свой кофе выпивал…

В конце концов Пушкин дает в «Евгении Онегине» такую же общую сводную картину-характеристику русского помещичьего домашнего званого обеда, какую он дал в отношении ресторанов в Петербурге и Одессе.

Но кушать подали. Четой

Идут за стол рука с рукой.

. . . . . . . . . . . . .

На миг умолкли разговоры:

Уста жуют. Со всех сторон

Гремят тарелки и приборы,

Да рюмок раздается звон.

. . . . . . . . . . . . .

Но целью взоров и суждений

В то время жирный был пирог

(К несчастию, пересоленный);

Да вот в бутылке засмоленной,

Между жарким и блан-манже,

Цимлянское несут уже…

. . . . . . . . . . . . .

Довольный праздничным обедом,

Сосед сопит перед соседом…

Но кушать подали. Четой Идут за стол рука с рукой. . . . . . . . . . . . . . На миг умолкли разговоры: Уста жуют. Со всех сторон Гремят тарелки и приборы, Да рюмок раздается звон.. . . . . . . . . . . . . Но целью взоров и суждений В то время жирный был пирог (К несчастию, пересоленный); Да вот в бутылке засмоленной, Между жарким и блан-манже, Цимлянское несут уже… . . . . . . . . . . . . . Довольный праздничным обедом, Сосед сопит перед соседом…

Набор блюд, сообщаемый Пушкиным здесь, между тем невелик, что сделано, несомненно, намеренно – с целью подчеркнуть провинциальность среды Лариных и объяснить тем самым чисто кулинарным путем и аргументом всю несовместимость Онегина с этой средой. Этой же цели служит и упоминание в качестве гвоздя застольной программы – цимлянского (вместо шампанского), что для Онегина, имевшего и в деревне запас французских вин, представлялось, разумеется, совершенно смешным и вульгарным.

То, что скромное по количеству блюд меню (пирог как закуска) с русской водкой («звон рюмок»), жаркое, запиваемое цимлянским, затем блан-манже (бламанже) вовсе не служит основанием или признаком отрицательного отношения Пушкина к отечественной кухне и что его ирония относится скорее к едокам, чем к блюдам, хорошо видно из того, что в конце «Евгения Онегина», в неоконченных главах, поэт прямо говорит, что

Иные нужны мне картины:

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор…

. . . . . . . . . . . . .

Мой идеал теперь – хозяйка,

Мои желания – покой,

Да щей горшок, да сам большой.

Эти «желания» поэта перекликаются с запросами всех крупных художников в пору их творческой зрелости: как можно меньше суеты и мишуры вокруг, как можно больше покоя и обеспечения минимальных жизненных нужд. Вспомним Маяковского:

И кроме свежевымытой сорочки, Скажу по совести – мне ничего не надо!

Пушкин даже не вспоминает и о сорочке. Ему важна – еда, причем он готов ограничиться национальным русским минимумом – горшком щей. И это вовсе не случайность, не «блажь», не рисовка.

Именно то же самое «желание» в той же самой формулировке встречается у Пушкина в черновиках к… «Медному всаднику»!

…Я устрою

Себе смиренный уголок

И в нем Парашу успокою.

Кровать, два стула, щей горшок,

Да сам большой… Чего мне боле?

Не включив «щей горшок» в «Евгения Онегина» по разным техническим причинам («Путешествие Онегина» было вначале написано по совету Катенина для полноты и естественности перехода от Онегина в деревне к Онегину, увидавшему Татьяну в Петербурге, но затем поэт все же пришел к выводу, что это оттянет развязку и сделает роман более растянутым и не столь «потрясающим», «сенсационным»), Пушкин нисколько не отказался от высказанного в них «желания» и постарался при первой же возможности вставить те же строчки в «Медного всадника».

Таким образом, мы можем сделать вывод, что Пушкин с уважением относился к отечественной, русской кухне, любил ее своеобразие, хотя и ценил одновременно вкусные блюда всех других народов. Его «гастрономический», «кулинарный» космополитизм очевиден, и этому можно привести еще десяток подтверждений.

Вообще «желудочный» патриотизм, «квасной патриотизм» был глубоко чужд Пушкину, равно как и его предшественнику и «учителю» Н.М. Карамзину, и его последователю и «ученику» И.П. Мятлеву (1796–1844), не только наиболее ярко выразившему свое отрицательное отношение к «квасному патриотизму», но и создавшему этот термин[11].

В «Рославлеве» Пушкин весьма точно и едко рисует это примитивное, пошлое, глупое понимание «патриотизма» в русском обществе, которое всегда связывает чисто внешние, не относящиеся к идеям и к духовной сфере понятия (еду, одежду, мебель) с высокими идеалами, с политикой, не имеющей к ним никакого отношения.

Особое же возмущение Пушкина вызывает конъюнктурность, конформизм русского общества, его готовность менять убеждения как перчатки, по любой команде свыше. Пушкин напоминает, что в начале наполеоновских войн подражание французскому тону было в моде.

Любовь к отечеству казалась педантством. <…> Заступники отечества были немного простоваты; они были осмеяны… Их патриотизм ограничивался жестоким порицанием употребления французского языка… Молодые люди говорили обо всем русском с презрением или равнодушием… Словом, общество было довольно гадко.

Вдруг известие о нашествии и воззвание государя поразили нас. <…>…Народ ожесточился. Светские балагуры присмирели… <…> Гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжег десяток французских брошюрок; кто отказался от лафита, а принялся за кислые щи… Все закричали о Пожарском и Минине… Полина не могла скрыть свое презрение, как прежде не скрывала своего негодования. Такая проворная перемена и трусость выводили ее из терпения. <…> Окруженная людьми, коих понятия были ограниченны, слыша постоянно суждения нелепые и новости неосновательные, она впадала в глубокое уныние: томление овладевало ее душою; она отчаивалась в спасении отечества, казалось ей, что Россия быстро приближается к своему падению…

Как видим, Пушкин весьма серьезно относился к кулинарному антуражу, мастерски используя его не только как иллюстративный материал в художественных произведениях, но и как убедительный, иногда убийственный по своей насмешливости аргумент также и в своей публицистике, в политической полемике и сатире. Но об этом подробнее мы скажем ниже.

Теперь же, завершая обзор кулинарного антуража в «Евгении Онегине», обратим внимание еще на два вопроса из этой области.

Наряду с общим описанием русского помещичьего обеда, к которому Пушкин явно относится с иронией, он дает также подробное описание чайного стола, игравшего огромную роль в повседневной дворянской усадебной жизни в 30-е годы XIX века, причем в этом случае поэт проявляет явную симпатию. Кроме того, по всему роману «Евгений Онегин» рассеяно в разных местах не менее десятка различных упоминаний о чае; в то время как кофе упоминается в романе лишь трижды и без всяких особых эпитетов.

Пушкин останавливается на четырех основных видах употребления чая в русских дворянских семьях:

Чай ранним утром, подаваемый в постель

Уж ей Филипьевна седая

Приносит на подносе чай.

«Пора, дитя мое, вставай…»

Вечерний семейный чай

Смеркалось; на столе, блистая,

Шипел вечерний самовар,

Китайский чайник нагревая;

Под ним клубился легкий пар.

Разлитый Ольгиной рукою,

По чашкам темною струею

Уже душистый чай бежал,

И сливки мальчик подавал…

Чаи в любое время в связи с приездом гостей

Обряд известный угощенья:

Несут на блюдечках варенья,

На столик ставят вощаной

Кувшин с брусничною водой

. . . . . . . . . . . . .

Но чай несут…

Чаи после званого обеда или поздно вечером в конце бала

Оставя чашку чая с ромом,

Парис окружных городков,

Подходит к Ольге Петушков.

Еще более подробно, чем на чае, останавливается Пушкин на характеристике вин, на сравнении свойств и качеств, физиологическом и эмоциональном воздействии шипучих вин (шампанского, цимлянского, горского) и красных сухих столовых вин (бордоского, кахетинского).

О шампанском

Вдовы Клико или Моэта

Благословенное вино

В бутылке мерзлой для поэта

На стол тотчас принесено.

Оно сверкает Ипокреной,

Оно своей игрой и пеной

(Подобием того-сего)

Меня пленяло: за него

Последний бедный лепт, бывало,

Давал я, помните ль, друзья?

Его волшебная струя

Рождала глупостей немало,

А сколько шуток и стихов,

И споров, и веселых снов!

. . . . . . . . . . . . .

Но изменяет пеной шумной

Оно желудку моему.

О бордоском

И я Бордо благоразумный

Уж нынче предпочел ему.

К Аи я больше неспособен;

Аи любовнице подобен,

Блестящей, ветреной, живой,

И своенравной, и пустой…

Но ты, Бордо, подобен другу,

Который в горе и в беде,

Товарищ завсегда, везде,

Готов нам оказать услугу

Иль тихий разделить досуг.

Да здравствует Бордо, наш друг!

Оценка эта не только весьма объективна и верна, но и весьма глубока, тонка, наблюдательна, так что ею отнюдь не пренебрегают и специалисты, виноведы-энологи.

Следует пояснить, что бордоские вина – это в основном красные выдержанные сухие и полусухие вина департамента Жиронды. Эти вина, обладающие высокой терпкостью, то есть высоким содержанием пектинов, катехинов и дубильных веществ, благотворно и даже целительно влияют на пищеварение. В России были распространены лишь весьма немногие марки бордоского, в основном Лафит, о котором и упоминает Пушкин как в «Евгении Онегине», так и в ряде других своих произведений. Во Франции бордоские вина носят общее название «Кларе» – это столовые массовые вина, общее ежегодное производство которых достигает 85 млн галлонов, из них 64 млн красного.

Лафит, точнее и правильнее Шато-Лафит, принадлежит к лучшим бордоским винам. Хороший Шато-Лафит требует выдержки двадцать лет. Вина, имевшие выдержку менее десяти лет, в XIX веке относились к «дешевым», «молодым». В настоящее время бордоское с выдержкой более пяти лет относится уже к «дорогим», «марочным». Во времена Пушкина имелась реальная возможность получать в России лучшие марки бордоского, во всяком случае, – натурального, в то время как шампанское, в силу его слишком высокого спроса в России, уже подвергалось либо фальсификации, либо подмене высоких сортов сортами худшего качества.

Это обстоятельство, вероятно, также не могло не повлиять на смену симпатий Пушкина, на то, что прежняя (лицейская) высокая оценка шампанского сменилась у него на высокую оценку бордоских вин.

Интересно, что, вероятно, предвидя удивление своих друзей или их несогласие с его оценками и сменой «винных» симпатий, Пушкин заранее строит своего рода оборону, пародируя или намекая на ту нелепую ситуацию, которая отражена у Грибоедова в «Горе от ума», когда Чацкого обвиняют в вольтерьянстве, франкмасонстве, затем в сумасшествии и объясняют все это якобы его непомерным пьянством.

Загорецкий

В горах был ранен в лоб, сошел с ума от раны.

Графиня-бабушка

Что? к фармазонам в клоб? Пошел он в бусурманы!

Хлестова

В его лета с ума спрыгнул! Чай, пил не по летам.

. . . . . . . . . . . . .

Шампанское стаканами тянул.

Наталья Дмитриевна

Бутылками-с, и пребольшими.

Загорецкий (с жаром)

Нет-с, бочками сороковыми.

Пушкин сводит весь этот диалог в «Евгении Онегине» к краткой, лаконичной, но весьма прозрачно похожей формуле:

Он фармазон; он пьет одно

Стаканом красное вино,

которую, как он предполагает, вполне способно обратить против него самого то общество, которое затравило Чацкого, едва лишь оно узнает, что он противополагает бордоское шампанскому. Для этого общества подобная «смена взглядов» однозначна тому, что Пушкин «переменил закон». Здесь вновь мы сталкиваемся с весьма элегантным использованием Пушкиным кулинарной лексики и понятий в политической полемике со своими недругами.

В общей сложности Пушкин перечисляет следующие алкогольные напитки в своих произведениях, указывая часто не только их вид, но и отдельные марки, которым либо он оказывал особое предпочтение, либо они в то время чаще иных встречались в России:

I. Французские вина

Бургонские (бургундские) сухие (высокие) вина

а) Бургонское (без уточнения марки)

б) Шабли (вино из департамента Ионна, одна из разновидностей бургонского, но имеющая свою особую, отдельную классификацию)

Бордоские вина (красные сухие и полусухие)

а) Бордо (без указания марки)

б) Лафит (Шато-Лафит) – высший сорт

Шампанские вина (шипучие, пенистые)

а) Шампанское (без указания марки – самые частые упоминания)

б) Аи – сорт шампанского, белое, полусухое из департамента Марны (Пти-Шампань)

в) Вдова Клико – одна из торговых марок шампанского, экспортировавшегося в Россию в начале XIX века

г) Моэт – торговая марка шампанского, среднего качества, полусладкое

II. Венгерские вина

Токайское. Известно в России с XVII века. Десертное и ликерное вино из области Токай в Австро-Венгрии. До конца XVIII века там постоянно находилась так называемая Русская комиссия по заготовлению токайских вин, посылавшая вина к царскому столу.

Кроме того, Пушкин, как в «Борисе Годунове», так и в «Евгении Онегине», неоднократно упоминает крепкие алкогольные напитки русского и иностранного производства: питный мед, пиво, водку, а также пунш и ром. Особенно примечательно упоминание водки. Дело в том, что в «Борисе Годунове» Пушкин все же совершает ошибку, называя хлебное вино – водкой. Для начала XVII века (1601–1602) это все же рановато. Хотя и здесь Пушкин перестраховывается, называя самогон, которым иноков угощают в корчме, вначале официально вином, а затем то же «корчемное вино» – водкой. Однако это народное наименование, действительно бывшее жаргонным, все же появилось значительно позднее: по крайней мере, на рубеже XVII и XVIII веков или даже в первые годы XVIII века, так что Пушкин в данном случае невольно «модернизирует» события.

Упоминание водки в «Евгении Онегине» между тем вполне корректно и отличается большой исторической и «технически грамотной» точностью. Пушкин трижды упоминает водку в своем стихотворном романе. Дважды без всяких эпитетов и один раз как русскую водку. Современный читатель, разумеется, не увидит в этих терминах никакой разницы, и даже более того – не увидит в этих названиях терминов. Скорее всего, он сочтет их за одно и то же, тем более что в нынешнем ассортименте спиртоводочных товаров наименование «Русская водка» фигурирует как одно из названий обычной водки, наряду с другими торговыми марками: «Пшеничной», «Столичной», «Московской» и т. д. Получается, что слово «Русская» – очередное «свободное» прилагательное, которое почти идентично по значению таким, как «Сибирская» (водка), «Кубанская» (водка)… На самом деле это не так. А во времена Пушкина тем более имело совершенно иной смысл.

Дело в том, что в XVII веке водками называли только лекарства, настоянные на спирту, – то, что ныне в аптечном деле носит наименование тинктуры.

В XVIII веке в связи с развитием винокурения и появлением новых технологических приемов изготовления водки русскими водками, в отличие от лекарственных или аптечных водок, стали называть передвоенные низкоалкогольные спирты, разведенные водой и перегнанные с ароматизаторами растительного происхождения. Конечный продукт этой перегонки и получил название русских водок, ибо такого рода алкогольные продукты были изобретены и производились только в России. Так, к числу русских водок причисляли: анисовую, березовую, вишневую, гвоздичную, дынную, ежевичную, желудевую, зверобойную, ирную, калиновую, лимонную, мятную, ноготковую, облепиховую, полынную, рябиновую, смородиновую, тминную, укропную, фисташковую, хренную, цикорную, черемуховую, шалфейную, щавелевую, эстрагонную и яблочную. Короче говоря, имелись водки на все буквы русского алфавита, причем по нескольку сортов на каждую букву. Именно эти водки и аналогичные им по названию (но не по технологии приготовления) настойки стояли обычно рядами в специальных шкафах у сельских помещиков, причем каждый сорт пили в специальный день, к специальному случаю, в именины или приезд определенных лиц, имя которых начиналось на ту или иную букву. В XVIII веке сложились в помещичьей среде целый культ русских водок и довольно утонченная культура их производства и употребления. Иногда их употребляли по две-три капли – не более, с целью в своеобразном соревновании знатоков по капле определить название, характер и даже время изготовления напитка. Иногда соревнование усложняли: смешивали по нескольку капель разных водок, на разные буквы алфавита, и по букету аромата отгадывали все слово, которое состояло из начальных букв названий сортов русской водки. Существовали специалисты, которые могли определять по смеси нескольких капель такие длинные и сложные слова, как «Навуходоносор». Таковы были русские водки.

Что же касается термина водка (без эпитета!), вошедшего в употребление после 1825 года, как раз в то время, когда писались «Евгений Онегин» и «Повести Белкина», – то он применялся в офицерской среде к так называемому пеннику, или первому погону хлебного вина, передвоенного и разведенного чистой ключевой водой на треть. Этот сорт водки, не очень крепкий (28–31°), хорошо питкий и не дававший отрицательных последствий в виде головной боли, ценился в мужских армейских военных и чиновничьих компаниях как дешевая замена дорогому шампанскому.

Вот почему вполне естественно, что Пушкин, намереваясь писать в одной из глав «Евгения Онегина» о декабристах, начинал свое повествование о них, как это видно из черновых его набросков, неизменно с упоминания этих мужских кутежей, которые, с одной стороны, были неотъемлемой частью тогдашней «общественной» жизни золотой молодежи, а с другой, – видимо, использовались будущими декабристами как удобное, легальное прикрытие их слишком частых и, в общем-то, закрытых для посторонних сборищ.

Чтобы подчеркнуть аристократический, «гвардейский» характер собраний декабристов, отделить их от «армейских попоек», Пушкин весьма тонко использует наименования алкогольных напитков. Он упоминает в одном варианте французские вина, шампанское (Клико) и бордоское (Лафит), а в другом – русскую водку как изысканный, помещичье-дворянский, домашний национальный напиток, употреблявшийся охотно и в гвардии.

Сначала эти заговоры

Между лафитом и клико

Лишь были дружеские споры…

У них свои бывали сходки,

Они за чашею вина,

Они за рюмкой русской водки…

Нет сомнений, что если бы Пушкин не придавал значения терминологии, то он легко мог бы заменить эпитет или вовсе обойтись без него. Для такого поэта, как он, технических препятствий в подыскании слов и рифм, разумеется, не существовало. Да и в данном случае любая замена могла быть произведена весьма легко: можно ведь было сказать «крепкой водки». Характерно, что в «Повестях Белкина», в «Капитанской дочке», в «Дубровском» – там, где речь идет о мелкопоместной, провинциальной помещичьей или чиновничьей и армейской среде, а не о петербургских гвардейцах, – Пушкин всюду последовательно применяет термин водка без всяких эпитетов, то есть говорит не об ароматизированной русской водке, а о простой водке.

Но создание двух вариантов начала повествования о заговоре декабристов объяснялось не просто тем, что Пушкин искал разные варианты кулинарной терминологии, а гораздо более сложными мотивами. И кулинарная терминология должна была лишь помочь поэту вынести свое окончательное решение в пользу того, что же предпочесть: запомнившуюся ему историческую подробность или же заменить ее художественным вымыслом. Дело в том, что Пушкин решал здесь серьезный вопрос: о соотношении исторической и художественной правды. Историческая правда была отражена в первом варианте. Художественная требовала второго. Ведь русские заговорщики, чтобы остаться для потомков подлинными национальными героями, а не изменниками и государственными преступниками, не могли плести заговор против русского царя, распивая французские вина. Пушкин считался с распространенным в народе примитивным пониманием природы патриотизма, хотя сам, как мы видели, не разделял его. Но, как гениальный художник, он решал все вопросы по большому счету: ради художественной и исторической правды Пушкин считал вполне возможным пренебречь конкретной исторической подробностью насчет того, что его друзья-декабристы, как и он сам, были в молодости неравнодушны к шампанскому и бургонскому! В конце концов эти подробности были не главным в их политической борьбе.

СПИСОК КУШАНИЙ И НАПИТКОВ, УПОМИНАЕМЫХ В ПУШКИНСКОЙ ДРАМАТУРГИИ И ПОЭЗИИ

КУШАНЬЯ

Русские

• Щи (щей горшок – то есть щи суточные)

• Молоко

• Булки

• Сливки

• Соленые грибы, лук, перец

• Блины

• Пирог жирный (закрытый, мясной)

• Жаркое

• Хлеб (житный, то есть черный)

• Жареный петух

Иностранные

• Бифштекс (а ла Шатобриан)

• Ростбиф

• Трюфели

• Страсбургский пирог

• Лимбургский сыр

• Котлеты жирные (свиные)

• Котлеты пожарские

• Форель

• Устрицы (мидии черноморские)

Сласти, десерт

• Варенья (разные!)

• Бланманже

Фрукты

• Ананасы

• Лимоны

НАПИТКИ

• Безалкогольные

• Брусничная вода

• Яблочная вода

• Квас

• Чай китайский

• Чай со сливками

• Чай с ромом

• Кофе

• Кофе по-турецки (с гущей)

Алкогольные

• Шампанское (Аи, Клико, Моэт)

• Бургонское

• Бордоское (Лафит)

• Венгерское (токайское)

• Кипрское (средиземноморское, контрабандное в Одессе)

• Светлое вино (сухое или столовое бургонское)

• Вино виноградное (столовое, молдавское)

• Шабли

• Цимлянское

• Водка

• Вино хлебное

• Русская водка

• Наливки

• Мед (питный)

• Пиво

Кулинарный антураж в прозаических произведениях А. С. Пушкина

Как мы видели выше, за период с 1824 по 1831 год, протекший с момента начала работы поэта над «Борисом Годуновым» и до окончания «Евгения Онегина», его личные кулинарные вкусы подвергались изменению, по крайней мере в области напитков, да и в отношении русского стола, лучше узнать который ему помогла жизнь в Михайловском.

Прозаические произведения, относящиеся в основном к 30-м годам и касающиеся исключительно русской действительности, русской провинциальной жизни, еще более отмечают дальнейший сдвиг в симпатиях Пушкина в сторону отечественной кухни и обнаруживают его явно возросший интерес к оснащению их кулинарным антуражем.

Эта тенденция проявляется уже в «Повестях Белкина», но еще более отчетливо она выражена в «Дубровском» и в «Капитанской дочке» – двух, можно сказать, самых «кулинарных» произведениях поэта после «Евгения Онегина».

Прежде всего с чисто художественной точки зрения поражает разнообразие приемов приспособления кулинарного антуража к характеру рассказов и гибкое введение различных по степени своей кулинарности лексем в ткань разных по психологическому настрою и сюжету произведений. Учет тональности произведения и точно найденное ему «кулинарное» соответствие просто удивительны. Либо это гениальная интуиция, либо тщательная, кропотливая, строго продуманная работа. Иного объяснения просто трудно найти. Скорее всего, сочетание того и другого.

Пушкин не только нигде не повторяется в составе кулинарного антуража каждого рассказа в отдельности, но главное, тщательно подбирает этот антураж (или подгоняет его?) под общий стиль темы, сюжета, ситуации и характера своих героев!

Так, в «Выстреле», где речь идет о мужественном, суровом, организованном, волевом мужчине, облик которого в то же время романтичен, окружен загадочностью, Пушкин выражает всю эту характеристику при помощи кулинарного антуража таким образом:

• ежедневно обед из двух-трех блюд, не более;

• обязательная рюмка водки перед обедом, но опять-таки не более;

• наливка – только неподслащенная;

• в его доме всегда пили (друзья, гости, знакомые?) много шампанского! (иными словами: себя он ограничивал, но не потому, что был скуп, а потому, что был волевым, организованным, собранным; к тому же шампанское – признанный символ романтичности).

В «Гробовщике», где речь идет не о дворянской, а о мещанской среде ремесленников, поэт и это обстоятельство сумел подчеркнуть и показать при помощи кулинарного антуража.

Так, герой рассказа пьет седьмую чашку чая, самовар готовят тотчас же по приходе гостя (независимо от времени суток), на званом, именинном обеде льется рекой… пиво, появляется и простая водка, а в качестве особо важного, завершающего торжество акта открывают бутылку… полушампанского (это же подается как сенсация!). На другое утро после попойки герой рассказа отрезвляется крепким чаем.

В.И. Даль объясняет термин «полушампанское» как поддельное шампанское, исходя из того, что в русском языке, у русского народа приставка полу- всегда или чаще всего носит некий презрительный оттенок. Сравните: полубархат (дешевый бумажный плис), дама полусвета (проститутка), полусукно (жидкий драдедам, саржа), полупух (мелкое, грязное, засоренное перо – ни перо ни пух), полубарок, полубарин (вздорный, капризный вышлец простого народа) и, наконец, полуграмотный (нечто гораздо худшее, чем просто неграмотный, которого еще есть надежда выучить). Таким образом, Даль, обозначая полушампанское как фальшивое, поддельное шампанское, исходит из некоего общего закона формирования русской лексики. Между тем это не так.

Полушампанское может быть вовсе не фальсифицированным, испорченным продуктом, фальшивым по качеству. Более того, это обычно качественный продукт, ибо за испорченное, невкусное вряд ли простые люди будут платить деньги, обольщаясь одним лишь звучным названием «шампанское». Просто полушампанское – это дешевый продукт отечественного производства, шипучий, как шампанское, и изготовленный из яблочного сока – нечто напоминающее сидр. Пушкин, по-видимому, знал это лучше Даля, ибо его герои пили полушампанское с удовольствием, встретили его появление радостно, что вряд ли было бы возможно, если бы им предстояло выпить продукт низкого качества. В отличие от золотой молодежи люди труда, а тем более немецкие ремесленники, едва ли могли соблазниться красивым названием и этикеткой. В 30-е годы XIX века господствовала иная психология среди трудового люда!

Возможно, что Пушкин учитывал и другое: среди слов, начинающихся приставкой полу-, есть два-три исключения, которым эта приставка не придает презрительного оттенка, не вызывает сомнения в качестве. Именно таковы полушубок, полушалок (кашемировый полушалок!) и полушампанское. Они говорят лишь о другом, о другой форме изделия, сохраняющего тем не менее свое высокое качество. И Пушкин, рисуя честных и простодушных немецких ремесленников, не мог, как художник, вставить в качестве кулинарного антуража продукт поддельный, фальшивый, некачественный. Это противоречило бы всем его художественным принципам. Вот почему он подобрал подходившие к ситуации по стилю простые, но все до единого абсолютно качественные напитки: чай, пиво, водку, полушампанское (из яблочного сока!) и вновь – чай. Если у другого писателя мы, встретив термин «полушампанское», могли бы с легкой душой поверить Далю насчет значения этого слова, то у Пушкина, встретив это же слово в контексте «Гробовщика», мы вправе усомниться в… компетенции Даля. Ибо из них двоих Даль всего лишь добросовестный, педантичный, но все же иностранный собиратель, составитель, а Пушкин – глубокий и тонкий знаток русского языка, великий художник, гений, обладавший огромной интуицией, помноженной на вдумчивый, полный ответственности перед самим собой труд. Пушкинское чувство стиля служит лучшей гарантией того, что в определении значения полушампанского ошибся Даль, а не поэт.

Чисто кулинарное выяснение состава полушампанского в первой половине XIX века показывает, что мы имеем дело с русской шипучкой, изготовленной на яблочной основе, и это подтверждает с чисто фактической стороны высокую пробу пушкинской кулинарной и художественной интуиции.

Но вернемся к другим «Повестям Белкина». В «Станционном смотрителе» все начинается очень мило, кулинарно благопристойно: чай из свежепоставленного, только-только закипевшего самовара, свежие сливки, принесенные Дуняшей и как бы олицетворяющие ее свежесть, «сдобность», мягкость, чистоту и нежность, в то время как символом гусара служат пунш, ром, которые он не только поглощает сам, но и, главное, коими спаивает отца Дуняши – старого, наивного, доверчивого станционного смотрителя. Здесь, в завязке, акценты расставлены четко. Но затем неясность, зыбкость, обманчивость последующей ситуации, когда гусар под видом мнимого больного находится в доме станционного смотрителя, Пушкин подчеркивает тем, что упоминает один за другим три совершенно разнородных, не связанных друг с другом по характеру напитка – кофе (возбуждающее), лимонад (в сущности, простая вода, приправленная разными эффектными добавками) и вино (опьяняющее, одурманивающее). А в результате – похищение Дуняши гусаром, поездка ее отца в Петербург на поиски дочери, сцена в Демутовом трактире, после чего – безысходное отчаяние отца, которое автор «бесстрастно» отмечает сообщением о том, что лишь два стакана рома «прояснили его угрюмость» и что потребовалось еще пять стаканов пунша, которые «вытянул» несчастный станционный смотритель, чтобы он смог рассказать о своей печальной судьбе. А как эпилог всей этой трагической истории – упоминание об орешках – этом распространенном в XIX веке виде народной сладости (и развлечения), аналогичном современным семечкам… Орешки, пустая скорлупа, лузга – вот все, что осталось в памяти детишек, водящих любопытных на могилку станционного смотрителя.

Выходит, мораль сего рассказа такова: кому-то и для кого-то – трагедия, а большинству такие «истории» – все равно что семечки щелкать. Безрадостнейшая деталь! В «Барышне-крестьянке» Пушкин использует кулинарный антураж вновь совершенно иначе, чем в рассмотренных трех повестях.

Он пользуется им здесь вовсе не для символического акцента к сюжетной линии, а лишь для того, чтобы дать легкий, даже скорее легчайший, но тонкий и точный рисунок пером, нанося им иронический акцент к характеристике действующих лиц.

Так, сухая, затянутая в рюмочку мисс Жаксон нарезывает тонкие тартинки, а горничная Лизы, Настя, демонстрирует свою «власть» над молодой госпожой тем, что в ответ на нетерпеливые расспросы последней о молодом бариче Берестове сообщает ей подробности о… блан-манже трех сортов, которое она ела на обеде у дворни в соседней деревне, ловко придравшись к требованию Лизы «рассказывать все по порядку».

Но самое интересное состоит в том, что в «Барышне-крестьянке», где, по сути дела, автор рисует нам довольно редкую картину идиллических отношений между молодыми барами и их крепостными слугами и служанками, а вся повесть в целом пронизана эдаким добродушным озорством, Пушкин находит весьма искусный ход, чтобы косвенно намекнуть внимательному читателю, что автор верит не во все, о чем сообщает, что сквозь его явную симпатию к героям рассказа все равно чуть-чуть, но просвечивает скрытая ирония.

Весь этот сложный и тонкий, зыбкий, чуть заметный ироничный намек Пушкин осуществляет путем слишком педантичного упоминания всех случаев обеда (о), завтрака (з) и просто застолий стола (с) без указания на определенное время. Читая рассказ, мы все время как бы слышим или видим некий ненавязчивый, но все же регулярно присутствующий рефрен: отобедали, пошли к обеду, сели за стол, вышли из-за стола, стол накрыт, завтрак готов и т. д. и т. п. Если выписать все эти выражения с начала и до конца повести строго по порядку, то их окажется всего четырнадцать и они будут располагаться не как-нибудь, не в поэтическом беспорядке, а весьма ритмично и даже в известной степени симметрично, образуя следующий рисунок:

о-о – с-с – о – с.

з-з – о-о-о – с-с-с,

где буквам соответствуют ключевые слова, в употребляемых Пушкиным различных фразах и выражениях: о – обед, с – стол, з – завтрак.

Вполне понятно, что подобной ритмичности просто не могло бы возникнуть стихийно, спонтанно, непродуманно и случайно. Налицо писательская работа, причем довольно педантичная, продуманная, кропотливая.

Могут сказать, зачем же Пушкину была нужна такая работа, заметить которую не в состоянии был простой читатель? Да, заметить, в смысле проанализировать и выявить, указать – на такое обнаружение мастерства не всякий читатель был бы способен. Но ощутить легкую иронию, почувствовать ее, не видя, не разбирая даже, откуда она исходит, то есть обнаружить на себе воздействие художественного обаяния Пушкина – на это способно большинство читателей, и именно для них в первую очередь и работал поэт.

В «Дубровском» и в «Капитанской дочке» мы встречаемся опять-таки с совершенно иным видом оснащения кулинарным антуражем этих произведений – в обоих случаях это оснащение обильное и подробное, но абсолютно разное по характеру и своим функциям.

В «Дубровском», где Пушкин буквально с первых же строк сообщает о большом значении еды для Троекурова, о том, что тот даже «раза два в неделю страдал от обжорства и каждый вечер бывал навеселе», автор как бы берет этим предуведомлением на себя обязательство реально показать в повести, как конкретно выглядело это «гурманство». И выполняет его, причем так, как никто другой и не догадался бы.

Во-первых, он дает основательную картину застолья, не упуская ничего – начиная с сервировки стола: «В зале накрывали стол на 80 приборов. Слуги суетились, расставляя бутылки и графины и прилаживая скатерти». Во-вторых, он упоминает о форме приглашения к столу: «Наконец дворецкий провозгласил: «Кушанье поставлено!» Но в повести имеется и несколько иной вариант, для обычного дня: «Слуга пришел доложить, что кушанье поставлено».

В-третьих, указав, что «в домашнем быту Кирила Петрович выказывал все пороки человека необразованного», Пушкин не забывает сообщить читателю, что за обедом у Троекурова «тарелки разносили по чинам» и что «звон тарелок и ложек сливался с шумным говором гостей».

В-четвертых, Пушкин перечисляет конкретные блюда и напитки на обеде у Троекурова: жирная кулебяка, гусь с капустой, водка, наливки, горское и цымлянское, которое было благосклонно принято гостями под именем шампанского.

При этом мы с удивлением обнаруживаем не только сходство с составом и, так сказать, архитектоникой обеда в доме Лариных, но и существенное усекновение ларинского меню.

Жирная кулебяка соответствует жирному пирогу. Гусь с капустой соответствует как конкретная форма жаркого тому безымянному жаркому, которое подавалось в «Евгении Онегине».

Но бланманже у Троекурова отсутствует. Пушкин перенес его в «Барышню-крестьянку», как более соответствующее по своему характеру «девичье» блюдо, совершенно не гармонирующее с грубой натурой Кирилы Петровича.

Алкогольное сопровождение застолья Пушкин существенно «усилил», добавив к цимлянскому не только сходное с ним горское, но и – водку, наливки, которые у хозяина имелись для гостей попроще.

Наконец, «обед, продолжавшийся около трех часов, кончился; хозяин положил салфетку на стол, все встали и пошли в гостиную, где ожидал их кофей, карты и продолжение попойки, столь славно начатой в столовой».

Таким образом, Пушкин как бы «выполнил программу», добросовестно сообщив все дежурные данные к тому званому обеду, который имел место в «Евгении Онегине».

Но в данном случае для характеристики Троекурова Пушкину показалось этого мало. Чтобы сделать совершенно ясным, что для Троекурова стол, застолье, гурманство были не просто страстью к обжорству, а составляли важнейшую и даже «духовную часть» его жизни, Пушкин сообщает читателю такие дополнительные, и притом именно кулинарные, факты.

Кирила Петрович заботился о том, чтобы гости не только хвалили ему в глаза его обеды, чтобы они не только сами для себя ценили их, но и чтобы непременно разносили весть об искусстве его повара, ибо это приятно щекотало тщеславие Троекурова, придавало «высокий смысл» его существованию как уездного законодателя мод, как влиятельного человека, держащего в руках местное чиновничье-полицейское начальство. Фигура таких уездных боссов была чрезвычайно характерна для России. И в русской литературе, и в русской драматургии нередко изображались эти типажи: достаточно вспомнить Мурзавецкую в «Волках и овцах» Островского как наиболее поздний по времени персонаж. Однако уже Мурзавецкая во второй половине века представляла собой в известной мере анахронизм, хотя ее власть, ее влияние строились на использовании религиозного ханжества, на интригах и иезуитском обмане – на орудиях и приемах более современных, более утонченных и замаскированных, чем то примитивное, фамусовское «зажимание ртов» обедами и ужинами, которое применял по старинке, по примеру XVIII века, Троекуров. Вот почему Пушкин старался всяческим «выпячиванием» устаревшего, уже известного читателю, уже ставшего стандартным кулинарного антуража подчеркнуть, что в 30-х годах XIX века его Кирила Петрович со своими «кулинарными» приемами властвования – тоже анахронизм, что он еще может чувствовать себя героем лишь в глухой провинции, среди еще более отсталых, чем он, и, главное, обедневших дворян.

Вот почему повторение Пушкиным в «Дубровском» кулинарного антуража из «Евгения Онегина» (с небольшими коррективами), да еще на фоне подчеркивания «кулинарного» тщеславия Троекурова, было карикатурным приемом, так сказать, новинкой в использовании роли кулинарного антуража со стороны Пушкина.

Этой же задаче – подчеркиванию духовной ограниченности Троекурова – подчинена и другая, также «кулинарная» шпилька, которую подпускает Пушкин своему герою, замечая как бы мимоходом, что Кирила Петрович никогда не читал ничего, кроме «Совершенной поварихи», то есть кулинарной книги. Для современных читателей это замечание проходит незаметно. Поскольку «Дубровского» у нас изучают в школе, то произведение это, всегда сокращенное и адаптированное в школьных хрестоматиях, вообще считается детским и потому взрослые редко обращаются к нему, к его деталям на протяжении сознательной жизни, помня лишь в целом сюжет со школьной скамьи.

Но даже и те, кто замечает ссылку Пушкина на «Совершенную повариху», принимают это, так сказать, к сведению и не задаются даже вопросом, существовала ли в действительности такая книга, или же ее название всего лишь плод писательской фантазии?

Проверка книг гражданской печати XVIII века показывает, что книги с подобным заголовком не существовало. Нет ее и в каталоге личной библиотеки поэта. Более того, в XVIII веке не было ни одной кулинарной книги, которая могла бы быть издана от имени поварихи, то есть женщины. Все вышедшие в тот век кулинарные пособия писались, составлялись или, наконец, переводились с иностранных языков на русский только мужчинами, вследствие чего все их названия были «мужскими»: в них входили слова повар, кондитер, приспешник, кухмистер, но никак не повариха, стряпуха, кухарка. Первая поваренная книга, или, вернее, хозяйственный справочник, написанный женщиной – Екатериной Алексеевной Авдеевой (да и то в соавторстве с мужем, Р. Авдеевым), – была опубликована лишь спустя десять лет после смерти А.С. Пушкина, в 1848 году. Так что либо Пушкин специально сфантазировал, либо просто ошибся, произвольно выдумав название поваренной книги. С другой стороны, слово совершенная ясно указывает на то, что речь идет о произведении XVIII века и что Пушкин явно где-то слышал это слово, ибо оно было весьма модным у тогдашних издателей, стремившихся подчеркнуть его применением, что они дают своим читателям исчерпывающие сведения по тому или иному вопросу.

Так, существовали книги, имевшие название: «Совершенное воспитание детей»; «Совершенное описание строения мельниц»; «Совершенный лакировщик». Наличие «Совершенной поварихи» в этом ряду было бы вполне естественным. Однако, повторяем, подобной книги не существовало.

Зато были – и, видимо, одну из них имел в виду Пушкин – следующие известные поваренные книги:

1. Кухмейстера Андрея Христиана Криспа Поваренная книга с наставлениями, как всякие кушанья и хлебенное приготовлять, и с присовокуплением предписания о варении всяких ягодников. При Московском университете, 1775.

2. Яценков Н. Новейшая и полная поваренная книга в двух частях. Москва, 1790–1791.

3. Совершенной французский кандитор, или Полная кандиторская книга, расположенная по временам года. 1791. (Перевод с французского Яценкова.)

4. Малороссийская кандиторская книга. Москва, 1793. (Перевод с французского Яценкова.)

5. Левшин В. Словарь поваренный, приспешничий, кандиторский и дистилляторский. В 6-ти частях. Москва, 1794–1797.

6. Сумароков Панкратий. Словарь всех употребительных снедей, приправ и напитков из трех царств природы извлекаемых… Москва, 1800.

7. Левшин В. Русская поварня. Москва, 1816.

Сопоставляя все эти известные во времена Пушкина поваренные книги, считавшиеся в то время новейшими и самыми лучшими, и учитывая, что все они, без исключения, издавались в Москве, в признанной столице русского хлебосольства, где и раскупались и расходились не только по подмосковным имениям, но и по всей дворянско-помещичьей России, можно легко догадаться, что Пушкин в своем псковском имении Михайловском и в своей петербургской первой квартире на набережной Невы (а не в доме на Мойке, где он поселился после женитьбы) не имел этих книг и мог видеть их, да и то случайно, у своих московских знакомых.

Вот почему, по всей вероятности, у него произошла контаминация названий, и «Совершенный кандитор», совместившись в сознании с «Полной поваренной книгой», превратились в… «Совершенную повариху».

Но эта фантастическая книга как бы была для Пушкина общим символом всей кулинарной литературы конца XVIII века, которой располагала в то время Россия, и Троекуров, стоявший обеими ногами еще в прошлом столетии, должен был, согласно все той же пушкинской художественной правде, знать и признавать только одну «Совершенную повариху».

К этому следует добавить, что хотя Пушкин и неточно передал название, но он так и остался единственным из классиков, который все же обратился, причем дважды в своих произведениях, к специальной кулинарной литературе и упомянул о ней: в «Евгении Онегине» о В.А. Левшине и в «Дубровском» о «Совершенной поварихе». Никто более из русских литераторов ни до, ни после Пушкина так не поступал. Вполне возможно, что Гоголь или Островский могли заглядывать в поваренные книги, однако они об этом не упоминают. Скорее всего, их кулинарные знания, как у Крылова и Загоскина, были исключительно практическими, почерпнутыми в гостях, на обедах, при посещении ресторанов и т. д. Пушкин также обладал подобной практикой, но тем не менее он всегда считал необходимым обращаться и к систематическим книжным знаниям и этим сильно отличался от многих своих собратьев-поэтов, от литературной богемы. Он, как и Грибоедов, любил и ценил покой и основательность кабинетной, уединенной работы, особенно в 30-е годы.

Если в «Дубровском» все, что касается еды и застолья, вся гастрономическая фразеология, так сказать, вертится вокруг и ради персоны Кирилы Петровича Троекурова, если только из-за него Пушкин ссылается на мифическую поваренную книгу, то в «Капитанской дочке» вся кулинарная лексика располагается совершенно безыскусственно, свободно и абсолютно не привязана к чему-то определенному, не выполняет никакой служебной литературной роли, а просто присутствует, потому что в ней возникает естественная потребность по ходу повествования: герои повести едят, пьют, ходят в гости друг к другу, берут еду в дальнюю дорогу, – словом, живут обычной, повседневной жизнью, просто невозможной без еды. В «Капитанской дочке» Пушкин сообщает о самых неприхотливых кушаньях народной русской кухни: здесь, разумеется, щи и уха, соленые грибы и соленые огурцы, пироги и жареные поросята, чай, квас и, конечно, водка. В большинстве случаев вся эта еда и питье связаны в повести с именем Пугачева. Это он ест щи и уху (даже в заключении, перед казнью), соленые огурцы и жареного поросенка с кашей, это он пьет водку и, как истый казак (в противоположность москалю-русаку), отказывается от чая. В «Капитанской дочке» Пушкин вновь подчеркивает сословные различия в пище. Пунш, французское вино, чай с ромом – все эти, казалось бы, часто встречаемые в России и ставшие распространенными напитки в годину народного восстания получают отчетливую печать барских, господских, офицерских.

В то же время русская пища безраздельно господствует в повести, причем автор сообщает о двух региональных раритетах, специфических для оренбургского, и особенно башкирского, Приуралья, которые не встречаются больше ни у кого из русских писателей.

Нет сомнения, что, работая над «Историей Пугачевского бунта» и затем над «Капитанской дочкой», Пушкин услышал и с радостью включил в свой рассказ сообщение о медовом варенье, то есть ягодном, видимо вишневом, варенье, сваренном не на сахаре, а на меду, и о радикальном казачьем уральском средстве от тяжелого похмелья – огуречном рассоле с медом.

Мы уже отмечали, что отличительной чертой пушкинского применения кулинарного антуража является гибкое приспособление всего кулинарного материала к характеру, сюжету и идее определенного произведения.

Как известно, произведения психологические, или имеющие в основе ярко выраженную любовную интригу, или вообще посвященные каким-либо сильным страстям, например карточной игре, у всех писателей либо совершенно лишены кулинарного антуража, либо содержат его в минимальной степени, как символический знак, сигнал. Пушкин и здесь отличается от других. Он находит и для произведения, в котором главную роль играют страсти, далекие от гастрономии, – для «Пиковой дамы» – новые краски и новые приемы в своей «кулинарной» палитре.

Если подходить чисто логически, то в «Пиковой даме» нет, собственно, даже места для эпизодического упоминания еды или питья. Зачем? К чему? Каким образом? Ведь речь идет о карточной страсти и игре, об одержимом выиграть большой куш Германне, о наивной Лизе, сидящей, по сути дела, взаперти у старухи-графини, о попытках Германна, дежурящего на улице, проникнуть в дом графини, – где уж тут может быть место для еды?

Но что делает Пушкин? Он четырежды внедряет в этот некулинарный сюжет кулинарный антураж! Как? А очень естественно. И весьма изобретательно.

Первый раз – еще до того, как, собственно, начинается фабула рассказа, когда еще неясно, в чем он будет состоять и, следовательно, когда можно в качестве зачина, в виде преамбулы, вставить любую, в том числе и не связанную с основным сюжетом, орнаментальную заставку. Вот почему Пушкин прямо начинает свой рассказ с… застолья.

Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова. Долгая зимняя ночь прошла незаметно; сели ужинать в пятом часу утра. Те, которые остались в выигрыше, ели с большим аппетитом, прочие, в рассеянности, сидели перед пустыми своими приборами. Но шампанское явилось, разговор оживился…

И эта заставка оказывается не просто поводом начать рассказ, чтобы познакомить с действующими лицами, а играет важную роль – проиллюстрировать душевное состояние счастливых и несчастливых игроков наиболее простым, ясным, понятным всем способом, без всяких длительных описаний.

Счастливые – ели, несчастные – нет, им было не до еды. Все ясно и… просто. Таким образом, Пушкин находит отличный прием, отличную «работу» для кулинарного антуража – быть индикатором душевного состояния.

С той же целью использует Пушкин кулинарный антураж и тогда, когда рисует Германна после похорон графини.

Целый день Германн был чрезвычайно расстроен. Обедая в уединенном трактире, он, против обыкновения своего, пил очень много в надежде заглушить внутреннее волнение. Но вино еще более горячило его воображение.

Таким образом Пушкин как бы подчеркивает, что лучшего и наиболее естественного показателя, обнаруживающего истинное волнение, кроме как реакции человека на еду и питье, нельзя и придумать.

Во второй раз Пушкин использует кулинарный антураж как индикатор длительности, продолжительности… времени! И вновь оказывается, что психологически это наиболее точный индикатор!

…Однажды Лизавета Ивановна, сидя под окошком за пяльцами, нечаянно взглянула на улицу и увидела молодого инженера, стоящего неподвижно и устремившего глаза к ее окошку. Она опустила голову и снова занялась работой; через пять минут взглянула опять – молодой офицер стоял на том же месте. <…>

…Она перестала глядеть на улицу и шила около двух часов, не приподнимая головы. Подали обедать. Она встала… и, взглянув нечаянно на улицу, опять увидела офицера. Это показалось ей довольно странным. После обеда она подошла к окошку с чувством некоторого беспокойства, но уже офицера не было…

В третий раз Пушкин находит для кулинарного антуража новое, но более традиционное применение: он иллюстрирует с его помощью стесненное положение Лизы в доме графини в качестве приживалки.

Лизавета Ивановна была домашней мученицей. Она разливала чай и получала выговоры за лишний расход сахара…

Наконец, в четвертый раз Пушкин указывает на еду, хороший стол как на составную, непременную часть нормальной, полноценной жизни счастливого человека. При этом в данном случае формулирует уже неоднократно получавшую у него выражение любимую мысль в более обобщенной и лапидарной прозаической форме: «…открытый дом, славный повар, ласковость и веселость приобрели (хозяину. – В. П.) уважение публики».

Интересно сравнить эту формулировку (повесть написана осенью 1833 г.) с более ранней, из IV главы «Евгения Онегина» (6 января 1826 г.) и из путешествия Онегина (18 сентября 1830 г.).

Как мы видели выше, Пушкин, объективно говоря, большую часть своего внимания уделяет русской кухне. На втором месте у него по числу упоминаний стоит, конечно, вино и водка, различные алкогольные напитки и уже на третьем месте французская кухня, подробнее всего представленная в «Евгении Онегине».

Точно так же в одном произведении, в «Путешествии в Арзрум», сосредоточены замечания Пушкина о «восточной кухне» – по сути дела, о разных национальных кухнях народов Юго-Востока империи: Прикаспия, Северного Кавказа и Закавказья.

Эти замечания свидетельствуют, что Пушкин был чрезвычайно высокого мнения о закавказской – грузинской и армянской – кухне, с которой он ознакомился по двум главным их мясным блюдам: грузинский шашлык и армянская баранина с луком (кчуч из баранины). В отношении шашлыка Пушкин не высказывает никаких особых эмоций: это блюдо было ему знакомо и прежде, он его неоднократно ел и в Кабарде, и в духанах Тифлиса, и в дороге, по пути в Турецкую Армению. Но кчуч произвел на него неизгладимое впечатление: «показался мне верхом поваренного искусства». Высокой оценки Пушкина удостоились и закавказские вина – кахетинские, кислые вина типа итальянского кьянти и карабахские – терпкие, насыщенные полусухие вина из местных сортов черного винограда. Эти вина «не терпят вывоза и скоро портятся, – замечает совершенно справедливо Пушкин, – но на месте они прекрасны. Кахетинское и карабахское стоят некоторых бургонских».

Таким образом, Пушкин еще раз подтвердил свой кулинарный космополитизм и способность к объективной оценке. Однако этот космополитизм имел все же свои границы. До тех пор пока любая национальная кухня напоминала своей вкусовой гаммой европейскую или русскую, Пушкин воспринимал ее без всяких предубеждений, но как только те или иные блюда выходили за рамки традиционного вкуса и казались либо слишком пресными, либо слишком необычными по составу компонентов, то тут поэт занимал такую же позицию неприятия или непонимания, как и всякий обычный русский человек.

Пушкин еще мог смириться с вяленой кониной, высококачественным сырокопченым изделием калмыков, казахов, киргизов и других степных народов, поскольку она представляла собой естественный, свежий, отличной сохранности продукт, но совершенно не мог вынести калмыцкого чая – кирпичного чая, сваренного в воде с молоком и со сливочным маслом, солью и перцем. Ему даже показалось, что этот чай был с… бараньим жиром, и он так ошибочно и записал в своих заметках. На самом деле это должно было быть, и несомненно было, сливочное масло из молока коров либо яков, но только никак не баранье сало, что просто технологически невозможно. Пушкину калмыцкий чай не понравился. «Не думаю, – пишет он, – чтобы другая народная кухня могла произвести что-нибудь гаже». И эта реакция отчасти понятна: вкус калмыцкого чая весьма своеобразен. Необходимо два-три раза кряду, ежедневно, попробовать его, чтобы раскусить, привыкнуть и пристраститься. У Пушкина же не хватило духу и на один раз: он просто проглотил со страха всю порцию, так и не распробовав вкуса, пораженный неприятно непривычным запахом этого чая. «Я не хотел отказаться и хлебнул, стараясь не перевести духа», – признавался впоследствии он.

Меньшее предубеждение проявил Пушкин в отношении пресного тындырного хлеба на Кавказе, который он называет «чурек» и который, по-видимому, представлял собой в Грузии тониспури, а в Армении – лаваш. Пленные турки никак не могли привыкнуть к черному русскому ржаному кислому хлебу, а сам Пушкин не мог выносить пресный лаваш. Но в этом случае то, что «не понял» его желудок, «поняла» голова: он осознал, что в отношении хлеба складываются стойкие национальные стереотипы восприятия, характерные для всей нации, веками употребляющей один определенный вид хлеба. И в этом отношении о вкусах действительно не спорят. «Это напоминало мне, – пишет Пушкин, – слова моего приятеля Шереметева по возвращении его из Парижа: «Худо, брат, жить в Париже: есть нечего, черного хлеба не допросишься!»

Подводя итог всему сказанному, приведем таблицу кушаний, блюд и напитков, упоминаемых Пушкиным в его прозаических произведениях, включая и те, которые мы специально не анализировали: «Историю села Горюхина», «Рославлев» и «Путешествие в Арзрум».

СПИСОК КУШАНИЙ И НАПИТКОВ, УПОМИНАЕМЫХ В ПУШКИНСКОЙ ПРОЗЕ

КУШАНЬЯ

Продукты и блюда

• Сливки

• Тартинки

• Гусь с капустой

• Кулебяка

• Огуречный рассол с медом

• Щи

• Уха

• Уха стерляжья

• Осетрина

• Масло прованское

• Грибы, жаренные в сметане

• Грибы соленые

• Огурцы соленые

• Поросята жареные

• Черный хлеб

• Булки

• Пироги

• Караси

• Налимы

• Щуки

Сласти

• Орешки

• Пирожное бланманже

• Медовое варенье

• Клюква

• Брусника

• Черника

• Варенье

НАПИТКИ

Безалкогольные

• Чай

• Кофе

• Лимонад

• Квас

• Чай с ромом

• Кислые щи

Алкогольные

• Шампанское

• Водка

• Наливка (неподслащенная)

• Пиво

• Полушампанское

• Ром

• Пунш

• Вино

• Наливки (сладкие)

• Горское

• Цимлянское

• Вино французское

• Лафит

ВОСТОЧНАЯ КУХНЯ

Продукты и блюда

• Шашлык

• Баранина с луком по-армянски (кчуч)

• Чурек (лаваш, тониспури)

• Вяленая конина

Напитки

• Калмыцкий чай

• Кахетинское

• Карабахское

Другие сферы применения кулинарного антуража

В заключение необходимо сказать еще об одной роли кулинарного антуража, которую использует А. С. Пушкин и которая применяется, причем с успехом, только им одним в русской литературе.

Речь идет о философских и политических понятиях и взглядах, которые Пушкин для более резкого, более аттрактивного воздействия на читателя облекает в образную форму метафор, где мерой сравнительной значимости выступают… кулинарные понятия. Эффект достигается поразительный.

Во-первых, от неожиданности сопоставлений, взятых из двух противоположных и совершенно разновеликих и несовместимых сфер. Во-вторых, от чрезвычайной наглядности, понятности и вместе с тем глубины получаемых общественных, философских и политических сопоставлений. Открывается новый угол зрения. Пушкин как бы освещает уже давно знакомое явление более ярким лучом, отчего выступают такие контрастные грани этого явления, которые не могут быть добыты иным способом.

При этом Пушкин в каждом отдельном случае (в зависимости от ситуации), применяя разные виды кулинарных сравнений, находит самые разные краски в своей палитре политической критики – от пастели легкой иронии до плакатной туши резкого сатирического гротеска.

В таком порядке мы и постараемся выстроить примеры этого пушкинского использования кулинарного антуража.

Начнем с философских и «философических» обобщений, примененных в «Евгении Онегине». Здесь на первом плане сравнение жизни, жизненных коллизий с вином – чисто античная, а также галльская традиция: имеющая свой основой взгляд на вино как на своего рода полное «отражение биологической жизни человека»: от зарождения в виноградном соке винной микрофлоры до брожения юности и через мудрую зрелость к выдержанной и почтенной старости, стойкости. Пушкин мастерски продолжает эти древние классические традиции; кто не задумается над глубиной его обобщений, прочитав:

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина…

Пользуется Пушкин подобными «античными» сравнениями и с целью легкой иронической критики в адрес собственного поэтического творчества:

И в поэтический бокал

Воды я много подмешал…

Из той же близкой всем сферы алкогольных напитков Пушкин берет пример, чтобы доходчиво проиллюстрировать нелепость и глупость цензурных запретов своего времени.

«Ода «Похвала водке», – пишет он в одном из вариантов черновиков, – была запрещена, потому что пьянство запрещено божескими и человеческими законами. Спрашивается, каков был цензор и каково было – писателям!»

Если принять во внимание, что Пушкин имеет в виду стихи Василия Рубана, которые тот намеревался предпослать в виде предисловия к труду шведского ботаника Карла Линнея «Водка в руках философа, врача и простолюдина. Сочинение прелюбопытное и для всякого полезное» (Спб., 1790), и что это происходило в том же году, когда произошла расправа с Радищевым Екатерины II, давшей привилегию на производство водки только дворянскому сословию, то, конечно, станет понятным, почему именно этот пример Пушкин привел как высший показатель цензурного ханжества и лицемерия.

Другое историческое событие, происшедшее уже в иную эпоху, в период наполеоновских войн, также подало повод для «кулинарно-политического» сарказма Пушкина. Речь идет о приезде в Россию французской писательницы мадам де Сталь, в которой «русское общество», по выражению А. С. Пушкина, не видело ничего, кроме «пятидесятилетней толстой бабы, одетой не по летам». Но Пушкин весьма ценил ее как политическую деятельницу, писательницу и особу, проявлявшую личное мужество, в связи с чем он обрушивался на всех, кто позволял себе осмеивать, порицать или просто «шутить» по поводу мадам де Сталь, считая, что она, как «гостья России», как эмигрантка и политическая беженка, должна быть ограждена от всякой лицеприятной критики. Так, известна пушкинская отповедь А. Муханову, а также его саркастический отзыв в отношении московского дворянства в целом, когда оно принимало мадам де Сталь. И поскольку это касалось московских хлебосолов, то Пушкин не преминул использовать именно «кулинарно-политическую» терминологию и сравнения.

Когда мадам де Сталь только приехала в Москву, то, пишет в «Рославлеве» Пушкин:

…русское гостеприимство засуетилось; не знали, как угостить славную иностранку. Разумеется, давали ей обеды. <…> Наши умники ели и пили в свою меру и, казалось, были гораздо более довольны ухою князя NN, нежели беседой с madame de Stael.

Тем самым Пушкин подчеркнул низкий, приземленный уровень политического развития «фамусовской Москвы».

Вообще для саркастических, энергичных замечаний, брошенных в адрес великосветских кругов, которые поэт не терпел за их ехидство, злобу, коварство, прикрытые лишь показной учтивостью, Пушкин охотно употреблял кулинарную лексику:

Вот крупной солью светской злости

Стал оживляться разговор…

Но не всегда Пушкин использовал сарказм и иронию. Порой он применял даже свого рода «кулинарно-политический» гротеск.

Так, в черновых набросках последней, ненаписанной главы «Евгения Онегина» поэт прибегает к весьма гротескному и резкому по своему политическому смыслу «кулинарному» сравнению. Оно относится к персоне Александра I и одновременно ко всей монархии, к России как государству:

Его мы очень смирным знали,

Когда не наши повара

Орла двуглавого щипали

У Бонапартова шатра.

Это четверостишье можно понять и как намек на военное поражение России в коалиционных войнах 1805–1806 годов и еще более как намек на дипломатический и политический провал всей политики защиты феодальной Европы от наступления победоносной революционной Франции.

Во всяком случае, оно в чрезвычайно краткой, эффектной, образной форме удивительно емко обрисовывает всю историческую ситуацию первых лет после прихода к власти Александра I, участвовавшего в убийстве своего отца, Павла I, и потому именно занимавшего в это время не только весьма робкое внешнеполитическое, но и внутриполитически не менее «смирное» положение.

Как видим, «кулинарные» сравнения различной тональности помогали Пушкину передавать более образно, более рельефно и сильно те оттенки его политических оценок, которые просто не могли быть доведены до сознания читателей в обычной и, так сказать, «нормальной» форме, ибо это значительно ослабило бы их эмоционально-смысловой заряд.

Но Пушкин брал примеры из «практики застолья» не только тогда, когда стремился к наибольшей образности и доходчивости своих политических характеристик.

Иногда он просто на примере обычных бытовых ситуаций пытался зафиксировать свое личное отношение, а вернее, интуитивно возникающее у него чувство к тем или иным социальным тенденциям, которые проявлялись в обществе еще неясно, едва заметно, но тем не менее уже задевали, беспокоили и вызывали даже досаду или гнев поэта.

Так, в «Станционном смотрителе» он делает авторское отступление, где подчеркивает, что «долго… не мог привыкнуть к тому, чтобы разборчивый холоп обносил меня блюдом на губернаторском обеде…».

Эту же мысль, но в более общей, отвлеченной и констатирующей форме Пушкин высказывал еще в «Евгении Онегине»[12], где, повествуя о быте семьи Лариных, сообщал, что «за столом у них гостям носили блюда по чинам», а затем повторил ее в «Дубровском», где она характеризует деспотические порядки в доме Троекурова.

Но об отрицательной оценке этого явления Пушкиным в «Евгении Онегине» можно было судить лишь косвенным образом, учитывая, что это сообщение дается в контексте общего иронического отношения поэта к помещикам типа Лариных. В прозаическом же варианте Пушкин ясно говорит о своем личном отрицательном отношении к этому явлению русского барского хлебосольства и, кроме того, ясно объясняет, что же его в данном явлении возмущает. Дело, оказывается, не столько в самом порядке разноски блюд (по чинам), сколько в интерпретации этого установления, которую оно получает от холопов. «Разборчивый холоп», то есть мелкий исполнитель, раб, который тем не менее сам решает, кто, на его взгляд, на взгляд холуя, лакея, с его лакейских позиций, – важный или неважный, нужный или ненужный, полезный или бесполезный, значительный или незначительный в обществе и для общества человек. Вот что возмущает Пушкина!

Даже из контекста одной этой фразы такое понимание отношения Пушкина не вызывает сомнения. Так что «кулинарное» окружение проясняет позицию Пушкина. А это значит, что, только учитывая это «незначительное» высказывание, мы можем правильно, точно, с помощью самого Пушкина, исторически объективно разобраться в том крайне запутанном пушкинистами вопросе, каковы же были философские и общественно-политические взгляды Пушкина, или, если говорить более узко, более конкретно, как он относился к народу, массе и что понимал под «толпой» и «чернью» – «терминами», часто употребляемыми им в своих поэтических произведениях.

Дело в том, что в советском литературоведении существовали и поныне существуют две диаметрально противоположные точки зрения на политический облик Пушкина.

Первую можно было бы сформулировать словами известного шуточного (или полусерьезного?) стихотворения 30-х годов:

Пушкин, Лермонтов, Некрасов —

Трубадуры чуждых классов.

Эта точка зрения ведет свое начало от Писарева, «отрицавшего» начисто какую-либо «народность» и «революционность» Пушкина. И эта точка зрения нашла свое проявление в споре только что рождавшейся русской социал-демократии по поводу отношения ее членов и организаций к столетнему юбилею со дня рождения А.С. Пушкина в 1899 году. Так, в брошюре саратовской социал-демократической группы говорилось, что Пушкин «не был никогда другом народа, а был другом царя, дворянства и буржуазии: он льстил им, угождал их развратным вкусам, а о народе отзывался с высокомерием потомственного дворянина». В то время как большинство друзей Пушкина пошло после декабрьского восстания 1825 года на виселицу, в ссылку, на сибирские каторжные рудники, в казематы Шлиссельбурга и Петропавловской крепости, сообщала далее эта брошюра, сам поэт «был награжден тридцатитысячной рентой и званием камер-юнкера». Вот почему авторы саратовского воззвания призывали рабочих «бойкотировать юбилей, устроенный буржуазией».

Вплоть до середины 30-х годов в советском литературоведении встречались те или иные стороны этой оценки А.С. Пушкина. Лишь с 1935 года, с момента учреждения Всесоюзной Пушкинской комиссии по проведению нового столетнего юбилея поэта, на сей раз со дня его смерти, отношение к Пушкину и его творчеству стало резко меняться: поэт был бесповоротно отнесен к числу революционеров, ярых противников царизма, наречен лучшим и вернейшим другом декабристов и т. д. и т. п.

Пушкинский юбилей 1937 года приобрел значение и характер всенародного национального праздника, в котором участвовала вся страна и который был осуществлен как правительственное торжественное мероприятие первого ранга. Впервые в Большом театре на торжественном заседании присутствовало в президиуме не только все Политбюро и члены ЦК, но и весь дипкорпус. Вступительную речь произнес нарком просвещения А.С. Бубнов. Он охарактеризовал Пушкина как гениального преобразователя русской литературы, русского художественного слова, великого гуманиста, затравленного николаевской Россией. «Пушкин наш!» – воскликнул Бубнов под громовые аплодисменты всего зала.

С этих пор, с февраля 1937 года, все факты из жизни Пушкина и все слова из его произведений интерпретировались только в духе вышеуказанных оценок. А поэт Безыменский представил Пушкина даже как «провозвестника сталинской эпохи», так «совместив» свое личное славословие с подлинными строками Пушкина:

Да здравствует Ленин!

Да здравствует Сталин!

Да здравствует солнце,

Да скроется тьма![13]

Вполне понятно, что после этого все литературоведение, от школьного до академического, стало объяснять все пушкинские связи, слова и даже намеки и поэтические метафоры лишь в одном, «прогрессивном» направлении. Оказалось, что, ненавидя «толпу», чернь, «народ», он понимал под этими словами, оказывается, «аристократическую толпу», «аристократию» и даже «дворянство», «свиту царя». Такая трактовка противоречила прямому смыслу самых подлинных пушкинских строк, достаточно ярко выраженному в его известном стихотворении «Из Пиндемонти».

Зависеть от царя, зависеть от народа —

Не все ли нам равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вот счастье! вот – права…

Здесь, собственно, изложена главная часть политического и идеологического кредо Пушкина: поэт ясно подчеркивает, что он не желает встать на ту или другую сторону, считая, что «обе хуже», что любая общественная система – и буржуазная, парламентарная республика и абсолютная или конституционная монархия – прикрывают свою истинную властную суть пустыми, оболванивающими массы словами. И если уж дело доходит до окончательного выбора из двух зол, то Пушкин всегда склоняется к тому, чтобы выбрать монархию. Именно эта позиция Пушкина, неоднократно зафиксированная в его произведениях, и создала ему в дореволюционные годы и в первые годы революции репутацию «друга царя и буржуазии».

Однако дело обстоит гораздо сложнее, ибо можно привести немало примеров из тех же произведений Пушкина, где он крайне едко, критически отзывается о конкретных персонах царей, и особенно об Александре I. Тут и «кочующий деспот», и «плешивый щеголь, враг труда», и призыв к «цареубийственному кинжалу», и многое другое, на что и опиралась группа сталинских (без кавычек!) пушкинистов, с цитатами в руках обосновывавших «народность», «революционность» Пушкина. Однако, как мы уже успели заметить из вышеприведенного материала, ни те, ни другие цитаты за и против царя, за и против народа, толпы или черни не способны сами по себе объяснить нам позицию и политическое кредо Пушкина в целом. Чтобы определить их, нам необходимо понять ход его мыслей, разобраться в них, а для этого прежде всего уяснить себе, что же конкретно не удовлетворяет Пушкина в монархии, а что – в буржуазном обществе.

В монархии (и это четко отражено!) Пушкина не удовлетворяла прежде всего персона монарха, вернее персона некомпетентного и неавторитетного монарха. Вот почему он положительно относится к Владимиру Красное Солнышко, к Ивану IV Грозному, к Петру I и с несколько меньшим пиететом к Екатерине II, но абсолютно лишен всякого почтения к своему современнику Александру I, этому «плешивому щеголю». Именно в сравнении с Александром I, к которому Пушкин критически непримирим, у него проскальзывают ноты симпатии к Николаю I. Почему? Да потому, что как царь Николай I, тоже современник и тоже близко знакомый Пушкину человек, просто-напросто более похож на царя: он строг, немногословен, сдержан, – иными словами, более соответствует своей должности, более компетентен в управлении государством, чем его предшественник.

Лишь строгостью мы можем неусыпной

Сдержать народ.

Не изменяй теченья дел

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Затягивай державные бразды…

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Будь молчалив; не должен царский голос

На воздухе теряться по-пустому;

Как звон святой он должен лишь вещать

Велику скорбь или великий праздник.

Вот позитивный образ царя, вот те рекомендации его внешнего и политического поведения, которые дает Пушкин и которые он считает необходимым, непременным для монарха, желающего иметь почтение и уважение народа.

Этот образ, несомненно, ближе и к Николаю I, и даже к Сталину, чем к либеральствующему, кривляющемуся, рисующемуся и неуверенно управляющему государством Александру I, про которого Пушкин говорит, что тот потерял только время: впустую провел царствование. Более негативной оценки деятельности царя нельзя и придумать.

Для Пушкина как историка не встает вопроса о том, кто из двух самодержцев более приятен, более прогрессивен или более жесток. Такой эмоциональный, «дамский» взгляд на историю чужд Пушкину, который является историком в еще большей степени, чем Карамзин, то есть совершенно чужд «сантиментов».

Он рассматривает вопрос с точки зрения государственной целесообразности и соответствия царя своему месту и историческому предназначению. Поэтому в монархии он не одобряет то, что не соответствует этому строю, то, что его дискредитирует, а не монархию саму по себе как тип государственного устройства. Умный, зрелый, решительный, болеющий за отечество, страну, государство и его крепость монарх полностью находит его одобрение.

А теперь посмотрим, что же не устраивает Пушкина в буржуазной республике? Здесь ответ тоже ясен, даже еще яснее: болтовня парламентариев и демократия, та форма, та оболочка, под видом которой ведется вся государственная деятельность.

Так, с явным неодобрением Пушкин пишет, что

Осел демократическим копытом

Пинает геральдического льва.

Он вполне серьезно считает, что «не должно, чтоб республиканские идеи изумили воспитанников при вступлении в свет и имели для них прелесть новизны». Отношение к республиканизму, либерализму и демократии у Пушкина в принципе отрицательное, в то время как к монархии оно отрицательно только к ее слабостям, дефектам, к ее несовершенству как форме правления.

Однако все это вовсе не противоречит личному свободолюбию Пушкина. Дело в том, что его свободолюбие чисто дворянского свойства, и притом усиленное или помноженное на свободолюбие художника, творческой личности, писателя и поэта.

Вот почему исторически и психологически логично, объяснимо и понятно, когда Пушкин говорит: «Феодализма у нас не было, и тем хуже. <…> Феодализм мог бы, наконец, родиться как первый шаг учреждения независимости, но он не успел…»

Следовательно, свобода для Пушкина состоит в полной независимости и от монарха, и от народа, и от верхов, и от низов, каковыми бы они ни были – буржуазными, мещанскими или аристократическими. А его оценка монархии и самодержавия, их историческое и политическое неприятие заключается в том, что самодержавие в России, к сожалению, слишком бюрократическое, слишком тупое, слишком подвержено случайности появления во главе государства незначительного, слабого, некомпетентного человека: и в этом его главный дефект. Самодержавие не развило в господствующем классе дворянства вкуса к независимости, к свободе. Наоборот: боится его самостоятельности, держит его под надзором, как и не господствующие классы, – и это еще больший дефект русского самодержавия[14].

Но Пушкин, как историк, понимает – от этого исторического факта уйти никуда нельзя. Надо решать все вопросы по улучшению России с учетом ее специфики. Брать же нечто противоположное самодержавию и монархии, то есть механически ориентироваться на ее конституционные противоположности – республику, демократию, либерализм – это совершенно неправильно, антиисторично и глупо. Ибо Пушкин-диалектик видит в этом величайшую искусственность, величайший формализм в подходе к решению вопроса о судьбах России. Именно здесь он расходится с декабристами-западниками.

«Поймите же и то, – восклицает он в споре с друзьями, – что Россия никогда не имела ничего общего с остальной Европой; что история ее требует другой мысли, другой формулы, чем мысли и формулы, выведенные Гизо из истории христианского Запада!»

Если мотивы, можно сказать, вынужденно-позитивного отношения Пушкина к монархии в России и все его оговорки на этот счет теперь нам понятны и в них мы не можем усмотреть «реакционности», а должны видеть лишь объективную логику мышления Пушкина, считающегося с конкретной историей и историческими условиями России, то с отрицательным отношением к демократии, либерализму и республиканизму нам ясно еще не все.

То, что Пушкин отвергает эту триаду как тесно связанную с западноевропейскими формами исторического развития, это понятно. Но одно западное происхождение еще не может объяснить то, что Пушкин считает эти формы политической деятельности совершенно неприемлемыми в России. Ведь и в истории России существовало вече и в России имела место община, то есть формы общественной организации власти, а не личной. Почему же Пушкин считает этот путь неприемлемым, в чем та причина, по которой он не допускает возможности такого развития, не верит в ее реальность? Причины эти опять-таки в специфике российских условий.

Одну из этих причин Пушкин объясняет так: в России нельзя вводить никаких демократических мер, ибо они все и всегда будут ошибочны. Например, указ об экзаменах для всех с целью улучшить образование – мера как будто бы, по видимости, хорошая, справедливая, а главное – демократическая, призванная поднять уровень всеобщего образования, и правительство Александра I ее ввело. Нет, говорит Пушкин, вот это-то и есть механически перенесенное западничество, голое заимствование западных образцов без учета русских условий.

Мера эта, пишет он, «слишком демократическая, а потому и ошибочная». И объясняет это парадоксальное, как будто бы, умозаключение следующим образом: «…Так как в России все продажно, то и экзамен сделался новой отраслью промышленности для профессоров. Он походит на плохую таможенную заставу, в которую старые инвалиды пропускают за деньги тех, которые не умели проехать стороной». Но это одна причина. Взяточничество и злоупотребления, которые, как подчеркивает Пушкин, в России всегда были и будут следствием расширения демократии, являющейся у нас синонимом бесконтрольности, не могут, конечно, быть причиной отказа от ликвидации монархии и введения республики. Есть и другая, более серьезная, по Пушкину, причина, понять которую мы можем только с помощью расшифровки той его «кулинарно-политической» сентенции, которой мы вынуждены были предпослать столь обширное введение.

Особенности социальной структуры России – вот, говоря современным научным языком, то главное препятствие, которое видел Пушкин на пути введения западноевропейских рецептов политического и экономического развития России. Если взяточничество было недугом, свойственным русской администрации и чиновничьей бюрократии, а потому должно было неизбежно расти с расширением администрации (численным, территориально-географическим и особенно классовым), то еще более сильный недуг, не имевший даже точного термина, точного имени, названия, был свойствен социальной структуре крепостного общества. Этот недуг во времена Пушкина еще не проявился со всей своей силой. Пушкин не мог еще назвать его по имени, но, как историк и гениальный человек, он его почувствовал, ощутил. И зафиксировал в «кулинарно-политической» фразе.

Он испытывал раздражение, не мог никак примириться с тем, «чтобы разборчивый холоп» обносил его блюдом на губернаторском обеде – смотря на его африканское лицо и всклоченные бакенбарды и не видя ни погон, ни эполетов, спокойно решать, что «этой мелочи» он, ливрейный лакей, может и не поднести блюдо, пройти мимо, не заметить.

То, что это великий поэт и гений, холопу даже и в голову прийти не могло, такие категории для него чужды. Но показать свою маленькую власть лакея, облаченного в золотую ливрею, перед незначительным по фигуре и состоянию дворянином – это холоп может, умеет и даже к этому стремится, исходя из двух обстоятельств: во-первых, чисто сословного, из того, что раб не прочь отомстить хоть чем-нибудь своему (или чужому) господину. И во-вторых, из чисто лакейско-холопского чувства наглости: нагадить чем только можно человеку, заведомо большему, заведомо более превосходящему холопа, чтобы хоть на минуту испытать недоступное во все иные моменты чувство превосходства.

Пушкин, как человек в высшей степени наблюдательный, хорошо познал эту породу людей, сформированных крепостным правом в течение XVIII столетия – породу дворни, резко отличающуюся от крепостного крестьянства, занятого земледелием, скотоводством, работающего в сфере сельскохозяйственного производства.

Дворовые же люди – это та категория, которая послужила питательной средой и резервом для формирования всех социальных пороков русского общества к концу XIX – началу XX века. Именно из этой среды рекрутировался, с одной стороны, – «чумазый капитализм» России, ее купечество, а с другой, – социальное дно, преступный мир, и обе части этой бывшей дворни отличались неимоверным цинизмом, преступностью замыслов, помыслов и осуществлений, как в сфере экономики, так и в сфере человеческих отношений. От них, и только от них, пошли все виды социальной заразы и социальных болезней русского общества накануне революции. Революция очистила частично страну от этой заразы, но затем представители дворни взяли реванш, ожив в новых, военных и послевоенных поколениях советского мещанства. Маркс называл этот тип людей плебеями-прохвостами[15], а Энгельс, изучая русскую дореформенную и пореформенную экономику XIX века, прямо подчеркивал, что в России ко второй половине XIX века уже не фигура помещика была доминирующей в деревне, а фигура плебея-прохвоста, который и обманывал помещика, и самым нещадным, зверским, варварским образом эксплуатировал своих бывших братьев по классу, крестьян. Этот социальный тип Маркс и Энгельс, опираясь на данные официальной статистики, считали самым опасным типом капиталистического хозяйства и предрекали, что плебеи-прохвосты разорят и крестьянство и Россию, ибо они хозяйствуют хищнически. Не заботясь о воспроизводстве рабочей силы и средств производства, они повинны в физическом вымирании и голоде крестьян, в истощении земли, в разорении и распродаже крупных помещичьих хозяйств, в которых они устраивались «управляющими» и которые прежде существовали в силу патриархальных отношений между помещиком и крестьянами, – именно эти отношения делали жизнь крестьян, сохранение уровня их работоспособности, а не прибыль, решающим условием существования помещичьего хозяйства.

Именно из этой лакейской среды дворни, из плебеев-прохвостов и родились в свою очередь советские спекулянты, кулаки, мешочники, преступники, мошенники, мародеры.

Пушкин заметил опасность дворни раньше всех. В то время как его друзья-дворяне пеклись о выкупе способных крепостных артистов, писателей, художников, актеров из крепостной зависимости, не делая при этом никаких различий между дворовыми и крепостными-землепашцами, в то время как Тургенев мог спокойно отмечать, что часть дворовых живет совершенно как бездельники только потому, что их бары мирятся с «чудаками» и даже сочувствуют некоторым из них, хотя сами крестьяне не уважают этих бездельников, Пушкин совершенно определенно не испытывал симпатии к «разборчивым холопам».

Сопоставляя это с замечанием Пушкина насчет «разборчивых холопов» – лакеев-официантов, прислуживающих на губернаторских обедах, можно сделать вывод, что как бы ни казались частными и изолированными эти явления, они ясно свидетельствуют о том, что Пушкин видел, замечал и сам делал различия между дворней как социальной группой и крестьянами-хлебопашцами и относился однозначно отрицательно к первым и положительно ко вторым.

Таким образом, и здесь мы видим, что нюанс, ускользнувший в «серьезных», в основных замечаниях поэта, не нашедший отражения ни в тематике, ни в сюжете его стихов и прозы, все-таки вскользь, но проявился через кулинарный антураж, где Пушкин мог дать волю выражению своих подлинных чувств и эмоций. В «Евгении Онегине» он, сообщив о своем недовольстве обслуживанием за столом на званых обедах, скрыл все же мотивы этого недовольства. Но в «Станционном смотрителе» в более развернутой формулировке той же мысли он объяснил, что все дело в его недовольстве дворней, плебеями-прохвостами, «разборчивыми холопами», которым нельзя давать волю, нельзя предоставлять возможность решать самим даже самые маленькие дела.

Подведем итоги. В каких же амплуа использовал в общей сложности А.С. Пушкин в своих произведениях кулинарный антураж? Сколько форм, видов нашел он для того, чтобы ввести его в свои пьесы, стихотворения, повести? С какой целью он применял его, какую роль отводил ему?

Вот ответ на эти вопросы – поэт применял кулинарную фразеологию, лексику, кулинарные и гастрономические сравнения для:

• иллюстрации душевного состояния своих героев;

• показа национальных особенностей и черт русского народа;

• характеристики стола петербургской «золотой» (гвардейской) молодежи и стола московского дворянства;

• иллюстрации вкусов и нравов своего времени;

• характеристики собственных жизненных идеалов и их эволюции;

• символической характеристики сословных и иерархических различий;

• эпического, торжественного обобщения и приземленной конкретики – то есть для создания эффекта контрастности;

• для образного указания на время суток и на протяженность времени;

• для философских обобщений, глубокомысленных суждений;

• для выражения «кулинарных сентенций»;

• для создания образных сравнений и метафор политического характера;

• для выражения своих политических взглядов и позиций;

• для сравнительной характеристики вин разных типов, разных регионов и разной крепости;

• для выражения своего отношения к разным национальным кухням;

• для показа своего личного интереса к разным проблемам стола как к необходимому, непременному и приятному компоненту жизни;

• для создания определенного стилистического ритма своих произведений, для акцентирования в них смысловых и психологических нюансов;

• и, наконец, Пушкин употреблял кулинарную фразеологию, терминологию и лексику и по их прямому назначению: для того чтобы дать поварской рецепт блюда в стихотворной форме.

Неискушенному читателю может показаться, что мы несколько преувеличили кулинарные интересы Пушкина, придали им незаслуженно большее значение, чем это имеет место в творчестве великого поэта.

Но если нас и можно в чем-либо упрекнуть, так это в том, что мы недостаточно исчерпывающе исследовали Пушкина в кулинарном отношении, просмотрели отнюдь не все, без исключения, его произведения под этим углом зрения и тем более не все его черновые наброски.

Интерес Пушкина к столу и гастрономии в действительности более широк и глубок, чем нам удалось это отразить.

Свидетельств тому много, и среди них, например, то, что Пушкин находился в дружеских отношениях с В.С. Филимоновым, единственным в России специалистом по «кулинарной» поэзии, написавшим огромную поэму на кулинарную тему – «Обед». Однако Пушкин считал Филимонова вовсе не кулинаром, не поэтом – гастрономом и гурманом, а называл его не иначе как поэтом-философом и в послании к нему признавался, что

Хотелось в том же мне уборе

Пред вами нынче щегольнуть

И в откровенном разговоре,

Как вы, на многое взглянуть…

Но что ему, Пушкину, не хватает того умения владеть эзоповым языком и выражать, как Филимонов, в завуалированной форме свои слишком вольные, «красные» мысли, а потому

…в знак мирного привета,

Снимая шляпу, бью челом,

Узнав философа-поэта

Под осторожным колпаком.

Другое свидетельство особого интереса Пушкина к кулинарному делу – это специальный раздел в его записных книжках и в бумагах среди черновиков, который так и называется – «Гастрономические сентенции». Вряд ли кто из наших классиков, кроме, быть может, Островского, выделял и, следовательно, обращал особое внимание на подобную тематику в своих заготовках, в своих «литературных закромах», в той творческой лаборатории, которая скрыта от читателя.

Показательно, что среди «гастрономических сентенций», выписанных Пушкиным для себя из различной литературы, на одном из первых мест стоит известная французская пословица: «точность – вежливость поваров», которую у нас всюду и всегда цитируют совершенно иначе: «точность – вежливость королей».

Другие сентенции звучат по форме своей как французские, но, может быть, они пушкинские, поскольку они написаны по-русски, а не по-французски. Они не менее интересны по отбору.

«Не откладывай до ужина того, что можешь съесть за обедом» – это вариант русской пословицы: «Ужин не нужен, был бы обед», или по смыслу то же самое, что: «Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу», но с несколько иным нюансом.

«Желудок просвещенного человека имеет лучшие качества доброго сердца: чувствительность и благодарность». Это изречение очень напоминает или, во всяком случае, близко к высказываниям великого французского кулинара Брийа-Саварена, и, хотя у Пушкина нет пометы об источнике, можно предполагать, что он как-то знакомился с сочинениями этого автора.

Интересно и то, что все три приведенные сентенции помечены 1835 годом, – интерес Пушкина к этой сфере, как и в его произведениях, падает в основном на 30-е годы XIX века.

В заключение прилагаем полный сводный список блюд, кушаний, продуктов и напитков, а также ресторанов и кулинарных профессий, упоминаемых в произведениях А. С. Пушкина.

СВОДНЫЙ СПИСОК КУШАНИЙ И НАПИТКОВ, УПОМИНАЕМЫХ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ А. С. ПУШКИНА

(по характеру национальных кухонь и виду блюд)

Русская кухня

КУШАНЬЯ

Закуски

• Черный хлеб

• Булки (белый хлеб)

• Грибы соленые

• Огурцы соленые

• Осетрина

• Телятина холодная

• Кулебяка

• Пироги жирные (мясные)

Напитки к закуске

• Водка

• Русская водка

• Наливка (неподслащенная)

• Квас

• Кислые щи

• Брусничная вода

• Яблочная вода

• Огуречный рассол с медом

Первые блюда

• Уха простая

• Уха стерляжья

• Щи

• Щи суточные (горшечные)

Вторые блюда

• Жаркое (мясо)

• Гусь с капустой

• Жареный петух

• Поросята жареные

• Грибы, жаренные в сметане

• Блины

• Яичница

• Пожарские котлеты

Готовые продукты

• Грибы сушеные

• Молоко

• Сливки

• Сметана

• Рыба: караси, налимы, сельди свежие, щуки

Третьи блюда и сласти

• Бланманже (бламанже)

• Пирожное бланманже

• Варенья ягодные

• Медовое варенье

• Клюква

• Брусника

• Черника

• Орехи (орешки)

НАПИТКИ

Безалкогольные

• Чай

• Чай с баранками

• Чай со сливками

• Чай с ромом

Алкогольные

• Вино хлебное (недвоенное)

• Наливки сладкие (подслащенные)

• Мед питный

• Наливки ягодные (натуральные)

• Вино виноградное (крымское, бессарабское)

• Пиво

• Полушампанское

• Горское (игристое вино)

• Цымлянское (оно же донское, игристое)

Иностранная (западноевропейская кухня) – континентальная (то есть соединение проникших в Россию известных блюд французской, английской, немецкой и итальянской кухни, а также безалкогольных и алкогольных напитков)

КУШАНЬЯ

Закусочный стол

• Устрицы (мидии черноморские)

• Страсбургский пирог

• Тартинки

• Лимбургский сыр (острый, с живой микрофлорой)

• Пармезан (полуострый итальянский терочный сыр)

• Лимоны

Горячие блюда

• Уха из форели с сухим вином Шабли

• Форель отварная в вине

• Котлеты

• Бифштекс из бычьей вырезки а ля Шатобриан

• Ростбиф английский

• Трюфели по-французски

• Макароны с пармезаном по-итальянски

Десерт

• Ананасы

НАПИТКИ

Безалкогольные

• Лимонад

• Кофе

Алкогольные

• Бургонское (вино)

• Светлое столовое (вино)

• Шабли (разновидность бургонских вин)

• Шампанское разных сортов и торговых марок (Аи, Клико, Моэт)

• Бордоское (Бордо)

• Лафит (Шато-Лафит, высший сорт бордоских вин)

• Токай (токайское, венгерское, десертное вино)

• Пунш

• Ром (ямайский)

• Ром простой (матросский, корабельный)

Восточная кухня

КУШАНЬЯ

• Чурек (хлеб) – либо тониспури (грузинский), либо лаваш (армянский)

• Конина вяленая (сушеная)

• Шашлык

• Баранина с луком по-армянски (кчуч из баранины)

НАПИТКИ

• Чай кирпичный (калмыцкий)

• Кофе по-турецки

• Кахетинское (красное, сухое)

• Карабахское (красное, полусухое, выдержанное и красное типа кагор, многолетней выдержки)

Рестораны и трактиры, упоминаемые Пушкиным и являвшиеся лучшими в его время

Ресторан Вери в Париже. Был отведен в период 1814–1815 гг. для гвардейских офицеров русской армии во Франции.

Ресторан Талона в Петербурге. Ресторан французской кухни, содержавшийся кулинаром Талоном.

Демутов трактир в Петербурге. Один из приличных трактиров столицы, имевший при ресторане гостиницу и содержавшийся обрусевшим немцем Демутом. Находился на набережной Мойки. Открыт в 1826 г. С 1830 г. его филиал – в Москве на Кузнецком Мосту.

Ресторан «Яр» в Москве. Находился при въезде в Москву по Петербургской дороге, недалеко от Петровского дворца, в районе нынешней станции метро «Динамо». Был местом остановки при въезде в Москву всех, кто следовал из Петербурга, а также местом кутежей московских аристократов (позднее, после 1861 г., – место попоек московского купечества). Ныне последнее здание «Яра» – гостиница и ресторан «Советская».

Ресторан Отона в Одессе. Содержался греком Отоном, имел средиземноморскую и французскую кухню. Был излюбленным местом встреч «золотой молодежи», приезжавшей или жившей в Крыму и Новороссии.

Трактиры Гальяни (или Кольони) в Твери. Пушкин воспринимал это название всегда на слух и поэтому не мог точно записать фамилию содержателя трактира – итальянца по происхождению (видимо, все же корсиканца), обосновавшегося там примерно с 1810 г. и содержавшего трактир и постоялый двор.

Трактир Пожарского в Торжке. Помещение трактира сохранилось до сих пор, ныне там гостиница и ресторан, на берегу реки Тверцы, в самом центре города.

КУЛИНАРНЫЕ ПРОФЕССИИ, УПОМИНАЕМЫЕ ПУШКИНЫМ

• Повар

• Повариха

• Стряпуха

• Кондитер (кандитор)

• Хлебник

Интересно, что француз Дефорж, документами которого воспользовался Дубровский для проникновения к Троекурову под видом учителя, по профессии кондитер, а рекомендован он был Троекурову поваром (поскольку повар для Троекурова, любившего поесть, достаточно высокий авторитет!).

В целом набор блюд, упомянутых Пушкиным, хотя и не слишком обширен, но поражает разнообразием и своей репрезентативностью. Вот почему он сам подчеркивает, что его привлекает «обед довольно прихотливый». Рассматривая вышеприведенный сводный список кушаний, мы можем теперь определенно расшифровать, что имел в виду поэт под неясным словом прихотливый.

В. Г. Белинский

1811–1848

Виссарион Григорьевич Белинский – широко известен как выдающийся литературный критик. Менее известно и практически забыто то, что Белинский начинал, причем довольно настойчиво, свой литературный путь как драматург.

Его трагедия «Дмитрий Калинин» (1832) была исполнена в духе шиллеровских «Разбойников», но с сильным антикрепостническим уклоном. Именно на поприще драматурга Белинский заработал себе репутацию политически неблагонадежного человека и нажил много разных неприятностей (от личных до государственных), приведших к исключению его из университета «по неспособности к учению», а отсюда к сопровождавшей его долго молве, как совершенно бездарного литератора.

Этот фальстарт на литературном ристалище чуть было не привел Белинского к карьере заурядного литературного поденщика (ему, например, пришлось зарабатывать себе на хлеб переводом фривольного и пошлейшего романа Поль де Кока «Магдалина»), но все же не обескуражил его, не отбил у него желания стать драматургом.

В 1838 г., уже испробовав свои силы как критик, Белинский тем не менее вновь попытался вернуться к драматургии, написав и опубликовав в журнале «Телескоп» пятиактную (полнометражную!) пьесу «Пятидесятилетний дядюшка, или Странная болезнь», обозначенную автором как драма, но весьма сильно смахивающую на комедию, после чего окончательно убедился, что его призвание не поэзия и не столь милая его сердцу драматургия, а литературная критика.

Решительно порвав с драматургическими опытами, связанными с Москвой, Белинский переезжает в Петербург и поступает в «Отечественные записки», где формируется как критик, чьи суждения приобретают всероссийское общественное значение. С этих пор уже никто не вспоминает о его пьесах. Позднейшие исследователи безжалостно смеются над их слабостью и вялостью, удивляясь, как эти жалкие творения могли выйти из-под пера столь взыскательного и проницательного критика.

Между тем это вполне нормальные произведения, драматургически грамотно скомпонованные и построенные по всем сценическим правилам, хотя, правда, и без особой «искры божьей». Весьма показательно, что кулинарный антураж играет в драматургии Белинского свою самую элементарную служебную (но совсем не кулинарную!) роль. Он не расцвечивает пьесу, не обогащает характеры действующих лиц, не используется для того, чтобы развлечь зрителя или иным способом обратить на себя внимание. Роль его сводится к тому, чтобы служить предлогом для ухода со сцены, якобы на обед, всех действующих лиц, то есть для «естественного» завершения каждого действия.

Но в разработке композиционного использования кулинарного антуража Белинский дает, что называется, настоящий учебный пример, классический образец. Положение можно сравнить с шахматной партией, где на доске остаются всего две-три фигуры, из которых две – пешки, и тем не менее они так располагаются на поле, так относятся друг к другу, что вырисовывается четкая и даже красивая своей простотой позиция.

Тема застолья, обеда выступает в «Пятидесятилетнем дядюшке» совершенно откровенно, как чисто условный театральный прием, как средство для обозначения хода действия, как знак, как сигнал для тех или иных сценических перемещений.

Вот почему в кулинарном антураже Белинского применяются лишь слова обед, аппетит, угощение, на стол готово, кушанье подано, то есть косвенные описания следствий и проявлений кулинарного процесса, но отнюдь не конкретные и ясные наименования кушаний, блюд или напитков. Еда как таковая Белинского не интересует, особенно в театре, в сценическом действии. Ему нужен кулинарный антураж как элемент определенной театральной символики, в «химически чистом виде», так сказать в его «исходном теоретическом варианте». И потому нам это обстоятельство крайне важно отметить. Пьеса Белинского в смысле применения кулинарного антуража – удобная точка отсчета в развитии данного элемента. Белинский дает нам как бы ось ординат или сухую схему, одну лишь голую конструкцию. По ней легче отсчитывать, подмечать, наблюдать те индивидуальные изменения и новшества, которые вносят все другие драматурги в свое применение кулинарного антуража.

Может показаться, что по сравнению с красочным, сочным, полнокровным кулинарным антуражем Фонвизина, Крылова и Пушкина Белинский как бы делает несколько шагов назад. В чисто художественном отношении это, конечно, так. Но надо учитывать, что Белинский выступает здесь в совершенно ином качестве, чем художник. Главное для него – роль организатора, роль «тренера», роль «рационализатора» литературы и литераторов. И потому его «схема» представляет собой вовсе не схему как эквивалент безликости, а основательно продуманную «учебную норму», нулевую точку отсчета.

Ведь у Белинского все в «норме», но именно в нулевой!

Во-первых, обед у него не вызывает никаких конкретных кулинарных ассоциаций, он чистейшая абстракция: на сцене не присутствует, формально считается перенесенным за кулисы, но и за кулисами, как выясняется, также не происходит. Короче – это театральная фикция, условность, миф.

Во-вторых, обед не только не показан, незрим, невидим, но он и на словах-то также кулинарно не конкретизирован. Так что его кулинарная ипостась – просто отбрасывается, как совершенно излишняя в театре.

В-третьих, кроме туманных намеков на водку (в виде диалога подвыпившего слуги с барином, где, однако, водка не названа) и на воду (герои едут на Кавказские Минеральные Воды), в пьесе нет ничего, что как-то могло бы быть квалифицировано как конкретный объект кулинарного антуража.

В-четвертых, несмотря на призрачность существования, служебная роль кулинарного антуража выражена в пьесе вполне четко, неоднократно и даже… многообразно. Так благодаря кулинарному антуражу завершаются действия, дается сигнал к их «естественному» перерыву, к разделу пьесы на акты. При помощи кулинарного антуража вносится интригующий элемент, заставляющий зрителя ждать того или иного развития сюжета после первого и второго действия.

И наконец, Белинский устанавливает в своей пьесе крайне простой, стандартный, или, если хотите, классически стандартный канон приглашения к столу: «Кушанье подано!», сводя к нему все разнообразные и крайне индивидуальные типы приглашений, встречавшиеся в драматургии от Фонвизина до Пушкина и представляющие с точки зрения рациональной драматургически-сценической техники совершенно излишнюю трату времени. Белинский смело «рационализирует» эту часть кулинарного антуража, вводя простую, дежурную формулу вместо ненужных для такого мелкого элемента индивидуальных выкрутас вроде «Пойдемте, милостивые государи, к столу, покорнейше прошу откушать чем бог послал» или применяемых Загоскиным пяти-семи реплик, позволяющих наконец «выйти» на приглашение к столу. После Белинского предложенная им формула, по сути дела, входит во всеобщий драматургический оборот.

Спустя 40 лет после появления «Пятидесятилетнего дядюшки» Белинского образованнейший повар того времени метрдотель герцога Максимилиана Лейхтенбергского и Санкт-Петербургского дворянского собрания И.М. Радецкий писал в своем знаменитом кулинарном руководстве следующее:

«По принесении супа и пирожков в столовую дворецкий уведомляет хозяина, говоря: «Кушанье подано».

Между тем как кавалеры подходят к столу с закусками, дворецкий должен разливать на тарелки суп (из супницы) и подавать его каждой усевшейся за стол персоне (даме), вслед за супом обносить пирожками или кулебякой, начиная с почетной дамы, и таким порядком подавать далее»[16]. Таким образом, то, что стало в последней четверти XIX века «уставным правилом» господской кухни и обслуживания, Белинский уловил еще в 40-х годах, хотя тогда это казалось слишком обыденным для тех дворянских литераторов, которые стремились «избежать стандарта», пытались каждый раз употребить иную формулу приглашения к столу в своих произведениях.

Но Белинский первым заметил, что это не был «стандарт» в отрицательном понимании этого слова, а жизнь с ее бесхитростностью. Белинский сразу же заявил о себе как о враге литературных «ужимок».

И, кроме того, для него лаконичная и безличная формула «Кушанье подано» (без подобострастного «-с») звучала демократичнее других сословных форм приглашения к столу.

Кулинарный антураж, как лакмусовая бумажка, позволяет понять, что по своей натуре «неистовый Виссарион» мог быть только критиком, а не художником-драматургом, ибо, будучи прекрасным аналитиком, он умел разрабатывать чисто технические усовершенствования в драматургии. Белинский мог заставить кулинарный антураж играть в пьесе определенную роль, но он не в состоянии был наполнить его живым, сочным, конкретным содержанием, подобно тому, как сам в реальной жизни не способен был думать и помнить об обеде, ужине и вообще о еде и как одержимый работал ночь напролет над критической статьей, оставляя недопитым стакан чаю или недоеденной булку, несмотря на голод. Белинский нажил себе благодаря такому умению погружаться в работу чахотку, которая и свела его в могилу раньше времени, а его драматургические произведения приобрели в соответствии с этим чахоточную бледность. Но причина ее была вовсе не в отсутствии драматургической изобретательности Белинского, а в наличии у него совершенно иного склада и того качества таланта. И уяснить это помогает анализ кулинарного антуража в его произведениях, к которому он относился так же абстрактно, как и к необходимости заботиться о своем здоровье и о своем питании.

Белинский, видимо, остается единственным драматургом, пьесы которого не дают нам практически никакой возможности составить перечень упоминаемых им кушаний и блюд: он ничего конкретно не называл, кроме… воды.

Вот почему составить меню «обеда Белинского» просто невозможно. И это весьма закономерно и естественно – он и в жизни-то, по сути дела, никогда толком не обедал, редко ел горячую пищу, больше жил на сухомятке, да и то, видимо, ограничивался булкой, чаем, редко – молоком.

Так что взятое нами в эпиграфе высказывание Молешотта «Человек есть то, что он ест» не случайно: оно, разумеется, не отражает нашей философской позиции, но зато намекает на тесную связь между творческим воплощением кулинарного антуража в художественных произведениях и фактическим отношением того или иного писателя-драматурга к реальной пище, к «разным кушаньям и пробкам» в своей личной жизни. Пример Белинского, как ни парадоксально, доказывает и подтверждает этот факт, может быть, более наглядно и убедительно, чем даже пример таких гурманов, как Крылов, и таких жизнелюбов, как Пушкин.

М. Ю. Лермонтов

1814–1841

Лермонтов отдал дань драматургическому творчеству в первой половине 30-х годов. Все его пьесы были написаны именно в этот период и после 1836 года он решительно и бесповоротно переходит к прозе.

За исключением «Маскарада», остальные драматические произведения менее известны и на больших сценах практически не ставились. Между тем изучение этих пьес с точки зрения использования в них кулинарного антуража позволяет нам не только узнать о вкусах поэта и уровне его кулинарных знаний, но и, как это ни покажется странным, кое-что уяснить и в более глубоких проблемах лермонтоведения.

«Люди и страсти»

1830

Лермонтов дал своей первой юношеской драме немецкое название «Mensehen und Leidenschaften» и тем самым невольно «зло подшутил» над литературоведами, которые глубокомысленно указывают, что в ней якобы «заметно немецкое влияние Шиллера». На самом же деле если в ней что и заметно, то только то, что юноша Лермонтов знал и, по-видимому, любил более французского немецкий язык. Что же касается содержания драмы, то пьеса носит ярко выраженный автобиографический характер и ее сюжет, ее ситуации и коллизии почерпнуты вовсе не из книг, и тем более не из немецких, а из личных наблюдений поэта за истинно русским бытом деревенской помещичьей усадьбы.

Именно эта сторона пьесы особенно наглядно обнаруживается в ее кулинарном антураже. Кроме того, этот антураж в пьесе решен так, что свидетельствует и о весьма хорошей осведомленности Лермонтова в русских драматургических канонах.

Действие пьесы открывается классической русской ремаркой: «Утро. Стоит на столе чайник, самовар и чашки». То есть весь чайный прибор, хотя никакого чаепития еще не происходит. Фактически оно было начато до открытия занавеса, но затем нарушено, как нечто целое. Дарья (горничная, ключница и экономка) чай отпила. Это ясно. Все второе явление посвящено обсуждению между Дарьей и Василисой (служанкой) вопроса о… выдаче молока и сливок гостям к чаю. Дело в том, что Дарья выдает лишь молоко, последовательно отказывая всем в сливках, считая это непозволительной роскошью. Но формально выдвигает иную причину своей скаредности: ныне – пост. Ей удается отстоять свое мнение. Барышни вынуждены пить чай без сливок у себя в комнатах. То есть не за общим столом в зале.

Затем в следующем явлении сыновья Громовой также просят подать им чай в сад. Они также отделяются, завтракают на отшибе, а не за общим самоваром, как в дружной, порядочной, единой семье. Отсутствует даже сама хозяйка.

Все начало пьесы обрисовывает через кулинарный антураж и его традиционную, бытовую символику раздор и раскол в семье Громовых. Для русского, коренного зрителя, независимо от его социального положения, было абсолютно ясно, что раз уж члены семьи не сидят за одним столом с самоваром и общим чайным прибором, раз разбрелись из столовой залы, да еще в «святую», утреннюю, всегда такую мирную, благообразную трапезу, по разным углам, значит, дело из рук вон плохо, значит, трещина раскола глубока и серьезна.

Четвертое явление представляет собой совершенно новую декорацию, новую сцену – изба, в ней временно остановился находящийся проездом гусар Заруцкий. Кулинарный антураж, представленный здесь, также ярко выраженный «гусарский» или даже, можно сказать, стандартно-гусарский, почти карикатурно-гусарский. Заруцкий «сидит за столом, на котором стоит бутылка и два стакана». Вошедшему к нему по вызову внуку Громовой Юрию гусар, что называется, с ходу также предлагает выпить стакан вина!

Таким образом, в первом действии кулинарный антураж каждой картины дает ясное, четкое представление о расстановке действующих лиц в данной пьесе. Чай, молоко, сливки, с одной стороны, характеризуют в целом патриархальные устои помещичьей усадьбы, а вино, бутылки, попойка, с другой, – не менее наглядно символизируют беспутную и бесприютную «гусарскую жизнь» молодежи.

Именно в этой четкости и ясности, а не в «шиллеровских мотивах», и заключается, быть может, немецкое влияние в лермонтовском творчестве, ибо немецкая психология не терпит неясностей и недомолвок. Но краски для изображения этой по-немецки четкой картины Лермонтов использует сугубо национально-русские.

И надо сказать, что он прекрасно разбирается в этих красках.

Во всей остальной пьесе кулинарный антураж отсутствует, если не считать начала второго действия, где впервые появляется сама помещица Громова, и для ее характеристики автор вновь использует кулинарный антураж. В первой же реплике второго акта Громова ругает Дарью за то, что та дала на обед две курицы, а не одну. Читатель и зритель, который уже из первого акта знает, что барская семья состоит из шести человек (Громова, ее внук, две ее внучки и двое сыновей), может таким образом легко представить, о каких размерах порций идет речь.

Однако современный читатель судит лишь об относительной количественной стороне дела. От него оказываются совершенно скрыты более глубокие мотивы введения Лермонтовым этого эпизода, поскольку он не знает тогдашних традиций и представлений и в силу этого воспринимает отрицательное отношение Громовой к выдаче двух кур на обед лишь как показатель ее скупости. Такое представление упрощенно. Лермонтов ввел этот эпизод вовсе не для того, чтобы продемонстрировать и осмеять скупость помещицы, а из иных соображений. Каких – это можно предположить из учета всех обстоятельств данной пьесы.

Дело в том, что разделка курицы (птицы) на порции (так называемое транширование) была в то время уже общепринятым, но все же нововведением французской кулинарной школы, известным главным образом городским барам. Разделка эта предполагала транширование тушки курицы на шесть порций, так что шестерым едокам курицы хватало, что называется, в обрез. Дарья, как крепостная деревенская жительница, придерживалась, само собой разумеется, старой русской помещичьей привычки готовить обед с… запасцем: во-первых, каждый барин сам берет себе за столом кусок, который ему нравится, а не тот, который ему положат; во-вторых, могут приехать еще нежданые-незваные гости; а в-третьих, от барского стола непременно должны оставаться несъеденные куски, которые либо пойдут на приготовление других блюд для ужина, либо будут использованы ближними слугами. Исходя из этих соображений, на шестерых всегда были необходимы две курицы. Они давали четыре порции ножек (самых лучших частей, которые могли захотеть все) и две порции грудок (белого мяса), которые можно было дать девушкам (внучкам) и таким образом создать шесть хороших, полновесных порций по старому русскому расчету (по «жиликам»), и, кроме того, для случайных гостей, дворни и в качестве резерва и отстатков для ужина сохранялись еще второсортные части курицы: два горла, две тазоспинные кости, четыре крылышка – всего восемь кусочков, из которых можно было сделать еще две или три дополнительные порции. Такой расклад был минимумом для порций в старом, патриархальном помещичьем хозяйстве, и этого минимума придерживалась даже скупая, скаредная и злая ключница Дарья.

Громова же подходила к этому вопросу иначе. С одной стороны, ее дворянское самолюбие восставало против такого «минимума», ибо нормальной русской порцией считалось по полкурицы на куверт, и тогда все порции были для всех равноценны, следовательно, выдавать на кухню надо было три курицы на шесть человек. С другой стороны, и одной курицы на всех было вполне достаточно для таких гостей, которых Громова едва могла терпеть, ибо по новым понятиям (петербургским, городским) раздел курицы на шесть порций был уже «нормальным» для дворянской «мелкоты», а показать своим родственникам, что они мелкота, Громовой очень уж хотелось. Не скаредность в ней говорила, а желание уязвить нелюбимую родню – вот каков был главный мотив всех ее рассуждений и поведения. И отсюда происходит кажущееся противоречие в репликах Громовой.

Марфа Ивановна. Как ты смела, Дашка, выдать на кухню нынешний день две курицы – и без моего спросу? – а? – отвечай!

Дарья. Виновата… я знала, матушка, что две-то много, да некогда было вашей милости доложить…

Марфа Ивановна. Как, дура, скотина – две много… Да нам есть нечего будет – ты меня эдак, пожалуй, с голоду уморишь…

Вслед за этим, казалось бы, ясным указанием помещицы, осуждающей скаредность своей горничной Дарьи и косвенно дающей ей разрешение увеличить выдачу на кухню до трех куриц, следует между тем такой непонятный в свете предыдущего обмена репликами диалог:

Дарья…Нынче ко мне барышни присылали просить сливок, и у меня хоть они были, да…

Марфа Ивановна. Что ж ты, верно, отпустила им?..

Дарья. Никак нет-с…

Марфа Ивановна. Как же ты смела…

Дарья. Добро бы с вашего позволения: а то вы почивали – так эдак, если всяким давать сливок, коров, сударыня, не достанет… Я, матушка, виновата, не дала, не дала густых сливочек…

Марфа Ивановна. Ну, так хорошо сделала…

Итак, в первом случае помещица корила ключницу за скаредность, во втором, наоборот, одобряла ее за такую же скаредность. И это сбивало с толку литературоведов, не понимавших, что Лермонтов рисовал сложный образ Громовой, все время борющейся между условностями, усвоенными с XVIII века, и своим неодолимым стремлением уязвить нелюбимых родственников, между желанием сохранить внешнее дворянское благообразие и искушением следовать самым низким указаниям своей же холопки-ключницы.

Именно это «борение» и подмечено Лермонтовым, именно оно «автобиографично», идет из усадьбы в Тарханах, и именно оно донесено в истинном виде до зрителя в эпизоде с двумя курицами к обеду.

Громова раздражена тем, что Дарья не посоветовалась с ней заранее. Она бы выдала одну курицу, заставила бы разрезать ее на шесть порций и определила бы эти порции каждому так, чтобы они символизировали ее отношение к каждому из гостей. Как помещица старого закала, Громова, несомненно, разделила бы курицу по старой русской крестьянской традиции, дав крылышки (самые никчемные части тушки) обеим своим нелюбимым внучкам; кости спинной и грудной части вместе с шеей, горловиной, совершенно почти без мяса, пустые и лишь дразнящие запахом, – обоим своим сыновьям; заднюю часть, ножки, отдала бы любимому внуку, ибо эта часть, согласно народной традиции, предназначена для достойного сына, мужчины, отправляющегося в путешествие и рассчитывающего вернуться домой; а центральную, нежную, «диетическую» часть – грудку, «белое мясо» – взяла бы себе по праву хозяйки, старшей в роде и в доме. И все это было бы пристойно, справедливо (освящено традицией), глубоко символично и в то же время дало бы выход тому недовольству, которое накопилось у Громовой по отношению к родственничкам.

Но Дарья, поспешив распорядиться выдачей двух куриц на кухню, невольно сорвала весь этот тонко рассчитанный план помещичьей «мести». Вот почему Марфа Ивановна и не выдержала, закричала на верную слугу:

Марфа Ивановна…Да знаешь ли, что я тебе сейчас вот при себе велю надавать пощечин…

Дарья (кланяясь). Ваша власть, сударыня, что угодно – мы ваши рабы…

Но уже через несколько секунд после этого помещица взяла себя в руки и похвалила Дарью за то, что та не отпустила барышням-гостям сливок, дав тем самым ясно понять своей верной ключнице на будущее, что та никогда не ошибется, если будет придерживаться в отношении выдачи провизии родственникам правила: чем меньше, тем лучше.

Своим рисунком кулинарного антуража, своей разработкой диалогов, где этот антураж присутствует, Лермонтов обнаруживает не только общее знание помещичьего, деревенского быта, не только знание русской традиционной и конкретной помещичьей психологии и кулинарных нравов и обычаев, но и тонко, умело, с сохранением всех нюансов противоречивости, пользуется кулинарными реалиями для показа душевных качеств и барыни и ее служанки.

Вряд ли иными средствами и притом без всяких «грубых, очернительных» слов можно было бы показать всю низость и мерзость барского самодурства и ту полную смычку «благородной барыни» со своей безграмотной, но верной холопкой на почве общности их низких страстишек.

Если бы литературоведы прошли мимо этого, не заметив лермонтовской зрелости, удивительной для столь молодого человека, то это было бы еще простительно: не придали значения всему, что связано с какими-то нюансами «кулинарных» разговоров. Но подлинное удивление вызывает другое: полная глухота литературоведов к абсолютно очевидному факту внимания Лермонтова к кулинарному антуражу вообще и к той почти немецкой основательности, с которой он его вырисовывает.

Невероятно, но факт, что даже такая известная профессиональная исследовательница русской классической драматургии, как И.Л. Вишневская, пишет по поводу творчества Лермонтова совершенную несуразицу, что «испепеленным страстями лермонтовским героям просто не до еды» и что будто бы вообще для русских драматургов до Гоголя, а тем более до Тургенева, «завтрак, обед, ужин не играли никакой роли в сюжете комедии или трагедии»[17].

Читатель сам может судить, будучи знакомым с материалом нашей книги, насколько не отвечают действительности и далеки от нее подобные утверждения. Причина их между тем ясна: схематическое, одностороннее представление о творчестве наших классиков, в том числе и Лермонтова: «романтизм», отрешенность от жизни – словом, «парус одинокий в тумане моря голубом», «одинокая сосна», человек, который якобы не замечал быта.

Это представление тем более ложно, что оно не только игнорирует анализ текстов лермонтовских произведений, но и не умеет обнаружить то, что

Лермонтов не только «замечал» кулинарный антураж в своих произведениях, не только пользовался им и окружал им своих героев, но и совершал нечто гораздо большее – обращал внимание на технологию приготовления кулинарных изделий.

Так, из пьесы Лермонтова мы получаем точное свидетельство того, какова была в 30-е годы XIX века технология изготовления сливок в России.

Во Франции и в Австрии (в Вене) сливки в то время уже получали не столько съемом (этот метод в то время преобладал в Швейцарии и в Германии), сколько сепарированием, правда еще примитивным. Но вкус сепарированных сливок был очень чистым, «сливочным» или, как тогда выражались, «кремовым», особенно после двойной сепарации: крем а-ля крем – сливки сливок!

В России сливок не умели делать: молоко прокисало очень быстро, и снимали в России традиционно уже сметану, а не сливки. Чтобы получить сливки, то есть некисломолочный продукт, молоко наливали в очень широкую кастрюлю и ставили ее на вольный дух русской печи или на край плиты с целью выпаривания воды из молока и его загущения таким путем. Вкус таких «русских сливок», или «густых сливок» (в них большой процент составляли собственно пенки!), а также «топленых сливок» (в печи) резко отличался от вкуса французских и венских сливок. Поскольку в «русских сливках» явно слышался запах масла, то они, в отличие от снятого молока, считались скоромным кушаньем и избегались во время поста. Вот почему Дарья и говорит фразу, ныне не совсем понятную современным читателям: «У меня нет сливок, теперь пост – так я не кипятила».

Разумеется, сливки и тогда не кипятили – речь шла, говоря правильным кулинарным термином, о выпаривании. Но поскольку сливки получались искусственно, с использованием жара печи или плиты, то для простого народа, для Дарьи, вовсе не искушенной в поварской терминологии, это наплитное получение сливок вполне отождествлялось с «кипячением».

Именно такое выражение, такую кулинарную лексику, видимо, слышал и запомнил мальчик Лермонтов, когда жил у бабушки в Тарханах. И драматург Лермонтов добросовестно перенес это чисто русское понятие в свою якобы «немецкую» пьесу, благодаря чему сохранил до наших дней документальное, историческое свидетельство о методе получения сливок в помещичьем хозяйстве Пензенской губернии в 30-е годы XIX века.

«Странный человек»

1831

В пьесе «Странный человек», названной Лермонтовым романтической драмой и посвященной трагически заканчивающейся любовной истории, разумеется, по самому настрою и характеру произведения нельзя было бы ожидать присутствия кулинарного антуража, и его действительно почти нет. Это показывает, что даже молодой Лермонтов очень тонко и точно чувствовал стиль. Кулинарный антураж сведен в этой пьесе к символическому, декоративному намеку.

Так, четвертая сцена, изображающая комнату, где происходит студенческая пирушка, сопровождается ремаркой: «Бутылки шампанского на столе и довольно много беспорядка».

Пятая сцена идет в холостяцком доме Белинского, в его кабинете. Ремарка: «На столе табачный пепел и пустая чайная чашка».

Наконец, сцена восьмая, изображающая спальню умирающей матери Владимира и стол, заставленный лекарствами, начинается репликой служанки Аннушки к больной: «Не угодно ли чаю горяченького или бузины?»

И только в тринадцатой, последней сцене, в эпилоге, завершающем пьесу, на вечере в доме графа подают чай.

Таким образом, декоративно-символическое назначение кулинарного антуража строго выдерживается на всем протяжении этой пьесы и четко обозначает основные темы развертываемой драмы: шампанское – символ романтическо-спонтанной молодости; пустая чашка уже выпитого и, видимо, холодного чая символизирует холостяцкую жизнь; горяченький чай рядом с бузинным настоем – знак болезни, больницы; чай, подаваемый или разносимый лакеями в богатой гостиной, за столом, – признак достатка и стабильности.

Таким образом, Лермонтов уже в первых своих драматических произведениях достаточно ясно показал, что он в совершенстве владеет всеми формами применения кулинарного антуража, известными в его время: употребляет кулинарную конкретику для характеристики отдельных лиц, для обрисовки типичной обстановки той или иной социальной среды, а также для указания на характер и даже тональность разыгрываемых на фоне этого антуража сцен.

«Маскарад»

1835

Рисунок кулинарного антуража в этой драме нисколько не повторяет тех приемов, которые были использованы в других пьесах М.Ю. Лермонтова, и уже в этом сказывается оригинальный, не терпящий штампов и повторений, вечно беспокойный, ищущий гений мятежного поэта.

Прежде всего бросается в глаза, какие скупые, лаконичные средства применяет здесь Лермонтов.

Чисто композиционно (если учесть, что драма пятиактная) все элементы кулинарного антуража сдвинуты в начало пьесы. И это единственное, что неизбежно повторяется у Лермонтова как излюбленный им прием употребления кулинарного антуража. Этот прием помимо своего главного назначения давать вначале характеристику действующих лиц и обстановки имеет и назначение несколько успокоить, обытовить атмосферу, именно поэтому он решительно сдвигается к самому началу пьесы, чтобы затем, исчезнув совершенно, дать простор для трагического развития сюжета. Так, Лермонтов усиливает контраст между относительным «спокойствием» завязки и предельным напряжением кульминации. Но помимо четкого композиционного использования кулинарного антуража в «Маскараде» трижды по-разному решается момент приглашения к столу для завершения сцены, картины или акта. Разумеется, никаких «Кушать подано-с!» у Лермонтова и быть не может. У него все это дается чрезвычайно элегантно, строго и вместе с тем просто, естественно, без аффектации.

ПЕРВАЯ СЦЕНА ПЕРВОГО АКТА

Слуга (входит)

Готово ужинать…

Хозяин

Пойдемте, господа,

Шампанское утешит вас в потере.

(Уходит.)

Шприх (один)

С Арбениным сойтиться я хочу…

И даром ужинать желаю.

(Приставив палец ко лбу.)

Отужинаю здесь… кой-что еще узнаю,

И в маскарад за ними полечу.

(Уходит и рассуждает сам с собою.)

ПЕРВАЯ СЦЕНА ВТОРОГО АКТА

Баронесса

Прощайте, мосье Шприх, обедать ждет меня

Сестра – а то б осталась с вами доле.

ТРЕТЬЯ СЦЕНА ВТОРОГО АКТА

Князь

Ну, право, глаз особый нужен,

Чтоб в этом увидать картель.

Где слыхано, чтоб звать на ужин

Пред тем, чтоб вызвать на дуэль?

Как видим, различие в форме этих «уходов» к столу и чисто лексически, и по смыслу, и по ситуации, в которой этим приемом пользуются различные действующие лица, дает Лермонтову возможность трижды употреблять его на протяжении первой, причем меньшей по протяженности, половины пьесы и в то же время не надоесть этим приемом зрителю, сделать его естественным.

Точно так же оригинальностью отличается и другой композиционно-смысловой прием, который использует Лермонтов, вводя кулинарный антураж.

Уже в первых репликах первого акта, из которых мы узнаем о проигрыше князя в карты, несколько неожиданной кажется ремарка автора: «Князь, выпив стакан лимонаду, садится в стороне и задумывается».

Лимонад – неожиданный напиток в данной ситуации. Более отвечают обстоятельствам и реальностям игорного зала вино или кофе. Первое – чтобы забыться, убить остроту отчаяния, второе – чтобы войти в норму, обрести трезвую, ясную голову.

Но Лермонтов, вопреки этой реальности, заставляет князя пить лимонад – напиток хотя и охлаждающий, трезвый, но легковесный, несерьезный, особенно в столь драматической ситуации.

И это ясно указывает на то, что здесь лимонад – символ, а не отражение бытовой подробности. Это – символ отрезвляющего воздействия проигрыша, и символ легковесности, поверхностности самого игрока, и, наконец, символ состояния опустошенности этого игрока, у которого бесследно исчезло все, как бесследно исчезает, не оставляя о себе воспоминания, водянистый лимонад – пшик, и нет! Но все эти ассоциации, если они и не приходят зрителю сразу, неизбежно возникают и усиливаются, когда в первой же сцене третьего действия Арбенин в своем знаменитом монологе вспоминает о молодости, о прошлом, о бывшей отчаянной и рискованной карточной игре:

Раз, в ночь одну, я все до капли проиграл…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я был в отчаянье – ушел и яду

Купил – и возвратился вновь

К игорному столу – в груди кипела кровь.

В одной руке держал я лимонаду

Стакан — в другой – четверку пик:

Последний рубль в кармане дожидался

С заветным порошком – риск, право, был велик;

Но счастье вынесло – и в час я отыгрался!..

Только после этого «симметричного» упоминания лимонада, причем именно в рискованно-игорной ситуации, становится ясно то глубочайшее различие, которое существует между Арбениным и князем.

Арбенин – боец, смелый, отважный, отчаянный, волевой человек. Такому не нужен лимонад как прохладительный напиток. Когда стакан лимонада в руках такого человека, как Арбенин, то это сразу указывает, что тут дело крайне серьезно: лимонад – это просто среда, в которой разводят яд.

Князь же – трус, безвольный, мелкий человек. Он, беря стакан лимонада после проигрыша, так сказать, опошляет смысл, символичность этого знака; он просто выпил этот «невинный» напиток, который может служить для маскировки самоубийства.

Следовательно, Лермонтов избирает лимонад не случайно: для него важен не бытовизм, а символика кулинарного антуража, возможность с его помощью глубже, полнее рассказать о своих действующих лицах.

Таким образом, в «Маскараде» Лермонтов использует самую сложную, самую высокую – «символическую грань» кулинарного антуража, причем соблюдает в этом чрезвычайное единство стиля.

Он и для отравления Нины избирает мороженое, что также необычно, ибо всегда во все времена писатели убивали своих героев либо отравленным вином, либо, в крайнем случае, порошком, подсыпанным в кофе, или, на совсем худой конец, – стаканом отравленной воды. Лермонтов избирает мороженое – в полной гармонии с лимонадом. И лимонад и мороженое принадлежат к прохладительному десерту.

Внутреннее единство, глубокая связь, которая существует между Арбениным и Ниной, подчеркивается именно гармонией тех пищевых изделий, которые избираются драматургом для их отравления.

То, что Лермонтов на протяжении всей этой драмы упоминает только лимонад и мороженое, обнаруживает тонкость, легкость, аристократизм, «десертность» и в то же время эфемерность той среды, того общества, которое рисует драматург.

Когда в детали вкладывается столь глубокий смысл, это ясно свидетельствует о напряженной, серьезной работе Лермонтова над «Маскарадом» и не в последнюю очередь о компетенции поэта в кулинарных вопросах, о его понимании чисто кулинарной сущности тех изделий, которые он вводит в свои пьесы и которые несут в них всегда важную смысловую нагрузку.

Итак, дело вовсе не в том, что «испепеленным страстями героям Лермонтова вовсе не до еды», – такое утверждение всего лишь эффектная, но вовсе ничего не значащая фраза. Дело в том, что Лермонтов совершенно определенно смотрит на кулинарный антураж как на чрезвычайно тонкий и удобный символический инструмент для обрисовывания или, точнее, для индикации психологических ситуаций и характеров действующих лиц. Если у Фонвизина обширная, развернутая «кулинарная» сцена дает живописный натуралистический портрет Митрофанушки масляными красками, прорисованный энергичными, широкими, выпуклыми мазками, то у Лермонтова к портретам Нины и Арбенина дается лишь яркая, но небольшая, как отдельная искорка, как отдельный блик, «кулинарная» пометка, сигнал-акцент в виде упоминания какого-либо названия пищевого изделия или продукта.

Естественно, что это не натуралистическая картина, а романтический «завершающий мазок», сделанный без нажима и рассчитанный на тонкий, изысканный вкус зрителя или читателя, на его умение заметить и оценить именно легкость, ажурность блика, скрытого для профанов.

Такая утонченная форма использования гастрономической лексики обязывает драматурга к глубокому пониманию и учету специфической кулинарной сущности того или иного продукта или пищевого изделия. Не умея осознать этого, литературоведы буквально проходят мимо серьезных, смысловых, качественных аспектов творчества Лермонтова, предъявляя ему поистине смехотворные упреки в количественном недовыполнении им «кулинарных» квот. «В лермонтовском «Маскараде» мы почти ничего не узнаем ни о яствах, которые подавали, ни о количестве выпитого и съеденного», – пишет та же Вишневская, не понимая, что роль, отводимая драматургом кулинарному антуражу в своих пьесах, гораздо тоньше, сложнее и серьезнее, чем роль простой бутафории, и именно поэтому от автора требуются основательные, а не поверхностные знания предмета, что бывает совсем не обязательным для тех драматургов, которые ставят своей целью перечислить, кто, что и сколько съел и выпил в той или иной пьесе.

Вот почему и оценка кулинарного антуража в драматургии Лермонтова должна даваться не по количеству и даже не по ассортименту перечисленных автором блюд и напитков, а по уровню использования кулинарной лексики для более эффектного воплощения общего замысла драматурга.

Лермонтов – художник-диалектик. Именно поэтому он вовсе не стесняется для достижения общего эффекта всей пьесы изучать бытовые, кулинарные реалии столь детально и серьезно, как это не приходит в голову какому-нибудь ординарному «реалисту»-критику, полагающему, что романтические герои должны питаться воздухом, а реальные – исключительно черным хлебом, щами и свиным окороком, из чего и можно будет усмотреть их реальность.

Надо иметь в виду, что в лермонтовскую эпоху дворянская романтическая литература не только в России, но и в других странах Европы была насыщена бытовыми деталями, отражающими современный авторам быт, то есть бытие сословия, тесно связанное с личным поместьем, природой, с пиршествами, с досугом, «автоматически» обеспечиваемым трудом многочисленных слуг, челяди, без чего и невозможно было бы само свободное и возвышенное творчество дворянских писателей, поэтов, художников.

Романтики это прекрасно понимали и потому не отделяли и не исключали быта, в том числе еды, описаний пиршеств, попоек из своей жизни и из своего творчества.

Достаточно привести примеры бытовых подробностей в повестях А. Бестужева-Марлинского, в мистерии В. Кюхельбекера, в романах Н. Полевого и других, чтобы стало сразу ясно, что в ту эпоху внутренний мир духовно развитой личности вовсе не был зависим от обстоятельств быта настолько, чтобы быть их зеркальным отражением. Хороший, обеспеченный, а еще лучше роскошный, стабильный быт воспринимался как нормальное, естественное условие жизни и творчества, но не смешивался при этом с творчеством. Романтизм в душе и в творчестве вовсе не мешал поэту или драматургу хорошо есть и пить, не заботясь о средствах для этого. Таков был стиль сословия и стиль эпохи. Даже более стесненные в средствах, чем русские дворянские писатели, писатели-романтики этой эпохи в других странах (в Германии – Г. Гейне и Э.-Т.-А. Гофман, в Польше – А. Мицкевич, во Франции – молодой В. Гюго), будучи до мозга костей романтиками по своему духу и творческому стилю, отнюдь не чуждались, не избегали быта, а лишь поэтизировали его, насыщая и уснащая им свои произведения. Такова была эпоха, такова была ее литературная традиция.

Можно сказать, что быт, и в частности кулинарный антураж, в произведениях ряда романтиков, в том числе и у Лермонтова, стал играть ту же самую роль, которую раньше играл пейзаж, природа, у сентименталистов и ранних романтиков конца XVIII – начала XIX века. И драматургия Лермонтова это прекрасно подтверждает: его кулинарный антураж служит как бы «пейзажем души» его действующих лиц. Происходит, таким образом, субъективизация кулинарных деталей – явление полное романтики, романтичное по своей сути, ибо при этом кулинарные лексемы полностью утрачивают свое чисто съестное значение.

Нет причин сомневаться в высоком романтизме Лермонтова. Но и нет никаких оснований отказывать ему в глубочайшем знании кулинарных реалий и в способности проникновения в них для использования в драме при обрисовке своих романтических героев.

А теперь обратимся к конкретному списку блюд, напитков, кушаний и кулинарных изделий, которые Лермонтов упоминает в своих драматургических произведениях.

ПРОДУКТЫ

• Хлеб

• Курица

• Мороженое

НАПИТКИ

• Вода

• Лимонад

• Чай

• Вино (без марки)

• Шампанское

• Молоко

• Сливки

Примечательный список!

Как резко он отличается от пушкинского!

Ни одного кушанья, ни одного блюда, ни одного конкретного, «бытового», обыденного наименования!

Продукты уже наполовину абстрактны: хлеб как слишком общее обозначение еды, как символ еды вообще, а курица (сырая) еще должна пройти массу превращений (холодная и горячая обработка, обжаривание, тушение, гарнирование), чтобы стать блюдом.

Но главное, 70 % от всех пищевых лексем занимают жидкости. Жидкости, как мы уже неоднократно отмечали, особенно сценичны. Именно поэтому их всегда любили и любят драматурги. Жидкости можно считать «драматургическими кулинарными изделиями». И у Лермонтова превалирующая любовь к ним выражена предельно ясно: 70 %.

И еще одна примечательная вещь. Алкогольные напитки, занимающие основное место у всех драматургов, у Лермонтова представлены более чем скромно: вино указано безлично, без наименования сорта или марки, а шампанское (тоже без марки) – просто неизбежно для любой пьесы в XIX веке. Так что сверхминимум алкоголя! Из пяти жидкостей лишь один горячий – чай. И это тоже необычно, и от такого набора так и веет мрачным символическим романтизмом. Единственное пищевое изделие – мороженое – опять-таки холодное блюдо. И наконец, все кулинарные лексемы у Лермонтова – в одно слово! Предельный лаконизм! Сдержанность! Стиль!

Но и это еще не все, что приберег молодой Лермонтов нам на удивление и размышление: как бы мы ни рассматривали все элементы этого списка, сколько бы ни прикидывали и так и эдак, нам не удастся совместить два продукта или изделия друг с другом! Они все кулинарно изолированы. Если мы хотим попробовать что-то из них, то сможем фактически попробовать только одно. Поэтому устроить не только обед, но даже и просто затравку из лермонтовского списка невозможно. Этот кулинарный антураж явно не предмет быта, он предназначен для драматургического произведения, для сцены, для решения задач той или иной пьесы, и именно там живет, действует, выполняет свою роль. В отрыве от пьесы он негож, ибо задуман не как еда, а как кулинарные лексемы.

Как просто и как блестяще подтверждает этот кулинарный антураж глубокий, сильный, органичный романтизм Лермонтова. Разве после того как мы убедились в его «несъедобности» и в искусном подборе, обеспечившем эту «несъедобность», могут у кого-то явиться сомнения в том, что Лермонтов, прекрасно разбираясь в гастрономии, был истинным «королем русского романтизма», если только не понимать романтизм примитивно?

Н. В. Гоголь

1809–1852

Николай Васильевич Гоголь считается самым «кулинарным» классиком русской литературы первой половины XIX века. Эту славу ему в основном принесли «Старосветские помещики», насыщенность которых кулинарной лексикой в расчете на сотню слов, несомненно, превосходит всякое любое литературное произведение той эпохи. Но в целом и «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Миргород» и «Тарас Бульба» сильно сдобрены кулинарной лексикой, особенно по тогдашним меркам русской словесности. Однако этот факт прошел бы, видимо, менее замеченным русским читателем или слился бы с другими бытовыми подробностями гоголевских произведений, если бы не его этнографичность.

Украинский стол, блюда совершенно неизвестные русскому образованному читателю были главной причиной того, что на «кулинарные» отступления Гоголя было обращено особое внимание. Они бросались в глаза не только дворянину 30-х годов, но и русскому разночинцу 40–60-х, а в конце века и русскому рабочему, приобщавшемуся к литературе.

Надо прямо сказать, что в 30-х годах далеко не все современники Гоголя были восхищены и умилены этой «украинизацией русской литературы», хотя подавляющая часть критики приветствовала новизну темы, стиля, бытовых подробностей и вовсе не обнаруживала никаких националистических «претензий», искренне считая все то, что сообщал Гоголь, «народным», «российским», подобно тому, как и до наших дней городские интеллигенты считают колядки русским народным празднованием Рождества, искренне не подозревая, что это чисто украинский, даже польский обычай, совершенно неизвестный и даже психологически чуждый русской деревне, русским традициям и условиям.

Но Гоголь, который, подобно академику А.В. Никитенко, был лоялен к политике царизма в Малороссии, такие вещи превосходно сознавал, тонко чувствовал и, опасаясь перегнуть палку в суровое николаевское время, попытался в «Мертвых душах» уравновесить свое прежнее внимание к экзотическим украинским блюдам соответствующим вниманием к русскому помещичьему столу, тем более что путешествие Чичикова по России давало прекрасный повод для ненавязчивого, но постоянного обращения к русской кулинарной тематике. Позднее Гоголь в «Петербургских повестях» свел кулинарный антураж до обычного петербургского минимума, притушив гастрономическую лексику до общепринятой в русской литературе нормы.

В известной степени благодаря этому обстоятельству Гоголь не прослыл подобно Тарасу Шевченко и М.М. Коцюбинскому «малороссийским» писателем, а вошел в великую русскую литературу и воспринимается ныне, начиная от школьника и кончая академиком-литературоведом, как несомненно русский классик.

Рядом с прозой драматургические произведения Гоголя, его комедии, создававшиеся в петербургский период, естественно, бедны кулинарным антуражем. Тем не менее по сравнению с другими своими современниками Гоголь занимает ведущее место по количеству и качеству использованного «кулинарного» материала.

«Ревизор»

1835

Особенно выделяется в этом отношении «Ревизор». Это, несомненно, самое «кулинарное» из драматургических произведений Гоголя.

Если читать его, тщательно обращая внимание на развитие только кулинарной темы, становится совершенно очевидно, что Гоголь старался создать при помощи кулинарного антуража не только выразительный психологический образ Хлестакова, но и строил всю динамику и эволюцию его превращений – от жалкого, трусливого «щелкопера», заискивающего у собственного слуги, до наглого, амбициозного враля, выдававшего себя за петербургского сановника, – в значительной степени при помощи кулинарного антуража. Современные литературные критики почему-то любят вспоминать лишь «тридцать пять тысяч курьеров», чтобы охарактеризовать хвастовство Хлестакова. Но ни сам этот единичный пример, ни хвастовство вовсе не являются наиболее характерными признаками хлестаковщины. Это лишь поверхностное впечатление. На самом же деле главная черта Хлестакова состоит в том, что это хамелеон, мошенник, пустышка, какими были тысячи таких же «щелкоперов» в чиновном Петербурге; это тип выродившегося дворянина, не доросшего даже до мелкого разночинца по своему человеческому уровню. И тогдашний зритель или читатель мог понять это лучше всего из сопоставления простых, знакомых каждому из практики жизненных коллизий, причем из самой элементарнейшей, самой обыденной из них: из отношения к еде, из материальных возможностей разных сословий, из личных и сословных склонностей, обычаев и привычек в сфере застолья. Именно по отношению к еде и по уровню еды зритель мог ясно видеть, «кто есть кто» в гоголевской комедии.

При этом Гоголь тонко рассчитал, что любой его современник-дворянин, знакомясь с комедией, будет в подобных гастрономических коллизиях сознавать свое превосходство и свою компетенцию по сравнению с действующими лицами. Этот расчет оказался точен: сам Николай I одобрил «Ревизора», хотя интеллигентные литературные друзья Гоголя предрекали пьесе царскую немилость.

Первыми, кто вносит кулинарную терминологию в свою речь в «Ревизоре», оказываются вполне логично толстячки Добчинский и Бобчинский. Рассказывая о приезде Хлестакова в город, Добчинский обильно использует «кулинарные» вехи. Так, он сообщает, что Бобчинский встретил его не где-нибудь, а «возле будки, где продаются пироги», что новость о приезде Хлестакова они узнали от ключницы, которая шла за бочонком французской водки; что они решили зайти в трактир, в который привезли свежей семги.

Эту кулинарную эстафету перехватывает у них третий толстяк – Земляника, вспоминающий, что в его богоугодных заведениях больные, вместо положенного габерсупа, получают капусту.

Второе действие открывается с первой же фразы жалобами голодного лакея Хлестакова. На столе символ пьянства и пустоты – опорожненная бутылка. Осип передразнивает Хлестакова, отдававшего ему приказания об обеде: «Обед спроси самый лучший, я не могу есть дурного обеда, мне нужен лучший обед», считая подобные распоряжения «простого елистратишки» самой возмутительной издевкой над собой. Как о счастливой поре, он же вспоминает о деревне, где можно лежать на полатях и есть пироги, о Петербурге, где одно плохо – иной раз славно наешься, а в другой чуть не лопнешь с голоду. Словом, вновь, как и в первом действии, в диалоге Добчинского и Бобчинского, любое замечание, любая ситуация сводятся к еде. Монолог Осипа завершается фразой: «Ах, боже ты мой, хоть бы какие-нибудь щи! Кажись, так бы теперь весь свет съел!» Но тут появляется Хлестаков, и его первые слова к Осипу вновь о еде. Начинается сплошной «кулинарный» текст, который и пересказать-то невозможно, а следует только цитировать:

Хлестаков (громким, но не столь решительным голосом). Ты ступай туда.

Осип. Куда?

Хлестаков (голосом <…>, очень близким к просьбе). Вниз, в буфет… Там скажи <…>, чтобы мне дали пообедать.

Осип. Да нет, я и ходить не хочу.

Хлестаков. Как ты смеешь, дурак!

Осип. Да так, все равно, хоть и пойду, ничего из этого не будет. Хозяин сказал, что больше не даст обедать. <…> (Осип уходит. Хлестаков один.)

Хлестаков. Ужасно, как хочется есть. <…> (Трактирному слуге.) Послушай, любезный, там мне до сих пор обеда не приносят, так, пожалуйста, поторопи, чтоб поскорее…

Слуга. Да хозяин сказал, что не будет больше отпускать. <…>

Хлестаков. Посуди сам, любезный, как же? Ведь мне нужно есть. Эдак могу я совсем отощать. Мне очень есть хочется…

Слуга. Так-с. Он говорил: «Я ему обедать не дам, покамест он не заплатит мне за прежнее». <…>

Хлестаков. Ты растолкуй ему сурьезно, что мне нужно есть. <…>

Хлестаков (один). Это скверно, однако ж, если он совсем ничего не даст есть. Так хочется, как еще никогда не хотелось. <…> Тьфу (плюет). Даже тошнит, так есть хочется. <…>

Осип. Несут обед.

Хлестаков (прихлопывает в ладоши и слегка подпрыгивает на стуле). Несут! несут! несут!

Слуга (с тарелками и салфеткой). Хозяин в последний раз уж дает.

Хлестаков. Ну, хозяин, хозяин… Я плевать на твоего хозяина! что там такое?

Слуга. Суп и жаркое.

Хлестаков. Как, только два блюда?

Слуга. Только-с.

Хлестаков. Вот вздор какой! <…> Этого мало.

Слуга. Нет, хозяин говорит, что еще много.

Хлестаков. А соуса почему нет?

Слуга. Соуса нет.

Хлестаков. Отчего же нет! я видел сам, проходя мимо кухни, там много готовилось. И в столовой сегодня поутру двое каких-то коротеньких человека ели семгу и еще много кой-чего.

Слуга. Да оно-то есть, пожалуй, да нет.

Хлестаков. Как – нет?

Слуга. Да уж нет.

Хлестаков. А семга, а рыба, а котлеты?

Слуга. Да это для тех, которые почище-с. <…>

Хлестаков. Я с тобою, дурак, не хочу рассуждать (наливает суп и ест); что это за суп? Ты просто воды налил в чашку: никакого вкуса нет… Я не хочу этого супа, дай мне другого.

Слуга. Мы примем-с. Хозяин сказал, коли не хотите, то и не нужно.

Хлестаков (защищая рукой кушанье). Ну, ну, ну… оставь, дурак… <…> (Ест.) Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.) Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супа: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.) Ай, ай, ай, какая курица!.. Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.) Что это за жаркое? Это не жаркое.

Слуга. Да что ж такое?

Хлестаков. Черт знает что такое, только не жаркое. Это топор, зажаренный вместо говядины. (Ест.) Мошенники, канальи, чем они кормят? <…> (Вытирает рот салфеткой.) Больше ничего нет?

Слуга. Нет.

Хлестаков. Канальи! подлецы! и даже хотя бы какой-нибудь соус или пирожное. Бездельники! <…> (Слуга убирает и уносит тарелки…)

Хлестаков (один). Право, как будто и не ел; только что разохотился. Если бы мелочь, послать бы на рынок и купить хоть сайку.

Затем появляется городничий, и Хлестаков фактически продолжает свой «кулинарый» монолог, жалуясь на хозяина трактира за «плохой обед», который он сам же вымолил.

Хлестаков. …Говядину мне подает такую твердую, как бревно; а суп – он черт знает чего плеснул туда, я должен был выбросить его за окно. <…> Чай такой странный: воняет рыбой, а не чаем.

Таким образом, на протяжении всех «кулинарных» речей Хлестакова Гоголь дает последовательную характеристику его поведения и способностей: от унизительного выпрашивания «чего-нибудь поесть» до наглой жалобы о якобы плохом качестве обеда, ему поданного, после того как он его уже съел и не оплатил.

Но Гоголь на этом не останавливается: чтобы довершить портрет Хлестакова посредством кулинарного антуража, он находит возможность сообщить об истинной ценности этого «ревизора» путем того счета, который был подан ему в трактире за «два соленых огурца… и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…». Если бы городничий и его жена были немного внимательнее и критичнее, то один факт этого счета, который они оба видели, но не придали ему значения, избавил бы их от той роковой ошибки, которую они совершили, приняв Хлестакова за важную птицу. Сам состав еды – соленые огурцы и особенно полпорции икры (мера, которую никогда не берут даже бедные, но сколь-нибудь порядочные люди) – должен был бы их насторожить. И Гоголь намеренно пользуется этой деталью, чтобы подчеркнуть для современного ему зрителя, насколько растерялся, выбит был из колеи городничий одним фактом известия о прибытии ревизора: он утратил всякую способность к объективному, разумному, спокойному суждению.

Сконцентрировав всю «кулинарную» характеристику Хлестакова во втором действии и употребив таким образом кулинарный антураж, так сказать, в локально-концентрированном виде, Гоголь в третьем действии вновь прибегает к этому приему в сцене хвастовства Хлестакова. Если прежде мы выслушивали «кулинарные» суждения и отзывы недовольного и голодного Хлестакова, то теперь имеем возможность ознакомиться с Хлестаковым довольным, сытым, который и в этой ситуации сосредоточивается на кулинарной теме.

Хлестаков. Завтрак был очень хорош. Я совсем объелся. Что, у вас каждый день бывает такой?

Городничий. Нарочно, для такого приятного гостя.

Хлестаков. Я люблю поесть. Ведь на то живешь, чтобы срывать цветы удовольствия. Как называлась эта рыба?

Артемий Филиппович (подбегая). Лабардан-с.

Хлестаков. Очень вкусная. <…> Завтрак у вас, господа, хорош… Я доволен, я доволен… (С декламацией.) Лабардан! Лабардан!

На ту же тему и в таком же духе беседует Хлестаков и с Земляникой, человеком на ранг ниже городничего. Он доверительно сообщает, причем совершенно искренне, ни капельки не привирая, свое истинное кредо: «Я признаюсь, это моя слабость: люблю хорошую кухню».

Хлестаков верит в это, но на самом деле он имеет весьма превратное представление о «хорошей кухне», которой и не нюхивал. Как и всякий петербургский мелкий, полуголодный молодой чиновник, Хлестаков просто-напросто любит пожрать. И это лучше всего знает его слуга Осип, который превосходно знаком с закулисной стороной деятельности и души своего господина. Вот почему на вопрос городничего о Хлестакове: «На что больше барин твой обращает внимание?» – Осип не раздумывая отвечает: «Любит он… угощение чтоб было хорошее».

И это не только следствие временного стесненного состояния Хлестакова и его слуги, оказавшихся без копейки в захолустном уездном городишке. Это линия всей жизни Хлестаковых, это их жизненная философия, «философия желудка».

Если внимательно читать Гоголя, то мы увидим, что ему глубоко симпатична философская идея Молешотта: «Человек есть то, что он ест». Но, начав с мажорной стороны этого постулата в молодости, показав «добрiх козакiв» и буколических старосветских помещиков, которых разнообразная, вкусная и обильная еда делала хорошими, покладистыми и честными людьми, Гоголь в зрелые годы, особенно отойдя от украинской кухни и столкнувшись с космополитической петербургской, обратил все свое внимание и на негативную сторону воздействия плохой или «недоброй», извращенной городскими придумками еды – на различные отрицательные моральные качества его современников.

Стремление пожрать, особенно за чужой счет, столь характерное для чиновного Петербурга, открыло Гоголю глаза на то, что и вполне добротная сама по себе еда, и стремление обладать ею «задарма» являются источником многих общественных бед в России: взяточничества, служебных злоупотреблений, карточной азартной игры, разорительной для дворянского сословия, наконец, самого дешевого мошенничества.

Да и собственно сама по себе «хлестаковщина» как образ жизни и поведения тесно связана с разложением того «доброго», «сытого», патриархального старосветского быта, на место которого заступили денежные отношения, придавшие даже одному из символов старых патриархальных устоев – русской кухне, русскому хлебосольству и кулинарной щедрости – совсем несвойственные им изначально, пошлые, отрицательные черты.

Гоголь, как и во всем своем творчестве, по существу, плачет, льет слезы, сокрушается по поводу разрушения столь милого ему старосветского быта. Он не желает, чтобы Хлестаковы были или даже расценивались кем-то как наследники этого быта. Вот почему он старается развенчать утверждение Хлестакова о том, что тот любит (и, следовательно, ценит, понимает) хороший стол, хорошую кухню. Гоголь всячески подчеркивает, что и в этом вопросе Хлестаков нагло лжет, что он и тут примазывается к благородным людям, не имея с ними ничего общего.

Как и в случае со счетом за «два соленых огурца», так и в сцене послеобеденного хвастовства Хлестакова Гоголь ясно дает понять, что его «герой» плохо разбирается в кухне вообще и ни черта не смыслит в хорошей кухне, хотя, по вкусу, конечно, всегда отличит хорошо приготовленное от плохого. Так, Хлестаков не может соврать ни одного названия блюда со стола петербургских вельмож и в качестве кулинарных чудес и изысканной кулинарной экзотики столичной кухни способен привести только арбуз. То есть весьма дешевый, заурядный, простонародный, вроде семечек, деревенский «фрукт», но редкий, недоступный для бедного петербургского регистратора в связи с тем, что в дожелезнодорожной России доставка арбузов в Петербург требовала много времени и совершалась с большим опозданием и в ограниченных масштабах. Даже в конце 70-х годов XIX века, когда и Москва и Петербург оказались связаны с Нижним Новгородом железнодорожным сообщением, а последний получал дешевые царицынские арбузы по Волге, то и тогда цена арбузов в Петербурге была от полутора до трех рублей за штуку! В то время как в Москве их цена составляла от 25 до 50 коп. за штуку в эти же годы. Можно себе представить, сколь велика была разница в цене на этот «фрукт» во времена Гоголя между петербургским и украинским рынком, где арбуз продавался за 3–5 коп., а то и дешевле, но в Петербурге, возможно, стоил и 5 руб. и даже более того.

Современный Гоголю читатель был хорошо осведомлен о конъюнктуре тогдашних цен в империи, но Хлестаков со своим узким чиновничьим горизонтом, со сведениями лишь из петербургской чиновничьей жизни и знанием лишь петербургских условий, вовсе не разбирался в том, как жила остальная империя, ибо с хозяйством такие люди уже не были связаны: с деревней они порвали, крепостных почти не имели, сами ничего делать не умели, практическими навыками жизни не обладали. Словом, это были пустышки, как определяет их и сам драматург, и его герой – городничий.

Для этих пустышек цена в 3–5 руб. за арбуз на петербургском рынке была, конечно, доказательством «редкостности» этого «фрукта», ибо на том же рынке в это время откормленные гуси весом до 5–6 кг продавались за 80 коп. (максимум 1 руб.) за пару! А индейки еще больших размеров ценились всего от 1 руб. до 1 руб. 50 коп. также за пару! Такова же была цена откормленного поросенка и даже целой туши… теленка, которую можно было приобрести за 1 руб. 50 коп. – 2 руб.

Следовательно, на 3 руб. и тем более на 5 руб. можно было жить сносно полмесяца, а то и месяц, так что цена водянистого арбуза, естественно, представлялась фантастической такому щелкоперу, как Хлестаков. Выдавая арбуз за кулинарное чудо, Хлестаков грубо путал такие разные понятия, как стоимость того или иного продукта вследствие отсутствия его на рынке и высокая оценка кулинарного вкуса любого продукта, обнаруживая этим всю свою обывательскую, мещанскую, а не дворянскую сущность. В этом-то и состояла критика Гоголя хлестаковщины как качества мелкого, оскорбительного для подлинного дворянина, как типажа, не имеющего ничего общего с понятием дворянства. И именно эта сторона гоголевской критики была понята и оценена высоко самим царем. А уяснению этого помогло то, что инструментом критики был выбран кулинарный антураж. Отсюда критика хлестаковщины вовсе не воспринималась современниками как критика тогдашнего общественного строя и его пороков, а расценивалась как критика тех конкретных мошенников, которые пытались опорочить и дискредитировать этот строй своими некомпетентными действиями.

Сомнительность определенной социальной чиновничьей прослойки Гоголь последовательно обнажает… через кулинарную некомпетентность Хлестакова. Если бы тот был настоящим, благородным дворянином, он бы легко мог назвать не одно, а с десяток французских блюд, принятых в то время в высшем свете Петербурга. Но он даже ради хвастовства сделать этого не может, он не знает ни одного подлинного названия этих блюд, ибо никогда их не ел, никогда даже о них не слыхал. Все, на что хватает его фантазии, это на то, чтобы сослаться на какой-то безликий и абстрактный «суп в кастрюльке прямо на пароходе… из Парижа», из которого никаким конкретным содержанием и не пахнет. Какой суп, из чего, каково его наименование? – вот вопросы, мгновенно возникавшие у зрителя 30–40-х годов XIX века, как только он слышал со сцены вышеприведенные слова Хлестакова. И они мгновенно покрывались таким же хохотом, как и слова Митрофанушки о пяти-шести подовых пирогах. Зритель знал предмет и оценивал, как и рассчитывал Гоголь, такие реплики по их истинному достоинству.

Тому, что Гоголь рассчитывал на этот эффект, специально «планировал» и тщательно подготавливал его «литературными средствами», мы имеем, к счастью, достоверные, документальные доказательства, хотя об этом можно было бы сделать вывод и априорно, зная лишь одну манеру работы писателя, его страсть к «обработке» чужих идей, сюжетов или реальных фактов и умение придать им совершенно иную интерпретацию, дать им иной, чисто гоголевский облик.

«Суп в кастрюльке… из Парижа», кажется, воспринимается таким же абсурдом и больной фантазией, как и другие гоголевские сюрреалистические вымыслы вроде Вия и Носа, ибо с бытовой и чисто кулинарной точки зрения это нонсенс: можно импортировать любой пищевой продукт из любой части света, за любую цену лишь при одном условии – чтобы этот продукт, это пищевое изделие было бы экзотическим. История гастрономии человечества полна подобными случаями: так, чай, кофе, какао, ананасы, сахар и все классические пряности и тропические фрукты были доставлены и продолжали затем веками доставляться с других концов света в Европу (порой за баснословные цены), именно в силу того что все эти продукты были экзотичны и своеобразны по вкусу, что они никоим образом не могли быть воспроизведены или имитированы местными европейскими средствами – ни ботанически, ни кулинарно. То же самое относилось позднее и к готовым пищевым изделиям: в XIX веке французские пирожные доставлялись из Парижа в Москву, а филипповские московские калачи – в Париж вопреки всем трудностям перевозки, ибо изготовить аналогичные изделия с их подлинным национальным вкусом было возможно лишь в месте их исконного происхождения, где были не только мастера и секрет рецепта, но и иные, чисто местные неповторимые условия: местная вода или местное оборудование.

Для супа – и это должно быть понятно любому – никаких особых условий и продуктов не требуется, как с точки зрения технологии, так и с точки зрения кулинарной композиции. Любой суп – хоть называй его трижды экзотическим – все равно останется супом, то есть варевом, состоящим наполовину из воды и наполовину из мяса (рыбы, дичи, грибов), овощей и круп. Все эти виды продуктов интернациональны. Любой суп имитируется в любой точке земного шара. Даже черепаший суп превосходно имитируется с помощью обычной телятины.

Таким образом, «суп в кастрюльке… из Парижа» – типичная чушь в смысле кулинарной экзотичности, чушь вполне достойная уст и ума Хлестакова, или, иными словами, – классическая хлестаковщина.

Однако Гоголь вовсе не выдумал из головы, не сфантазировал эту чушь. Эта подробность во вранье Хлестакова имела реальное основание: Гоголь, видимо, слышал в петербургских кругах о том, что в 1821 году дипломат К. Я. Булгаков писал своему брату, московскому почтмейстеру А.Я. Булгакову, знакомому с Вяземским, Пушкиным, Жуковским и другими литераторами, о том, что граф М.С. Воронцов, посол России в Англии, прислал ему из Лондона «черепаховый суп, изготовленный в Ост-Индии». Это были… консервы, изобретенные еще в 1804 году в Париже Франсуа Аппером.

Парижский ресторан Робертсона, получавший натуральные экзотические продукты из Индии, изготовлял по методу Аппера консервы из этих продуктов и рассылал их в разные страны богатым заказчикам.

Поскольку в России получатели консервов насчитывались единицами и, по-видимому, не превышали трех – пяти человек за всю первую половину XIX столетия – причем это были люди самого высшего общества и только аристократы-дипломаты, – то в 20–40-х годах XIX века консервы в России мало кто мог видеть в натуре и о них, естественно, ходили самые разнообразные, но крайне туманные слухи, как о «каких-то жестяных посудах нового употребления, где пища сохраняется от порчи»[18].

Гоголь, несомненно, знал об этих слухах, быть может, даже специально интересовался ими, наводил о них справки. Вот почему во второй редакции «Ревизора» он так формулирует реплику Хлестакова в сцене вранья: «Вот, например, был у графа Кочубея, ему кушанья присылают прямо из Лондона». Здесь многое крайне близко к правде, к сообщению К.Я. Булгакова: и Лондон, и некогда реальный сотрудник лондонского посольства Кочубей, но в то же время добавлен и явный вымысел – всем было известно, что Кочубеи не графы, а князья, и князь В.П. Кочубей, которого имел в виду Гоголь, был в то время вначале членом Коллегии иностранных дел, вице-канцлером (1802–1809), а затем министром внутренних дел России (1809–1825). Но в окончательной сценической редакции «Ревизора» Гоголь постарался совершенно отойти от всякой фактической точности и гротескно усилил до абсурдности это сообщение Хлестакова, выдумав «кастрюльку прямо из Парижа», чтобы всемерно усилить нелепость и комизм этой версии, лишив ее всякой тени достоверности. В результате получилось очень по-хлестаковски глупо и очень по-гоголевски сюрреалистично.

Словом, та кулинарная сторона, в которую была облечена критика хлестаковщины, со временем, с изменением зрителя, эпохи и утратой прежних понятий, поблекла, перестала работать. Отсюда ясно, что «Ревизор» со временем многое потерял и будет еще более терять в своем первоначальном обаянии и остроте по мере того, как мы все более будем уходить дальше от понимания условий жизни первой половины XIX века.

«Женитьба»

1841

Критика столь несимпатичного Гоголю петербургского быта была продолжена драматургом и в другой его пьесе – «Женитьбе».

Здесь Гоголь, что называется, совершенно уяснил для себя или по крайней мере постарался свести свои выводы о главной черте и главном пороке столичных чиновничьих нравов и застольных обычаев к простой (или, может, кажущейся упрощенной?) формуле: все начинается и кончается выпивкой, всякое русское мещанское застолье, по сути дела, ограничивается пьянством или сводится к нему. Этот вывод безрадостен, он сродни выводу о том, что административная глупость, взяточничество и мошенничество – вот те «три кита», которые подрывают Россию, о чем явно сказано в «Ревизоре». Теперь же Гоголь добавляет и четвертый «устой», на котором покоится российская действительность, – пьянство. Ясно, что пришедший к столь безрадостным выводам писатель только и мог воскликнуть: «Скучно жить на этом свете, господа!» Но он в то же время, приспосабливаясь к условиям николаевской России, продолжал выражаться обиняком в этих своих выводах, говорить о них не прямо, а косвенно, в том числе опять-таки через кулинарный антураж.

Во времена Гоголя, как известно, стала распространяться в чиновном Петербурге новая кулинарная мода на закуску, заменявшую собой кое-где и обед, и званый стол, и официальную отдачу визитов. Закуска, то есть то, что в Европе уже с XVIII века стало составлять понятие холодного стола, оказалась как нельзя более приспособленной к русским условиям столичной жизни и нравов.

Во-первых, русские имели всегда такие национальные кушанья, которые хорошо подходили для закуски (овощные соленья, квашенья, моченья, рыбные и мясные копченья, заливные и холодцевые блюда), а к этой закуске идеально подходила водка. То, что к такому холодному столу не надо было долго готовиться, не надо было разогревать или приготовлять на огне и тратиться на дорогие в столице дрова, и, наконец, то, что можно было быстро отделаться от гостей после того, как они сожрут закуску, – все это способствовало большому распространению закусочного стола именно в суетливой столице, в то время как в Москве все еще крепко держались доминанты горячего, широкого, многоблюдного обеденного стола.

Гоголю, привыкшему к домашней, уютной и вкусной украинской кухне, петербургский, смахивающий на трактирный, закусочный бесприютный стол был явно не симпатичен. И он, разумеется, не без ехидства и известной утрировки, решил высмеять его в своей пьесе «Женитьба».

Его мужчины – действующие лица «Женитьбы» – по сути дела, субъективизированные закуски или напитки, принадлежности закусочного стола.

Так, Яичница, что называется, «в лоб», прямо символизирует яичницу, распространенную, быстро приготавливаемую единственную горячую закуску закусочного стола.

Балтазар Балтазарыч (бывший моряк!) в свою очередь не менее прозрачно олицетворяется с селедочкой с хлебцем – классической дешевой закуской русского выпивохи.

Наконец, Кочкарев, «друг» Подколесина, говоря о составе свадебного обеда, перечисляет в нем лишь одни напитки: «Шампанского меньше одной дюжины… нельзя», «мадеры тоже полдюжины бутылок непременно», «а рейнвейн – черт с ним, не правда ли?». Иными словами, он указывает на два «благородных» спиртных напитка, признанных в «благородном» обществе, – шампанское и мадеру, но исключает, как пошляк и мещанин, натуральные сухие вина (рейнвейн) и водку как действительно подходящий к селедке, черному хлебу и яичнице напиток, но считающийся «неблагородным» у мещан.

Таким образом, Гоголь формирует как бы пародию на закусочный стол, который, так сказать, в принципе может присутствовать на столь гротескно-фантастической (несбыточной!) свадьбе:

• Яичница

• Селедка

• Черный хлеб

• Шампанское

• Мадера

Такое сочетание представляло в то время явную насмешку. И Гоголь как бы говорил: вот к чему привел закусочный стол: к нонсенсу, к опошлению самого понятия еды, столь святого, столь незыблемого на святой Руси. Еда сводится на нет, ее место и по количеству и по ассортименту занимают алкогольные напитки. Еда становится предлогом для выпивки, и, чтобы подчеркнуть это, Гоголь влагает в уста Кочкарева, для которого желание женить Подколесина во что бы то ни стало служит лишь маскировкой, законным предлогом для устройства попойки, пренебрежительную оценку рейнвейна – «черт с ним!».

Подобная оценка этого типа вина, то есть сверхсухих мозельских столовых вин, рассматриваемых пьяницами как «водичка», но высоко ценимых знатоками, могла исходить только либо от невежды в этих вопросах, либо от завзятого алкоголика.

Действительно, Кочкарев положительно отнесся к мадере – крепленому и, как правило, поддельному вину в условиях России, ничего общего не имевшему с португальской настоящей, чрезвычайно дорогостоящей Мадейрой, и столь же благосклонно оценил, естественно, и шампанское, к которому у русского обедневшего дворянства и чиновничества сохранился высокий пиетет в течение всего XIX века.

Но мы вспомним, что Пушкин в начале тех же 30-х годов уже выступает в пользу сухого бордоского – красных сухих кларетов, здорового натурального столового вина, а не в пользу коварного и разрушительно действующего на психику и почки шампанского. На этом фоне кочкаревское (но не гоголевское! не авторское!) «черт с ним!» в отношении сухого белого мозельского вина звучит как подчеркнутый отказ от дворянского благородства в пользу мещанского, низкого, пошло-чиновничьего вкуса и символизирует, по сути дела, осуждение Гоголем этого «пути развития», на который вступило деградирующее дворянство, то есть его самая бездарная, самая продажная, самая морально разложившаяся часть – мелкое чиновничество. Вот как характеризует этот социальный слой автор устами своих действующих лиц.

Арина Пантелеймоновна. Ну что ты все: чиновник, чиновник; а не любит ли он выпить, вот, мол, что скажи.

Фекла. А пьет, не прекословлю, пьет. Что ж делать, уж он титулярный советник: зато такой тихий, как шелк.

Агафья Тихоновна. Ну нет, я не хочу, чтобы муж у меня был пьяница.

Фекла. Твоя воля, мать моя! Не хочешь одного, возьми другого. Впрочем, что ж такого, что иной раз выпьет лишнее – ведь не всю неделю бывает пьян; иной день выберется и трезвый.

Общую оценку всей этой «люмпен-дворянской» швали, этому, по сути дела, социальному отребью, автор дает словами русской кулинарной поговорки, обладающей широким переносным смыслом: «Шапка в рупь, а щи без круп!»[19], то есть пустые, или недоделанные, незавершенные, щи, в любом случае ничтожество, безмозглость! Это достаточно сильное по своему смыслу выражение в то же время совершенно снимает с Гоголя ответственность за политическую резкость оценки: ведь слова народной поговорки он влагает в уста безграмотной свахи Феклы, а что с глупой бабы возьмешь?

Тем не менее Гоголь продолжает и далее нагнетать, доводить до логического конца свою «кулинарную» символику.

Стоит только вспомнить, что Агафья Тихоновна приглашает всю эту запьянцовскую компанию на чашку чая, как вся несуразность, вся дикость, вся фантастически-издевательская гротескность подобной ситуации просто выпирает, вопиет. Чашка чаю для пьяниц – это посильнее, чем корове седло. Этот литературный прием чрезвычайно характерен для всего творчества Гоголя, для его ярко выраженной склонности к символическому гротеску, к балансированию на грани издевательства и насмешки.

Субъективизировав дешевые закуски в персонах Яичницы (яичница) и Балтазар Балтазарыча (селедка), показав несуразность их соседства с мадерой и шампанским, Гоголь затем стремится доказать алогичность такого соединения более убедительным способом, сопоставив ее с такой же несуразностью, как несбыточное стремление Агафьи Тихоновны составить идеальный «винегрет» из наилучших, выбранных свойств и качеств своих женихов: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазар Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась».

Но такой «винегрет» невозможен, он фантастичен, а ведь винегрет – это именно то самое блюдо закусочного стола, которое стало входить в петербургскую трактирную моду с конца 30-х – начала 40-х годов и которое поначалу вызвало насмешки и сопротивление всех истинных поклонников русского патриархального национального стола, не знавшего никогда неоднородных блюд, принципиально отрицавшего всякие пищевые смеси и признававшего только монопищевые блюда: даже салат из огурцов должен был состоять из одних только огурцов, без всяких иных добавок, равно как и соление грибов должно было происходить строго по сортам – белые отдельно, опята отдельно, рыжики отдельно, а отнюдь не все грибы вместе.

Этого рода «кулинарные» аргументы были близки и понятны русскому читателю и зрителю, учитывали глубокие традиции русской материальной культуры и психологии, и использование подобных «каналов влияния» Гоголем говорило в его пользу, как именно русского писателя.

В то же время Гоголь имел свои взгляды на организацию русской жизни, на то, что, по его мнению, полезно или необходимо, а что излишне для русского народа или России в области общественного быта. И эти взгляды часто не совпадали со взглядами других современников Гоголя, со взглядами других литераторов. Этот аспект также отражен и фиксируется при помощи анализа кулинарного антуража в гоголевских комедиях.

Если Пушкин мечтал в середине 30-х годов о том, что лет через 200 в России проведут шоссейные дороги и под стать этому прогрессу «заведет крещеный мир на каждой станции трактир», если он описывал в стихах образцовые трактиры своего времени, вроде трактира Пожарского в Торжке, то Гоголь крайне отрицательно относился к этой возникавшей тогда и получавшей права гражданства форме «кулинарного» обслуживания населения, считая, что она противоречит доброму, старому, вкусному, покойному и несуетному домашнему обеду в помещичьей усадьбе или московскому хлебосольному обеду в особняках городских состоятельных дворян или духовенства.

Вот почему все описания трактиров, которые мы можем встретить у Гоголя, всегда носят ярко выраженный отрицательный характер или же настолько двусмысленны, что в отрицательном отношении к ним писателя просто невозможно сомневаться, хотя буквально уличить его в этом не всегда возможно.

Вот, например, как «рекомендует» трактирный обед Подколесину его знакомый Кочкарев в «Женитьбе»: «А что же касается до обеда – у меня, брат, есть на примете придворный официант: так, собака, накормит, что просто не встанешь». Здесь мы вновь сталкиваемся с применением Гоголем его любимого приема – нонсенса, ибо, во-первых, «кормит» не официант, а повар, во-вторых, слова «придворный» и «официант» не совместимы не только по стилю, но и по смыслу – при дворе прислуживают пажи, ливрейные лакеи, наконец, просто слуги, в то время как официанты («свободные люди») имеются только в ресторанах, трактирах, казино и в тому подобных «общественных», публичных заведениях. В-третьих, Гоголь строит всю свою фразу крайне двусмысленно – «так, собака, накормит, что просто не встанешь», используя именно особые свойства русского языка, где нередко смысл меняется даже от иной интонации, а не только от разного значения одних и тех же слов. Эту фразу можно понять и позитивно, и в высшей степени отрицательно.

Подобные двусмыслицы, символика кулинарного антуража плюс применение кулинарной лексики с целью вызвать смех – вот те три вида использования кулинарного антуража, которые мы встречаем в драматургии Н.В. Гоголя.

Если в прозаических произведениях нормальное перечисление национально-украинских блюд, их смакование, любование их этнографичностью и кулинарной спецификой воспринимались читателем как реалистическое описание, хотя, по сути дела, носили характер символического прославления домашнего, патриархального украинского очага – все равно какого, помещичьего или казачьего, – то в драматургических произведениях, в комедиях этот «реалистический камуфляж» совершенно отбрасывался и кулинарный антураж подавался в насмешливо-двусмысленных или гиперболически-гротескных формах, которые должны были символизировать отрицательное, осуждающее отношение писателя к различным формам современных ему общественных явлений: к деградации дворянства, к взяточничеству и другим порокам русской администрации, к разрушающему патриархальный быт пьянству и трактирной жизни и к конкретным представителям и носителям этих новых, негативных общественных явлений вроде Хлестакова или женихов Агафьи Тихоновны.

Таким образом, Н.В. Гоголь внес ясный и своеобразный вклад и в характер трактовки, и в формы применения кулинарного антуража в драматургии, вклад значительно отличающийся от того понимания роли кулинарного антуража в художественном произведении, какое имелось у Пушкина и Лермонтова.

И это понятно и объяснимо. Ни Пушкин, ни Лермонтов при всем их неприятии и критике царской России и современного им общественного и государственного строя не смотрели на историческое развитие своей Родины столь пессимистично, как Гоголь. И это объяснялось не только иной психологией Гоголя как личности, но и тем, что для него Россия была не совсем родина, а как бы полуродина (о чем он в то же время не мог заявлять открыто). Отсюда вся та двусмыслица в фразах, коллизиях, ситуациях, которая пронизывает творения Гоголя. Отсюда и его двойственность в том, что он являл «видимый миру смех и незримые, неведомые миру слезы». При таком подходе, при такой позиции к пониманию и объяснению современных писателю общественных явлений любая форма, вуалирующая мысль или легко позволяющая скрыть истинность тех или иных замыслов писателя, неизбежно должна была стать одним из инструментов гоголевских иносказаний. Вот почему Гоголь так любил применять кулинарный антураж и так виртуозно и многообразно им пользовался, а вовсе не потому, что он любил вкусно поесть и не мог удержаться от подобных соблазнов вроде добродушного «дедушки Крылова». (Как известно, «гурман» Гоголь в конце концов уморил себя голодом, слишком строго соблюдая посты.)

Прикрываясь кулинарным антуражем, Гоголь чувствовал себя не только увереннее в критике общества, но и мог в этих случаях, смеясь и издеваясь, невольно проявлять и известный оптимизм или, во всяком случае, не впадать в безысходный пессимизм в оценке положения в России. Это хорошо видно на примере «Ревизора». Кулинарный антураж, следовательно, был, помимо всего прочего, средством сохранения «спортивной формы», средством поддержания тонуса жизни лично для самого писателя. Там же, где он отбрасывал камуфляж кулинарного антуража, там, где он давал типичный трактирный закусочный набор блюд – «икра, семга, четыре бутылки вина», как в «Игроках», – и ничего больше, писатель высказывал свое мнение о России без обиняков, «всеми словами», и там это мнение было отрицательным и пессимистичным:

Хитри после этого! Употребляй тонкость ума! Изощряй, изыскивай средства!.. Черт побери, не стоит просто ни благородного рвения, ни трудов. Тут же, под боком, отыщется плут, который тебя переплутует! мошенник, который за один раз подорвет строение, над которым ты работал несколько лет! Черт возьми! Такая уж надувательная земля! Только и лезет тому счастье, кто глуп как бревно, ничего не смыслит, ни о чем не думает, ничего не делает…

В заключение приводим

СПИСОК КУШАНИЙ И НАПИТКОВ, УПОМИНАЕМЫХ В ПЬЕСАХ Н. В. ГОГОЛЯ

КУШАНЬЯ

Закуски

• Селедка

• Корюшка

• Огурцы соленые

• Икра

• Балык

• Семга

• Ряпушка

• Пироги

• Яичница

Первые блюда

• Щи без круп

• Щи

• Габерсуп

• Суп (просто суп, трактирный, плохой)

• Суп в кастрюльке из Парижа

• Супы деликатные (?)

Вторые блюда (горячие)

• Жаркое из говядины

• Курица

• Лабардан (треска)

• Котлеты

• Соус (мясной, типа рагу)

• Каша

• Капуста (тушеная)

НАПИТКИ

Безалкогольные

• Чай

Алкогольные

• Вино (винцо)

• Кузовок винца, то есть анкерок – винный бочонок

• Водка (губернская мадера)

• Мадера

• Рейнвейн

• Шампанское

• Французская водка (коньяк)

Сладкое (десерт)

• Сахар

• Арбуз

• Чернослив

• Пирожное

• Пирожки (кондитерские)

Хлебенное

• Хлеб

• Сайки

• Баранки

Хотя список невелик по числу единиц, но из него чрезвычайно легко можно сформировать не один и не два, а даже три обеда. Они просты, скромны, но все реальны, кулинарно логичны и элементарно сытны.

«ГОГОЛЕВСКИЕ ОБЕДЫ»

Меню № 1

Щи. Пироги

Жаркое из говядины

Каша

Яичница

Чай. Сахар

Меню № 2

Габерсуп

Курица

Соус мясной

Арбуз

Сайка

Меню № 3

Суп

Лабардан (треска)

Котлеты с капустой тушеной

Чернослив

Чай. Пирожное. Баранки

Закуски

Селедка

Огурцы соленые

Икра

Семга

Водка

Коньяк

Примечательно, что те виды алкогольных напитков, к которым Гоголь относился критически, оказались непривязанными, «нераспределимыми» при формировании меню трех обедов.

Показательно и то, что у Гоголя фигурируют готовые блюда, в то время как у других писателей и драматургов именно готовые блюда либо вовсе отсутствуют, либо составляют значительно меньшую часть списка и их заменяют «чистые» продукты (как, например, у Лермонтова).

Это показатель того, что Гоголь придавал огромное значение организованному, нормальному обеденному столу, как видно, традиционному для всего XIX века, то есть состоящему из четырех блюд: горячего жидкого, двух горячих вторых, одно из которых обязательно мясное, а другое сменное – рыба, яичное блюдо или птица; и десерта, тоже двухблюдного, славянского, то есть из двух компонентов – фрукты и хлебенное или горячий чай и кондитерское изделие.

И. С. Тургенев

1818–1883

Признание Тургенева как драматурга произошло далеко не сразу. И хотя уже при жизни писателю иногда случалось быть свидетелем своего успеха у публики, в целом критика и театры считали его пьесы несценичными, поскольку многое в них просто не вписывалось в привычные для XIX века стандарты. Сам Тургенев, создавая, по сути дела, свою оригинальную драматургическую систему, лишь смутно сознавал это и был не вполне уверен, надо ли продолжать в этом направлении. Вот почему он посвятил драматургии определенный период в своей творческой деятельности, отведя для этого ровно десятилетие – с 1842 по 1852 год – время, когда писатель «болел» драматургическими проблемами и искал, экспериментировал. Потом он резко оборвал все эти опыты. Как остроумно и точно заметил В.Г. Белинский, имевший возможность читать лишь одну, первую, и притом далеко не самую лучшую из пьес, – Тургенев создавал «вещи необыкновенно умные, но неэффектные для дуры-публики нашей».

Лишь сравнительно недавно, в 50–60-е годы, пьесы Тургенева стали не только постоянно присутствовать в репертуаре наших театров, но превратились в объект разнообразной режиссерской интерпретации, приобрели «театральность».

Формально Тургенев работал в жанре «комедии», как официально именовались все его пьесы. Однако фактически все эти произведения занимают промежуточное положение между трагедией и комедией, но в то же время вовсе не являются трагикомичными в обычном понимании этого слова. Скорее, их можно определить как «драмы страстей» или как «романтические драмы», где драматург занят тем, чтобы достоверно изобразить человеческие чувства, темперамент, психологию своих героев и искренность их реакции на складывающуюся ситуацию. Но новаторство Тургенева-драматурга проявилось не только в жанровом своеобразии его пьес. Это новаторство чувствовалось и во всем остальном: в композиции, в строении и тональности реплик, в авторских ремарках и далеко не в последнюю очередь – в новом подходе к кулинарному антуражу.

Не будет преувеличением утверждать, что именно анализ кулинарного антуража Тургенева дает даже неспециалисту возможность наиболее наглядно и зримо ощутить его новаторство как драматурга, в то время как для осмысления этого новаторства чисто «литературоведческим» путем требуется известная подготовка.

Основное, что бросается в глаза в «комедиях» Тургенева, это вынесение застолья из-за кулис непосредственно на сцену, превращение этого застолья из предлога для начала или для перерыва действия в само действие.

Прежде использование на сцене глотка воды, стакана лимонада, кружки пива, жбана кваса, рюмки водки, бокала шампанского или даже чарки меда было сопряжено с соответствующими стандартными репликами и превращалось в некие условные «театральные» жесты, в бытовые или психологические аксессуары, призванные лишь более аттрактивно проиллюстрировать образ определенных персонажей, но никак не влиявшие на общую композицию, сюжет и атмосферу пьесы.

В тургеневских «комедиях» роль застолья совершенно иная. Оно не ограничено какими-то рамками, то есть длится вовсе не определенную сцену, картину или даже акт, а продолжается всю пьесу, поскольку органически связано с ее развитием, с ее внутренними сюжетными ходами, а не с их иллюстрацией или расцвечиванием. Сюжет просто развертывается у Тургенева на фоне того или иного вида трапезы: завтрака, чая, обеда, причем именно сам ход и характер трапезы постоянно влияет на настроение и развитие отношений действующих лиц.

Таковы:

• завтрак у предводителя уездного дворянства в пьесе «Завтрак у предводителя», который и созывается с целью разобрать тяжбу и примирить двух помещиков – брата и сестру;

• завтрак в комедии «Нахлебник», где именно в ходе трапезы под влиянием выпитого и развертывается главное, кульминационное событие данной пьесы – скандал с Кузовкиным;

• утренний чай в комедии «Где тонко, там и рвется», длящийся в течение всей пьесы;

• обед в «Холостяке», которому придает такое большое значение Мошкин начиная с самого первого явления и который, однако, своей неудачей вызывает трагические последствия;

• обед в комедии «Провинциалка», к которому так тщательно, исподволь готовится главная героиня пьесы, чтобы завлечь в свои сети графа Любина;

• в сценах «Безденежье» обыгрывается даже время натощак, перед завтраком, когда лишенный кредита молодой и сильно проголодавшийся дворянин Жазиков в рассуждении «чего бы покушать» обнаруживает все неприглядные стороны своего характера в диалоге со своим слугой, своими кредиторами и особенно со своим гостем, благодаря которому он получает возможность поесть за чужой счет в шикарном ресторане;

• не забывает Тургенев и противоположную ситуацию – время после сытного обеда в «Вечере в Сорренто», когда у вздремнувшего стареющего барина Авакова и его спутников проявляются уже иные эмоции.

Таким образом, Тургенев, если рассматривать его драматургическое творчество как единое целое, использует многоцветную палитру застолья разного свойства, застольную гамму от нижнего до верхнего до, на фоне которой показывает все модуляции характеров и эмоций, обнаруживаемых человеком от состояния нервного голодного ожидания до сытнейшего, расслабленного безделья.

Если вспомнить, что для всех рассмотренных нами выше драматургов, включая Гоголя, завтрак, обед, ужин не играли никакой роли для развертывания сюжета, а использовались либо для иллюстрации черт характера отдельных действующих лиц, для убедительной обрисовки того, что они собой представляют (Митрофанушка у Фонвизина, Богатонов у Загоскина, Иван и Дарья у Крылова и Хлестаков у Гоголя), либо для символических намеков на характер действий и на душевное состояние действующих лиц (князь и Арбенин в «Маскараде»), то у Тургенева мы не встретим ничего подобного, а обнаружим совершенно иной подход.

Его «комедии» вообще далеки от подобных прямых приемов воздействия на зрителя. Поскольку он создает «романтические драмы», то кулинарный антураж, как материя приземленная и даже «низменная», вводится в такие пьесы не напрямую, а более широко, расплывчато и опосредствованно – в качестве фона, изображающего время какого-нибудь застолья: завтрака, обеда или вечернего чая, – которое все время присутствует в пьесе в виде декораций, реквизита, бутафории и фактического процесса еды и питья, а также в виде реплик действующих лиц. Стоит только сравнить это с «одноразовыми» употреблениями глотка воды, рюмки водки или кружки пива у других драматургов, и разница в использовании кулинарного антуража у Тургенева просто бросится в глаза! Но тургеневское новаторство одним этим не ограничивается. Застолье дается драматургом не только широко во времени действия, но и глубоко осмысленно. Ибо именно в процессе застолья и происходит раскрытие характеров героев пьес, обнаруживается их подлинный эмоциональный настрой, и они предстают перед зрителями со всеми своими особыми чертами вполне реально, а не только так, как их намечает драматург в авторских ремарках к списку действующих лиц.

И это воздействие тургеневского кулинарного антуража проявляется постепенно, опосредствованно, в течение всей пьесы, а не в виде кулинарного ярлыка к какому-нибудь персонажу, не иллюстративно. Причем все это касается не только главных, основных действующих лиц, к которым у других драматургов обычно адресуется кулинарная характеристика, а практически ко всем, кто занят в пьесе!

Как же технически осуществляет все эти новшества Тургенев? Оказывается, довольно просто: через показ хорошо известного, но забытого другими драматургами старого.

Тургенев использует то обстоятельство, что завтрак, обед и чай представляют собой в русском быту XVIII–XIX веков такое явление, которое традиционно связано с понятием семейной общности, с собранием друзей, близких людей или какого-то иного, родственного по духу и объединенного теми или иными общими интересами коллектива. Надо помнить и иметь в виду, что для русского человека XIX века стол, застолье – это не просто время или место еды, а святое место, где строго соблюдаются свои законы общения, гостеприимства, традиционные условности. Это обстоятельство предоставляет драматургу редкую возможность дать коллективный портрет своих персонажей, изображая их в естественном взаимодействии в процессе застолья. И именно в этом заключается неординарность, самобытность и новаторский характер тургеневской драматургии.

Выше мы видели, что уже Лермонтов подметил и тонко использовал в своих ранних пьесах тот психологический эффект, который создается разрушением, дезорганизацией традиционного семейного стола. Лермонтов справедливо полагал, что одним физическим показом этой разобщенности он символически и понятно для русского зрителя указывает на глубокие психологические противоречия своих персонажей, противоречия уже органически непоправимые.

Тургенев идет дальше и глубже, используя ту же традицию. Он делает застолье центральным мотивом своих пьес, мотивом, вокруг которого буквально вертится весь сюжет, все разговоры, все помыслы действующих лиц. При этом драматург показывает это истинно русское явление средоточием отнюдь не кулинарной, а локально-общественной русской жизни, каким оно и было в действительности. Разумеется, это более чем фон, это уже основа, на которой и развертываются как чисто сценические, внешние, так и глубокие психологические отношения и столкновения.

Может показаться странным, что это появилось в русской драматургии так поздно, лишь в середине XIX века и что внес их совсем не тот драматург, который безвылазно сидел в России, а писатель, проведший больше половины своей творческой жизни за границей, в «распущенном» Париже, среди парижской аристократической богемы, человек, которого даже считали драматургом «французской школы».

Но странно это только на первый взгляд. Если же вдуматься, то все весьма логично. Русская светская драматургия, выросшая из западных образцов, лишь со времени Фонвизина стала постепенно освобождаться от пут этого влияния, постепенно, чайными ложечками вводя русские специфические черты в отечественную драматургию и идя, таким образом, по пути превращения ее в русскую. К середине XIX века русские драматурги не прошли и трети пути в этом направлении. И не удивительно, что заметил это лучше других Тургенев, стоявший чрезвычайно близко к западноевропейскому театру, так сказать, в личном плане. Понять, чего специфически русского недостает русской драматургии, было из Парижа гораздо легче, чем из Углича, поскольку Тургенев и разницу ощущал в своем положении четче других, да и знаком был с русской помещичьей жизнью не понаслышке.

Вся эта жизнь – будь то в усадьбах, в глуши Тамбовской губернии или в Подмосковье, да и в самих обеих столицах и в других российских городах, проходила так, что встречаться, общаться, обмениваться мнениями и новостями и развлекаться дворянам приходилось именно за едой – то есть в основном именно за завтраками, обедами, чаями и ужинами. В это время языки развязывались, возникал повод для беседы, шуток, состязания в остроумии и т. д. и т. п. Эти встречи были не только функциональной необходимостью при однообразии и бездеятельности помещичьей и дворянской жизни, но и выполняли роль неких «клубов», «конгрессов».

Общее застолье являлось не только предлогом для встреч и обсуждений разных вопросов, но и сама по себе трапеза, ее состав, ее подготовка, ее проведение становились как бы неким немаловажным делом, где также были свои лидеры, свои герои, свои мастера и фавориты.

Застолье было тесно связано с экономическими возможностями дворянства вообще и отдельных дворян в частности, оно давало возможность профилировать свой социальный, классовый статус на протяжении целых веков. И то, что Тургенев обратил внимание на этот важный и специфичный социальный фон в своих драматургических опытах, говорит о том, что, как художник, он видел в этом возможность выказать свои общественные симпатии и антипатии.

Так, «лирический», «тонкий» Тургенев более жизненно, более реально, более органично подошел к показу русской помещичьей жизни, дворянского миропонимания и психологии, увидев из своего парижского далека тот типичный для дворянской России фон, на котором действовали, развертывались, сталкивались или рассыпались в прах русские проблемы и русские характеры.

Именно потому, что кулинарный антураж в тургеневской драматургии превращен из антуража в фон, и даже более того – в пронизывающий сценическое действие фон, он, естественно, трудно «ухватывается», не фиксируется ни читателем, ни зрителем как некий конкретный, локализованный в определенном месте «кулинарный материал», как это было в пьесах Загоскина, Фонвизина и Гоголя.

Да, у Тургенева, этого непревзойденного знатока и ценителя русского помещичьего быта, высокообразованного гурмэ, способного квалифицированно сравнивать и оценивать достоинства русской и французской кухни, мы не найдем в его комедиях описания в ремарках состава стола, трапезы, не найдем даже и отдельных кушаний, их названий, их поглощения и обсуждения этого. Присутствует лишь ситуация завтрака, ситуация обеда, ситуация утреннего чая или даже иногда ситуация, предшествующая несостоявшемуся завтраку, званому обеду, ситуация послеобеденной сытой дремы и т. д. Это означает, что Тургенев совсем нетрадиционно пишет свой кулинарный антураж.

А если разговоры на тему «чего бы поесть» и случаются, то в них у Тургенева неизмеримо больше психологии и лишь весьма малая толика кулинарии, хотя основная тема такого разговора – чисто кулинарная: устройство завтрака, обеда, чая, ужина и т. п.

Посмотрим теперь, как практически достигает Тургенев впечатления постоянного присутствия в своих «романтических драмах» «кулинарного фона».

Во-первых, в ряде пьес само их название уже указывает на то, что центральным событием комедии будет так или иначе застолье («Завтрак у предводителя», «Нахлебник»)[20].

Во-вторых, этому служат декорации («действие происходит в столовой», «налево – круглый обеденный стол»), а также немые сцены (крестьянин, подающий барину крендель в качестве «хлеба-соли»; сервировка стола слугами, приносящими скатерть, салфетки, столовые приборы и расставляющими их на глазах зрителей).

Но главное, чисто тургеневское нововведение заключается в том, что автор заставляет своих героев время от времени напоминать друг другу (и, разумеется, зрителю – в первую очередь!), что вот-вот произойдет трапеза. Состояние ее ожидания ни на минуту не исчезает.

Так, в пьесе «Где тонко, там и рвется» не пьют чая. Но он все время предвидится, и о том, что его будут пить, или надо попить, или хорошо бы выпить, или не хочется сейчас чая, насчитывается десяток реплик.

В «Нахлебнике», где завтрак откладывается, а обед становится центральным событием лишь во втором действии, в течение всего первого действия звучат следующие реплики-напоминания:

Трембинский. Не угодно ли будет что приказать… покушать… или, может быть, чаю…

Елецкий…Надеюсь, что вы останетесь обедать у нас… хотя я не знаю, что нам приготовил наш деревенский повар.

Ольга. Вы, надеюсь, у нас обедаете?

Елецкий. Хотите, мы перед завтраком сходим на гумно? <…> Человек, кто там? Завтрак вели приготовить.

В «Провинциалке», суть сюжетной интриги которой состоит в уловлении графа Любина в амурные сети Дарьи Ивановны, конечно, согласно условной театральной традиции, не должно оставаться места для еды. Но у Тургенева и в данном случае присутствует столь любимое им многократное приглашение на обед, и потому ситуация обеда или, вернее, его ожидания, буквально пронизывает эту комедию.

1. Уже в первых же репликах мы слышим о заказе хозяйкой к столу красного вина, и это сигнализирует зрителю о том, что Дарья Ивановна ждет кого-то к обеду.

2. Затем, когда граф Любин приходит по делу к мужу Дарьи Ивановны, а ее родственник (и будущий любовник!) Миша спрашивает, скоро ли тот уйдет, Дарья Ивановна прямо говорит: «Нет, он останется обедать».

Причем Миша, чтобы замаскировать свое любопытство насчет графа, приводит чисто «кулинарные» аргументы своего интереса относительно того, состоится ли обед или нет: «Провизии даром пропадут и вино-с… если они не останутся обедать».

3. Дарья Ивановна объясняет Мише, почему граф непременно останется: «Я графа приглашу отобедать…»

4. Граф выходит после разговора с мужем Дарьи Ивановны из его кабинета и прощается с хозяином. В это время в разговор вступает Дарья Ивановна: «Разве вы не обедаете у нас, граф?»

5. Граф отвечает, что он занят, сейчас крайне спешит, благодарит за приглашение к обеду и хочет поскорее уйти. Дарья Ивановна продолжает упрашивать его, приводит ряд доводов в пользу того, чтобы гость остался, и наконец последний, чисто «кулинарный»: граф не успеет вернуться к обеду домой, а у нее отобедает лучше, чем где-нибудь в городе. Граф сдается – он остается обедать.

6. Желая остаться наедине с графом, Дарья Ивановна решает услать мужа из дома. Она посылает его в присутствие, напоминая, чтобы он, однако, вернулся к обеду.

7. Затем следует диалог, в котором на все лады склоняется слово обед.

Ступендьев. К обеду? Да.

Дарья Ивановна. В три часа.

Ступендьев. В три часа. Гм! Да… Я совершенно с тобой согласен. К обеду. Да, в три часа.

Но, мучаясь от ревности, Ступендьев колеблется уйти и успевает лишь скрыться в свой кабинет, когда приходит граф Любин. Далее происходит кульминационная сцена обольщения графа Дарьей Ивановной, завершающаяся появлением мужа, Ступендьева, и вынужденным обещанием графа взять все семейство Дарьи Ивановны в Петербург.

8. Вся комедия завершается классически – объявлением, что «Кушанье готово!».

9. Вслед за этим следуют хозяйские приглашения гостю:

Ступендьев. А! Ваше сиятельство, милости просим. <…>

Дарья Ивановна. Граф, я заранее прошу у вас извиненья за провинциальный наш обед.

Этим словом, звучавшим с первых реплик пьесы, она, таким образом, и заканчивается. И, излагая лишь те эпизоды, в которых упоминается слово обед, можно пересказать весь сюжет пьесы.

Тем самым можно как бы воочию увидеть, каким образом Тургенев достигает «пронизанности» ожиданием обеда. Он превращает это слово в ключевое и, пользуясь им в важнейших точках как сигналом, не дает зрителю ни на минуту забыть, что центральной целью, конечной целью сценического воплощения задачи Дарьи Ивановны будет обед.

В то же время частое, почти навязчивое упоминание обеда создает у зрителя и другую ассоциацию одновременно с первой. Зритель чувствует, что многократное упоминание обеда, ссылки на обед служат некой маскировкой истинных замыслов или истинных мыслей действующих лиц, что становится совершенно несомненным в сцене, когда Дарья Ивановна усылает своего мужа на службу… до обеда.

«Пронизанность обедом» дается Тургеневым не однообразно, а как бы в состоянии ожидания и одновременно в состоянии неверия в осуществление этого ожидания.

Иными словами, Тургенев непрестанным упоминанием в репликах героев времени еды создает не только «пронизанность» ожиданием этих застолий, но и достигает известной тональности фона, очерчивая посредством порой ничего не значащих по смыслу реплик настроение своих действующих лиц.

Так, в комедии «Месяц в деревне» в первом действии используется уже знакомый нам прием создания «фона обеда», «пронизанности обедом». При этом обед спокойно ожидают, все уверены в нем, реплики символизируют покой, устойчивость, довольство.

Анна Семеновна…Я пойду немножко отдохнуть перед обедом…

Наталья Петровна. Вы у нас обедаете, доктор?

Наталья Петровна. Дитя мое, вы бы надели другое платье к обеду.

Ислаев. Да, который час? Пора бы обедать. С утра на ногах…

Наталья Петровна. Да, который час, доктор? У вас всегда верные часы… Пора обедать.

После этого пятикратного повторения на все лады существительного обед и глагола обедать появляется наконец лакей Матвей, который и докладывает: «Кушанье готово-с».

Необходимо отметить, что Тургенев любит именно эту, московскую и деревенскую (сельскую, усадебную) форму доклада о готовности обеда:

– Кушанье готово!

Он использует ее и в других своих пьесах: в «Провинциалке», в «Холостяке», в «Нахлебнике» – как бы в пику петербургской, столичной и более «лакейской», «рабской» форме:

– Кушанье подано!

Итак, первое действие – спокойное ожидание обеда – завершилось приглашением на обед, точнее – сообщением о его готовности. Все упорядоченно, все организованно, все стабильно.

Второе и третье действия «Месяца в деревне» абсолютно лишены каких-либо намеков на еду, кухню, столовую или время еды. Автор решает психологические проблемы пьесы, не обращаясь к кулинарному антуражу.

В четвертом действии – кульминация неясности, возрастание беспокойства. И тут вновь вступает в силу применение кулинарного антуража – два как бы случайных, легких упоминания о еде, симметрично расположенных в самом начале и в самом конце четвертого действия.

Задача первого из этих упоминаний как раз и состоит в том, чтобы обнаружить для зрителя состояние беспокойства действующих лиц. Компаньонка Лизавета Богдановна говорит про хозяйку, героиню пьесы: «Она за обедом ничего не кушала». Эта реплика не имеет кулинарного смысла, она не относится даже к еде, а сигнализирует зрителю о возбужденном, смятенном душевном состоянии Натальи Петровны.

А в конце четвертого акта, как бы в pendant к этой реплике, муж Натальи Петровны, Ислаев, найдя ее после долгих поисков в саду и по всему дому в заброшенном закоулке полуразрушенной постройки, наедине с Ракитиным, говорит: «Я искал тебя. Не хочешь ли вернуться домой? Чай уже готов. Скоро смеркнется».

Здесь слова о чае также не несут никакой кулинарной нагрузки, не имеют никакого «столового» смысла. Они, с одной стороны, предлог, чтобы увести Наталью Петровну. С другой стороны, они маскируют замешательство Ислаева, его неуверенность и его боязнь, как бы она не поняла его слова о возвращении домой в их глубоком смысле. Ислаев ведь опасается, что в том возбужденном состоянии, в котором он застал Наталью Петровну, она может поспешно сказать «нет» на его реплику о «возвращении». Но если Наталья Петровна откажется идти пить чай в данный момент, то ничего страшного не произойдет, все еще можно будет восстановить. Призыв Ислаева к вечернему чаю несет колоссальную психологическую нагрузку – это возможность разрядить атмосферу неясности и подозрительности, это попытка повернуть все развитие событий в спокойное, домашнее, привычное русло!

Таким образом, у Тургенева связь «кулинарного» фона, «кулинарных» акцентов с психологическим настроем, с общей тональностью пьесы и отдельных ее моментов изумительно продумана, отработана до филигранности и тонко, изящно выписана. Вот почему все эти тонкости и не доходили порой до зрителя, воспитанного на совершенно иной драматической манере, да и не могли быть уловлены и поданы аттрактивно тогдашними актерами.

Только там, где Тургенев применял менее утонченные приемы моделирования ситуации, где он концентрировал, сгущал свой кулинарный антураж для того, чтобы с его помощью можно было бы буквально исторгать стоны души из своих героев, – в таких случаях даже зритель XIX века не мог, конечно, оставаться равнодушным и отдавал должное психологическому искусству драматурга. Таково, например, использование кулинарного антуража в комедии «Холостяк».

Чтобы ясно показать, что в «Холостяке» кулинарный антураж используется не просто для создания фона, что на нем как на каркасе крепится все развитие характеров героев пьесы, мы сделаем обширную выписку всех «кулинарных» реплик так, как они следуют в пьесе друг за другом, опуская лишь текст между ними. Тогда станет ясным, наглядным, что по одним этим «кулинарным» репликам можно уже составить себе представление и о пьесе в целом, и о ее героях.

Действие первое начинается с подготовки званого обеда. Хозяин, Мошкин, ведет следующий диалог с кухаркой Маланьей:

Мошкин…Что ж обед – будет?

Маланья. Будет-с. Как же-с!

Мошкин. И хороший обед?

Маланья. Хороший. Как же-с!

Мошкин. Смотри, матушка, не опоздай. Все у тебя есть?

Маланья. Как же-с! Все-с.

Мошкин. Ничего тебе не нужно?

Маланья. Ничего-с. К буденику мадеры пожалуйте.

Мошкин (подает ей со стола бутылку). На, на, на тебе мадеру. Ну, смотри же, Маланья, отличись. У нас сегодня гости обедают.

Маланья. Слушаю-с.

Здесь чрезвычайно спокойная тональность, уважительный разговор между барином, который надеется на свою кухарку, доверяет ей, и кухаркой, уверенной в своих силах, в том, что она не подведет с обедом.

Затем следует несколько сцен, из которых выясняется, что запаздывает главный гость, начальник жениха, которому тот хочет показать свою невесту Машу, воспитанницу Мошкина, и ради которого и затеян весь обед. Это немного расстраивает Мошкина. Неожиданно появляется новое лицо – старый приятель Мошкина, случайно приехавший в Петербург и разыскавший друга. Мошкин тронут этим, а особенно согласием приезжего Шпуньдика остаться у него обедать. И хотя Мошкин несколько успокаивается, но нервы у него все равно напряжены, и тональность этой сцены уже иная, что и обнаруживается, как только Мошкину кажется, что кухарка не уложится в отведенный ей срок.

Мошкин. Да не хочется ли тебе чего-нибудь? Водки, что ли, закусить… Пожалуйста. <…> Ведь ты у меня обедаешь?

Шпуньдик. Изволь. <…> А обед в котором часу?

Мошкин. В четыре, брат, в четыре…

Маланья (вдруг, выходя из передней). Михайло Иваныч!

Мошкин (круто оборачиваясь к ней). Чего тебе?

Маланья. Денег на корицу, пожалуйте.

Мошкин. На корицу? (Хватаясь за голову.) Да ты меня погубить собираешься, я вижу! Как же ты мне сказывала, что у тебя все, что нужно? (Роется в жилете.) На тебе четвертак. Только смотри, если обед не будет готов через (смотрит на часы)… через четверть часа… я тебя… ты у меня… Ну, ступай же, ступай. Чего ты ждешь?

Стратилат (вполголоса, уходящей Маланье). Ай да куфарка!

В этом отрывке, на первый взгляд, казалось бы, совершенно бессодержательном, Тургенев тем не менее умело подчеркивает два момента, крайне важных для правильного понимания всей ситуации пьесы.

Во-первых, оба диалога, по существу, едины, хотя разделены несколькими сценами или страницами иного текста; они являют собой как раз тот фон, на котором лучше проявляется основное противоречие, основная коллизия всей комедии. Оно состоит в том, что герои пьесы (и, разумеется, зрители) ждут опасности вовсе не с той стороны, откуда она действительно будет исходить. Мошкин печется о кулинарной стороне обеда, нервничает по этому поводу и нервирует из-за этого своих слуг, в то время как угроза исходит от главного гостя Фонка и слишком услужливого по отношению к нему, безвольного жениха Марьи Васильевны – мелкого чиновника Вилицкого. И забракует Фонк вовсе не обед, не кушанья, не вина, а выбор Вилицким невесты. Хотя и Фонк до обеда ставит под сомнение именно кулинарную сторону своего визита: «Должно быть, обед будет прескверный и шампанское скверное… придется пить…»

Таким образом, кулинарный антураж является здесь таким литературным приемом, который повышает напряжение интриги, ибо создает условия для неожиданного поворота событий. Вот почему этот антураж вовсе не незначителен; его незначительность мнимая, она хитрый авторский прием.

Но такова лишь одна сторона, один момент тургеневского литературного и драматургического замысла.

Второй момент еще тоньше и еще менее заметен, труднее обнаружим. И состоит он в том, что Тургенев сам дает проницательному зрителю или внимательному читателю намек, что дело не в кулинарной стороне обеда.

Откуда исходит такое указание, в чем его можно усмотреть, каким путем Тургенев доводит это до читателя? Дело в том, что Мошкин особенно проявляет свою нервозность, когда кухарка просит у него денег на… корицу. Ему кажется, что Маланья забыла какой-то компонент, от недостатка которого сорвется обед, поскольку надо еще сходить его купить, а затем применить в блюдо, в то время как осталось лишь четверть часа до начала обеда. Есть отчего хвататься за голову! Но на самом деле все обстоит совершенно не так. Лавочка, где Маланья хочет купить корицу, расположена напротив дома Мошкина. Сбегать туда Стратилатке – минута. Корицу же вносят в готовое блюдо, как пряность, перед подачей на стол, а блюдо это (десерт) уже готово у Маланьи и, главное, будет подано третьим, то есть по крайней мере через полчаса, если даже обед начнется тотчас же. Следовательно, никаких оснований для паники нет. То, что кухарка забыла о корице, говорит лишь о том, что она целиком сконцентрировалась на приготовлении блюда, а корица, которой в последний момент надо посыпать верх десертного блюда, никоим образом в кулинарном процессе не участвует, не задерживает его и, следовательно, не может быть причиной срыва обеда. Но Мошкин не понимает этого, и автор подтрунивает, иронизирует над ним и над теми своими зрителями, которые, как Мошкин, поглощены отвлекающей линией «кулинарной» интриги.

Таким образом, Тургенев предстает здесь как человек, осведомленный в поварском деле, в то время как его герои не проявляют подобной компетенции, поскольку являются не усадебными помещиками-хозяевами, а петербургскими, городскими, далекими от реальной жизни барами.

После этого эпизода Тургенев продолжает в течение нескольких сцен, в которых участвуют Фонк, Вилицкий, Шпуньдик и другие гости, буквально нагнетать тревожное ожидание обеда, причем делает это, в основном используя кулинарный антураж – всяческие реплики, где так или иначе упоминаются обед, закуски и прочие кулинарные лексемы, вызывающие у зрителя те же самые эмоции, какие обычно вызывают запахи кухни у проголодавшихся людей.

Вот как нагнетается напряженность перед обедом в «Холостяке»:

Вилицкий. Пора бы обедать… Да что ж это Михайло Иваныч? <…> Да что ж обед, Михайло Иваныч? Это ужасно… разговор не клеится…

Мошкин (вставая и почти шепотом Вилицкому, но с необыкновенной энергией). Да что прикажешь делать с этой анафемской кухаркой? Это создание меня в гроб сведет. Поди, Петя, ради бога, скажи ей, что я завтра же ее прогоню, если она не сейчас нам обед подаст. (Вилицкий хочет идти.) Да вели этому дармоеду Стратилатке закуску принести – да на новом подносе; а то ведь он, пожалуй! Ему что! Знай только ножами в передней стучит!

(Из передней выходит Стратилат с закуской на подносе. За ним Вилицкий.)

Мошкин (который не садился с тех пор, как встал, суетливо). Не прикажете ли чего закусить перед обедом? (Стратилату, указывая на Фонка.) Поди сюда, ты. (Фонку.) Не прикажете ли икорки? (Фонк отказывается.) Нет? Ну, как угодно. Катерина Савишна, милости просим, – и ты, Маша. (Пряжкина берет кусок хлеба с икрой и ест, с трудом разевая рот. Маша отказывается.) Филипп, не хочешь ли ты?

(Шпуньдик встает… наливает себе рюмку водки. <…> Вдруг из двери передней показывается Маланья.)

Маланья. Михаила Иваныч…

Мошкин (как исступленный бросаясь ей навстречу и упираясь коленкой ей в живот, вполголоса.) Куда, медведь, лезешь, куда?

Маланья. Да, обед…

Мошкин (выталкивая ее). Хорошо, ступай. (Быстро возвращается.) Никому больше не угодно? Никому? (Все молчат. Мошкин шепчет Стратилату.) Поди, поди скорей докладывай: обед готов. (Стратилат выходит. Мошкин обращается к Фонку.) А позвольте узнать, Родион Карлыч, вы ведь в карточки поигрываете?..

Фонк. Да, я играю; но теперь, кажется, мы ведь скоро обедать будем. Притом же я в таком приятном обществе… (Указывая на Машу, Вилицкий слегка сжимает губы.)

Мошкин. Конечно, мы сейчас обедать будем. Это я только так… Вот, если угодно, после обеда, по маленькой.

Фонк. Извольте, с удовольствием.

Стратилат (выходит из передней, громогласно). Кушанье готово.

Мошкин. А, слава богу! (Все встают.) Милости просим, чем бог послал… (Шпуньдику.) Да что ты это нос на квинту повесил?

Шпуньдик (со вздохом). Ничего, брат, теперь полегчило… А только, я вижу, в Петербурге – это не то, что у нас. Не-ет. Как озадачил меня!..

Мошкин. Э, брат, это все пустяки. Вот постой-ка, мы бутылку шампанского разопьем за здоровье обрученных – вот это лучше будет. Пойдем, дружище! (Уходят.)

Уже одних этих приготовлений к ожиданию обеда достаточно, чтобы сделать ясным не только для Шпуньдика, что сам обед не только не спасет положения, но и окончится провалом. И только лишь наивный Мошкин может этого не замечать, не чувствовать и надеяться, что положение спасет… бутылка шампанского. Ведь все разговоры об обеде – лишь отвлекающий маневр автора, и совершенно ясно, что дело-то не в обеде, не в еде. Это все для простаков вроде… Мошкина. И как подтверждение этого – второе действие, где уже нет никаких кулинарных антуражей, декораций, бутафории, сцен, а есть лишь стенания в монологах Вилицкого с самим собой об этом «проклятом обеде»: «Но этот обед! этот обед! Век я этого обеда не забуду. И что сделалось с Машей? Ведь она неглупа… разумеется, неглупа. Ну, слова, просто слова не умела сказать!» Именно на фоне этих стенаний проходит все второе действие, все встречи Вилицкого с Мошкиным, Фонком, Машей.

Не до еды, не до застолья и в третьем действии. И это подчеркивается особенно контрастно тем, что даже самоварчик себе поставить выпрашивает разрешение тетка Маши у забывшего всё и вся, убитого и разбитого горем Мошкина. А ведь самовар в русском доме, у русского барина с утра до вечера должен быть всегда готовым к подаче, если дом приличный, если господа настоящие бары, а прислуга знает свое место. И если забыто о самоваре в доме и об этом приходится напоминать барину или прислуге, то это, по русским понятиям XIX века вообще, а дореформенного времени в особенности своего рода сигнал бедствия, катастрофы, нарушения нормального хода событий. Но, отбрасывая как ненужную бутафорию кулинарный антураж в третьем действии, Тургенев в этой очищенной от «званых обедов и закусок» атмосфере дает возможность своим героям найти достойный, но неординарный выход из положения. Простак и простофиля Мошкин, отбросив более существенные и более серьезные условности общества, чем условности званого обеда, становится нравственным героем, решаясь предложить Маше свою руку. И для того чтобы легче, выпуклее, нагляднее оттенить дистанцию, которую преодолевает Мошкин, чтобы показать, насколько он поднимается в нравственном отношении, Тургенев не случайно использует именно кулинарный фон, который ведь считается классическим символом приземленности, символом примитивных и вульгарных интересов желудка, находящихся на несколько порядков ниже интересов души.

Таким образом, Тургенев выдвигает мысль почти аналогичную выдвинутой Пушкиным в «Рославлеве» и И.П. Мятлевым в «Сентенциях и замечаниях госпожи Курдюковой», но сформулированную несколько иначе и, главное, по другому поводу. А именно – кушанье cette une peché! (еда это всего лишь грех!) и нечего ее фетишизировать.

Читатель, вероятно, помнит, что Грибоедов и Пушкин иронизировали по поводу помещичьей страсти к устройству помпезных обедов вовсе не потому, что порицали чревоугодие. Они сами понимали вкус в еде, знали в ней толк, но считали, что этот чисто личный и бытовой момент не должен принимать несвойственный ему гиперболический характер, а главное, оказывать разлагающее влияние на социальную, общественную, политическую и государственную жизнь, подменять своей мнимой значимостью большие общественные вопросы. Все прогрессивные и образованные люди конца XVIII – начала XIX века – Карамзин, Крылов, Грибоедов, Пушкин – стояли на этих позициях. Причем если Крылов видел в придании еде несвойственного ей гиперболического значения лишь комический, нравственно-бытовой элемент, то Грибоедов обращал внимание на разлагающее социальное значение этого типичного для русского дворянства явления, на то, что «обедами затыкают рот» в политическом смысле, а Карамзин и Пушкин брали еще выше: они говорили, что нельзя сводить такие высокие понятия, как патриотизм, к таким мелким национальным обстоятельствам, как русский стол, русские напитки, русская еда.

«Патриотизм, – писал Карамзин, – есть любовь ко благу и славе отечества и желание способствовать им во всех отношениях. Он требует рассуждения и потому не все люди имеют его».

Отсюда было ясно, что совершенно недостаточно любить ботвинью, поросенка с кашей и подовые пироги со щами, чтобы считаться русским патриотом.

Жрать могут и умеют все, а патриотом может быть далеко не каждый. Эти мысли чрезвычайно импонировали Пушкину, и он попытался развить их и дополнить в «Рославлеве». Но наиболее ярко и четко, с необходимой для доходчивости гротескной заостренностью их выразил И. Мятлев в своем известном стихотворении «Квасной патриотизм», послужившем затем термином и ставшем политическим понятием.

Приводим его полностью, потому что оно мало известно широкому кругу современных читателей.

Патриот иной у нас

Закричит: «дю квас, дю квас,

Дю рассольчик огуречный!».

Пьет и мается, сердечный.

Кисло, солоно, – мове,

Мэ се рюсс и вузаве,

Надобно любить родное,

То есть даже и такое,

Что не стоит и гроша.

Же не ди па де каша

Манная, авек де пенки.

Ле морошка, лез опенки,

Поросенок сюр ле хрен,

Ле кисель и ле студен, —

Очень вкусно, но не в «етим»

Ле патриотизм, заметим.

Ведь он должен быть в душе!

Кушанье ж – сетт ун пеше!

Итак, кушанье, которое боготворило московское дворянство и петербургская «золотая молодежь» (каждые – на свой лад!) в первой половине XIX века – это, на взгляд всех прогрессивных деятелей русской культуры того времени, – всего лишь грех! Простой смертный грешок! И потому недостойно возводить его чуть ли не в национальную добродетель.

Это звучало весьма вызывающе, ибо пиршество, попойка, застолье и связанное с ними хлебосольство, гостеприимство исторически, традиционно почитались в России и действительно связывались и в высших и в самых низших общественных кругах с одним из отличительных положительных признаков русской национальной, народной культуры.

Подчеркивая, что нельзя все это смешивать с высокими политическими и гражданскими национальными идеалами, лучшие деятели русской культуры тем самым объективно стремились к поднятию подлинного престижа России, боролись против застойных, отсталых явлений и настроений своего времени. Пушкин и Мятлев проводили своей критикой резкую грань между затхлым, бездушным, конформистским «квасным патриотизмом» и патриотизмом возвышенных национальных чувств, сознательной любви к благу отечества. И призывали, по существу, дворянство не путать кухню с политикой, ибо, подобно Фонвизину и Грибоедову, Пушкин был обеспокоен тенденцией упадка дворянства, проявившейся уже в середине 30-х годов вслед за подлинным подъемом патриотических чувств после войны 1812 года. Эти тенденции замечал и Гоголь, но он не обращал против них гневных строк, а лишь посмеивался над ними. И этим его позиция резко отличалась от пушкинской, что не преминула отметить тогдашняя прогрессивная часть русской общественности. Тургенева также чрезвычайно беспокоит проблема разложения русского дворянства, еще яснее, еще четче обнаружившаяся в его время – к 50-м годам прошлого столетия. И он также стремится показать эту проблему, обнажить ее при помощи демонстрации отношения дворянства к своему традиционному национальному идолу – застолью, еде, питью.

Но в отличие от своих литературных предшественников он предлагает решать общественные, национально-русские проблемы не в гражданском, социальном, политическом плане, а в психологическом, в нравственном, в моральном, в… так называемом человеческом.

Сравнивая в своих комедиях, в частности в «Холостяке», традицию званого обеда как события в жизни, как вехи в чиновничьем существовании, как пути к карьере или к достижению определенного престижа в обществе, с таким абстрактным понятием, как человеческое достоинство, он определенно отмечает, что последнее для него выше традиций, выше условностей, выше общественного мнения или мнения начальства. Вот почему общий ответ у Тургенева совпадает с ответом Мятлева: «Кушанье – сетт ун пеше!» Но Тургенев вовсе не солидарен с Пушкиным. Он не следует за ним, а находит свой, иной путь – морально-личностного объяснения недостатков русской действительности.

Вероятно, именно поэтому «романтические драмы» Тургенева не трогали тогдашнего русского зрителя, не отвечали его представлениям и идеалам. Русская прогрессивная мысль всегда была революционной, бунтарской и всегда искала и требовала решения общественных вопросов на базе глубоких социальных, классовых преобразований. Эти тенденции русского общественного развития были характерны для страны с конца XVI – начала XVII века. И они сохранились до эпохи декабристов – первых дворянских революционеров.

Тургенев рвал с этой тенденцией в своей драматургии 40–50-х годов. Он переходил с социального на морально-нравственный путь разрешения общественных проблем вовсе не потому, что был русским барином, а потому, что был по своему характеру вовсе не открытый боец. В самый застойный период правления Николая I Тургенев, спасая свои либеральные убеждения, бежал на Запад и сохранял эти убеждения в Париже. Там он не забывал России: ее пейзажей, ее стола, ее народных привычек и характеров, то есть сохранял в душе традиционный образ России, но совершенно элиминировал из своего сознания реальные отношения классовых сил в стране.

То, что происходило в России в 40–50-х годах, не знали толком даже те, кто жил в стране в это время. Но прогрессивная часть русского общества сохраняла все же и в атмосфере застоя уважение к гражданским политическим идеалам. Тургенев же свернул со «столбовой дороги» социальной борьбы в сторону столь популярных в то время на Западе нравственно-моральных оценок общественного развития.

Этот путь был свойствен всем русским эмигрантам, писавшим вне России на русские темы: их русские сюжеты, их русский материал, их русские детали и аксессуары получали освещение в духе западных моральных доктрин, что придавало им известную новизну интерпретации российских проблем, но не находило адекватного понимания и литературного признания на родине.

Вот почему только теперь, или именно теперь, когда морально-этический подход к объяснению истории и общественной жизни, укоренившийся на Западе еще 150–200 лет тому назад, стал распространяться и получать признание и понимание в нашей стране, тургеневские «романтические драмы» стали популярны у нас, как и на Западе. Дело в том, что они оказались созвучны образу мышления современного человека.

Если учесть все это, то не покажется странным тот интерес, то внимание Тургенева к кулинарному антуражу в его «романтических драмах».

Кулинарный антураж, как и пейзаж, как и русские имена и приметы русского быта, был той фактической стороной, которая гарантировала сохранение «русского колорита» в пьесах, написанных Тургеневым вдали от России. Эта фактическая сторона не могла быть забыта или искажена автором, сколь бы долго он ни находился вне России, ибо он воспринял ее с молоком матери.

В «Завтраке у предводителя» как будто бы все «кулинарное»: и название пьесы, и декорации (действие разворачивается в столовой), и бутафория (бутылки, закуски), и само развитие сюжета, которое происходит целиком за столом в течение завтрака.

Сцена открывается заставленным закусками столом, возле которого хлопочет с сервировкой вин камердинер Герасим, а около него вьется мелкопоместный дворянин Мирволин, выпрашивающий у Герасима «рюмочку» и беспрестанно выпивающий и закусывающий, еще не дожидаясь официального начала завтрака.

По мере появления других действующих лиц продолжается беспрестанное закусывание или по крайней мере потчевание и упрашивание тех, кто отказывается от закусок. При этом разные гости выдвигают и разные аргументы. Одни отказываются, потому что и так сыты, позавтракали у себя дома (Алупкин), другие – со ссылкой на то, что едят только постное (Каурова) и тоже завтракали, третьи (как судья Суслов), наоборот, жуют непрестанно и молча или только пьют (Беспандин). Так что внешне, по всем формальным признакам, атмосфера застолья пронизывает как бы пьесу, служит ее стабильным фоном. А между тем никакого завтрака в смысле традиционно русского коллективного застолья, располагающего к дружеской беседе, к непредвзятому обмену мнениями, вовсе не получается. Да и о самой еде все вскоре забывают. От застолья остается лишь оболочка, в то время как все внимание, все страсти целиком переключаются на коллективное возмущение кляузницей Кауровой, этой «вздорной бабой». Так что когда дело примирения Беспандина и Кауровой срывается и все участники неудачного завтрака хотят разъезжаться по домам, один из них вполне резонно заявляет: «В таких случаях не худо выпить…», на что другой столь же резонно отвечает: «Что ж, выпьем, Мирволин, выпьем».

Таким образом, и здесь Тургенев почти саркастически подводит итог своей комедии: все тяжелые, наболевшие и неразрешимые вопросы в России решаются, к сожалению, не в полюбовном, дружеском и уважительном обсуждении за хлебосольным столом, а в силу невозможности их решения сводятся в конце концов к попытке утопить все проблемы в водке.

Вот и все. А завтрак, застолье, хлебосольство – это лишь оболочка, ширма, видимость, все еще остающаяся традиционная декорация приличий, которая, однако, не может сдержать и скрыть, закамуфлировать, как прежде, того нравственного разложения и того обнищания духа, которое наступает в дворянстве.

Здесь, по сути дела, рефреном звучат слова старого Матвея: «Перевелось ты, дворянское племечко!»

Или, как говорит судья Суслов предводителю дворянства и другим лицам, решившим выступить в «благородной роли» примирителей двух враждующих сторон: «Эх… не так вы дело повели. Вы им толкуете о мире и согласии… разве вы не видите, что это за люди?»

Иными словами, надо быть полностью слепым и нравственно глухим, чтобы по первым словам, по первым признакам поведения не увидеть, не почувствовать, что Каурова – это уже не человек, а просто глупое и низкое существо, утратившее нормальный человеческий, людской, а не то что дворянский облик!

Но еще более сурово, чем Каурову, осуждает Тургенев тех, кто не видит, насколько глупо уговаривать Каурову или взывать к ее сознательности, порядочности, благородству. Тут в нем просыпается настоящий русский барин и отодвигает на задний план того либерала, который строит себе иллюзии о том, что «все люди братья», что «все дворяне благородны», что можно взывать к разуму во имя консолидации, общности целей или, как мы сказали бы теперь, современным языком, – к консенсусу!

Тургенев убедительно говорит нам демонстрацией своих героев, что в России подобные иллюзии смешны. Но он ошибается в том, что невозможность консолидации объясняется несовместимостью характеров. Дело не в характерах, не в этике, не в морали, хотя они играют, несомненно, свою разъединяющую роль. Дело в социальной раздробленности российского общества, которое трудно, а в некоторые исторические периоды и попросту невозможно привести к общему знаменателю.

Вот почему и поныне вещими являются слова судьи Суслова: «Эх… не так вы дело повели… разве вы не видите, что это за люди?»

Подведем некоторые итоги.

Мы убедились, насколько универсальным драматургическим инструментом делает Тургенев скромный кулинарный антураж, сколь широко, глубоко и тонко пользуется он им для создания «кулинарного» фона ситуации, как опосредствованно, косвенно применяет эту ситуацию для поддержания психологической тональности отдельных сцен и всей пьесы, как мастерски рисует с помощью двух-трех кулинарных лексем самого простейшего типа различные оттенки настроения своих героев, как ловко помогает им маскировать при помощи этих ничего не значащих слов свои настроения, мысли или, наоборот, невольно их обнаруживать.

Но что мы можем сказать о конкретных кулинарных объектах в пьесах Тургенева, об упоминаемых им или его героями кушаньях, блюдах и напитках? Весьма и весьма немногое.

Кулинарная конкретика Тургенева бедна. Она немногочисленна количественно, крайне стандартна, неоригинальна по ассортименту. Но она по-своему примечательна, если ее внимательно проанализи- ровать.

Вот как она выглядит, если учитывать конкретные кулинарные, гастрономические упоминания по каждой пьесе в отдельности:

«Провинциалка»

Красное вино

«Где тонко, там и рвется»

Чай, водка

«Месяц в деревне»

Чай, блины, лук

«Нахлебник»

Крендель, сыр, вино, водка, шампанское

«Безденежье»

Чай, сахар, водка, шампанское

«Завтрак у предводителя»

Водка, огурцы, редька

«Холостяк»

Мадера, шампанское, икра, хлеб, буденик, корица

Первое впечатление от этого списка – странная несогласованность, бросающаяся в глаза случайность и разнобой поименованных продуктов и напитков. И это Тургенев, барин-гурмэ, знаток и завсегдатай лучших ресторанов Европы и владелец поместья Лутовиново, где каких только русских блюд не подавалось?

Но посмотрим, как выглядит сводный список.

КУШАНЬЯ

Закуски холодные

• Лук

• Огурцы

• Редька

• Икра

• Сыр

• Хлеб

Блюда

• Блины

• Буденик

Сласти

• Сахар

• Крендель

• Корица

НАПИТКИ

• Чай

• Водка

• Вино

• Красное вино

• Мадера

• Шампанское

Весьма негусто, ограниченно, с большими лакунами, с полным отсутствием первых, суповых, и вторых, жарких, блюд, но все же не столь и бессистемно, как могло показаться на первый взгляд.

Здесь представлен скромный, неполный, но достаточный закусочный стол, включающий полярные контрастности, что уже делает его кулинарно разнообразным.

ЗАКУСОЧНЫЙ СТОЛ

• Хлеб

• Лук

• Огурцы

• Редька

• Икра

• Сыр

• Блины с икрой

• Водка

• Красное вино к сыру

• Чай, сахар, крендель

В целом указанные десять компонентов образуют вместе вполне достаточный, сытный, сбалансированный во вкусовом отношении и гармоничный в своих сочетаниях и последовательности, скромный закусочный репертуар. Это меню можно рассматривать как целый, законченный комплекс (для середины XIX в.). Здесь можно было бы добавить лишь отварную картошку и масло сливочное, но в середине прошлого столетия эти компоненты не были абсолютно принятыми как русские.

Если теперь мы обратимся к первоначальному сводному списку, то увидим, что из него остались лишь два алкогольных напитка: мадера и шампанское – и два других наименования: буденик и корица. Этот «остаток» между тем также не является случайным.

Дело в том, что слово «буденик» (которое употребляет кухарка Маланья в «Холостяке») означает пудинг. Это не просто неграмотное произношение английского слова, а принятая в России с XVIII века в письменном языке транскрипция «пудинга»: будин (до конца XVIII в.), буденик (с начала XIX в. примерно до 20-х гг.). В данном случае имеется в виду пудинг из белого хлеба на говяжьем сале, в рецептуру которого входят также мадера и корица (по сути дела, это упрощенный рецепт английских минспаев, а вовсе не пудинга, да еще приспособленного к незатейливым русским требованиям). По всей видимости, это блюдо считалось у Маланьи редким, поскольку его нечасто готовили и для него полагались мадера и корица, которые обычно на бедных кухнях не держались. По этим причинам Маланья и сочла нужным готовить именно «буденик», когда барин сказал ей, что на обеде будут важные гости. В действительности же «буденик» из булки, смазанной говяжьим салом и пропитанной мадерой, а сверху посыпанной корицей (для запаха, чтобы отбить вкус сала), весьма невкусное, заурядное блюдо. Поэтому упоминанием конкретного «буденика» Тургенев сигнализирует зрителю, так сказать, мотивированное недовольство Фонка обедом и объясняет этим его, по сути дела, «месть» Вилицкому.

Таким образом, мы распределили все кулинарные компоненты, упоминаемые Тургеневым в его комедиях по местам. Причем они разделились без остатка и составили два полных набора: блюдо и напиток (шампанское) к обеду в его самой кулинарной пьесе, в «Холостяке», и полный закусочный русский стол – скромный, но сытный.

Мы не можем составить, опираясь на драматургию Тургенева, «тургеневского обеда», хотя для нас было не трудно вычленить «фонвизинский», «крыловский», «гоголевский» обеды, и даже не один, а два и три.

Может показаться, что это случайное обстоятельство и что здесь нет такой же зависимости или связи с тургеневским бытом, поскольку он, несомненно, питался хорошо, регулярно и ценил горячую, причем французскую, кухню.

Однако не надо забывать, что в драматургических произведениях Тургенева отразился не опыт всей его жизни, как, например, в пушкинском «Онегине», а лишь ностальгия по России. А воспоминания о родине, причем наилучшие воспоминания, связаны были у Тургенева с его охотничьими походами по Орловщине, по русским лесам, полям, перелескам и болотам, без которых он чрезвычайно скучал в музейно-каменном Париже или в прилизанно-парковых ансамблях Версаля, Фонтенбло и других истоптанных массой гуляющей публики парижских зеленых пригородах.

Вот почему ностальгия по России выливалась целиком в ностальгию по русской природе, по русской охоте и по всему тому, что было связано с этой порой, казалось желанным, милым, приятным.

Но стоит нам открыть «Записки охотника», как мы сразу же увидим, что обычным меню Тургенева в его охотничьих скитаниях всегда была сухомятка, самый скромный, крестьянский стол: «Мельничиха принесла нам молока, яиц, картофелю, хлеба. Скоро закипел самовар и мы принялись пить чай». На фоне этих закусок сконструированный нами из тургеневских кулинарных лексем холодный закусочный стол уже представляет собой «грандиозный русский обед». И не может быть никакого сомнения, что он удовлетворил бы автора «Дворянского гнезда», особенно за границей, где ни редьки, ни блинов, ни икры, ни водки сыскать ни за какие деньги не было возможности.

Кроме того, Тургенев и не на охоте предпочитал холодный и не очень обильный русский закусочный стол русскому многоблюдному горячему. Причину этого надо видеть в том, что Тургенев однажды стал жертвой гостеприимства, похожего на описанное Крыловым в «Демьяновой ухе». Об этом писатель мельком, вскользь поведал в своем рассказе «Два помещика»: «Гостей принимает он (помещик. – В. П.) очень радушно и угощает на славу, то есть благодаря одуряющим свойствам русской кухни лишает их вплоть до самого вечера всякой возможности заняться чем-нибудь, кроме преферанса».

Таково отношение Тургенева к кулинарному антуражу в «комедиях», к холодному закусочному столу, столь незаменимому на охоте, и к русской обильной горячей кухне, одуряющей, разумеется, не своими кулинарными свойствами, а количеством снеди, огромными порциями, которые под стать лишь русским богатырям.

Л. А. Мей

1822–1862

Лев Александрович Мей, известный в первую очередь как поэт-песенник, как блестящий переводчик на русский язык произведений Гете, Шиллера, Гейне, Шенье, Байрона, а также польских, чешских, греческих и украинских поэтов, как автор первого поэтического изложения «Слова о полку Игореве», оставил заметный след и в русской драматургии.

Лев Мей принадлежал к одиннадцатому выпуску лицеистов (после Пушкина) и был в этом выпуске первым поэтом. Несмотря на свою немецкую фамилию (его отец был из сильно обрусевших немцев, а мать – русская дворянка Шлыкова), Мей воспитывался в среде московского патриархального дворянства и впитал в себя его нравы и настроения, целиком разделяя идеи русских славянофилов. Однако в отличие от многих «славянофилов чувства», Мей был в высшей степени европейски образованным человеком с сильной, почти профессиональной для своего времени, исторической подготовкой. Он являлся одним из активнейших членов кружка историка М.Н. Погодина и в своих произведениях чрезвычайно серьезно прорабатывал исторический материал, исторический фон, как этого обычные поэты не делают. Именно поэтому выбор тематики Меем и ее интерпретация не только были лишены исторической ходульности или псевдорусского налета, но безупречность их отбора и вкуса Мея обеспечила его пьесам долгую жизнь на сцене. Ибо каждое новое поколение может почувствовать, что в них по-настоящему «Русью пахнет». Таковы, например, драмы «Царская невеста», «Псковитянка», послужившие основой для одноименных опер. Особенно высоко ценили эти качества драматургии Мея его современники. Я. Полонский считал, например, что после «Бориса Годунова» А. С. Пушкина «мы ничего не знаем лучше, чем драмы Мея, к тому же они и гораздо сценичнее, чем «Борис Годунов». Это мнение разделяли и многие выдающиеся режиссеры и композиторы.

Характерно, что Л. А. Мей давал подробнейший исторический комментарий к своим драмам, скрупулезно описывал декорации, все предметы интерьера и обихода, одежду и украшения, которые должны были быть употреблены в его драмах. Вполне естественно, что он, насколько мог и насколько позволял уровень исторических знаний его времени, изучал и детали кулинарного антуража, который, кстати, играет заметную роль в его пьесах.

Правда, Мей как раз в этом вопросе допускает ряд ошибок и неточностей, что он, между прочим, и сам чувствует, оговаривая это специально в своем комментарии к «Царской невесте». «Семейный быт наших предков, – пишет там Мей, – несмотря на усиленные труды любителей старины, все еще не вполне разгаданный вопрос». И далее уточняет, в чем состоит эта неразгаданность: «В наших летописях одни голые факты царских пиршеств» (то есть даты этих пиршеств с указанием количества гостей, слуг, блюд, но без всяких подробностей, относящихся к составу, виду и вкусу подаваемых на пиру кушаний).

Мей, изучая внимательно эпоху Ивана Грозного, старался описать тогдашний быт, в том числе и застольные подробности так, как это, по его мнению, «могло быть», но наверняка все же не знал, так ли все это происходило, и это обстоятельство, обычно не беспокоившее поэтов, его как раз особенно смущало, как историка.

«Царская невеста»

1849

Вот, например, как решает сцену застольной обстановки, интерьера и соответствующей ему бутафории (столовой посуды) Мей в первой же сцене «Царской невесты». Автор снабжает постановщиков самыми подробнейшими ремарками, так что им остается лишь обеспечить их техническое исполнение:

Пирушка[21]

Большая горница в доме Григория Грязного. На заднем плане низенькая дверь и подле нее поставец, уставленный кубками, чарками и ковшами. На правой стороне сцены три красные окна и против них длинный стол, накрытый скатертью; на столе свечи в высоких серебряных подсвечниках, солонка и судок. <…>

Григорий Грязной и князь Иван Гвоздев-Ростовский сидят за столом друг против друга; перед ними два кубка и стопа.

Таким образом, Л.А. Мей дает подробную декорацию первого действия, детально описывает интерьер пиршественной залы и особенно обращает внимание на точное перечисление достоверно известной столовой утвари XVI века.

• Поставец – небольшой буфет или приставной столик, задняя, длинная, сторона которого, обращенная к стенке, имеет надстройку в виде двухполочной низенькой этажерки. На поставец ставят винную посуду и сами вина в штофах, бутылях, чашах.

• Стол – длинный, узкий, покрытый скатертью (упущено: браной скатертью)[22].

• Посуда – кубки, чарки, ковши, солонка, судок:

• судок – глубокая оловянная, серебряная, медная, луженая, то есть обязательно металлическая, большая и глубокая миска, служащая для временного приноса и помещения блюда, кушанья (мяса, птицы, рыбы, овощей, грибов); с судка перегружают кушанья либо на блюда, которые несут и ставят на стол, либо на тарелки, которые разносят каждому; вмещая большое количество пищи, судки должны были быть особенно прочными, а потому никогда не изготовлялись из фарфора, глины или дерева, а обязательно из металла;

• кубки употреблялись для питья меда, вина;

• ковши питейные для разлива вина в кубки из более крупных емкостей – бочонков, но были и ковши мерные;

• стопа – не сосуд для питья, а мера алкогольных напитков; в середине XVI века (1531) стопа равнялась одной десятой части ведра, то есть примерно от 1,2 до 1,4 л; таким образом, в стопе к столу могли носить мед или вино, чтобы затем на столе разлить его по кубкам, но пить из стопы было нельзя; это столь же нелепо, как если бы кто-то написал, что чай пьют из… чайника;

• чарка – еще более мелкая мера жидкости – 1/100 ведра, или 1/10 стопы, приблизительно 120–135 мл (г); чаркой мерили, отмеряли вино и водку, но весьма редко пили из нее непосредственно (она напоминала собой чашечку с длинной ручкой).

Ошибки Мея насчет функции посуды извинительны. Дело в том, что первое точное и научно проверенное исследование по древнерусской метрологии было издано Московским археологическим институтом лишь в 1913 году, а Мей писал свои пьесы на 80 лет раньше этого. Тем более достойны уважения оговорки, которые Мей заранее сделал в своих комментариях к «Царской невесте» насчет возможных у него бытовых неточностей.

Таковы первая сцена «Царской невесты» и современный комментарий к ней. Вторая сцена является непосредственным продолжением первой – во время нее к Грязному и Ростовскому приходят гости «попировать, медку хлебнуть немножко». Гостям подносят кубки, гости пьют и кланяются хозяину. Затем следует приглашение к столу в духе XVI века, как это понимает Л.А. Мей.

Гр. Грязной

Ну, дорогие гости! За трапезу

Прошу садиться… Только не взыщите:

Чем бог послал…

(Гости садятся за стол; слуги начинают ставить кушанья.)

Таким образом, Л.А. Мей трансформирует известную реплику «Кушать подано!»:

во-первых, начиная, а не заканчивая ею действие;

во-вторых, вкладывая ее в уста главного героя, а не слуги;

в-третьих, используя ее не как драматургический прием, так сказать, в виде «холостого заряда», а в полную мощь, выводя само застолье непосредственно на сцену и реализуя приглашение к трапезе в полной мере: принос кушаний, питей, застольные речи, продолжение пиршества в течение почти всего действия. В этой инверсии и в подробном развертывании дежурной реплики и видит драматург новизну сценического воплощения старины, долженствующей, по его мнению, контрастно, резко, принципиально отличаться от усвоенного в XIX веке европейского порядка застолья. Старый московский мир, как его понимали в славянофильской среде кружка М. Погодина, являл собой полную противоположность европеизированной, офранцуженной России александровско-николаевской эпохи, и Мей художественно-контрастными средствами реализовывал эту идею в своей драме.

Таким образом, первые же сцены в «Царской невесте» были вовсе не просто безобидной старинной декорацией, а выявляли концепцию их автора и в этом своем качестве были понятны и воспринимались как идейный вызов современным Мею зрителям.

Сейчас, разумеется, мы «пропускаем мимо ушей» и даже чуть ли не «мимо глаз» все эти идейно-декоративные изыски драматурга, отчего, конечно, наше восприятие «Царской невесты» во многом спокойнее или, точнее сказать, вовсе лишено того впечатления новизны, первооткрытия, даже некоторого шокирования, которое эта постановка вызывала у зрителей в середине XIX века.

Во втором действии Мей дает бытовой, не торжественный, будничный вариант приглашения к столу. Как мы увидим ниже, давать варианты, показывая разные сословия, разные состояния и ситуации, – один из излюбленных приемов Мея, использованный им также и в «Псковитянке».

И этим приемом драматург пользуется с совершенно определенной целью.

В данном случае, в «Царской невесте», он хочет примирить зрителя с тем шоком, который тот испытал в первом действии, а заодно показать старину более человечной, более демократичной, чем о ней принято было думать, подчеркнув, что старина казалась «жесткой», ибо соблюдала в известных случаях каноны, установленные стандартные формы, но там, где этого не предписывалось средневековыми нормами, проявляла больше душевности, человечности, раскованности, чем «цивилизованный, формальный XIX век» со своим дежурным «кушать подано».

В. Собакин

Да что мы у ворот разговорились:

Пойдем в избу.

(Лыкову.)

Какая есть вишневка!

Калист

Изрядная…

В. Собакин

Вот Калиста спроси!

(Калисту.)

А стол накрыт?

Калист

Накрыт.

В. Собакин

(Лыкову и другим.)

Покорно просим.

По сути дела, вся пьеса пронизана различными видами застолья – от мужской боярской «закрытой пирушки» до узкосемейного застолья. Но независимо от этого разнообразия видов трапез во время них фактически ничего не едят, а только много пьют.

У Мея особенно ярко выражен именно этот односторонний характер русского застолья, сводящегося целиком к возлияниям. Поскольку Мей придал этому явлению возвышенно-романтический характер, то подобная трактовка оказала сильное влияние на все сценическое воплощение застолий в XIX веке.

Не только в комедиях, водевилях, но и в драме, опере, а позднее в оперетте и в эстрадном вокальном искусстве (при исполнении романсов, арий, дуэтов и т. д.) в качестве наиболее популярных, часто исполняемых произведений, в том числе и из не русского, а иностранного репертуара, брались обычно разные сцены опьянения, подымались всевозможные тосты и заздравные чаши, афишировались всячески разгульная жизнь, гусарские пирушки, кабацко-цыганские попойки, студенческие вечеринки с «романтическо-декоративными» напитками вроде пунша, жженки, шампанского, мадеры и т. п. Невольный вклад Мея в этот «алкогольно-романтический» колорит, где поэт занимает свое особое место как певец старинных русских крепких напитков – хмельного меда, браги, вишневки (особой наливки-запеканки, приготовленной методом горячего настоя в русской печи), а также других старинных напитков, в том числе и иностранных вин (например, фряжского, как в XV–XVII веках называли крепкие десертные средиземноморские вина – итальянские, испанские, кипрские), несомненен, хотя Мей, разумеется, был далек от мысли стать пропагандистом «романтического пьянства» в России.

Тем не менее объективно получилось именно так, поскольку в его драмах ничего не едят, а только пьют, причем пьют, так сказать, всегда подчеркнуто мотивированно: вначале пьют за встречу, потом за хозяина, затем за государя царя-батюшку, за Русь, за отечество, вслед за этим поют песни и пьют ради веселия пити, потом пляшут и смотрят пляски и пьют в связи с этим событием и, наконец, пьют за завершение пирушки в благодарность хозяину и хозяйке. Словом, попойка изображается как веселое, благородное, естественное состояние русской жизни. Мей, однако, искренне считал, что так оно и есть. С педантичной немецкой скрупулезностью он подсчитал все возможные варианты мотивов, которые могут быть поводом для того, чтобы выпить, объединил это с бытовавшей у простого народа тенденцией маскировать свое пьянство объяснением неизбежности возлияний в определенных случаях жизни, облек все это в романтические одежды старины и выдал за «русские старинные обычаи», героизировав и исторически оправдав то, что, как мы видели в главе о пушкинском «Борисе Годунове», все современники-иностранцы считали бичом русского народа.

Конечно, романтизация пирушек, подача их в виде благородных, добрых, русских старинных традиций и обычаев не была самоцелью Мея, хотя, как славянофил, он, конечно, желал реабилитировать русскую старину от обидных для нее отзывов Мейерберга, Герберштейна и Олеария. Однако в целом эффект романтизации пьянства сложился во многом случайно и постепенно, причем в силу некоторых объективных причин: не находя в летописях никаких упоминаний о конкретных кушаньях и блюдах, но имея многочисленные указания на различные алкогольные напитки с перечислением их названий, страны происхождения и количеств производства и употребления, Мей, естественно, сохранил все это в своих драмах, придав своему кулинарному антуражу односторонний характер.

Аналогично Мею поступали, впрочем, и другие драматурги, поэты и писатели XIX века, черпавшие свои сюжеты из русской истории XV–XVII столетий. И они знали и слыхали (хотя бы из чужих уст!) больше об алкогольных напитках Древней Руси, чем о кушаньях и блюдах старинной русской кухни, которая никогда не была ни предметом специального исторического исследования, ни предметом бережного традиционного сохранения в быту и которой к 30–40-м годам XVIII века на дворянском столе уже фактически не существовало, поскольку ее место прочно заняла немецкая, французская и даже английская и шведская кухня. Вот почему не только у Мея, но и у большинства других русских литераторов мы сравнительно мало встретим упоминаний о русских блюдах, а гораздо больше о напитках, хотя также в весьма ограниченном, дежурном ассортименте. Мей, конечно, как литератор с сильным историческим уклоном, прекрасно сознавал этот недостаток своих произведений и произведений своих собратьев по перу. «Не имея подлинных исторических сведений о быте русского народа» в XV–XVIII веках, он считал, что ему и другим писателям «остается только воссоздать былую жизнь по аналогии с нынешней жизнью народа» и остается еще изустная, переходящая из рода в род летопись: песни, пословицы.

Однако как раз этот источник, который столь ценили наши интеллигенты-дворяне XIX века как «старинный и древний», на самом деле был самым ненадежным и шатким: он не был отголоском глубокой старины, а лишь ее весьма изменчивой интерпретацией и трансформацией в условиях XVIII–XIX столетий – как попытка деревни закрепить и обновить то, что стало рушиться под натиском новых бытовых веяний уже с середины XVIII века под влиянием разлагающего бытового воздействия «помещичьей цивилизации», проникающей через дворню, лакейскую и мещанскую среду в народные низы. От истории оставался лишь пиетет перед пирушкой, попойкой, застольными возлияниями, несомненно, сохраняющими преемственность с кабацким и кружечным двором XVI века. Но на этом все «кулинарное» сходство и кончалось. Вот почему Мей использует «винный антураж» либо в декоративных целях, либо в более высоких, народно-идейных и избегает всякой кулинарной конкретизации. Так Мей посредством «винного антуража» осуществляет в «Царской невесте» на уровне, понятном народу, главный идейный спор своего времени (да и не только своего) о западниках и славянофилах, о том, кто из них лучше. В застольной беседе, когда речь заходит о сравнении русских и немецких порядков, сын новгородского купца, то есть представитель класса, экономически тесно и непосредственно соприкасавшегося с иностранцами, с голландскими, ганзейскими «гостями», и зависимого от их торговых операций на новгородской земле, заявляет, что: «Как немцы вина гонят, так русским их, наверное, не гонять», имея в виду, разумеется, водку. Для конца XVI века, когда происходит действие драмы «Царская невеста», вопрос о качестве русской и немецкой водки был важным не только экономическим, но и политическим вопросом, влиявшим на отношения Новгорода и Москвы.

Мей высказывает в данном случае мнение, бытовавшее в XIX веке. Немецкая водка была внешне «красивее», чище и дешевле, доставка ее из Прибалтики в Новгород не представляла особых затруднений и не была связана с политическими условиями. Наоборот, царева, или московская, водка, продавалась по жесткой монопольной цене, была часто низкого качества из-за злоупотреблений кабатчиков, отдавала сивухой и могла быть фальсифицирована. Кроме того, Москва, царь навязывали ее Новгороду либо насильно, либо приостанавливали ее подвоз и сбыт, делая средством прямого нажима и на новгородский люд, и на новгородское купечество, на «вятших людей». Вот почему пользование московской водкой было стеснительно для Новгорода и новгородцы находили легкие объективные аргументы в пользу ввоза немецкой водки.

В то же время, по сути дела, московская водка в том виде, как она изготовлялась для царского и боярского стола, без фальсификаций, пользовалась высокой репутацией на Западе и закупалась уже в XVI веке непосредственно через Москву и Швецией, и Ливонией, и даже цесарской Германией – шла на экспорт как раз к тем самым «немцам», которые старались выступить как экспортеры своей водки в те русские области, которые конфликтовали с центральной властью, с Москвой. Конечно, все эти исторические факты остаются за рамками драмы Мея, и автор вводит нас только во внешнюю сторону спора о русской и немецкой водке (вине), показывая, так сказать, самые ходовые аргументы в этом вопросе у «славянофилов» (народа) и «западников» (купечества) XVI века.

Если в первом действии «Царской невесты» Калист выступает в пользу немецкого вина и встречает своей реплике одобрение других купцов и новгородского боярства, то во втором действии по тому же вопросу высказываются простолюдины – кум Парфен и кум Савелий.

Кум Парфен

…Может, где продрог!

Вздохнуть не даст: вот грудь всю заложило —

Смерть да и только! Я уж и бодягой,

И солью тер, и в баню-то ходил:

Все нет отдышки – режет, как ножами,

Дай, мол, схожу я к немцу. Вот спасибо,

Какой-то дал травы…

Авось поможет?

А про вино заказывал настрого:

«Не пей: умрешь, коль будешь пить! Смотри же,

Не пей вина!»

Кум Савелий (покачав головой)

Ой, врет же он, собака,

Чтоб так, с вина, и умер человек?

Да вон ко мне какая лихоманка

О Фоминой неделе привязалась:

Чего-чего не делал – все трясет.

А как с сердцов я тяпнул красоулю[23].

Слышь, как рукой сняло! Ей же богу!

Кум Парфен

Что ж немец байт?..

Кум Савелий

Эва, что за знахарь!

Он нашего вина, чай, и не нюхал:

У них другое за морем-то гонят!

Кум Парфен

Другое?

Кум Савелий

Да. Ну, ихнее вино,

Пожалуй, что в недуге не годится,

А наше… нет! Шалишь, поджарый нехристь,

Оно – тово!

Кум Парфен

И вправду, кум Савелий!

Уж будто с чарки что и приключится?

Кум Савелий

Чему тут быть! Пойдем-ка, кум, в кружало

Да выпьем на алтын-другой!

Кум Парфен

Нешто!

Таким образом, Мей показывает, что народом вопрос о качестве и о свойствах русской водки решается просто и определенно в пользу последней.

В данном случае он просто приводит дежурную аргументацию простолюдинов его времени, которую считает вневременной и которая действительно почти неизменно сохраняется и поныне, до конца XX века.

Наконец, у Мея мы можем найти и другой классический русский диалог, касающийся вина (водки), когда его навязывают выпить какому-либо человеку.

В. Собакин (Сабуровой)

…Аль прозябла?

Так вот медком погреем!

Д. Сабурова

Что ты! Что ты!

Уж стану я вино пить!

В. Собакин

Не вино,

А мед… Да что уж тут!

Садись-ка, Домна

Ивановна!

Д. Сабурова (снимает охабень)

Присесть-то я присяду.

Куды устала: все ведь на ногах.

(Садится.)

В. Собакин

Ну, как вы там?

Д. Сабурова

Ах, батюшка, Василий

Степанович! Мне радость-то какую

Послал господь!

В. Собакин

А что такое, Домна

Ивановна?

Д. Сабурова

Да как же, мой кормилец!

Ведь государь с Дуняшей говорил!

В. Собакин

Нет! Расскажи-ка. Только стой: уж чаркой

Не обижать хозяина!

Д. Сабурова

Не пью.

В. Собакин

Нет, пить, так пить уж целую: у нас

Таков обычай!

(Сабурова берет чарку, кланяется хозяину и пьет.)

Это, как может понять читатель, в такой же мере XV век, как и XIX, и наш нынешний, XX. Ни в подходах по уговариванию выпить, ни в аргументации на этот счет ничего за полтысячелетия в России не изменилось!

Из «еды» Мей в «Царской невесте» упоминает конкретно только сласти, опять-таки характерные для деревенского угощения XIX века – это орешки, то есть либо лещина, либо кедровые, и пастила, которая действительно была одной из самых национальных русских сладостей с XIV века и до XX.

В России в разных регионах бытовали свои, местные виды пастилы – это:

• смоленская – на запад от Москвы – вплоть до польской границы;

• коломенская – распространенная на восток и юго-восток от Москвы;

• ржевская – к северо-западу от Москвы до тверской и новгородской границы, а позднее вплоть до Пскова и Великих Лук.

Первые две делались из антоновских яблок и меда, в коломенскую, как в «столичную», поскольку она была более всего распространена на Москве, добавляли яичные белки, а ржевская делалась целиком или наполовину из лесных ягод: малины, земляники, брусники и рябины, которые смешивали с антоновкой. Мед входил в любой состав русской пастилы.

«Псковитянка»

1849–1859

Л.А. Мей принялся за создание драмы «Псковитянка» тотчас же по окончании «Царской невесты». И это понятно: он прочно, творчески вошел в изучение эпохи Грозного, в ее колорит и загорелся исследовательским историческим и художественным поиском, выбрав еще один загадочный сюжет из этой эпохи. Но писал он драму сравнительно трудно и долго: почти десять лет. В ней больше сдержанности и, несомненно, больше драматической насыщенности, она более собранна, целеустремленна, чем «Царская невеста». Это чистая драма, даже трагедия. Все эти ее особенности отражаются и в построении кулинарного антуража. Он более скромен, сдержан, продуман и, главное, несет определенную драматургическую (а не только декоративно-иллюстративную) нагрузку – он пронизан символичностью и вместе с тем более естествен, исторически и историко-кулинарно безошибочен, точен.

Как и в «Царской невесте», одно из действий «Псковитянки» происходит в столовой палате, и, следовательно, и здесь Мей старается дать ее подробное описание. Но если в «Царской невесте» с этого начинается пьеса, то в «Псковитянке» сцена застолья отнесена в четвертое действие. И то, что это не боярская, не московская столовая палата, а все-таки провинциальная, и то, что она приготовлена экспромтом, дает основание Мею более сдержанно, не столь декоративно-этнографически трактовать ее интерьер, обстановку и утварь.

…Столовая. В глубине четыре окна с веницейскими стеклами. Кругом стен лавки с полавочниками… Перед окнами большой стол со скамьями. Направо кривой стол и лавки, налево княжеское место с навесом… Столы накрыты.

Как видим, Мей здесь намеренно лаконичен; его ремарка «столы накрыты» не нуждается в авторской расшифровке, ведь эпоха та же, что и в «Царской невесте», следовательно, утварь та же.

Тем не менее и здесь не обходится без тех слов и понятий, по которым должна чувствоваться эпоха. Это полавочники (ковры или сукна, покрывающие лавки) и кривой стол (угловой стол), конфигурация которого повторяет угол той или иной комнаты.

Будучи сдержаннее при описании декораций в своих ремарках, Мей в то же время точно, определенно, лаконично вводит в сам текст драмы в качестве реплики князя Юрия указания об организации застолья – своего рода преддверие приглашения к столу. Эти указания, следующие одно в третьем действии, другое – в четвертом, касаются организации встречи московского царского поезда. Но если в первом случае князь Юрий обращается к народу Пскова и советует, как встретить царский поезд, то во втором случае он обращается конкретно к своей приемной дочери Ольге с указанием, как принять совершенно определенное одно лицо, одного гостя, а именно – царскую особу. Таким образом, драматург показывает две формы торжественного приема XVI века, располагая их «по порядку» – не от индивидуального к массовому, а наоборот, от массового (всенародного) к индивидуальному (боярско-царскому).

ТРЕТЬЕ ДЕЙСТВИЕ

Князь Юрий Токмаков

Пеките хлебы, хмельный мед сытите,

Варите брагу… Каждый у ворот

Накрой свой стол с гостиным хлебом-солью;

Всем выходить, от мала до велика,

Во сретенье царю и государю

И бить челом о милости его…

ЧЕТВЕРТОЕ ДЕЙСТВИЕ

Князь Юрий

…Сойдете,

Во всем приборе, с чаркой и с подносом,

Да и с поклоном надобным хозяйским

Навстречу гостю жданному…

(…Ольга с подносом, на нем медовая стопа и чарки. Стеша Матута с подносом, на нем разные закуски… Ольга, потупив глаза, подходит с подносом к царю Иоанну и становится перед ним на колени.) <…>

Царь Иоанн

…Твой батюшка позволил,

Чтоб ты мне чарку меда поднесла,

А как тебя по имени назвать, —

И не сказал… <…>

Ну, поднеси и мне.

Да не с поклоном только – с поцелуем…

Примечательно, что оба этих «кулинарных» диалога приходятся на главные, центральные и кульминационно-драматические места в пьесе. Тем самым под прикрытием кулинарной фразеологии, в полном соответствии с нравами эпохи XVI века, скрываются самые напряженные моменты жизни и сценического действия.

Отсюда понятно, что в данном случае Мей придает символическое значение кулинарному антуражу, использует его как драматургический прием и как способ для раскрытия исторически достоверного характера своей драмы.

Еще более отчетливо символическое значение кулинарного антуража в «Псковитянке» проявляется в эпизоде с пирогом.

Причем эта символика используется, так сказать, вполне продуманно для сцепления, укрепления архитектонически прочного, цельного и гармонического построения всей драмы.

Так, во втором действии одна из княжеских мамок, Перфильевна, употребляет понятие пирога и его приготовления в переносном смысле, как иллюстрацию коренного русского отношения к событиям и глубоко свойственного русской психологии нежелания говорить или сообщать о том или ином событии раньше времени, раньше его полнейшей реализации, полнейшего окончания. Как известно, это важнейший отличительный признак истинно русского характера – не оповещать о своих планах, молчать о том, что делаешь, проявлять всякую сдержанность, секретность. Осуждение того, кто нарушает это, отражено во многих русских пословицах и в чисто московских поговорках, например: «Курица еще на гнезде, а он в Охотный яйца продавать собрался!». Мей устами Перфильевны выражает эту же мысль следующим образом:

…Негоже

Хвалить пирог, поколе тесто месишь.

Взойдет опара – дело в полуделе,

И какова-то выдастся начинка;

Вот испечем, да подадим на стол,

Тогда хвалите, милостные гости,

И сами мы хвалиться станем… так-тось![24]

В четвертом действии пирог, на этот раз уже не в переносном смысле, а вполне реальный, в виде подносимой царю закуски, вновь оказывается предметом обсуждения и, главное (несмотря на всю свою в данном случае реальность и материальность), символическим понятием в трактовке драматурга.

Царь Иоанн

(улыбается и, не глядя на Стешу, берет

с подноса кусок пирога)

Чего ж еще?.. Пирог псковской!

Стеша Матута

(кланяется в пояс)

С грибами.

Царь Иоанн

(строго взглядывает на Стешу)

Ась?.. С чем?

Стеша Матута

(не смущается и кланяется еще раз)

С грибками, осударь! С грибками:

У нас, во Пскове, лета-то грибовны…

Вон издалека гости наезжают,

Так ровно бы и хвалят…

Царь Иоанн

(не спускает со Стеши глаз)

Ты бойка!.. <…>

(Улыбается).

Бойка ты… и приглядна! Знать, во Пскове

Грибы-то на красавицах растут?..

(Вздыхает.)

Не то… что в нашей Слободе… Слыхала?

Стеша

Как не слыхать?.. Неволею зовут.

В этом отрывке все полно намеков.

«Пирог с грибами» – широко известное общерусское понятие – символ «молчания», «тайны»: «Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами!»

Царь, услышав про «пирог с грибами», принимает это сразу же за намек и при своей вечной подозрительности в замешательстве переспрашивает Стешу. Но та ловко вывертывается, подчеркивая бытовой, а не переносный смысл своего ответа. Царь, успокоившись и обратив внимание на бойкость и смазливость Стеши, пробует шутить и даже смутить девушку упоминанием об Александровской слободе, месте своих разгулий и утех, которая пользовалась крайне дурной славой в России. Однако Стеша бесстрашно парирует двусмысленные речи царя совершенно ясным, лишенным намека сообщением, что ей известен истинный характер царской слободы, и, следовательно, кто-кто, а она не обманывается насчет подлинной сути самого Иоанна.

Таким образом, кулинарный антураж в «Псковитянке» выполняет весьма серьезную роль сигнала-символа и даже элемента архитектоники пьесы, элемента ее композиционной конструкции (расположение «символических кулинарных точек» во втором и четвертом действии и сосредоточение двух противоположных порядков торжественного приема в третьем и четвертом действии).

Однако наряду с этим композиционно-символическим использованием кулинарного антуража Мей в «Псковитянке» дает и прямой познавательный историко-кулинарный материал. Во-первых, он не делает тех историко-кулинарных ошибок, которые имелись в «Царской невесте». В «Псковитянке» Ольга несет на своем подносе стопу с медом и пустые чарки, то есть емкость с напитком и посуду для разлива этого напитка, как это и соответствует правилам и логике. В «Псковитянке» у него стопа уже не стоит на парадном пиршественном столе бояр, как это было в «Царской невесте»!

Более того, второй поднос – исключительно с закусками – несет другая особа – Стеша, что также отвечает правилам и канонам XVI века. Так что в смысле показа системы подачи питей и закусок видна основательная дополнительная историческая проработка этого вопроса автором.

Но особенно заметен рост историко-кулинарной компетенции Мея там, где он говорит об отдельных кушаньях. При этом весьма интересно, что, давая грамотные кулинарные названия и термины, Мей не стремится их расшифровывать, полагаясь на оценку квалифицированного, осведомленного зрителя, который и без всякой расшифровки сможет подтвердить историческую точность кулинарной информации драматурга.

Так, например, хорошо заметно, что Мей изучил региональные особенности псковской кухни, сохранявшиеся, несомненно, нетронутыми и до начала XIX столетия, но относящиеся к XVI–XVII векам.

Такими псковскими, региональными изделиями являлись:

Брага, то есть пиво, а точнее – крепкое вареное пиво, изготавливаемое с применением ржаного и ячменного солода преимущественно в Пскове и Новгороде, а не в Москве. Поэтому вполне естественно, что для встречи москвичей псковичи должны были непременно угостить их местным, особым, своим напитком, каким была брага.

Пироги с грибами, называемые псковскими, – закрытые пироги с начинкой из местных продуктов – грибов и жареного лука (чудский лук), обладали особым вкусом и славились далеко за пределами Пскова. В их тесто добавлялось небольшое количество льняного масла (также исключительно местного продукта) или «конопляного молока». Все это вместе взятое создавало особый, «псковский» вкус этих пирогов. Имело, по-видимому, известное значение и то, что тесто замешивалось на воде из таких чистых рек, как Великая и Медедня, изобиловавших ключами.

Наконец, интересны некоторые чисто кулинарные детали, сообщаемые Меем и остающиеся, так сказать, совершенно втуне, поскольку они не замечаются зрителями и пропускаются мимо глаз также читателями пьесы, хотя те имеют больше времени и оснований задержать свое внимание на тексте.

Во-первых, указание на опару в реплике Перфильевны показывает, что традиционным типом теста для пирогов в Пскове было опарное тесто. Это вполне отвечает и историческим фактам, и кулинарной логике. Грибные пироги, требующие особой пропеченности и чреватые появлением закала из-за относительно высокой водянистости грибной начинки, требуют технологически исключительно опарного, хорошо выстоявшегося теста. Опара же в Пскове приготавливалась на ржаной или ячменной (солодовой) закваске. Возможно, добавляли в тесто и брагу.

Во-вторых, абсолютно незаметными остаются такие слова князя Юрия, как «хмельной мед сытите». Во всяком случае, их воспринимают как некую литературную форму, тавтологическо-поэтическое выражение, не видя в нем никакого кулинарного смысла. Между тем Мей здесь предельно точен и компетентен. Речь идет, по всей видимости, не о вареном свежеизготовленном меде – ибо тогда бы автор сказал устами князя Юрия – «мед варите!». Он же советует «варить брагу» – скороваркий, изготовляемый в течение суток-двух продукт, а питейный мед он советует только «сытить», то есть, попросту говоря, разводить либо водой, либо водой с добавкой крайне небольшого количества свежего пчелиного меда или медового уксуса (оксимеля). Это значит, что имеется в виду тот готовый, концентрированный и хмельной (с добавлением хмеля), сильно опьяняющий мед, хранимый в погребах по нескольку лет, который для употребления пришлыми москвичами, войском, следует «рассытить», сильно разбавить, чтобы не только понизить его опьяняющие свойства, но и, употребляя его для угощения войска, расходовать более экономно, учитывая реальные потребности стрелецкой массы. Без рассычивания, конечно, никаких запасов псковичей не хватило бы. И Мей учитывает это, чтобы его не могли упрекнуть в некой несуразности ситуации, а следовательно, и в непонимании состава, крепости, разумных количеств такого напитка, как питный мед.

Таким образом, все эти детали помогают утверждать, что кулинарная компетенция Мея ко времени создания «Псковитянки» неизмеримо повысилась, если даже сравнивать ее с тем, что имело место в «Царской невесте». И все же Мей не избегает и в «Псковитянке» одной историко-кулинарной ошибки. Речь идет о закусках, ставших повсеместным, распространеннейшим национальным русским видом застолья в XIX веке, так что Мей совершенно автоматически считает закуски исконно русским видом еды.

И в репликах своих действующих лиц, и в авторских ремарках Мей неоднократно говорит о закусках в общем виде (без конкретного указания их состава), как о форме подачи при русском застолье и как о собирательном термине холодной еды, холодного русского стола, причем в сочетании с таким напитком, как… мед.

Это во всех смыслах – и в историческом, в смысле эпохи, времени, и в кулинарном, в смысле составных частей закусок, – грубейшая ошибка.

И подвел Мея в данном случае его метод догадываться о старинных русских обычаях по тем якобы реликтам, которые бытуют и поныне в русском простонародье. Однако он не учел того, что русская мещанская среда, под которой, собственно, в дореформенное время (до 1861 г.) и понималось «простонародье» и даже русское купечество, вышедшее в своей массе из того же мещанства и крестьянства, всегда была чрезвычайно подвержена «моде», причем «господской моде» и как губка впитывала и по-своему (обычно безграмотно!) трансформировала те крохи культуры, которые доходили до нее окольными путями «с господского стола».

Русское мещанство, русское простонародье выступало исторически не как хранитель национальных традиций, а как подражатель худшим барским, в том числе и иностранным, традициям.

На это намекал уже Пушкин, правда, как на «безобидное подражание», в своей «Барышне-крестьянке». Об этом же писала в своем дневнике после возвращения из-за границы жена Достоевского. В действительности же вопрос с историей закусок обстоял совершенно иначе.

Во-первых, в XVI и даже в XVII веках самого слова закуска в русском языке не существовало, а понятия закуски в нашем, современном, смысле тем более! Правда, был глагол закусати, но он означал тогда кормить, питать и был весьма новым для XVI века и чисто книжным, поскольку являлся прямым, буквальным переводом с греческого. Закусать говорили о младенце, чтобы не употреблять в книжном языке грубого слова сосать. К закускам в смысле застолья такой глагол не имел ровно никакого касательства.

Во-вторых, лишь с 30–40-х годов XVIII века появляется термин заедка, который, однако, означал сладкое, десерт, то, что едят последним, после основного стола, а не закуску в современном смысле. Закусок в составе еды и к концу XVII века еще не появлялось. Лишь на рубеже XVII–XVIII веков термин закуска в современном понимании, как перевод с голландского, появляется впервые, а затем в первые десятилетия XVIII столетия узаконивается и определяется постепенно пищевой состав закусок, который окончательно складывается лишь к началу XIX века.

В закуски входят блюда холодного европейского стола, пополненные блюдами холодного рыбного и овощного (квашениями и солениями) национального русского стола, ранее сопровождавшими лишь вторые горячие блюда. В состав закусок включаются также водки, как русские водки (ароматизированные), так и московская водка и ее производные – пенник, ерофеичи (горькие водки).

Таким образом, для XVI века говорить о закусках слишком рано, и Мей в данном случае допускает невольную модернизацию. Однако извинительным для Мея является то обстоятельство, что у него не могло быть никаких данных об истории закусок, о самом этом слове, поскольку словарь древнерусского языка, где устанавливалось отсутствие слова закуска в XVI веке, был издан И. И. Срезневским лишь в 1912 году, более 50 лет после того, как Мей закончил работу над «Псковитянкой». Так что историко-кулинарная ошибка Мея была обусловлена исключительно общим уровнем исторических знаний в его время.

Итак, подведем итоги, посмотрим, как обычно, какой же перечень питей и кушаний, какой конкретный состав кулинарного антуража приводит в своих двух известных драмах Л.А. Мей.

Во-первых, следует еще раз подчеркнуть, что Мей в отличие от всех других писателей и поэтов говорит с особым знанием дела и подробно о столовой посуде, о сервировке и обстановке застолья. Что же касается собственно еды, то ни одно из блюд или продуктов у него нигде конкретно не упоминается. Здесь Мей крайне осторожен, всюду у него обозначены лишь общие, типовые понятия – либо «кушанья» вообще, либо «закуски» вообще, без конкретизации состава тех и других.

Исключение составляют:

• хлеб,

• псковский пирог (с грибами и жареным луком) и сладости, которые конкретизируются как орешки (кедровые или лещина) и пастила. И то и другое – исторически абсолютно верно.

• Более подробно и конкретно представлены напитки.

• Мед (имеется в виду питный, или питейный, мед), который Мей правильно подразделяет на:

• мед крепкий (ставленный, выдержанный),

• мед хмельной (вареный мед с добавками хмеля),

• мед сыченный (вареный мед, разбавленный непосредственно перед употреблением).

• Вино (не уточняется, что имеет в виду Мей: водку или виноградное вино).

• Вишневка (наливка-запеканка).

• Брага (крепкое пиво, напиток на солоде).

• Фряжское вино (средиземноморские вина, доставляемые через Кафу, генуэзскую колонию на Крымском полуострове, и имеющие либо итальянское, либо французское, либо даже кипрское происхождение, но всегда под этим термином фигурировали в России десертные, крепкие, «тяжелые» вина, в отличие от тех же французских «высоких», «легких» – бургонских или «романеи»).

Составить из этого списка «обед Мея», естественно, невозможно, ибо, как шутили еще современники, литературные друзья и критики Мея, судя по его кулинарному или, точнее, «винно-водочному» антуражу, поэт вовсе не обедал, а только… пил. Это, разумеется, шутка, ибо Мей отразил исторический кулинарный антураж, а не современный ему, и поскольку для полного описания исторических блюд у него, как мы видели, не было достоверных данных, то Мей не хотел их выдумывать.

А. К. Толстой

1817–1875

Поэт, писатель, журналист и драматург граф Алексей Константинович Толстой – весьма своеобразная и яркая фигура в русской культуре XIX века. И если она не получила признания в курсах литературы как классическая, то причиной тому послужила лишь та позиция подчеркнутого и сбалансированного нейтралитета, которой А.К. Толстой придерживался всю свою жизнь, открыто заявляя о себе, что он «двух станов не боец». Вот почему А.К. Толстой отказывался примкнуть и к западникам, и к славянофилам, и к реакционерам, и к революционерам, хотя имел во всех этих «станах» и знакомых, и друзей, и общие интересы, и, главное, обладал немалыми заслугами перед всеми этими лагерями вместе взятыми и каждым в отдельности.

Во-первых, это был глубоко образованный и получивший подлинно европейское воспитание человек. Детство и юность свою он провел за границей, где его отец занимал высокие дипломатические посты русского посла или посланника в разных странах. Сам он также с восемнадцати лет находился на дипломатической службе в Германии. Так что это был законченный западник.

Во-вторых, в семнадцать лет он экстерном сдал выпускной экзамен Московского университета по историко-филологическому факультету и ряд лет проработал старшим архивистом в Московском архиве Министерства иностранных дел, где хранились документы по истории внешней политики Русского государства с XIII века. Именно здесь А.К. Толстой в подлинниках знакомился с документами и впитывал в себя все факты и сам дух русской старины. Подобно своему современнику Л.А. Мею, он изучил и знал исторический быт русского народа не хуже, чем славянофилы, но не принимал участия в их сборищах.

В-третьих, принадлежа к высшей русской титулованной аристократии и с детства будучи знаком с царевичем, ставшим затем царем Александром II, А.К. Толстой сохранил короткие отношения с монархом на всю жизнь и имел придворный чин егермейстера. Он имел возможность прямо и неоднократно выражать царю свое независимое мнение, пользовался прямым правом доступа в императорские покои и повседневно общался с самыми реакционными деятелями эпохи, не порывал с ними на бытовом уровне.

В-четвертых, А.К. Толстой как литератор входил в число сотрудников самого оппозиционного печатного органа в пореформенной России 60–70-х годов – журнала «Искра» и вместе с революционными демократами братьями А.М. и В.М. Жемчужниковыми создал образ Козьмы Пруткова, под псевдонимом которого выражал свои мысли в период самого неспокойного и смутного времени в истории России прошлого века – в годы, предшествовавшие и непосредственно следующие за реформой 1861 года.

Таким образом, не вступая ни в один из лагерей, или «станов», но активно будучи знакомым с ними, А.К. Толстой оказался в конце концов непризнанным за «своего» ни одним из них и потому как бы исключенным из истории развития как реакционной, так и революционной России.

Но как художник, как мастер слова, как знаток русской истории и старины и как благородный, честный и непредвзятый человек, он и его произведения, в которых прекрасно отражался его нравственный облик, всегда были любимы самым широким кругом читателей, независимо от того, какая политическая погода стояла на дворе.

Именно таким произведением был и остается «Князь Серебряный», изданный Толстым в 1860 году и оказавшийся в числе советских бестселлеров в… 1990-м!

Едва завершив «Князя Серебряного», А.К. Толстой приступил к работе над своей знаменитой трилогией исторических пьес, охватывающих эпоху конца XVI – начала XVII века, и вел эту работу в течение всех 60-х годов. В это время были уже известны пьесы Л.А. Мея, в которых отражалась та же эпоха. Однако А.К. Толстой придерживался совершенно иных исторических взглядов, чем Мей, и это нашло яркое отражение в его трех трагедиях: «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович» и «Царь Борис», хронологически продолжавших одна другую.

Поскольку затрагиваемые Меем и Толстым эпохи были практически одинаковыми, то сопоставление передачи в них бытовой обстановки такими художниками и одновременно историками-профессионалами крайне интересно.

Прежде всего бросается в глаза, что в трилогии А.К. Толстого кулинарный антураж представлен крайне скупо. И это вполне логично: все три драмы носят сугубо историко-политический характер с сильным морально-психологическим уклоном в трактовке исторических личностей и событий.

В такой обстановке, в таком контексте, естественно, не может быть места низкому жанру, который тесно связан со всякими проявлениями бытовизма, и особенно с кухней.

Вот почему во всех трех драмах нет ни одного упоминания о том или ином кушанье и содержится лишь единственное приглашение к столу в конце первого действия второй части трилогии «Царь Федор Иоаннович», причем это явный прием для завершения действия, так что кулинарного, кухонного, земного в нем крайне мало. Характерно, что даже в последней сцене трилогии в Столовой палате автор делает ремарку о том, что «слуги разносят блюда» (в смысле посуду), избегая термина «кушанья»: сознательно заменяет указание на состав еды указанием на вид бутафории, считая, что для театра этого вполне достаточно – в то время как в романе тот же Толстой красочно и подробно описывает кушанья!

Интересно, что, как и у Пушкина, а затем у Мея, так и у Толстого, реплика приглашения к столу вкладывается в уста главного героя – царя. Это показывает, что все три автора, знакомые с историей и являющиеся, по существу, профессиональными историками, твердо придерживаются особенностей эпохи: инициатива действия во всех сферах в эту эпоху может исходить только от царя! Другое дело, как эмоционально окрашивается эта реплика: у Пушкина она высокоторжественна, эпична, у Мея – великодушна или зловеща, у Толстого – проста и человечна: «Царь Федор. Пойдем к столу, а то обед простынет!»

Но у всех трех эта реплика служит в первую очередь для характеристики самого царя и для того, чтобы дать сигнал к окончанию первого действия, опустить занавес. Можно сказать на основании всего этого, что Толстой последовательно и тщательно избегает упоминания, указания или даже косвенного признания того, что еда может присутствовать в пьесе или о ней кто-то из его героев может думать или упоминать. Она исключена как элемент, не свойственный трагедии; ведь автор – признанный мэтр «чистого искусства», и в правилах и канонах у него соблюдаются «химически чистые» условности.

В отличие от Мея, у А.К. Толстого нет намека на «кушанья» даже через посуду, декорации, бутафорию. У него нет и не может быть, например, судков, тарелок и т. п. Зато пития и их применение во всех частях трилогии присутствуют, и ими вполне определенно ограничивается застолье эпохи Грозного и Годунова. Проводится этот принцип, как всегда, строго последовательно: вся бутафория, все декорации, все ремарки касаются обозначения названий употреблявшейся в то время утвари исключительно для хранения и питья алкогольных напитков (кубки, чары – а не чарки! – стопа, сулея[25]) и конкретных наименований крепких напитков, называемых самими действующими лицами.

Если сравнить все это с обстановкой, рисуемой в драмах Мея, то контраст весьма значителен: у Толстого не только пьют гораздо меньше, но, несмотря на то, что поводы для застолий в его пьесах более значительны (например, пир по поводу венчания Бориса на царство, сговор бояр в доме Шуйского), никаких попоек во время них не происходит. Все ограничивается, по сути дела, мимолетной репликой, поднятием тоста и… быстрым переходом к другому действию на сцене. Таким образом, в драмах Толстого фактически не успевают пить, на этом моменте автор вообще не задерживает внимания зрителя. В результате упоминаемые застолья превращаются лишь в декорацию, в некое символическое обозначение определенной исторической эпохи, а не в собственно показ пиршества, попойки, как это сделано у Л.А. Мея в «Царской невесте».

Символика эта, выражаемая подчеркнуто парадным застольным фоном в чисто интерьерном плане, носит у А.К. Толстого, так сказать, инверсионный характер: чем ярче и пышнее фон, тем драматичнее и тяжелее ситуация для представленных в ней действующих лиц. Особенно отчетливо, так сказать, «в лоб», этот драматургический прием А.К. Толстого проявляется в последней сцене пятого действия драмы «Царь Борис».

СТОЛОВАЯ ПАЛАТА

Великолепно убранные столы в несколько рядов. За ними в ожидании сидят бояре. На правой стороне просцениума царский стол с пятью приборами…

Зритель, перед которым открывается эта декорация, не может ожидать, что на этом «застольном» фоне произойдет трагическая развязка пьесы и из всех декоративно расставленных красивых кубков никто не только не выпьет в продолжение этой сцены, но и не успеет даже пригубить или предложить тот или иной тост. Этот декоративно существующий пир является пиром впустую, пиром неосуществленным, и именно это производит особо тяжелое впечатление на зрителя.

Так, приемом контраста – «жизнелюбивой, но нереальной декорации праздника» и вполне реальной смертью царя, не успевающего ничего вкусить от этого праздника, – достигается символическое указание на тщету и суетность всего земного, остающегося «декорацией», «мнимой картинкой» даже для царственных особ.

Наряду с декоративно-символическим, обобщающим использованием в своих драмах застольного антуража, Толстой в отличие от Мея более разнообразен в употреблении названий конкретных спиртных напитков. При этом надо также иметь в виду, что и тут имеет значение последовательный подход автора к разного рода питиям с символической точки зрения. Упоминание их конкретных названий в разных местах трилогии далеко не случайно. Так, в сцене венчания Бориса на царство («Царь Борис») сам царь употребляет обобщающую, сказочную, фольклорную формулу: «Вино и мед чтоб лилися рекой». В ней трудно точно различить, о каких конкретно напитках идет речь, что подразумевается под медом (мед ставленный, крепкий или хмельной, или же вареный, то есть дешевый, «народный») и что понимается под вином (хлебное вино, черкасская горилка, московская водка, виноградное вино или сикера – то есть те виды искусственно произведенных спиртных напитков, которые бытовали в XVI веке под общим наименованием вина).

В той же картине Семен Годунов, докладывая о ходе всенародного праздника в честь коронации Бориса, употребляет внешне похожую формулу, но уже имеющую не обобщенно-сказочный, а более конкретный смысл: «На перекрестках мед и брага льются». В этом случае вполне возможно определить характер упомянутых напитков: брага – это пивообразный, но наскоро сваренный спиртосодержащий напиток, а мед в этом соседстве может пониматься лишь как вареный мед – опять-таки пивообразная, наскоро сваренная на сильно разведенном в воде и солоде меду, опьяняющая жидкость, не имеющая ничего общего с тем медом из царских погребов, которые предлагал у Мея в «Царской невесте» своим гостям Грязной.

Вообще, по сравнению с произведениями Мея, где речь идет о периоде 50–70-х годов XVI века, А.К. Толстой гораздо реже, сдержаннее употребляет в своих драмах название мед в качестве напитка эпохи начала следующего столетия. И это вполне исторически верно: уже в середине XVI века происходит резкое сокращение употребляемого питейного меда в Московском государстве, который быстро вытесняется хлебным вином, водкой. Так что и Мей сильно архаизирует описываемое им время, заставляя своих персонажей употреблять по преимуществу мед. Правда, высокое общественное и имущественное положение действующих лиц в драмах Мея несколько оправдывает использование ими именно меда (из царских погребов), но для начала XVII века мед, особенно настоящий, ставленный, становится все большей и большей редкостью. Так что А.К. Толстой совершенно прав, сдерживая свои ссылки на мед как основной напиток застолья и вводя наименования других напитков. Однако в этом случае он также не свободен от ошибок, идя по пути явной модернизации и употребляя наименования таких напитков, какие в XVI веке, особенно в начале, не были еще известны, а стали распространенными лишь с XVII столетия. Так, например, в «Смерти Ивана Грозного» Василий Шуйский при посещении Годуновым его дома угощает Бориса такими иностранными винами:

Попотчевать тебя? Вот романея!

Вот ренское! Вот аликант! Вот бастр!

Конечно, выбор вин символичен – все они заморские, редкие и именно поэтому Шуйский рассчитывает подольститься к Годунову. Самим своим наименованием эти вина указывают на меру лести и хитрости Шуйского. Но, выбирая символически названия вин, Толстой отчасти нарушил историческую правду. Если два первых – романея и ренское – ввозились в Россию с XV века, то два последних – аликант и бастр – стали практически известны лишь с конца XVII века.

Романея – это лучшие бургонские (французские) сухие, «высокие» вина, производимые в департаменте Кот д’Ор и носящие во Франции и в Западной Европе названия Романе-Конти и Романе-Сент-Виван. Обе эти марки в России шли под именем «романея».

Ренское – это рейнские, мозельские, также сухие вина, исключительно белые, привозимые в Россию ганзейцами уже с начала XV века.

В то же время под термином аликант Толстой упоминает одно из самых лучших испанских вин – Аликанте, которое не могло быть известным в России ранее 1725 года, да и после этого времени появлялось сравнительно редко.

Что же касается «бастра», то его появление в России также зафиксировано не ранее 1700 года. Это так называемое смешанное вино, то есть полусладкое испанское или португальское вино, крепленное спиртом, которое обычно продавалось в Англию как дешевое, «народное» вино из обеих стран Пиренейского полуострова и на изготовление которого шли разные испанские виноградные вина. Под названием «бастард» оно было известно в Голландии и Англии и стало реэкспортироваться оттуда в Россию на рубеже XVII–XVIII веков. Вино это было похожим на портвейн, сильно пьянящим и имело желто-коричневый или желто-зеленоватый цвет, если изготавливалось из белых вин.

Шекспир в ряде своих пьес упоминает это вино, и, возможно, А.К. Толстой именно на этом основании внес его в «Смерть Иоанна Грозного», где речь идет как раз о елизаветинском времени. Но в России оно в елизаветинские времена еще не было известно.

Наконец Толстой, видимо намеренно, влагает в уста Гришки Отрепьева следующие слова – просьбу, обращенную к атаману разбойников, – являющиеся несуразными по своему смыслу: «…Утоли жажду нашу соком гроздия виноградного, сиречь: вели пеннику поднести!»

Это либо паясничание Гришки (скорее всего!), либо его невежество. В обоих случаях несомненно желание драматурга презрительно охарактеризовать своего персонажа. Дело в том, что «соком гроздия виноградного» может быть названо только натуральное виноградное вино. Пенником же называют первый погон (причем не всякий первый, а только очень тихий, медленный) хлебного вина, составляющий одну пятую часть всего отгона. Пенник отличался чистотою, мягкостью и питкостью и был лучшей «маркой» русской водки начиная с 60-х годов XVII века. До того времени пенник не производили как особый вид хлебного вина, не выделяли его. Таким образом, в начале XVII века просто не могло существовать еще ни этого термина, ни самого этого продукта, ибо в России того времени не было еще дистилляционной аппаратуры, по своему уровню пригодной для получения пенника.

А.К. Толстой повторяет также ошибку Л.А. Мея относительно закусок, перенося этот вид холодного стола из XVIII века в более ранние, XVI–XVII века.

СПИСОК АЛКОГОЛЬНЫХ НАПИТКОВ, УПОМЯНУТЫХ А. К. ТОЛСТЫМ В ЕГО ТРИЛОГИИ

Русские

• Вино хлебное (простое)

• Мед питный

• Брага

• Пенник (водка высшего сорта)

Иностранные

• Аликант (аликанте) – испанское

• Бастр (бастард) – испано-португальское

• Ренское (рейнское, мозельское) – немецкое

• Романея (бургонское) – французское

Поразительно, но и здесь (может быть, случайно?) А.К. Толстой сохраняет столь характерную для него полную беспристрастность и сбалансированность: четыре русских и четыре иностранных напитка, чтобы никто не мог сказать, как это можно сказать про Л.А. Мея, что он пристрастный поклонник русской (и псевдорусской!) старины.

А. В. Сухово-Кобылин

1817–1903

Александр Васильевич Сухово-Кобылин как литератор не принадлежит к плеяде классиков русской словесности. Но его пьесы тем не менее относятся к золотому фонду русской драматургии и на протяжении целого века не сходят со сцены. Его трилогия «Картины прошедшего», состоящая из комедии «Свадьба Кречинского» (1854), драмы «Дело» (1861) и комедии-шутки «Смерть Тарелкина» (1868), объединена не только сходством сюжетов и действующими лицами, но и воспринимается как единая вещь в силу того, что по своему своеобразию резко отличается от других драматургических опусов, посвященных довольно избитой в русской литературе второй половины XIX века теме о различных послереформенных мошенничествах бар-аферистов и чиновников, совершаемых в погоне за «бешеными деньгами».

Будучи по своим интересам далек от литературы, изучавший математику и физику в России и философию и право в Германии, А.В. Сухово-Кобылин, выходец из старинного, почтенного, богатого русского дворянского рода, неожиданно попал по подозрению в убийстве своей любовницы, француженки Луизы Симон-Диманш, в жернова судебно-полицейской машины царской России и стал предметом самого беззастенчивого вымогательства со стороны различных чиновников полицейской и правовой системы. Невольный опыт общения со сферой, с закулисной стороной которой люди его общественного и социального сословного положения практически не сталкивались, побудил А.В. Сухово-Кобылина к созданию своей гротескно-обличительной трилогии.

С точки зрения кулинарного антуража вся трилогия представляется абсолютно единой вещью, поскольку, как мы увидим ниже, один полный «обед Сухово-Кобылина» можно составить лишь на основе объединения кулинарных элементов всех трех ее частей.

Чрезвычайно интересно и сопоставление интерпретации подачи кулинарного антуража у Сухово-Кобылина и Островского, которые писали свои пьесы в одно и то же время и, следовательно, пользовались кухней одного и того же периода, так что в кулинарном отношении у них не может и практически не должно быть каких-либо расхождений, учитывая, что они рисуют в социальном отношении одну и ту же среду.

Тем примечательнее, что при сохранении кулинарного единства в передаче русской кухни второй половины XIX столетия два драматурга совершенно по-разному решают проблемы кулинарного антуража. Этим они весьма наглядно и убедительно доказывают, что применение кулинарного антуража имеет чисто драматургические задачи, которые по-разному решаются авторами, принадлежащими к одной и той же эпохе.

Именно по этой причине мы не только считаем необходимым ввести сопоставление пьес Сухово-Кобылина и Островского, но и предварить им главу об А.Н. Островском, хотя со строго хронологической точки зрения их творчество можно рассматривать в ином порядке: А.Н. Островский уже написал не менее десятка пьес к тому времени, как Сухово-Кобылин начал создавать свою трилогию. Если у Островского кулинарный антураж служит непременным и существенным элементом для создания бытового, социального, этнографического фона его пьес, что и придает им особенное своеобразие, становящееся заметным по мере того, как мы удаляемся от эпохи Островского, то у Сухово-Кобылина основное назначение кулинарного антуража состоит в том, чтобы подкреплять идейный фон его пьес, а отнюдь не этнографический. Иными словами,

если для Островского кулинарный антураж его пьес – это как бы составная часть их декорации, их интерьера, а также зримая часть характеристики действующих лиц, подобно их одежде, то для Сухово-Кобылина кулинарный антураж служит одним из средств ярче и нагляднее выразить свое беспредельное презрение и ненависть к чиновничье-мещанской среде.

Отсюда гротескное, утрированное, гиперболическое или саркастическое использование кулинарной лексики, кулинарного меню, кулинарных фактов.

Такой подход к трактовке роли кулинарного антуража в трилогии Сухово-Кобылина вполне объясним позицией автора, исходящего из того, что всякий бытовизм, а особенно его утрированные проявления – типичное мещанство, и поэтому чем отрицательнее его персонаж, тем гротескнее или приземленнее показывает драматург его кулинарные запросы или привычки. Так, самые подробные перечни кулинарных фактов – названия блюд, видов еды, их количества – Сухово-Кобылин вкладывает в уста своих самых отвратительных персонажей: шулера Расплюева в «Свадьбе Кречинского» и квартального надзирателя Расплюева в «Смерти Тарелкина». И если в «Свадьбе Кречинского» «кулинарные подвиги» Расплюева вызывают лишь полупрезрительную усмешку зрителя, задетого трактирно-жаргонной терминологией блюд, то аналогичные «подвиги» квартального Расплюева, поданные нарочито гротескно, вызывают уже явное отвращение.

Вот как это выглядит в «Свадьбе Кречинского»:

Кречинский. <…> В клубе пообедал отлично. Давно такого аппетита не было. <…>

Расплюев. Я тоже, Михаил Васильевич, исполнив приказания, завернул в Троицкой…

Кречинский. Ага, не позабыл?

Расплюев. Как же, помилуйте!.. Вхожу, этак, знаете… Гм! говорю: давай ухи, расстегаев, говорю, два; поросенка в его неприкосновенности! Себе-то не верю: я, мол, или не я? Подали уху единственную: янтари, этак так и разгуливают.

Тут, несмотря на чуть тронутую трактирным жаргоном речь Расплюева и не всем до конца понятное в переводе на подлинные количественные данные меню Расплюева, все же веет настроением неподдельного благодушия и естественной удовлетворенности долго не евших людей, наконец дорвавшихся до настоящего обеда.

Но в «Смерти Тарелкина» все уже по-иному: там нет проголодавшихся, нет и естественного, здорового, развившегося чуть больше от невольного воздержания аппетита. Там демонстрируется своего рода «кулинарный» садизм, когда человек сытый, но рассматривающий и получающий еду как взятку, старается «унести столько, сколько он только сможет», и, естественно, поглощает в своей неимоверной жадности фантастическое для обычного человека количество блюд и пищевых продуктов.

Тарелкин (указывая на закуску). Вот, угодно ли?

Расплюев (трет руки и подходит к столу). Не прочь, сударь, не прочь.

Тарелкин (ставит вино и водку). Чем бог послал.

Расплюев (рассматривая с удовольствием закуску). Он недурно послал. (Берет хлеб и селедку. Вздыхает.) Эх, эх, эх – слабости человеческие. (Пропускает все и запивает вином.)

Тарелкин. Сыру не угодно ли?

Расплюев (переходя к сыру). Мы – и сыру. (Берет хлеб, отламывает кусок сыру, пропускает все и опоражнивает бутылку.)

Тарелкин (в сторону). Что за пасть такая? <…> (Хочет налить ему в рюмку.)

Расплюев (подставляя стакан). Нет, вот стакан. (Пьет.)

Тарелкин (приносит еще хлеба). Что за пасть такая. Да это бездонная яма. Куда ж это у него проваливается?

Расплюев (пропускает ломоть.) Еще!.. <…> Скажите, как вы себя чувствуете?..

Расплюев. Ну – скажу вам, еще ничего не чувствую.

Тарелкин. Неужели?

Расплюев. Натура такая: орган. (Наливает стакан водки.)

Тарелкин. Это водка.

Расплюев. Водка – так водка. (Выпивает.) У меня это, батюшка, под одним номером.

Тарелкин смотрит на пол.

Чего вы ищете?

Тарелкин. А я смотрю – может, у вас днище выперло, – так не проходит ли насквозь?

Расплюев. Нет, сударь!.. У меня крепко – не пройдет. <…> Расскажу вам, государь, гисторию: прихожу я это в трактир; спросил калач, чаю, – вот у меня инструмент мой и заиграл, – песни такие – ну: стало, мол, работы просит. – Делать нечего: подай, говорю, ветчины порцию, икорки порцию, водки по препорции, – думаю так, мол, червяка этого я тем и заморю. – Съел. Представьте себе, милостивый государь, не берет!

Тарелкин. Тссссс…

Расплюев. Хорошо, думаю; отвалил еще хлеба, сыру спросил, хересу выпил; а меня, милостивец, еще злее на еду позывает… Давай, говорю, блинов! Пропустил десяток, послал другой в погоню – только зуб разгорается – третий! Хоть ложись и умирай – не берет!!..

Тарелкин. Необычайно!!..

Расплюев. Вижу, дело плохо… и приказал, сударь, я подать по-нашему, по-русски: аржанова хлеба коврижку, три сельдины – по полену каждая, да квасу жбан – перекрестился – восчувствовал эдак, съел: ну, будто и завязало…

Разница в художественной подаче этих двух эпизодов в их тональности, в самом языке Расплюева, в его, по существу, монологе, который прерывается лишь самыми минимальными, сжатыми до одного слова репликами Тарелкина:

– Неужели?

– Это водка.

– Тссссс…

– Необычайно!!. —

репликами, призванными продемонстрировать наивысшую степень его удивления, разумеется, бросается в глаза читателю, имеющему возможность сопоставить две пьесы одновременно, но исчезает для зрителя, смотрящего каждую пьесу по отдельности, и к тому же, быть может, с интервалом между ними в несколько лет. Но для драматурга это единая пьеса, и поэтому он работает над ней как над единой вещью.

Еще более обнаружится гротеск и то гротескное воздействие, которое оказывали «кулинарные» монологи и диалоги в пьесах Сухово-Кобылина на современников, если мы попытаемся реконструировать художественный текст в форме меню, перевести описательный кулинарный антураж в прейскурантную форму тогдашних трактиров и ресторанов, показать, какие количественные реалии стоят за ним.

В приведенных нами двух отрывках из двух пьес даны, по существу, три меню: первое – в «Свадьбе Кречинского» и второе и третье – в «Смерти Тарелкина», когда Расплюев вначале поглощает предложенную Тарелкиным закуску, а затем лишь рассказывает ему о том, как он однажды не мог утолить свой голод. Вот эти-то три эпизода мы и обозначим как три меню и покажем, что реально они собой представляют. Тогда контраст между ними может быть зафиксирован уже не только на эмоциональном уровне, но и на чисто фактическом, выраженном в числе и весе.

Первое меню Расплюева

Свой первый обед Расплюев заказывает в трактире (ресторане) Троицком, ориентировавшемся на богатую и привередливую купеческую публику и хорошо известном завсегдатаям. Поэтому уже по кратким, снабженным жаргонными оборотами репликам Расплюева зрителям было ясно то, чего уже совершенно не улавливает современная публика.

Во-первых, Расплюев заказывает двойную порцию ухи, ибо он говорит: «Расстегаев два». Дело в том, что один расстегай полагается на порцию. Если бы их полагалось на порцию два, то Расплюеву не надо было бы подчеркивать, чтобы ему подали два расстегая, он сказал бы тогда: «Уху с расстегаями». Или если бы к одной порции ухи ему понадобилось два расстегая, то он заказал бы в этом случае уху и пару расстегаев. Однако он ведет себя совсем иначе: «Давай ухи, расстегаев, говорю, два».

Для людей, сведущих в трактирном жаргоне, вполне понятно, что Расплюев в данном случае просто бравирует: потребовав ухи, то есть, естественно, одной порции, он затем указанием на два расстегая иносказательно уточняет, что ему потребуется двойная порция. Вот почему вслед за этим следуют не совсем понятные современному читателю и зрителю слова: «Себе-то не верю: я, мол, или не я?»

Ибо, заказав двойную порцию ухи, он тут же – что называется, войдя в раж – заказал еще и поросенка в его неприкосновенности – целого поросенка, не разделенного на порции и рассчитанного на шесть или минимум четырех человек.

Если теперь выразить это меню языком ресторанной раскладки, то оно будет выглядеть так:

• Уха осетровая с двумя расстегаями.

• Поросенок жареный с кашей гречневой и луком.

• Уха – 1л (две порции).

• Осетрина отварная (кусок) – 500 г (по 250 г на порцию).

• Расстегай (пирожок с рыбой) по 230 г каждый – 2 пирожка: 460 г.

• Поросенок молочный (мясо) – 2,6–3,2 кг (по 400–500 г на порцию).

• Каша гречневая – 1,8 кг.

• Лук – 0,5 кг.

Общий вес – 5,5 кг.

Итого общий вес двух блюд: 6,5 кг + 1 л = 7,5 кг. Почти полпуда пищи!

Особенность этого меню состоит в том, что мы его не видим, о нем Расплюев лишь рассказывает. Зато второе меню он ест на глазах Тарелкина и зрителей.

Второе меню Расплюева

Оно состоит из хлеба, селедки, вина, водки, сыра; их количество автор указывает в репликах лишь отчасти и притом косвенно, ибо зритель должен сам видеть, как обстоит дело.

Во-первых, Тарелкин приносит хлеб дополнительно, а Расплюев каждый раз съедает по ломтю – меры, нам уже знакомой и равной примерно 300 г. Если учесть, что за эту сцену Расплюев уничтожает 4 ломтя, то, следовательно, общее количество съеденного им хлеба составляет более килограмма – 1,2 кг. Кроме того, он поглощает всю селедку, что примерно весит около фунта – 400 г. Затем Расплюев опоражнивает бутылку столового вина (примерно 0,75 л) и два стакана водки, а на столе стоит всего графин водки (полуштоф), то есть 0,61 л. Таким образом, общее количество выпитого алкоголя в этой сцене равно 1,36 л.

Менее точно можно определить количество съеденного Расплюевым сыра. Автор упоминает лишь такое неопределенное понятие, как «кусок». Если учесть, что он этот «кусок»… отламывает, а не отрезает, то это никак не менее полфунта, а то и более, ибо меньшее количество сыра от головки или бруска можно лишь отщипнуть, а не отломить!

Если подытожить все съеденное по второму меню Расплюевым, то получится:

• Хлеб – 1,2 кг.

• Сельдь – 400 г.

• Сыр – 250 г.

• Вино – 0,75 л.

• Водка – 0,61 л.

Итого: 1,850 кг сухой еды (готовых продуктов); 1,36 л алкогольных напитков

Всего: 3,21 кг пищевых продуктов.

Это в два с половиной раза меньше тех полупудов пищи, которые Расплюев, по его словам, съел в Троицком, но, во-первых, это сухая, а во-вторых, далеко не столь вкусная, как в первом меню, пища. Да и к тому же почти полтора литра винно-водочной смеси не каждый может поглотить так, чтобы после этого заметить: «Ну, скажу вам, еще ничего не чувствую!»

Что же касается третьего меню Расплюева, то оно производит впечатление чрезвычайно пестрого (это более точное определение, чем разнообразное) по своему пищевому составу и к тому же совершенно гротескно в своем количественном выражении.

Третье меню Расплюева

Сколько съел Расплюев, автор указывает косвенно, но гораздо более точно – через стандартный трактирный ассортимент, хорошо известный любому зрителю XIX века. Под конец же рассказа Расплюева, в его заключительной реплике, приводятся и совершенно конкретные показатели. Таким образом, количество съеденного по третьему меню Расплюева может быть определено довольно точно.

1. Калач, к нему пара чая. (Калач – 409 г.) Пара чая – заварочный чайник на 260 г и чайник для кипятка на 1,3 л. (Общий объем – 1,5 л жидкости.) Общий вес – около 2 кг всего в данном заказе.

2. Порции (трактирные 60-х годов) ветчины, икры, водки: полфунта ветчины, четверть фунта икры паюсной и графинчик водки (четвертинка). Итого в весовом выражении 205 г ветчины, 102 г икры, 300 г водки, 0,8 кг хлеба – по фунту к ветчине и к икре. Всего 1,4 кг пищи.

Хлеб, сыр, херес. Здесь количества неясны. Наиболее вероятно – 0,75 кг.

Всего – 2,15 кг.

3. Три десятка блинов (один блин – примерно 60 г); итого – 1,8 кг блинов.

4. Коврижина черного хлеба (6 фунтов, или около 2,5 кг). Три сельдины по полену каждая (астраханский залом) 1,2 кг × 3 = 3,6 кг. Квасу жбан (примерно от 3 до 5 л), вероятнее всего, – 3 л. Итого свыше 9 кг, может быть, даже 10 кг пищи.

Показательно, что первые, так сказать, «нормальные» заказы в этом третьем меню Расплюева, следующие в первых трех пунктах, не превышают каждое 2 кг и в весовом отношении почти одинаковы между собой: около 2 кг – 2,15 кг – 1,8 кг, а вместе составляют 6 кг. Но вместе с последним заказом, следующим под пунктом 4 и превышающим их вместе взятых вдвое, общий вес третьего меню Расплюева составляет почти целый пуд.

Если сравнить это с полупудом пищи в «Свадьбе Кречинского», то удвоение веса вполне соответствует вдвое сниженному нравственному облику Расплюева-полицейского. Однако слишком гротескное, почти фантастическое количество еды, легко прикидываемое зрителем по ходу действия, может служить и намеком для обвинения Расплюева в явном хвастовстве. Но наряду с отрицательной характеристикой персонажа посредством количественных показателей кулинарного антуража Сухово-Кобылин использует для создания гротеска и качественный состав меню Расплюева.

Во-первых, все эти закуски и блюда из репертуара захудалого трактира – ветчина, сельдь, блины. Они не идут ни в какое сравнение с богатым меню из янтарной ухи и жареного поросенка в Троицком ресторане или у Палкина. К тому же там блюда горячие, специально приготовленные, ароматные, благоухающие, а здесь – холодные, неразогретые, грубые, простонародные (особенно сельдь, блины, квас). Но и это еще не весь контраст, который подчеркивает драматург в сложившейся ситуации. Гротеск достигается не только возрастанием общего количества и снижением общего качества еды в третьем меню Расплюева, но и применением инверсии, обратного порядка при описании застолья.

Ведь автор заставляет своего героя не только хаотично есть, но и навязывает ему или, точнее говоря, обязывает его употреблять неестественный, обратный порядок в еде, идти не от более грубой к более нежной пище, а наоборот: начинать чаем, белым, нежным калачом, затем переходить к икре, ветчине, то есть резковатым, солено-копченым продуктам, после которых обычно пьют и алкогольные напитки, и чай, чтобы «смыть» и смягчить их остроту; а от этих закусок идти опять-таки не к десерту, но к еще более тяжелым и грубым блинам, и от них – к совсем грубым: сельди, черному хлебу и квасу!

Чтобы более подчеркнуть несуразность, бессмысленность, чисто животный, даже скотский характер такого насыщения, драматург соединяет в одной подаче херес и квас – напиток иностранный, который и в XIX веке считался весьма изысканным, дорогим и присущим высокому столу, и напиток грубый, дешевый, свойственный самому неприхотливому столу простолюдинов.

Если же рассматривать весь кулинарный антураж, представленный Сухово-Кобылиным в его трилогии, то явно чувствуется, как еда, ее состав, ее качество приобретают для автора значение средства, помогающего символически подчеркнуть социальные различия и социальные нюансы в характеристике действующих лиц. Этот подход вообще характерен для драматургии и романистики 60-х годов XIX века, для той эпохи, когда на смену помещичьему патриархальному хозяйству пришла стихия «чумазого русского капитализма», по выражению М.Е. Салтыкова-Щедрина.

Противопоставление дворянского благородства и сдержанности старого, аристократического барства барству мелочному, суетливому, мелкочиновному, городскому, не обладающему своим домашним, собственным столом, а обедающему в ресторанах, трактирах разного разряда – от клубного до кабацкого, – последовательно проводится драматургом.

Непритязательность и вместе с тем благородство и чистота семейства дворянина Муромского маркируются тем, что в обеих пьесах, где он действует, в «Свадьбе Кречинского» и в «Деле», его сопровождает домашний чай, причем приготовленный из лучших сортов, и лично его дочерью, барышней, Лидочкой.

Это хотя и не дом Лариных, но все же напоминание о нем, о спокойной барской размеренной деревенской жизни.

Все же, что связано с Расплюевым, Тарелкиным и еще более низшими отрицательными персонажами, вроде Тишки, появляющегося эпизодически, отмечено упоминанием о водке. Это, так сказать, противоположный чаю и сопровождающей его трезвости полюс. Кстати, других промежуточных между чаем и водкой напитков Сухово-Кобылин практически не упоминает, если не считать хереса и кваса – тоже своего рода два национально- и кулинарно-полярных противопоставления: испанский херес – и русский квас!

Конкретность кулинарных деталей характерная черта пьес Сухово-Кобылина, который писал, учитывая осведомленность современников в этой области. Так, Кречинский ограничивается сообщением, что «отлично пообедал в клубе», вероятнее всего в Английском клубе или в Дворянском собрании. Меню, репертуар этих заведений был хорошо известен и не нуждался в уточнении.

Точно так же не вызывала у современников необходимости расшифровка того, что подается в петербургском ресторане у Палкина[26], на который ссылается Тарелкин, как на минимум, с которым вынужден иметь дело чиновник-дворянин. Наоборот, Расплюев уточняет, что он конкретно заказывал в Троицком, самом знаменитом в то время из московских трактиров, имевшем широкий диапазон блюд и разного рода разряды[27] – от отдельных кабинетов (там именно стояли диваны, на один из которых сел Расплюев!) до общих залов с относительно скромными блюдами.

Наконец, на одной из низших ступеней в смысле еды стоят те представители «крапивного семени», которые принадлежат к мещанству. Они «гуляют» в полпивной (в дешевой пивнушке-забегаловке), обедают не более как на двадцать пять копеек и пьют чай только вприкуску, чтобы сэкономить на сахаре (в отличие от чая внакладку, который пьют состоятельные купцы или мещане).

Сухово-Кобылин последовательно проводит усиление гротескности ситуации путем создания контраста, используя для этого кулинарный антураж.

Так, драматург не только противопоставляет домашний стол порядочных людей трактирному столу мошенников и разной чиновничьей шушеры, но и подчеркивает степень ничтожества своих отрицательных героев именно тем, какое важное значение они придают своему трактирному заказу, какое наслаждение и какие приятные воспоминания вызывает у них их мимолетное превосходство во время трактирного заказа.

Эту характерную черту психологии подобных людишек и одновременно характерную черту определенного исторического периода особенно рельефно можно почувствовать, если сравнить то, как делает трактирный заказ барин-шулер Ихарев у Гоголя в «Игроках» и мелкий чиновник-шулер Расплюев у Сухово-Кобылина в «Свадьбе Кречинского».

У Гоголя Ихарев, бреясь, то есть занимаясь делом, несомненно, требующим к себе первостепенного внимания, мимоходом, не оборачиваясь, скороговоркой отдает приказание трактирному слуге: «Принеси закуску на четыре человека: икру, семгу, четыре бутылки вина», подчеркнуто не вдаваясь в детали и тем более никак не смакуя этого заказа.

Наоборот, у Сухово-Кобылина Расплюев, развалясь на диване, вызывает трактирного полового, держит его около себя подольше, медленно, по частям, «эдак, знаете», с паузами перечисляет в подробностях меню своего заказа, сопровождая его своими жаргонными замечаниями («поросенка в его неприкосновенности»).

Для Ихарева заказ в трактире – вынужденный и не особенно приятный деловой акт, цель которого – завязывание знакомства с компанией, которую он намерен обыграть. Сам состав еды его не интересует.

Для Расплюева посещение трактира и эпизод заказа хорошего, дорогого обеда – один из моментов счастливого состояния, предмет последующих приятных воспоминаний.

Подобно всем драматургам 50–70-х годов, в том числе и А.Н. Островскому, Сухово-Кобылин вовсе не использует кулинарный антураж в композиционно-архитектонических и в композиционно-символических целях, а тем более не прибегает к формуле «Кушать подано!». Вместо этого у него в двух случаях – для завершения третьего явления второго действия в «Деле» и первого действия в «Смерти Тарелкина» – даются полушутливые диалоги из трех-четырех реплик.

«Дело»

Омега. Так не хотите ли ко мне – пообедаем вместе.

Шило. Хочу!.. Ведь я через день обедаю, а мне каждый день хочется.

Омега. Чудесно!.. А что вы любите?

Шило. Эва… все! Только бы костей не было… я пробовал… не съешь…

«Смерть ТАРЕЛКИНА»

Тарелкин. <…> Я полагаю, ведь после похорон-то закусить не откажетесь.

Расплюев. Признаюсь – не без удовольствия. Должность-то наша собачья; так вот только тем и душу отведешь, что закусишь этак в полной мере да с просвещенным человеком покалякаешь.

Тарелкин. Так не угодно ли после церемонии на закуску ко мне?

Характерной чертой трилогии Сухово-Кобылина является и то, что застолье происходит в ней реально, прямо на сцене, причем иногда дважды в каждой пьесе. Все это не только усиливает подлинный характер трилогии, взятой «непосредственно из жизни», но и помогает подчеркнуть гротескность отдельных действующих лиц и общей атмосферы.

В целом список кушаний и напитков в трилогии Сухово-Кобылина выглядит так.

КУШАНЬЯ

Закуски

• Хлеб ржаной (коврига)

• Хлеб ситный

• Калачи

• Сельдь закусочная

• Сельдь залом

• Ветчина

• Икра паюсная

• Сыр

Блюда

• Уха янтарная (осетровая)

• Расстегаи

• Поросенок жареный с кашей гречневой и луком

• Блины

НАПИТКИ

• Чай

• Квас

• Вода

• Водка

• Вино (столовое)

• Полпиво

• Херес

На основании этого списка легко составляется примерный «обед Сухово-Кобылина» в русском духе.

Закуски.

Икра осетровая паюсная. Сельдь залом. Ветчина. Сыр

Водка

Хлеб.

Ржаной. Ситный. Калачи

Первое.

Уха янтарная осетровая с расстегаями. Херес после ухи

Второе.

Поросенок жареный молочный с кашей гречневой и луком

Антреме.

Блины с икрой. Водка

Третье.

Чай

А. Н. Островский

1823–1886

Александр Николаевич Островский посвятил свою жизнь безраздельно драматургии и театру. Он был единственным драматургом из всех наших классиков, который не «отвлекался» на иные литературные жанры. Начав писать для театра в 22 года и впервые опубликовав свой первый драматургический опыт «Картина семейного счастья» (1847), он непрерывно писал бытовые драмы, комедии, исторические хроники, сказки в течение 35 лет, завершив свой жизненный путь на должности начальника репертуарной части Московских Императорских театров. Не удивительно, что имя А.Н. Островского прочно ассоциируется с театром даже у людей, относительно далеких от литературы и сцены.

У самой широкой публики сложилось не менее прочное представление об А.Н. Островском как о тонком бытописателе, знатоке купеческого быта, особенно в его, так сказать, «классических» проявлениях – в среде замоскворецкого и нижегородского купечества. Можно не помнить ни одного сюжета из пьес Островского, не знать, осмеивает, порицает или воспевает драматург в своих произведениях русское купечество, но быть вполне уверенным: он обрисовал всех представителей этого сословия, всю сферу его деятельности с верным знанием бытовых подробностей, с детальным перечислением его привычек, склонностей и уж обязательно с развернутым, обширным описанием купеческого и чиновничьего стола, излюбленных или характерных купеческих блюд и застольных обычаев.

Действительно, только в пьесах Островского кулинарный антураж превращается из эпизодического или намеренно акцентируемого в постоянный, непрерывный элемент, неизменно сопровождающий все действие и присутствующий почти всюду, где только встречаются, ведут беседы, обделывают матримониальные дела или просто отдыхают, бьют баклуши люди.

Ибо сам русский купеческий быт предполагает первым делом выставить перед любым посетителем какое-либо угощение: рюмку водки с закуской, чайный стол с неизменным самоваром или, на худой конец, дать кусок пирога или сунуть пряник, в зависимости от возраста, пола, значения и нужности того или иного лица, не говоря уже об обязательных приемах пищи: завтраке, полднике, обеде, ужине или пирушке, попойке, банкете, ресторанном обеде по приглашению. Все эти виды угощения, все эти формы застолья, от самых элементарных до самых длительных, сложных и изысканных, рассматриваются героями пьес Островского не только как средство насытить свою утробу. Главное продемонстрировать свой достаток, свои возможности, свое значение в обществе, а также показать, если нужно, и свое гостеприимство и не в последнюю очередь использовать застолье как средство, облегчающее общение. Помочь себе и собеседнику договориться о чем-либо, преодолеть свою связанность, неумение выражать свои мысли или, наоборот, сдержать себя от серьезного разговора, скрыть за знаками внимания к гостю отсутствие мыслей, ума, а также замаскировать различные эмоции: страх, горе, ненависть, любовь, отчаяние, презрение и т. д. Да и просто от нечего делать, чтобы как-то скоротать время, заполнить пустоту души. Еда и выпивка остаются самым обычным, самым распространенным и самым простым, элементарным средством в пустой и тупой купеческой жизни. Об этом очень точно и очень верно говорит один из персонажей Островского, купец Самсон Силыч Большов: «Вот она, жизнь-то; истинно сказано: суета сует и всяческая суета. Черт знает, и сам не разберешь, чего хочется. Вот бы и закусил что-нибудь, да обед испортишь, а и так-то сидеть одурь возьмет. Али чайком бы, что ль, побаловать».

Таким образом, кулинарный антураж драматургии Островского действительно превращается в постоянно присутствующую на сцене почти самостоятельную силу, помогающую воссоздавать подлинную атмосферу купеческой среды и раскрывающую не только ее этнографический фон, но и внутреннюю психологию действующих лиц. Без этого кулинарного антуража трудно было бы представить себе пьесы Островского, настолько органично введен он драматургом и настолько наше сознание и наши чувства привыкли к нему.

Разрабатывать во всей тонкости мизансцены с кулинарным антуражем в пьесах Островского – одновременно и интересная и ответственная задача, требующая немалого искусства и знаний от режиссера-постановщика, открывающая возможность выявления массы игровых нюансов для актера.

Отличительной чертой кулинарного антуража драматургии Островского является его естественный характер, его органическая связь с ситуациями в пьесах, появление по ходу действия в зависимости от потребностей как сюжета, так и персонажей. Отсюда распределение кулинарного антуража в каждой пьесе различно. Как правило, он применяется по своему прямому назначению – как кулинарный элемент, к которому серьезно относятся действующие лица. При этом никакой роли в качестве конструктивного компонента драматургии кулинарный антураж у Островского не играет: ни композиционно, ни символически, ни психологически. Если он и используется в качестве психологического элемента, то только для придания нюанса характеристике того или иного действующего лица, но не с целью создать какие-то архитектонические психологические построения.

И именно это освобождение Островским кулинарного антуража от разных конструктивных задач дает ему возможность придать этому элементу ту сценичность, какой нет ни у одного другого драматурга.

У Островского кулинарный антураж выполняет только свою чисто кулинарно-историческую роль: быть конкретным свидетелем особенностей быта в области застольных обычаев и меню в ту эпоху, которую изображает в своих пьесах автор.

И поскольку за то время, когда Островский писал свои пьесы, состав меню, национальный русский репертуар купеческого и чиновничьего стола менялся и обогащался, то и в пьесах Островского в соответствии с этим изменялся и преображался кулинарный антураж. Драматург был не только в курсе всех кулинарных изменений своей эпохи, не только следил за «кулинарной» модой, но был крайне чуток как к ее социальным нюансам, так и к пониманию чисто поварских, профессиональных новинок в этой области.

В результате всего этого кулинарный антураж в пьесах Островского приобретает полную адекватность тому, что в этой области наблюдается в жизни, и при этом, конечно, лишается всяких признаков театральной условности.

Особенно бросается в глаза контраст в этом отношении с театром Тургенева, ибо при всей реальности показа места и значения кулинарного антуража в дворянском быте Тургенев рисует его отвлеченно, крупными, обобщающими, почти абстрактно-плакатными мазками, обозначая обед, завтрак, чай одними наименованиями этих вытей и тщательно избегая конкретизации еды: названия блюд, указания на их состав, на сам процесс их употребления во время действия. Все это напоминает голую сцену театра времен Шекспира с надписями на отдельных щитах: лес, дворец, кладбище и т. п.

Подход Островского диаметрально противоположен. Он подробно, конкретно указывает наименования блюд, перечисляет их так, что они дают представление о законченных меню.

Все это вместе взятое позволяет анализировать кулинарный антураж в пьесах Островского не так, как это мы делали, знакомясь с другими драматургами.

У Островского нас интересуют в первую очередь не только тот кулинарный репертуар и те конкретные меню, которые сформированы или упомянуты драматургом в его отдельных пьесах, но и тот, что сложился в целом по всей его драматургии.

Насколько он обширен?

Каков диапазон его разнообразия?

В каком направлении идет автор в показе меню?

Есть ли социально любимые и любимые лично драматургом блюда?

Каковы особенности кулинарного языка, кулинарного жаргона его пьес?

Вот те вопросы, которые возникают при систематическом и комплексном знакомстве с драматургией Островского.

Нами изучено 44 пьесы, и поэтому было бы неудобно чисто технически рассматривать их каждую порознь, как это делалось в отношении других русских писателей-классиков. Для изучения кулинарного антуража Островского необходим иной метод: вынесение за скобки того общего, главного, что присутствует во всех его произведениях, и анализ того частного, что не повторяется дважды или трижды.

Прежде всего посмотрим, как решает в своих пьесах А. Н. Островский такой уже сложившийся к середине XIX века драматургический прием, как реплика «Кушать подано!» или «Кушанье готово!», то есть приглашение к столу.

На первый взгляд у него подобной реплики не встречается. И это логично: эта типично дворянская реплика в купеческих семьях просто не может иметь места. Но она, естественно, должна иметь какую-то замену в драматургическом произведении. Какую?

В соответствии с патриархальным купеческим бытом приглашение к столу звучит по-домашнему, причем и в некупеческих пьесах домашние интонации также проявляются, когда слуг нет и приглашают сами главные действующие лица.

Русаков. Да пора бы ужинать, ведь уж время-то поздно. <…> А ты, Иванушка, поужинай с нами. («Не в свои сани не садись»)

Кабаниха. Закуси чем бог послал! («Гроза»)

Купавина. Оставайтесь обедать! («Волки и овцы»)

Огуревна. Матушка, Вера Филипповна, чай-то сюда прикажете подавать аль сами к самоварчику сядете?

Вера Филипповна. Да он готов у тебя?

Огуревна. В минуту закипит, уж зашумел. («Сердце не камень»)

Анфуса. Ужинать уж… ждут. («Волки и овцы»)

Но там, где есть слуги, и в особенности в пьесах, где действуют дворяне, А.Н. Островский, оставаясь верным исторической и сословной правде, сохраняет, по существу, старую форму приглашения, давая, однако, ее более современные модификации.

Карп. Пожалуйте, сударыня, чай кушать, самовар готов-с. («Лес»)

Липа. Чай готов-с. («Тяжелые дни»)

Василий. Кушать готово-с. («Последняя жертва»)

Особо выделяются у Островского трактирные реплики слуг, предваряющие какую-либо еду или питье и составленные не как прямое приглашение к столу, а в вопросительно-подобострастной форме. Эта форма «приглашения» из собственно трактирной превращается постепенно во второй половине XIX века в более общую, проникающую и в домашний быт. Ее полная формула может быть выражена фразой:

– Не прикажете ли водочки подать да самоварчик поставить? («Свои люди – сочтемся»)

Но в каждом частном случае она звучит всегда более укороченно, конкретно.

– Не прикажете ли рюмочку лиссабончику? («Не в свои сани не садись»)

– Когда прикажете кушать подавать? («Последняя жертва»)

– Ужинать не прикажете ль? («Поздняя любовь»)

Наоборот, также трактирные по тону и также употребительные в домашнем быту (перекочевавшие из трактира в купеческую семью!) реплики клиентов (и, соответственно, хозяев!), распоряжающихся тем, чтобы им подали еду или выпивку, звучат исключительно в повелительном наклонении, причем весьма часто в безглагольной повелительной форме.

– Бутылку шампанского! («Не в свои сани не садись»)

– Человек, шампанского! Больше давай, больше! («Невольницы»)

– Подай хорошенького, нынче масленица. Вина! («Не так живи, как хочется»)

Совершенно новым, «историческим» явлением предстает введение Островским бесцеремонной формы приглашения к столу, прежде, в дореформенное время, просто немыслимой в России. И здесь Островский оказывается весьма чутким к новым бытовым явлениям своего времени, фиксирует их весьма точно и тонко, ибо у него присутствует вся гамма подобных приглашений к столу, от шутливо-бесцеремонных до оскорбительно-бесцеремонных и бесцеремонно-грозных.

Градобоев. Пойдем, пойдем! Закуска дожидается. («Горячее сердце»)

Мурзавецкая (Беркутову). Пошел бы ты, закусил что-нибудь! («Волки и овцы»)

Васильков. Коли хотите обедать, так оставайтесь без церемоний! Милости просим! А не хотите, так убирайтесь. («Бешеные деньги»)

Петр. Ужинать! («Не так живи, как хочется»)

Стремление к разнообразию реплик «приглашения к столу» у Островского, конечно, не исчерпывается вышеприведенными примерами. Есть реплики, носящие совершенно нейтральный характер, например в «Дикарке», где убраны и всякая эмоциональная окраска и сам объект, кому адресуется приглашение: «Пора обедать!»

А есть и сложносоставные приглашения, напоминающие драматургию Загоскина, причем любая новая форма связана теснейшим образом с общим характером пьесы и ее действующих лиц.

Бондырева. Ах, да! Ну так вот что: есть хочу!

Бондырев. Да, червячок-то, того, шелестит. Моционьте, да хоть кормите!

Сарытова. Пойдемте в столовую, сейчас подадут! («Блажь»)

Есть у Островского даже контрприглашения к столу. Так, первое действие в «Волках и овцах» завершается такой репликой Мурзавецкой: «Обедать не буду, буду поклоны класть».

В данном случае этот прием использован автором для подчеркивания цинично-лицемерной натуры Мурзавецкой, поскольку данная реплика помещена на классическом месте «реплик под занавес», к характеру и стилю которых зритель настолько привык, что у него должен был сложиться своего рода условный рефлекс. Так что Островский учитывал усвоенные публикой классические театральные условности, и потому его театр никогда не раздражал, не вступал в противоречие своими новинками со зрительскими вкусами, в то время как новаторство тургеневского театра не усваивалось столь же органически.

Что же касается вообще места реплик «приглашения к столу» в пьесах Островского, то они далеко не всегда были традиционными, под занавес. Во многих случаях, пожалуй даже в большинстве, они были рассеяны в середине пьес, в самых неожиданных местах и не были напрямую связаны с окончанием или прерывом действия, сцены, картины, явления.

Подлинно новым в местоположении «кулинарных» реплик было размещение их драматургом весьма часто в самом начале действия или явления в качестве первой же реплики.

В «Горячем сердце» первые реплики второго действия:

Градобоев. Что, человек божий, хозяева не спят еще?

Силантий. Надо быть, нет, ужинать хотят.

В «Бешеных деньгах» первая ремарка первого действия: «Телятев и Васильков выходят из кофейни. Телятев что-то жует…»

В «Не все коту масленица» первая ремарка первого действия: «Агния у окна грызет кедровые орехи».

Эти примеры можно было бы продолжать до бесконечности, но тенденция и так уже ясна: Островский начинает многие свои пьесы или их отдельные действия непосредственно с еды или с питья, либо обозначая это ремарками, либо обнаруживая это репликами, и таким образом сразу вводит зрителя в самую гущу бытовой жизни.

Если у Тургенева «пронизанность обедом» достигалась косвенно, созданием настроения ожидания, то Островский действует совершенно противоположным образом: он не говорит о еде, а просто показывает ее.

Таким образом Островский сценически решает тот же вопрос о «пронизанности» своих пьес бытовыми, кулинарными подробностями, который Тургенев намеренно решал абстрактно-литературно, желая их лишь обозначить, но опасаясь слишком выпячивать, чтобы они не заслоняли тонкие эмоции его героев. Островский ничего подобного не боялся: его герои лишь лучше, выпуклее, психологически и сценически четче становились оттого, что взаимодействовали с родными деталями своего кулинарного быта, в котором чувствовали себя как рыба в воде.

В этой связи особенно интересно посмотреть, насколько тщательно разрабатывал Островский «кулинарный» интерьер в своих пьесах, как он детализировал его с учетом специфики основной фабулы каждой пьесы.

Так, у него отдельно разработаны кулинарная бутафория для таких различных, несовместимых интерьеров, как домашней обстановки, ресторанно-трактирной и вокзальной обстановки, бутафория чайного стола, интерьер кофеен, кондитерских, буфетов, званого обеда и т. д. и т. п.

Обстановка столовой или действие в столовой зале (а не в гостиной) весьма частые явления в пьесах Островского. Так, например, даже там, где обеда не происходит, согласно авторским ремаркам в интерьере присутствует большой обеденный стол («Волки и овцы»), столовая, обеденный стол, буфет («Правда – хорошо, а счастье лучше»).

Купеческая и дворянская, чиновничья идиллическая, «семейная», «положительная» кулинарно-бутафорская обстановка, как правило, обозначается так:

• круглый обеденный стол, покрытый цветной салфеткой; буфет слева от стола; за столом горка серебряной и фарфоровой посуды («Сердце не камень»);

• круглый стол, покрытый белой скатертью; самовар, подносы, чайный прибор («Светит, да не греет»).

В противоположность ей вокзальная (проходная), ресторанная (купеческая) обстановка выглядит так: длинный стол, бутылки («Таланты и поклонники»).

Как видим, Островский не особенно многословен: у него всегда присутствуют три элемента: стол, буфет и посуда. Но они характерно меняются: и формой, и качеством, и местами расположения.

Семейный стол: круглый, символ единства, соединенности вокруг очага. Он покрыт салфеткой или скатертью. Он на первом плане, на первом месте, он главное в интерьере. Буфет лишь «слева». Да и то буфет присутствует только у купцов, у дворян же он стоит не в столовой, а в отдельной, буфетной комнате или на кухне.

Вокзально-ресторанный интерьер совершенно иной. Стол – длинный, как разъединяющая полоса, как разделительный барьер. Его главное содержание – бутылки.

Как видим, выразительные средства Островского в ремарках лаконичны, но емки, символичны. И серьезное внимание к кулинарной декорации, интерьеру, бутафории – существенная отличительная черта формирования кулинарного антуража в драматургии Островского.

Такой же специфической особенностью в лепке купеческого кулинарного антуража является и применение Островским лексических особенностей «кулинарного» языка своих персонажей. Таких особенностей две. Первая – это использование кулинарных, гастрономических терминов исключительно или по крайней мере в подавляющем числе случаев, только в форме существительных с уменьшительными, ласкательными суффиксами, причем чаще в такой форме их употребляют женские персонажи:

Пелагея Егоровна. Да мадерки, Аринушка, мадерки-то… постарше которым; ну, а молодым пряничков, конфеток… да молодцам-то закусочки.

Арина. Все, все, матушка, будет.

Но случается, они нередко звучат и в устах мужчин, причем не менее естественно:

Рисположенский. Что это, водочка у вас? Я… рюмочку выпью.

Мурзавецкий. Пожалуйте, флакончик и закусить!

Сплошь и рядом на всем протяжении многих пьес то и дело слышится: закусочка, пуншик, мадерца, водочка, рюмочка, винцо, чаек, чайку, чаечек, кофеек, кофейку, селедочка, прянички, конфетки, вишневочка, орешки, наливочка, котлетки, листовочка, сардинки, стаканчик, пирожок сладенький, калачики, стерлядочка и т. д. И все это весьма крепко, органично вписывается в общую речь персонажей. Так что попытки заменить ласкательную форму на обычную сразу ведут к нарушению ритма, тона этих фраз и, что еще «катастрофичнее», – к разрушению психологического образа соответствующих лиц, к утрате пьесой ее общего обаяния.

Интересно и не случайно, что большинство этих ласкательных обозначений касается спиртоводочных изделий и даже той посуды, в которую их наливают или из которой их пьют, и в этом проявление весьма характерного симптома – глубокого «уважения» и даже «преклонения» русского народа перед алкогольными напитками, по крайней мере в той купеческо-чиновничьей среде, которую рисует Островский.

Вторая лексическая особенность в применении Островским кулинарного антуража – это использование в речи своих персонажей «кулинарных» сентенций и поговорок с целью наиболее убедительного доказательства своих мыслей, так сказать, как последнего, все разрешающего аргумента.

Поскольку Островский дает названия большинства своих пьес в форме распространенных русских пословиц, то сам факт наличия в языке его персонажей пословичного лексического материала не только не кажется чем-то необычным, но, наоборот, воспринимается как должное, как свойственное всему языку Островского, его драматургии, а потому практически проходит незаметным для зрителя и даже для читателя его пьес, хотя последний имеет возможность более пристально задержаться на тексте.

Однако «кулинарные» пословицы и поговорки в пьесах Островского – совершенно особая статья, во-первых, потому, что они оригинальны и по крайней мере если не выдуманы самим драматургом, то подслушаны им в народе, а не привнесены из книжных пословичных сборников; во-вторых, что не менее важно, они «кулинарно логичны», «кулинарно глубоки», многозначительны, не говоря уже о том, что они жизненны, взяты непосредственно из опыта купеческой практики, из близкого купечеству кулинарного быта.

Так, например, ни в одном из известных сборников русских пословиц не встречается такая: «От стерляжьей ухи, да на пустые щи», которая по смыслу применяется как чрезвычайно эффективный, наглядный эквивалент выражения «из богатства – в нищету» («Поздняя любовь»).

Точно так же нет в сборниках поговорки: «Знать пивца хлебнула после завтрака?!»; она и по своей композиции, и по смыслу, и по соответствию глубоким народным традициям является, так сказать, из перерусских – русской! Уж она-то явно услышана Островским в замоскворецких переулках или на замоскворецких базарах – на Болоте или Пятницкой: «Ты что? Оскнись! Продери глаза! Куда прешь? Знать пивца хлебнула после завтрака?»

Несмотря на то что пьеса «Свои люди – сочтемся» практически не сходит со сцены в течение полутора столетий, об этой поговорке практически не помнят. А зря. Она ныне весьма кстати. Ведь в России до середины XIX века считалось крайне неприличным пить до обеда, с утра, даже не только водку, но и пиво. Обычай этот не только русский, но и общеевропейский. Островский не случайно вводит эту поговорку, а затем в целом ряде пьес подчеркивает все варварство некультурных купцов, находящих особый шик в том, чтобы пить как раз с самого утра и таким доступным им путем эпатировать некоторые народные установления, показывая тем самым свои исключительные «возможности» по сравнению с «мужиками».

Характерна, информативна и такая поговорка, как: «На кухню горшки парить пошлю!», показывающая, в чем состояло самое сильное, самое ужасное проклятие для купеческой дочки со стороны ее матери, а также говорящая о пределе женских компетенций и прав в купеческих семьях. Купец-отец мог лишить непослушную дочь приданого, наследства, и в этом состояло самое сильное (без кавычек!) наказание. Купчиха-мать, наоборот, могла лишь как высшую меру наказания применить к строптивой дочери ссылку на кухню – «горшки парить».

Не менее интересны и характерны для национального народного русского характера и русских кулинарных представлений поговорки и пословицы о пирогах, употребленные в «Свои люди – сочтемся».

На первый взгляд они не выглядят ни пословицами, ни поговорками, ибо в бытовом языке они «усечены», представляют видоизмененную или сокращенную форму первоначальных, исходных народных сентенций. Но именно это и свидетельствует: во-первых, Островский взял их из живого языка, из жизни, а не из книг по этнографии, а во-вторых, что вышедшие из народа люди, не зная и не помня целиком этих сентенций и их смысла, все же традиционно придерживались их и диктуемых ими правил, даже не умея толком объяснить почему, ибо не знали подлинной основы этих пословиц и причин их возникновения.

Так, купец Большов говорит: «Мы не немцы, а христиане православные, да тоже пироги-то с начинкой едим». И эта фраза кажется нам совершенно лишенной здравого смысла: при чем здесь христиане православные и какую это может иметь связь с начинкой в пирогах? На самом деле перед нами лишь «обрубки» разных, давно бытовавших знаний и сведений, которые в народе в силу неграмотности претерпели такие изменения, что в их сохранившемся словесном облике нельзя уже увидеть какого-нибудь смысла.

Здесь, у Островского, спустя всего пятьдесят лет, повторяется история крыловского «Пирога», где вся интрига пьесы была построена на том различии в композиции и технологии, которые состоят между русским и французским типами пирога.

У Большова сохранилась память от «преданий», или «убеждений», рубежа XVIII–XIX веков, то есть от времен, когда жил, вероятно, его крепостной дед, что существует сильная разница между русским и иностранным (для него «немецким») пирогом. А в чем эта разница, он не знает, не знал или забыл. Сам он, по своему разумению, понимает только так: разница существенная может быть только тогда, когда одни пироги с начинкой (а такими он привык считать только русские, ибо их он ест с детства), а другие, следовательно, должны быть без начинки (и, видимо, таковы-то, по его мнению, только «немецкие»).

Иными словами, перед нами попытка механического противопоставления двух крайностей путем пословицы, причем крайности понимаются чисто по-русски – диаметрально противоположными: либо белое, либо черное, либо с начинкой, либо без. Таким образом, смысл того, что хочет сказать Большов, для него предельно ясен: мы не немцы, мы не безмозглые дураки, мы, как и наши пироги, с начинкой, с мозгами, разбираемся в делах!

Другая пословица о пирогах еще более преобразована в устах Фоминишны, но она легче реконструируется, поскольку пословица, лежащая в ее основе, сохранилась до нашего времени, а не является лишь, как в случае с Вольтовым, «обрубком» мысли, послужившей для его умозаключений.

Фоминишна, будучи противницей брака купеческой дочери с дворянами, с «благородными», выдвигает чисто кулинарные аргументы против такого брака. Они кажутся зрителю (особенно современному) смехотворными, но на самом деле они серьезны. Фоминишна говорит, что замужество с «благородным» будет неудачным, так как «благородные» пирогов по праздникам не пекут. Праздником же в России всегда считалось воскресенье, помимо особых, так называемых престольных праздников. И поскольку Фоминишна не говорит престольные праздники, а просто употребляет выражение «по праздникам», то это означает «по воскресеньям». А следовательно, четыре дня в месяц и 52 дня в году, не считая престольных праздников, которых также наберется еще два десятка дней за год, или в общей сложности два – два с половиной месяца, будут пустыми. Иными словами, Фоминишна хочет подчеркнуть своим «пироговым» аргументом, что весьма существенная часть времени в «благородном» замужестве будет проходить для купеческой дочери не так, как она привыкла, как она воспитана и как ей лучше!

Последнее кажется непонятным, не доказанным. Но здесь-то как раз и время вспомнить, почему Фоминишна, человек старых взглядов, старого, патриархального воспитания, так твердо настаивает на связи между печением пирогов и удобным для женщины пребыванием в замужестве? Дело в том, что она основывается на русской пословице, весьма древней, новгородского происхождения, и занесенной в Москву в конце XV века, когда в Замоскворечье были переселены на Болото многие новгородские выходцы. Пословица эта звучит так: «Суббота без бани, мужик без бабы и воскресенье без пирогов – ничего не стоят!» Логический вывод, который делает Фоминишна, верящая в высказанный в пословице постулат, состоит в том, что если уж «благородный» как мужчина нарушает одно из правил этой тесно связанной триады, то есть отказывается от пирогов в воскресенье, то он так же легко может отказаться и от другой части этой триады – от обязательной связи «мужика и бабы», столь же священной и нерасторжимой, как пироги в воскресенье и баня в субботу. Так что Фоминишна не только по-своему права, но и глубоко уверена в своей правоте, что и придает ей особую силу в споре.

Как видим, в «кулинарных» пословицах и поговорках Островский концентрирует особый смысл своих комедий и драм, подобно тому, как он это делает и в их названиях. Некоторые «кулинарные» пословицы у Островского (в сборниках пословиц не встречающиеся) носят четкий, законченный характер и по смыслу глубоко символичны.

Так, в «Горячем сердце» купец говорит своему приказчику, что тот всю жизнь крупинками питается – никогда ему целого куска не видать, то есть дается типично русское, образное и контрастное противопоставление крупинки целому куску как диаметральных противоположностей, диаметральных жизненных позиций.

Интересна и требует комментария и другая «кулинарная» поговорка в том же «Горячем сердце»: «Пшеничного много ел: душа коротка». Ею характеризуется человек мягкотелый, несмелый, робкий. Для современного зрителя и читателя причина связи пшеничной еды (скажем, белого хлеба, блинов, ватрушек, лапши и т. п.) с несмелостью и робостью как свойствами характера непонятна. Однако еще сто лет тому назад она была более чем очевидна: вплоть до 80–90-х годов XIX века пшеничные хлебенные изделия были сравнительно редки на русском народном столе (кроме господского), поскольку основным хлебом России и основными злаками русского народа были рожь (ржаной, черный хлеб) и гречиха (гречневая крупа, мука, гречневая каша, также считавшаяся «черной»). Пшеничное зерно, пшеничная мука и пшеничные хлебенные изделия были присущи главным образом Петербургу и его ближайшему району, куда пшеничная мука привозилась и где печением из нее различных хлебов занимались исключительно «немецкие» булочники (немцы, французы, шведы, финны, эстонцы), с XVIII века монополизировавшие это ремесло в столице; другим районом распространения пшеничных изделий и пшеничного зерна были Юг – Малороссия, начиная от линии Сумы – Белгород, и Нижнее Поволжье – от Саратова к востоку и к югу. В центральные великорусские районы, особенно в русскую деревню, пшеничное зерно практически до начала XX века не поступало. Вот почему «пшеничного много ел» означало прежде всего не русский, а из «немцев», «чухон» или «малороссов», а следовательно, более изнеженный, более хлипкий, не на черном хлебе возросший. Вспомните крыловскую Подщипу – принцессу, «выросшую у матушки на ватрушках»!

Наконец, нельзя не упомянуть и совершенно новую поговорку, введенную либо персонажами пьес Островского, либо возникшую одновременно с ними.

Так, герои пьесы «Красавец-мужчина» употребляют в конце 70-х годов выражение «московская привычка», например: «У меня московская привычка». После революции 1917 года это выражение бытовало лишь до середины 20-х годов и с исчезновением нэпа и нэпманов исчезло вовсе из современного русского языка. Оно означает «напиться чайку», и его полный текст звучит так: «У меня московская привычка – чайку напиться!»

Точно так же в кулинарном плане разъясняет нам Островский, что означает конкретно ходячее русское выражение, возникшее после войны 1812 года – «смесь французского с нижегородским». Это значит «пить шампанское пополам с квасом».

К пословично-поговорочному кулинарному антуражу примыкают и «кулинарные» присказки, широко бытовавшие не только в купеческой среде, но и в мещанской, мелкочиновничьей и крестьянской – словом, бывшие общенародными. Они употреблялись при приходе и при уходе гостей. Островский вводит в свои пьесы оба вида этих народных выражений.

В пьесе «Не было ни гроша, да вдруг алтын» употребляется приветствие типа «приятного аппетита», которое по-русски во второй половине XIX века звучало так: «Чай да сахар всей компании!» А в пьесе «Блажь» в качестве послеобеденной благодарности гости говорят: «Спасибо за щи, за кашу, за ласку вашу».

Нельзя не упомянуть и одного весьма удачного случая применения драматургом «литературной тавтологии» с «кулинарным» содержанием. Так, в «Бесприданнице», пьесе, где присутствуют уничижительно-комические персонажи и моменты, Паратов бросает такую фразу: «Это какое-то кондитерское пирожное выходит…»

Эта усилительно-гротескная тавтология – редкое явление в нашей классической литературе. И Островский, осуществляя ее в области кулинарного антуража, доказывает тем самым, что превосходно владеет этим приемом. Для сравнения напомним два других примера классической литературной тавтологии: пушкинские «мертвые трупы» и зощенковский «собачий укус небольшой сучки». Как видим, «кондитерское пирожное» не только не менее удачно, но и, пожалуй, более органично, цельно.

Как уже упоминалось выше, Островский дает в своих пьесах чрезвычайно разнообразный ассортимент кушаний, готовых горячих блюд, сладостей, видов десерта, безалкогольных и особенно алкогольных напитков, в большинстве случаев стараясь не повторяться.

Однако при всем этом разнообразии драматург уделяет пристальное внимание в основном двум видам русских национальных напитков – чаю и водке, и не только уделяет внимание, то есть постоянно упоминает их во всех своих пьесах, но и буквально разрабатывает всю гамму их применения – от сервировки, подачи до учета качества, а также количества выпитого и характерных особенностей питья отдельными людьми.

Вот почему интересно свести воедино те характерные черты, которые драматург, как великий знаток обоих этих напитков, рассыпает по всем своим произведениям.

Начнем с чая, который в значительной степени благодаря драматургии Островского стал считаться в русском народе с последней трети XIX века купеческим, несмотря на то что в действительности исторически он был с середины XVII и до середины XIX века, то есть в течение 200 лет, преимущественно, а иногда и исключительно, дворянским!

Но дворянская литература, как ни старалась отразить этот исторический факт, не преуспела в этом отношении, в то время как Островский систематическим упоминанием чая в течение 35 лет в своих почти полусотне пьес добился внедрения в русское народное сознание того, что чай признан специфическим купеческим напитком, хотя в действительности он специфичен в этом качестве лишь для замоскворецкого да нижегородского купечества, а не повсеместно общероссийского. Такова, следовательно, сила художественного убеждения драматурга! Или, вернее сказать, таково чрезвычайно характерное для русского народа конформистское отношение ко всякого рода явлениям, нежелание разбираться в нюансах и деталях, а судить «вообче», по тому, что ему подают как основное, главное, преимущественное. Примечательно, что у Островского есть и «дворянские» пьесы и есть в них, да и не только в них, чаепитие по-дворянски. Таковы «Лес», «Волки и овцы», «Светит, да не греет», «Дикарка».

Там, между прочим, сохраняется «тургеневский» чайный антураж: стол, покрытый белоснежной скатертью, чайный прибор, фарфоровая чайная посуда, да и сам чай пьют по-барски, по-дворянски. Во-первых, с утра, во время завтрака, за завтраком, во-вторых, со сливками, как пивали его в пьесах Лермонтова и Тургенева, то есть в английском стиле, в таком, в каком вошло чаепитие в Россию после 1815 года, особенно в аристократических семьях, подражать которым вскоре начало все сколь-нибудь состоятельное дворянство.

Но не эти «чайные» черты, а новые, «купеческие» – чай на столе, покрытом цветной салфеткой, чай с баранками, калачами, с сахаром вприкуску, да на блюдечках – в формах, не принятых, немыслимых по своей вульгарности для дворянства, да еще чай, сдобренный мадерцой, что также шло вразрез со строгими английскими традициями истинного чаепития, – вот именно в этом облике, столь свойственном народным представлениям о чайном удовольствии, и закреплялось в сознании многих поколений зрителей, в сознании, можно сказать, масс русского народа купеческое чаепитие драматургии Островского.

Однако это была своего рода аберрация… представлений. Анализируя непредвзято пьесы Островского одну за другой, в их совокупности и не как зритель, а как читатель, имеющий перед собой неподвижный текст, приходишь к выводу, что крайне неверно полагать, что Островский сводил все освещение чайного антуража к тому, чтобы представить чаепитие как некое специфическое купеческое занятие или черту. Во-первых, как мы уже упомянули, у драматурга показано неплохо и чисто дворянское чаепитие. Но даже если исключить этот момент, то все остальное, что сообщает нам Островский о значении чаепития в купеческой среде, о чайных обычаях Замоскворечья, вовсе не направлено на то, чтобы представить этот вид русского застолья как некую чисто купеческую забаву или стиль купеческого досуга.

Такое представление сложилось у многих позднее, в начале XX века, да и то не столько на основе литературы того времени (хотя и она постаралась над односторонней подачей этого вопроса), сколько на основе деятельности художников, и особенно Кустодиева с его знаменитой «Купчихой», получившей широкую известность.

Островский же освещает все, что связано с чаем, чаепитием, с разговорами о пользе или вреде чая, с противопоставлением чая водке, в строгом соответствии с тем, как ставились все эти проблемы в русском обществе периода 40–80-х годов. И именно поэтому пьесы Островского сохраняют ныне для нас не только свой художественный, но и историко-бытовой интерес.

Дело в том, что начиная с 40-х годов XIX века резко расширился ввоз в Россию китайского чая, что было связано с целым рядом обстоятельств, в том числе и политических.

Испытывая давление европейских колониальных держав, Англии и Франции и запретив вывоз чая в Великобританию, китайское императорское правительство, ища поддержки у России, открыло впервые в истории Китая свою границу с Россией для беспрепятственного вывоза чая из Поднебесной империи. Был разрешен вывоз даже желтого, мандаринского чая, ранее запрещенный под страхом смертной казни.

Россия оказалась в 50–60-х годах в наилучшем положении из всех стран мира в деле снабжения китайским чаем, причем самыми разнообразными его сортами: от дешевых до сверхдорогих, что позволило приобщиться к чаю самым широким слоям населения. Цены на чай в России из-за сухопутной доставки также были самыми низкими в мире.

Все это имело последствия, и прежде всего расширение чайной торговли в стране, обогащение купцов-чаеторговцев, создание двух крупнейших мировых центров по торговле чаем в России – Ирбитской ярмарки для торговли чаем со Средней Азией, Персией, Ближним Востоком и Макарьевской ярмарки для торговли чаем с Европой. Укрепление русского купечества, продвижение чая как реэкспортной статьи товаров из России в Западную Европу, подрыв торговли кофе в западных губерниях России (Прибалтике, Западной Украине, Польше), где ранее господствовал австрийский и немецкий торговый капитал, вызвали конкурентную борьбу западных купцов против русских. В этой борьбе сильным средством подрыва русской чайной торговли стало распространение слухов о вреде чая, что в такой стране, как Россия, где население было неграмотно, доверчиво и совершенно не разбиралось в сути происходящих процессов в обществе, но зато было крайне падко ко всякой нелепице и слухам, давало превосходный эффект.

Беллетристика XIX века неоднократно отражала то, как «чайный» вопрос дебатировался в разных слоях русского общества, но никогда не объясняла сути этих явлений, а лишь фиксировала разные позиции, занимаемые той или иной стороной в пользу или против чая. Наиболее определенно опровергал глупости лишь М.Е. Салтыков-Щедрин. В его «Губернских очерках» приводится следующий диалог Хрептюгина с Архипом:

– Чай – «пустой напиток», а не дай нам его китайцы, так суматоха порядочная может из этого выйти!

– А правда ли, что в книжках пишут, будто чай – зелие, змеиным жиром крапленное?

– Пустяки, это все по неразумению. Рассуди ты сам: змея – гадина ядовитая, так может ли быть, чтоб мы о сию пору живы остались, жир ее каждый день пимши?

У Островского нет столь четкой, определенной авторской позиции защиты чая. Но его положительное отношение к чаю тем не менее несомненно. Однако он тоньше «аргументирует» свое позитивное отношение. Так, во-первых, он выдвигает неубедительные аргументы противников чая, которые не имеют заведомо никакого отношения к вопросу о вреде или пользе чая. В пьесе «Не сошлись характерами» противник чая заявляет, что «чай грешно пить, потому как из некрещеной земли идет». Но этот аргумент отводится весьма легко: мало ли что из таких земель везут – и изюм, и фрукты, и сладости, а ведь едят же их и греха в том нет; более того, все эти съедобные продукты постные.

Однако главный аргумент автора в защиту чая формируется им иным, косвенным образом. Как правило, у Островского рьяными противниками чая выступают самые отрицательные, самые неприятные и нечистоплотные в моральном отношении персонажи или же выпивохи: Аркашка Счастливцев в «Лесе», Аполлон Мурзавецкий в «Волках и овцах», Максим Беневоленский в «Бедной невесте» и т. п.

В результате получается, что чай не любят одни подлецы да заядлые пьяницы:

Анна Петровна. Чайку, Максим Дорофеевич, не угодно ли?

Беневоленский. Нет-с, покорно благодарю – я до него совсем не охотник.

Добротворский. Что, сударыня, за чай; не такие мы гости, чтобы чай пить. А вы велите-ка закусочку подать, так мы с Максим Дорофеичем по рюмочке бы выпили.

Анна Петровна. Сейчас, батюшка, сейчас. <…>

Беневоленский. Это ты недурно выдумал, Платон Маркыч. <…> Я обыкновенно в это время водку пью, такую уж привычку сделал.

Добротворский. Хе, хе, хе! А то что за чай! Что мы, дети, что ль, маленькие?!

После этих образно сформированных аргументов противников чая, разумеется, по-иному воспринимается и полупрезрительное замечание Счастливцева насчет того, что, мол, чай – это купеческое занятие, недостойное якобы людей «образованных».

И уж совсем не в пользу противников чая говорит краткая, но ставшая знаменитой реплика Мурзавецкого:

«Муа? Чаю? Ни за какие пряники!»

С другой стороны, Островский методически показывает, что чай в купечестве пользуется почетом либо у патриархальных женщин, либо у людей добрых, тихих, робких, скромных, порядочных или, по крайней мере, решительных, более положительных по сравнению с другими персонажами той же пьесы.

Не случайно поэтому Островский порой завершает действие или картину в своих пьесах как неким победным кличем такими, например, репликами:

Антрыгина. Маша, давай самовар! («Свои собаки грызутся, чужая не приставай!»);

Медынов. Пойду в огород к Федосье Ивановне чай пить («Старое по-новому»).

В то же время для остальных категорий людей – не явно плохих и не явно хороших – чаепитие в трактовке драматурга служит лишь маскировкой, прикрытием их пристрастия к «винцу», «мадерке», «рому», которые употребляются с чаем или даже под видом чая.

Так, в «Бесприданнице» купцы пьют с утра шампанское в трактире… в чайниках и расплачиваются «за чай», соблюдая таким образом «приличия» в глазах других посетителей.

В большинстве пьес у Островского чай заваривают на глазах у зрителей и распивают прямо на сцене в течение всего действия. Так это происходит в «Воспитаннице», «Не сошлись характерами», «Светит, да не греет», «Богатых невестах».

В тех же случаях, когда пьеса или ее отдельный акт не начинается с чаепития, а необходимость в нем возникает по ходу действия, обычно вслед за появлением сватьи, кумы, купца, купчихи или иного гостя немедленно следует приказание ключнице, служанке, тете или дочери: «Самоварчик согреть!» – и готовый самовар и чайный прибор вносятся на сцену.

В связи с этим Островский подробно разрабатывает, с одной стороны, чайный интерьер и весь арсенал (всю бутафорию) чайных принадлежностей – чайного приклада и чайного прибора, которые у него даны поистине с этнографической доскональностью, а с другой, что еще более важно с чисто литературной точки зрения, – дает весь набор лексики русского «чайного» языка, соперничая в тонкости его подбора с В. Далем.

Так, в качестве интерьера, в котором возможно чаепитие, у Островского фигурируют наряду со столовой, светелкой, гостиной, террасой, беседкой также двор перед домом, палисад или место под деревом, куда выносят стол, чтобы пить чай на свежем воздухе. Но одновременно с этим у него фигурирует и специальная чайная комната как совершенно особое помещение, где надлежит пить чай. Это, несомненно, гораздо богаче и разнообразнее, чем гостиная или комната, из которой двери ведут на террасу как традиционное место чаепития в дворянской драматургии.

В соответствии с этим и вырастает разнообразие предметов, входящих в чайный приклад и чайный прибор, что, разумеется, не должно проходить мимо внимания художников и режиссеров пьес Островского.

Если обобщать все, что можно собрать по этому вопросу в разных пьесах, то

в чайный приклад входят:

• Самовар

• Самоварная труба

• Уголья для самовара

• Поднос для самовара (подставка)

• Кипяток (вода)

• Два чайника (пара чая)

• Сухой чай

• Рафинад (голова сахара)

• Скатерть

• Салфетки

в чайный прибор входят:

• Самовар (вскипевший) с конфоркой (вставленной) и с заварочным чайником

• Поднос под самовар и подносик серебряный под заварочный чайник

• Чайное ситечко серебряное

• Чайная посуда на подносе (чашки, блюдца). Этот поднос со стола убирается

• Полоскательница и салфетка под нее льняная, толстая, браная

• Чайница фарфоровая для сухого чая

• Ложечка серебряная для накладывания чая, круглая, на особом блюдечке

• Сахарница серебряная (или фарфоровая, реже – хрустальная)

• Щипчики сахарные на маленьком подносике серебряном, одни или двое

• Розетки для варенья

• Ваза для варенья

• Плетенка для сушек или печенья (серебряная)

• Молочник-кувшинчик фарфоровый (для сливок)

• Полотенце чайное (льняное)

• Салфетки под чайные приборы (льняные; четыре – шесть – двенадцать)

Таким образом, чайный приклад это то, что как минимум должно находиться в распоряжении кухарки или ключницы, которая озабочена подготовкой самовара. Чайный же прибор это то, что находится отчасти в ведении внутренней, горничной прислуги (а не кухонной прислуги) и отчасти в личном ведении самой хозяйки или доверенной экономки. Это в первую очередь серебряная и фарфоровая посуда, стоящая в буфете, ключ от которого находится всегда у хозяйки. И, во-вторых, сухой чай, который хранится в особом отделении буфета или чаще в особом шкафу в личной комнате хозяйки, в специальном ящичке, шкатулке (деревянной), выстеленной внутри листиками серебра или олова, где и лежат цыбики чая или стоят чайницы с чаем. Ключ от этой чайной шкатулки находится также у хозяйки. В «Бедность не порок» есть такие реплики: «На-ка тебе ключи-то от чаю. <…> Вон там в шкапу чай-то, в ящичке красненьком».

Под стать чайной бутафории чрезвычайно разнообразно представлена у Островского и русская «чайная» лексика, русский «самоварно-чайный» жаргон, совершенно не переводимый на другие языки. Остановимся на нем подробнее, комментируя «чайную» лексику персонажей драм Островского в порядке последовательности подготовки чая.

Приведем диалог Домны Пантелеевны с кухаркой Матреной из «Талантов и поклонников», где эта «чайносамоварная» лексика сосредоточена в наиболее концентрированном виде.

Домна Пантелеевна. Самовар-то готов у тебя?

Матрена. Развела, гляди, зашумит скоро.

Домна Пантелеевна. А зашумит, так прикрой.

Матрена. Что его прикрывать-то! Наш самовар и зашумит, так не скоро кипеть-то сберется; уж он поет-поет на разные голоса, надсаждается-надсаждается, а все толку мало; а раздувать примешься, так он хуже, ровно тебе насмех. У меня с ним брани немало бывает.

А теперь переведем этот диалог на современный язык, прокомментировав его.

Развести или поставить самовар. То есть совершить целый комплекс действий: наполнить самоварную топку углями и лучинками; залить воду в самовар; зажечь лучину или бумагу и развести с их помощью огонь в топке; раздуть угли после того, как загорелась лучина, и ждать, чтобы угли также разгорелись; поставить трубу самовара, чтобы создать тягу и заставить топку гореть ровно и сильно.

Самовар шумит. Самовар шумит тогда, когда появляется характерный, ровный гул самовара. Это происходит в тот момент, когда вода уже равномерно прогрелась, угли прогорели и раскалились докрасна, так что вся топка горит спокойным, бездымным и невидимым огнем, лишь источая жар. Возникающий в это время характерный звук, называемый в России шумом самовара, служит верным предвестником скорого закипания. По этому сигналу самовар освобождают от трубы, надевают конфорку для чайника, берут самовар с кухни с пола и несут его на стол.

Пока проделываются все эти операции, самовар, поставленный на стол, уже спустя две-три минуты закипает, и в эти-то минуты аранжируют посуду, ставят варенье, вазы с печеньем – словом, делают все последние приготовления к началу чаепития.

Но иногда, пошумев, самовар не закипает, а постепенно начинает убавлять свой шум. Это означает, что самовар глохнет. Этому бывает немало причин, но главная и самая обычная состоит в том, что самовар стар, сильно подержан, на его стенках внутри, как в резервуаре, так и в топке, образовались наросты толстого слоя накипи и смолы, от которых самовар давно не чистили. Именно таков случай с самоваром Домны Пантелеевны, женщины не только бедной, но и скупой. В женском хозяйстве Домны Пантелеевны, где некому почистить самовар, где ни сама хозяйка, ни тем более ее дочь-актриса не занимаются хозяйством, где переезды с квартиры на квартиру и из города в город мешают завести хорошее хозяйство, деталь с глохнущим самоваром призвана ясно обрисовать зрителю истинное положение Негиной и, естественно, подготовить его к развитию и финалу пьесы.

Обычно, когда самовар начинает глохнуть, его стараются оживить, раздувая угли, усиливая их жар, хотя бы на какие-то мгновения. Если угли еще не полностью прогорели, то раздувание помогает. Но если самовар очень стар, если накипь на его стенках толста, то уже ничего не помогает: Матренин самовар таким приемом уже не спасешь. Значит, надо либо добавлять новое топливо, угли, а это и накладно, и, главное, задержит приготовление, ибо самовар вновь начнет дымить, вода перекипит и ставить его на стол в таком состоянии будет невозможно: надо ждать, пока угли прогорят до тихого безогневого жара.

Прикрыть самовар. Если самовар сильно шумит, то есть сигнализирует, что он скоро закипит, а хозяева еще не успели собрать на стол или хотят, чтобы самовар закипел через несколько минут, к приходу гостей, то его прикрывают: ставят на конфорку фарфоровый заварочный чайник для согревания (обычно пустой). Это сразу уменьшает приток воздуха, снижает тягу, и, следовательно, дальнейший переход от шума самовара к его закипанию происходит более замедленно, растянуто. Но самовар Домны Пантелеевны вообще способен прекратить действовать, если его прикроют. И поэтому Матрена указывает хозяйке, что наш самовар нельзя прикрывать, он совсем тогда заглохнет.

Самовар поет. Не имея достаточно высокой температуры в топке и не будучи способным поднять необходимую силу пара для того, чтобы закипеть, но и в то же время обладая еще остаточной температурой нагрева или некоторым количеством непрогоревших углей, самовар с толстым наростом накипи пребывает некоторое время в промежуточном состоянии: он не может закипеть, но еще и не глохнет и работает как бы вхолостую. В это время шум, нарастающий ровный гул самовара сменяется тонким «сольным» звуком, тембр и сила которого зависят от толщины нароста накипи: либо тоньше, фальцетом, либо чуть глуше – типа тихого гудения. Именно об этом явлении говорят, что самовар поет. Это пение иногда действительно напоминает мотив, ибо сольный тонкий звук постепенно переходит в более глухой, а порой вновь сменяется тонким. Тогда-то и говорят, что самовар поет на разные голоса, или надсаживается. Обычно закипание в таких случаях наступает весьма медленно или вовсе не наступает. Вода в таких самоварах делается невкусной, а следовательно, и чай получается плохой.

Самовар кипит. При нормальном нагревании самовар, пошумев некоторое время, закипает; это значит, что шум сменяется другим звуком – спокойным, едва слышным, но ощутимым клекотом кипящей воды. Этот момент и называется закипанием самовара. Самовар закипел. Самовар кипит. Самовар готов!

Заварить чай. Именно с этого момента можно и нужно как можно скорее заваривать чай: согретый фарфоровый чайник снимают с конфорки, засыпают туда несколько ложечек сухого чая, ставят на поднос перед краном самовара и наливают туда кипяток. Вначале до половины, и вновь ставят на конфорку, затем через 4–5 минут – дополна. Заварка произведена.

Разливать чай. Когда чай заварен, то его начинают разливать всем сидящим за столом. Делает это обычно хозяйка или ее дочь. Это значит, что хозяйка, сидящая у самовара, наливает в чашку каждого заварку из заварочного фарфорового чайника, а затем доливает в нее кипяток из самовара.

Когда чай из заварочного чайника наполовину разлит, то в него вновь доливают из самовара новый кипяток, но не дополна, и ставят на пару минут фарфоровый чайник на конфорку.

Затем процедура розлива повторяется, как и прежде.

Островский в ряде пьес полностью или частично демонстрирует эту церемонию русского чаепития.

Не обходит драматург вниманием и различное время чаепития в России. Оно также довольно разнообразно представлено в его пьесах, где используется как немаловажный акцент для обрисовки настроения, атмосферы действия.

С одной стороны, дворянское чаепитие – утреннее, завтрак, завершаемый или, вернее, сопровождаемый чаем.

С другой стороны, чай по-купечески – в любое время суток. И с утра, за завтраком, и до обеда, в полдень, и после обеда, и после послеобеденного сна, и до ужина, и во время ужина, и после ужина в особый чайный паужин, перед сном, а кроме того, в любом случае, в любое время, когда придут гости, даже если непосредственно перед их приходом уже отпили чай; иной раз пьют и после гостей, после их ухода – «перепивают чай», чувствуя себя повольготнее. Словом, чай пьют круглый день, а то и посреди ночи – как в урочное, так и в неурочное время. Именно это и называется «пить чай по-русски» или «чаепитие по-купечески», в отличие от строгого распорядка дворянского чаепития.

Поскольку в результате такого постоянного, повседневного, круглосуточного чаепития стала все же складываться какая-то культура чая, то и это явление также отражается в пьесах Островского.

Его положительные герои, даже если они бедны, но благородны своими чувствами, покупают и заваривают дорогой чай лучших сортов («Не было ни гроша, да вдруг алтын»). И, как правило, хорошо разбираются, в чем состоит суть качества готового чайного напитка.

Естественно, что в пьесах Островского мы встречаем самые разнообразные способы чаепития, в смысле продуктов, сопровождающих чай.

Чай пьют просто так – свежий. С сахаром вприкуску. С молоком. Со сливками холодными и со сливками «русскими», «кипячеными», то есть со сливочными пенками.

Для русского чаепития характерно использование с чаем различных хлебных изделий, и Островский демонстрирует эту особенность. У него пьют чай с ситным хлебом, с калачами («калачиками»), с баранками-сушками, с пряниками, с печеньем, со сладкими пирожками, с пирожными, с тортами, а также с разнообразными кондитерскими изделиями – с безе, с конфетами.

Представлено и другое, более патриархальное направление русского чаепития: с добавками растительного происхождения – чай с вареньем, чай с изюмом, чай с лимоном, чай, заваренный с липовым цветом.

И конечно, в этот поистине энциклопедический перечень видов чаепития на сцене включены и такие характерные для русского стола виды, которые предусматривают добавки к чаю алкогольных напитков. Так, чай с ромом, широко известный со времен войны 1812 года и неоднократно отмеченный А.С. Пушкиным, получает у Островского такие дополнения, как чай с мадерой и чай с кизлярской водкой – с особым видом коньяка, приготавливаемого на Северном Кавказе в результате фруктового винокурения. Это как раз те новинки, которыми отличалась вторая половина XIX века, ознаменовавшаяся новой вспышкой русского пьянства в связи с «успехами» русского винокурения после 1861 года.

Именно как на антипод чая обращает внимание Островский в своих пьесах на еще более распространенное, чем чаепитие по-русски, пристрастие разных слоев русского общества к «горячительным» напиткам. Даже говоря о чае, демонстрируя разные варианты чаепития в дворянской, купеческой, чиновничьей, мещанской и крестьянской среде, Островский тут же, как бы параллельно, показывает и горячих адептов алкоголя – от начинающих, еще крепко стоящих на ногах выпивох до совершенно опустившихся, разрушенных и уничтоженных алкоголем людей.

Водка и закусочка – непременные атрибуты большинства пьес Островского, ибо 50–70-е годы были, что называется, пиком распространения именно этой формы застолья, в то время как обед в его двух главных формах: домашний, семейный и ресторанный, банкетный и званый – стал превращаться в более редкое и более дорогостоящее мероприятие. Мелкий же люд, мещанство, свахи, богомолки, чиновничество, купеческие приказчики, конторщики в основном пробавлялись в трактирах либо чаем с ситным, либо – если удавалось перехватить при посещении купцов – закуской с неизменной рюмкой водки. Именно эта еда на ходу, еда без того, чтобы после нее поспать, отдохнуть, отличала весь «зависимый», исполненный холопьего раболепства и одновременно привыкший быть иждивенцем малоденежный люд как от «благородных», так и от работодателей, от тех, кто владел и капиталом, и недвижимостью, кто «мог заказывать музыку». Другой категорией лиц, падких на закуску с водкой и привыкших рассчитывать на чужие харчи, были всякие авантюристы, проходимцы, которых породила эпоха «чумазого капитализма», в том числе и представители обедневшего, вырождавшегося и опускавшегося дворянства.

Отрицательное отношение Островского ко всем этим типам ярко проявилось в том, как он рисовал их взаимоотношения с разного рода алкогольными напитками, на первом месте среди которых всегда стояла водка.

Подобно тому как ряд пьес Островского открывается непосредственно с приготовления или подачи чая, так и ряд других пьес он начинает с алкогольных напитков.

«На бойком месте» сразу начинается с выпивки – и не рюмки, как обычно, а стакана водки, что вызывает определенное отношение у зрителя к действующим лицам. В других пьесах, в соответствии с их содержанием и характером персонажей, начала действия включали и другие алкогольные напитки.

Так, «Красавец-мужчина» начинается со следующего диалога:

Пьер (ложась на садовый диван). Жорж, ты что пил сейчас?

Жорж. Коньяк.

Пьер. Хорошо?

Жорж. Выпей, так узнаешь.

Аналогично и начало «Не от мира сего»:

(Мардарий входит… с подносом, на котором пустая бутылка шампанского.)

Елохов. Что это? Шампанское пьют? Пивали и мы шампанское, пивали, друг, пивали.

Такое шокирующее начало пьесы предстает как определенный драматический прием. Этот прием чрезвычайно интересен и психологически не столь прост, как это может показаться при первом взгляде, ибо зритель всегда будет пребывать в нерешительности между убеждением, что он догадывается о характере «музыки» по первым ее «тактам», и сомнением: можно ли все же считать первые реплики чем-то серьезным, имеющим отношение ко всей пьесе. «Кулинарное» содержание этих реплик увеличивает шансы на то, что они врезаются в память зрителя, запоминаются.

Хорошо зная характер простого, полуграмотного или вовсе не грамотного, мужика (каким был, разумеется, всякий купец и мещанин, а не только крестьянин),

Островский психологически верно применяет самый доходчивый для русского человека аргумент – количественный.

Он всегда служил для примитивных, механистически мыслящих натур главным критерием в оценке действительности. (Кстати, этот критерий остался до сих пор, к сожалению, единственно определяющим.) Не только в сказках можно обнаружить характерную присказку: «А где моя большая ложка?» Она постоянно присутствует и действует в нашей современной бытовой жизни: в магазине, на базаре, покупая, скажем, картошку, яблоки, рыбу и другой товар, идущий на вес, все равно стараются выбрать или попросить экземпляры покрупнее, побольше размером, как это было встарь, когда расчет велся на штуки! Точно так же жадно хватают всего побольше: мыло, соль, спички, стиральный порошок – независимо от того, есть в этом острая необходимость или нет. Эта плебейская, рабская, мужичья, деревенская привычка («запас сумы не тянет») была хорошо известна Островскому и воспринималась им остро на фоне той дореформенной относительной «идиллии», когда мужичьи привычки и критерии еще не могли быть обнаружены без осуждения со стороны общественного мнения, определяющегося «образованными классами», как тогда говорили о дворянской и прогрессивной разночинной интеллигенции.

Так вот, Островский, учитывая убедительность количественных аргументов для русского человека по сравнению с качественными, именно таким приемом иллюстрирует и показывает чудовищность пьянства. Он опять-таки ничего и никого не осуждает, он дает объективную картину, выраженную числом, количеством выпитого, предоставляя самому зрителю сделать выводы из весьма наглядных данных. Драматург ничего не открывает заново, он использует тот же прием количественного показа кулинарного антуража, который применял Фонвизин. Но у Островского его количественные алкогольные данные никогда не вызывают смеха публики. Ибо Островский не демонстрирует эти количественные показатели, как Фонвизин, в один присест, а растягивает их в течение всей пьесы, рисуя тем самым и суммарное количество выпитого, и процесс превращения человека в пьяницу.

Вот как он это делает, например, в пьесе «Свои люди – сочтемся». Уже в первом действии появляется фигура стряпчего Рисположенского – внешне чрезвычайно деликатного, милейшего, скромного человека, как о том свидетельствует его первая реплика, обращенная к хозяйке, когда его приглашают за стол закусить чем бог послал. Увидав поданные к закуске вина и графинчик с водкой, Рисположенский вежливо спрашивает хозяйку: «Что это, водочка у вас? Я… рюмочку выпью».

На фоне наглых, бесцеремонных образов стряпчих русской действительности и русской драматургии Рисположенский уже одной фразой, в которой так и сквозит деликатность, чрезвычайно располагает к себе. Однако Островский последовательно разрушает это впечатление, заставляя своего персонажа повторять ту же самую фразу на протяжении всей пьесы тринадцать раз – чертову дюжину! Причем в каждом явлении, где он появляется, Рисположенский произносит эту стереотипную фразу ровно три раза, выпивая после каждой ровно по одной рюмке. Таким образом, зритель привыкает уже к середине пьесы, что норма Рисположенского – это три рюмки, причем он эту норму строго выдерживает. И хотя вначале и это «образцовое воздержание» производит положительное впечатление (мол, вот, все же может держать себя в рамках человек!), в конце концов, простое арифметическое действие показывает зрителю, что Рисположенский не так уж и «воздержан» – он успевает выпить в течение пьесы 39 рюмок водки. Если считать, что рюмки, которыми тогда пользовались купцы, соответствовали шкалику, или получарке, то есть составляли ровно одну десятую часть водочной бутылки того времени, или 61,5 мл, что на вес было чуть более 50 г, то, выпивая 39 рюмок водки, Рисположенский осушал, следовательно, почти четыре полные бутылки, а если уж быть совершенно точным: 1,845 + 0,553,5 = 2,398,5 л, или 2 л 400 мл, или, более округленно, 2,5 л водки!

Вот вам и «скромный», знающий свою «меру», «воздержанный», держащий себя в руках и границах приличия человек!

Но и это еще не все. В течение пьесы из реплик Рисположенского выясняется, что он пьет только водку – все остальное, как он твердо заявляет, ему «претит», ибо другие алкогольные напитки его натура «не приемлет». Окружающие не понимают Рисположенского, когда он решительно отказывается от всего, кроме водки. Они, как обычно, люди недалекие, рассматривают эти отказы как знак «неуважения» к ним и льют вино или шампанское, от которого отказывается Рисположенский, ему… за воротник! Однако Рисположенский тверд в своем убеждении. Он действительно не «всеядный алкоголик», и Островский не показывает его пьяным или даже подвыпившим на сцене, вопреки тому количеству водки, которое он выпивает.

Почему так поступает драматург, об этом мы скажем чуть позже. А пока посмотрим, как осуществляет он свой «количественный» показ пьянства в других пьесах.

В «На бойком месте» фигурирует графин водки, подаваемый одному человеку, равный в XIX веке штофу, то есть 1,2 л, и пьют там, как уже упоминалось, не рюмками, а сразу стаканами. В пьесе «В чужом пиру похмелье» также «задействован» графин водки с красноречивым авторским пояснением: без закуски! В «Горячем сердце» Наркис выпивает пять стаканов и рюмку водки – тоже штоф водки (одну десятую ведра). В пьесах конца 70-х – начала 80-х годов у Островского мастеровым подносят уже не рюмку, а стакан. В «Старом по-новому» купец приносит в подарок ведерко «очищенной», то есть 12 л лучшей водки, или десять штофов (на семью); исходя из количества действующих лиц в этой пьесе – по штофу с лишним на человека. В «Правда – хорошо, а счастье лучше» употреблено выражение «спросить полуторный» в ресторане, то есть штоф в 1,83 л. В «Не все коту масленица» купец выпивает в ресторане «два полуторных» стакана коньяка. Поскольку граненый стакан в XIX веке содержал 184 мл жидкости, то полуторный стакан должен был вмещать 276 мл, а два полуторных, следовательно, составляли 552 мл – более пол-литра коньяка. Беневоленский в «Бедной невесте» выпивает в одно явление целых пять рюмок, причем четвертую и пятую, так сказать, на ходу, уже попрощавшись с хозяевами и стоя в дверях. Но пять рюмок – это солидная порция в 305 г водки за раз. Мурзавецкий в «Волках и овцах» считает минимумом «флакончик» водки, как он «вежливо» именует поллитровку.

В «Талантах и поклонниках» чрезвычайно много и часто по ходу пьесы пьют актеры. О количестве выпитого автор ни в ремарках, ни в репликах ничего не сообщает. Но в финале пьесы, когда два актера – Вася и Трагик – оказываются уже чрезвычайно сильно подвыпившими, в чем признаются сами, драматург весьма эффектно формирует их две архикраткие реплики «под занавес»: «Вася. Шампанского! Трагик. Полдюжины!»

Поскольку бутылки шампанского в течение всего прошлого века были стандартны во всем мире и вмещали 0,842 мл жидкости, то полдюжины, или шесть бутылок, составляли почти точно 5 л этого «друга веселости», как любили именовать шампанское поэты пушкинской поры – 5,052 л на двоих, или по 2,5 л на брата!

Таким образом, индивидуальные «нормы» водки и других алкогольных напитков колеблются в пьесах Островского от примерно 200 (183 мл) до 552 мл за один присест, а общее количество выпитого «за пьесу» на человека – от одного литра до двух с половиной.

Однако отнюдь не Рисположенский, выпивающий за пьесу два штофа водки, выглядит фактически самым большим пьяницей. Пьяницами, жадными и неразборчивыми до выпивки, выглядят Беневоленский («Бедная невеста»), Вася, Трагик и другие актеры в «Талантах и поклонниках», Счастливцев в «Лесе», Робинзон в «Бесприданнице», Мурзавецкий в «Волках и овцах», Маломальский в «Не в свои сани не садись», и уж самым-самым пьяницей оказывается Прохор Гаврилыч Васютин («Старый друг лучше новых двух»), который, собираясь к «благородной» невесте, «для храбрости» выпивает по совету своего дружка-купца вначале рюмку виноградного вина, а вслед за ней (поскольку виноградное вино на него не действует) еще восемь рюмок этого же вина, что в пересчете на литры составляет примерно 560 мл. Дорогой жениха развозит, поскольку он, привыкнув к водке, плохо переносит действие виноградного вина, и его сватовство расстраивается.

Если мы сопоставим этот случай, где Островский показывает совершенно «нетранспортабельного пьяного», выпившего 0,5 л, в то время как другие держатся на ногах при литре (Наркис) и даже двух (Рисположенский), то поймем, что драматург совершенно определенно в целом ряде пьес проводит одну и ту же мысль: скотское опьянение является, как правило, следствием алкогольной неразборчивости, смешения разных напитков, в то время как последовательное употребление только водки не ведет к тяжелой форме алкоголизма. Действительно, наряду с Рисположенским, доказывающим своим примером одну половину этого постулата, Островский выводит целый ряд лиц, дающих аргумент для другой половины этой же сентенции.

Так, Беневоленский потому алкоголик, что пьет не только почти двойную «порцию» водки (пять вместо трех рюмок), но и не отказывается от хереса, пунша, рома и иного «винца». Точно таким же алкоголиком, только тайным, не явным, предстает Добротворский («Бедная невеста»), который для маскировки отказывается от чая, но которого автор весьма убедительно разоблачает к концу пьесы в сцене в трактире.

Добротворский. Ты что это, любезный, несешь?

Официант. Чай-с.

Добротворский. А рому-то что ж не захватил?

Официант. Сперва так обнесем-с!

Добротворский. Эх, братец! Не знаешь ты, кого чем потчевать…

Официант. Дарья Семеновна, пожалуйте рому-с. <…> Рому требуют-с.

(Берет бутылку и ставит на поднос.)

Добротворский. Дай уж и мне, я тут к сторонке сяду, на просторе пуншику попью.

Все персонажи, которых мы привели выше как пример пьяниц у Островского, пьют в течение пьесы разные напитки, не делая между ними различия:

Счастливцев – водку, домашнюю наливочку, шампанское, ром.

Робинзон – водку, поддельное бургонское, разные вина, ром, портвейн. (Жженку пить на остров его уже не взяли – он и так был хорош.)

Мурзавецкий – водку, ром и мечтает о том, чтобы выпить крамбамбуль – смесь разных алкогольных напитков.

Актеры в «Талантах и поклонниках» пьют все, что подвернется.

Маломальский дает себя потчевать «лиссабончиком» (португальское крепленое вино), затем переходит к «ерофеичу домашнему» и даже пробует шампанское.

В то же время положительный герой из «Не в свои сани не садись», Русаков, на предложение Бородкина: «Не прикажете ли рюмочку лиссабончику?» – твердо, решительно, подобно Рисположенскому, отвечает: «Нет, я этого, брат, не пью. А вот с дорожки-то ты бы, сват, велел подать рюмочку ерофеичу».

Действительно, ерофеич – один из лучших видов так называемых русских водок – передвоенных, а иногда и перетроенных (ректифицированных) хлебных спиртов, настоянных на натуральных травах.

Так что через все творчество Островского проходит совершенно четкая мысль, что из всего ассортимента алкогольных напитков водка является самым «безобидным», наименее вредным, не ведущим к тяжелым формам алкоголизма, поскольку при ее высоком качестве она не вызывает похмельного синдрома.

Этот вывод Островский суммировал фактически в пьесе «Последняя жертва», которая является самой «кулинарной» из всех его произведений, поскольку там сосредоточен самый разнообразный и самый подробный кулинарный антураж, относящийся к винно-водочным изделиям, к закускам, к европейской и русской ресторанной кухне и даже к вопросу, который встречается единственный раз во всей драматургии Островского – к «восточной» кухне. В этой пьесе приводится самое подробное меню ресторанного обеда второй половины 70-х годов в России, и здесь же Островский помещает диалог, который, по сути дела, является рекламой и дифирамбом московской водке. Действие происходит в московском трактире Троицкий.

Иногородний…Какое это заведение бесподобное-с.

Москвич. Чего лучше!

Иногородний (с чувством). Водка, возьмите!

Москвич. Где же ей и быть!

Иногородний (с пафосом). В мире нет-с!

Москвич. Да, на то Москва.

Этот пассаж, который, к сожалению, прошляпили наши литературоведы, принимавшие его за… иронико-комический, не случайно был «инкрустирован» в пьесу, написанную и сыгранную на московской сцене в сезон 1877/78 года.

Само по себе это время – время Русско-турецкой войны, последней из серии многочисленных русско-турецких войн за два века, в связи с которой Россия вновь после бесславного Парижского мира (1856) вышла на европейскую арену в ранге великой державы. Правда, позиция бисмарковской Германии на международной конференции помешала России закрепить выгодный для нее Сан-Стефанский мир (1878) с Турцией, и ее права в отношении новых границ на Кавказе, а также ее влияние на Балканах подверглись «урезыванию» со стороны Берлинского конгресса европейских государств, поддержавшего линию Бисмарка на сдерживание России.

Враждебная политика прусского милитаризма и германского империализма в отношении России возбудила интерес к Германии как к новому врагу России, и поэтому русская пресса, русская общественность пристально следила за всем, что происходит в Германии, и за тем, как там относятся к России. Вот почему все, что писалось в немецких газетах этого времени о России, было предметом интереса и внимания русской общественности.

Как известно, в 1876 году Энгельс написал статью «Прусская водка в германском рейхстаге», где ругал прусскую вредную картофельно-свекольную сивушную водку и восхвалял качество русской ржаной водки, не дающей побочных отрицательных эффектов в виде головной боли и не вызывающей похмельного синдрома.

Ф. Энгельс подчеркивал в своей статье, что в то время как прусскую водку, познав ее отрицательные качества, будут отныне изгонять все страны, куда она проникла как более дешевая, русскую водку будут покупать не только по всей Европе, но и в самой Германии, где потребитель тоже откажется от отечественной сивухи. «Вполне понятно, – писал Энгельс, – что русская конкуренция внушает зловещий ужас нашим «шнапс-юнкерам». Благодаря русской конкуренции приближается тот день… когда «славная» прусская водочная промышленность исчезнет с мирового рынка и, в лучшем случае, будет еще накачивать сивухой внутригерманский рынок. Но в тот день, когда у прусских юнкеров будет отнят водочный шлем и у них останется только шлем фамильного герба… наступит конец Пруссии. С падением винокурения рушится прусский милитаризм, без него Пруссия – ничто. Весь остальной мир будет ликовать, что наконец покончено раз и навсегда с прусским сивушным ядом»[28].

Эта статья Энгельса была замечена хозяйственными кругами России, и слухи о том, что в Германии нашелся экономист, который предрекает успех русскому экспорту водки в Германию, дошел до русских торгово-купеческих сфер, хотя, конечно, в искаженном пересказе, где выхолащивалась его политическая суть.

Однако в связи с этим важно отметить, что Островский находился в курсе не только бытовых «этнографических» проблем купечества, но и в курсе экономического положения России на мировом рынке. Подобно тому как он имел представление о конкурентной борьбе на международном и внутрироссийском чайном рынке, он точно так же располагал информацией и насчет обстановки, складывающейся на мировом рынке водки. Поэтому драматург счел необходимым отразить то, что было ему известно, в пьесе, написанной и поставленной в год победы русского оружия. То, что Германия сделала все, чтобы ущемить дипломатические успехи России, урезать их, побудило Островского подчеркнуть мировое значение русской водки, ее мировой высший стандарт, чтобы тем самым дать «щелчок немецким юнкерам», сбить форс с германских винокуров.

Островский не только в «Последней жертве» касается вопросов качества водки, но и фиксирует свое знакомство с этими проблемами в ряде других произведений 70–80-х годов: «Не было ни гроша, да вдруг алтын» (1874) и в «Старом по-новому» (1882). Из этих пьес видно, что он следил за «водочным вопросом» в России, был в курсе всех биржевых и рыночных изменений и, что весьма примечательно, вносил все происходившие в этой области новости в свои пьесы. Конечно, можно объяснять это тем, что Островский, зная, насколько зритель любого сословия интересовался всем, что касалось новых сортов водки, просто не мог отставать в этих вопросах от зрителей. Но каковы бы ни были причины внимания к этим вопросам Островского, они факт.

Так, в пьесе 1874 года один из персонажей говорит: «Особенной попотчевать могу». А в пьесе, написанной в 1882 году, в ремарке указывается, что купец приносит в подарок ведерко «очищенной». В обоих случаях опущено существительное «водка». Для современного читателя, даже если из контекста понятно, о чем идет речь, совершенно пролетает мимо ушей смысл обоих прилагательных, их история и причины возникновения, и они воспринимаются в лучшем случае как простые «жаргонные» определения, якобы всегда существовавшие в связи с водкой, как некие ее «народные» эпитеты.

На самом деле все обстоит иначе.

Дело в том, что в Москве в 1874 году существовали три знаменитые водочные фирмы, каждая из которых выпускала водку в различных упаковках, фасовках и разного качества:

• фирма Петра Смирнова (П.А. Смирнова), основанная в 1860 году;

• фирма И.А. Смирнова, стартовавшая на два года позже;

• фирма вдовы М.А. Попова, основанная в 1863 году.

Крупнейшей была фирма П.А. Смирнова; она производила массовый выпуск водки, относительно дешевой, и пользовалась популярностью у простого народа. Но «смирновка», как ее стали называть, была водкой невысокого качества из-за технологических нарушений, допускаемых ради прибыли. (Смирнова не раз штрафовали за это.)

Водка И.А. Смирнова была лучше, предназначалась для более взыскательной публики и была несколько дороже.

Лучшей из всех считалась водка «Вдовы Попова», вырабатывавшаяся из ржаного зерна по старому фирменному рецепту дореформенного владельца винокурни М.А. Попова. Она отличалась питкостью, бархатистостью, приятным вкусом, не давала сивушно-похмельного синдрома. К 1870 году она стала широко известна в России под жаргонной кличкой «поповка», или «московская водка», а в 1873-м получила официальное название особенной, обозначенное на этикетке: «Водка московская (особенная) вдовы М.А. Попова».

В начале 80-х годов встал вопрос о создании государственных винокурен с целью установления общероссийского стандарта на водку. Однако еще до создания государственных предприятий было решено установить контроль за производством на частных заводах и присваивать готовой продукции тех заводов, которые удовлетворяли стандартным требованиям, то есть вводили единый режим фильтрации, использовали ректифицированный спирт, соблюдали определенные санитарные нормы и давали продукцию высокого качества, наименование очищенной водки.

Таким образом, особенная – это водка московского завода Попова, а очищенная – это водка любого водочного завода в России, отвечавшая госстандарту 80-х годов.

Вообще изделия водочного типа, основанные на русских традиционных принципах изготовления, пользуются у Островского гораздо большим авторским уважением, не говоря уже о той оценке, которую им дают действующие лица. Мы уже отмечали, что ерофеич расценивается драматургом выше европейских знаменитых вин и что в ремарке этот вид алкогольного напитка назван водкой. Следует пояснить, что это не совсем так. Конечно, были домашние ерофеичи кустарного производства, которые представляли собой двоенную ароматизированную русскую водку или даже просто настойку из простой водки на травах. В быту действительно такую сдобренную травкой водку называли ерофеичем. На самом же деле ерофеич – это ректифицированный спирт, отличающийся принципиально от водок тем, что после ректификации он не разбавлялся водой до 40°, а сохранял крепость примерно 70–73° (после тройной перегонки – троения), применялся для настаивания трав (лекарственных!) или же перегонялся третий раз с какой-либо травой (например, со зверобоем) по типу «русских водок». Однако настоящие ерофеичи (их изобретение относится к 1768 году) всегда представляли собой настойку ректификата-спирта на травах.

Другим видом «домашних» водок, упоминаемых героями Островского почти что с вожделением, является листовка («Трудовой хлеб»). Это название, а тем более его смысл, напрасно было бы искать в русских лингвистических, этимологических и даже областных словарях. Вот почему в некоторых изданиях пьес Островского это слово иногда бывает исправлено (по орфографическим словарям) на лестовка, что, однако, бессмысленно, если мы обратимся к контексту пьесы. Там речь идет о «графинчике листовочки с селянкой», в то время как лестовка – слово, широко распространенное в России XIX века, – означает поминальный пирог с маком и медом, особенно популярный в Южной России (Орловщина, Курская и Белгородская области). Между тем листовка – слово даже не областное, а, так сказать, «районное», местное, применявшееся в Замоскворечье, в Москве, да и то лишь завсегдатаями ресторана Гурина. Именно там подавалась своя, особая водка, которая представляла собой высшие, чистейшие фракции простой водки, передвоенная со смородиновым листом в самом трактире на собственном небольшом «кубике» и потому, во-первых, более чистая, совершенная, свежая (!) и к тому же обладавшая тончайшим, «негромким», не резким, но ощутимым и приятным ароматом свежей смородины, столь хорошо сочетавшимся со всевозможными русскими закусками и горячими блюдами, в том числе и селянкой.

Хорошее отношение Островского к качеству и особым вкусовым свойствам разных видов русской водки, которое отразилось в его пьесах второй половины 70-х – начала 80-х годов, нельзя расценивать, как изменение его общего отрицательного отношения к пьянству. Линия осуждения пьянства четко просматривается во всех пьесах и в почти символическом противопоставлении чая спиртным изделиям.

С особой наглядностью это, конечно, показано в пьесах 50–60-х годов. Например, в «Бедной невесте», которая начинается чаепитием, мирной, скромной семейной сценой за самоваром, и кончается, можно сказать, всеобщим пьянством в каком-то захудалом трактире, где пьют уже не только пьяница-жених Беневоленский, но и сват Добротворский, и даже мать невесты Анна Петровна, где невесту, по сути дела, пропивают и именно в день свадьбы происходит пьяно-пошлый, грязный скандал.

Однако Островский, особенно в зрелом возрасте, не столь механически подходит к символизированию чая и водки, как в раннем творчестве, а более диалектически. Так, в «бальзаминовских» пьесах, связанных между собой общностью сюжета и действующих лиц, развитие идет также от «воды» к «водке» или, точнее, от чая, этого семейного напитка Бальзаминовых. Но автор вкладывает в них иное символическое значение, чем это делается им обычно: вода, стакан которой в расстроенных чувствах требует Устрашимов после того, как ему кажется, что Бальзаминов отбил у него Антрыгину, символизирует здесь отнюдь не трезвость и моральную чистоту, а просто безволие, пассивность, растерянность, в то время как уже чай (по сравнению с водой) предстает чем-то значительно более существенным. Но это только на первых порах так. Во второй части «бальзаминовского» цикла, когда герою наконец удается получить богатую невесту, он дает немедленную отставку чаю как символу своей глуповатой матушки, отождествляя при этом полностью чай с водой. И как символ победы, символ процветающего купечества, а не вдовьего, полумещанского существования на столе появляются водка и закуска.

Таким образом, Островский вовсе не придерживается каких-то застывших схем в своем творчестве. Акценты, которые он расставляет, меняются со временем, но не потому, что меняются принципиальные убеждения Островского, а потому, что меняется историческая обстановка и в ее «новом интерьере» по-новому видится место и прежних объектов, по-новому обнаруживается соотношение этих объектов между собой, а отсюда меняется и их конкретное значение в ситуации определенной пьесы. Все это Островский чутко отражает при помощи разных приемов, и в том числе достаточно наглядно при помощи кулинарного антуража.

В драматургии 60–80-х годов Островский уточняет некоторые понятия, о которых он так же, но, быть может, менее нюансированно высказывался и в своих ранних пьесах. Так, не водка сама по себе, как пищевой продукт, но алкогольные напитки вообще, в их совокупности, а еще более темнота и безалаберность русской жизни, безвыходность ситуаций, в которые попадают люди вследствие собственных отрицательных качеств, безволия или произвола со стороны других – вот где корень «русской трагедии», вот где, в частности, причина русского пьянства. И здесь усматривается общность его взглядов с М.Е. Салтыковым-Щедриным, хотя опять-таки открыто Островский не высказывается: он делает это косвенно, демонстрируя действительность и действующих в ее рамках людей в их «натуральном виде».

Вот почему Островский как бы переключает акцент с критики водки на критику других алкогольных напитков.

В своих «дворянских» пьесах он окончательно «развенчивает» шампанское, в котором, собственно, и погибло русское дворянство, спившись или пропив на шампанском свое состояние и общественное положение. У Островского шампанское – напиток богемы или людей с подмоченной репутацией.

Достается от него и мадере – этому любимому напитку ханжей, пожилых купчих, который, разумеется, никакого отношения к настоящей мадере (португальской) не имел и представлял собой одну из фальсификаций южно-русских (крымских) красных вин, крепленных спиртом и подслащенных сахаром. Даже в дореформенном 1850 году, когда размеры винной фальсификации в России были еще крайне незначительны, экономист Г. Небольсин писал в своем «Статистическом обозрении внешней торговли России»: «Все дешевые сорта так называемых мадеры, сотерна и т. п., продаваемых из погребов во внутренних городах, бывают приготовлены из кизлярского чихиря, покупаемого на Нижегородской ярмарке». Словом, как писали Ильф и Петров, вся контрабанда в нашей стране изготовляется в Одессе на Малой Арнаутской – в создании «иностранных» товаров в России за 100 и за 150 лет ничего не изменилось.

Насколько несложно было это производство «мадеры» из плохого, полукислого, невыстоявшегося вина, видно из сообщения того же Г. Небольсина: «Слабые вина в бочках выставляют на мороз и выморозки продают на вес, а покупатель делает из них «домашнее вино». По этому можно судить, как «хорошо» это вино и как много в нем спиртовых частей, если жидкость замерзает. В середине бочки собирается весь алкоголь, который не мерзнет: эту жидкость и продают за мадеру».

Не удивительно, что Островский настроен был в отношении всех «иностранных» вин более чем скептически. Отрицательно реагирует он и на «новейшую» моду 70-х – начала 80-х годов – страсть к портвейну, сменившему старый ром. Рюмка портвейна вместо рюмки водки представляется Островскому как пошлая, неестественная «культура мещан» или «людей без культуры», гоняющихся за модой даже вопреки национальным обычаям своего времени. Здесь Островский, надо сказать, весьма прозорливо подметил ту наиболее негативную тенденцию в русском обществе, которая во всей своей силе и как массовое явление обнаруживается лишь в наше время, спустя более ста лет.

Как ни у одного другого драматурга, перечисляются у Островского все виды алкогольных смесей, существующие в его время и вызывающие, естественно, его наиболее отрицательное отношение, отчего он и заставляет пить эти смеси своих самых отрицательных персонажей.

К числу этих смесей относится, во-первых, пунш, который был завезен впервые в Россию в конце XVII века англичанами и получил распространение в XVIII – начале XIX века. Его состав часто менялся, но обычно включал пять компонентов (откуда и название – от индийского панча – пять): любое виноградное вино (часто шампанское), водка или ром, чай, сахар, лимонный сок (два алкогольных на три безалкогольных компонента; соотношение: три бутылки виноградного вина на одну бутылку рома или водки). Пунш – горячее питье: он варится в серебряной кастрюле.

Во-вторых, жженка. Вошла в обиход клубных напитков в период расцвета дворянских клубов в конце XVIII века. Рецепт самой распространенной в России клубной жженки приписывается старшине Английского клуба в Петербурге в начале XIX столетия Бутурлину. В состав ее компонентов входят: шампанское, ром, сотерн, сахар, ананас. Жженка кипятится так же, как и пунш, но ее отличие состоит в том, что сахар не смешивается заранее с алкогольными компонентами и не варится вместе с ними до растворения, а вводится в кипящую смесь алкоголей в виде карамелизированного (жженого) продукта, сгорающего в парах рома. Соотношение алкогольных напитков в жженке: две бутылки шампанского, одна бутылка рома, одна бутылка сотерна (виноградное белое, сладкое вино ликерного типа!).

В-третьих, крамбамбуль, дешевая «студенческая» смесь, занесенная в Россию в 60-х – начале 70-х годов XIX века из Германии. В число компонентов входили портер, пиво и ром (в Германии), а в России – пиво и водка, сахар, яйца. Соотношение алкогольных жидкостей: одна бутылка (или полбутылки) водки на две бутылки пива, 400–500 г сахара, шесть яиц. Яйца с сахаром вводятся, чтобы хотя бы частично коагулировать наиболее вредные (сивушные, возбуждающе действующие) масла, возникающие при соединении водки с пивом. Варится, как и пунш.

Крамбамбуль – прямая дверь к алкоголизму в тяжелых формах, доказательством чему служит пример Аполлоши Мурзавецкого, более спившегося в свои 24 года крамбамбулем, чем Рисположенский в свои 60 – водкой.

Если Островский, приводя все известные в его время горячие алкогольные смеси, иллюстрирует этим символически и фактически пагубность смесей всякого рода, пагубность мезальянсов в культуре, в быту, в привычках, то объективно-исторически мода на смешанные алкогольные напитки в последней трети XIX века в русском обществе отражала общую тягу ко всему внешнему, мишурному, а не истинному, натуральному. Ведь само составление всех этих пуншей, жженок, крамбамбулей, само их коллективное распитие представляет в первую очередь чисто декоративное, помпезное (особенно с мещанской точки зрения) зрелище, которое льстит мелкому тщеславию мелких людишек тем, что они могут быть причислены к подобному событию, замечены в связи с ним. Именно в этом декоративизме находит в переломную эпоху 70-х годов отдушину и национальное стремление русского человека «себя показать и людей посмотреть» и чисто мещанские, мелочные и мелкие интересы, обусловленные сословным положением.

Наконец, у Островского приводится более разнообразный и не встречающийся у других драматургов перечень иностранных вин, к которым автор относится явно отрицательно. Так, наряду с упоминаемыми в произведениях других русских классиков шампанским, портвейном, хересом, малагой, мадерой, а также бордоскими винами (Шато-Икем, Шато-Ляроз), Островский заставляет пить своих действующих лиц и такие, например, вина, как лиссабончик и сантуринское, которые даже для специалистов не идентифицируются без дополнительной расшифровки с известными международными наименованиями. Так, сантуринское, упомянутое в последней из написанных Островским пьес – в «Старом по-новому», выступает как «новейшая» (1882) замена шампанского, поскольку выпивка в данном случае должна венчать собой хеппи-энд. Искаженное рыжим Семеном, сыном трактирщика, это название способно направить нас по неверному пути – в Италию, в Турин, столицу Пьемонта. Однако на самом деле речь идет о том вине, которое в XVIII веке называлось в России санторийским, в начале XIX – санторинским, а во второй его половине именовалось в дворянских кругах санторин – по острову Санторини в архипелаге Циклады в Эгейском море. Это греческое вино, золотистого цвета, десертное, близкое к кипрским винам. Его подобие изготовляли также в Южной Италии, на полуострове Калабрия. В Россию оно стало поступать, по-видимому, не ранее 1880–1881 годов как результат расширения (или восстановления нарушенной ранее) русско-греческой торговли после поражения Турции в войне с Россией.

Что же касается лиссабона, лиссабонского, лиссабончика, то это португальское крепленое вино, ввозимое в Россию с конца 20-х годов XIX века из Англии, реэкспортировавшей этот вид вина специально из Португалии для России. До 60-х годов привоз был незначительным. Затем возрос. Только в России это вино носило наименование Лиссабона, то есть искаженного от лиссабонское, поскольку оно производилось в винодельнях на южном берегу реки Тежу (в устье которой стоит Лиссабон).

Настоящее название этого вина – в самой Португалии и на мировом рынке – было каркавеллос. Это один из двух видов традиционного португальского вина, второй из которых – портвейны. Часто, однако, в русских прейскурантах Лиссабоном называли портвейны, и наоборот, портвейны для звучности именовали лиссабонским.

Каркавеллос могло быть белым и красным, причем красное лиссабонское называлось колларес. Но в Россию поступал только белый сорт. Как реэкспортное вино, оно весьма часто фальсифицировалось уже в самой Англии и еще чаще по прибытии в Россию. Истинное, чисто португальское вино должно было иметь наименование не лиссабон, как его называли в трактирах, а оригинальное, обозначенное на бутылках: либо Буцеляс (золотое лиссабонское), либо Термо (белое лиссабонское). Из них Буцеляс был десертным и должен был иметь не менее чем трехлетнюю выдержку. Однако высококачественные вина в бутылочном португальском разливе поступали лишь ко двору и для аристократов. Тем не менее слава о них, проникшая в низы, вызвала моду вообще на употребление лиссабончика, чем, как всегда в таких случаях, воспользовались русские торговцы, ввозившие бочечные вина дешевого качества и подвергавшие их на месте вторичной фальсификации и розливу.

Таким образом, лиссабончик стал символом той самой падкости русских мещан на модную иностранную фальсификацию, о которой Островский более открыто и ясно говорит в «Бесприданнице», демонстрируя наклейку «французских» этикеток на бутылки с бурдой под названием «бордоских» или «бургонских» вин.

Стремление недворянских сословий, и прежде всего купеческого, приобщиться к «благородной» жизни, традиционно показываемое в русской драматургии через стремление купчих выйти замуж за «благородного», дополняется у Островского совершенно новым бытовым моментом – стремлением пить как «благородные», то, что «благородные».

Причем именно в этой кулинарной, пищевой сфере, быть может, сильнее и явственнее, чем в показе брачных вожделений, видна вся нелепость, карикатурность тяги русских безграмотных купцов-мужиков к иностранщине, к модному, поскольку они тем самым «предают» даже «родную» водку, которой, казалось, столь были верны их души: пьют вместе с типично русской закуской – солеными огурцами и квашеной капустой и даже селедкой – Лиссабон, портвейн или сантуринское. Так, при помощи кулинарного антуража Островский по-новому и весьма доходчиво шаржирует склонность русского неграмотного мужика, случайно выбравшегося «из грязи, да в князи», к подражанию, к обезьянничанию иностранной моде, в которой он к тому же не в состоянии понять ни бельмеса.

Перечень алкогольных, а также других напитков и дифференцированное отношение к ним со стороны автора, а также мотивы включения их в кулинарный антураж той или иной пьесы, конечно, не исчерпываются вышеприведенными данными.

Так, например, имеются алкогольные напитки, к которым Островский демонстрирует сдержанное, прямо-таки нейтральное отношение, как бы опасаясь выявить свое сколь-нибудь определенное мнение. Таковы, например, коньяк, в отношении которого дается поразительно уклончивый ответ на вопрос о том, каков он – хорош или нет: «Выпей, так узнаешь». Таковы же и русские домашние наливки, настойки – все эти вишневочки, сливяночки, рябиновки, которые у Островского лишь упоминаются, но мельком, без особых эмоций, без всякой оценки. А если такая оценка им и дается, то цена ей, можно сказать, грош, ибо исходит она от лица, которое ни автор, ни его зрители не могут признать авторитетным. Так, например, Счастливцев противопоставляет «наливочку» выпивке в трактире, «которая нам всего дороже». Или в «Бедность не порок» наливка, вишневка противопоставляются как простецкие… благородному шампанскому, но кем? Опять-таки людьми ограниченными.

Может даже создаться впечатление, что напитки вообще, а алкогольные напитки в частности, безраздельно превалируют в драматургии Островского над едой. Однако такое умозаключение было бы слишком механистично. Конечно, если поставить общий вопрос – пьют ли больше и чаще в пьесах Островского, чем едят? То ответ будет однозначен: конечно, пьют чаще. Пьют водку или чай, шампанское или квас – почти во всех пьесах. Едят же – далеко не во всех. Чаще закусывают, а едят полный обед не столь часто. Однако, во-первых, такова тенденция вообще кулинарного антуража в драматургии, как в отечественной, так и зарубежной, и во-вторых, поскольку мотивы сценичности и специфика драматургических произведений просто диктуют необходимость вводить чаще сцены питья, чем сцены еды, то никакой драматург не может нарушить подобных театральных канонов.

Если же оценивать кулинарный антураж пьес Островского по разнообразию ассортимента представленных блюд, по богатству отдельных меню, по подробности кулинарных указаний в репликах действующих лиц и в ремарках автора, то общий репертуар еды, кушаний в его драматургии ничуть не уступит, а даже превзойдет общий репертуар напитков.

Дело в том, что хотя напитки фигурируют в гораздо большем числе пьес, чем еда, но они неизменно одни и те же: водка или чай упоминаются и используются в драматургии Островского сотни раз, в то время как какое-либо кушанье упоминается в одной пьесе – единственный раз, а другое в другой также единично. В результате получается, что даже сотни раз повторенное слово «чай» в полусотне пьес дает лишь сведения об одном напитке, в то время как хотя бы одно, но разное блюдо, повторенное всего в десяти пьесах, дает в сумме десять разных блюд. Поэтому сколь бы ни был разнообразен ассортимент напитков, он не может превышать ассортимент кушаний и блюд, что и демонстрирует сводная итоговая таблица, приводимая нами в конце главы.

Таким образом, в ассортиментном отношении герои пьес Островского едят отнюдь не меньше, чем пьют. Так, они располагают репертуаром закусочных, первых и вторых блюд, насчитывающим свыше 60 единиц, и к ним еще почти 30 сладких, фруктовых, кондитерских блюд и отдельных сладостей для формирования десерта или кондитерского сопровождения к чаю и кофе. Вполне понятно, что такой обширный репертуар, составляющий в общей сложности около сотни наименований, не только вполне адекватно отражает состав стола XIX века, но и способен удовлетворить самый прихотливый вкус.

Что же касается напитков, то их общее количество выглядит скромнее – 39 алкогольных и десяток безалкогольных, причем один лишь чай варьируется в десятке вариантов.

Посмотрим теперь, какие виды подач еды использует в своих произведениях А.Н. Островский и насколько он в этом отношении отличается от других классиков.

Мы уже упоминали в начале главы, что Островский практически отразил в своих пьесах все виды русских вытей, все те традиционные приемы пищи в течение суток, которые свойственны русскому народу и были приняты в России во второй половине XIX столетия.

Не только завтрак, обед и ужин, обычные и для других драматургов, встречаются в пьесах Островского, но и разновидность завтрака – утренний чай, а также вымерший ныне, но употреблявшийся еще в быту в 70-х годах паужин, или вечерний чай после ужина, в 21–22 часа, также находит у него отражение в одной из пьес («Трудовой хлеб»). Но, помимо этого, Островский, как правило, не ограничивается одним лишь указанием на время вытей, но любит конкретизировать как их особый характер, например «чай» в любое удобное время (вечеринку, которую устраивает купчиха Пелагея Егоровна на своей половине в отсутствие мужа), так и состав подаваемых в таких неординарных случаях напитков, еды и сластей (на подобный «чай» подаются и водка, и закуска, и чай, и мадера, и пряники, конфеты, орехи, изюм и т. п.). В то же время одно лишь упоминание того, что еда происходит, например, в Масленицу, дает основание автору снимать всякие конкретные указания на ее состав, ибо он традиционен и широко известен. Эта четкая тенденция – не расшифровывать традиционное и, наоборот, детализировать, сообщать подробно о новых или необычных явлениях в кулинарном содержании застолья – чрезвычайно помогает историку быта, пользуясь указаниями Островского, уточнять время смены или появления тех или иных кулинарных обычаев или же позволяет выявить изменения в составе подач, сохраняющих свое прежнее название, но меняющих содержание.

Примером этого может быть закуска как вид подачи и как комплекс определенных «пищевых единиц», как сумма кушаний и кулинарных изделий, которые объединяются под этим понятием.

Обычно это понятие – закуска – в быту не расшифровывается, что характерно было в прошлом и остается характерным поныне. Говорят «подай закуску» или просят «закусить», не называя тех продуктов, которые входят в закуску, ибо для говорящего считается, что тот, к кому обращена его просьба или указание, знает, о чем идет речь, и сам догадается, что именно следует подать.

Однако исторически состав закуски менялся, и поэтому не с точки зрения современника, а с точки зрения историка не всегда можно правильно определить, что же понималось под термином закуска в конце XVIII века, в начале и в середине XIX или во второй его половине. Проверка закусок, отраженных в меню в начале, середине и в конце века, показывает несовпадения их кулинарного состава, но когда конкретно происходило его смещение, где хронологические границы появления новых снедей в составе закуски – об этом крайне трудно судить, ибо, как правило, история быта никем не фиксируется вовремя, а обычно лишь век-полвека спустя, когда новые бытовые явления начинают явно превалировать над старыми.

Пьесы Островского, фиксирующие кулинарные бытовые подробности на момент написания и постановки, а следовательно, дающие сравнительно точные хронологические данные, являются поэтому ценным историко-бытовым материалом. А зная склонность Островского отражать именно новые явления и ограничиваться скупым указанием на известные, традиционные, можно с помощью его произведений устанавливать приблизительные даты тех или иных кулинарных нововведений.

Так, например, герои пьес Островского весьма часто упоминают закуску как нечто раз и навсегда данное: «водочка и закуска», «флакончик и закусить», «выпить и закусить». Но уже в пьесах 50-х годов либо в ремарках, либо в репликах следует «содержание» понятия закуска, отождествляемое чаще всего с… селедочкой.

Если мы теперь обратимся к русской торговой и внешнеторговой статистике, то увидим, что сельди, известные в России как заморский, привозной товар с XVII века, были сравнительно дорогими, вначале из-за трудностей и длительности доставки (особенно в Москву), а в XIX веке из-за все время возрастающей на них таможенной пошлины. Наиболее ценимые в России голландские сельди ввозились только через Петербург и, будучи даже там сравнительно дорогими, в Москве стоили еще дороже, чуть ли не вдвое. До 1841 года по таможенному тарифу все сельди иностранного привоза были обложены одинаковой пошлиной по 2 руб. 50 коп. с 12,5 % надбавочного сбора, что привело к крайне незначительному ввозу в Россию и отсюда – к увеличению стоимости на внутреннем рынке и к сокращению потребления в основном Петербургом.

Но с 1841 года ввели резкую разницу в обложении пошлиной голландских и английских (шотландских) сельдей: на голландские она была поднята до 3 руб. 60 коп., а на английские понижена до 1 руб. 30 коп. Это привело в конце 40-х – начале 50-х годов к «прорыву» английской, фактически шотландской сельди на русский рынок и к закупке этого вкусного («шотландка» имеет очень вкусное, «красное», хотя и не такое жирное и нежное, как голландские сельди, мясо) продукта русским купечеством для ведения торговли им на внутреннем рынке.

Именно поэтому селедочка была включена в конце 40-х годов в состав московского закусочного набора. И была желанной закуской в среде мелкого чиновничества, мещанства, среднего купечества, поскольку в 30-е годы от нее почти отвыкли из-за дороговизны. Вот почему сваха в «Свои люди – сочтемся» прямо просит купчиху вместо чаю лучше «бальсанцу с селедочкой» подать. (Пьеса эта была написана в 1847 г., но из-за цензурных препятствий поставлена в 1850-м, то есть фиксировала в свое время популярность шотландской селедки, что называется, по горячим следам!)

В то же время в комедии «Не в свои сани не садись» Островский уже демонстрирует селедку как «незавидное кушанье», которое вынужден есть полуголодный слуга Степан, и даже не есть, а «пробавляться».

Нет ли тут противоречия или по крайней мере случайности упоминания этого продукта у Островского и не приписываем ли мы ему «знание» конъюнктуры рынка, которого, быть может, у него не было?

На все эти вопросы следует ответить отрицательно.

Нет, Островский упоминал и в первом и во втором случае селедку не случайно и в обоих случаях правильно, но только речь идет о разных видах селедки. Степан ест дешевую норвежскую сельдь, которая облагалась, во-первых, чрезвычайно низкой пошлиной в 60 коп. (вместо 3 руб. 60 коп. у голландской сельди!) и, главное, одинаковой как на морской, так и на сухопутной границе и потому ввозилась не только через Петербург внутрь России, но и через Остзейские (Прибалтийские) губернии в довольно больших количествах. Будучи значительно хуже по засолу и по своему мясу, норвежская сельдь вследствие близости доставки (особенно через Финляндию в Петербург) и незначительности транспортных расходов стоила весьма дешево и поэтому «сделалась необходимой потребностью в народном продовольствии», как отмечал Г. Небольсин уже в 1850 году. Отличием ее продажи было то, что русские купцы даже второй и третьей гильдии могли приобретать эту сельдь прямо на буяне (рыбном портовом рынке) в бочечной таре оптом по крайне дешевой цене – по 5–7 руб. за бочку (500 шт.), так что штука обходилась всего в копейку самому купцу, который продавал их по цене от 2 до 5 коп. в розницу, прямо из бочек в мелких лавчонках, в то время как в трактирах та же селедка продавалась уже по 4–10 коп. за штуку.

Степан ест селедку, принесенную им самим в трактир, ибо ест ее не на тарелке, а на синей бумаге, в которую ее ему завернули в лавчонке. И этот штрих указывает на то, что он приобрел дешевую норвежскую сельдь. То, что Степан принес ее с собой в трактир, видно из его слов, обращенных к официанту: «Чего ты смотришь, братец?» Ибо приносить в трактир с собой что-либо хотя и не возбранялось, но в этом случае надо было заказать хотя бы выпивку. Степан оправдывается тем, что он «пробавляется селедками третий день», намекая, что денег на заказ выпивки у него нет.

Наряду с указанием на введение в состав закуски селедки Островский сообщает и о других компонентах закусочного стола на протяжении 50–80-х годов: это соленый огурец, пирожки с начинкой (наряду с пирогом как традиционным, но потесненным уже более легковесными «пирожками» – закусочным русским компонентом), соленые грибы и квашеная капуста, которые появляются в составе закусочного ассортимента последними, ибо очень уж по-деревенски просты. Одновременно в конце 70-х – начале 80-х годов в обычную закуску начинают входить и консервы – «сардинки», именно не «сардины из Бордо», то есть «бискайские», которыми торговали в 70-х годах во фруктовых лавках или в лавках «колониальных товаров» по 55 коп. за банку, а те «народные сардинки» отечественного производства, за красивым, «заграничным» названием которых удобно скрывались обычные рижские кильки в масле. Так что в России «иностранная контрабанда» делалась не только в Одессе на Малой Арнаутской, но еще и в Риге – этом втором по значению городе мошенников и спекулянтов Российской империи.

В 1874 году в составе одной закуски Островский упоминает чисто немецкие нововведения на русском столе – бутерброд и колбасу, дотоле неизвестные.

Итак, состав дешевой, рядовой закуски для мещан, мелких купчиков и чиновничьей мелкоты Островский определял как совокупность следующих пищевых элементов:

• Калач или ситный хлеб

• Пирог или кусок пирога

• Пирожки с начинкой (мясной, рыбной, грибной)

• Бутерброд

• Селедка

• Сардинки (кильки) в масле

• Соленые огурцы

• Квашеная капуста

• Соленые грибы

• Колбаса

Эти виды закуски квалифицируются как русская народная закуска и подаются у Островского обычно с водкой или ее модификациями (ерофеич, «бальсанец»).

Что же касается богатой купеческой закуски, то драматург уже как бы отделяет ее от собственно русской кухни и квалифицирует как клубную кухню, или кухню ресторанно-космополитическую с заметным, правда, отечественным акцентом. В этой категории закусок различаются как явно традиционно русские, так и заморские компоненты.

РУССКИЕ

• Зернистая икра (стерляжья)

• Балык (осетровый)

• Голова поросячья (заливная)

ИНОСТРАННЫЕ

Франция

• Анчоусы

• Омар

• Оливки фаршированные

Англия

• Тартинки с сальпиконом из языка и с перцем

• Честер

Хотя русская часть этой категории закусок по достоинствам своего вкуса, питательности, «кулинарной» солидности, основательности, натуральности и сытности, несомненно, перевешивает, все же по формальному числу компонентов (пять против трех) иностранная часть превалирует в богатой купеческой закуске.

Тем самым Островский как бы указывает на ту объективную тенденцию, которая становится характерной для развития русского крупного, богатого купечества – его подчинение иностранному влиянию (и конкретно: франко-английскому). Так что уже в 70–80-х годах Островский точно указал на то, что будущее русского капитализма видится в форме вовлечения его в орбиту англо-французского империализма.

На долю национально-русской стороны остается только выпивка, алкогольная часть, прилагаемая к закуске. Здесь, разумеется, водка всех русских сортов: московская (поповка), ерофеич, рябиновая (не путать с настойкой «рябиновкой»!), листовка.

Примечательно, что Островский чаще и как более обычное застолье называет ужин, а не обед центральным временем еды в своих произведениях.

Этот сдвиг на более позднее время главной еды дня (как бы ее ни называли – обедом или ужином) отражает объективно происходившее во второй половине XIX века явление, ибо с развитием капитализма, с интенсивностью чиновничьей и деловой (купеческой) жизни, когда основная дневная часть суток проводилась уже не только в спанье, как в 40–50-е годы, а в тех или иных «занятиях», то и в домашнем и в общественном быту досуг, а следовательно, и еда как его форма, типичная для русской жизни, неизбежно сдвигалась подальше к вечеру. В это время собирались и за семейным столом люди бедные, занятые день-деньской поисками хлеба насущного, и люди богатые, искавшие себе разрядки в ресторанном чаду от всевозможных дневных дел (от темных делишек до торговых гешефтов). Именно эту тенденцию уловил и отразил Островский. Именно поэтому он даже подчеркнул ее наличие, введя в одну из своих пьес не только ужин, но и паужин!

Кроме того, всегдашнее упоминание ужина, а не обеда полностью освобождало Островского от упоминания в своих пьесах супов. В его громадном перечне из 60 наименований блюд и снедей фактически совершенно отсутствуют первые, суповые, блюда, которые он мельком упоминает лишь в своих ранних, дореформенных пьесах, да и то среди блюд семейного старокупеческого стола; там супы не представляют собой ничего нового, ничего оригинального по сравнению с первыми блюдами других драматургов: это щи и уха. И в этом отказе от супов в пьесах Островского также можно ясно усмотреть тенденцию его времени – растущее засилье иностранных влияний на русском купеческом столе московского Замоскворечья и волжских городов, в этих заповедниках русского национального характера и русского патриотизма. Всего лишь за каких-нибудь один-два десятка лет до 1861 года эти заповедники казались со всеми своими кулинарными обычаями и привычками чем-то непоколебимо застывшим, глубоко уснувшим, незыблемым. И вдруг столь разительные перемены.

Быстрое перерождение русского общества под влиянием капиталистических начал Островский, таким образом, фиксирует объективно, бесстрастно и совершенно неопровержимо – в форме указания на изменение меню и времени приема пищи в России в течение одного-двух десятилетий.

Для того чтобы подчеркнуть, что это внезапное изменение привычек русского человека, конечно, смешно и выглядит даже грубо, карикатурно в действительности, но не всегда заметно для окружающих, поскольку спрятано чаще всего за «иностранными» формами, Островский сопоставляет в «Последней жертве» меню двух ужинов в одном и том же ресторане. Повара одни и те же, продукты доступны в самом широком ассортименте, любые, деньги тоже имеются, так что все дело в наличии или отсутствии культуры, которая и остается единственным отличительным моментом при заказе ужина.

Ужин богатой купеческой компании, заказанный знатоком, специалистом, поклонником французской кухни (фактически французско-нижегородской):

• Беф а ля мод с трюфелями

• Стерляди паровые

• Вальдшнепы жареные в кастрюльке

• Фрукты: виноград, персики, ананасы

• Напитки к столу. Лафит. Икем. Шампанское

• Мороженое всех сортов

• Пирожное, кофе

Ужин богача-холостяка, тоже купца[29]:

• 5 рюмок водки: 61,5×5 = 307,5 мл.

• Две порции жареного поросенка с кашей – 1,5 кг мяса и 1 кг каши.

• Кружка кваса – 1,2 л.

• Итого: 2,5 кг «твердой» пищи и 1,5 л жидкости – всего 4 кг веса, загруженных в желудок за один присест на ночь, из них 300 г крепкого алкоголя!

Не удивительно, что, хотя Островский не расшифровывает «количественные показатели» этого ужина, как комментарий к нему он тем не менее дает реплику случайных посетителей ресторана: «Каков гусь!»

Ни в этой реплике, ни в самой этой ресторанной сцене, которая проходит мельком и не имеет никакого отношения к основному сюжету и действию пьесы, не содержится и намека на комизм и ничего общего с добродушным, в сущности, смехом Фонвизина над своим Митрофанушкой, который за один присест съел всего 2,5 кг пищи и вовсе не пил водки, а его «квасные потребности» хотя и были вдвое большими, чем у купца-холостяка из «Последней жертвы», но все же пил он свои три литра кваса не за один присест, а всю ночь! Нет, Островский не смеется и даже не осуждает, он бесстрастно констатирует факт и в крайнем случае устами своих героев выражает лишь удивление: «Каков гусь!», что по-русски может иметь, однако, весьма разную интонацию и означать: «Что за животное?» или «Вот это да! Здорово!».

И вот такие игровые моменты, связанные с кулинарным антуражем, как мы уже подчеркивали выше, чрезвычайно важно учитывать режиссеру, работающему над интерпретацией пьес Островского. Надо точно знать, что` исторически хотел сказать драматург, на каких позициях, в том числе и общественных и «кулинарных», он стоял, чтобы не исказить его замысел, чтобы дать зрителям другой эпохи именно ту трактовку произведений, какую давал им сам автор.

Чтобы уяснить эту позицию, необходимо иметь в виду все творчество Островского в совокупности. Многие его герои – Беневоленский, Счастливцев, Кучумов, Паратов и другие – предпочитают трактирный, ресторанный стол домашнему и, как правило, проводят свое время в ресторанах.

Так, Счастливцев с легкостью отказывается от домашних пирогов и даже домашней наливочки в пользу трактира (правда, при наличии больших денег), который, по его словам, ему всегда дороже. Кучумов столь же безапелляционно заявляет: «Домашних обедов не люблю». Правда, верить и тому и другому нельзя, люди это пустые, и в их словах может быть больше бравады. Но все же ясно, что согласиться с их мнениями сам автор никак не может, и потому следует считать, что Островский сторонник как раз домашних, семейных обедов, русской народной кухни, поскольку семейный стол, по крайней мере чайный, он рисует с явной симпатией.

Такой симпатии к ресторанам, мечты, что сеть трактиров когда-либо в будущем покроет всю Россию, как это было в свое время у Пушкина, у Островского явно нет.

Вместе с тем в его пьесах чрезвычайно часты прямые восхваления отдельных знаменитых московских трактиров его времени – Турина, Троицкого, Стрельны, а также упоминания Английского и Купеческого клубов, имевших свои роскошные рестораны. В этих упоминаниях не чувствуется, так сказать, авторского осуждения этих заведений. Наоборот, как бы сквозит некое сочувствие, хотя отнести его исключительно на счет автора трудно, ибо Островский искусно придерживается нейтралитета в выявлении своих подлинных оценок, подчеркивая объективность своих бытовых зарисовок.

Но если вчитаться, если сопоставить все упоминания указанных ресторанов и свести их вместе, проанализировав к тому же с известным историческим материалом, то можно прийти к выводу, что появление к концу 70-х – началу 80-х годов сдвига у Островского в пользу ресторанной кухни является всего лишь конкретным признанием факта, относящегося к немногим, действительно высококлассным кулинарным заведениям Москвы, а не общим изменением позиции в негативной оценке трактирного питания, трактирной кухни по сравнению с домашней.

Дело в том, что именно после 1861 года с распадом дворянского усадебного хозяйства русская национальная кухня стала деградировать, лишившись своей почвы – крепостного натурального хозяйства, причем тот факт, что она «попала в руки купечества» (ее невольными хранителями стало на какое-то время купеческое и отчасти мещанское сословие), привел к ее огрубению, упрощению и к утрате той тонкости, которую она приобрела к концу XVIII – началу XIX века, подвергшись обработке со стороны французских поваров, практиковавших в России в качестве «придворных» поваров русской аристократии.

Новая эпоха возрождения русской национальной кухни на высоком профессиональном кулинарном уровне неизбежно оказалась связанной с небольшим числом ресторанных заведений высшей квалификации, каковыми и были в первую очередь такие московские рестораны, как Турина и Троицкий, аккумулировавшие кадры старых крепостных поваров и пополнившие их иностранными профессионалами, в содружестве которых и стало возможным восстановление и развитие русских национальных традиций. Дело в том, что эти рестораны, ориентируясь на крайне состоятельную купеческую публику, могли устанавливать высокие цены и потому сделать рентабельной свою деятельность, даже неся большие расходы по доставке ряда специфических и региональных продуктов – астраханской и уральской паюсной икры, осетрины и севрюжины, донского балыка, волжских и сурских стерлядей, чердынской белорыбицы и беломорской семги, не говоря уже о заморских гастрономических товарах: устрицах, омарах, оливках, трюфелях, французских высоких винах и прочем.

Именно учитывая эту сторону деятельности совершенно конкретных высших кулинарных заведений России, а вовсе не рядовых трактиров, которые драматург иронически выводит под названиями «Кенигсберг», «Адрианополь», «Париж», намекая на места военных и дипломатических (но не кулинарных!) успехов России, Островский выражает осторожную авторскую симпатию ресторанам Турина, Троицкому и двум клубным – Английскому и Купеческому. Что же касается ресторана «Стрельна», приобретшего на рубеже XIX–XX веков известность своим цыганским хором и скандальными похождениями купеческих сынков, то и в отношении его для 70-х годов также можно отметить известную «кулинарную» симпатию Островского, поскольку в пьесе «Поздняя любовь» имеется реплика, которую можно расценить как похвалу кухне этого заведения: «Ух и пообедали же мы!»

Наконец, нельзя не упомянуть, что в «Последней жертве» Островский мельком упоминает о «восточной» кухне, о которой у него составились весьма смутные представления, как и у многих истинно русских людей, проведших всю свою жизнь в Великороссии. Островский контаминирует под именем «восточной» кухни татарскую, мордовскую и столь отличающуюся от них закавказскую. У него татарин Салай Салтаныч выступает как адепт блюд типично грузинской или азербайджанской кухни – шашлыка из баранины, запиваемого кахетинским вином. Именно это сочетание называет Островский «восточной» кухней и искренне считает, что распространено это кушанье… среди татар?!

Упоминая, демонстрируя, оценивая и дифференцируя в своих пьесах как домашнюю, так и ресторанную, трактирную кухню, придавая определенную психологическую окраску таким понятиям кулинарного антуража, которые служат фоном его произведений и позволяют характеризовать определенные группы действующих лиц, Островский вместе с тем не забывает использовать кулинарный антураж и как средство психологической характеристики отдельных персонажей. Иногда «кулинарная» ситуация, общая для всей пьесы, как, например, в «Бесприданнице», в «Бедность не порок», в «Талантах и поклонниках», как бы выявляет через отношение к себе психологические особенности отдельных лиц. Но бывает, что Островский дает простор персонажу обнаружить свою симпатию или, наоборот, антипатию к той или иной конкретной стороне гастрономических вкусов, кулинарного быта или формы застолья. Чаще всего эти «кулинарные» склонности или их отсутствие проявляются в отношении напитков. Герои Островского прямо говорят или просто показывают свое желание выпить водки, чаю, коньяку, шампанского или отказаться от того или иного напитка. Порой они просто дают свою характеристику какому-либо напитку, блюду, пищевому изделию, обнаруживая тем самым либо свое нравственное кредо, либо просто сообразительность. Почти всегда такие «кулинарные» оценки являются косвенным, порой довольно прозрачным намеком на целую ситуацию, складывающуюся в пьесе вообще или для конкретного лица. Таково, например, замечание Елохова о лимонаде («Не от мира сего»): «Пьешь его – сладко, а выпил – пустота какая-то» или ироническая реплика Русакова («Не в свои сани не садись») насчет того, что где, мол, нам до вас: «Мы едим пряники неписаные».

Эмоциональный смысл этой фразы буквально забивает ее кулинарный смысл, ибо мало кто из зрителей, да и читателей способен понять, в чем суть кулинарного содержания этого выражения, чем это неписаные пряники отличаются от писаных? И что тут особенно ироничного?

Между тем как раз кулинарное существо способно многое пояснить. Писаные и неписаные пряники делаются, как правило, из одного и того же теста: разницы в количестве и составе компонентов и даже во вкусе между ними никакой нет. Разница между ними только в цене и во внешнем, более нарядном оформлении писаных пряников – таких, которые получают дополнительную декоративную обработку после выпечки. В то время как неписаные пряники, имеющие обычно матовую коричневую поверхность, можно сразу после выпечки есть или пускать в продажу, их собратьям, предназначенным к тому, чтобы превратиться в писаные, предстоит пройти еще три операции, то есть задержаться еще на сутки, потребовать новых усилий труда, времени работников, а также дополнительных пищевых материалов. Они должны пройти отжим или печатание, затем глазуровку и потом сушку. Вот за эти-то дополнительные «удовольствия» плюс за красоту и возрастает цена писаных пряников, в то время как неписаные, простенькие с виду, стоят гораздо дешевле, но не делаются от этого менее вкусными! Следовательно, глубокий иронический смысл этой поговорки состоит в том, что, мол, я от тебя ничем не отличаюсь, но ты раскрасился, расфуфырился и мнишь о себе слишком много, а ведь это лишь декоративная оболочка; или – я отличаюсь от тебя только тем, что ты способен заплатить за мишуру дороже.

Но есть случаи, когда Островский дает характеристику своему действующему лицу не опосредствованно, а плакатно-прямолинейно, приклеивая ему своего рода кулинарный ярлык и прочно связывая с этим ярлыком все его действия в пьесе. Наиболее наглядно этот прием использован в «Волках и овцах». Примечательно, что этот ярлык, или свое «кулинарно-моральное» кредо, составляют сами герои произведений Островского, называя то или иное блюдо или напиток как ими излюбленный или упоминая его как можно чаще. Вот как это выглядит.

Аполлон Мурзавецкий

• Соленый огурец

• Флакончик и закусить

• Ром

• Крамбамбуль

Анфуса

• Чай

• Чай с сахаром вприкуску

Лыняев

• Стол у меня хороший и вино какое угодно

Глафира

• Роскошные обеды в ресторанах

• Шампанского вели подать, мне очень хочется

• Кофе

Еще проще символические «кулинарные» ярлыки в «Счастливом дне».

Старшая сестра – символ хозяйки

• Свеженький чаек

• Пироги

Младшая сестра – символ ветрености

• Кофеек

Естественная, неброская манера подачи Островским кулинарного антуража часто скрывает за собой (подобно айсбергу) сложнейшие драматургические сигнальные элементы, применяемые для целей, которые менее опытные драматурги и не догадываются себе поставить!

Так, в двух самых насыщенных кулинарной лексикой комедиях – «Последняя жертва» и «Бешеные деньги», – собственно говоря, никакой еды как таковой на виду у зрителя, на сцене, не происходит, ибо в обоих случаях все ограничивается сплошными разговорами о еде. Но ассортимент перечисляемых в «Последней жертве» блюд, сцена заказа в ресторане Троицкий, где составляется меню богатого банкета, дает исчерпывающий материал для того, чтобы зритель (или читатель) получил верное представление о репертуаре ресторанных блюд во второй половине XIX века. Однако драматург приводит этот богатый кулинарный материал вовсе не ради удовлетворения чисто познавательного интереса зрителя. «Кулинарные» инкрустации Островского вовсе не похожи на «кулинарные» вставки Загоскина по своей драматургической специфике. Они имеют совершенно иную задачу, выполняют абсолютно другую драматургическую роль.

Эта роль состоит вовсе не в том, чтобы служить яркой иллюстрацией для «сцены хвастовства», изобличая Кучумова как враля, и не столько в том, чтобы поярче, через кулинарный антураж оттенить те отрицательные свойства и качества Кучумова, о которых зритель и так уже догадывается по его разговорам, обещаниям и действиям.

Главная задача, которую драматург отводит кучумовской «кулинарной» трепотне, состоит в том, чтобы подчеркнуть и прямо-таки выпятить общую нереальность всей ситуации ожидания бешеных денег как панацеи. Нереальность эта подчеркивается и обнаруживается тем, что в пьесе, где никто ничего не ест и не пьет, где не подают не то что водки с закуской, но даже и не предлагают чая (исключительная ситуация для пьес Островского!), поскольку все персонажи ходят без копейки в кармане и лишь норовят схватить у ближнего что-нибудь на дармовщинку, – так вот в такой совершенно голодной пьесе[30] Кучумов вдруг разражается перечислением вкуснейших блюд, да еще сам будучи голодным и перед такими же голодными своими «благородными» приятелями. Причем они-то друг друга видят насквозь, а зритель только за счет парадоксальности ситуации получает своеобразный сигнал: не верь ни единому слову, все это липа!

Кучумов. Какую я сегодня кулебяку ел, господа, просто объеденье! <…> Заезжаю я вчера в Купеческий клуб, прошел раза два по залам, посмотрел карточку кушанья, велел приготовить себе устриц…

Глумов. Какие теперь устрицы?!

Кучумов. Нет, забыл, велел приготовить перменей. <…> А я вас в воскресенье обедом накормлю дома, дам вам севрюгу свежую, ко мне из Нижнего привезли живую, дупелей и такого бургонского, что вы…

Таким образом, в «Бешеных деньгах» драматург использует кулинарный антураж с редкой целью – для подчеркивания парадоксальности ситуации. Эта парадоксальность у Островского вовсе не абстрактна, а весьма реально подана и осязаема.

Для аналогичных целей используется кулинарный антураж и в «Бесприданнице», но там острота парадоксальности выражена слабее, менее четко, чем в «Бешеных деньгах».

В «Бесприданнице» нелепый, дешевый, оскорбительный по своему составу и по качеству обед, устроенный Карандышевым, но разорительный, дорогой для него и его матери, оказывается не только неоцененным, не только причиной скандала, но и контрастирует, с одной стороны, со стремлением героини обойтись без всякого званого обеда, а с другой, – с веселой, жизнерадостной и также оскорбительной по своей циничности попойкой со жженкой.

В «Последней жертве» парадоксальность подробных разговоров о еде (заказ меню, его обсуждение) проявляется не только в том, что все это оказывается пустыми словами, мыльным пузырем, но и сама подготовка роскошного обеда, его ожидание и та праздничность обстановки, тот пышный словесный кулинарный антураж, который служит как бы признаком богатого стола, резко контрастируют с личной трагедией Юлии, у которой пропадает все: и богатство, и свобода, и даже не остается места для удовлетворения личной симпатии. Именно Юлия оказывается, таким образом, единственным реальным и дорогим «блюдом», которое с аппетитом «съедает» Фрол Федулыч. Настоящий же обед оказывается всего лишь фикцией, приманкой, которой подразнили издали.

Наконец Островский использует кулинарный антураж даже для таких неожиданных целей, как передача особенной интимности отношений действующих лиц или их особой симпатии друг к другу, не обнаруживаемой иным образом. Или когда герои Островского для объяснения сложных жизненных ситуаций женщинам используют «кухонные» примеры, исходя из того, что это более доступно женскому пониманию. Так, Лотохин (в «Красавец-мужчина») объясняет племяннице, что значит правильно выбрать мужа:

Лотохин. Например, ты нанимаешь повара… Для тебя что нужно? Чтоб он не оставлял тебя без обеда, чтоб не отравил тебя…

Сусанна. Да, конечно.

Лотохин. Поэтому ты собираешь о нем справки, требуешь аттестата, чтоб узнать, где он жил, у каких господ, знает ли свое дело и как вел себя.

Сусанна. Это повара, а если мужа… так как же?

Лотохин. И мужа так же.

В заключение остановимся на некоторых выражениях из области кулинарной лексики у Островского, кулинарный смысл которых ныне требует расшифровки.

Бальсанец. Искаженное слово бальзам; причем в форме бальсан слово употреблялось в основном в Вологодской губернии; это может служить указанием на то, что сваха была по своему происхождению из вологодских, и, следовательно, дает режиссеру право или возможность предложить актрисе, играющей роль, говорить с вологодским акцентом. Слово бальзам было известно в ряде губерний Северной России (Костромской, Вологодской, Пермской) вследствие того, что нередко в водку или в самогон в этих губерниях крестьяне или купцы добавляли немного рижского бальзама с целью либо отбить запах самогона, либо сделать водку более забористой.

Рижский бальзам – это искусственно составленный, крепкий, ликерного типа, алкогольный напиток, имеющий горьковатый вкус, мутный цвет и плотную консистенцию. Его крепость колебалась в пределах 45–56°. Он изготовлялся на основе немецкой картофельной водки – брантвайна с добавлением сахара и вытяжек горьких трав. В комедии Островского «Свои люди – сочтемся» бальсанцом называется обыкновенная водка исключительно из «дамской» вежливости, ибо мещане еще во времена А. С. Пушкина считали водку грубым словом и постоянно выдумывали для нее различные эвфемизмы и метонимии, стараясь избежать самого произнесения этого названия, хотя пить водку никогда не отказывались!

Соус с подливкою. Это выражение может показаться современному читателю простой или надуманной тавтологией. Однако это не так. Дело в том, что соусами в XVIII – начале XIX века называли блюда из небольших кусочков мяса, чаще всего из телятины или другого молодого мяса (барашка, поросенка), которые подвергались тушению в смеси воды, вина и жиров и подавались с естественно образовавшейся в результате приготовления подливкой. Отсюда и произошло чисто бытовое, причем применяемое лишь в мещанской (и бывшей дворовой) среде наименование соус для обозначения мясного блюда с подливкой (с образовавшимся при тушении естественным соусом). Вторые мясные блюда для краткости именовались соусами также в русском дворянском быту во второй половине XVIII века по той причине, что мясные блюда помещались в переводимых с французского поваренных книгах в одном разделе с истинными соусами, необходимыми для сопровождения вторых мясных блюд.

Примечательно то, что даже люди, хорошо владевшие французским языком и понимавшие всю разницу между терминами соус и мясное второе блюдо и всю нелепицу обозначения этого мясного блюда термином соус, тем не менее в своем быту, пользуясь русским языком, продолжали употреблять это ставшее расхожим понятие. Примером этому может служить С.Т. Аксаков, вспоминавший, что еще его дед именовал мясные блюда соусом и сам продолжавший по-старинному, по привычке именовать их так же в середине XIX века.

Что же можно было ожидать от купцов и купчих, лишь автоматически повторявших то обозначение, которое они слыхали от «благородных»? Островский добросовестно фиксирует, что по крайней мере в середине XIX века в купеческой среде у старшего поколения все еще удерживалось это понятие, в то время как дворяне тогда уже не называли мясное блюдо соусом. «Соус» в простонародье считался нерусским и невыгодным блюдом: слишком вкусное, вызывает аппетит, много съедается.

Честер. В «Последней жертве» среди закусок упоминается этот вид сыра. Правильное его название чешир или чеширский сыр, но это название считалось в XIX веке неприличным для русских («чеши») и потому обычно употреблялось только в Западной Европе. В Польше, Прибалтике и в России с XIX столетия утвердилось название честер – по административному центру графства Чешир, хотя подлинным центром производства чеширского сыра является городок Уайтчерч. Часто путают честер с чеддером, однако они разнятся не только в гастрономическом, вкусовом отношении, но и по месту производства. Чешир производится на границе Англии с Уэльсом, чуть южнее Ливерпуля. А чеддер – на самом юге Англии, южнее Бристоля. Чешир – острый сыр, с сильно развитой грибковой микрофлорой, с характерным ароматом, пронизанный голубыми, синеватыми и оранжевыми прожилками и называемый иногда даже синим сыром, так что его нельзя спутать ни по внешнему виду, ни по вкусу ни с одним другим сыром. Это один из лучших английских сыров и один из самых знаменитых в Европе. Чеддер же совсем другого характера – плотный, сыпуче-рыхловатый, без дырочек, без глазков, как мыло по внешнему виду, цвета слоновой кости – белый, но чуть отливающий некой желтизной.

Селянка и солянка. Оба эти названия употребляются в пьесах Островского. В «Трудовом хлебе» – «селянка с листовочкой у Турина», а в комедии «Правда – хорошо, а счастье лучше» – «порция солянки в «Стрельне». По сути дела, речь идет об одном и том же блюде, которое по недоразумению до сих пор сохраняет разное написание или разную орфографию в различных книгах. Поскольку у Островского они подаются в разных ресторанах, каждый из которых составляет свое фирменное меню, добиваясь в них отличий от конкурирующего предприятия, то эти различия в названиях вполне понятны. Более того, факт употребления разных названий одного и того же блюда в разных ресторанах, отмеченный Островским, помогает нам понять, почему эти различия в названиях, противоречащие здравому смыслу, столь прочно закрепились в нашем быту, дожив до нашего времени неисправленными. В действительности правильным следует считать название солянка, исторически оно возникло первым и установилось прочно уже в начале XVII века. Название же селянка появилось вследствие опечатки в поваренных книгах конца XVIII – начала XIX века, а затем было закреплено в ресторанной практике середины XIX века.

Шипучка. Домашний напиток, получаемый путем настоя плодов или ягод на кипяченой воде с прибавкой небольшого количества сахара и кизлярской водки.

Пермени. Кучумов в «Бешеных деньгах» употребляет это слово вместо пельмени. Это говорит о том, что в 1870 году (и, по крайней мере, до этого года) такое название было «нормальным», «принятым», входило в ресторанное меню. Оно не было ни неграмотным, ни ошибочным и отражало собой лишь тот исторический факт, что некоторые региональные русские блюда или блюда нерусского происхождения, но существовавшие веками на территории России у других народов, стали входить в общерусский обиход только после отмены крепостного права и особенно после наступления эпохи империализма и развития железнодорожной сети и общерусской торговли.

В 1870 году пельмени были, таким образом, еще настолько экзотическим и редким блюдом на русском столе, что их можно было получить только в роскошных ресторанах и что фактом их заказывания на обед хвастались столь же сильно, как и заказыванием устриц!

Между тем на всем Урале пельмени были типичным народным блюдом с XVI века, но в Центральную Россию практически не проникали до второй половины XIX века. Наименование пермени подчеркивает лучше всего, что происходило это кушанье от пермяков, было национальным блюдом пермяцкого народа, но не проникало в быт живущего на Урале русского населения довольно долго как нерусское, пермяцкое, инородческое.

Сами пермяки называют пельмени пельнянями (от пель – «ухо», нянь – «тесто», «хлеб»), то есть «тестяными ушами». Русские называли это же блюдо пермени, считая, что тем самым ясно выражается их пермяцкое происхождение. Лишь позднее, в 80–90-х годах, в русском языке утверждается более удобный с фонетической точки зрения термин пельмени, который переиначивает и в угоду фонетическому удобству затемняет лингвистический, национальный и исторический смысл названия этого блюда, снимая указание на происхождение этого «русского» кушанья от финно-угорских народов.

Пирог от Эйнема. Речь здесь идет о торте. Вновь свидетельство Островского приобретает историческое значение. В 1870 году, следовательно, еще не употреблялось, по крайней мере в купеческой среде и в русской бытовой лексике, слово торт. Оно появилось лишь в 80-х годах, причем прежде всего в Петербурге.

В Москве в первой половине 70-х годов говорили еще «сладкий пирог», «бисквитный пирог» или «пирог от Эйнема», когда имели в виду торт.

Дело в том, что кондитерская фабрика швейцарца Эйнема была основана в 1867 году в Москве, в Замоскворечье, у Бабьегородской плотины (ныне фабрика «Красный Октябрь»). Это была вторая кондитерская фабрика в Москве после фабрики французской компании «Сиу», расположенной за Тверской заставой, вблизи загородных ресторанов «Яра» и «Стрельны» (на нынешнем Ленинградском шоссе, фабрика «Большевик») и вблизи ипподрома, бегов, где собиралось и кутило русское купечество. Конкуренты «Сиу», Эйнемы совершили своего рода ловкий финт – основали свою фабрику, что называется, «в логове зверя», в самом Замоскворечье, максимально придвинув свою соблазнительную продукцию к купечеству. Более того, фабрика Эйнема, позднее получившая преимущественно шоколадное направление, в начале своей деятельности сделала ставку на «забивание» конкурентов из «Сиу», так сказать, в их главном амплуа – в производстве тортов, поскольку фабрика «Сиу» была преимущественно бисквитной. Торты Эйнема носили столь необычный для тогдашних русских кулинарных привычек характер, что им не могли подыскать принятого в России определения-прилагательного: они состояли и из бисквита, и из мармеладной прослойки, и были пропитаны коньяком или ромом, и имели сливочное кремовое покрытие, и, наконец, включали шоколадные элементы или обладали шоколадной глазурью. Иными словами, это были типичные торты, произведения западноевропейского (французского и австрийского) кондитерского искусства, но для русской публики, особенно для русского купечества, это были чудесные, непонятно как сделанные кондитерские «штучки» (сборные методы композиции кондитерских изделий были неизвестны и даже чужды русской практике – об этом мы говорили еще в связи с крыловским «Пирогом»), были чудесным пирогом от Эйнема, то есть таким, каким его можно было получить в целой России только с фабрики «Эйнем»!

Нельзя, конечно, представлять дело так, что у Островского кулинарным антуражем были наполнены обязательно все пьесы и именно это и составляло их особенность. Как раз естественное отношение Островского к кулинарному антуражу гарантировало его чрезвычайно гибкое применение только там, где он был функционально необходим. Поэтому у Островского есть ряд произведений, где нет ни еды, ни питья (как, например, «Женитьба Белугина», «Гроза», «На всякого мудреца довольно простоты», «Пучина», «Невольницы» и в известной мере «Шутники»). А есть пьесы, где только что-то пьют, причем в одном-единственном месте, в то время как большая часть пьесы совершенно далека от кулинарного антуража (например, «Не от мира сего», «Богатые невесты», «Свои собаки грызутся, чужая не приставай!» и даже отчасти «Старый друг лучше новых двух»).

Островский, как истинный классик-драматург, верен определенному канону во всех своих пьесах: где комедия, смех, издевка, шутовство, низость, там он так или иначе вставляет обязательно кухню. Причем в зависимости от сословных обстоятельств разную: купеческую, мещанскую, простонародную, бедную, дворянскую, трактирную, ресторанную, вокзальную, домашнюю, щегольскую, – но обязательно кухню как нечто бытовое, материальное, приземленное.

Как только речь идет о страстях – высоких или низких и даже преступных, но все же о страстях, – там уж ни слова о кухне и еде нет.

И в этом сохранении верности драматургическому канону – квинтэссенция жизненной правды: когда кипят страсти, тогда временно спит желудок.

Эта «классическая» условность театра (и жизни!) свято выдерживается Островским, что особенно рельефно выражено им в «Грозе». В этом шедевре русской трагедии нет никакой еды, никакого питья в течение всего действия.

Примечательно, что журнал «Русская сцена», отвечая критикам, обвинявшим Островского в неровности его пьес вследствие то насыщенности, то скудности их кулинарным антуражем, в их разном уровне и стиле, не только отвергал это обвинение, но и весьма верно подчеркивал, что это как раз достоинство Островского, которого отличает «своеобразность и совершенно свободное отношение к литературным формам»[31].

Как можно было видеть, у Островского кулинарный антураж и по своему ассортименту и по той роли, которую он выполняет конкретно в каждой пьесе, гораздо разнообразнее и шире, чем у других драматургов. В то же время в композиционном отношении этот антураж для отдельно взятой пьесы обычно мало что значит.

Однако, если рассматривать всю драматургию Островского в целом, то становится понятной общая роль кулинарного антуража в его творчестве. Эта роль состоит в том, чтобы воссоздать реальную атмосферу той исторической обстановки, в которой происходит действие пьес.

СВОДНЫЙ СПИСОК КУШАНИЙ И НАПИТКОВ, УПОМИНАЕМЫХ В ПЬЕСАХ A. H. ОСТРОВСКОГО

БЛЮДА И ПРОДУКТЫ

• Анчоусы

• Балык

• Балык донской

• Беф а ля мод

• Бифштекс

• Блины

• Бутерброд

• Вальдшнепы жареные

• Грибы соленые

• Грибы жареные

• Гусь жареный

• Драчена

• Дупеля

• Зелень к столу

• Икра зернистая (осетровая)

• Икра зернистая (стерляжья)

• Капуста кислая

• Капуста цветная (свежая)

• Калачи

• Каша

• Каша манная

• Колбаса

• Котлеты

• Кулебяка

• Лепешки

• Масло постное

• Огурцы соленые

• Оливки

• Оливки фаршированные

• Омары

• Пироги с начинкой

• Пироги домашние

• Пирожки (с мясом, грибами, рыбой)

• Пироги с луком

• Пельмени (пермени)

• Подсолнечное масло

• Поросенок холодный с хреном

• Поросенок жареный с кашей (порциями)

• Поросячья голова (заливная) с мозгами и языком с перцем

• Рыба

• Рыбий клей

• Сардины

• Салат

• Селедка

• Севрюга

• Селянка

• Солонина

• Соленья

• Соус с подливкой

• Специи

• Стерляди отварные

• Стерляди паровые

• Сливки

• Тартинки

• Трюфели

• Уха

• Уха стерляжья

• Устрицы

• Хлеб черный

• Хлеб пшеничный

• Шашлык

• Чай (сухой)

• Честер

• Щи

• Щи пустые

• Щи с солониной

ФРУКТЫ И СЛАСТИ

• Ананас

• Апельсины

• Баранки

• Безе

• Винные ягоды

• Виноград

• Варенье

• Ваниль

• Изюм

• Клубника со сливками

• Крыжовник

• Конфеты

• Лимоны (яффские)

• Лимоны мессинские

• Мороженое всех сортов

• Орехи (лещина)

• Орехи (кедровые)

• Печенье

• Пирожное

• Пирожки сладкие

• Персики

• Пирог от Эйнема (торт)

• Пряники

• Пунш-глясе (вид мороженого)

• Пряники простые

• Пряники писаные

• Сахар

• Сахар-рафинад

• Сахар (голова, колотый)

• Сухари к чаю

• Сухари ванильные

• Чай (сухой)

• Ягоды

НАПИТКИ

• Безалкогольные

• Вода

• Вода (сельтерская)

• Квас

• Кофе

• Лимонад

• Липовый цвет заваренный

• Морс клюквенный

• Сбитень

• Чай свежий

• Чай с сахаром

• Чай с вареньем

• Чай с лимоном

• Чай со сливками

• Чай с мадерой

• Чай с ромом

• Чай с молоком

• Чай с кизлярской водкой

• Чай с пряниками

Алкогольные

• Бургонское

• Вино виноградное

• Вишневка

• Водка

• Водка вейновая

• Водка листовка

• Водка особенная

• Водка очищенная

• Водка московская

• Водка рябиновая

• Ерофеич

• Жженка

• Икем

• Кизлярская водка

• Коньяк

• Крамбамбуль

• Кахетинское

• Лафит

• Лафит Шато-Ляроз

• Лиссабонское

• Мадера

• Медок хмельной

• Малага

• Наливки домашние

• Настойки

• Пиво

• Портвейн

• Пунш

• Рейнвейн

• Ром

• Рябиновка (настойка)

• Санторинское

• Херес

• Шампанское

• Шипучка

• Бальсан – бальзам (здесь: водка)

Два меню «Обедов Островского»

На основании вышеприведенного перечня блюд в пьесах А.Н. Островского нетрудно составить не только два, но и десяток обеденных меню. Однако у Островского имеются уже готовые меню двух достаточно репрезентативных обедов – купеческого, домашнего, повседневного («Свои люди – сочтемся») и ресторанного званого обеда («Последняя жертва»), которые можно взять почти без изменений, лишь дополнив их тем, что просто не могло быть отражено в репликах по чисто техническим причинам и что логически вытекает из кулинарного материала других пьес.

Меню домашнего купеческого повседневного обеда

Закуска.

Соленые грибы. Соленые огурцы. Капуста квашеная. Холодный поросенок с хреном. Водка

Первое.

Щи с солониной. Пирог с грибами и кашей

Второе.

Гусь жареный с яблоками и картофелем

Третье.

Драчена городская

Чай.

Чай с сухарями, баранками, пряниками, вареньем. Сахар. Изюм. Винные ягоды. Мадера

Меню ресторанного обеда

Закуски рыбные.

Анчоусы

Балык

Зернистая икра

Омары

мясные.

Голова поросячья заливная

Тартинки с сальпиконом из свиных мозгов и языка

растительные.

Оливки (маслины) фаршированные

Зелень – салат

Цветная капуста

хлебенные.

Пирожки с начинкой

Первое горячее.

Солянка

Вторые горячие.

Беф а ля мод с трюфелями

Стерляди паровые

Вальдшнепы жареные в кастрюльке

Десерт.

Сыр: честер

Фрукты: виноград, ананасы, персики

Мороженое: пунш-глясе, сливочное, фруктовое, пломбир

Пирожное, торт

Кофе

Хлеб к обеду.

Ржаной черный. Пшеничный ситный. Калачи

Карта винно-водочных изделий к обеду

К закуске.

Московская водка. Ерофеич. Рябиновая

К солянке.

Листовочка

Ко вторым горячим блюдам.

Бордоское – Шато-Лафит, Шато-Икем

К десерту.

Шампанское

К кофе.

Коньяк

Л. Н. Толстой

1828–1910

Драматургическая деятельность Л.Н. Толстого пришлась на тот же период, что и работа для театра А.П. Чехова. Это был период повального увлечения театром в Европе, ознаменовавшийся появлением таких выдающихся драматургов, как Генрих Ибсен в Норвегии, Бернард Шоу в Англии, Морис Метерлинк в Бельгии, Герхард Гауптман в Германии и Август Стриндберг в Швеции. Лев Толстой к этому времени был знаменитым писателем, который, казалось, сказал уже все, что мог сказать, – его великие книги были уже написаны.

Во вторую половину 80-х годов XIX века он перешел к прямой публицистической деятельности, к горячей устной и письменной проповеди своих крайне противоречивых религиозно-этических идей. И именно в этот момент, будучи уже шестидесятилетним стариком, Толстой под влиянием общего увлечения театром вторично в своей жизни обращается к драматургии[32], стремясь со сцены сказать то, что он намерен был говорить и говорил с помощью своей страстной публицистики. Словом, драматургия Толстого должна была служить выразительницей его критики социальных, религиозных, моральных, этических устоев русского буржуазного общества. Все это надо непременно иметь в виду, когда мы обращаемся к анализу кулинарного антуража в толстовских пьесах.

«Власть тьмы, или Коготок увяз – всей птичке пропасть»

1886

В этой пьесе кулинарный антураж крайне незначителен, он не играет никакой конструктивной роли и даже с функциональной точки зрения также крайне беден. Если у Толстого здесь и едят (согласно авторской ремарке – «ужинают»), то абсолютно неизвестно что, ибо Толстой ограничивается указаниями, относящимися только к посуде: «ставит чашку на стол», «убирает посуду после ужина». Но даже и такое непременное в русских пьесах питье, как чай и водка, очень слабо привязано к сюжету пьесы. Конечно, без самовара невозможно представить себе русский быт конца XIX века. И поэтому в пьесе дважды ставят самовар – во втором и в третьем действии, но оба раза до чаепития дело практически так и не доходит. Во втором действии умирает Петр, и горячая вода из самовара идет на то, чтобы обмыть покойника! В третьем действии самовар все же подают, но Аким отказывается составить компанию Никите, так как к этому времени (пока самовар закипал, а это занимает у Толстого ровно семь явлений – с седьмого по четырнадцатое в обоих актах пьесы) они уже ссорятся, Аким заявляет: «Не могу с тобою чай пить» – и уходит. Таким образом, несостоявшимися чаепитиями Толстой, по-видимому, хочет сказать, что та среда, та семья, тот дом, где происходит действие пьесы, безнравственны. И такое указание посредством понятной в русском народе «чайно-водочной» символики Толстой делает уже в начале пьесы, в первом действии, помещая в конце его как бы неприметный, не особенно важный разговор Петра и Акима:

Петр. Пойдем, дядя Аким, водочки выпьем.

Аким. Не пью я ее, вино-то, не пью.

Петр. Ну, чайку попьешь.

Аким. Чаем грешен. Чаем, точно.

Здесь, правда, «чайно-водочная» конфронтация четко еще не выявлена. Этот разговор характеризует лишь позицию Акима. Петр быстро, без всякого сопротивления соглашается на Акимовый вариант магарыча, тем более что он и ему ближе. Но в конце пьесы, в четвертом действии и особенно в пятом, где о чае никто не упоминает и где только пьют или показывают пьяных, причем здесь-то все эти выпивки функционально обусловлены (либо Матрена хочет споить сына, чтобы он не пугался своего преступления, либо пьют по поводу свадьбы Акулины), – только здесь, под занавес, когда обнаруживается нравственное торжество позиции Акима, косвенно выясняется взаимосвязь идеи «чайной чистоты» и «водочного порока».

Однако эти черты лишь намечены автором, он активно их не подчеркивает ни композиционным, конструктивным путем, ни психологическим. Но само по себе наличие только двух видов застолья, в которых проявляется игровой кулинарный антураж, – чаепития и попойки – чрезвычайно характерно как для русской драматургии конца XIX века вообще, так и для драматургии Толстого в частности.

Для данной же пьесы характерна еще и связь с прозой Толстого 80-х годов, с его «Народными рассказами». Во «Власти тьмы» Толстой приводит некоторые «кулинарные» поговорки, которые характерны для речи тогдашних крестьян, мещан, разного «базарного», мелкого люда.

«В чужих руках ломоть велик» – все, что у другого вызывает зависть.

«В еде не заем, в питье не запью, во сне не засплю» – ничего не получается, ничто не мило, все валится из рук, все не выходит.

«Про старые дрожжи не поминай дважды» – что прошло, о том нечего вспоминать.

Тут же приведена и «кулинарная» часть частушки: «На печи – калачи, на приступке – каша…»

Перечисляет Толстой в этой пьесе не только названия блюд, но и названия сырых пищевых продуктов: муку, масло постное, капусту, грибы и… картошку. Интересно, что это не только первое упоминание картошки в русской классической драматургии (в прозе картошку упоминал уже Тургенев в своих «Записках охотника», издание 1852 г.), но и зафиксированное в литературе и исчезнувшее в первые десятилетия XX века множественное число этого слова: «В погребе картошки лежат».

Список кушаний, продуктов и напитков в этой пьесе таков:

КУШАНЬЯ

Продукты

• Мука пшеничная

• Масло постное

• Картошка

• Грибы соленые

• Дрожжи

Готовые пищевые изделия

• Баранки

• Калачи

• Селедка

• Каша

• Пирог с горохом

НАПИТКИ

• Чай

• Водка

• Наливка

• Французское[33]

«Плоды просвещения»

1890

Если «Власть тьмы» была посвящена исключительно быту и нравственному разложению зажиточного крестьянства, то в «Плодах просвещения» Толстой подвергает осуждению и осмеянию уже деградацию дворянства и связанной с ним той части русской интеллигенции, которая оказалась еще темнее крестьянства в своем увлечении спиритизмом и другими видами модного шарлатанства (хиромантией, гаданием на картах, астрологией). Для акцентирования нравственного измельчания «образованных людей» Толстой показывает безграмотных, не умеющих связать двух слов, косноязычных крестьян гораздо более рассудительными и фактически менее темными людьми, чем господа, в том числе и с профессорским званием.

В подобной ситуации, где основной вопрос (помимо сюжета о покупке земли) решается в плоскости сопоставления культурно-нравственных обликов двух сословий, Толстой вводит как непременный компонент и кулинарный антураж – элемент, свойственный каждой комедии, ибо комедия – это низкий жанр, а низкий жанр согласно классическим канонам обязательно должен сопровождаться либо смехом, либо кухней.

Именно в соответствии с этим Толстой проводит первое действие в помещении, из которого виден проход в буфет, находящийся рядом с барскими покоями, а второе действие и вовсе спускает в людскую кухню, куда обычно сами господа не заглядывают или заглядывают чисто случайно. Именно в этих помещениях показывает Толстой в первом действии господ, а во втором – крестьян в сопоставлении с господами. Именно на кухне происходит сцена осмеяния барских обычаев и барского стола. И поскольку одним из действующих лиц является буфетный мужик, то есть помощник буфетчика, подсобный рабочий буфета, Семен, а на кухне появляются старый повар (прежний барский повар) и кухарка, то хотя они и не готовят обеда и не едят сами, но все же в силу своей профессии так или иначе говорят о столе, перечисляют блюда, напитки и т. д.

Таким образом, хотя еде как игровому моменту в пьесе не уделяется внимания, кулинарная лексика в ней все же присутствует, выполняя преимущественно развлекательно-иллюстративную роль. Так, кухарка характеризует жизнь господ через описание их еды, что весьма естественно и наглядно, поскольку ее слушателями являются крестьяне и в этой сфере им все понятно.

В результате у Толстого встречаются две кухни и два вида кулинарной лексики – одна из области русского крестьянского стола, а вторая из стола барского и французской кухни. Вот как они выглядят.

РУССКАЯ КУХНЯ

• Хлеб черный

• Ситник

• Капуста кислая

• Тюря

• Квас

• Водка

• Пиво

• Чай

• Жёмки

• Мед пчелиный

ФРАНЦУЗСКАЯ КУХНЯ (БАРСКАЯ)

• Котлеты

• Поросячьи окорока

• «Бавасари»

• «Сотей а ля бамон»

• Белая булка

• Печенье

• Тартинки

• Апельсины

• Сладкие вина

• Шипучки

• Наливки

• Чай

• Сахар

• Кофе

• Шоколад

• Конфеты

Два блюда в «барском» разделе нуждаются в расшифровке. Дело в том, что их называет старый спившийся повар после того, как выклянчивает рюмку водки у кухарки. Говорит он вообще неразборчиво, тем более в подпитии, к логическому мышлению и построению фраз не способен и потому ограничивается отдельными, отрывочными словами. На этом фоне его слова в полупьяном бреду можно вообще принять за бессмыслицу и абракадабру. Но в них все же есть смысл: сквозь крайнее искажение просматриваются французские кулинарные термины и можно примерно догадаться, о чем идет речь.

Так, «бавасари» – это «бёф ассорти», то есть ассорти из кусочков разных видов мяса: говядины, свинины, баранины, телятины, гусиного и куриного мяса.

«Сотей а ля бамон» – это соте, то есть мясное блюдо, изготовленное из небольших, отдельных естественных частичек животного, которые вначале обжариваются, а затем слегка тушатся. Соте обязательно должно включать мясо с сопутствующей ему косточкой, например только ножки цыпленка, или только грудки цыпленка с килевой костью (без отъема филе от кости), или только телячьи ребрышки (или ягнячьи) с сопутствующим им мясом. Короче говоря, соте – это вид рагу, но рагу высшего класса, когда приготавливается не просто обрезок мяса с кусочком кости, где кости больше, чем мяса, а, наоборот, мясо, обволакивающее кость, составляет основную часть. Отсюда все типы соте называются по виду мяса (соте из телятины, соте из курицы) или по виду части мяса (соте из куриных ножек, соте из индюшьих крылышек), или же по виду приготовления в отдельной стране (соте по-португальски, соте по-лангедокски и т. д.). В исключительно редких случаях соте называют по имени какого-либо лица, так как все виды соте и без этого хорошо определяются и сложились еще ранее XVII века во французской кухне – до того как возникла мода на то, чтобы называть новые сложные блюда по именам их создателей или знаменитостей, любящих такие блюда.

Исходя из этого видно, что название соте, которое упоминает старый повар, неправильное, хотя в принципе и возможно, но только в какой-то третьеразрядной претенциозной кухне, ибо оно может быть прочитано как соте де бо мон, то есть соте по-великосветски, что крайне необычно для названия соте. Скорее всего, это соте де мутон – из баранины. Обычно после слова соте по-французски следует всегда частица де или же ничего не следует, если затем стоит прилагательное, поясняющее, какое это соте, а не из чего. Так, принятые во французской кухне и в международном ресторанном меню наименования соте следующие: соте де виан, соте де бекас, соте де валяй, соте де мовиет и т. д. Или соте португез, соте лангедокез, соте паризьен и т. д. Соте, после которого следует а ля, в общем-то выдумка или ошибка. Нет сомнения, что Толстой, для которого французский язык был столь же употребительным в его художественных произведениях, как и русский, просто хотел таким путем подчеркнуть, что старый повар или забыл, или совершенно перепутал названия блюд, которые готовил прежде.

Противоречивость барского и крестьянского быта Толстой иллюстрирует не только различием блюд русской народной и французской кухни, но и более глубокими кулинарными различиями, проявляющимися в различиях во времени приема пищи по русскому и по западноевропейскому суточному расписанию.

Этот мотив в русской драматургии отмечался и даже не просто фиксировался, но и дебатировался неоднократно. Тургенев был последним, кто просто зафиксировал дворянский распорядок вытей. Островский поставил четкие сословные границы – нарисовал, не подвергая критике, и купеческий и дворянский распорядок, установил их вполне легитимные и объяснимые с точки зрения каждого сословия границы. Толстой также вносит вклад в этот вопрос – он иронизирует (или даже осмеивает) дворянский распорядок устами крестьян. И, наконец, Чехов – как мы увидим ниже – драматизирует этот вопрос в «Дяде Ване».

Поскольку Толстой, по сути дела, первым подчеркивает, что в основе выбора вытей лежат социальные, сословные противоречия и этот «кулинарный выбор» – лишь наглядный пример и наиболее заметный каждому показатель глубокого социального раскола русского общества, то, пожалуй, стоит пояснить, почему это явление стало использоваться русской драматургией как мотив для иллюстрации коллизий в русской жизни именно в конце XIX века, хотя социальные различия русского стола существовали и до этого не менее двухсот лет и никогда не признавались источником столкновения интересов или психологической конфронтации.

Особое внимание к этому вопросу в конце XIX столетия возникло потому, что именно в этот период глубокие социальные различия в области организации, состава и даже кулинарной технологии существовавшего в России стола и кухни стали восприниматься как анахронизм и даже как некий нонсенс, ибо существование двух русских кухонь в одной стране на пороге XX века приводило не только к комическим, но и к серьезным социальным коллизиям.

Исторически дело обстояло так. До XVII века, то есть до Смутного времени, русская национальная кухня была единой – все сословия пользовались одинаковыми блюдами, разница между богатым и бедным столом проявлялась лишь в количестве и качестве продуктов, но не в различии состава меню.

Щи и уху ели как за царским, так и за мужицким столом. В XVII веке произошли изменения в самом составе кушаний, появившихся за боярским столом в противоположность народному, в употреблении господствующими классами ряда новых продуктов (чая, пряностей, лимонов), неизвестных или недоступных народу; использовались и непринятые в народе, но введенные новой татарской знатью «восточные» способы приготовления – «жарение» в масле и «верчение» (гриллирование). Но в целом технологическое единство русской кухни еще сохранялось. При этом народ не расценивал различия в господском и народном столе как нечто необычное. Наоборот, богатство ассортимента боярского стола считалось неотъемлемым атрибутом господствующего положения и тем самым получало легитимность, престижность, народное одобрение и уважение.

В XVIII веке произошел резкий сдвиг: господствующие классы стали пользоваться французской и немецкой кухней, а народ остался при русской кухне, сильно обедненной по ассортименту.

Но и это было узаконено в глазах народных масс, поскольку в эпоху невиданного укрепления крепостничества различия социального характера, к какой бы сфере они ни относились, также приобретали значение нормальных и легитимных, ибо господа во всем должны были отличаться от холопов, и этот принцип также в глазах народа рассматривался как основополагающий и истинно русский. Но в XIX веке, особенно после Отечественной войны 1812–1814 годов, в этом «принципе» была пробита огромная брешь.

Во-первых, численно выросшая за первую четверть XIX века часть мелкопоместного и личного дворянства не могла уже слиться с остальным, «старым» дворянством в социальном отношении и поддерживать хотя бы внешне те социальные и культурные бытовые различия, которые служили всегда важным барьером между господами и холопами. Эти новоявленные дворяне «из грязи» были просто-напросто «мещанами во дворянстве», что оказывало влияние не только на их личный статус в обществе, но и на ослабление положения всего дворянства в целом, ибо лишало это сословие его исторического ореола.

Во-вторых, в мелких поместьях, в отдаленных деревеньках, в заштатных городишках даже старые родовые, но оскудевшие дворяне в силу экономического положения и окружающих их условий уже не могли поддерживать дворянского статуса: иметь соответствующую усадьбу, многочисленную дворню, хороший стол с французской и русской кухней, ибо для всего этого у них уже не было ни возможностей, ни умения, ни знаний, ни персонала.

В целом расширение круга дворянского сословия привело к его измельчанию, деградации, бесконтрольности в поддержании традиций, и все это вместе взятое не могло не отразиться на падении дворянского авторитета в глазах народа, крестьянства, холопов.

В-третьих, и холопы после 1812 года изменились по сравнению с XVIII веком. Те, кто с оккупационной русской армией побывал в Европе, кто увидел жизнь западноевропейских крестьян, горожан и хоть краем глаза ознакомился с их обычаями, не мог не изменить своего мнения о своих господах. Русский солдат-крестьянин увидел воочию, что его господа, которых он считал неизмеримо умнее и образованнее себя, на самом деле пользуются «объедками» западноевропейской культуры и обучаются у тамошних парикмахеров, лакеев, кучеров, солдат, то есть у французских и немецких «мужиков», «холопов» всему, чем они гордятся как особым дворянским сословным отличием. Ни классовое чутье, ни элементарное национально-патриотическое чувство русского мужика не могло уже мириться с тем, что дворянство – это какое-то исключительное сословие, особо «благородные» люди, существа высшего порядка, подчиняться которым велел «сам Бог».

Этот процесс шел и нарастал исподволь всю первую половину XIX века, хотя Николай I и принял все меры для укрепления авторитета дворянства в стране: были введены строгости, карающие опустившихся дворян, требующие от них обязательной государственной службы, заставляющие поддерживать внешние формальные отличия в одежде, поведении и т. п. Но они уже не могли серьезно сдержать процесс морального недоверия к дворянству со стороны народа, не могли укрепить пошатнувшийся авторитет особого дворянского быта как быта законного, «установленного Богом», ибо Бог не мог быть… иностранцем. Это понимали даже самые темные люди. Для них Бог был только русским. И отход дворянства от русских обычаев поэтому воспринимался и трактовался в этот исторический период в народе как эквивалент… безбожия.

Вообще проявление не только «вольнодумства», то есть пренебрежение русскими обычаями и замена их чужими и чуждыми, но само по себе проявление несвойственной русскому характеру «мягкости», слабохарактерности со стороны дворянства в отношениях с людьми и явилось одной из веских причин острого пренебрежения простого народа к дворянам как к людям, которые изменили своим принципам[34].

То, что русский народ не прощает именно измены принципам, нарушения стабильности и развала порядка, но готов поддержать любую строгость в отношении себя ради сохранения порядка, Толстой понял и познал, видимо, на собственном опыте еще в конце 50-х – начале 60-х годов и отразил это в своих первых драматургических опытах («Зараженное семейство»).

Няня. И то мы примечаем, что во всем доме другие порядки пошли. И барин другой стал, посмирнел совсем, и в учителя стюдента взяли… и детей всех распустили. Все другое стало, все по-новому пошло.

Барыня. Что ж, и я другая стала?

Няня. Вы что, вы так, по доброте своей. А вот на барина так часто дивлюсь… (Молчит, качает головой и разводит руками.) Что сделалось? Совсем другой человек. Как вспомнишь прежнее-то: был ли день, чтобы Сашка камердин без битья одел; был ли староста, чтоб в стан не свозили…

Барыня…Разве очень хорошо было? Совсем не очень хорошо.

Няня. Господа были, уж без этого нельзя. А то удивительно, как можно в 50 лет свой карахтер переменить… Как эта самая царская бумага… ну, там…

Барыня. Ну да, манифест.

Няня (озлобленно). С той поры и перемена пошла. Уж вы извините меня, матушка, я правду всегда скажу. В 50 лет карахтер нельзя переменить. А только важности своей потеряли… Намедни, кого ж – Кирюшку Деева, мужика, – стал при Анатолии Дмитриче ублажать: «вы», говорит, – это Кирюшке-то! – «хотите работать, так приходите». Послушала я: что такое? Точно прынцу какому-нибудь. Плюнула даже.

Устами старой, правдивой, честной няни – этого олицетворения народной мудрости в русской дворянской литературе, указанного и признанного еще А. С. Пушкиным, – Л. Н. Толстой предельно ясно выражает глубинное народное мнение: слабохарактерность, мягкотелость, конъюнктурность никогда не могут получить поддержки в народе. Народ будет доверять всегда лишь строгому, решительному, жесткому, но справедливому в целом руководителю. Те же, кто отходит от своих принципов, навсегда теряют уважение народа.

Именно поэтому сословная разница в русском национальном столе, существовавшая двести лет и не вызывавшая за это время никакого осуждения, а признанная чуть ли не незыблемым постулатом, стала восприниматься как нетерпимый факт лишь тогда, когда дворянство, как основной слой господствующих классов, отступило от своих политических, экономических и идейных позиций самым позорным, не вызывающим уважения образом.

Вот почему после 1861 года, как только дворянство и экономически и юридически в значительной степени утратило свои прежние позиции, началось фактическое разрушение последних оплотов дворянского авторитета. Дворянство стало терять влияние в качестве законодателя мод в обществе во всех сферах, в том числе и в области кухни, в области кулинарных обычаев и застолья.

Эта утрата позиций осуществлялась, так сказать, традиционно, по-русски и, можно даже сказать, специфически – по-холопски: барина не просто «скидывали с пьедестала», но чаще всего внедрялись в барскую среду и «разводняли» ее, усиливая тем самым процессы деградации дворянства.

Именно в этом и состояло, в сущности, основное содержание тех социальных процессов, которые происходили в русском обществе в 60–70-е годы XIX века, когда, во-первых, из числа крестьян-кулаков, сельских мироедов, умеющих наживаться на «неповоротливости» или «растяпистости» своих односельчан, на их честности или простоте, сформировался новый класс «чумазых русских капиталистов», то есть купечества и прасольства[35], а во-вторых, из среды этого нового купечества стали выходить уже крупные биржевые, торговые, промышленные воротилы, так сказать, всеимперского, всероссийского масштаба: Прохоровы, Морозовы, Мамонтовы, Рябушинские, отличавшиеся от «чумазых» Колупаевых и Разуваевых не только одеждой, манерами, образованием (не говоря уже о масштабах своего капитала!), но и бытом и кухней.

Дело в том, что русская народная кухня в руках купеческого сословия стала за десятилетие 60-х годов не только распространяться вширь, но и начала восстанавливать свои позиции в смысле ассортимента и разнообразия репертуара, ибо финансовые возможности купечества позволили ему дополнить русские национальные блюда крестьянского стола теми русскими блюдами, которые все еще оставались в репертуаре дворянского стола, и таким образом восстановить к 70–80-м годам XIX века единство русского национального стола, расколотого еще в XVII столетии на дворянско-боярский и народно-крестьянский.

Но поскольку само купечество было далеко не однородно и из-за того, что его культурный уровень был крайне низок, восстановление национального русского стола не представляло собой вполне сознательного процесса, а было результатом стихийного подражания купечества «благородному» сословию, вследствие чего к 80-м годам в купеческий быт через ресторанную кухню вошли не только старые русские блюда, но и часть западноевропейских, французских и немецких, что и привело в конце концов к замутнению процесса собирания репертуара чисто русской кухни и превратило кухню 80-х годов в России у господствующих классов в некую смесь французского с нижегородским.

Пока этот процесс происходил стихийно, пока в среде «чумазых» капиталистов преобладали Большовы и Кит Китычи, никакой общественной реакции на эти явления практически не было: каждый ел и покупал то, что ему было по карману, и сохранял те кулинарные и застольные привычки, которые у него были воспитаны семьей и ближайшим социальным окружением. Но как только во главе русской буржуазии встали новые, европеизированные капитаны класса капиталистов, «улучшенные» варианты Фрола Федулыча – Морозовы, Мамонтовы, Рябушинские, как только они стали оказывать экономическое и моральное влияние на русские культурные круги и русскую творческую интеллигенцию и как только возник вопрос, кто все же будет подлинным руководителем русского общества – царизм или русская буржуазия, так на первый план выдвинулась проблема русского патриотизма.

А раз в русских широких общественных кругах зашел спор о патриотизме и пути развития России, то по давней традиции, в целях «ясности и простоты», в целях упрощения собирания сторонников образовавшихся двух лагерей – «капитанов финансов и индустрии» и «русской либеральной (в том числе дворянской) интеллигенции» – этот вопрос был поставлен прежде всего в более понятную, «кулинарную» плоскость: за что вы, «мастера культуры», – за паюсную икру, калачи, севрюгу с хреном, квас и водку или за ветчинные окорока, белую булку, индейку жареную, соте де валяй, кофе и «щиколад»?

Сложность ответа на этот вопрос по сравнению с более легким выбором в начале XIX века – «квас или шампанское?» – состояла в том, что в обоих случаях речь шла о вполне реальных и часто несопоставимых ценностях, да и отождествлять полностью еду и любовь к родине, а тем более к общественному прогрессу в преддверии XX века было уже трудновато и неубедительно.

Вот почему в художественной литературе, как в зеркально отраженном изображении общественных проблем, возникла и получила признание другая условная форма символического изображения предстоящего общественного выбора – не между двумя видами меню – «народным» и «барским», а между двумя типами организации быта, разными распорядками дня.

Так, Л.Н. Толстой, определяя народные (крестьянские), а также и свои симпатии в этом споре, противопоставляет не только конфеты, кофе и шоколад как типично антинародные, господские и явно не русские пищевые изделия – русским, но и, главное, подчеркивает свое (и народное) морально-религиозное осуждение нарушения «барами», «господами» религиозных традиций в организации стола. Для него это более важный элемент и именно этим отличается позиция Толстого от позиции остальной части русской либеральной интеллигенции. Толстой не с нею, а с крестьянством – по религиозным соображениям и по социальным. Вот как отражаются эти позиции в «кулинарном» диалоге, где кухарка описывает житье слуг у городского барина.

Кухарка. Жаловаться нельзя. <…> Белая булка по воскресеньям, рыба в постные дни по праздникам, а кто хошь, и скоромное ешь.

2-й мужик. Разве постом лопает кто?

Кухарка. Э, да все почитай. Только и постятся, что кучер… да Сема, да я, да икономка, а то все скоромное жрут.

2-й мужик. Ну, а сам-то?

Кухарка. Э, хватился! Да он и думать забыл, какой такой пост есть.

3-й мужик. О господи!

1-й мужик. Дело господское, по книжкам дошли. Потому умственность!

3-й мужик. Ситник-то каждый день, я чай?

Кухарка. О, ситник! Не видали они твоего ситника! Посмотрел бы пищу у них: чего-чего нет!

1-й мужик. Господская пища, известно, воздушная.

Кухарка. Воздушная-то воздушная, – ну да и здоровы жрать.

1-й мужик. В аппектите, значит.

Кухарка. Потому запивают. Вин этих сладких, водок, наливок, шипучих, к каждому кушанью – свое. Ест и запивает, ест и запивает… <…> Да уж как здоровы жрать – беда! У них ведь нет того, чтобы сел, поел, перекрестился да встал, а бесперечь едят. <…> Только, господи благослови, глаза продерут, сейчас самовар, чай, кофе, щиколад. Только самовара два отопьют, уж третий ставь. А тут завтрак, а тут обед, а тут опять кофий. Только отвалятся, сейчас опять чай. А тут закуски пойдут: конфеты, жамки – и конца нет. В постели лежа – и то едят.

3-й мужик. Вот так так. (Хохочет.)

Как видим, кухарка (ее устами Толстой) на первый план выдвигает религиозно-нравственные мотивы осуждения господского образа жизни в области еды (скоромное жрут, о постах забыли, после еды не крестятся), а во-вторых, напирает на социальные аргументы (чего-чего нет из пищи, «здоровы жрать» и, наконец, очень часто, много раз в день едят).

Но крестьяне шокированы лишь нарушением религиозных предписаний. Все остальное кажется им естественным со стороны господ. «Господская пища, известно, воздушная».

Так тому и быть. И обилие съедаемой пищи тоже их не удивляет – «в аппектите, значит». И даже частота и необычность приемов пищи (в постели) вызывает вовсе не гнев, а смех.

Здесь Толстой-художник, знаток народной психологии, весьма точен и убедителен. Именно поэтому вся его надежда – на морально-религиозное осуждение.

Что же касается количества вытей в сутки, то кухарка перечисляет их правильно, хотя и не всегда правильно их называет.

В «переводе» на профессионально-кулинарный язык ее реплику можно «расшифровать» так:

• утренний кофе в постели;

• утренний чай – первый завтрак;

• второй завтрак;

• обед;

• послеобеденный кофе;

• вечерний чай;

• ранний ужин (который кухарка называет «закусками»);

• поздний чай или паужин.

Этот распорядок дня, сообщаемый Толстым и включающий фактически восемь вытей, способен, конечно, удивить крестьян, но в целом он все же «классический» и потому «нормальный» для барского стола середины XIX века.

Шесть лет спустя А. П. Чехов в «Дяде Ване» поведает о «еще более западноевропейском» распорядке дня профессора Серебрякова, который по-настоящему удивит уже не крестьян, а близких родственников профессора, которые всю свою жизнь провели в деревне и не привыкли к заграничной и столичной жизни. Профессор встает, ест, затем гуляет по два часа, в то время как самовар кипит и ждет его, затем «завтракает» в 11–12 часов дня, а обед отодвигает на 18–19 часов вечера, как это принято у французов и в дипломатическом мире, и, наконец, ночью в 2 часа он снова пьет чай и ест (суаре). Такой распорядок не только возмущает, но и в конце концов провоцирует взрыв, скандал, ибо русские люди, даже занятые не физическим, а конторским трудом, правда живущие в деревне, привыкли есть трижды в день:

• завтракать в 8 часов утра;

• обедать в 13.00;

• ужинать ввечеру, когда смеркается, в 19–20 часов, а уже в 21.00 крепко спать.

Таким образом, в конце XIX века вопросы организации быта, вопросы распорядка времени еды оказались крайне актуальными для всего русского, в первую очередь городского, общества, поскольку они были связаны с вопросами дальнейшего исторического развития России – идти ли ей по западному, то есть ускоренному капиталистическому, пути с интенсификацией всего жизненного уклада, с отбрасыванием привычных русских бытовых форм и норм или же придерживаться по крайней мере бытовых русских традиций, оставаясь на скромных, но прочных позициях – привычного рациона питания и жизнеобеспечения.

И поскольку такие вопросы касались непосредственно всех и каждого, поскольку они так или иначе обсуждались в разных слоях общества, часто совершенно непроизвольно, как результат столкновения какой-то части людей с новыми для них бытовыми явлениями или нововведениями, то поэтому драматурги конца XIX века, отражавшие в своих пьесах современную им жизнь, ставили такие вопросы и давали возможность своим действующим лицам высказываться по их поводу.

Вот почему в конце XIX – начале XX века более молодое поколение писателей и драматургов – А.П. Чехов, С.А. Найденов, А.М. Горький, Л.Н. Андреев, А.Н. Толстой – стали вновь отводить кулинарному антуражу гораздо большее внимание, чем это было в середине столетия.

Л.Н. Толстой стоял совершенно в стороне и от «купеческой» драматургии А.Н. Островского, расцвет которой пришелся на 70-е годы, и от «драматургической» молодежи рубежа XIX–XX веков, не испытывая в своем подходе к определению роли кулинарного антуража практически никаких веяний своего времени.

Он оставался самим собой. Его отношение к кулинарному антуражу более чем сдержанное. Но поскольку его идеи, связанные с проповедью религиозно-нравственного совершенствования человека, в какой-то мере затрагивали быт и питание людей, то Толстой использовал кулинарный антураж в своих драмах фактически для того, чтобы проповедовать воздержание, трезвость и пищевой аскетизм и осуждать всякие пищевые излишества.

Именно поэтому сдержанное отношение к количеству, числу и ассортименту кулинарно-гастрономических лексем отличительная сторона пьес Л.Н. Толстого.

В «Плодах просвещения» кулинарный антураж, по толстовским меркам, «раздут» до 25 кулинарных названий только потому, что здесь Толстому просто вынужденно пришлось к этому прибегнуть из-за необходимости как можно убедительнее раскритиковать барские «кулинарные» привычки и противопоставить их крестьянским.

В крестьянском же столе у Толстого ни одного горячего блюда или пищевого готового изделия, кроме чая. Черный хлеб, квас, кислая капуста, тюря. Из праздничного – ситник, чай, мед пчелиный, жёмки-пряники. Из алкогольных напитков – пиво домашнее, да и то на свадьбу, в исключительных случаях. Водку для народа Толстой решительно отвергает.

1-й мужик. И как тебе фортунит, Захар… Только бы спрыснуть, значит, чтобы хворменно было.

Федор Иваныч. Этого совсем не нужно.́

Именно такова позиция самого Толстого-драматурга и Толстого-моралиста, радетеля народных, и особенно крестьянских, интересов. Эта позиция неукоснительно проводится им во всех пьесах, даже там, где практически используются две-три кулинарные лексемы.

«Живой труп»

1900

В этой драме кулинарный антураж сведен к крайнему драматургическому минимуму: здесь ничего не едят, не говорят о еде, а только пьют, и не потому, что пришло время или хочется пить, а строго по замыслу драматурга, в силу заложенной им композиции.

Как известно, первое и второе действия «Живого трупа» делятся на две части – на первую и вторую картины. Остальные действия одночастные. Так вот, первые картины в первом и втором действиях одинаково начинаются с чайного стола, и на протяжении этих чисто «чайных» картин пьют только чай или предлагают только чай. Обе они происходят в доме Каренина, причем в первой картине первого действия основную партию ведет Лиза, а в первой картине второго действия – Каренин: он предлагает или пьет чай, согласно ремаркам автора. Иными словами, первые, начальные картины обоих действий характеризуют приличный, порядочный дворянский дом, символом которого является чинный чайный стол, утренний или дневной. При этом не случайно показаны, продемонстрированы оба чайных стола, что должно означать, что это полностью, от начала и до конца, целиком порядочный дом.

Наоборот, вторые картины тех же обоих действий характеризуются, если можно выразиться, «винным» столом, хотя даже и стола-то, по сути дела, нет – так, пристолок, на котором располагаются атрибуты пьянства. Во второй картине первого действия – шампанское, стаканы, а во второй картине второго действия – «вино в налитых стаканах» (странное словосочетание – вместо «стаканы с налитым в них вином»), даже и бутылки нет.

Где же происходит, где располагается «винный» стол? В первом действии у цыган, в комнате, где они поют, то есть вовсе не в столовой зале, а во втором действии в кабинете Афремова – месте, скорее, предназначенном для дел, а не для «возлияний». Таким образом, вторая половина в обоих действиях, характеризуемая «винным» столом, посвящена Протасову: в первом случае Федя сам с цыганами пьет, во втором пьют его друзья – Афремов, Стахович и т. д., и здесь, как видим, Толстой показывает, что вокруг Феди все порочное.

Следовательно, писатель дает четкую картину, скрупулезно разделяя каждое действие на две половинки: первую – чайную, белую, чистую, порядочную и вторую – винную, черную, грязную, порочную. Первая – каренинская, вторая – протасовская. Характеристика четкая, построенная на контрасте фонов, и фоны эти определяются через кулинарный антураж путем традиционной для той эпохи «чайно-винной» конфронтации.

Если схематически изобразить эту композицию, то она будет выглядеть так:

Первое действие

• Чай

• Вино (шампанское)

Второе действие

• Чай

• Вино столовое

Третье действие в кулинарном отношении пустое. Его, следовательно, можно обозначить через ноль (0). То же самое относится и к шестому действию, изображающему суд. Там не только не пьют, не едят, но даже один из персонажей подчеркивает: «Тут не кабак». Следовательно, и шестое действие мы можем обозначить через 0 в смысле кулинарного антуража. Четвертое действие происходит в трактире: там упомянуто шампанское. Пятое действие – тоже в трактире, но только самого низкого разбора, который Толстой называет «грязным». Здесь один стол, за которым рядом с пьяницами, пьющими водку, примостились (больше негде!) и те, кто пьет чай. Но в репликах чай не упоминается, он здесь лишь в ремарках. В репликах же требуют уже не шампанского и даже не дешевого столового вина, а всего лишь пива – низшую ступень алкогольного пойла.

Если мы изобразим так же схематически четвертое и пятое действия в одном ряду с третьим и шестым, то они выразятся в следующей форме:

Третье действие

• 0

Четвертое действие

• Вино

• Шампанское

Пятое действие

• Вино

• Пиво

Шестое действие

• 0

Достаточно внимательно посмотреть на эти две схемы, чтобы заметить, как Толстой последовательно и поэтапно конструирует картину падения Феди.

Во-первых, вино «перебирается» из «знаменателя», то есть из «подпольного», «скрытого», «частичного» факта, которым оно является в периоды временного бегства Феди от семьи, в главное, основное, открытое и безраздельно полное явление в жизни Протасова, после того как он совсем ушел из дома.

Первое действие

• Чай

• Вино

Второе действие

• Чай

• Вино

Третье действие

• 0

Четвертое действие

• Вино

Пятое действие

• Вино

Шестое действие

• 0

Здесь даже и «пустые» от кулинарного антуража действия выглядят символично и красноречиво: третье действие – это ликвидация двойственного положения героя, а шестое – конец Феди.

Но Толстой показывает путем символики кулинарного антуража не только общую линию развития, но и нюансирует картину падения Феди.

Первое действие

• Шампанское

Второе действие

• Вино столовое

Третье действие

• 0

Четвертое действие

• Шампанское

Пятое действие

• Водка

• Пиво

Шестое действие

• 0

Таким образом, кулинарный антураж является в данном случае для Толстого наглядным выразителем этапов грехопадения Феди Протасова и символическим фоном тех морально-этических, нравственно-психологических положений и выводов, которые проводит в своей пьесе драматург.

При этом интересно отметить, что если в трактовке фона посредством кулинарного антуража автор придерживается черно-белых, схематических нравственных построений, то в детальной психологической трактовке образа, в репликах, обладающих определенным содержанием, он, наоборот, отходит от схемы и предельно нюансирует, объясняет и оправдывает моральное состояние и даже само грехопадение своих героев.

Отсюда можно предположить, что кулинарный антураж призван нарисовать официальные моральные постулаты общества, в то время как Толстой хочет показать, что не все столь ясно и просто. Вот почему он примешивает к грязному, залитому водкой и засиженному пьяницами трактирному столу и пару людей, пьющих тут же чай.

Общий список яств и питей в этой драме невелик: чай, шампанское, вино, пиво. Да еще молоко и виноград, указанные в первых, «чайных» картинах соответственно первого и второго действия. Их выбор также символичен. Молоко – это детский, «чистый» продукт, символизирует чистоту, невинность. Виноград – известный христианский символ жизни, молодости (он предназначен для Лизы). Так Толстой-моралист усиливает жизненность «чайных» половин, стремится подчеркнуть их контраст с «винно-водочной» частью драмы.

«И свет во тьме светит»

1902

Эта пьеса непосредственно посвящена идее, занимавшей Толстого последние годы его жизни – идее опрощения и евангельской любви к ближнему. Главное действующее лицо – Николай Иванович Сарынцев решает, к ужасу своих близких, раздать свое поместье крестьянам, чтобы жить по-новому.

Толстой нарочито традиционно изображает типичную для дворянских пьес декорацию и бутафорию в первом и втором действии – накрытый чайный стол с самоваром. Необычность, парадоксальность лишь в том, что согласно авторской ремарке за этим столом пьют одновременно и чай и кофе. Это «кулинарная» иллюстрация известной фразы: «Все смешалось в доме Облонских».

Здесь, в доме Сарынцевых, ситуация аналогичная, а сидящие за столом люди, согласно ремарке автора осуществляющие эту мешанину, как бы дают тон. В то же время реальной, а не символической еды и питья в пьесе не происходит. Более того, в ней нет почти ни одной подлинно «кулинарной» реплики: все пищевые, гастрономические указания и лексемы содержатся только в авторских ремарках.

В то же время неестественное, непринятое сочетание за одним столом двух несовместимых напитков – чая и кофе, с креном к употреблению кофе, не только намек на чуждый русскому столу дух, но и на такого рода новизну, которая шокирующе действует как на приличную, образованную публику, так и на простой народ.

Примечательно, что, подобно тому как в «Зараженном семействе» барин говорит неестественное, режущее слух «вы» Кирюшке Дееву, так и в данной пьесе Сарынцев идет еще дальше по пути неестественности, подавая каждый раз руку лакеям в ответ на их обычные приветствия, чем приводит в смущение и замешательство не только всех окружающих, но и в первую очередь самих этих слуг.

Не указывая в ремарках, вопреки сложившейся традиции, время фантастического «кофе-чаепития», Толстой лишь усиливает иррациональный, абстрактный характер всей происходящей перед зрителем ситуации и в то же время подчеркивает то полнейшее безразличие, ту отрешенность, которую вызывает сложившаяся ситуация в самих ее инициаторах.

Люба (садится за самовар). Вам кофе или чаю?

Борис. Все равно.

Это и позиция самого автора. Но прежде всего позиция его героя, Сарынцева, отвечающего точно так же на тревожные вопросы жены, своих детей, сестры, ее мужа, не знающих, что же их ждет в будущем из-за отказа Николая Ивановича от имения, от его полного безразличия ко всему, что занимало его раньше, чем он прежде жил.

Это абстрактное отрицание без всякой позитивной, реальной альтернативы не случайно. Оно отражение утопичности всех прожектов Сарынцева, их наивности, неопределенности и… в конечном счете такой же неестественности, как сочетание чая и кофе за… самоваром.

И все эти несовершенства идеи и ее воплощения как-то невольно отражаются в формировании кулинарного антуража. Практически он отсутствует, ибо представляет собой лишь схему, остов, едва намеченную конструкцию.

Схематичность кулинарного антуража выразилась в этой пьесе и в том, что Толстой символизировал господский и крестьянский стол тремя кулинарно-гастрономическими элементами: господский – чаем-кофе, который сопровождают конфеты и сливки, и мужицкий – молоком, хлебом и картошкой, которых, как он подчеркивает в сцене посещения Сарынцевым крестьянской избы, фактически у крестьянина нет. Таким образом Толстой как бы противопоставляет барский стол, где присутствуют чай, кофе, сливки, конфеты, мужицкому столу, где отсутствуют даже хлеб, картошка, молоко. О том, что это было задумано как противопоставление, причем именно как противопоставление эффектное, сценическое, свидетельствует то обстоятельство, что три первых (господских) и три вторых (мужицких) кулинарных элемента сосредоточены во втором действии и располагаются «симметрично» соответственно в первой и второй его картинах. Формально это противопоставление символично: сладкая жизнь (буквально!) господ и более чем горькая (в переносном смысле!) жизнь крестьян. Но практически эта символика как художественно-действенный образ не срабатывает, когда читаешь пьесу.

Этому мешает то, что «кулинарная» символика Толстого искусственна, умозрительна, некомпетентна. Она целиком из головы, а не взята из жизни и поэтому не запоминается. С «кулинарной» точки зрения две «противоположные» группы «меню», придуманные Толстым, несоразмерны, несопоставимы, так как в одной из них – типичный десерт, а в другой – рядовая, ординарная, фундаментальная еда.

Более того, эти группы и в «кулинарно-социальном» отношении выглядят вовсе не убедительно, ибо и с этой точки зрения сконструированы Толстым некомпетентно. Ведь хлеб и чай как пищевые элементы в равной степени типичны и необходимы как для господ, так и для мужиков, а они у Толстого оказываются в разных социальных группах.

Отсюда из-за неубедительности частного теряет убедительность и вся группа, хотя внешне данное сочетание как будто кажется эффектным. Но оно не символично по своей сути, не глубоко и с известной натяжкой его можно рассматривать лишь как морализующее противопоставление: вот, мол, бары-господа кофе да конфетки едят, а бедные крестьяне хлеба да картошки не имеют, в деревне живучи! Но подобные «художественные» приемы (на уровне известных анекдотов о Марии-Антуанетте, хлебе и пирожных) не подымаются до социального протеста или обличения, а достигают лишь уровня обывательского сострадания.

СПИСОК КУШАНИЙ И НАПИТКОВ В ДРАМАТУРГИИ Л.Н. ТОЛСТОГО

КУШАНЬЯ

Сырые продукты

• Мука пшеничная

• Масло постное

• Картошка

• Капуста

Готовые пищевые изделия

• Хлеб черный

• Булка белая

• Ситник

• Калачи

• Баранки

• Грибы соленые

• Капуста кислая

• Селедки

• Сливки

• Молоко

Блюда

• Пирог с горохом

• Тартинки

• Каша

• Тюря

• Котлеты

• Поросячьи потроха

• Беф-ассорти (мясное ассорти)

• Соте де мутон (соте из баранины)

• Рыба отварная

Сласти

• Печенье

• Жёмки

• Мед

• Сахар

• Конфеты

• Апельсины

• Виноград

НАПИТКИ

Безалкогольные

• Квас

• Вода

• Чай

• Кофе

• Шоколад (какао)

• Шипучки

Алкогольные

• Водка

• Наливки

• Вино виноградное столовое

• Вино десертное (сладкое)

• Французское (вино)

• Шампанское

• Пиво

Можно ли составить на основании этого списка «обед Л.Н. Толстого»?

Настоящий, хороший, полноценный русский обед практически нельзя! Ибо это был бы «несерьезный» и «нереальный» обед, в котором бы отсутствовало первое горячее блюдо – непременное и необходимое во всяком русском порядочном обеде: от графского до мужицкого включительно, ибо без щей, как известно, русский человек за стол не садится.

Но дело не только в этом, если уж говорить специально об «обеде Толстого». Любой «обед», сконструированный при помощи тех блюд, которые имеются в указанном выше списке, противоречил бы тем конкретным, исторически зафиксированным и хорошо известным в мемуарной литературе XIX–XX веков реальным блюдам реального яснополянского обеда, принятого в семье Толстых. Меню такого «обеда» можно составить по кулинарному материалу, рассыпанному в прозаических произведениях писателя: в его романах, в рассказах, повестях. Именно там отразилась и история русской жизни и современная Толстому действительность и, как логическое следствие этого – часть этой действительности, – русский дворянский и крестьянский стол, русская и французская кухня второй половины XIX столетия.

Но в драматургии Толстого все эти реалии русской жизни в их естественной полноте не нашли адекватного отражения. Ибо драматургия Толстого в значительной степени публицистична и тенденциозна.

В ней, однако, отразился искаженный, старческий вегетарианский стол, обусловленный не русскими историческими кулинарными традициями и не личными гастрономическими склонностями Толстого к тем или иным блюдам, а религиозно-этическими воззрениями писателя в последнее десятилетие его жизни.

Такой «обед» действительно можно сформировать, но назвать его можно, конечно, не «обедом Л.Н. Толстого», а «обедом толстовца».

Закуска.

Грибы соленые. Селедка с маслом подсолнечным. Пирог с горохом. Квас. Хлеб черный

Первое.

Тюря

Второе.

Рыба отварная с отварной картошкой

Десерт.

Чай с медом. Баранки

Нельзя не подчеркнуть в связи с этими само собой сложившимися выводами, что кулинарный антураж оказывается невольно индикатором одного из характернейших свойств творчества писателя:

когда Толстой выступает как художник, он в основном объективно отражает действительность, когда же Толстой выступает как публицист и проповедник, тогда он становится пристрастным, односторонним и потому, несмотря на всю искренность таких своих выступлений, в конечном счете остается убедительным только для сложившихся адептов своего учения.

Талант Л.Н. Толстого, следовательно, чисто художнический, и, когда Толстой пытается выступать в иной роли – политика, философа, пророка, – вне своего писательского амплуа, он неизбежно снижает уровень своего творческого потенциала. Есть и еще один компонент, умаляющий эффект толстовских выступлений по общественным вопросам России: невольный софизм всех его суждений из-за того, что любые общественные факторы – социальные, политические, экономические, идеологические и классовые – Толстой во всех случаях подменяет морально-этическими и религиозными.

И это должно служить предупреждением всей русской интеллигенции, всем любителям морально-этического и религиозного объяснения истории, общественных явлений.

Уж если такой гигант, как Лев Толстой, такой несомненный знаток русского народа и истории России, взяв в качестве «универсального объяснения» всех проблем русской общественной жизни морально-этический фактор, не смог, следуя этому методу, указать для страны и народа сколь-нибудь правильный выход, то как же могут еще по сей день какие-то эпигоны выдвигать «воздушные», иррациональные, нравственные, моральные, этические, религиозные и прочие аргументы для объяснения всех русских противоречий и «проклятых вопросов»?

Если Толстому не удалось на этом морально-этическом и религиозном пути прийти к чему-либо, кроме ошибок и тупика, то на что же надеются бездари и эпигоны? Смешно и горько!

С. А. Найденов

1868–1922

Сергей Алексеевич Найденов не принадлежит к числу писателей-классиков, но его первая и лучшая пьеса «Дети Ванюшина» (1901) стала одним из классических произведений русской драматургии. Найденов происходил из богатой купеческой семьи и потому знал эту среду превосходно. По своей идейно-художественной направленности он был близок А.П. Чехову и А.М. Горькому, но по стилю художественного языка и образов находился под влиянием А.Н. Островского.

Первое, что резко отличает «Детей Ванюшина» от пьес А.П. Чехова и особенно Л.Н. Толстого, – это обильный кулинарный антураж.

У Найденова в пьесе едят и пьют все четыре действия и делают это не эпизодически, а непрерывно. При этом ни еда, ни питье не носят никакого символического характера, а сам кулинарный антураж не играет никакой композиционной роли, являясь лишь фоном, иллюстрирующим факт того, что действие происходит в купеческой среде, где еда и питье – один из элементов естественного состояния, без которых описание этой среды было бы просто-напросто фальшивым.

Даже если сравнивать кулинарный антураж в пьесе С.А. Найденова с аналогичным у А.Н. Островского, то можно сказать, что Найденов идет много дальше Островского по пути насыщения своей пьесы кулинарным антуражем.

Во-первых, это относится к декорации и бутафории – первое и второе действия происходят непосредственно в столовой, третье – в гостиной, где пьют чай, и только четвертое действие – в по-новому меблированной гостиной, где нет стола; но зато в этом действии даются подробные указания, что и как приготовить в столовой, расположенной рядом.

В ремарках подробно, скрупулезно, конкретно указана столовая бутафория – автор стремится все до мелочей подсказать режиссеру, чтобы избежать возможных отсебятин с его стороны в организации материальной части застолья.

Действие первое.

Столовая в доме Ванюшина. <…> Налево, в глубине сцены, в углу лежанка; на ней три самовара разной величины и огромные графины с домашним квасом и пивом. Лежанка заставлена большим буфетным шкафом. Слева впереди большой обеденный стол, окруженный стульями…

Действие второе.

Приготовлен обеденный стол для всей семьи Ванюшина. Сервировка простая; груды черного и белого хлеба; огромные графины с домашним квасом и пивом…

Действие третье.

Гостиная в доме Ванюшина. Узкая длинная комната, отделяющаяся аркой от залы. Зала видна. <…> Акулина приготовляет чайный стол в зале…

Действие четвертое.

Новая обстановка в той же гостиной…

Во-вторых, отражено в пьесе Найденова и отношение к вопросу о времени едовых вытей, которого придерживаются его герои. Причем сделано это чрезвычайно оригинально, искусно и вместе с тем не в порядке полемики и постановки вопроса, а, так сказать, фундаментально и безапелляционно: вот, дескать, вам время, в которое следует есть и пить в современном обществе, – и нечего по данному вопросу спорить!

Первое действие начинается в 7 часов утра, как обозначено в ремарке автора, и сразу же затем, примерно через четверть часа, ставится самовар. Арина Ивановна «достает из буфета скатерть и посуду: приготовляет стол. Спустя некоторое время входит Акулина с кипящим самоваром». Начинается завтрак – утренний чай, – следовательно, в 7.30 или 8.00.

Второе действие происходит во время обеда, в 13.00–14.00.

Третье действие изображает чайный стол по случаю торжественного дня – парадный чай, который устраивают обычно в 17.00–18.00.

Наконец, четвертое действие, как указывает автор в ремарке, начинается в 7 часов вечера, и Костеньку ожидают к половине девятого, с запозданием, следовательно, ужин должен начаться в 20.00 или 20.30.

Таким образом, заранее точно устанавливая время каждого действия и отождествляя каждое из них с определенной вытью, Найденов указывает, что современным распорядком дня, которого придерживается европеизированное русское купечество, его новая генерация, должно быть умеренное, разумное сочетание русских традиций с западными: завтрак в 8.00, обед в 13.00, чай в 17.00 и ужин в 20.00, то есть и не семи-восьмикратный дворянский и не трехкратный мещанский, а четырехкратный, рациональный, среднебуржуазный распорядок вытей, который должен удовлетворять и купца, делового человека, и служащего интеллигента, и вполне достаточен как с престижной, так и физиологической точки зрения.

В-третьих, позитивная жизненная программа, которой добивается автор, отражена и в том, что в его пьесе – единственной на рубеже XIX–XX веков – совершенно не употребляют никаких алкогольных напитков. В ней последовательно пьют только чай, именно чай, а не иные безалкогольные напитки, хотя квас присутствует как декоративный элемент. Правда, водка упоминается, ибо экономка Авдотья, тайком, пользуясь тем, что ключи от буфета находятся в ее распоряжении, в отсутствие хозяев украдкой выпивает рюмочку, отливая себе из бутылки, хранимой в буфете, но это, так сказать, незаконное, нелегальное и незастольное питье, тем более осуждаемое, что оно совершается по-воровски, да еще женщиной. Вводя именно этот эпизод, Найденов только более определенно подчеркивает свои антиалкогольные позиции и находит более современный и более убедительный аргумент для иллюстрации мерзости пьянства. Этому единственному эпизоду противостоят 23 реплики, в которых предлагается чай, и ремарки о чае.

В-четвертых, не только чаепитие, но и обед происходят в пьесе Найденова непосредственно на сцене и его кулинарный антураж, как в части питья, так и еды, является от начала до конца игровым, что также резко отличает его пьесу от пьес других авторов.

В-пятых, Найденов, как явствует из текста пьесы, придает огромное значение кулинарно-профессиональным деталям. Его персонажи в своих репликах, точно так же, как и автор в своих ремарках, дают точные, конкретные указания относительно сервировки стола кушаньями и приборами. Конечно, это связано с содержанием пьесы, с характеристикой педантизма, нетерпимости, может, даже в какой-то мере домашнего деспотизма Константина, его высокомерия по отношению к старокупеческим, мужицким привычкам и порядкам, но ведь драматург мог бы другими способами выявить и подчеркнуть эти черты характера своего героя. Однако он предпочитает использовать для этого исключительно кулинарный антураж.

Константин. <…> У нас ведь ничего не умеют делать – приходится все самому, даже закуску сам покупал. <…>

Арина Ивановна. Костенька, где на стол накрывать, в зале? <…>

Константин. В столовой. <…>

Арина Ивановна. А я думала, в зале лучше.

Константин. Я знаю, что лучше. <…> Пожалуйста, последите, чтобы было на столе все прилично, как я говорил. К чайному столу рыбной закуски не подавать; ростбиф подать целым куском и нарезать как можно тоньше только несколько кусочков, – понимаете, как можно тоньше. К зеленому сыру не забудьте терочку. <…>

Авдотья. Арина Ивановна, фруктовых ножей не найдем… Костенька сердится.

В-шестых, в пьесе упоминаются в основном готовые горячие блюда, а не изделия холодного стола или просто сырые продукты (как у Толстого и Чехова), причем в ряде случаев эти блюда имеют игровое значение. Так, в пьесе называется «суп из потрохов» как основное блюдо обеда, причем не только называется, но и «Акулина вносит огромную миску с супом», «Ванюшин разливает суп» – согласно авторским ремаркам. В числе вторых блюд перечисляются такие фундаментальные, как «поросята жареные», «индейка жареная», «гусь жареный», «солонина с хреном», «телятина запеченная», которую вносят огромным куском! Наконец, в-седьмых (!), характерно для Найденова и стремление к историко-кулинарной конкретности и определенности, несомненно, идущее от влияния Пушкина и Островского.

Подобно тому как Пушкин отмечал котлеты Пожарского и устрицы у Отона, а у Островского конкретно упоминаются характерные изделия определенных рестораторов – солянка с листовочкой у Турина и пирог от Эйнема, так и Найденов подчеркивает, что сухари, принесенные Красавиным, – филипповские, а конфеты – абрикосовские, то есть куплены не где-нибудь, а в булочной Филиппова и в кондитерской Абрикосова.

Интересно, что на рубеже XIX–XX веков произошло изменение в разговорном московском языке по сравнению с 60–70-ми годами XIX столетия. Если во второй половине XIX века принадлежность определяли, как правило, через родительный падеж, и потому, говоря о владельце имения, дома, фабрики или торгового предприятия, непременно употребляли его фамилию в родительном падеже: ресторан Турина, трактир Тестова, фабрика Эйнема, имение князя Голицына, и соответственно этому о продукции этих заведений также говорили аналогичным образом – солянка у Турина, уха у Тестова, торт от Эйнема, то в конце 90-х – начале 1900-х годов стали употреблять в таких случаях уже прилагательные: филипповские сухари и булки (вместо «булки от Филиппова»), абрикосовские конфеты, елисеевский магазин и т. д., и даже – ландрин вместо леденца (монпансье фабрики Ландрина!).

Список кушаний и напитков в пьесе Найденова выглядит так:

КУШАНЬЯ

Закуски

• Хлеб черный

• Хлеб белый

• Рыбная закуска

• Ростбиф

• Сыр

• Зеленый сыр

• Масло

• Простокваша

Блюда

• Суп из потрохов с морковью

• Солонина с хреном

• Пирожки жареные

• Жареные поросята

• Жареная индейка

• Гусь жареный

• Телятина запеченная

Сласти

• Конфеты

• Сухари (ванильные)

• Фрукты

НАПИТКИ

• Чай

• Квас

• Водка

• Пиво

Конечно, для одной пьесы перечисленные объекты кулинарного антуража выглядят пышными и богатыми. Однако, рассматривая их, мы абстрагировались от содержания драмы и развития ее сюжета. Стоит нам только вспомнить о них, как станет совершенно ясно, что богатый кулинарный антураж, нарисованный последовательно драматургом, имеет определенную цель – он предстает кричащим противоречием тому внутреннему неблагополучию, тому разрушению семьи, которое затронуло дом Ванюшина и привело его самого к самоубийству. Но кулинарный антураж в какой-то мере и символический показатель того жизненного кредо, которого придерживается Константин – представитель нового поколения купечества, усвоивший лишь внешние, показные элементы дворянской и европейской культуры. «Есть сладко да спать мягко – только ты и можешь… – говорит Константину Ванюшин, – пыль в глаза мне, старику, пускаешь, дурачишь отца».

Итак, богатый кулинарный антураж – это и фон купеческой жизни, и контраст с духовным убожеством персонажей, и, наконец, тревожный сигнал: а не «проедят» ли новые, «европеизированные» и утратившие способность собирать, сколачивать по копейке капиталы поколения купечества то, что наработано грубыми, мужицкими, но имевшими и ставившими перед собой созидательную, накопительскую цель основателями купечества?

Этот вопрос беспокоил на рубеже веков часть купеческого сословия в России, опасавшегося того, как бы недостойные потомки не пустили по ветру дедовское и отцовское наследство, и Найденов, как сын своего класса, отразил в своей пьесе это беспокойство.

Что же касается «найденовского обеда», то формирование его не представляет никаких проблем – он уже практически дан в «Детях Ванюшина».

«НАЙДЕНОВСКИЕ ОБЕДЫ»

Меню обеда в доме Ванюшиных

Закуска.

Солонина с хреном. Хлеб черный. Хлеб белый. Квас. Пиво домашнее

Первое.

Суп из потрохов с морковью

Второе.

Индейка жареная

Телятина запеченная

Третье.

Чай с сухарями

Меню вечернего чая Константина

Ростбиф. Хлеб белый

Макароны (или равиоли) с маслом и зеленым сыром

Фрукты. Сыр

Чай. Конфеты. Сухари (ванильные)

Эти два меню хорошо иллюстрируют своим кулинарным составом те противоречия и ту бездну, которая разъединила семью Ванюшиных, его детей и два поколения.

В первом отражены все характерные черты старого купечества: материальное изобилие, избыток возможностей и при этом полное бескультурье, неумение умеренно и полезно для себя пользоваться имеющимися возможностями.

Дело в том, что это меню сплошь мясное – от закуски до двух вторых. Между тем правилом хорошего кулинарного тона является неповторимость следующих друг за другом блюд в смысле типа пищи.

Это значит, что если первое было мясным, то второе должно быть рыбным, и наоборот. Именно с целью неповторяемости блюд в старом дворянском (французском) столе вводились так называемые антреме – блюда, разделяющие две подачи. Они могли быть овощными, зерновыми, мучными, грибными, если до них или после них следовали мясные.

Антреме играли роль «прокладки» между блюдами, если сами основные блюда не исполняли той же роли. Обычно же вводили два вторых – одно рыбное, другое мясное. Именно этими «гигиеническо-кулинарными» причинами, а не стремлением «пожрать» объяснялся обычай иметь в XIX веке, особенно в его первую половину, всегда два вторых в обеденном меню.

Купечество, не зная этих правил и лишь фиксируя наличие двух вторых блюд в дворянском столе, механически стало переносить их в свое меню. И это дало именно тот результат, который отражен столь карикатурно в первом меню. Закуска – мясо, первое – мясное, оба вторых – мясные. Иными словами, мясо следует одно за другим четыре раза. Это создает не только пресыщение, но и лишает обед элементарного вкуса, делает его неприятным, и Найденов подчеркивает этот момент тем, что в результате обеда происходит ссора.

Меню вечернего чая Константина является резким разрывом с тем кулинарным бескультурьем, которое столь ярко отражено в меню обеда Ванюшина.

Во-первых, здесь проявляется забота о том, чтобы не допустить кулинарного и вкусового диссонанса: из стола, где нет водки, а предполагаются сыры, фрукты и чай, полностью исключены рыбные закуски. Ибо рыбный запах без водки несмываем, и он может полностью испортить весь ужин и чай. Вот почему в качестве закуски дается нейтральный по вкусу ростбиф – мясо, не имеющее никаких специфических запахов, ни лука, ни чеснока. Какое горячее блюдо (оно должно быть одно!) подается наряду с ростбифом, у Найденова не указано. Но зато указана специфическая приправа – зеленый сыр, применяемая к весьма ограниченному числу западноевропейских блюд. Это дает возможность «вычислить» такое блюдо. Им могут быть только макароны. Учитывая, что Константин организует свое меню в западноевропейском духе, это вполне вероятно.

После ростбифа и макарон следует антреме перед чаем – оно состоит из сыра, а точнее, вероятно, из нескольких сыров, и фруктов, также прямо не поименованных, но косвенно указанных через сервировку: фруктовые ножи, необходимые для нарезки фруктов на крупные дольки. Именно такие ломтики очищенных фруктов едят вместе с сыром после стола, перед чаем. Чай же по-европейски пьют с конфетами, которые тоже указаны в пьесе.

Абрикосовские конфеты упомянуты Найденовым не случайно. Дело в том, что только с абрикосовскими кондитерскими изделиями и можно было пить чай, сохраняя его «русский» вкус, ибо фабрика Абрикосова специализировалась исключительно на фруктово-ягодном сырье, на традиционных для русского стола видах варенья. Именно натуральное малиновое, клубничное, абрикосовое, вишневое и черносмородиновое варенье «упаковывалось» в изящные карамельки абрикосовской фирмы, имевшие тонкую сахарную оболочку. Именно фабрика сыновей Абрикосова выпускала традиционные русские сладости: пастилу (во всех ее русских разновидностях), мармелады, изготовленные при помощи карлука («осетрового клея»), различные медовые конфеты, всевозможные вафли с натуральными фруктово-ягодными прокладками, орехи в сахаре и другие лакомства, известные давно на Руси, но обработанные и упакованные по-европейски, фасованные небольшими, аккуратными кулечками, нарезанные на маленькие, а не громоздко-рыночные куски и изготовленные из первоклассного натурального сырья высокого качества, причем всегда завернутые в красивые, яркие бумажки. Именно то, что эти лакомства изготовлялись только фирмой Абрикосовых, что они были присущи только Москве и продавались только в Москве, а не в Петербурге, делало их высокопрестижным и истинно национальным русским товаром, что обеспечило им огромную популярность и в России и за границей. «Абрикосовские изделия – один из предметов гордости хлебосольной Москвы, и каждый москвич, отправляясь в Петербург, обязательно везет их в гостинец петербургским лакомкам», – писал в 1884 году известный журналист Вл. Михневич.

Таким образом, Найденов, указывая на состав чая у Костеньки, не случайно упоминает абрикосовские конфеты, подчеркивая этим изысканный и высококачественный «стол» «нового купца» в противоположность обеденному «жирному», но грубому, «неотесанному» меню обеда старика Ванюшина.

А. П. Чехов

1860–1904

Антон Павлович Чехов стал пробовать свои силы в драматургии уже вполне сложившимся писателем, обладавшим широкой известностью как невиданный еще дотоле в России мастер юмористического рассказа.

Вполне естественно, что, начиная во второй половине 80-х годов писать пьесы, Чехов как бы продолжил свое юмористическое амплуа, во-первых, избрав для первых драматургических опытов форму водевиля, а во-вторых, черпая материал для них из собственных рассказов или юмористических заготовок для таких рассказов. Не удивительно, что водевилям Чехова – «Юбилей», «Предложение», «Медведь», «Свадьба» – сопутствовал шумный успех, а некоторые из них получили мировую известность как «самые смешные драматические произведения современности», будучи переведены сразу же после их первых постановок в России на ряд европейских языков.

Однако Чехов не удовлетворился этой легкой и заслуженной для него театральной известностью и перешел к многоактным пьесам, обнаружив тенденцию перерабатывать комедии в драмы и в конце концов доводить их до уровня серьезных, почти проблемных произведений, которые вовсе не так просто могли нравиться публике, привыкшей воспринимать Чехова исключительно как юмориста и не ожидавшей от него «пресной скучнятины». Отсюда вполне закономерный провал «Чайки», и отсюда «разочарование» части зрителей тем, что Чехов не оправдал их ожиданий как блестящий комедиограф.

Конечно, Чехов «менялся» не сразу, не в одночасье. Его пьесы постепенно обретали новые черты, новый ритм, обрастали новыми драматическими приемами. И этот постепенный процесс рождения новой драматургии Чехова хорошо заметен и наглядно прослеживается на изменении в ней роли кулинарного антуража.

Чтобы читателю было удобнее следить за постепенным преобразованием чеховского кулинарного антуража из развлекательно-юмористического в символико-психологический элемент его драматургии, мы будем рассматривать использование кулинарной лексики и ее роли отдельно в каждой пьесе в хронологическом порядке. Тогда читатель сможет как бы следить за всем постепенным ходом изменений, которые предпринимал драматург, стремившийся сделать кулинарный антураж действенной составной частью своих пьес, работающей на их общую идею, а не просто забавным привеском, как это было в начале его драматургического пути.

В чеховских водевилях кулинарный антураж занимал весьма незначительное место, что связано в первую очередь с их тематикой: банковский юбилей в кабинете главы банка; визит жениха с торжественным брачным предложением; попытки кредитора получить долг у своей должницы – все эти сюжеты никак не располагали к показу еды, ибо не давали для этого повода.

Однако согласно правилам водевиля в них всегда должны были присутствовать какие-нибудь напитки – и обязательно вода. Они имеются и в чеховских драматических этюдах, как некий минимум: в «Юбилее» – вода и кофе, причем воду, как обычно, дают тому, кому делается дурно, а кофе присутствует только во фразе старухи Мерчуткиной, которая время от времени повторяет, что «кофей сегодня пила без всякого удовольствия», чем доводит чуть ли не до истерики других персонажей и, конечно, смешит зрителя; в «Предложении» – тоже вода, ибо там почти все падают в обморок; в «Медведе» – вода, квас и водка, причем и вода и водка там «игровые» напитки; наконец, в этюде «На большой дороге» главный напиток с сильным «игровым» значением – это водка, ибо дело происходит в кабаке, а главное действующее лицо – хронический алкоголик. И лишь в «Свадьбе», тоже коротеньком водевиле, Чехов получает возможность показать еду и весь театральный свадебный стол.

«Свадьба»

1889

На сцене большой стол, накрытый для ужина. Однако вопреки центральному положению застолья в водевиле, кулинарный антураж фактически сведен на нет. В создании этого парадокса и состоит искусство Чехова.

Единственные реальные кушанья, присутствующие на этой свадебной трапезе, – хлеб и селедка; элементарная и дешевая в 90-е годы XIX века еда горожан, третьим обязательным компонентом которой должен быть чай (для утоления жажды и «смытия» селедочного духа). Однако в «Свадьбе» чай отсутствует даже как упоминание. И это еще более подчеркивает сверхограниченный круг интересов того мещанства, которое изображает Чехов. Символическое значение кулинарного антуража – основная его роль в классической чеховской драматургии, и слегка она проявляется уже в «Свадьбе».

Весьма характерно, что обнаруживает факт скудости стола наивный старик, приглашенный на роль «свадебного генерала». По наивности и по своей глухоте, по привычке рассуждать вслух он, очутившись за столом, и называет только два эти продукта, которые видит. Об остальных, более существенных, ему лишь «слышится» – «гуся», «котлет»…

Водевиль «Свадьба» знаменит главным образом своими крылатыми словами: «В Греции все есть!» Весь их иронический смысл заключается в парадоксальности этого утверждения. А парадоксальность создается отчасти за счет… «кулинарных» (или, лучше сказать, – связанных с пищей) утверждений грека-кондитера Дымбы, отвечающего на вопросы отца невесты Жигалова.

Пока Дымба говорит, что в Греции и львы и тигры есть, зритель еще не может уловить здесь ошибки, ибо мало кто знает в точности животный мир Греции. Трудно было русскому человеку сообразить, прав ли грек, когда утверждает, будто в Греции и омары есть. Море там есть – вроде бы и омары должны быть. Но затем следует такой диалог:

Жигалов. А рыжики в Греции есть?

Дымба. Есть. Все есть.

Жигалов. А вот груздей небось нету.

Дымба. И грузди есть. Все есть.

Парадоксальность заключается в том, что именно эти два вида грибов – рыжики и грузди, любящие сырой, мшистый грунт и полог из хвои или павшей, сыроватой листвы – просто биологически не могут существовать в сухой, скалистой почве Греции, не говоря уже о неподходящем для них средиземноморском климате и ветрах. Нигде, кроме России, Финляндии и Швеции, рыжики и грузди не растут. Однако Дымба не задумываясь отвечает на любой вопрос о Греции, что там все есть, независимо от сути вопроса. Отсюда и обобщающее значение абсурдности, которую отражает фраза: «В Греции все есть!» Не удивительно поэтому, что известность этой фразы давно вышла далеко за рамки пьесы и даже вообще за пределы чеховского творчества, ибо ее ныне употребляют как «фольклорную» люди, даже не знающие ее источника.

Кроме того, в водевиле присутствуют и другие, менее знаменитые «кулинарные» поговорки, превратившиеся из простых реплик действующих лиц пьесы в своего рода «крылатые слова» или, по крайней мере, в нарицательные сентенции, которыми можно иллюстрировать «классическое мещанство» или «классическую безграмотность»:

– Не тыкай вилкой в омары…

– Повар спрашивает, как прикажете подавать мороженое: с ромом, с мадерой или без никого?

– Пить всякую минуту можно.

– Я вашу дочь с кашей съем.

– Иностранец греческого звания по кондитерской части…

В общей сложности в водевиле упоминаются следующие продукты, кушанья и напитки:

ПРОДУКТЫ

• Рыжики

• Грузди

КУШАНЬЯ

• Хлеб

• Селедка

• Омары

• Гусь

• Котлеты

• Каша

• Мороженое с ромом

НАПИТКИ

• Ром

• Мадера

• Го-сотерн

Видно, что кулинарный антураж в этом водевиле не играет никакой иной роли, кроме необходимой по ходу пьесы, с легким налетом насмешки и едва различимой пока символичности намеков.

В общем, все это еще в духе «раннего Чехова», бывшего Антоши Чехонте.

«Иванов»

1889

Кулинарный антураж и в этой пьесе не занимает особо заметного положения. Но в «Иванове» есть одна особенность: применение кулинарной лексики для… характеристики людей.

Как известно, для определения человеческих типажей часто используют названия животных. Это, так сказать, обычная и даже в известной степени избитая манера: «Ну что ты за свинья!», «Это не парень, а орел!», «Ах ты, крокодил несчастный!». Аналогичны сравнения из мира насекомых, растений и даже неодушевленных предметов: «Ах ты полено стоеросовое! Чурбан проклятый! Дубина неотесанная!» – и тому подобные «комплименты» также вошли в повседневный язык и превратились в столь затертые и стандартные, что их употребление в художественной литературе зачастую особо избегается, чтобы не обеднить язык произведения.

Чехов, исходя, видимо, именно из желания обновить, обогатить и внести некоторую неожиданность в язык своих экстравагантных действующих лиц (Шабельского, Боркина и Лебедева), решил брать сравнения оттуда, откуда их никто до него не брал, а именно из кулинарной лексики. Сам по себе этот выбор свидетельствовал о том, что в конце 80-х годов в Чехове еще продолжал «жить» фельетонный остряк Антоша Чехонте.

Вот какие сравнения кулинарного характера делает Чехов в своей драме:

Голос Шабельского за окном: «Играть с вами нет никакой возможности… Слуха у вас меньше, чем у фаршированной щуки, а туше возмутительное».

Лебедев (увидев Бабакину). Батюшки, мармелад сидит! Рахат-лукум!..

Косых (свирепо). Будь я подлец и анафема, если я сяду еще когда-нибудь играть с этой севрюгой! <…>

Авдотья Назаровна. Уф! Даже в жар от него бросило… Севрюга!.. Сам ты севрюга!..

Боркин…В сущности, самая богатая невеста во всем уезде, но маменька такая редька, что никто не захочет связываться.

К этой же группе примыкает по своей тональности почти напоминающая язык Остапа Бендера реплика Лебедева:

Лебедев. Чего захотел: Марфуткиных стерлингов… А гусиного чаю не хочешь?

Боркин. А вот как женится человек, да набьет себе ампоше[36], тогда и увидите гусиный чай. Облизнетесь…

Все эти «сравнения» можно характеризовать как намеренное стремление автора шокировать публику, по крайней мере с целью «оживить» пьесу и «повеселить» зрителя. Причем в стремлении к «шокингу» Чехов допускает даже известную передержку: ведь сравнение с фаршированной щукой адресовано не кому-нибудь, а бывшей еврейке Сарре, перекрещенной в Анну Петровну Иванову, и, следовательно, намекает на ее еврейское происхождение, поскольку фаршированная щука – одно из основных еврейских национальных блюд, один из бытовых символов еврейства. Но содержит ли этот намек элемент оскорбительности? Или он просто констатирует факт? Чтобы ответить на этот вопрос совершенно объективно, следует напомнить, что почти во всех кулинарных книгах, изданных с 1875 по 1912 год, это блюдо фигурировало под названием «щука по-жидовски» и под этим же наименованием числилось в меню многих ресторанов того времени[37].

Включение этого блюда в его еврейской кулинарной форме в русские поваренные книги последней четверти XIX – начала XX века объяснялось тем, что русская национальная кухня до 70-х годов не знала способов использования щуки для холодных заливных и вторых горячих блюд, поскольку практически не употребляла щуку в отварном виде, а только на засол, причем сам этот засол был специально разработан для щуки и отличался от засола других видов рыб[38].

Удорожание жизни в городах, расширение слоя мелкой буржуазии, необходимость использовать еще не затронутые эксплуатацией более дешевые пищевые ресурсы и, наконец, миграция населения – все это вынудило шире вводить в рацион населения дешевую частиковую рыбу, в том числе щуку, которую значительная часть великорусского населения прежде считала «поганой» из-за ее специфического, «тинного» запаха. Поэтому щук на рынок привозили только живых и продавали по низкой цене от 6 до 10 коп. за штуку. Очень большие щуки стоили от 12 до 15 коп., в то время как истинно русская рыба – судак – шла по 50 коп. за фунт, а зимой цена судака доходила до 10 руб., если рыба была на 7–8 фунтов, то есть около 3 кг. Мерзлая же щука зимой стоила всего 5–7 коп. за фунт; восьмифунтовая щука обходилась всего за 40 коп., или в двадцать пять раз (!) дешевле судака.

Из этого можно заключить, сколь трудно было всего сто лет тому назад преодолеть русские национальные традиции и склонности употреблять только строго определенную речную рыбу: либо красную (осетрину, белужину, севрюжину и стерлядь), либо сига, судака, карася, окуня, корюшку, ряпушку да крупных лещей (последних ели с кашей, и они стоили от 50 коп. за 1,5 кг до 2 руб. 50 коп. за штуку в 10 фунтов, то есть за 4 кг). Таким образом, низкая цена и высокое качество (свежесть) должны были переломить «нравы».

Другими факторами, способствовавшими сбыту щуки, служили кулинарные рекомендации ее приготовления. Поскольку технология приготовления щуки была лучше разработана в еврейской кухне и поскольку авторами большинства кулинарных книг в конце XIX – начале XX века были евреи (Вайнтрауб, Малаховская, Гурвич, Молоховец, Морович, Городецкая, Малковец, Рогальская и др.), то они, естественно, включали это известное им блюдо в репертуар своих книг и они же дали ему наименование «щука по-жидовски». Показательно, что в книгах русских авторов, также заимствовавших это блюдо (Федоров, Александрова, Коломийцева и др.), оно давалось под названием «фаршированная щука» или же как «фаршированная щука (по-еврейски)»[39].

Этот небольшой «нюансик», между прочим, служит блестящим подтверждением того, что в русском обществе у подлинно русской интеллигенции отсутствовал антисемитизм. Это лишний раз говорит о величайшей национальной терпимости русского народа, как никакого другого народа в мире, и о том, что национализм был занесен в Россию только с Запада (из Австро-Венгрии, из Германии, из Польши) с проникновением к нам именно «европейской», а потом и американской так называемой цивилизации и расизма в XX веке.

Что же касается того, что А.П. Чехов упомянул фаршированную щуку, то этому были свои причины. В 1886 году Чехов написал рассказ «Тина», касавшийся сексуальной темы, где главным действующим лицом была еврейка Сусанна. В 1887-м Чехов начал работать над драмой «Иванов», переделывая ее из одноименной комедии, как раз в период непосредственно после написания «Тины». В обоих этих произведениях национальность героини совпадает, что чрезвычайно характерно, как мы еще не раз увидим, для творческих приемов (или стереотипов?) Чехова: как драматург, он систематически использует в своих пьесах те или иные мотивы своей же собственной прозы.

Не менее характерно для Чехова и другое: в первом случае, в рассказе «Тина», он использовал и обработал сюжет, встретившийся в его личной медицинской практике; во втором случае он дал новому сюжету тоже медицинское направление (в «Иванове» Сарра больна чахоткой).

Говорить же, что в эти годы у Чехова имелись антисемитские настроения, просто несерьезно с литературно-исторической и фактической точки зрения, поскольку как раз чеховское обращение к наиболее нейтральному варианту названия еврейского национального блюда – «фаршированная щука», где национальный признак вообще скрыт, – объективно отвергает такие домыслы и предположения.

Если же учесть, что жена брата Чехова была еврейкой и писатель, насколько можно судить по его отзывам, не имел ничего против этого, то и в чисто бытовом, «семейном» плане обвинения Чехова в антисемитизме не находят сколь-нибудь убедительного подтверждения.

Как видим, кулинарный антураж способен порой осветить и довольно серьезные, и принципиально важные вещи и даже прояснить некие неясности или спорные моменты, не поддающиеся выяснению обычным путем.

Итак, можно констатировать, что в «Иванове» Чехов проявил оригинальность, неожиданно выбрав, казалось бы, «безобидную» кулинарную терминологию для «хлесткого» лексического оснащения. Это напоминало работу Антоши Чехонте, дорожившего эффектами «красного словца».

Точно так же из опыта фельетонной работы, от привычки иметь дело с коротким рассказом об одном конкретном событии идет и другой прием использования Чеховым кулинарного материала в «Иванове». Там, где в пьесе собирается мужская компания, да еще подвыпившая, Чехов подбрасывает участникам этого сборища естественную тему для разговоров: чем лучше закусывать выпивку. С этой целью он не мудрствуя лукаво помещает компактно, одну за другой, четыре реплики всех участников этой компании, каждый из которых излагает… рецепт или состав той или иной закуски.

Лебедев…Селедочка, матушка, всем закускам закуска.

Шабельский. Ну, нет, огурец лучше… Ученые с сотворения мира думают и ничего умнее соленого огурца не придумали. (Петру.) Петр, поди-ка, еще принеси огурцов да вели на кухне изжарить четыре пирожка с луком. Чтоб горячие были.

(Петр уходит.)

Лебедев. Водку тоже хорошо икрой закусывать. Только как? С умом. Надо… Взять икры паюсной четверку, две луковочки зеленого лучку, прованского масла, смешать все это и, знаешь, эдак… поверх всего лимончиком… Смерть! От одного аромата угоришь.

Боркин. После водки хорошо тоже закусывать жареными пескарями. Только их надо уметь жарить. Нужно почистить, потом обвалять в толченых сухарях и жарить досуха, чтобы на зубах хрустели… хру-хру-хру…

Шабельский. Вчера у Бабакиной была хорошая закуска – белые грибы… <…> Только как-то особенно приготовлены. Знаешь, с луком, с лавровым листом, со всякими специями. Как открыли кастрюлю, а из нее пар, запах… просто восторг!

Итак, Чехов рекомендует или по крайней мере перечисляет пять закусок под водку, внося этим вклад в «закусочную проблему» в русской художественной литературе и дополняя кое в чем А. Н. Островского. Вот как выглядят эти рецепты закусок в правильной кулинарной редакции и с соответствующим комментарием.

Селедка. Подавалась либо копченая, либо соленая с луком, картофелем отварным и с подсолнечным или сливочным маслом. Упоминание А.П. Чеховым селедки как закуски на первом месте и ее высокая оценка как лучшей закуски под водку со стороны персонажей его пьесы были далеко не случайны и покоились на следующих фактах.

Во-первых, за период 70–80-х годов получило развитие производство русской сельди – астраханской, которая делилась на два основных вида: пузанок и черноспинка, или залом. Последний вид крупной, отборной, жирной и чрезвычайно мясистой сельди достигал 65–70 см длины и в таком стандартно-торговом виде получил широкую известность по своим выдающимся вкусовым качествам, не только не уступавшим, но и далеко превосходившим все ранее известные в России и традиционно импортировавшиеся из-за границы виды сельдей – голландскую, шотландскую, норвежскую и балтийскую (чухонскую)[40].

За десятилетие, с середины 70-х до середины 80-х годов, вылов и приготовление астраханской сельди всех видов, в том числе и залома, достигли огромных размеров, что практически позволило России почти полностью отказаться от импорта заграничной сельди. Сельдь в России в 70–80-е годы сделалась поистине народной и в то же время не только дешевой, но и прекрасной, высококачественной, вкусной пищей. Общее количество ловимой только в устье Волги сельди определялось в конце 80-х годов в 300 млн штук. Чтобы еще более увеличить вылов, его стали производить не только в устье Волги, но и в самом Каспийском море, в прилегающих к устьевым районам банках.

Это привело к хищническому истреблению рыбы в момент ее нереста, резко ударило по возможности воспроизведения рыбного поголовья, по восстановлению истощаемых ежегодно рыбных запасов.

Не удивительно, что в следующем десятилетии, в течение 90-х годов, возможности вылова резко сократились: общий улов астраханской сельди понизился до 60 млн штук, причем в ней повысился процент мелкой и невкусной сельди – бешенки и сапожниковской селедки.

С уменьшением вылова, естественно, поднялась и цена астраханской сельди. Например, залом во второй половине 90-х годов XIX века стал стоить дороже в четыре-пять раз по сравнению с 80-ми годами и стал совершенно недоступен трудящимся, а особенно бедным людям. Зато слава залома и его товарная престижность резко повысилась и этот вид сельди стал высоко котироваться в кругах зажиточных людей, гурманов, завсегдатаев ресторанов как вкусная, роскошная и одновременно дорогая закуска.

Уже во времена написания Чеховым «Иванова» хорошая сельдь получила реноме «классической» водочной закуски, и писатель зафиксировал этот историко-кулинарный факт устами своих персонажей.

Соленый огурец и пирожки с луком. Здесь Чехов делает кулинарную ошибку, заявляя устами Шабельского, чтобы пирожки изжарили. Закусывают только печеными пирожками, следовательно, их должны были испечь, а не изжарить! То, что в 90-х годах на закуску употреблялись пирожки с луком – с овощной начинкой – свидетельствует об упрощении и снижении уровня по сравнению с временами Островского (70-е годы). Тогда на закуску допускались лишь пирожки с мясной, рыбной и грибной начинкой (но не овощной, слишком уж «постной» под водку).

Икра паюсная. «Четверка икры», то есть четверть фунта. Лук-перо от двух луковиц (измельчить); 1 столовая ложка прованского (оливкового) масла; все смешать в однородную массу – таков кулинарно-грамотный рецепт закуски, который предлагает персонаж А. П. Чехова.

Жареные пескари. Здесь явная ошибка Чехова (или его персонажа?), назвавшего «пескарями» рыбную мелочь разных пород (в основном для этого используются молодые окуньки, ерши, но только не пескари). Эта рыбная мелочь чуть подсаливалась и сушилась вместе с чешуей и костями в русской печи, превращаясь в так называемый сущик. Возможно, «пескарями» Чехов называл или считал также чудских снетков, килькообразную, слегка отваренную и затем подсушенную рыбешку не более 5–6 см длиной. Именно сущик и снетки служили в конце XIX века «классической» закуской к пиву, но не к водке и употреблялись только в Петербурге и прилегающем районе – от Пскова до Петрозаводска. В Москве и в Великороссии, Центральной России это кулинарное изделие как закуска не было распространено и даже практически весьма слабо известно.

Характерна еще одна кулинарная ошибка Чехова: «жарить досуха» это нонсенс. Жарить досуха невозможно, все процессы жарения происходят на масле, и чем дольше выжаривается продукт, тем более он напитывается маслом, следовательно, досуха изжарить нельзя. Досуха можно только высушить.

Белые грибы соленые с луком репчатым. К соленым грибам добавляют тонко нарезанный репчатый лук (полукружьями): режут грибы на одинаково крупные дольки, сдабривают черным перцем и оливковым или подсолнечным маслом и подают к водке.

Как известно, закуски под водку могут быть только холодными. Слова Шабельского насчет «пара из кастрюльки» с грибами – либо намеренная, либо невольная кулинарная ошибка. Рассуждения же о том, что «как-то особенно приготовлено», типичны для людей, не разбирающихся в кулинарных процессах и поэтому смешивающих хорошую, вкусно приготовленную еду с какими-то «особенными» способами приготовления. Как известно, все соления делаются одинаково в технологическом отношении, с обязательным включением соли, чеснока и других пряностей. Разница во вкусе зависит лишь от тщательности соблюдения процессов засола, что связано исключительно с субъективными качествами исполнителя. Отсюда вкус готовых блюд из одного и того же пищевого сырья у разных лиц всегда разный. Что же касается лаврового листа, то при солении белых грибов он не употребляется, а только при приготовлении маринада. Поэтому либо речь идет о закуске из маринованных белых грибов (что маловероятно, ибо это не русская кухня, да и при солении они значительно вкуснее), либо здесь, как и в других случаях, Чехов допускает обычные для него (и его произведений) кулинарные ошибки – в разговоре трех мужчин по поводу закусок в общей сложности шесть кулинарных ошибок.

Как видим, почти весь запас кулинарной лексики употреблен Чеховым в драме «Иванов» вовсе не на игровой кулинарный антураж, необходимый для сценического действия, а на иллюстративный. Игровой же кулинарный антураж ограничивается двумя напитками – водкой (главным образом) и чаем. Водка «работает» в первом и третьем действии, чай – во втором. Это распределение ролей между напитками уже показывает, что Чехов хорошо понимает и готов использовать композиционно-символическую роль кулинарного антуража, но пока (в данной пьесе) делает это лишь схематично и лаконично.

В «водочной» части прослеживается знакомство Чехова с разработкой этой традиционной для русской драматургии части кулинарного антуража у его предшественников. Тут и наличие других (сопутствующих) алкогольных напитков и традиционное русское указание на количество выпитого (по восьми рюмок на брата, то есть 488 мл – почти по пол-литра на каждого, следовательно, Боркин со следователем распили… штоф). В третьем действии также даются количественные показатели попойки, но они скромнее: графин водки, то есть штоф (1,2 л) на троих (Боркин, Шабельский, Лебедев) – по 400 мл на брата. Это говорит о том, что Чехов хорошо знает современные ему «нормы» и строго выдерживает их, не разрывая с господствующим в русской драматургии направлением и тем более не возбуждая отступлением от этих «норм» недовольства воспитанной на их знании театральной публики. В этом вопросе, где публика всегда считает себя «компетентной», Чехов старается быть точным.

«Чайное» отделение кулинарного антуража разработано скупо, но в общем-то традиционно. К чаю подаются «лакомства» (без расшифровки), а также конкретно крыжовенное варенье и… в качестве исключения (для графа!) – сахар внакладку. В чайной же части упоминается мармелад и рахат-лукум, правда не в качестве сладостей, а как эпитет по отношению к Бабакиной. По «площади действия» и «времени действия» чай занимает мизерную часть кулинарного антуража, что специально подчеркивается драматургом: у него чай не случайно стиснут в середине, зажат между двумя водочными действиями.

В целом весь кулинарный материал драмы «Иванов», если его представить в виде списка кулинарных лексем, выглядит так:

ЕДА

• Хлеб

• Селедка

• Фаршированная щука

• Пескари жареные

• Севрюга

• Икра паюсная

• Соленые огурцы

• Редька

• Чеснок

• Лук репчатый

• Лук зеленый

• Пирожки с луком

• Белые грибы соленые

• Масло прованское

СЛАСТИ

• Мармелад

• Рахат-лукум

• Крыжовенное варенье

• Сахар

НАПИТКИ

• Чай

• Водка

• Наливка

• Шнапс-водка

«Чайка»

1895

«Чайка», можно сказать, экспериментальная пьеса в драматургии Чехова. И кулинарный антураж превосходно фиксирует и подтверждает этот литературно-драматургический факт. В «Чайке» Чехов окончательно расстается с классически-комедийным пониманием роли кулинарного антуража как средства посмешить зрителя, как объекта, с помощью которого можно, не ломая основных линий пьесы, не затрагивая ее конструкции, построить, вставить, вкрапить всевозможные развлекательные или, быть может, познавательные (как в случае с пятью видами закусок под водку в «Иванове») моменты в ткань драматургического произведения.

В «Чайке», хотя и не последовательно, далеко еще не в полную силу Чехов пытается связать с ходом и характером развития действия в пьесе ее своеобразный кулинарный антураж.

Первое действие проходит без всякой гастрономии. Тут не до нее. Со второго акта и до четвертого рассыпаны робкие «кулинарные» намеки, имеющие, как обнаруживается, «сквозное действие» для всей пьесы.

Чтобы понять, как это проявляется и откуда это можно усмотреть, постараемся выписать в порядке их последовательности все кулинарные лексемы, начиная со второго действия.

Второе действие

• Рюмка водки

• Херес

• Завтракать

• Завтрак

• Две рюмочки

• Водка

• Мармелад

• Мед

• Ржаной хлеб

Третье действие

• Завтракает

• Не повторить ли по рюмке

• Наливает по рюмке

• Водка и коньяк

• Пьет воду

• Кофе

• Отбивные котлеты

• Сладкие сливы

Четвертое действие

• Мука

• Ужинать

• Закусить

• Не обедали

• Ужин

• Ужинать

• Дайте воды

• Хочется есть

• Дам поужинать

• Красное вино

• Пиво

• Будем пить

Если отбросить теперь все то, что не происходит в действительности на сцене, то останутся:

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

• Рюмка водки

• Завтракать

• Завтрак

• Две рюмки водки

• Водка

ТРЕТЬЕ ДЕЙСТВИЕ

• Завтракает

• Рюмка водки

• Две рюмки водки

• Водка и коньяк

• Вода

ЧЕТВЕРТОЕ ДЕЙСТВИЕ

• Ужинать

• Закусить

• Ужин

• Ужинать

• Дайте воды

• Хочется есть

• Дам поужинать

• Красное вино

• Пиво

• Будем пить

Здесь вырисовывается некоторая тенденция в распределении и роли игрового кулинарного антуража. Второе и третье действия поразительно сходны тем, что фоном им является завтрак, а содержанием – выпивка, причем выявляется и некий ритм этой выпивки – рюмка, две рюмки, рюмка, снова две рюмки, рюмка. Это можно понимать так, что хоть и пьют, да все же ритм «четкий» и вроде ситуация спокойная.

Действительно, никакой трагедии во втором и третьем действии не происходит.

Четвертое действие также имеет свой фон – это ужин, тоже имеющий алкогольное содержание, но выраженное менее четко, чем в случае с завтраком: с одной стороны, слово «водка» упоминается не прямо, а лишь косвенно, через понятия «закусить», «будем пить», а с другой – упоминаются другие алкогольные напитки – красное вино, пиво; отсюда ритмичность повтора одинаковых кулинарных лексем сбита, нарушена, что и создает впечатление нечеткости, немонолитности.

Есть здесь и слабые, едва намеченные попытки создать «пронизанность» завтраком первой половины пьесы и ужином – второй путем неоднократного повторения слов «завтрак», «завтракать» и «ужин», «ужинать». Но число этих повторов так невелико, что эта тенденция почти незаметна и может быть видна только при помощи выписки этих слов в таблицу.

Интересно другое: Чехов берет завтрак и ужин, но никак не обед, и колеблется еще, чему из них двух отдать предпочтение как фону. В более поздних пьесах мы увидим, что он склоняется в пользу завтрака, но от обеда, классического обеда как доминанты дня и суточного кулинарного антуража решительно отказывается. С одной стороны, он не хочет, разумеется, повторять Тургенева, с другой, – главное, по-видимому, в том, что чеховские герои живут и действуют в другую эпоху и уже лишены той солидной социальной основы, символом которой в XVIII и XIX веках был дворянский, помещичий обед.

Чеховских интеллигентов едва хватает на… завтрак или ужин. При этом ужин (даже если он и проектируется) чаще всего так и не осуществляется: что-то всегда срывает его. В «Чайке» Антон Павлович Чехов как раз впервые и пытается реализовать этот момент.

Лишь слабо, частично и в отношении далеко не всех персонажей использует Чехов кулинарный антураж с целью создать портреты действующих лиц. От этой традиционной роли кулинарного антуража он, по сути дела, отказывается совсем в своих более поздних пьесах. В «Чайке» это относится лишь к Маше и к Заречной. Маша открыто пьет и не скрывает ни от кого свое желание пить водку. Заречная просит у Треплева в четвертом действии воду, говорит, что ей хочется есть, то есть обнаруживает минимальные естественные желания нормального человека. В соседстве с патологичным Треплевым это достаточно ясное авторское символическое указание на несовместимость этих двух людей. Но подобный символический язык был еще нов для русской драматургии конца XIX века, зритель не был готов к восприятию столь опосредствованных и косвенных указаний, да и сам Чехов испытывал неуверенность оттого, что «страшно врал против условий сцены». И потому не удивительно: именно «Чайка» оказалась непонятой и непонятной для зрителя и провалилась.

Несмотря на то что в «Чайке» фактически ничего не едят, все же говорят о еде и питье, и поэтому общий список кулинарных лексем в этой пьесе выглядит так:

ЕДА

• Ржаной хлеб

• Отбивные котлеты

• Мед

• Мармелад

• Сливы

НАПИТКИ

• Вода

• Кофе

• Водка

• Коньяк

• Херес

• Красное вино

• Пиво

«Дядя Ваня»

1896

Начинается пьеса классическим в русской драматургии «чайным мотивом»: «На аллее под старым тополем стол, сервированный для чая». Добрый, старый, дворянский, еще со времен Д.И. Фонвизина проверенный, испытанный мотив, в равной степени и лермонтовский и тургеневский, но применяемый также и Островским.

Но как он решается А.П. Чеховым? Первые реплики – «кулинарные».

Марина (наливает стакан). Кушай, батюшка.

Астров (нехотя принимает стакан). Что-то не хочется.

А затем идет «чеховский» поворот, неожиданный, но… в духе начала XX века, то есть в духе той «эмансипации», в духе всеобщего стремления к «разрыву с традициями», которым была пронизана вся атмосфера России на рубеже XIX–XX веков, накануне революции 1905 года и который выражался в том, что грани между сословиями стали стремительно стираться. Это «стирание» сопровождалось в быту более свободной манерой обращения слуг с господами, особенно когда речь заходила о чем-то «общенародном, общенациональном», например о водке, перед которой все русские были «равны».

Вот почему старая нянька Марина, только что потчевавшая чаем доктора-барина и называвшая его при этом неизменно уважительно «батюшкой», хотя он ей годился в сыновья, обращается к нему совсем с иной интонацией:

Марина. Может, водочки выпьешь?

Астров. Нет, я не каждый день водку пью.

Словом, прямо по Гоголю: «Что ж такого, что иной раз выпьет лишнее? Ведь не всю неделю бывает пьян; иной день выберется и трезвый». Разница, однако, состоит в том, что у Гоголя все это относилось к захудалому, опустившемуся чиновнику, который не годился даже на роль мужа для купчихи, да и рекомендовала его подобным образом безграмотная старуха-сваха, мещанка, кстати, сама вполне сознающая, что ее кандидат почти безнадежен, – в то время как у Чехова речь идет чуть ли не о «передовом» интеллигенте, враче, причем в чем-то даже прогрессивном («леса сажает»), но все равно фактически пасующим перед водкой, перед которой все русские действительно оказываются абсолютно равны!

Далее кулинарный антураж первого действия «Дяди Вани» развивается в «тургеневском» духе общей «пронизанности чаем».

После реплики Марины: «Самовар уже два часа на столе, а они гулять пошли» – начинается постепенное возвращение с прогулки персонажей пьесы и потчевание их чаем:

Войницкий. Господа, чай пить!

Серебряков. Друзья мои, пришлите мне чай в кабинет, будьте добры!

Телегин (принимая стакан). Чувствительно вам благодарен!

…входит Мария Васильевна с книгой: она садится и читает; ей дают чаю, и она пьет не глядя.

Соня (торопливо, няне). Там, нянечка, мужики пришли. Поди, поговори с ними, а чай я сама… (Наливает чай.)

Няня уходит. Елена Андреевна берет свою чашку и пьет…

Соня (пьет). Холодный чай. <…> Давайте, крестненький, я вам еще налью.

Войницкий. <…> Пейте, maman, чай.

Таким образом, сквозь все первое действие проходит десять «чайных» реплик и ремарок, из которых в семи случаях употреблено слово чай, а три раза он подразумевается путем замены словами чашка, стакан, налью.

Однако говорить о тургеневской «пронизанности чаем» мешает то обстоятельство, что Чехов не выдерживает чистоты исключительно чайных реплик в этом действии. Они даны у него по возможности компактно, но вслед за ними идет несколько «обеденных» реплик, перемежаемых затем «чайными» и вновь «обеденной». И хотя «чайные» реплики реальные (чай действительно присутствует на столе, и его пьют на самом деле), а «обеденные» реплики пустые – одни разговоры, тем не менее единства «пронизанности чаем» не получается.

Возможно, в этом и состоит чеховский замысел, но в целом он делает ситуацию настолько дробной, что мешает зрителю увидеть, куда же клонит автор. Это «состояние помехи», конечно, хотел вызвать сам автор. Он вводит мотив помехи в процесс мирного утреннего чаепития, посреди которого вдруг является нарочный, сообщающий доктору Астрову, что ему срочно надо ехать по вызову. Вот тут-то и врывались «обеденные» реплики в чинный строй «чайных». И это было логично. Но начинались они все же до вызова Астрова.

Соня. Вы небось не обедали?

Астров. Нет-с, не обедал.

Соня. Так вот кстати и пообедаете. Мы теперь обедаем в седьмом часу. (Пьет.) Холодный чай!

Телегин. Если изволили заметить, я каждый день с вами обедаю.

Работник. Господин доктор здесь? (Астрову.) Михаил Львович, за вами приехали.

Астров. <…> Что ж, надо ехать… Досадно, черт подери…

Соня. Как это неприятно, право… С фабрики приезжайте обедать.

Астров. Нет, уж поздно будет. Где уж… Куда уж… (Работнику.) Вот что, притащи-ка мне, любезный, рюмку водки в самом деле.

Таким образом, врывающаяся в чайную тему «пронизанность» несостоявшимся обедом чрезвычайно тщательно выписана лексически:

Не обедали Обедаем

Не обедал С вами обедаю

Пообедаете Приезжайте обедать

– и оказывается в художественном отношении богаче «чайной пронизанности» по ритму и гармонии и потому мешает зрителю, разрывает ее единство и, главное, опять-таки по-чеховски завершается парадоксально… рюмкой водки, от которой Астров отказался в начале действия нерешительно и нехотя, но вступив, казалось, на ясную «чайную» стезю, все же с нее сошел: произошло возвращение к рюмке.

На пути проблемы «чай или водка», которая у Островского в «Бедной невесте» решалась совершенно последовательно, логично и ясно, Чехов возводит разные «помехи», «отвлекающие маневры», «вводные пассажи», так что все это дробит картину и усложняет ее совершенно в импрессионистическом духе, но тем не менее делает ситуацию более жизненной, реалистичной, хотя и не особенно четко воспринимаемой зрителем.

В кулинарный антураж первого действия Чехов вводит такие же кулинарные определения для характеристики отдельных лиц, к каким он прибегал в «Иванове». Правда, здесь они становятся более обобщенными, теряют «индивидуальную направленность», не относятся более к совершенно конкретному лицу и даже приобретают вид термина. Таковы выражения «старый сухарь» и «ученая вобла», которые почти утрачивают свой пищевой смысл, но тем не менее все еще остаются для Чехова элементами неотъемлемыми в его понимании кулинарного антуража. И лишь позднее он совершенно отказывается от них, ибо они не имеют игрового значения, а являются типичными литературными отголосками.

Второе действие происходит в столовой. Правда, в ней ничего не едят и не пьют – на дворе ночь. Однако самовар со стола не убран, он поддерживается в «рабочем состоянии» (загружен углями!). Но его услуг в этом действии уже не потребуется. Появляется подвыпивший Войницкий, за ним такой же Астров, следует двенадцать реплик, в которых разные действующие лица на все лады склоняют и спрягают слова пить, пьян, пили, напиться, пейте и снова пить, пока наконец они не завершаются более определенными и конкретными – закусить и рюмка. О том, что она любит закусывать по ночам, говорит Соня, а рюмку выпивает Астров. Чехов же тщательно избегает в этом пронизанном (без всяких кавычек) пьянством втором акте слова водка. И именно поэтому оно прямо-таки витает в воздухе в течение всего действия, которое завершается парадоксально (истинно по-чеховски): обещанием Астрова не пить больше и… дружеской попойкой двух… милых женщин!

Елена Андреевна. И вино есть… Давайте выпьем брудершафт.

Соня. Давайте.

Елена Андреевна. Из одной рюмочки… (Наливает.) Этак лучше. Ну, значит – ты?

Соня. Ты.

(Пьют и целуются.)

Пьют и рассуждают о том, что Астров… сильно пьет, и даже объясняют это явление «теоретически»: «Талантливый человек в России не может быть чистеньким».

Здесь нельзя не отвлечься и не сказать, что эта «теория», столь распространенная на рубеже XIX–XX веков, привела в конце концов после своего более чем столетнего существования к довольно печальному итогу – к вырождению «русских культуртрегеров».

Если Чехову еще могло казаться, что, изображая открыто пьющих женщин и симпатичных мужчин, у которых вся их энергия и ум находили выход в пьянстве[41], он тем самым косвенно обвинял «проклятые обстоятельства», якобы закрывавшие все другие пути для таланта, то в действительности дело обстояло совершенно иначе. Подлинно талантливые люди всегда могут найти возможности реализовать свои потенции – и в политике, и в военном деле, и в революции, и в науке, и в искусстве, и в литературе, о чем свидетельствует хроника той эпохи и перечень великих имен того времени. А вот люди слабые, никчемные, безвольные, пользуясь этой «теорией», буквально наводняли окололитературные и околохудожественные сферы.

Это создало ту атмосферу, в которой обычный алкоголизм стали путать со… свободомыслием, а идейную деградацию – со свободным искусством. Открытая демонстрация пороков общества вполне логично привела к их распространению и легализации, а не к их осуждению, как это мыслили себе идеалисты вроде Чехова.

Конечно, нельзя отождествлять полностью идеи, высказываемые героями чеховских пьес, с идейным кредо самого драматурга, но все же Чехов своими «обличениями», независимо от поставленных им задач, объективно открыл дорогу цинизму.

Между тем история неоднократно доказывала, что обнажение, вываливание наружу всех помоев общества – и духовных, и бытовых, и политических – путь неверный, ошибочный. Помои надо уничтожать, если хотят, чтобы они не пахли, не мешали. Их надо скрывать и ликвидировать, а не вываливать посреди улицы и заставлять всех их нюхать. Не надо быть настолько наивным, чтобы полагать, что запах вываленных помоев заставит людей броситься их убирать. Нет, людская обывательская лень победит: люди скорее принюхаются к самому отвратительному запаху, чем станут убирать его источник по собственному побуждению. Исторический опыт всех эпох – и нашей нынешней в особенности – лишь подтверждает это. Вокруг нас уже горы помоев: от физических (экологических) и политических до бытовых, но никто не спешит все это убирать.

Вот он – реальный результат «интеллигентных проповедей» «гуманистов» насчет того, что талантливого человека в России заставляют пить общественные условия. Это элементарное вранье или (как это было у Чехова) наивное заблуждение! Причем заблуждение, распространение которого способствовало оправданию господства бездарностей и идейному разложению русской интеллигенции. Если бы Чехов воскрес ныне и поглядел бы на нас, то он, несомненно, с новой силой повторил бы слова Астрова: «Вообще жизнь люблю, но нашу жизнь, уездную, русскую, обывательскую терпеть не могу и презираю ее всеми силами моей души. <…> Мужики однообразны, очень неразвиты, грязно живут, а с интеллигенцией трудно ладить. Она утомляет. Все они… мелко мыслят, мелко чувствуют и не видят дальше своего носа – просто-напросто глупы. А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны… ненавистничают, болезненно клевещут…»

Третье действие «Дяди Вани» не содержит кулинарного антуража. И это можно считать уже сложившимся чеховским драматургическим приемом: он всегда оставляет одно действие – преимущественно предпоследнее – свободным от кулинарного антуража, предоставляя там полную свободу страстям и их столкновению.

Но четвертое действие, где обозначено восстановление нарушенного течения жизни, возвращение к старому укладу, какой был в имении до приезда Серебрякова, ознаменовано и восстановлением кулинарного антуража в первую очередь как наглядного элемента быта.

Действительно, в четвертом действии «повторяется», но «наоборот», реплика Марины из первого действия. Сравним их:

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

Марина (покачав головой). Порядки! Профессор встает в двенадцать часов, а самовар кипит с утра, все его дожидается. Без них обедали всегда в первом часу, как везде у людей, а при них в седьмом. Ночью профессор читает и пишет, и вдруг в часу во втором звонок… Что такое, батюшки? Чаю! Буди для него народ, ставь самовар… Порядки!

ЧЕТВЕРТОЕ ДЕЙСТВИЕ

Марина…Опять заживем как было, по-старому. Утром в восьмом часу чай, в первом часу обед, вечером – ужинать садиться; все своим порядком, как у людей… по-христиански. (Со вздохом.) Давно уже я, грешница, лапши не ела.

Итак, восстановление порядка, восстановление старого бытового уклада и, следовательно, утверждение прочных кулинарных правил, в том числе и русских блюд – лапши. Это в мечтах Марины, Телегина, так сказать, в теории и в будущем.

А на практике? Как обстоят дела с Астровым, давшим обещание не пить? Вот заключительные «кулинарные» сцены:

Марина. Так и уедешь, без чаю?

Астров. Не хочу, нянька.

Марина. Может, водочки выпьешь?

Астров (нерешительно). Пожалуй… <…>

Марина (возвращается с подносом, на котором рюмка водки и кусочек хлеба). Кушай.

Астров пьет водку.

На здоровье, батюшка. (Низко кланяется.) А ты бы хлебцем закусил.

Астров. Нет, я и так…

Как видим, Чехов-врач и Чехов-художник и с рационально-научной и с интуитивно-эмоциональной позиции лучше и правильнее разбирается и понимает: алкоголизм как состояние деформированной психики человека неизлечим. И не дано иллюзий на этот счет[42].

Так, разум и интуиция Чехова опровергает Чехова-моралиста, Чехова, рассуждающего с позиций отвлеченной нравственности, совести, социальной справедливости и гуманизма. И скромный кулинарный антураж помогает выявлению этого противоречия в позиции писателя.

Итоговый список упоминаемых в «Дяде Ване» кушаний, продуктов и напитков выглядит так:

ПРОДУКТЫ

• Мука

• Гречневая крупа

• Горох

• Постное масло

• Малина

ЕДА

• Ржаной хлеб

• Сухари

• Вобла

• Лапша

• «Кабули»

НАПИТКИ

• Чай

• Липовый чай

• Вода

• Водка

• Вино

Из всего этого списка пояснения требует лишь одно слово – кабули. Его употребляет дядя Ваня в первом действии, заявляя, что теперь он ест «разные кабули».

Это местный, довольно редкий в России гастрономический термин областного языка. Чехов, к сожалению, никогда и нигде в своих пьесах не указывает на место, губернию, в которой происходит у него действие. Он просто избегает этого, причем это характерно и для его прозы. Между тем писатель нередко применяет такие областные словечки, которые характерны не для всего русского языка и даже не для истинно великорусских центральных губерний, а взяты откуда-то из периферийных – новгородских, олонецких, сибирских говоров – и кажутся совершенно неуместными в подлинно русской обстановке. Но Чехов как человек, родившийся, живший и получивший воспитание в Новороссии, где все русское население пришлое и где местное население русского языка фактически до XIX века не употребляло, глух к пониманию того, что может и чего не может быть в русском языке. Он не чувствует диссонанса и охотно, если можно использовать случай, включает областные слова в поток русской речи.

Кабули – это чеховская (и не существующая в быту!) обработка слова кабуша, кабушка, которым в Олонецком крае называли свежий провесной, а не отжатый (клинковый) творог из цельного молока, образующийся после стекания сыворотки в льняном мешочке. Иногда так называют и кружок домашнего сыра. Собственно слово кабушка относится к форме, к неделеному куску этого творога. Строя ласкательную форму этого слова, Чехов совершает ошибку, ибо кабуша имеет только уменьшительную форму в виде слова кабушка, то есть как и все древнерусские слова, обладает лишь деминутивом для уменьшительной формы. Чехов навязывает этому слову современную уменьшительную форму по типу баба – бабуля, дед – дедуля, которая характерна не для русского языка, а для украинского «перевертеня», то есть тоже не чистого украинского (там – дедунь, дедусь!)[43], а по существу безграмотного жаргона смешанного населения Юга России (Приазовья, Ставрополья). Эта форма проникла в Центральную Россию, по сути дела, лишь после Второй мировой войны, вызвавшей гигантские перемещения солдатских масс по всей стране. На рубеже же XIX–XX веков она бытовала только на Юге России. Чехов же вносит эту форму в литературный текст, что называется, ради красного словца, причем совершенно неоправданно ни с сюжетной, ни с кулинарной точки зрения.

«Три сестры»

1900

По словам самого Чехова, «Три сестры» писались у него трудно. Драматург не раз менял сюжетные ходы, переставлял сцены, дополнял и сокращал диалоги и вносил изменения в судьбы отдельных действующих лиц. Особенно заботили Чехова противоречивые тенденции: с одной стороны, необходимость отразить в чем-то единство психологии трех генеральских дочерей, с другой, – нарисовать совершенно индивидуальный образ каждой. Да и эпоха начиналась иная – XX век, что также должно было отразиться в лексике, в поведении ряда лиц. Все это заставляло Чехова, чрезвычайно опасавшегося рыхлости и психологической «пестроты» драмы, предпринять некоторые чисто «технические» и стилистические меры по ее упорядочению, переработать так называемую ялтинскую редакцию, не затрагивая ее содержания, но конструктивно укрепив пьесу за счет невидимых «каркасных устройств».

К числу последних, несомненно, можно отнести кулинарный антураж, который в «Трех сестрах» неожиданно занимает немалое место, причем именно как некое композиционно-психологическое «устройство», которое служит фоном-указателем для того, чтобы придать разным участкам пьесы разную психологическую тональность и тем самым разделить всю драму на четкие композиционные куски, из которых она собрана, смонтирована.

Необычность такого «каркаса», его кажущаяся второстепенность и непрочность заставила многоопытных театральных критиков, не привыкших к подобному композиционному построению драматургических произведений, построению, которое не выделяло четкого стержня пьесы, назвать эту драму Чехова – «не пьеса, а невесть что» (Н. Эфрос). Для зрителей же, не искушенных в драматургической технике, был важен общий конечный результат, общее впечатление, остающееся от «Трех сестер», и поскольку оно было благоприятным, то зритель пьесу принял, даже не давая себе отчета, каким путем добился этого автор и правомерны ли с точки зрения канонов драматургии его приемы.

Итак, обратимся к «кулинарной» композиции пьесы. Первое действие начинается с того, что в гостиной накрывают стол для завтрака. Затем ждут завтрака и к концу действия садятся завтракать. Причем во время завтрака Ольга приглашает гостей на ужин и даже сообщает им меню ужина.

Во втором действии вначале говорят о еде, о своем желании поесть и затем лишь к концу вместо обеда получают чай и… отказываются от чая, переходя к коньяку, причем опять не едят ничего, а лишь спорят по поводу еды, по поводу названий блюд. Подгулявшие расходятся, ужин так и не состоялся.

Третье действие – ночь. Никто ничего не ест и не пьет. Полное отсутствие кулинарного антуража: пожар, душевный надрыв, пессимизм. Тут явно не до еды.

Четвертое действие начинается с показа на террасе стола с остатками попойки. Ремарка: «…на столе бутылки и стаканы; видно, что только что пили шампанское». Именно эти опитки и остаются единственным символическим обозначением конца пьесы. Ни одного кулинарного действия в четвертом акте уже не происходит. Но есть их странные отголоски.

Тузенбах (тревожно)…Ирина!

Ирина. Что?

Тузенбах (не зная, что сказать). Я не пил сегодня кофе. Скажешь, чтобы мне сварили… (Быстро уходит.)

Андрей. Настоящее противно, но зато, когда я думаю о будущем, то как хорошо!.. Я вижу, как я и мои дети становятся свободны от праздности, от квасу, от гуся с капустой, от сна после обеда, от подлого тунеядства…

Вершинин. Все имеет свой конец. Вот мы и расстаемся. (Смотрит на часы.) Город давал нам что-то вроде завтрака, пили шампанское… я ел и слушал, а душой был здесь, у вас… Привык я к вам.

Маша (сдерживая рыдания)…Я с ума схожу.

Ольга. Успокойся, Маша… Успокойся… Дай ей воды.

Маша. У лукоморья дуб зеленый… (Пьет воду.) Неудачная жизнь… Ничего мне теперь не нужно…

Наташа…Зачем здесь на скамье валяется вилка? (Проходя в дом, горничной.) Зачем здесь на скамье валяется вилка, я спрашиваю? (Кричит.) Молчать!

Итак, пять действующих лиц употребляют кулинарную лексику в напряженнейшие последние минуты пьесы, когда происходит развязка. Все эти упоминания символичны.

Тузенбах, предчувствуя смерть на дуэли, пытается успокоить Ирину и себя, заказывает кофе – символ псевдободрого состояния, ведущего на самом деле к депрессии, о чем Чехов-врач не мог не знать, и, следовательно, применил здесь кофе, а не что-либо иное, не случайно. Тузенбах, следовательно, обманывает сам себя.

Андрей, отвлекаясь от реальных кваса и гуся с капустой и отождествляя почему-то эти кулинарные изделия (ни в чем не повинные!) с мещанством, праздностью и тунеядством, витает в иллюзорных эмпиреях. Он тоже обманывает сам себя.

Вершинин, подчеркивая, что он пил и ел где-то, но душой был у трех сестер, хочет показать, как мало для него значит реальное материальное по сравнению с духовным. Но на завтраке у городского головы он «ел и слушал», а не сбежал с него к Маше. Значит, реальность и для него – определяющее, а разговоры о том, что она не важна, самообман, иллюзия.

Маша, плача и потеряв равновесие, пьет предложенную ей воду, но делает это машинально: «Ничего мне теперь не нужно…» Таким образом, у Чехова вода в кулинарном антураже «Трех сестер» это не символ чистоты, а символ пустоты!

Наконец, Наташа, эта хитрая воинствующая мещанка, дважды обращает внимание на кулинарный инвентарь, также относящийся к кулинарному антуражу, – на вилку и при этом кричит на горничную, распекает ее. Здесь тоже символика: вилка, по русским понятиям и суевериям, – символ злой женщины. Упал нож – мужчина придет, упала ложка – женщина придет, упала вилка – жди злую старуху, злодейку, отвратительную женщину. Но Наташа молода. И тем сильнее символическое указание Чехова: какая же из нее разовьется со временем мегера, если уже сейчас, в начале «пути», ее символом является вилка?!

Как видим, кулинарный антураж в «Трех сестрах» несет композиционно-символико-психологическую нагрузку, как важный компонент, применяемый для характеристики действующих лиц, для композиционного деления пьесы на завтрак (утренний светлый и радостный прием пищи), на неудавшийся и сломавшийся в своем «течении» обед-ужин и звучащий как «опитки», «объедки», «огрызки» безрадостный финал.

Но помимо этих крупных «кулинарно-композиционных» блоков, Чехов внутри каждого из них решает проблему подачи кулинарного антуража по-разному.

Так, завтраку соответствует заимствованный почти без всяких изменений тургеневский прием лепки фона «романтической драмы». Ведь и у Чехова его драма тоже может быть обозначена как «романтическая», пожалуй, лишь с дополнительным эпитетом «пессимистическая».

И вот в этом «романтическом блоке» Чехов берет на вооружение испытанный Тургеневым прием «пронизанности обедом» и заменяет его завтраком.

Вот как создается «пронизанность завтраком»:

1. В зале накрывают стол для завтрака.

2. Анфиса (проходя через гостиную)…И завтракать уже давно пора…

3. Маша (снимает шляпу). Я остаюсь завтракать.

4. Ирина. Вы останетесь у нас завтракать. Пожалуйста.

5. Ольга. Господа, милости просим, пожалуйте завтракать! Пирог!

6. Чебутыкин…Пирог? Великолепно!

7. Маша (Чебутыкину, строго). Только смотрите: ничего не пить сегодня. Слышите? Вам вредно пить.

8. Вершинин. Я выпью вот этой темной водки… (Пьет.)

9. Наташа. Там уже завтракать садятся… Я опоздала…

10. В зале садятся завтракать…

11. Маша. Выпью рюмочку винца! Эх-ма, жизнь малиновая, где наша не пропадала!

12. Вершинин. А наливка вкусная. На чем эта настоено?

13. Ольга. За ужином будет жареная индейка и сладкий пирог с яблоками. <…> Господа, вечером приходите.

14. Федотик. Однако, уже завтракают.

15. Роде. Завтракают? Да, уже завтракают…

Таким образом, из пятнадцати «кулинарных» реплик в первом действии, включая авторские ремарки, десять раз повторено завтрак или завтракать.

При этом интересно отметить симметрию, аналогичную пушкинской: после четырехкратного повторения слова завтракать дважды повторяется слово пить, затем вновь дважды завтракать и снова дважды реплики об алкоголе, после чего завершают этот блок две реплики со словом завтракать.

Графически это выглядит так:

з, з, з, з – п – п – з, з – п – п – з, з.

Вполне «пушкинский» ритмично-симметричный ряд.

Если же считать все кулинарные реплики первого действия, то их будет: восемь до реплик о завтраке; восемь посвященных только слову «завтрак» с момента его начала; шесть посвященных выпивке (в том числе и две – ее запрету); шесть – пирогу-торту (в том числе две совмещенные с другими «кулинарными», а не «чистые пирожные» реплики) и две реплики, относящиеся к отдельным объектам – кофе и индейка, рассматриваемые как некие противоположности.

Как видим, здесь все сбалансировано, ибо в первом действии еще не известно, что же будет превалировать – «нормальная еда» или «попойка». В общей сложности это двадцать две реплики и ремарки кулинарного характера.

Во втором действии эта насыщенность сохраняется: там двадцать четыре реплики такого же рода, но они группируются совсем иначе.

С одной стороны, их тематика разнообразнее, пестрее – там диапазон от простокваши до коньяка, кажущийся весьма хаотичным, сдобренным больше разговором о еде, а не самой едой и с тенденцией заменить хорошую, добротную еду каким-то тощим рационом, проводимым Наташей.

С другой стороны, всякие ритмичность и равновесие между различными кулинарными лексемами во втором действии исчезают и на их месте появляется борьба между трезвым и нетрезвым подходом, которую символизирует борьба между чаем и алкоголем. Здесь возникает ситуация, примерно аналогичная «чайно-водочной» борьбе в «Бедной невесте» Островского, но только Чехов решает ее иначе – не как бытовую борьбу, а как борьбу за направление жизни. У Островского «чайные» реплики все время перемежаются «водочными», они борются друг с другом до тех пор, пока «водочные» не побеждают. У Чехова рисунок, графика реплик совсем иная: вначале слитно, одна за другой, идут «чайные» реплики (с требованием чая), но они не находят отклика. Когда же с сильным запозданием чай подается, то от него отказываются (или вынуждены отказаться по разным обстоятельствам). Лишь после того как эти «чайные», позитивные позиции сданы, «водочные» реплики без всякой непосредственной борьбы с «чайными» остаются доминирующими.

Вершинин. Мне пить хочется. Я бы выпил чаю.

Маша. Скоро дадут. <…> Вы сегодня немножко не в духе.

Вершинин. Может быть. Я сегодня не обедал, ничего не ел с утра.

Ирина. Что вы молчите, Александр Игнатьевич?

Вершинин. Не знаю. Чаю хочется. Полжизни за стакан чаю! С утра ничего не ел…

Вершинин. Что ж? Если не дают чаю, то давайте хоть пофилософствуем.

Подают самовар; Анфиса около самовара.

Анфиса (подходя к Маше). Маша, чай, кушать, матушка. (Вершинину.) Пожалуйте, ваше высокоблагородие…

Тузенбах. Где же конфеты?

Анфиса (подавая чай). Вам письмо, батюшка.

Вершинин. Мне? (Берет письмо.) От дочери. (Читает.) Да, конечно… Я, извините, Мария Сергеевна, уйду потихоньку. Чаю не буду пить. (Встает взволнованный.) Вечно эти истории…

Анфиса. Куда же он? А я чай подала… Экой какой.

Маша (рассердившись). Отстань! Пристаешь тут, покоя от тебя нет… (Идет с чашкой к столу.) <…> Дайте же мне сесть! Расселись тут с картами. Пейте чай!

Тузенбах (сдерживая смех). Дайте мне… дайте мне… Там, кажется, коньяк… <…> (Идет к Соленому, в руках графинчик с коньяком.) Ну, давайте мириться, давайте выпьем коньяку.

Пьют. <…>

Соленый. Почему мириться? Я с вами не ссорился. <…>

Тузенбах…Вы мне симпатичны почему-то. Куда ни шло, напьюсь сегодня. Выпьем!

(Пьют.)

Тузенбах (целует Андрея). Черт возьми, давайте выпьем, Андрюша, давайте выпьем на ты.

Маша. Барон пьян, барон пьян, барон пьян!

Кулыгин. Чаю очень хочется. Рассчитывал провести вечер в приятном обществе…

Хотя этот «кулинарный диалог» изъят из ткани всего второго действия, он читается почти как автономный, и, кто знает, может, Чехов писал его вначале именно так, а потом уже рассредоточивал по всему акту. «Диалог» этот производит странное впечатление, поскольку чайная и коньячная части, сами по себе вполне логичные, совершенно не связаны между собой и выглядят как «в огороде бузина, а в Киеве дядька».

Уход Вершинина, досада Маши сменяются глупейшей, бессмысленной попойкой, в сущности, абсолютно далеких друг другу людей – Тузенбаха, Соленого, Андрея, попойкой, которая не носит того извинительного и теплого характера, какой может иметь приятельская пирушка близких друзей или даже завзятых закадычных собутыльников.

Если общий чай вполне легитимно мог носить характер собрания, объединяющего даже незнакомых людей, то выпивка на ходу, сгоряча, от нечего делать людей совершенно разных по духу – с глубоко интеллигентной точки зрения (особенно в конце XIX – начале XX века) – носила в себе нечто недостойное и даже в известной степени унизительное.

Этого не мог не чувствовать такой деликатный, такой интеллигентный и такой тонко организованный человек и писатель, как Чехов. Для него было вполне естественно подчеркнуть возникающий диссонанс, резкую смену ситуации и настроения своих персонажей.

Вот почему он не ограничивается одной лишь кулинарной символикой – резкой сменой приличного чайного стола алкогольным застольем, не останавливается на чисто механическом противопоставлении черного белому, а старается подчеркнуть, выявить для зрителя изменение тональности ситуации еще и звуковыми, фонетическими средствами.

Чтобы наглядно увидеть, как Чехов практически осуществляет эту задачу, выпишем отдельно, в два столбца все реплики, непосредственно относящиеся к чаю и алкоголю. Заметим только, что Чехов не случайно выбирает в данном случае в качестве алкоголя коньяк, а не часто фигурирующее в его пьесах шампанское или другое виноградное (например, красное) вино. Коньяк нужен Чехову… фонетически:

• Я бы выпил чаю

• Чаю хочется

• Полжизни за стакан чаю

• Не дают чаю

• Чай кушать пожалуйте

• Подавая чай

• Чаю не буду пить

• А я чай подала

• Пейте чай

• Чаю очень хочется

• Там коньяк

• С коньяком

• Коньяку

• Пьют

• Напьюсь. Выпьем!

• Пьют

• Выпьем, Андрюша, выпьем на ты

• Пьян, пьян, пьян

Итак, «чайные» реплики звучат в целом так: чаю-чаю-чаю-чаю, чай-чай, чаю, чай-чай, чаю – тихо, умиротворяюще, пианиссимо и, главное, очень по-русски, почти хрестоматийно-традиционно: стоит заменить букву ч на б, и мы получим совершенно убаюкивающую тональность: баю-баю-баю-баю, бай-бай, баю, бай-бай, баю. Это Чехов убаюкивает нас, зрителей, успокаивая, что ничто не предвещает надлома, несчастья, резкого сдвига в ситуации, развертывающейся в пьесе.

Но затем вдруг врывается «коньячная» часть с ее репликами, носящими совершенно иную, но также еще не трагичную, а бравурную тональность: коньяк, коньяком, коньяку, напьюсь, выпьем-выпьем-выпьем, пьян-пьянпьян.

Если воспринимать эти реплики чисто фонетически, то они звучат так: як-яком-яку, пьюсь, пьем-пьем-пьем, ян-ян-ян. Здесь уже явно не только иная тональность, но и иной ритм, который помогает Чехову достичь задуманного эффекта: иллюстрировать сменой тональности психологический и, если хотите, «идейный» слом в развитии ситуации.

Если Тургенев вкладывал в уста своему персонажу ту оценку, которую он сам определял как идейную основу своих «романтических комедий», если он словесно формулировал вывод о том, что «перевелось ты, дворянское племечко», то Чехов уже «не находит слов» для того, чтобы выразить свою скорбь по поводу измельчания русской интеллигенции, по поводу ее неустроенности, неумения ясно и достойно определиться в жизни и ее неспособности противостоять «расейскому» бескультурью, затягивающему даже интеллигентные натуры (или обнаруживающему для них свою «притягательную силу»?). Драматург ограничивается лишь звуками, «междометиями», как выражался в таких случаях Салтыков-Щедрин. И это опять-таки весьма в духе деликатного Антона Павловича. Да и сформулировать свои настроения и оценки слишком свежих и видимых художническому острому глазу общественных явлений Чехов был, как и всякий их современник, еще не в состоянии. Отсюда и новое, необычное, «кулинарно-звуковое», «кулинарно-фонетическое», косвенное и чисто эмоциональное решение «темы».

Приведем еще одну «кулинарную штучку» А. П. Чехова в этой пьесе, где наряду с психологическим эффектом, психологической нагрузкой и трактовкой эпизода драматург придает немалую роль также и «механическому» эффекту, эффекту ритма, повтора, своеобразной симметрии.

В первом действии первой «кулинарной» репликой служат слова Ирины насчет кофе как своеобразном символе тунеядства: «…Лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается… о, как это ужасно!»

Последняя «кулинарная» реплика Тузенбаха тоже о кофе: «Я не пил сегодня кофе. Скажешь, чтобы мне сварили». Эта реплика адресована Ирине – последние предсмертные слова, по которым долго помнят о скончавшихся людях, «случайно» оказываются посвящены как раз тому, что для Ирины ассоциируется с отрицательным явлением. Таким образом, Чехов как бы усиливает и одновременно ослабляет горе Ирины: не только внезапная смерть барона, расстройство всех жизненных планов, безвыходность обрушиваются на бедную женщину, но ей еще и остается вспоминать о последних словах Тузенбаха насчет такого ей, в общем, несимпатичного напитка, как кофе. Конечно, это «огромная» мелочь на фоне главных огорчений, но Чехов как художник-психолог знает, что в эмоциональном мире женщины мелочи не менее весомы, чем серьезные вещи.

Остается сказать еще о том, как формирует Чехов при помощи кулинарного антуража тот «букет» несуразностей, который создается в качестве «фона XX века» с его «сумбурностью», позволяющей лучше, рельефнее и чисто по-чеховски оттенить тупость, никчемность и пустоту чебутыкиных и соленых, преспокойно «коптящих небо», в то время как люди менее толстокожие вынуждены страдать, испытывать потрясения, умирать в значительной степени именно в силу неизбежного соседства и контакта с подобными типами.

Чехов заставляет Чебутыкина и Соленого затеять бессмысленный спор по поводу блюд «кавказской кухни», в названиях и сущности которых оба они слабо разбираются и в силу этого остаются глухи к доводам друг друга:

Чебутыкин…И угощение тоже было настоящее кавказское: суп с луком, а на жаркое – чехартма, мясное.

Соленый. Черемша вовсе не мясо, а растение вроде нашего лука.

Чебутыкин. Нет-с, ангел мой. Чехартма не лук, а жаркое из баранины.

Соленый. А я вам говорю, черемша – лук.

Чебутыкин. А я вам говорю, чехартма – баранина.

Соленый. Я вам говорю, черемша – лук.

Чебутыкин. Что же я буду с вами спорить! Вы никогда не были на Кавказе и не ели чехартмы.

Соленый. Не ел, потому что терпеть не могу. От черемши такой же запах, как от чеснока.

Андрей (умоляюще). Довольно, господа! Прошу вас!

Этот диалог интересен как свидетельство того историко-кулинарного факта, что спустя четверть века после «Последней жертвы» А.Н. Островского в России, несмотря на все экономические и общественные изменения за этот период, так и не произошло сдвига в смысле знаний простых, или, вернее, «среднеобразованных», русских людей, в том числе тех, кто причислялся к «интеллигенции», о других нациях в стране, об их жизни, культуре, кулинарных обычаях и блюдах. Даже на бытовом уровне никакого, пусть даже самого элементарного, знания и интереса к этим вопросам у тогдашней интеллигенции не возникало. Ибо если Островский путал татарскую и грузинскую кухню, считая ее всю вместе за «восточную», то Чехов точно так же сваливает в одну кучу по крайней мере более десятка национальных кухонь народов Закавказья (Армении, Азербайджана, Грузии) и народов Северного Кавказа (адыгов, черкесов, чеченцев, балкар, ингушей, лезгин, даргинцев, аварцев, лаков, кумыков, карачаевцев), считая все это «кавказской» кухней. Более того, его герой Чебутыкин даже в споре, когда столь важно бывает убедить или опровергнуть противника точным фактом, упускает именно этот, казалось бы, столь выгодный для него аргумент и, вместо того чтобы сказать «я был в Грузии», заявляет, что он был на Кавказе. В данном контексте это все равно что сказать «я был в Западном полушарии» вместо того, чтобы точно назвать место или страну в этом полушарии. Но русский человек именно из-за указанного еще А.С. Пушкиным национального недостатка – «мы ленивы и нелюбопытны» – не удосуживается вникнуть в суть конкретной обстановки, разобраться в национальном составе народов Кавказа и хотя бы поинтересоваться, какое блюдо он ест, когда ему подают его где-то в Тифлисе, Баку или во Владикавказе.

Если вдуматься и сравнить приведенный Чеховым диалог с теми кулинарными сведениями, которые столь скупо сообщала нам русская художественная литература и драматургия с конца XVIII века, то нельзя не прийти к выводу, что русская интеллигенция и ее «кулинарная» осведомленность за столетие резко деградировала.

Грибоедов был знатоком и французской, и грузинской, и русской, и персидской кухни. Пушкин всегда точно обозначал национальную принадлежность той еды, которую ему подавали, – будь то баранина по-армянски, вяленая конина по-калмыцки, русские блины или английский ростбиф. Гоголь до деталей входил в приготовление украинских вареников или в засолку огурцов и грибов с применением турецких пряностей, но уже старался не выходить за пределы лично знакомых ему русских и украинских блюд. Островский уже путает татарские блюда и грузинский шашлык. Чехов вообще позволяет своим героям не отличать сырого пищевого продукта от готового горячего блюда!

Ибо они преспокойно смешивают черемшу – луковичное растение (по-русски – «медвежий лук»), растущее, кстати, не только в Закавказье, но и в Южной России, в Ставрополье, на Кубани, в Сибири и на Дальнем Востоке, с грузинским национальным горячим блюдом – чихиртмой. Кстати, Чехов дает иную орфографию – чехартма, заведомо неверную.

Этому могут быть два объяснения:

– Чехов слышал это слово на слух и потому так записал его, ибо проверить по русским словарям не мог – тогда в русских словарях это слово не значилось;

– Чехов намеренно исказил это слово, чтобы оно больше совпадало с черемшой и тем самым давало основание создать путаницу и оправдать спор Соленого и Чебутыкина.

Однако в обоих случаях Чехов поступил неправильно. Дело в том, что употребление названия совершенно неизвестного писателю и читателям объекта – грузинского блюда – обязывало Чехова проверить все, что относилось к нему: он же писал для всей страны, его читала вся Европа. Мог ли он сделать такую проверку? Да, для этого были все условия.

В 1898 году в Тифлисе вышла впервые на русском языке книга «Грузинские кушанья, варенья и разные приготовления». Рецензии на нее появились в «Московских ведомостях» и в суворинском «Новом времени», которые Чехов просто не мог не читать. В этой небольшой книге (всего 82 страницы) среди других грузинских блюд упоминались и харчо и чихиртма, причем как первые, суповые блюда грузинской кухни. У Чехова в «Трех сестрах» чихиртма – это «жаркое из баранины», то есть второе блюдо, и кроме нее указан еще «луковый суп» как совершенно другое блюдо. На самом же деле именно чихиртма и представляет собой «луковый суп» в том смысле, что ее единственным овощным компонентом является лук (в значительном количестве), а ее мясным компонентом может быть мясо – либо баранина, либо индюшатина, либо курятина.

Если предположить, что Чехов был осведомлен обо всем этом, что он использовал название грузинского блюда не случайно, а взял его из грузинской кулинарной книги, то все те путаницы и ошибки, которые происходят в диалоге Чебутыкина и Соленого, можно уже считать не авторской неосведомленностью, а расценивать как намеренные искажения, которые выстраиваются в стройную систему ошибок:

• растение путают, смешивают с блюдом, кушаньем;

• первое блюдо не отличают от второго;

• не делают никакой разницы между понятием «национальное» (в данном случае – «грузинское») и понятием «региональное» (Кавказ в целом);

• в орфографии путают буквы е и и при их написании в составе слова, в основном в существительных, допускают самые грубые ошибки, ошибки первого класса гимназии (когда проходят правописание на о и а, е и и). Это ошибки типа «карова», «чилавек», за которые сразу выгоняли из гимназии, правильно полагая, что допустить их может только крайне некультурный человек, никогда не слышавший чистую речь, а потому органически неспособный быть грамотным.

Если учесть все это, если перевести дурацкий диалог Чебутыкина и Соленого на язык объективных фактов, то получается, что либо Чехов сам был настолько туп, что не замечал этих ошибок, либо он совершенно сознательно, намеренно собрал воедино эту квинтэссенцию бескультурья, специально сконструировал ее. Последнее предположение, конечно, вероятнее всего. Но тогда возникает другой вопрос: с какой целью сделал это драматург?

Продемонстрировать великорусское высокомерие по отношению ко всему, что не касается русской культуры?

Проиллюстрировать лишний раз пушкинскую характеристику русской интеллигенции: «мы ленивы и нелюбопытны»?

Собрать абсурдное, дикое, несуразное в одну кучу, чтобы посмеяться?

К сожалению, мы никогда не сможем определить без самого Чехова, чем мотивировалась его позиция, и, следовательно, не сможем ответить на вопрос, с какой целью он вводил подобный кулинарный антураж.

Ведь могла быть и еще одна возможность: Чехов попросту сконструировал подобный «спор», так как это показалось ему «забавным».

Но тогда снова возникает предположение, что кулинарный антураж Чехов использует по его самому первоначальному, идущему еще от Средневековья, классическому назначению – вызвать смех, даже животный хохот, позубоскалить!

Если это так, если Чехов мог думать, что ошибки и путаница в названиях чужих, инородческих блюд или неграмотное смешивание растения с горячим блюдом, первого, супового блюда со вторым, жарким, и тому подобные недоразумения могли вызвать смех, быть поводом для зубоскальства, восприниматься зрителем как некий комический момент, то он совершил огромную ошибку как художник. Ибо трудно предположить, что Чехов не чувствовал фальшивости, низкопробности и мизерности подобных «художественных» приемов.

Вот почему остается предположить, что Чехов либо прибег к сатирическому утрированию, к шаржированию поведения своих персонажей, которые были ему явно не симпатичны, либо, что более вероятно, просто утратил к этому времени остроту понимания тех общественных настроений, которые складывались и проявлялись в России на рубеже XIX–XX веков.

Если предположить последнее, то это была не столько «историческая ошибка» Чехова, сколько историческая ошибка значительной части русской интеллигенции, ошибка, заключавшаяся в полном непонимании того клубка социальных, классовых, национальных и экономических противоречий, которые охватили Россию, слишком поздно вступившую на путь капитализма и не имевшую никакой исторической возможности наверстать свое отставание от остального мира. Выходом была только социальная революция, только мощный скачок, но в 1900 году Чехов и близкая ему по духу культурная часть русской интеллигенции не хотели и боялись вступить на этот путь.

Чехов, как известно, решительно отвернулся от социализма, боялся любых резких, «грубых» социальных преобразований в России, и ему оставалось лишь грустно констатировать, используя доступное ему оружие насмешки, что значительная часть образованных людей в России – бескультурна и, следовательно, никогда не сможет (как плохой ученик) участвовать в каких-то цивилизованных формах преобразований. В этом Чехов-художник интуитивно оказался совершенно прав: и чебутыкины и соленые были для этого абсолютно негодным материалом.

Но Чехов совершенно не хотел замечать другой силы, растущей в России, – русского пролетариата. Он его не знал, не соприкасался с ним и потому не видел. Не хотел он и того, чтобы пролетариат уничтожил соленых, хотя лично ему подобные типы были крайне несимпатичны. Чехов не хотел, чтобы кто-то кого-то вообще уничтожал. Он хотел, чтобы жили все (хотя так в реальной жизни никогда не бывает!).

В результате оставалось лишь одно: уйти от всего этого клубка «социально-политического абсурда», в который втягивалось русское общество, в «нейтральный» смех, в комизм, как единственно «спокойное» и объединяющее всех людей прибежище.

Однако ничего комичного из диалога Чебутыкина и Соленого не получилось: только грубые, нечуткие люди не понимали, что комичное в национальных противоречиях может перерасти в трагичное.

К сожалению, этого не способны были ощутить и понять также люди изолированные, оторванные от гущи жизни, рафинированные интеллигенты, каким и оказался уже тяжело больной Чехов, хотя он, как художник, вовсе не стремился к изоляции и «прошел» к этому времени Сахалин. Поэтому чеховский поворот к комизму так никого и не тронул, да и не был даже понят.

И это была не только ошибка одного Чехова или, так сказать, личная ошибка конкретного литератора, исторически к тому же вполне извинительная, но и ошибка многих русских писателей постчеховского времени, в том числе ошибка ряда советских литературных деятелей, уже ни коим образом не извинительная[44].

Итак, подведем итоги: составим список кушаний и напитков, упоминаемых в «Трех сестрах»:

ЕДА

• Индейка жареная

• Гусь с капустой

• Чихиртма

• Простокваша

• Черемша

• Лук

• Яблочный пирог

НАПИТКИ

• Квас

• Кофе

• Чай

• Вода

• Коньяк

• Шампанское

Список этот любопытен в том отношении, что вся еда (в том числе и сладости!) и половина безалкогольных напитков в самой пьесе как игровой элемент отсутствуют. Задействованы и в репликах и в бутафории лишь чай и вода из безалкогольных напитков и два алкогольных: коньяк и шампанское, причем последнее только в бутафории (пустые бутылки!), «опитки».

Кроме этого, просматривается и склонность Чехова к «трактирной», то есть к ресторанной кухне. Это видно из слов Андрея о том, что он с удовольствием бы посидел у Тестова или в Большом Московском. Как и Андрея, Чехова, несомненно, привлекали в ресторанах не только сама по себе кухня и удобства, сопряженные с возможностью быстро и бесхлопотно пообедать, поужинать, но и такая важная черта ресторанного быта, которая стала привлекать людей именно в XX веке, как «анонимность существования», стремление, характерное для людей урбанизированного общества вообще и для лиц, пользующихся известностью в обществе, привлекающих внимание окружающих, в особенности.

Андрей…Я не пью, трактиров не люблю, но с каким удовольствием я посидел бы теперь в Москве у Тестова или в Большом Московском… <…> Сидишь в Москве в громадной зале ресторана, никого не знаешь, и тебя никто не знает, и в то же время не чувствуешь себя чужим. А здесь ты всех знаешь и тебя все знают, но чужой, чужой… Чужой и одинокий.

Несомненно, Чехов выразил здесь свои личные настроения. Кстати, тот же Андрей, говоря о «гусе с капустой», упоминает тем самым ресторанный вариант этого блюда, а не домашний, имевший распространение в помещичьей практике XIX века (гусь с антоновскими яблоками, тушеным картофелем и луком!). В ресторанной кухне, где жаркое с гусем подавалось круглый год и, кроме того, порционно, получил преобладание вариант с кислой капустой, пришедший в ресторанную кухню из западных и остзейских губерний как более рациональный (картошка быстро деревенеет и потому неудобна для всякой недомашней кухни.) Кроме того, гусь с капустой лучше шел под водку, хотя менее соответствовал русской кухне, а происходил, скорее, из белорусской, польской и литовской, куда в свою очередь попал из восточно-прусской кухни еще в XVIII веке.

Выше мы упоминали о чеховской склонности к заимствованию тургеневского подхода к кулинарному антуражу в построениях «пронизанности» первого действия темой завтрака, о заимствовании мотива «борьбы» чая и водки у Островского (Чехов лишь заменил водку коньяком) во втором действии. И, наконец, можно указать и третью попытку заимствования мотивов обработки кулинарного антуража – из драматургии Сухово-Кобылина. Если последний говорит о тридцати блинах, которые съел Расплюев, то Чехов еще более гиперболизирует эту цифру, напоминая о московских слухах, имевших хождение и в простом народе, и среди «начальства».

Ферапонт. А в Москве, в управе давеча рассказывал подрядчик, какие-то купцы ели блины; один, который съел сорок блинов, будто помер. Не то сорок, не то пятьдесят. Не упомню.

Как мы подсчитали в главе о Сухово-Кобылине, тридцать блинов это приблизительно 2 кг, а пятьдесят блинов – 3 кг. Таким образом, Чехов, как врач, констатирует, что если около 2 кг блинного теста (1,8 кг) Расплюев съел без серьезных последствий для своего здоровья, то 3 кг блинов (или полсотни штук) способны вызвать заворот кишок и, следовательно, летальный исход[45].

Так что здесь медик-профессионал как бы опровергал слишком «оптимистические» взгляды русских литераторов прошлого (Фонвизина и Сухово-Кобылина) насчет возможностей русских Пантагрюэлей и Фальстафов.

«Вишневый сад»

1903

Критики замечали у Чехова символизм: вишневый сад, проданный с торгов и обреченный на вырубку, – символ ненужного новому капиталистическому обществу, никчемного, неприспособленного, выродившегося дворянства. Но они редко обращали внимание на то, что

у Чехова символичны не только основная идея произведения, не только ее действующие лица. В пьесе все символично. В не меньшей степени, чем персонажи, символичны предметы, символичен и кулинарный антураж «Вишневого сада».

Прежде всего бросается в глаза, что в пьесе нет настоящей горячей еды, нет даже ее предложения. Хотя логично, чтобы возвратившиеся после долгой дороги, утомленные хозяева первым бы делом по русскому обычаю принялись за еду. И у таких писателей-русаков, как Лесков или Островский, даже и неурочное время (ранний утренний час) не было бы тому помехой. Вспомним аналогичную ситуацию в тургеневском «Нахлебнике». Там барскую чету встречают хлебом-солью, готовят торжественный завтрак, затем большой обед. В «Вишневом саде» нет и тени чего-либо подобного. Раневская ограничивается чашечкой кофе. Более того, на всем протяжении пьесы нет обеда, нет собственно еды. Автор упоминает одни только напитки, а из еды – только названные, но не показанные даже зрителю продукты-полуфабрикаты: огурцы, сельдь, консервы-кильки (анчоусы) – холодная закуска. С одной стороны, это может служить иллюстрацией к крайне стесненным денежным обстоятельствам, о которых все и на всякий лад говорят в пьесе. Но в действительности упоминание только двух видов съедобных продуктов – напитков и полуфабрикатов – свидетельствует для русского зрителя о ситуации, складывавшейся только в дороге или на вокзале. И появившиеся в первом и в четвертом действии в дорожном платье (по ремарке автора) Раневская и Аня лишь подчеркивают и костюмами и бутафорией (чемоданы, коробки, узлы и другой багаж) то же самое, о чем в течение всей пьесы безмолвно говорит кулинарный антураж: о временности, неустроенности, неясности, «дорожности» их бытия.

Не случайно, что едят в пьесе (за кулисами) только слуги, которых «ради экономии» кормят горохом и молочным супом. Сами господа уже не хозяева сада, дома и своего собственного положения. Они «проезжие», «прохожие», они «в дороге» – неприкаянные, неоседлые люди.

Это впечатление особенно сильно должно было возникать во времена самого Чехова. И это вновь лучше заметно при сопоставлении с пьесами Тургенева. У Тургенева все время пьют чай, даже у Сухово-Кобылина почти раздавленный своими врагами Муромский все-таки свое последнее «тихое, домашнее прибежище» находит в хорошем чае, приготовленном дочерью, а не каким-то слугой. В «Вишневом саде» вовсе не пьют чая! О нем лишь мельком упоминают: «Теперь дачник только чай пьет на балконе», «Предложите музыкантам чай». По контрасту с этим Раневская заявляет сразу же по приезде: «Я привыкла к кофе. Пью его и днем и ночью».

Но не только самим содержанием, характером кулинарного антуража делает символические намеки Чехов. Он разрабатывает, опираясь в этом на предшественников – Лермонтова и Островского, – символику композиционного расположения и количественного упоминания элементов кулинарного антуража. Вот как, например, он это делает.

В третьем действии, которое начинается сценой бала, искусственно придающего бодрящий тонус хозяевам вишневого сада, перед самой кульминацией его трагического конца в соответствии с ремаркой автора старый Фирс, во фраке (олицетворение прежнего порядка, организованности и незыблемости дворянского общества) приносит на подносе сельтерскую воду – символ легкости, трезвости, западной интеллигентности. В четвертом же действии, также в самом его начале, когда ясна неутешительная развязка, когда имение и сад проданы за долги – хамоватый, бесчестный лакей Яша (олицетворение того низкого уровня, до которого сошло «парижское» русское дворянство) держит поднос со стаканчиками, налитыми шампанским.

Но эти композиционные, расставленные авторскими ремарками символические намеки при помощи «кулинарных» средств Чехов дополняет еще и численными символическими показателями.

Как мы помним, у Островского стряпчий Рисположенский тринадцать раз выпивал на протяжении пьесы водку, каждый раз по три рюмки кряду. Чехов почти сохраняет эту числовую символику, но распределяет ее композиционно иначе.

В первом действии двенадцать раз упоминается о кофе, хотя это, в общем-то, сущая безделица, не только не обед или небольшой «перекусон», а всего чашечка кофе, о которой столько приходится услышать прежде, чем ее получить! И это символическое отражение того падения, которое претерпела Раневская как помещица. Какой уж тут обед, когда о какой-то чашечке кофе столько разговоров!

Варя. Дуняша, кофе поскорей… Мамочка кофе просит.

(Дуняша уже вернулась с кофейником и варит кофе.)

Фирс (идет к кофейнику, озабоченно). <…> Готов кофий! (Строго, Дуняше.) Ты! А сливки?

Дуняша. Ах, боже мой… (Быстро уходит.)

Фирс (хлопочет около кофейника). Эх, ты, недотепа…

Любовь Андреевна. Вот выпью кофе… Я привыкла к кофе, пью его и днем и ночью. <…> Однако же надо пить кофе. Спасибо тебе, Фирс, спасибо, мой старичок. Я так рада, что ты еще жив.

Гаев. А без тебя тут няня умерла.

Любовь Андреевна (садится и пьет кофе). Да, царство небесное. Мне писали.

Любовь Андреевна. Кофе выпит, можно и на покой.

Много шума из ничего. Да и это «ничего» достается ценой напряжения сил многих людей, ценой суеты, разговоров вокруг ничтожной чашечки кофе.

Более выразительной картины упадка, измельчания дворянства трудно придумать. И в то же время сделано это очень тонко. Ведь это мы собрали все реплики, одну за другой, а на самом деле они рассеяны по всему первому действию и отстоят друг от друга иногда на целую страницу текста. А вот играть их надо так, чтобы зритель чувствовал, что они идут как бы одна за другой. И в тех случаях, когда режиссер и актеры добиваются этого эффекта, глубокий смысл ничего не значащих самих по себе реплик начинает «работать», создавать настроение всей «комедии».

Всмотритесь (именно зрительно, а не только вчитайтесь!) еще раз в эту «коллекцию» реплик о кофе: в первой и в четвертой реплике (ровно посредине всего этого «кофейного» диалога) слово кофе повторяется дважды. Это чеховский способ создать тавтологию, чтобы посредством ее вызывать повышенное внимание читателя к тому или иному месту драматургического произведения. Чехов применяет механический, численный, количественный прием в противоположность пушкинскому качественно-смысловому, явно учитывая большую «глухоту» зрителя рубежа XIX–XX веков.

А теперь, после «кофейного» диалога, обратимся к «шампанским» репликам, связанным с ситуацией всего крушения поместья, семьи и, в частности, последней и единственной надежды Вари – избежать этого крушения по крайней мере для себя лично, получив предложение Лопахина.

Любовь Андреевна и ее брат Гаев проходят через переднюю, где все приготовлено к отъезду, сложены вещи и Яшка-лакей держит поднос со стаканчиками шампанского «на дорожку», «на посошок».

Лопахин (в дверь, им вслед). Пожалуйте, покорнейше прошу! По стаканчику на прощанье. Из города не догадался привезть, а на станции нашел только одну бутылку. Пожалуйте! (Пауза.) Что ж, господа! Не желаете? (Отходит от двери.) Знал бы – не покупал. Ну и я пить не стану.

(Яша осторожно ставит поднос на стул.)

Выпей, Яша, хоть ты.

Яша. С отъезжающими! Счастливо оставаться! (Пьет.) Это шампанское не настоящее, могу вас уверить.

Лопахин. Восемь рублей бутылка. <…> Через двадцать минут на станцию ехать. Поторапливайтесь!

Трофимов. Сейчас уедем, и вы опять приметесь за свой полезный труд.

Лопахин. Выпей-ка стаканчик.

Трофимов. Не стану.

Яша (пьет шампанское). Через шесть дней я опять в Париже… Здесь не по мне, не могу жить… ничего не поделаешь. Насмотрелся на невежество – будет с меня. (Пьет шампанское.)

Любовь Андреевна. Вторая моя печаль – Варя… Я мечтала… выдать ее за вас. Она вас любит… и не знаю, не знаю, почему это вы точно сторонитесь друг друга. Не понимаю!

Лопахин. Я сам тоже не понимаю… Если есть еще время, то я хоть сейчас готов… а без вас я, чувствую, не сделаю предложения.

Любовь Андреевна. И превосходно. Ведь одна минута нужна только. Я ее сейчас позову…

Лопахин. Кстати, и шампанское есть. (Поглядев на стаканчики.) Пустые, кто-то уже выпил.

(Яша кашляет.)

Это называется вылакать…

И здесь у Чехова поразительная механическая симметрия: двенадцать упоминаний шампанского в шести репликах, причем лишь в трех из них шампанское названо прямо, в остальных эвфемизмы. И общей слитости этих реплик нет, во всяком случае их труднее «слить», чем кофейные. А завершаются они впустую – Лопахин не делает предложения Варе, его смелость (или желание?) улетучивается подобно вылаканному шампанскому. Возникает вопрос: случайны или не случайны эти симметрично расположенные, механические повторения кофе или эвфемизмов алкогольных напитков в кулинарном антураже Чехова?

Разумеется, не случайны.

Дело в том, что именно механический характер повторов абсолютно лишает эти реплики какого-либо кулинарного смысла, превращает их просто в некий словесный орнамент с одним и тем же «изображением», и именно этот прием создает и усиливает символичность: как и во всяком орнаменте, его элементы, даже если они кажутся нам с первого взгляда ничего не значащими, лишенными смысла, обладают, как правило, только символическим значением. И Чехов, разумеется, знал об этом.

Но не только символически, как средство вызвать определенные ассоциации, важные для понимания пьесы, употребляет Чехов кулинарный антураж. Он использует его и как реальные сведения о свойствах и качествах того или иного продукта, если это позволяет ему оттенить тех персонажей, к кому он испытывает симпатию, кого наделяет положительными чертами, по сравнению со всеми иными, не пользующимися его авторским расположением.

В пьесе такое лицо фактически одно – Фирс, если не считать Вари, которая, хотя и симпатична автору, но также имеет «интеллигентный изъян», ослабляющий ее жизнестойкость. Вот почему Варя является единственным персонажем, в связи с которым в пьесе упоминаются горячие блюда, но и они даны в такой форме, что их кулинарное обличье говорит об их некоторой неполноценности. Это молочный суп – для русского человека, конечно, вовсе не суп, а что-то хлипкое, «интеллигентное», что, видимо, и сдерживает Лопахина в его намерениях видеть Варю своей женой, ибо перспектива есть молочный суп вместо щей, за которые порой деловые, занятые люди решаются на женитьбу, для такого мужика, как Лопахин, просто немыслима. Второе блюдо, связанное с Варей, – горох, если и не отдает «хлипкостью», то совершенно неясно с кулинарной точки зрения. Что имеется в виду под этим словом? Гороховая каша или гороховый суп? Горох жареный или тертый? Ведь этих уточнений нет, а без них совершенно неясно, о чем идет речь: уж не о сыром ли горохе?

Этой-то кулинарной двусмыслицы нет в словах Фирса. Несмотря на старость, дряхлость, потерю слуха, вопреки своему физическому бессилию и несоответствию «новым временам», Фирс единственный, кто способен отстаивать свое мнение, кто сохранил трезвость и ясность мысли, хотя Чехов подчеркивает, что он глух, что он заговаривается, бормочет что-то нечленораздельное. Но на этом фоне почти парадоксальным выглядит реплика Фирса, которую он доводит до конца, несмотря на то что его обрывает барин, и которая поражает своей логичностью, осмысленностью, какой не способны проявить в этом диалоге все другие персонажи. И реплика эта «кулинарная», а вернее, «пищевая-товароведческая». Фирс встревает в барский разговор насчет того, как спасти имение от разорения – Чехов дает возможность высказаться своему второстепенному персонажу по центральному вопросу своей пьесы.

Лопахин…Только, конечно, нужно поубрать, почистить… например, скажем, снести все старые постройки, вот этот дом, который уже никуда не годится, вырубить старый вишневый сад…

Любовь Андреевна. Вырубить? Милый мой, простите, вы ничего не понимаете. Если во всей губернии есть что-нибудь интересное, даже замечательное, так это только наш вишневый сад.

Лопахин. Замечательного в этом саду только то, что он очень большой. Вишня родится раз в два года, да и ту девать некуда, никто не покупает.

Гаев. И в «Энциклопедическом словаре» упоминается про этот сад.

Лопахин…Двадцать второго августа и вишневый сад, и все имение будут продавать с аукциона. Решайтесь же! Другого выхода нет, клянусь вам. Нет и нет.

Фирс. В прежнее время, лет сорок-пятьдесят назад, вишню сушили, мочили, мариновали, варенье варили и, бывало…

Гаев. Помолчи, Фирс.

Фирс. И, бывало, сушеную вишню возами отправляли в Москву и в Харьков. Денег было! И сушеная вишня тогда была мягкая, сочная, сладкая, душистая… Способ тогда знали…

Любовь Андреевна. А где же теперь этот способ?

Фирс. Забыли. Никто не помнит.

Этот диалог в наши дни звучит весьма актуально. Легче снести усадьбу, вырубить вишневый сад, разделить на участки имение и распродать его дачникам, мгновенно получив с них деньги, и гораздо труднее выращивать, собирать, перерабатывать в разные виды продуктов урожай вишни и хранить или отправлять его в большие города на продажу. И раз за вишней никто не хочет ходить или не умеет ее перерабатывать, она пропадает, так как «ее никто не покупает», как говорит Лопахин, ибо имеет в виду сырую, свежую вишню, собранную к моменту созревания. Фирс же поправляет его, говоря, что по-настоящему сделать товарной, способной не погибнуть во время транспортировки можно лишь обработанную вишню, прошедшую определенные стадии кулинарной обработки: мочение, маринование, изготовление варенья и, наконец, как самый рентабельный и экономный способ, – сушку, ибо он способен сохранить весь урожай и не требует немедленной его реализации.

Даже непрактичная Раневская спрашивает, как этого добиться.

Фирс отвечает, что способ переработки забыт. Но этот ответ, разумеется, извинителен для старого Фирса, но не извинителен для людей подлинно образованных, культурных… Фирсу может казаться, что секрет «забыли», ибо умерли конкретные люди, которые занимались обработкой вишни на его памяти, и ему, крестьянину, кажется, что с исчезновением людей ушли из жизни и их навыки, их практическое мастерство. Человек культурный должен понимать, что дело не в этом, ибо приемы и методы обработки вишни зафиксированы в соответствующих руководствах. Однако чеховские интеллигенты весьма склонны были удовлетворяться именно такими «объяснениями», ибо тем самым оправдывалось их собственное незнание и безделье. Ведь все это можно было бы восстановить при желании, но у Раневских и Гаевых не было ни желания, ни образования, ни уменья, а у Лопахиных были иные уже возможности наживаться, не путем трудоемкой обработки сырья и выделки из него готовых продуктов, а путем рыночных спекуляций землей, недвижимостью и ее перепродажей с выигрышем колоссальных барышей на основе разницы стоимости этой земли в разных районах страны и при разных условиях ее продажи.

«Такая уж надувательная земля!» – говорил Н.В. Гоголь.

Показательно, что из всех русских писателей только один М.Е. Салтыков-Щедрин совершенно определенно и аргументированно, со ссылкой на факты, неуклонно и последовательно заявлял, что капитализм в России в его «культурной» европейской форме просто неосуществим, ибо для России он возможен в силу исторических условий только как «чумазый капитализм», несущий полное разложение и разорение для страны и народа и процветание мерзавцев. В «Губернских очерках» Софрон Матвеевич, житель Крутогорской губернии, так характеризует ситуацию после 1861 года:

При крепостном-то праве мы словно в тюрьме сидели и каки-таки были у нас добродетели – никому о том не было ведомо. А теперь все свои капиталы вдруг объявили. А капиталов-то у нас всего два: жрать да баклуши бить… ну и ищут, как бы вьюном извернуться… Сердитые времена пришли. Из-за стакана водки сжигают целую деревню: мясники ради гроша продают больную говядину и распространяют заразу. Кто чужое добро жалеет, тех величают дураками. Развелась французская болезнь. И воры пользуются общим почетом, потому что не пойман – не вор. А закон – он требует все оченно досконально доказать, так что пока ты доказательства искать будешь, то вора-то и след простынет!

Но Салтыков – сатирик, а Чехов – мастер мягкого, застенчивого юмора, легкой иронии, и он точек над «i», подобно Салтыкову, не ставит, а сводит все к тому, что люди просто «забыли», как правильно жить. Подобно кулинарному секрету.

Применяет Чехов в «Вишневом саде» кулинарный антураж и для характеристики отдельных действующих лиц, но только делает это крайне лаконично, схематично, одним словом.

Так он отождествляет часть своих персонажей с напитками или продуктами, которые они пьют или едят, то есть поступает согласно философии Молешотта и изречению Жана Антельма Брийа-Саварена: «Скажи мне, что ты ешь, и я скажу тебе, что ты такое». Так, люди простоватые, не вредные, но глуповатые или недотепы пьют в пьесе воду, реже – квас. Это Симеонов-Пищик, Епиходов, Петя Трофимов; Лопахин, как человек трезвый, простонародный, но расчетливый, практичный и чисто русский, тоже пьет классический русский напиток – квас, но при случае может выпить и коньяк и шампанское. Раневская, как «парижская штучка», употребляет только кофе. Лакей Яшка «лакает» чужое шампанское и при этом хамит, что оно «ненастоящее». Муж Раневской «умер от шампанского», «страшно пил». Шарлотта Ивановна, гувернантка, как оригиналка, ест сырой огурец, вынимая его из кармана, в то время как ее собака ест… орехи – более изысканную человечью пищу, лакомства. Гаев – сосет все время леденцы, на которых он «проел состояние».

Через кулинарный антураж Чехов так же лаконично сообщает об обывательских примитивных представлениях провинциалов русской глубинки о загранице, Франции, Париже.

Пищик (Любови Андреевне). Что в Париже? Как? Ели лягушек?

Любовь Андреевна. Крокодилов ела.

Пищик. Вы подумайте <…>[46].

Или сообщает о «замусоленности» русской «культурной жизни» в провинции.

Любовь Андреевна. И зачем я поехала завтракать… Дрянной ваш ресторан с музыкой, скатерти пахнут мылом. Зачем так много пить, Леня? Зачем так много есть?

И поскольку этого же мнения придерживается и сам драматург, то общий список продуктов, блюд и напитков в «Вишневом саде» выглядит довольно скромно.

ЕДА

• Молочный суп

• Горох

• Огурцы

• Селедки

• Анчоусы

• Керченские сельди (пузанки)

• Оливки

СЛАСТИ

• Орехи

• Леденцы

ФРУКТЫ

• Вишни: моченые маринованные свежие сушеные (вяленые)

• Вишневое варенье

НАПИТКИ

• Вода

• Сельтерская вода

• Квас

• Кофе

• Чай

• Кофе со сливками

• Коньяк

• Шампанское

СВОДНЫЙ СПИСОК КУШАНИЙ И НАПИТКОВ,  УПОМИНАЕМЫХ В ДРАМАТУРГИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ А. П. ЧЕХОВА

КУШАНЬЯ

Сырые пищевые продукты

• Мука

• Гречневая крупа

• Горох

• Огурцы

• Чеснок

• Редька

• Лук репчатый

• Грузди

• Рыжики

• Прованское масло

• Постное масло (подсолнечное)

• Вишня сушеная

Готовые продукты

• Хлеб

• Хлеб ржаной

• Сухари

• Грибы белые

• Огурцы соленые

• Черемша

• Лук зеленый

• Селедка

• Керченская сельдь (пузанки)

• Анчоусы

• Вобла

• Омары

• Икра паюсная

• Севрюга

• Творог

• Сливки

• Простокваша

• Вишни моченые

• Вишни маринованные

Готовые блюда

• Молочный суп

• Чихиртма

• Каша

• Лапша

• Котлеты

• Отбивные котлеты

• Гусь с капустой

• Индейка жареная

• Пескари жареные

• Щука фаршированная

• Пирожки с луком

ЛАКОМСТВА (по чеховскому определению), или СЛАСТИ

• Леденцы

• Сахар

• Варенье вишневое

• Варенье крыжовенное

• Мед

• Мармелад

• Рахат-лукум

• Орехи

• Вишни свежие

• Сливы свежие

• Малина

• Яблочный пирог

• Мороженое с ромом

НАПИТКИ

Безалкогольные

• Чай пустой

• Липовый чай

• Чай с сахаром внакладку (сладкий)

• Кофе

• Кофе со сливками

• Вода

• Квас

• Сельтерская вода

Алкогольные

• Водка

• Ром

• Коньяк

• Наливка

• Херес

• Мадера

• Го-сотерн

• Вино

• Красное вино

• Шампанское

• Пиво

Список этот нуждается в комментарии. Как видим, А.П. Чехов, подобно Л.Н. Толстому, перечисляет наряду с собственно кушаньями и блюдами, также и совершенно сырые продукты, чего до XX века литераторы и драматурги избегали. Эти пищевые продукты составляют треть всех кулинарных лексем. Но, помимо этого, продукты-полуфабрикаты вроде творога, селедки и другие «закусочные» составляют основную часть в рубрике «еда», в то время как собственно готовые блюда – горячие, специально приготовленные кушанья – не только сведены к какому-то ничтожному десятку, но и практически в кулинарном игровом антураже вовсе не используются: о них в пьесах лишь упоминается, но никто их там не ест, не подает, и сведения о них А.П. Чехов, скорее всего, почерпнул не из жизни, а из поваренных книг либо, в лучшем случае, из ресторанных меню.

Вообще же, в целом свыше четырех десятков названий в рубрике «Кушанья» по сравнению с десятком названий напитков тоже парадоксальны, если вспомнить, что в пьесах Чехова практически, если не считать водевиля «Свадьба», никто ничего не ест, но зато очень часто и помногу пьют.

Таким образом, еда у Чехова может быть определена как сырая по преимуществу в кулинарном смысле и как вымышленная в литературном смысле, но никак не «игровая», реальная в драматургическом смысле.

То же самое относится и к сладостям, лакомствам. Хотя они в целом несколько разнообразнее у Чехова, чем его еда, но и они «невидимы», «литературны» для его героев. Не знаю, как считают биографы писателя, но, судя по его произведениям, Чехова можно отнести, пожалуй, к мужчинам-сладкоежкам.

Остается лишь решить вопрос о «чеховском обеде». Возможен ли он? Есть ли материал для его формирования в чеховской драматургии?

В принципе материал есть, если учитывать кулинарные лексемы, используемые Чеховым, и абстрагироваться от того факта, что блюда, кушанья лишь называются, а не употребляются персонажами его пьес.

Но прежде чем приступить к формированию «чеховского обеда», следует сделать одно немаловажное замечание. Мы не провели параллельного исследования кулинарного материала во всех прозаических произведениях Чехова, в его рассказах и повестях. А он мог бы дать нам, несомненно, некоторый дополнительный материал. Как известно, у Крылова в его баснях и у Гоголя в его прозе кулинарный антураж был значительно богаче, чем в их же драматургии. Аналогичное положение наблюдаем мы и у Пушкина, поэзия которого, не говоря уже о прозе, неизмеримо разнообразнее по кулинарному материалу, чем его драматургия. Объясняется это просто: в прозе легче, удобнее детализировать описание обеда, кухни, банкета и т. п. с подробным упоминанием названий и состава блюд. Вот почему логично было бы предположить, что и у Чехова в прозе мы нашли бы более обильный материал для составления «чеховского обеда», чем в его пьесах. Однако выборочная проверка и сличение кулинарного материала пьес и ряда рассказов показала… почти полное совпадение кулинарных лексем, причем Чехов в качестве источника использовал не рассказы для перенесения из них кулинарного материала в кулинарный антураж пьес, а как раз наоборот: из антуража пьес брал кулинарный материал для рассказов.

Доказательством этого может служить следующий пример.

В «Трех сестрах» Ольга приглашает на ужин гостей, заявляя, что будет жареная индейка и сладкий яблочный пирог. В «Вишневом саде» Фирс, рассказывая о переработке урожаев вишни 50 лет назад, упоминает среди прочих способов ее кулинарной обработки и то, что вишню мариновали, а также варили варенье, сушили, мочили и пр. Не может быть сомнения, что пассаж о вишнях и ее переработке связан исключительно с «Вишневым садом» и что именно для того произведения собирал Чехов «вишенный» кулинарный материал. Между тем в рассказе «Невеста» мы читаем такое описание вечернего ужина: «В зале накрывали на стол для закуски, пахло жареной индейкой и маринованными вишнями». Иными словами, Чехов объединил в данном рассказе индейку из «Трех сестер» с маринованными вишнями из «Вишневого сада». Хронология подтверждает это: «Три сестры» написаны в 1900 году, «Вишневый сад» – в сентябре, а «Невеста» – в ноябре 1903-го.

Таким образом, «чеховский обед», составленный из кулинарных лексем драматических произведений, не может выглядеть сильно обедненным: то, что Чехов действительно любил, он упоминал и в драме и в прозе. Однако существует одно важное кулинарное препятствие для конструирования «чеховского обеда»: в его драмах не едят супов, да и сам Чехов, видимо, не любил их. Это объясняется тем, что Чехов был уроженцем нерусского новороссийского Юга, где к супам вовсе не привычны и их практически в своем быту не знают. Кроме того, те, кто окружал его в «русской России» во время его работы в Москве, Петербурге, Мелихове и т. д., его близкие супов (кроме примитивного молочного!) готовить не умели. В прозе Чехов, правда, упоминает борщ – типично южноукраинское блюдо, причем постный, то есть летний, без сала и свинины.

Правда, есть еще чихиртма, но это суп грузинской кухни, и поэтому включать ее в «чеховский обед» мы не будем, хотя этот обед даже на «русской основе» получается не столько домашний, сколько «новороссийско»-ресторанный, где превалируют, разумеется, рыбные закуски и отсутствуют первые блюда.

«Чеховский обед»

Закуска.

Икра паюсная

Севрюга

Керченский пузанок с прованским маслом и зеленым луком

Щука фаршированная. Пирожки с луком

Хлеб ржаной

Водка

Антреме.

Лапша молочная

Горячее.

Индейка жареная с вишнями маринованными.

Красное вино

Десерт.

Мороженое с ромом

Чай с яблочным пирогом и вишневым вареньем

Вместо послесловия

Прежде всего предложим читателю несколько сводных таблиц по отдельным периодам русской драматургии и русской истории культуры: по допушкинскому периоду, по послепушкинскому, а также по периоду современников и последователей А.Н. Островского и по периоду конца XIX – начала XX века.

В эти таблицы не входит кулинарный репертуар произведений лишь двух авторов – А.С. Пушкина и А.Н. Островского, которые не только образуют своеобразные «границы» между разными периодами в русской культуре, но и являются вершинами, подводящими итоги предшествующим или оказывающими влияние на последующие за ними периоды. Поэтому их репертуар, подытоженный в таблицах, расположенных в посвященных им главах, остается как бы эталоном для сравнений и сопоставлений со сводными таблицами, приводимыми в заключительной части книги.

Наконец, завершает книгу сводная таблица всех кулинарных лексем из всех произведений изученных нами авторов. Ее цель – дать общее, цельное, законченное представление не только о богатстве русской кухни конца XVIII – начала XX века, но и об умении русских писателей при всем их скромном обращении к кулинарному антуражу в целом, коллективно, но совершенно «не договариваясь друг с другом», исторически правильно представить характер и своеобразие русского национального стола в течение полутора веков.

Но это становится ясным лишь только после сведения всех данных о кулинарном антураже воедино и после систематизации и распределения этих данных по классическим кулинарным рубрикам. В то же время, будучи взятыми отдельно, все периоды, отмеченные нами, значительно разнятся по своему кулинарному репертуару.

Так, драматурги допушкинского периода дают богатое, сытное, разнообразное меню современного им помещичьего стола, в котором мирно и удобно соседствуют блюда русской и французской кухни. Здесь самый разнообразный за всю историю русской драматургии суповой стол: в нем представлены супы, щи, разные виды ухи и похлебка. Особенно же обширен и численно велик репертуар вторых блюд: все виды мясных (говяжьи, бараньи, свиные, телятина, солонина) и во всех кулинарных ипостасях – отварное, жаркое, запеченное, полутушеное, фрикассе, грилированное. Не менее разнообразны и блюда из птицы – гусь, каплун, пулярка, цыплята, куропатка, куриные потроха, петушьи гребешки. Достойно выглядит и рыбный стол вторых блюд, хотя он и скромнее мясного: рыба отварная, жареная, запеченная. Десерт также представлен почти всеми своими русскими разделами: фрукты, ягоды, сласти, лакомства, кондитерские выпечные изделия и готовые третьи блюда.

Что же касается алкогольных напитков, то в них явно доминируют виноградные заграничные вина – бургонские, бордоские, испанские, итальянские десертные, игристые, сухие, полусухие, крепленые. Русские водки и пиво (русское и немецкое) составляют меньшую часть, но тоже имеют по две-три позиции.

Неплохо представлены и хлебенные изделия, в том числе пироги, и лишь закуски выглядят еще просто и скромно.

В послепушкинскую эпоху сильный «прогресс» в первую очередь наблюдается лишь в репертуаре алкогольных напитков – расширяется их ассортимент и даже во многом меняется по своим маркам репертуар как отечественной водки, так и заморских вин. Это была, по-видимому, самая «пьяная» эпоха в русской драматургии, но благородно и возвышенно «пьяная», ибо указываются самые лучшие, самые качественные марки напитков. В остальных же кулинарных позициях наблюдается сокращение, особенно разительное в области вторых блюд и хлебенного и менее заметное в третьих блюдах. Несколько расширяется репертуар закусок, но в первых блюдах происходит резкий поворот к супам и отход от русского классического стола с его богатой гаммой щей и разнообразных видов ухи.

Что касается современников и последователей А. Н. Островского, то они не особенно обогащают и расширяют репертуар эпохи, но явно выдерживают его в четко и упрощенно-патриотических красках: ни одного иностранного блюда, сведение всего репертуара к двум-трем русско-показательным блюдам стола: в закусках – сельдь, икра, ветчина; в первых – щи и уха; во вторых – поросенок с гречневой кашей и грибы жареные. Даже в десерте вместо «изнеженных», «дворянских» фруктов наряду с ягодами появляются и овощи, столь непривычные в роли «десерта», а именно свежий молодой огурчик с медом – опять-таки специфический, русский, национальный, народный вид «сладкого».

Та же «народная» тенденция проявляется и в репертуаре алкогольных напитков – из него исчезают «разносолы» и «тонкости», но зато дается почти вся гамма «хмельного»: низкокачественное винцо, ординарное столовое вино, рядовое шампанское, рядовой вареный, но зато хмельной питный мед; из иностранных – все, что покрепче: херес и ром, а из отечественных крепких – оба вида водок – русская водка (ароматизированная) и простая водка – хлебное вино. В позиции пивных напитков также почти все обычные представители – бражка, полпиво, пиво. Качество всех алкогольных напитков указывается последовательно – самое рядовое, среднее. Никаких «высоких» вин, как у Пушкина, и никаких «особенных» водок, как у Островского! Видимо, в эту-то эпоху русское пьянство проявило себя по-настоящему: без всякой лирики, без всякой романтики, а как бы попроще, да и побольше и без дальних слов и околичностей – выпить!

Кулинарный репертуар рубежа XIX–XX веков, представленный в драматургии Л.Н. Толстого и А.П. Чехова, также поражает резкими сдвигами по сравнению с предшествующей эпохой. Впервые появляются, и в довольно большом ассортименте, сырые продукты. Вместе с хлебенными и молочными продуктами они составляют свыше трети всей упоминаемой драматургами «еды». Если же причислить к этому и широкий список закусок-полуфабрикатов, то получится, что более половины еды к началу XX века составлял уже так называемый холодный стол, и эта новая бытовая тенденция в русской жизни нашла адекватное отражение в произведениях двух последних великих классиков.

Что же касается собственно «горячего стола», то, если верить Толстому и Чехову, он сократился до крайности в количественном отношении. Особенно это проявилось в почти полной ликвидации первых блюд, в том числе таких центральных для русской кухни, как щи и уха.

Вторые блюда между тем, не расширившись в количественном отношении, в целом сохранили разнообразие и даже сумели обновить свой ассортимент за счет трех-четырех новых блюд, привнесенных в русскую кулинарную практику извне (мясное ассорти, щука фаршированная, индейка жареная, отбивные). Зато истинно русские рыбные блюда обнаружили тенденцию к исчезновению.

Хорошо, полно, по всем своим позициям оказались в начале XX века представлены десертные блюда и безалкогольные напитки, к которым впервые добавилось наряду с кофе еще и какао и где прочное место заняли к этому времени одновременно минеральные воды и русские водички.

Что же касается алкогольных напитков, то их список ограничился строгим представительством «одного делегата» от каждого вида или типа: виноградные вина, белое и красное, одно десертное (сладкое), одно шипучее, крепленые крепкие, русские наливки, коньяк, ром, водка, пиво. Никакой «романтики», никаких «эксцессов».

Словом, каждая эпоха оказалась довольно точно обрисована в своих бытовых и даже общественно-культурных особенностях кулинарным антуражем драматургических произведений в их совокупности, хотя каждый драматург в отдельности не был в состоянии дать подобной объективной картины, да и не мог ставить это своей целью.

Но больше всего удивления и почтения вызовет, несомненно, общий сводный репертуар блюд, кушаний и напитков, составленный на основе драматургических произведений всех периодов, начиная с конца XVIII по начало XX века.

Все пустоты, промахи, пропуски, недочеты и несообразности предыдущих списков оказались здесь столь хорошо взаимно доукомплектованы, что в целом этот сводный репертуар дает правильное и чрезвычайно интересное представление о меню русского стола на протяжении полутора веков.

Нет нужды пересказывать или комментировать этот перечень. Его надо просто внимательно рассматривать, вчитываться и сопоставлять с соответствующими местами в тексте книги, если у читателя возникнут какие-либо вопросы по существу тех или иных блюд, их названий и их содержания.

Сенсационным в этом репертуаре выглядит, пожалуй, список русского десерта, ассортимент которого оказывается намного богаче ассортимента русского закусочного стола, перечень блюд которого также впечатляет, ибо последний включает почти полсотни наименований!

Либо русский народ столь неравнодушен к сладкому, либо наши драматурги были особенными сладкоежками, но факт остается фактом: все перечисленные в данном списке «объекты» десертного стола не только не включают ни одного неизвестного, экзотического блюда, но и не раз и не два большинством читателей отведывались как обыкновенные. Значит, все же любим мы сладкое – все вместе взятые.

Особо следует сказать лишь о тех выводах, которые напрашиваются при знакомстве (и особенно при сопоставлении!) со списком напитков.

Какие напитки больше всего и чаще всего употребляли в русских пьесах?

Ответить на этот вопрос нетрудно, аккумулируя данные всех драматургов. Больше и чаще всего пили чай и шампанское. На третьем месте стоит водка.

Русская драматургия довольно убедительно отвечает и на такой извечно спорный и щекотливый для национального достоинства вопрос – что считать русским национальным напитком – чай (причем китайский чай, а затем ведь – грузинский, индийский, цейлонский и прочий чужеземный чай!) или водку – свою, родную, собственного производства и изобретения? Ответ однозначен – чай. Почему? Да потому, что чай пьют во всех русских пьесах начиная с XVIII века и до наших дней, или скажем так: до первого десятилетия XX века. Вначале чай пьют преимущественно дворяне, затем купцы, затем к ним присоединяются чиновники, духовенство, различные промежуточные мелкобуржуазные слои, крестьяне, рабочий люд и вплоть до отверженных, люмпенов, городской голытьбы и уголовного дна.

Таким образом, чай пьют не только беспрерывно в течение всей истории развития русской драматургии, но и пьют одно за другим все сословия России, превращая в конце концов чай во всенародный, «бесклассовый» напиток. Именно в этом качестве чай представляет собой уникальное и, разумеется, общенациональное явление.

По-иному обстоит дело с алкогольными напитками, также активно используемыми драматургами XVIII–XX веков. И шампанского, и водки пьют в русской драматургии немало, но пьют далеко не все поголовно и не столь непрерывно, как чай. Шампанское льется рекой в дворянской драматургии первой половины XIX века, которая просто немыслима без него. Но его еще нет в конце XVIII столетия и оно иссякает в XX; лишь во второй половине XIX века, да и то в отдельные его периоды шампанское мелькает как напиток, демонстрирующий купеческую удаль или самодурство, но не как нормальный сословный купеческий напиток, которым остается чай (и лишь отчасти – водка).

Что же касается последней, то хотя она и появляется в русской драматургии с XVIII века, но вплоть до Пушкина остается анонимной, не названной по имени, упоминаемой под десятком псевдонимов; причем и после Пушкина водка продолжает такое же анонимное существование или даже вовсе исчезает – вплоть до середины XIX века или даже до начала 60-х годов. По-настоящему водка открыто заявляет о себе лишь с 60-х годов XIX столетия и с этих пор безраздельно присутствует во всех пьесах, посвященных тогдашней России – вплоть до начала XX века. Однако это лишь половина того хронологического периода, на протяжении которого господствует чай. Таким образом, за чаем остается неоспоримое первенство: он закрепляется в русской национальной драматургии, а следовательно, и в русской национальной жизни, в русском национальном сознании, наиболее длительно и непрерывно, по сравнению со всеми другими напитками, некоторые из которых (как, например, шампанское) оказываются чрезвычайно модными в определенные периоды и в определенной социальной среде, но не получают прочного, стабильного, «вечного» или по крайней мере «векового» общенационального, общенародного распространения, которое только и может им дать право называться национальными русскими напитками.

Все русские исторические писатели, в том числе и драматурги Л.А. Мей и А.К. Толстой, единодушно считают русским национальным напитком XV–XVII веков питейный мед, а в отношении остальных их мнение довольно резко расходится: здесь и иностранные напитки, виноградные вина – романея, бастр, ренское, мальвазия, фряжское вино, здесь и брага, пиво. Однако ни те ни другие не имели никогда народного распространения, а были в отдельные, короткие исторические (хронологические) периоды придворными напитками, отвечавшими вкусам или даже конкретным историческим возможностям тех или иных самодержцев. Вот почему считать их сколько-нибудь, даже отчасти, «русскими» напитками просто невозможно.

Итак, русская драматургия согласно и единодушно заявляет, что русскими национальными напитками в их исторической последовательности были мед питейный, водка и чай, проникшие за свое историческое существование во все сословия.

Таблицы

Кулинарный репертуар допушкинской драматургии конца XVIII – начала XIX века

ХЛЕБЕННОЕ И ПИРОГИ

• Хлеб ржаной

• Сухари ржаные

• Булочки сдобные

• Калачи

• Сочни

• Пироги разные

• Пироги с дичью

• Пироги подовые

• Кулебяка с сигом

• Ватрушки

• Блины

ЗАКУСКИ

• Устрицы

• Соленые огурцы

• Грибы соленые

• Хрен

• Уксус

• Редька

• Салака соленая

ПЕРВЫЕ БЛЮДА

• Суп (без названия)

• Уха богатая

• Уха сборная

• Уха стерляжья

• Щи простые

• Щи пустые

• Щи с бараниной

• Суп «черепаший»

• Похлебка

ВТОРЫЕ БЛЮДА

• Бараний бок с кашей

• Барашек на вертеле

• Бифштекс

• Бифштекс рубленый

• Жаркое из говядины

• Солонина отварная

• Поросенок

• Телятина запеченная (телячья нога)

• Телятина фрикассе

• Телятина фаршированная

• Жаркое из гуся

• Каплун жареный

• Пулярка жареная

• Куриные потроха

• Петушиные гребешки

• Цыплята жареные

• Котлеты мясные с горохом

• Котлеты мясные под соусом

• Котлеты мясные с трюфелями

• Соте из куропатки

• Рыба отварная

• Рыба запеченная

• Салака жареная

• Лещ жареный с кашей

• Форели отварные в вине

• Ерши (тельное)

• Яичница

• Яйца печеные

• Каша молочная

• Сорочинское пшено с молоком

• Кашки (кашицы-заспицы)

• Каши (разные)

• Грибы запеченные

• Сырники

ТРЕТЬИ БЛЮДА

Фрукты

• Абрикосы

• Апельсины

• Виноград

• Вишни

• Груши

• Яблоки

• Кисельки ягодные

Сласти

• Мед сотовый

• Сахар

• Леденцы

Кондитерские изделия

• Вафли

• Пирожное

Лакомства

• Орехи (лещина)

• Каштаны жареные

НАПИТКИ

Безалкогольные

• Вода ключевая

• Чай

• Квас

• Кофе

• Вода с сахаром

• Кислые щи

Алкогольные

• Вино столовое французское

• Вино итальянское

• Вино бочечное сухое (кислое)

• Вино десертное (сладкое)

• Вина бургонские

• Бордоские (клареты):

• Шато-Лафит

• Шато-Марго

• Вина испанские крепленые:

• Мадера

• Малага

• Донское игристое

• Шампанское

• Настойка русская

• Вейновая водка

• Водка

• Водка-полугар

• Пиво домашнее русское

• Пиво немецкое

Кулинарный репертуар в послепушкинской драматургии (До Островского)

ХЛЕБЕННОЕ И ПИРОГИ

• Хлеб

• Пироги

• Псковский пирог с грибами

ЗАКУСКИ

• Селедка

• Редька

• Огурцы соленые

• Лук

• Балык

• Семга

• Икра

• Корюшка

• Ряпушка

• Сыр

ПЕРВЫЕ БЛЮДА

• Суп

• Супы деликатные

• Габерсуп

• Щи простые

• Щи без круп

ВТОРЫЕ БЛЮДА

• Жаркое из говядины

• Соус мясной

• Котлеты мясные

• Курица (без указания вида)

• Лабардан (треска)

• Каша

• Каша пшенная

• Буденик (пудинг)

• Блины

• Яичница

ТРЕТЬИ БЛЮДА

Фрукты

• Арбуз

• Яблоки

• Груши

• Персики

Сласти

• Сахар

• Варенье

• Пастила

Кондитерские изделия

• Крендель

• Лакомства

• Орешки (кедровые)

• Мороженое

НАПИТКИ

Безалкогольные

• Вода

• Лимонад

• Сыта медовая

• Чай

• Кофе

• Молоко

• Сливки

Алкогольные

• Вино виноградное

• Вино красное виноградное столовое

• Фряжские вина (итальянские)

• Ренское (рейнские, мозельские вина)

• Романея (Романе-Конти), французское бургонское

• Аликанте (испанское)

• Бастр (бастард), испанское

• Мадера

• Шампанское

• Мед питный крепкий (ставленный)

• Мед хмельной (вареный)

• Мед сыченный (низкого качества)

• Вишневка (наливка)

• Вино хлебное (простое)

• Пенник (хорошая водка)

• Французская водка (коньяк)

• Пиво

• Брага

Кулинарный репертуар современников и последователеЙ А.Н. Островского

ХЛЕБЕННОЕ И ПИРОГИ

• Хлеб ржаной

• Хлеб ситный

• Калачи

• Пироги с начинкой

• Расстегаи

ЗАКУСКИ

• Сельдь закусочная

• Сельдь с уксусом (копченая)

• Икра паюсная

• Ветчина

• Копченая грудинка

• Сыр

ПЕРВЫЕ БЛЮДА

• Щи с зашеиной (мясные)

• Уха янтарная

ВТОРЫЕ БЛЮДА

• Поросенок жареный с гречневой кашей

• Козлятина в лапше

• Грибки с кашей

• Грибы, жаренные в сметане

• Блины

ТРЕТЬИ БЛЮДА

• Фрукты

• Огурцы свежие с медом

• Морошка моченая в сахаре

• Кондитерские изделия

• Жёмки

• Пирожки с маком

• Лакомства

• Орехи (разные)

НАПИТКИ

Безалкогольные

• Квас

• Молоко

• Сливки

• Чай

Алкогольные

• Вино столовое (виноградное)

• Винцо (кислое вино низкого качества)

• Мед питный хмельной

• Шампанское

• Херес

• Ром

• Водка

• Анисовая водка

• Пиво

• Полпиво

• Бражка

Кулинарный репертуар драматургии конца XIX – начала XX века

СЫРЫЕ ПРОДУКТЫ

• Мука

• Мука пшеничная

• Крупа гречневая

• Масло постное

• Масло прованское

• Горох

• Картошка

• Капуста

• Редька

• Огурцы

• Лук репчатый

• Чеснок

• Грузди

• Рыжики

• Вишня сушеная

ХЛЕБЕННОЕ И ПИРОГИ

• Хлеб ржаной

• Булка белая (пшеничная)

• Ситный хлеб (ситники)

• Калачи

• Сухари

• Баранки

• Пирог с горохом

• Пироги с луком

МОЛОЧНЫЕ ПРОДУКТЫ

• Молоко

• Сливки

• Простокваша

• Творог (сыр)

ЗАКУСКИ

• Растительные

• Огурцы соленые

• Капуста кислая

• Грибы соленые

• Черемша

• Лук зеленый

• Вишня моченая

• Вишня маринованная

• Рыбные

• Селедка

• Керченская сельдь (пузанок)

• Анчоусы

• Вобла

• Омары

• Икра паюсная

• Севрюга

• Прочие

• Тартинки

ПЕРВЫЕ БЛЮДА

• Молочный суп

• Тюря

• Чихиртма

ВТОРЫЕ БЛЮДА

• Мясное ассорти

• Поросячий окорок

• Соте из баранины

• Котлеты мясные

• Отбивные котлеты

• Гусь с капустой

• Индейка жареная

• Рыба отварная

• Щука фаршированная

• Пескари жареные (снетки)

• Каша

• Лапша

ТРЕТЬИ БЛЮДА

Фрукты

• Вишни

• Малина

• Сливы

• Апельсины

• Виноград

Сласти

• Мед

• Сахар

• Леденцы

• Мармелад

• Конфеты

• Рахат-лукум

• Варенье вишневое

• Варенье крыжовенное

Кондитерские изделия

• Жёмки (пряники)

• Печенье

• Яблочный пирог

• Лакомства

• Орехи

• Мороженое с ромом

НАПИТКИ

• Безалкогольные

• Вода

• Сельтерская вода

• Шипучки

• Квас

• Чай (пустой)

• Чай сладкий (внакладку)

• Липовый чай

• Кофе

• Кофе со сливками

• Шоколад (какао)

• Алкогольные

• Вино столовое (виноградное)

• Вино красное

• Го-сотерн

• Вино десертное

• Шампанское

• Мадера

• Херес

• Наливки

• Коньяк

• Ром

• Водка

• Пиво

Сводный кулинарный репертуар конца XVIII – начала XX века (Из произведений, рассматриваемых в книге)

ХЛЕБЕННОЕ И ПИРОГИ

• Баранки

• Булки

• Булки сдобные (булочки)

• Ватрушки

• Калачи

• Кулебяка

• Лепешки

• Пироги

• Пирожки жареные

• Пирожки печеные

• Расстегаи

• Сайки

• Сочни

• Сухари ржаные

• Сухари сдобные

• Хлеб пшеничный

• Хлеб ржаной (черный)

• Хлеб ситный (ситники)

• Чурек (тониспури, лаваш)

ЗАКУСКИ

Растительные

• Вишня (маринованная, моченая)

• Грибы (соленые белые, рыжики, грузди)

• Зелень к столу

• Капуста кислая (квашеная)

• Капуста цветная свежая (бланшированная)

• Лимоны

• Лук зеленый

• Огурцы соленые

• Оливки

• Оливки фаршированные

• Редька

• Салаты

• Хрен

• Черемша

Мясные

• Колбаса

• Конина вяленая

• Поросенок холодный с хреном

• Поросячья голова (заливная)

• Поросячьи мозги (заливные с перцем)

• Поросячий язык (заливной)

• Ростбиф

• Солонина холодная с хреном

• Страсбургский пирог с паштетом из гусиной печенки

• Телятина холодная

Рыбные

• Анчоусы

• Балык (астраханский, донской)

• Вобла

• Икра (зернистая, паюсная)

• Корюшка (копченая)

• Омары

• Осетрина

• Ряпушка (копченая)

• Салака (соленая)

• Сардины

• Севрюга

• Сельдь

• Семга

• Снетки

• Устрицы (черноморские мидии)

• Прочие (сборные)

• Бутерброды

• Масло сливочное

• Тартинки

• Яйца печеные

• Сыры:

• Зеленый

• Лимбургский

• Пармезан

• Французские

• Честер

ПЕРВЫЕ БЛЮДА

• Габерсуп

• Похлебка

• Солянка (селянка) рыбная

• Суп в горшочке

• Суп деликатный

• Суп из потрохов

• Суп молочный

• Суп простой

• Суп «черепаший» (на телятине)

• Уха богатая

• Уха простая

• Уха сборная

• Уха стерляжья

• Уха форелья

• Уха янтарная

• Тюря

• Чихиртма

• Щи простые

• Щи пустые

• Щи с бараниной

• Щи с зашеиной

• Щи с солониной

• Щи суточные

ВТОРЫЕ БЛЮДА

Рыбные

• Караси, жаренные в сметане

• Лабардан (треска в соусе)

• Лещ жареный с кашей

• Осетрина отварная

• Рыба запеченная на сковородке

• Рыба отварная

• Рыба паровая

• Салака жареная

• Стерляди (отварные, паровые)

• Тельное из ершей

• Форели отварные в вине

• Щука фаршированная

Мясные

• Бараний бок с кашей

• Баранина по-армянски (кчуч)

• Барашек на вертеле

• Бифштекс рубленый

• Бифштекс Шатобриан

• Говядина отварная (тушеная)

• Жаркое из говядины

• Козлятина в лапше

• Котлеты мясные

• Котлеты мясные под соусом бешамель

• Котлеты мясные с горохом

• Котлеты мясные с трюфелями

• Котлеты мясные с тушеной капустой

• Котлеты отбивные (свиные)

• Лягушачьи бедрышки

• Мясное ассорти

• Поросенок жареный с гречневой кашей

• Поросячий окорок запеченный

• Солонина отварная

• Соте из баранины

• Соус мясной (рагу)

• Телячья нога запеченная

• Телятина фаршированная

• Телятина фрикассе

Птица

• Вальдшнепы жареные

• Гусиное жаркое с яблоками

• Гусь жареный с капустой

• Дупели жареные

• Индейка жареная с вишнями маринованными

• Каплун жареный

• Куриные потроха тушеные

• Петушиные гребешки (фаршированные)

• Пожарские котлеты (куриные)

• Пулярка жареная

• Соте из куропатки

• Цыплята жареные

Мучные, яичные и грибные

• Блины

• Буденик (пудинг)

• Грибы жареные

• Грибы жаренные в сметане

• Грибы запеченные

• Драчена

• Каша гречневая

• Каша манная

• Каша молочная

• Каша пшенная

• Каша с грибами

• Каша сорочинского пшена с молоком

• Кашки (кашицы-заспицы)

• Лапша

• Макароны с пармезаном

• Пельмени

• Сырники

• Трюфели

• Яичница

ДЕСЕРТ И ТРЕТЬИ БЛЮДА

Фрукты, ягоды и орехи

• Абрикосы

• Ананас

• Апельсины

• Арбуз

• Брусника

• Винные ягоды

• Виноград

• Вишни

• Груши

• Изюм

• Каштаны жареные

• Клубника со сливками

• Клюква

• Крыжовник

• Лимоны мессинские

• Малина

• Морошка в сахаре

• Огурчики свежие с медом

• Орехи (лещина)

• Орешки (кедровые)

• Персики

• Сливы

• Черника

• Чернослив

• Яблоки

Сласти

• Варенья разных сортов

• Леденцы

• Мармелад

• Мед сотовый

• Пастила

• Рахат-лукум

• Сахар

Приготовленные третьи блюда

• Безе

• Бланманже разных сортов

• Вафли

• Жёмки

• Кисели ягодные

• Конфеты абрикосовские (карамель)

• Конфеты Эйнема

• Кренделя

• Мороженое разных сортов

• Печенье

• Пирог от Эйнема (торт)

• Пироги сладкие

• Пирожки с маком

• Пирожки сладкие

• Пирожное

• Пряники (простые, писаные)

Пряности и приправы

• Корица

БЕЗАЛКОГОЛЬНЫЕ НАПИТКИ

• Вода брусничная

• Вода ключевая

• Вода сельтерская

• Вода с сахаром

• Квас

• Кислые щи (крепкий квас)

• Кофе разных сортов

• Лимонад

• Молоко

• Морс клюквенный

• Огуречный рассол с медом

• Сбитень

• Сливки

• Сыта медовая

• Чай разных сортов с разными добавками

• Шипучки

• Шоколад (какао)

ВИНА

• Бессарабские

• Бордоские (шато-икем, шато-лафит, шато-ляроз, шато-марго, го-сотерн)

• Бургонские (романея, шабли)

• Венгерские (токай)

• Греческие (кипрское, мальвазия, санторинское)

• Испанские (аликанте, бастр, мадера, малага)

• Карабахские (красные, сухие и десертные)

• Кахетинские (сухие, красные)

• Крымские

• Португальские (лиссабонское, портвейн, херес)

• Рейнские

• Фряжские (итальянские)

• Шампанское (Аи, Клико, Моэт)

• Игристое (донское, раздорское, горское, кизлярское, цимлянское)

• Полушампанское

ВОДКА, ПИВО И ДРУГИЕ АЛКОГОЛЬНЫЕ НАПИТКИ

• Брага домашняя

• Бражка

• Водки (анисовая, вейновая, кизлярская, листовка, московская, особенная, очищенная, пенник, полугар, простая – хлебное вино, рябиновая)

• Водка французская (коньяк)

• Ерофеич

• Жженка

• Крамбамбуль

• Мед ставленный крепкий

• Мед сыченный вареный

• Мед хмельной вареный

• Наливки (вишневка, домашние, сладкие, ягодные)

• Настойки (русская, рябиновая)

• Пиво домашнее русское

• Пиво немецкое

• Полпиво

• Пунш

• Ром

• Ром простой (корабельный)

• Ром ямайский

Примечания

1

Примечательно, что Екатерина II даже всерьез ревновала Потемкина к Фонвизину, выговаривая своему фавориту, что тот охотнее ведет разговоры с Фонвизиным на разные общественные и литературные темы, чем ходит к ней… на свидания! (Здесь и далее – примечания автора.)

2

Публикуя отрывки из путевых дневников и писем Д.И. Фонвизина из-за границы, мы располагаем их по двум основным маршрутам его поездок; от Москвы до Богемии (Чехии) через Украину и от Риги через Германию до Италии и Франции. Такое расположение, в основном выдерживаемое самим Фонвизиным, представляется более логичным с точки зрения тематики, которая нас в данном случае интересует, – отношения Фонвизина к кулинарной стороне его путешествия.

Подобное расположение материала не всегда соответствует той рубрикации, которая принята в различных изданиях фонвизинского литературного наследства. Дело в том, что при жизни Д.И. Фонвизина его письма и путевые заметки не публиковались. Однако он, подготавливая план своего собрания сочинения в 1792 г., обозначил свои впечатления о пребывании во Франции как «Записки первого путешествия». Вследствие этого авторского обозначения все другие материалы, которые были вновь обнаружены после смерти Д.И. Фонвизина и вошли в наиболее полное издание его сочинений до революции в 1893 г., были обозначены чисто условно как «Отрывки из второго путешествия за границу», хотя хронологически они в ряде случаев относились к годам, предшествовавшим так называемому первому путешествию.

В 1959 г. в наиболее полном, двухтомном собрании сочинений Д.И. Фонвизина, предпринятом издательством «Художественная литература», все письма и путевые заметки драматурга были заново переформированы и разбиты в хронологическом порядке, в соответствии с фактами биографии Фонвизина, на… четыре путешествия. Таким образом, порядковое наименование поездок Д.И. Фонвизина за границу оказалось во всех известных изданиях различным и условным, поскольку оно всегда принадлежало публикаторам его произведений и целиком зависело как от общего состояния и уровня литературоведения той или иной эпохи, так и от фактического наличия и состава фонвизинского литературного наследства.

Как указывал в комментариях к изданию 1959 г. Г.П. Макагоненко, до нас фактически дошли лишь дневники самого последнего заграничного путешествия Д.И. Фонвизина (1786–1787), которые мы и воспроизводим по изданию 1893 г., где не было предпринято сокращений бытовой части путевых заметок Фонвизина. Во всех других изданиях главное внимание обращалось на публицистику Д.И. Фонвизина, на варианты его основных комедий, в то время как в отношении публикации путевых заметок высказывалось сомнение, коль скоро основное их содержание – «ежедневная запись состояния здоровья, перечень принятых лекарств и полученных в трактире кушаний на завтрак, обед и ужин» (с. 636). Вот почему и в издании 1959 г. также печатаются лишь представляющие интерес «Отрывки», то есть то, что важно с литературно-исторической точки зрения, а отнюдь не «кулинарной». Все это и объясняет наше обращение к изданию 1893 г. и расположение «кулинарных» впечатлений Д.И. Фонвизина в порядке двух его основных маршрутов из России в Западную Европу. При этом были предприняты купюры не относящегося к нашей теме материала, которые обозначены отточием в тексте.

3

Ныне село Альмешево, в 1 км от устья р. Моча, при впадении ее в р. Пахру (Подольский район Московской области).

4

Коллация – легкий завтрак, угощение; также – скромный ужин католиков-монахов в монастыре (вечеря), обязательно с вином.

5

Конверсация – своего рода «посиделки» для деловых людей, устраиваемые более или менее регулярно по какому-либо поводу.

6

Импортируемые в Россию в конце XVIII в. французские вина – бургонское и шампанское – стоили в Петербурге по 3 руб. за бутылку.

7

Авторская ремарка – «в дезабилье» не должна нас смущать в том отношении, что речь идет об утреннем чае, а не вечернем. Дело в том, что в сознании русских интеллигентов конца XIX – начала XX в. закрепилось неверное, искаженное и не отвечающее действительности представление о значении слова «дезабилье» как о некоем неряшливом «утреннем» туалете, вроде халата, шлафрока, пеньюара и т. п. Это чисто русская трактовка термина «дезабилье» нашла отражение не только в ряде произведений русской литературы XIX в., но и в русской живописи (например, в картинах Федотова). Характерно, что это толкование получило в наше время квалификацию нормы. Так, в «Этимологическом словаре русского языка» М. Фасмера переводчик О. Трубачев, включивший этот термин, объясняет его как «домашнее утреннее платье», ссылаясь на А.П. Чехова. Между тем для Фонвизина, жившего годами во Франции XVIII, а не XIX–XX вв. и говорившего на французском языке в его подлинном значении, а не на его русской версии, слово «дезабилье» могло иметь и имело только тот смысл, который вкладывался в него во Франции. Так, во французском толковом словаре А. Хатцфельда и А. Дарместера сообщается, что это слово, вошедшее во французский литературный язык в XVII в. (1642), означает «домашнее платье», «домашнюю обычную одежду или костюм», в отличие от парадной, выходной, праздничной или рабочей. И этот факт хорошо иллюстрируется самим словом dèshabillé, то есть сменять платье, переодеться.

8

Антреме – промежуточное блюдо, блюдо-прокладка между двумя подачами с целью отбить запах одной из подач (например, рыбной) при переходе либо к мясу, либо к десерту. Обычно для антреме избирались мучные, овощные, зерновые и другие «нейтральные» по запаху и вкусу блюда.

9

Для начала XIX в. плодовитость М.Н. Загоскина феноменальна: он написал 29 томов исторических романов, повестей и рассказов и 18 пьес, как правило не сходивших с репертуара в течение многих десятилетий. Одной из причин литературной активности Загоскина была его поразительная целеустремленность в осуществлении литературных замыслов: начав писать роман, он уже практически не выходил из дома до его окончания, не принимал никого и не разговаривал с посторонними, а если ему и случалось куда-либо выйти, то он никого не замечал, со знакомыми не здоровался. Обратной стороной его феноменальной сосредоточенности на литературной работе была не менее феноменальная рассеянность. Однажды он сел в карету, не заметив находившуюся там даму, дал приказание кучеру ехать к себе домой, в то время как муж дамы, и хозяин кареты, остался стоять на крыльце. Другой раз он подал министру вместо рапорта о состоянии театров счет своего портного. Он не помнил им же написанные стихи и т. д. и т. п.

10

Грибоедов, как известно, был женат на грузинской княжне Нине Чавчавадзе, родственной царской династии Багратидов.

11

Примечательно, что род Мятлевых происходил от того же предка, как и Пушкин, – от Ратши, в одиннадцатом колене отделившегося от одного рода с Пушкиным, а первый родоначальник собственно Мятлевых, Мятель, был воеводой в Рославле. Поэтому не случайно Пушкин назвал «Рославлевым» свой неоконченный отрывок, где затрагивался вопрос о «квасном патриотизме», трактуемом в одном духе с И.П. Мятлевым.

12

Глава 2-я окончена А.С. Пушкиным 8 декабря 1823 г., а «Станционный смотритель» написан 14 сентября 1830 г., то есть спустя 7 лет.

13

Временник Пушкинской комиссии. М.—Л., 1937, № 3, с. 494.

14

Поразительно, что К. Маркс в своем конспекте книги Кошелева «Об общинном землевладении» обращает внимание на то же самое, замеченное только Пушкиным обстоятельство: «Разве все другие сословия не разделяют с крестьянами этого гнета?» – спрашивает Маркс.

15

«Малограмотный проходимец, этот плебей-прохвост – зачаток буржуа, достойный и нужный придаток дворянина, эксплуатирующего крестьянина». (Архив Маркса и Энгельса. Т. 12, с. 80.)

16

Радецкий И.М. Альманах гастрономов. СПб.—М., 1877. Т. 2. Правила для накрывания стола, служения за ним, порядок подачи вин и прочих принадлежностей, с. 111.

17

Вишневская И.Л. Театр Тургенева. М., 1989, с. 196.

18

Первый письменно зафиксированный случай появления французских консервов («апперовых жестянок») в России относится к 21 октября 1821 г. См.: «Русский архив», 1903 г., № 1, с. 81.

19

Поговорка «щи без круп», вышедшая в XX в. практически из употребления, в силу изменения в системе домашнего питания русского населения уже в 20–30-е гг. и неизвестная совершенно послевоенному поколению советских людей, требует для осмысления и понимания известных историко-кулинарных знаний. Дело в том, что к мясным, настоящим, а не пустым щам обычно прибавляли крайне небольшое количество крупы, которая ни в каких рецептах не фигурировала. Делалось это обычно в хороших, богатых кухнях для улучшения вкуса щей и заменяло обычную, традиционную мучную подболтку, предусмотренную рецептурой. В щи с говядиной или на говяжьем жирном бульоне прибавляли ложку гречневой крупы, в щи, где роль мяса выполняла свинина, добавляли такое же количество перловой или овсяной крупы, которая, как и гречневая, должна была полностью развариться к концу приготовления и дать ту едва заметную слизь-навар, которая должна была поглотить слишком явный, специфический запах свиного или говяжьего жира и тем самым сделать приятным, «мягким», «нежным» капустный аромат щей, выявить его, заглушив «мясной дух». Мучная подболтка, выполнявшая ту же роль, делала это грубее, а иногда, когда она пригорала, то портила щи иным запахом. Крупяные добавки исключали ошибки такого рода, гарантировали истинно «щаной, чистый русский дух». Поэтому и возникло выражение «щи без круп» как синоним «недоделанности», «неотесанности», «незавершенности» чего-либо. В 30-х гг. XX в., когда старые приемы приготовления разных блюд, в том числе и щей, в связи с ликвидацией русского национального очага – русской печи – претерпели изменения, возникла иная пословица для выражения того же смыслового эквивалента «недоделанности», но навеянная уже иной эпохой, иными обстоятельствами – эпохой индустриализации. Вместо «щи без круп» в 30-х гг. XX в. (то есть через сто лет после того, как Гоголь писал свою пьесу) говорили уже – «у тебя что, шурупов не хватает», а в 40-х гг. – «винтиков» не хватает, что несколько меняло смысл, но, в сущности, передавало главное содержание пословицы: малюсенькие, незаметные детали – ложка крупы в горшке щей, шуруп или винтик в сложной машине – способны создать нечто существенное, важное: без них и щи, и станок, и машина не будут завершены, доделаны, не будут вкусны или не будут действовать. Таким образом, в любых своих исторических вариантах приведенная выше пословица указывала на то, что без деталей может быть упущено существенное, важное качество.

20

«Нахлебник» означал в XIX в. «столующийся».

21

«Пирушка» – название действия. Все действия у Мея имеют не номера, а собственные заголовки, как это свойственно историческим романам. В этом одна из особенностей исторических драм Л.А. Мея.

22

Браной называется скатерть, тканый узор которой рельефно выделяется (возвышается) на общем уровне ткани-фона.

23

Красоуля – правильнее: красовуля – церковно-монастырская мера вина, предназначенная исключительно для отмеривания «церковного вина», используемого при причастии, то есть практически всегда «кагора» или «мальвазии». Красовуля равнялась 203–216 мл (г) в разные века начиная с XIII в., что составляло на гражданские меры жидкости около 2,5 чарки. Отсюда и глагол «тяпнул», совершенно правильно употребленный Меем в данном случае, ибо выпить одним духом (одним глотком!) такое количество алкогольной жидкости не так уж просто.

24

Нельзя не сказать, что эта прекрасная русская национальная и государственная черта сохранялась у нас в народе и в правительстве вплоть до недавнего времени. Она была нарушена в истории России только дважды за XX в.: при хвастливом меньшевистско-эсеровском правительстве Керенского и начиная с середины 80-х гг. разными политическими деятелями, теми особенно, кто ориентировался на Запад с его рекламной болтливостью и похвальбой. Существует и, видимо, еще будет существовать принципиальное различие между русской и западной общественной психологией, а отсюда и противоположные оценки того, что хорошо и что плохо для страны, общества, народа. Л.А. Мей стоял в этих вопросах на непоколебимых позициях русских национальных, народных традиций и именно в этом находило отражение его славянофильство.

25

Сулея – сосуд для вина, бутыль в виде уплощенной фляги с широким горлышком (прообразы штофов, прямоугольных сосудов).

26

На Невском проспекте в Петербурге были известны два ресторана Палкина, оба характерные своей русской кухней (в отличие от других – «французских», «немецких» и «шведских» (финских) ресторанов столицы). Это так называемый «Старый Палкин», основное здание, у пересечения Невского с Садовой (напротив памятника Екатерине II) и «Новый Палкин» (филиал) на углу Невского и Литейного проспектов.

27

Троицкий трактир находился на Ильинке, по соседству с биржей и Гостиным Двором.

28

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Изд. 1-е. Т. 15, с. 311–312.

29

Это «меню» приводится в варианте третьего акта пьесы.

30

Не случайно лишь в самом начале пьесы один-единственный персонаж (Телятев) «что-то жует» согласно тонкой ремарке Островского: все продумано до мельчайших деталей и нюансов!

31

«Русская сцена», 1864, № 10.

32

Попытка Л.Н. Толстого писать комедии в 50–60-х гг. завершилась полной неудачей: он не довел ни одну из них до конца, бросив на первом или втором действии «Родительскую любовь», «Зараженное семейство», «Свободную любовь», «Практического человека» и «Нигилиста». В них в качестве кулинарного антуража присутствуют лишь чай, кофе, хлеб, то есть минимум.

33

В тексте упоминается только прилагательное «французское» без соответствующего ему существительного «вино», «водка» и т. п. «Французское пьют», то есть, по-видимому, имеется в виду какое-то виноградное вино.

34

Это стало обнаруживаться в ряде случаев в период 1856–1861 гг., когда царизм, потерпев военное и дипломатическое поражение в Крымской войне и потеряв важные внешнеполитические позиции в Европе, отступил также и от своих принципов во внутренней политике (реабилитация и возвращение декабристов из ссылки, подготовка к отмене крепостного права, денежная реформа 20 июля 1857 г., вызвавшая недоверие к стабильности и приведшая к востребованию вкладов из казенных банков, что вызвало банковский кризис и первую крупнейшую всероссийскую инфляцию).

35

Прасол – перекупщик, посредник, стоящий между крестьянином и городским торговцем или крестьянином и фабрикантом.

36

Здесь: карман (от франц. empoche – «класть в карман»).

37

Достаточно обратиться к самому репрезентативному поваренному руководству того времени: Молоховец Е. Подарок молодым хозяйкам. Изд. 26-е. Спб., 1909, с. 428, № 1315 – «щука по-жидовски с шафраном». Там же даны и другие национальные способы приготовления щуки; № 1317 – «щука по-итальянски»; № 1318 – «щука по-польски»; № 1307 – «щука с картофелем по-немецки».

38

См.: Авдеевы А. и Е. Экономический лексикон. Ч. 2-я. Спб., 1848, с. 119 («О способе солить щук по-русски»).

39

Коломийцева Н.П. Необходимая настольная книга для молодых хозяек. Спб., 1891, с. 358, № 39 – «щука фаршированная».

Александрова-Игнатьева П.П. Практические основы кулинарного искусства. Спб., 1899, с. 595 – «фаршированная щука (по-еврейски)».

Обратите внимание на даты издания. Русский автор за 10–20 лет до Е. Молоховец корректно либо опускает, либо изменяет слово «жидовский» на «еврейский», хотя первое еще общепринято тогда как литературное, а также юридически узаконенное (см. Указатель Полного собрания законов Российской империи). В то же время Е. Молоховец и после революции 1905–1907 гг. в своем 26-м издании не меняет этот термин, хотя с 1906 г. в Новом Указателе ПСЗРИ внесены уточнения в терминологию: термин «иудейский» вводится исключительно для указания конфессионной (религиозной) принадлежности, термин «еврейский» – для гражданской и национальной принадлежности и термин «жидовский» признан бытовым с оттенком пренебрежения и не рекомендован для официального употребления. Официально он употреблялся со времен Петра I в Законах (указ 15 октября 1728 г. «О дозволении приезжать жидам в Малую Россию на ярмарки». См.: Свод Российских Узаконений. М., 1792, с. 182) и отменен официально по конституции 17 октября 1905 г., то есть действовал 180 лет.

Вот почему всегда следует обращать внимание на дату употребления этого термина, если мы хотим дать правильную, объективную оценку того значения, которое в него вкладывается.

40

В тот период еще широко не были известны особо редкие и деликатесные виды сельди, также имевшиеся на территории Российской империи – сосьвинская сельдь и жупановская селедка (в Беринговом проливе).

41

Представление о том, что является пьянством не вообще для русского человека, а для русского интеллигента, естественно, исторически менялось. В конце XIX в. требование к трезвости интеллигента было чрезвычайно высоким – практически он не должен был вообще «приобщаться к спиртному».

42

Этот вывод упрямо не признавался последние 30 лет официальной советской медициной и инстанциями, либо игнорировавшими, либо скрывавшими от советской широкой общественности результаты исследований медиков и социальных психологов в разных странах. Между тем новейшие исследования, проводимые специальными учреждениями и отдельными видными учеными в Швеции и США как в странах, в наибольшей степени затронутых пагубным влиянием алкоголизма и наркомании, неопровержимо показали, что вывод о необратимости – как физиологической, так и психологической – последствий трех форм современного разложения (алкоголизма, наркомании, проституции) имеет фундаментальное значение, важное для будущего любого общества. В наиболее концентрированной и насыщенной фактами форме результаты этих исследований изложены в капитальном коллективном труде шведских, немецких и американских ученых, изданном в Стокгольме в 1964 г. под заглавием «Социальные отклонения и проблемы социального контроля» (Стокгольм, Упсала, Гётеборг). Авторы приходят к выводу, что без жестких и жестоких мер государственного регулирования, надзора и прямого запрета, без «хирургических» методов освобождения общества от «заразного» в прямом и переносном смысле балласта в виде преступных и преступно опустившихся людей любое общество обречено на загнивание. Это предупреждение было сделано в середине 60-х годов. Мир, похоже, не прислушивается к нему, когда уже поздно, – в середине 90-х.

43

См.: Украинско-русский словарь. Изд. 3-е. Киев, «Наукова думка», 1976, с. 157. «Дидунь», «дидуня», «дидусь», «дидуся» (разг.) – «дедушка», «старичок».

В XIX в. слово «бабуля» означало в русском народном языке лишь понятие «гермафродит» и считалось крайне неприличным. (См.: Даль В. Словарь.) Оно сохраняло этот неприличный, нелитературный оттенок вплоть до 50-х гг. XX в., то есть до послевоенного времени. (См. картотеку Ин-та языкознания АН СССР.)

44

См., например: Астафьев В. Ловля пескарей в Грузии. – «Наш современник», 1986, № 5. Этот «видный советский писатель» позволял себе «шутить» над русским языком своих грузинских друзей, пригласивших его на обед, вставляя в их речь слова с совершенно немыслимой орфографией: «торогой», «выппем», «отыц» – и тому подобными искажениями, вовсе не отражающими особенностей грузинской фонетики и уж абсолютно несмешными. На оскорбительный «очерк» В. Астафьева прекрасно ответил грузинский комедиограф К. М. Буачидзе в своей книге «Такое длинное, длинное письмо Виктору Астафьеву…» (Тб., изд-во «Ганатлеба», 1989), где, между прочим, объективно и спокойно отмечал действительно низкий культурный уровень В. Астафьева: «Зачем вам нужны, Виктор Петрович, явно преднамеренные искажения? Вы пишете «Чебукиани», в то время как весь мир знает, что фамилия этого известного балетмейстера Вахтанг Чабукиани. Вы, может, скажете «да подумаешь, что там одна буковка?» Но если вашу фамилию напечатают в Баку как Акстафьев – вам это будет приятно? («Акстафа» – название дешевого вина по названию селения в Азербайджане. – В. П.). Мне думается, что, коверкая в устах нерусского персонажа русские слова, вы сами же больше унижаете свой язык, хотя стараетесь этим унизить того, кто на этом неродном для себя языке говорит».

45

Этому выводу как будто противоречит пример из «Книги Гиннесса»: Питер Даудсвелл из Дрейпери, Нортгемптон, Англия, съел 9 февраля 1977 г. 62 штуки блинов. Однако надо иметь в виду, что в данном случае речь идет о блинчиках, а не о русских блинах на дрожжах. Блинчики же толщиной вчетверо меньше (тоньше) блинов и имеют диаметр 15,2 см, в то время как средний русский блин – 18,5 см. Кроме того, английские блинчики Даудсвелл ел с маслом и фруктовым сиропом, в то время как русские купцы ели блины с семгой, маслом и сметаной. Таким образом, 62 блинчика соответствуют по весу примерно 24 русским блинам, что даже не превышает рекорда Расплюева.

Словом, в России люди тоже не лыком были шиты, да и русские литераторы были в подобных вопросах тоже специалистами.

46

Репликой Пищика о лягушках Чехов, что называется, одним мазком рисует облик стандартного провинциала-мещанина, со стандартным, ограниченным кругом интересов, представлений и понятий.

Дело в том, что как раз на рубеже XIX–XX вв. одним из ходячих, «народных», а фактически мещанских представлений о французской кухне было представление о том, что все французы поголовно едят лягушек, а вся французская кухня, ее особенности состоят именно в том, что французы употребляют в пищу «разную гадость» – лягушек, улиток, устриц (мидий), причем, как считалось, непременно живыми и сырыми. Естественно, что это вызывало по меньшей мере удивление, да и презрение к французам. Эта «линия» усиленно пропагандировалась и насаждалась среди простого народа разного рода «квасными патриотами» и псевдонародной, лубочной «литературой». К концу XIX в. именно «просветительская» деятельность такого рода приняла в России огромные, небывалые размеры, поскольку место примитивного лубка заняли бульварные газеты вроде «Газеты-копейки» и ей подобных. Именно в них систематически насаждался тот грубый «народный» патриотизм, который объяснял все национальные и политические различия между народами и странами различными кулинарными категориями как более доступными пониманию неграмотного простого народа. Так были созданы стереотипные представления о немцах как о колбасниках, о французах-лягушатниках, об англичанах – поглотителях кровавых бифштексов и о бедных шотландцах, якобы питавшихся исключительно одной овсянкой. На самом деле лягушки редкое и дорогое, изысканное ресторанное блюдо во французской кухне, не доступное простым французам. В это блюдо идут лишь бедрышки зеленой лягушки (а не всякой, и тем более не травяной и не лесной), которые панируются в сухарях и обжариваются в свином фритюре. Бедрышки так малы, что необходимо несколько десятков лягушек на порцию.

Content

Вильям Похлебкин
Кушать подано! Репертуар кушаний и напитков в русской классической драматургии

Вместо предисловия

Вводная глава О кулинарном антураже в драматургии вообще и в русской драматургии в особенности

Д. И. Фонвизин 1744 (1745) – 1792

Отрывки из путевых дневников и писем

От Москвы до Богемии (Чехии)

Богемия (Чехия). По дороге в Карлсбад

Второе путешествие в Европу

«Недоросль» 1782–1783

«Бригадир» 1766–1769

«Выбор гувернера» 1792

И. А. Крылов 1769–1844

«Подщипа» 1800

«Пирог» 1801

Басни

Об одном редком блюде «Крыловского меню»

М. Н. Загоскин 1789–1852

«Богатонов, или Провинциал в столице»

«Вечеринка ученых»

«Урок матушкам»

«Богатонов в деревне, или Сюрприз самому себе»

А. С. Грибоедов 1795–1829

А. С. Пушкин 1799–1837

«Борис Годунов» 1825

«Евгений Онегин» 1823–1831

Кулинарный антураж в прозаических произведениях А. С. Пушкина

Другие сферы применения кулинарного антуража

Рестораны и трактиры, упоминаемые Пушкиным и являвшиеся лучшими в его время

В. Г. Белинский 1811–1848

М. Ю. Лермонтов 1814–1841

«Люди и страсти» 1830

«Странный человек» 1831

«Маскарад» 1835

Н. В. Гоголь 1809–1852

«Ревизор» 1835

«Женитьба» 1841

И. С. Тургенев 1818–1883

Л. А. Мей 1822–1862

«Царская невеста» 1849

Пирушка

«Псковитянка» 1849–1859

А. К. Толстой 1817–1875

А. В. Сухово-Кобылин 1817–1903

Первое меню Расплюева

Второе меню Расплюева

Третье меню Расплюева

«Дело»

«Смерть ТАРЕЛКИНА»

А. Н. Островский 1823–1886

Два меню «Обедов Островского»

Л. Н. Толстой 1828–1910

«Власть тьмы, или Коготок увяз – всей птичке пропасть» 1886

«Плоды просвещения» 1890

«Живой труп» 1900

«И свет во тьме светит» 1902

С. А. Найденов 1868–1922

А. П. Чехов 1860–1904

«Свадьба» 1889

«Иванов» 1889

«Чайка» 1895

«Дядя Ваня» 1896

«Три сестры» 1900

«Вишневый сад» 1903

Вместо послесловия

Таблицы

Кулинарный репертуар допушкинской драматургии конца XVIII – начала XIX века

Кулинарный репертуар в послепушкинской драматургии (До Островского)

Кулинарный репертуар современников и последователеЙ А.Н. Островского

Кулинарный репертуар драматургии конца XIX – начала XX века

Сводный кулинарный репертуар конца XVIII – начала XX века (Из произведений, рассматриваемых в книге)

Примечания