Петр Гнедич

Всеобщая история искусств

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

1

Эллада

В ЭТОЙ ГЛАВЕ

Страна

• Если мы взглянем на карту Греции, нас поразит изрезанность ее берегов; словно нарочно выкроены эти хитросплетенные узоры заливов, мысов, островков и проливов для развития судоходства и торговли.

Религия

• Веселая природа и беззаботное праздничное миросозерцание грека создали веселый праздничный культ. Наделенные всеми человеческими слабостями, боги Олимпа снисходили часто до бедного человечества, принимали в нем непосредственное участие, любили его как равного.

Архитектура

• Тяжесть материала, так грузно сказавшаяся в египетском зодчестве, совершенно отсутствует у греческого архитектора: до того грациозно и легко его здание… Грек раскрашивал свои здания в самые веселые, яркие цвета: он золотил акротерии и львиные головы водостоков для того, чтобы улыбающийся веселый стиль шел в один аккорд с ликующей солнечной природой.

Пластика

• Одно имя Фидия затмевает собой всю скульптуру последующих поколений. Блестящий представитель века Перикла, он сказал последнее слово пластической техники, и до сих пор никто еще не дерзал с ним сравниться, хотя мы знаем его только по намекам.

Живопись

• Художественный материал греков был весьма скуден, и Плиний уверяет, что в древности употребляли всего-навсего четыре краски: желтую, черную, белую и красную. Тем не менее греки, как известно, умели достигать и этой неполной гаммой замечательных результатов.

I

Все проявления искусства у египтян, вавилонян и персов – все это была только подготовительная работа к великому, пышному его расцвету на северных берегах Средиземного моря. Надвигаясь с юга, через малоазийские колонии, фильтруясь и формируясь все больше, искусство нашло в жителях Эллады такое отзывчивое, полное впечатление, такую мощную ширь свободы и такие благоприятные условия жизни и мировоззрений, что, воплотившись в дивные пластические формы, оно осталось образцом для искусства всех стран и веков. Дальше идти нельзя – это предел, последнее слово искусства. Форма здесь вылилась в такой идеальный канон, который мог быть создан только нацией, учредившей Олимпийские игры, путем многих поколений создавшей упругое, сильное, равномерное во всех частях тело. Искусству оставалось только резюмировать дивные живые образцы.

Если мы взглянем на карту Греции, нас поразит изрезанность ее берегов; словно нарочно выкроены эти хитросплетенные узоры заливов, мысов, островков и проливов для развития судоходства и торговли. Горные хребты, избороздившие Грецию и разделившие местность на множество долин, естественным образом делили население на отдельные воинственные союзы с укрепленными поселениями в теснинах. И мы видим первичное, полумифическое племя пелагов, заселивших Элладу, именно подразделенным на союзы, деятельно занимающимся мореходством.

Что это было за племя – с точностью определить трудно, по всей вероятности, арийская ветвь, родственная по языку кельтам. Пелаги пришли с севера и одновременно с малоазийскими племенами, перебравшимися в Европу через острова, заняли роскошные долины Арголиды и Аркадии. Арголида стала центром новой народности. Образовав союзы, родственные ахейские и эолийские племена предпринимали воинственные набеги на соседей. Вожди их прославились как величайшие герои. До нас дошли сказания о походе против Фив и смелой экспедиции аргонавтов к далеким берегам Колхиды. Троянская война подкосила их могущество. Лучший цвет войск был вызван в Азию; храбрейшие из героев погибли под башнями Илиона. Изнеженность азиатской жизни внесла растление в чистую нравственность ахейцев и эолийцев. Вернувшись домой, они уже были не прежним здоровым, свежим народом, и, когда на них двинулись с севера закаленные, суровые дорийцы, они им не могли противостоять.

Таким образом, на развалинах одного племени другое создавало свою цивилизацию.

До нас дошло немного памятников первоначального зодчества Эллады. Уцелели так называемые циклопические стены, сложенные из неправильных, многоугольных камней, в сущности мало, даже ничего не имеющие общего с позднейшими постройками греков, так как, кроме грубой, примитивной формы, они не представляют ничего. Гораздо выше стоят так называемые львиные ворота в Микене. Этот вход в Акрополь украшен оригинальным порталом. Над дверью, на темно-зеленом мраморном постаменте, укреплено рельефное изображение герба в виде двух львов, симметрично стоящих у колонны. Контуры львов не лишены своеобразной грации и легкости. Другие уцелевшие постройки – подземные сокровищницы, так называемые тесауросы, вероятно служившие и гробницами царей. Близ Микен есть такая постройка, носящая название тесаурос Атрея. В плане она представляет форму круга, со стенами, сходящимися наверху в одной точке параболического свода, конструкция которого имеет скорее египетский характер, так как основной идеи свода, основанной на взаимном распоре камней, здесь нет. Камни выступают один над другим и потом, по окончании постройки, равняются. Множество симметричных дырочек с коротенькими гвоздиками, которыми искрещены стены, дает основание предполагать, что внутренность была облицована медными, серебряными или золочеными листами. Высота залы доходит до пятидесяти футов. Над входной дверью сделано отверстие в виде треугольника-арки, равномерно делящей давление на обе стороны. В связи с главной постройкой помещалась небольшая комнатка, назначение которой едва ли можно точно определить.

Быть может, этими скудными сведениями мы бы должны были довольствоваться при изучении периода владычества в Греции эолийцев и ахейцев, если б не дошел до нас дивный гомеровский эпос. Автор чудесных рапсодий рассказывает нам, что в его времена были благоустроенные города, дворцы и дома. Предметы роскоши, золотые, серебряные вещи, превосходное оружие, ткани – все это уже вошло в обиход эллинской жизни. Вот какими блестящими красками он описывает палаты царя Алкиноя («Одиссея», песнь VII, ст. 86 и след.):

Медные стены во внутренность шли от порога и были

Сверху увенчаны светлым карнизом лазоревой стали;

Вход затворен был дверями, литыми из чистого злата;

Притолки их из сребра утверждались на медном пороге;

Также и князь их серебряный был, а кольцо золотое.

Две (золотая с серебряной) справа и слева стояли,

Хитрой работы искусного бога Ифеста, собаки —

Стражами дому любезного Зевсу царя Алкиноя;

Были бессмертны они и с течением лет не старели.

Стены кругом обегая, во внутренность шли от порога

Лавки богатой работы…

Был за широким двором четырехдесятинный, богатый

Сад, обведенный отвсюду высокой оградой: росло там

Много дерев плодоносных, ветвистых, широковершинных…

Два там источника были, – один обтекал, извиваясь,

Сад, а другой перед самым порогом царева жилища

Светлой струею бежал, и граждане в нем черпали воду.

Так изобильно богами был дом одарен Алкиноев!..

https://commons.wikimedia.org/wiki/Category: Treasury_of_Atreus#/media/File: Fotografi_fr%C3%A5n_Tiryns,_Grekland_-_Hallwylska_museet_-_104612.tif

Тесаурос Атрея. Около 1250 года до н. э.

Вокруг внутреннего двора, посередине которого помещался очаг, шли ряды спален – на одной стороне для мужчин, на другой – для женщин. Далее дворы скота, конюшни, сараи для колесниц, кладовые, мельницы, ванны, помещения для рабов и рабынь, кухни. Комнаты второго этажа были, вероятно, невелики, и, судя по «Одиссее», можно сказать, что там располагались только кладовые и спальни для прислужниц. В подвалах хранилось вино и драгоценные сосуды.

Самые ткани и предметы роскоши были доведены до замечательной степени совершенства.

Не менее изящны и тонки по работе были фиалы. Гомер рассказывает про один кубок:

Окрест гвоздями златыми покрытый; на нем рукояток

Было четыре высоких, и две голубицы на каждой

Будто клевали, златые; и был внутри двоедонный.

Тяжкий сей кубок иной нелегко приподнял бы с трапезы,

Полный вином…

(«Илиада», рапсодия XI, 632).

Роскошь распространялась и на колесницы. В «Илиаде» упоминается о том, что с боков колесницы были:

гнутые круги

Медных колес осьмиспичных, на оси железной ходящих;

Ободы их золотые…

Медные шины положены плотные, диво для взора!

Ступицы их серебром, округленные, окрест сияли;

Кузов блестящими пышно сребром и златом ремнями

Был прикреплен, и на нем возвышались дугою две скобы…

Светильники иногда стояли на постаменте из статуй или кариатид. У царя Алкиноя были:

на высоких подножиях лики златые

Отроков: светочи в их пламенели руках, озаряя

Ночью палату и царских гостей на пирах многославных…

Не менее блистательно было вооружение. Серебряные поножи, медные латы, огромные щиты, шлемы с конской гривой, копья, стрелы, секиры – все это блистало чудесной работой, на которой отражался вкус нации. В «Илиаде» есть описание удивительного щита Ахиллеса, исполненного, вероятно, необычайно детально.

Описание настолько картинно, так ясно выражает всю сложность чеканки, что его мы приводим почти целиком. Щит был закован в белый, блестящий тройной обод, состоял из пяти листов и был весь в изображениях. Художник создал на нем:

землю, и небо, и море,

Солнце, в пути неистомное, полный серебряный месяц,

Все прекрасные звезды, какими венчается небо…

Там же два града представил он ясноречивых народов.

В первом, прекрасно устроенном, браки и пиршества зрелись.

Там невест из чертогов, светильников ярких при блеске,

Брачных песней при кликах, по стогнам градским провожают.

Юноши хорами в плясках кружатся; меж них раздаются

Лир и свирелей веселые звуки; почтенные жены

Смотрят на них и дивуются, стоя на крыльцах воротных.

Далее, много народа толпится на торжище; шумный

Спор там поднялся: спорили два человека о пене,

Мзде за убийство; и клялся один, объявляя народу,

Будто он все заплатил, а другой отрекался в приеме.

Оба решились, представив свидетелей, тяжбу их кончить.

Граждане вкруг их кричат, своему доброхотствуя каждый;

Вестники шумный их крик укрощают; а старцы градские

Молча на тесаных камнях сидят средь священного круга,

Скипетры в руки приемлют от вестников звонкоголосных,

С ними встают и один за другим свой суд произносят…

Город другой облежали две сильные рати народов, —

Страшно сверкая оружием. Рати двояко грозили:

«Или разрушить, иль граждане с ними должны разделиться

Всеми богатствами, сколько цветущий их град заключает…»

Сделал на нем и широкое поле, тучную пашню,

Рыхлый, три раза распаханный пар; на нем землепашцы

Гонят яремных волов, и назад и вперед обращаясь;

И всегда (как обратно к концу приближаются нивы)

Каждому в руки им кубок вина, веселящего сердце,

Муж подает; и они, по своим полосам обращаясь,

Вновь поспешают дойти до конца глубобраздного пара…

Далее, выделал поле с высокими нивами; жатву

Жали наемники, острыми в дланях серпами сверкая;

Здесь полосой беспрерывною падают горсти густые…

Сделал на нем, отягченный гроздием, сад виноградный,

Весь золотой, лишь одни виноградные кисти чернелись;

И стоял он на сребряных, рядом стоящих подпорах.

Около саду и ров темно-синий, и белую стену

Вывел из олова; к саду одна пролегала тропина,

Коей носильщики ходят, когда виноград собирают.

Там и девицы и юноши, с детской веселостью сердца,

Сладостный плод носили в прекрасно плетенных корзинах.

В круге их отрок прекрасный по звонкорокочущей лире

Сладко бряцал, припевая прекрасно под льняные струны

Голосом нежным; они ж вокруг него, пляшучи стройно,

С пеньем и с криком и с топотом ног в хороводе несутся.

Там же и стадо представил волов, воздымающих роги:

Он их из злата одних, а других из олова сделал.

С ревом волы, из оград вырываяся, мчатся на паству,

К шумной реке, к камышу густому по влажному брегу…

Следом за стадом и пастыри идут, четыре, златые,

И за ними следуют девять псов быстроногих.

Два густогривых льва на передних волов нападают,

Тяжко мычащего ловят быка – и ужасно ревет он,

Львами влекомый, – и псы на защиту и юноши мчатся…

Далее сделал роскошную паству Гефест знаменитый:

В тихой долине прелестной несчетных овец среброрунных.

Там же Гефест знаменитый извил хоровод разновидный:

Юноши тут и цветущие девы, желанные многим,

Пляшут, в хор круговидный любезно сплетяся руками…

Купа селян окружает пленительный хор и сердечно

Им восхищается; два среди круга их головоходы,

Пение в лад начиная, чудесно вертятся в средине.

Там и ужасную силу представил реки-океана.

Коим под верхним он ободом щит окружил велелепый.

Очевидно, все эти изображения были помещены в концентрических кругах, и наружный круг-океан представлял бордюр, составленный из условных изображений маленьких пенящихся волн.

II

Веселая природа и беззаботное праздничное миросозерцание грека создали веселый праздничный культ. Ни в одной стране мира не возникло богов более родственных человеку, как в Греции. Наделенные всеми человеческими слабостями, боги Олимпа снисходили часто до бедного человечества, принимали в нем непосредственное участие, любили его как равного. Мы видим, что нередко бог или богиня дарит своею благосклонностью смертных, и плодом их союза являются герои. Тут нет безобразных двухголовых, трехголовых представлений, помеси зверя с человеческой формой, – напротив, людская природа в божестве воплощается во всей своей красоте и мощи.

Главный недостаток богов Греции – их излишняя человечность: они сварливы, мстительны, порою безнравственны, но в то же время каждый из них воплощает известную идею во всей силе. Если Афродита изменяет мужу, если ее «переменчиво сердце», то тем не менее она все же олицетворяет любовь во всей полноте и силе, может быть, именно с помощью не только положительных, но и отрицательных качеств.

Мифологические представления греков таковы. Вначале был Хаос: борьба стихий. Из Хаоса образовалась земля – Гея, подземный ад – Тартар и любовь – Эрос. Гея произвела Урана (небо), а от союза их произошел Хронос (время), потом родились титаны и циклопы. Уран, опасаясь за свое могущество, ниспроверг детей в Тартар, но Хронос покусился на жизнь отца, и из пролитой крови возникли Эринии – богини мести. Овладев с титанами миром, Хронос, в свой черед опасаясь своих детей, съел их. Но младший, Зевс, сумел скрыться и с помощью циклопов и Прометея овладел вселенной, победив чудовище Тифона. С этих пор в мире воцаряется порядок.

Зевс-Кронид – идея верховного могущества и правителя мира. Одно мановение его бровей потрясает землю:

Рек – и в знаменье черными Зевс помогает бровями.

Быстро власы благовонные вверх поднялись у Кронида

Окрест бессмертной главы, – и потрясся Олимп многохолмный.

Он изображается с молнией в руках, с орлом у ног. Лицо выражает величие мысли и державное спокойствие. К нему обращались с молитвой, пели: «Всемогущий, предвечный Зевс, ты был, ты еси, ты будешь вовеки! Великий, ты даешь нам все блага земные!..»

«Волоокая» Гера, супруга Зевса, в звездном венце олицетворяет землю как питательницу людей. Но, несмотря на ту царственность, которую придавали ее чертам художники, «лилейнораменная» Гера представляет полное олицетворение сварливой и ревнивой жены, невероятным образом надоевшей Зевсу. У ног ее изображают павлина.

Далее следует Посейдон, владыка морей, который может своим трезубцем возмущать и укрощать волны. Он ездил на колеснице в виде раковины, влекомой морскими чудовищами. Его звали Зевс морей.

Ни одно божество Эллады не пользовалось, может быть, такой популярностью, как Афина Паллада, дочь Зевса, вышедшая в полном вооружении из головы отца. Такое рождение указывает непосредственно на самую сущность божества: это богиня разума. Миф представляет ее грозной богиней, нередко устремляющейся в битву на пламенной колеснице, в блестящей броне Зевса, с огромным копьем, которым она могла сокрушать целые ряды прогневивших ее. Нередко она является посредницей между людьми и богами; она не только богиня мудрости, но и гений общественной жизни.

Бог войны, Арей, – бог ужаса, распрей и крови. Про него с гневом говорит сам Зевс-тучегонитель:

Ты ненавистнейший мне меж богов, населяющих небо:

Распря единая, брань и убийство тебе лишь приятны.

Матери дух у тебя, необузданный, вечно строптивый,

Геры, которую сам я с трудом укрощаю словами…

Но в то же время Арей очень красив, и к нему склоняется с любовью сама Афродита, богиня любви, возникшая из морской пены. От их союза родился крылатый мальчишка Эрот – маленький божок с луком и стрелами[1]. Весь костюм Афродиты состоял из узорчатого пояса, в котором заключалось все обаяние любви: «и страсть, и желанья, и свиданья, и просьбы, и льстивые речи, не раз затемнявшие разум». Ее свита состояла из граций (харит): Аглаи, Талии и Эфросины. Афродиту особенно чествовали в Пафосе на Кипре (отчего она и называется порою Кипридой), куда она удалялась после тех историй, которые ей устраивал ее супруг, хромоногий Гефест, накрывавший ее свидания с Ареем и путавший их сетями. В этом законном союзе хромоногого кузнеца-художника с идеальной красой греки, несомненно, хотели выразить необходимость сочетания красоты с искусством и ремеслом.

Были еще в Элладе два чудных божества – дети Зевса и Латоны: Феб-Аполлон и Артемида-Диана. Оба – первые стрелки мира. Феб – бог поэзии, искусств и солнца. Это был идеал, совершенство мужской красоты. По утрам он на огненных конях выезжал из моря и мчался по небесному своду, а впереди него неслась «розоперстная» Эос – богиня утренней зари. К вечеру его кони снова устремлялись к морю и, утомленные, отдыхали в его влаге, чтобы на следующий день совершить снова свой огненный полет.

Аполлон открывал людям будущее. Его Дельфийский храм был местом пророчеств. Семь муз идут за ним следом, олицетворяя собою изящные искусства во всех их проявлениях[2]. Его сестра, Артемида, была тоже владыка неба, только ночного; она кроткой луной вздымалась над усыпленным миром, легко и свободно плывя по темному небу. Она же была богиня лесов и охоты. С луком в руках и колчаном за плечами она устремлялась на лов в своих заповедных рощах. Она была покровительницей Эфеса; там был воздвигнут в честь нее храм, одно из чудес света, который был впоследствии сожжен Геростратом.

Брат Зевса, Аид, был владыкой подземного царства и сидел на престоле с двузубцем в руках. Рядом с ним помещалась его печальная супруга Персефона. У ног его сидел трехглавый пес, Кербер, а вокруг группировалась свита, состоявшая из Эвменид, богинь мести.

Персефона жила полгода с мужем, полгода с матерью Деметрой (Церерой), у которой ее он похитил. Деметра, опечаленная потерей, лишила землю производительной силы до тех пор, пока Зевс не определил попеременно жить похищенной то с матерью, то с мужем. Отсюда – времена года. Пока Деметра с дочерью – на земле все цветет; когда Персефона отходит в мрачный Аид – наступает зима.

Затем остается упомянуть о Дионисе, который, окруженный менадами, фавнами, силенами, шел победоносно по земле, смягчая грубость нравов и научая людей виноделию. Упомянем о двух посланниках неба: Гермесе, который в крылатом шлеме носился в небесном пространстве, исполняя волю Зевса, но впоследствии сделался богом красноречия и промышленности, и об Ириде – радуге, посланнице державной Геры.

Кроме этих божеств, Эллада создала целый сонм второстепенных богов. В каждом ручье, роще, долине было свое божество, которое порой являлось людям, имело влияние на их дела и занятия. Великие боги превращенные ходили по земле. Сам Зевс не гнушался принимать образ даже быка, чтобы похитить любимую женщину (похищение Европы); порою он сходил золотым дождем (Даная), порою являлся лебедем (Леда), порою в виде туманного облака (Ио). Иногда смертные (как Семела) не выдерживали силы божественной природы и умирали от их ласк.

Смешанные зверообразные изображения встречаются у эллинов редко. Но их козлоногие фавны так гармоничны в общей структуре, что отнюдь не производят дурного впечатления. Соединение женского торса с рыбьим хвостом у сирен дышит скорей художественной шуткой, чем угловатой идеей того или другого олицетворения.

III

Когда дорийцы, закаленные суровой жизнью горцы, вытеснив ахейцев – уже больное, ослабленное племя, – основали центр своего правления в Спарте, – новые условия жизни внесли в их нравы новые элементы. Монархическая власть была упразднена, страна распалась на отдельные республики; завоеванные богатства невольно приучали к изнеженности. Мощное законодательство Ликурга спасло нацию от гибели. Тесные суровые рамки непреложных постановлений заставили лакедемонян видеть в государстве все, приносить все ему в жертву. До его уровня ничто не могло подняться, даже религия. Трезвая умеренность перешла в суровость. Всякое свободное индивидуальное развитие воспрещалось законами, – и это-то и дало спартанцам гегемонию над соседними племенами.

Но дивным противовесом явилась Спарте Аттика, с ее свободным ионийским населением. Легкий веселый взгляд афинян на жизнь давал такой удивительный контраст мрачной суровости спартанцев, что едва ли где-нибудь в истории мы можем встретить подобную резкую противоположность соседних родственных народностей. Герман сказал: «Спарта – статуя, вышедшая из рук художника Ликурга; Афины – идеально прекрасное, живое человеческое тело». Их попеременная гегемония, союзы и разрывы, роскошное процветание и, наконец, упадок дают такую полную законченную картину возмужания, могущества и дряхлости государства, что история Эллады может служить, вместе с историей Рима, как бы прототипом для историй всех прочих государств мира.

Дорийцы не принесли с собой никаких твердых идеалов зодчества. Пеласгические постройки были способны скорее сбить их с толку, чем направить на истинный путь искусства. Когда положение их упрочилось, оседлость и гегемония позволили свободно углубиться в изыскание форм, сродных их духу и понятиям, они обратились к своей простой деревянной постройке храма – продолговатому четырехугольнику, где помещался собственно храм, святилище, и кладовая для хранения священной утвари. Этот прообраз они решились повторить из камня со всей чистотой линий гладко обтесанного дерева. Ядром здания всеконечно было вместилище божества, – остальное было только побочные пристройки. Храм стоял (непременно) на помосте и был обращен порталом к востоку, в западной же части помещался на возвышении идол и перед ним алтарь. Колонна как необходимая поддерживающая часть здания появилась у портала, и хотя влияние Египта сказалось в ней явно, но строгая чистота дорийского стиля облагородила его.

Греки, имея сношения с Египтом, невольно воспринимали их архитектурные элементы как прообразы построек. Влияние египтян в данном случае было весьма существенно: оно внесло в греческое искусство ту целомудренность и чистоту, которыми были проникнуты все их создания. Но полная художественных инстинктов нация приняла его только как сырой материал и обработала по-своему. Пришлые восточные гости: Инах, строитель Аргоса, Данай, Кекропс, наконец, Кадм – насаждали египетскую и восточную культуру в Элладе, и даже до сих пор существуют развалины так называемой кенорейской пирамиды, построенной по известному египетскому образцу.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/9/97/Discus_Thrower_Copenhagen.jpg

Мирон. Дискобол (копия в Копен-гагене). V век до н. э.

Греки взялись за каменные постройки храмов очень поздно: в них не чувствовалось особенной нужды. Климат позволял справлять служение непосредственно в священных рощах и долинах. Сперва явились каменные крепости, арсеналы и удобные жилища, а потом уже принялись за храмы.

Главная подробность, в которой выразился вкус и стиль греков, была колонна. Отбросив фигурные погремушки Востока, они остановились на благородной протодорийской форме египетской колонны. Соединение механической силы с глубочайшей эстетикой и вкусом, который сумели дорийцы придать своему ордеру, поразительно.

Дорическая колонна не имеет базы; но, начинаясь непосредственно от пола круглым стволом, она поднимается на высоту 4–52/3 своего диаметра. Ниже чем на половине своей высоты она имеет маленькую припухлость, которая придает контуру колонны удивительную упругость, хотя энтазис почти не заметен для глаза. Без припухлости колонна суха, кажется вдавленной посередине, математически мертвенной. Никаких барельефов и надписей на стволе не допускалось: он весь был покрыт шестнадцатью—двадцатью продольными желобками – каннелюрами, еще более оживлявшими колонну и сообщавшими ей благородно разнообразную игру света. У капители ствол утончался на 1/6 диаметра своего нижнего основания и охватывался вырезкой: горизонтальным кольцом – подшейником. Шея колонны имела три выпуклых кольца, которые, утолщаясь снаружи, переходили в подушку, упругим контуром удачно выражавшую давление антаблемента, связанного с ней посредством четырехугольного абака. Деревянный столб связывался и ущемлялся ремнями и железными обручами во избежание трещин и для придания большей упругости постройке. Архитекторы только скопировали деревянный оригинал. Всякое предположение о самобытной беспричинной форме скорее запутает, чем разъяснит дело. Непосредственно над абаком лежит нижняя часть антаблемента – архитрав – массивная балка, совершенно гладкая, изредка только покрытая украшениями в виде ряда кружочков. Поясок разделяет фриз от архитрава. На балку-архитрав в деревянной постройке клались поперечные балки, которые в камне выразились триглифами, квадратными выступами, при отношении высоты к ширине, как пять к трем, с тремя каннелюрами. Пространства между триглифами – метопы были, вероятно, не более как ставни для оконных отверстий, образованных триглифами. Они покрывались рельефами, изображавшими сосуды и вооружения, которые, быть может, ставились действительно в открытых окнах для украшения.

Фриз венчается карнизом, состоящим из балки, которая с внутренней стороны срезана откосом, где помещаются, соответственно триглифам и метопам, дощечки с пуговками, или каплями. Над балкой идет верхний брус (иногда гусек), на который опирается фронтон. В брусе проделывались отверстия, украшенные львиными головами, для стока дождевой воды. Фронтон украшался барельефами, а на вершине его и по концам нередко ставили фигуры.

Продолжая в простом четырехугольном храме боковые стены, крышу и подпирая ее колоннами, строители получили предхрамие. Различные изображения божеств и приношения, накапливавшиеся в пронаосе, заставили расширить помещение. Тогда, оставив стены, выдвинули вперед только фронтон, оперев его на четыре колонны, отчего образовался открытый пронаос. Симметрично увеличенная задняя сторона храма дала новый храмовый тип. Затем колонны окружили все здание и образовали храм. Если колонны стояли только по одной у входа, а боковые стены были глухие, такой храм назывался храмом в пилястрах.

Закон постановки колонн был таков. Число их у входа удваивалось для бокового фасада, и прибавлялась еще одна. То есть если у фронтона было шесть колонн, по бокам их было тринадцать. Расстояние между колоннами, междустолпие, равнялось 11/4–11/2 диаметра нижнего основания колонны.

Все дорические храмы были невелики и темноваты, так как народные жертвоприношения совершались перед храмом. Иные изыскатели утверждают, что снаружи они обшивались деревом. Храм Дианы Эфесской оттого и сгорел, что был облицован кедровым деревом. Несомненно то, что каменные здания расписывались греками в яркие цвета, преимущественно в красный и голубой. Тщетно было бы искать в дорическом храме резко установленных педантических традиций. Полная свобода творчества здесь царила во всей красе. Каждая постройка, хотя бы и симметричная, имеет свой индивидуальный характер пропорций, модулей. Найти определенный цифровой закон этих построек невозможно – остается только удивляться бесконечному разнообразию творчества греков и в то же время благородству чувств, нигде не переходящему через мерку строго намеченного стиля.

IV

Ядром храма служит, несомненно, святилище, центром которого, в свою очередь, является идол, или предмет, долженствующий олицетворять данное божество. Еще до появления идолов в разных местах Эллады чтили камни, обрубки дерева, доски, грубые колонны, представляя себе, что два сплоченных чурбана изображают близнецов Кастора и Поллукса, что в Дельфах есть камень, которым подавился Хронос, проглотив его вместо Зевса, и выплюнул обратно. Впоследствии у этих безобразных обрубков появились не менее безобразные головы и плечи, затем руки и торс. Таким образом постепенно являлись деревянные идолы. Они были крайне неблагообразны, о чем древние писатели говорят нередко, но именно этим безобразием они и внушали богомольцам благоговение, как и доселе старообрядцы предпочитают древние иконы новейшей иконописи. Впоследствии, когда античное искусство достигло высшей точки своего развития, народ все-таки остался верен своим старозаветным идеалам, хотя и отдавал должную дань справедливости красоте новых изображений. Облеченные в одежды и украшения, эти деревянные статуи должны были возбуждать в черни невольное благоговение своим получеловеческим видом. Даже в нашей церкви, где пластические изображения воспрещены, народ с необычайным почтением относится к немногим статуям, разбросанным по захолустьям и обвешанным амулетами, чтя их наравне с иконами, если не больше.

Миф приписывает изобретение деревянных статуй Дедалу – строителю критского лабиринта. Дедал, несомненно, олицетворение искусного мастера, имя нарицательное. Дедал значит «искусно работать». Не менее фантастическое сказание передает, что в Коринфе жил горшечник Дибутад, который сделался родоначальником рельефа при следующих обстоятельствах. Возлюбленный его дочери, Коры, должен был с нею расстаться. На прощанье Кора нарисовала углем на стене контурную тень профиля своего милого. Дибутад наложил на рисунок глину и пережег его. Павсаний свидетельствует, что видел в Коринфе эту работу. От барельефа до горельефа остался один шаг.

Одновременно стали появляться и металлические изображения: великолепная храмовая утварь, сосуды. Писатели упоминают о бронзовых кумирах Зевса и Аполлона в виде столбов с головами и зачатками рук. Предание называет несколько славных имен литейщиков, золотых дел мастеров, паяльщиков: Рёка, Феодора, Эмальяра.

До нас дошли памятники этого старозаветного искусства, в котором еще сильно чувствуется влияние Востока. На барельефах так называемых силенунтских метопов в изображениях Геракла, несущего связанных керкопов, еще ярко видна приземистость ассирийских фигур. Волосы так же подвиты в симметрические локончики, на губах – глуповатая, растерянная улыбка. К этому же периоду пластики принадлежит статуя, известная под именем Аполлона Тенейского, вернее, портрет какого-нибудь бойца-победителя на народных играх. Хотя Тенейский Аполлон несколько развязнее египетских статуй, но все-таки имеет слишком фруктовый характер. Грудь выпячена вперед до опухлости, лицо представляет совершенную маску. Головной убор напоминает египетский; левая нога несколько подалась вперед, хотя груз тела все же распределен равномерно на обе ноги. Но в то же время во всем чувствуются пропорция и легкость – предвестники будущего развития!

Самую полную картину техники и художественной концепции V века до Р. X. дают так называемые эгинские фронтоны, остатки которых, реставрированные Б. Торвальдсеном, хранятся в Мюнхенском музее. На острове Эгине стоял храм Афины, оба фронтона которого были украшены тождественными группами, изображающими эпизоды из Троянской битвы. Творцами этих групп называют Каллона и Онатаса.

Эпизод изображает схватку троянцев с греками над телом павшего Ахиллеса или Патрокла. Посередине стоит Афина Паллада, прикрывая щитом ахейцев. Она ухмыляется той же юродивой улыбкой, которая характерна для всех египетских работ. Стоит она анфас, но колени и ступни ее вывернуты вбок. Складки туники чисто архаистические – правильно симметричны до невозможности. Прочие фигуры удачнее. Движение воинов, несмотря на сокращенную пропорцию, выработано с глубоким знанием тела, хотя полной свободы еще нет. Улыбка не миновала и умирающего героя; беспомощное, хотя слабеющее движение предсмертных мук его выражено с глубоким чувством.

V

Таким образом, было положено начало великой пластики. Ясное, спокойное, ничем не затуманенное мировоззрение грека создало такую же чистую и ясную скульптуру. Он овладел формой так, что ни до него, ни после него соперников ему не нашлось.

И. Тэн в своих «Лекциях эстетики» объясняет простоту формы эллинского искусства физическим строем края. Оно и понятно. Грек не поражался, подобно египтянину, бесконечным песчаным океаном Сахары, бесконечно огромным Нилом; его воображения не подавляли массы Гималайских гор, сухая плоскость Каспийского прибрежья. Нет, вокруг него было все так светло, свежо, чисто, понятно и просто. Небольшие округлые горы, рощи, разросшиеся у их подошв, море, испещренное островами, так близко лежащими один к другому, что трудно найти пункт, где бы далекая земля не виднелась на горизонте; крохотные речки-ручьи. Взгляд охватывает полнотой каждую форму, не теряется, отсюда выработка определенных, точных понятий. Любое из государств Эллады равнялось нашему уезду, а вся Греция была меньше иной губернии. Граждане знали в своем государстве всех в лицо. С городской цитадели можно было охватить взглядом все государство. Город, пригород, фермы, поселки – вот и все. Тумана здесь никогда не бывает, даже дождя почти нет. Жар умерен близостью моря. Вокруг вечное лето; маслины, померанцы, лимоны, кипарисы, виноград дают постоянную даровую пищу жителю. Он не «печальный пасынок природы», а скорее ее равноправный брат. Ему не нужно изобретать теплых одежд и жилищ, мостовых, тротуаров, – грязи тут не бывает. Ему не нужно строить театр, потому что сидеть в нем душно, а на террасе горы сидеть так хорошо и прохладно. Поместить в центре террасы сцену – и дело кончено.

Миниатюрность природы, точное впечатление мелких контуров выработали в эллине удивительную впечатлительность для восприятия самых мелочных деталей, из которых составляются массы.

Доступность формы и отвращение от всего колоссального заставили его строить маленькие храмики и ваять богов в натуральную величину. Красота, свежесть и яркость окружающего заставили его до того сродниться с этой красотой, что всякое отступление от последней принималось за аномалию, за исключительное явление, недостойное обобщенных идеалов искусства. Отсюда-то та характерная черта отсутствия безобразных форм в эллинском искусстве. Простота и красота идут до такой степени рука об руку в классическом мире, что с ними едва ли может состязаться любое из позднейших гениальных произведений искусства. Что может стать вровень с Гомером и его стилем? Разве Шекспир не покажется пред ним напыщенным, деланным? Данте, Гёте, Пушкин со своими типами и образами разве не мельче героев мифических рапсодий? Дала ли любая литература более свежий, светлый образ женщины, чем Пенелопа? Что может быть по благородству форм выше Афродиты Милосской? Какая простота может превзойти незаметно для глаза упруго выгнутую линию Парфенона?..

Все это непосредственно вылилось из целой массы совокупных условий и не могло быть применено на иной почве, кроме Греции. Для нас, например, немыслимо представить кафедральный собор небольшого размера, потому что для нас храм – вместилище молящихся.

Греческий храм – вместилище божества, потому он и не нуждается в большом масштабе. Он не нуждается ни в каких пристройках и приспособлениях. И этот малый размер дал грекам возможность изучить самые сокровеннейшие тайные требования глаза: найти энтазис в колоннах, наклонить внутрь вертикальные линии.

Мы, несмотря на огромное совершенство науки и техники, решительно не способны к этому. Сам способ воспроизведения был таков, о котором мы теперь не смеем и думать. Наши новейшие постройки чинятся постоянно. Храмы Пестума стоят двадцать три столетия: их постройка такова, что время не расторгает, а сплачивает массы тем плотнее, чем они дольше стоят. Внутренний строй замысла превосходно выражен во внешности: наружная облицовка стоит в глубоком ритме с внутренним планом. Тяжесть материала, так грузно сказавшаяся в египетском зодчестве, совершенно отсутствует у греческого архитектора: до того грациозно и легко его здание. Тэн сравнивает его с телом хорошо выдрессированного гимнаста-атлета. Грек раскрашивал свои здания в самые веселые, яркие цвета: суриком, синькой, бледной охрой, зеленью; он золотил акротерии и львиные головы водостоков для того, чтобы улыбающийся веселый стиль шел в один аккорд с ликующей солнечной природой.

Строй жизни вел грека так, что его художнику давался превосходный материал для пластичных изображений. Воззрения грека на идеальную человеческую личность можно приравнять, по меткому замечанию французского критика, к идеалу заводского жеребца. Аристотель, рисуя блестящую будущность юноше, говорит: «И будешь ты с полною грудью, белой кожей, широкими плечами, развитыми ногами, в венке из цветущих тростников, гулять по священным рощам, вдыхая в себя аромат трав и распускающихся тополей». Живое тело, способное на всякое мускульное дело, греки ставили выше всего. Отсутствие одежд никого не шокировало. Ко всему относились слишком просто, для того чтобы стыдиться чего бы то ни было. И в то же время, конечно, целомудрие от этого не проигрывало. Если религия предписывала девушкам носить в священных процессиях эмблематические изображения, которые, на наш взгляд, представляют верх цинизма, то понятно, что нагота не могла считаться предосудительной.

Спарта дала новую породу людей: эластичных, могучих героев. Несомненно, что битва спартанцев представляла картину поистине титаническую. Да иначе и быть не могло, где воин готовился к своему делу с самого момента рождения. Слабый ребенок или родившийся с каким-нибудь физическим недостатком убивался немедленно. Едва мальчик подрос – он уже подвергался самым тяжелым испытаниям. Он спит на непокрытом сухом тростнике, ест кое-как, урывками; каждый день купается в холодных, как лед, ручьях, ходит и лето, и зиму босой, прикрытый одним плащом. Если ребенок голоден, он крадет съестные припасы в соседнем поселке, и его за это хвалят старшие: будущий воин должен быть мародером. По ночам юноши делают засады на дорогах и убивают запоздавших рабов. И никто не в претензии: должен же юноша привыкнуть к крови и убийству. Но вот он вырастает. Он только воин: ни земледельца, ни семьянина не существует. Женившись, он только ночь отдает жене: день у него на площади и в школе. Коммуна такова, что взаимная ссуда обращается в право, и товарищи ссужают друг друга даже женами: идеал государственного строя поглощает совершенно семью.

Девушки тоже готовятся быть здоровыми матерями с помощью беспрерывных гимнастических упражнений. Они делают прыжки как лани, в быстроте бега споря с конем. Совсем нагие, в коротких туниках, они метают копье и диск в своих гимназиях. По закону они вступали в брак в строго определенном возрасте, и даже самый момент и обстоятельства, благоприятные зарождению, были установлены законом. Понятно, что при таком воспитании являлась новая, усовершенствованная порода. Закон «полового подбора» впервые (а быть может, и в последний раз) был применен в Спарте. И недаром Ксенофонт говорит, что спартанцы – не только самый здоровый, но и самый красивый из народов Греции.

VI

Когда на Грецию обрушились три знаменитых персидских похода, столица афинян была выжжена, храмы разграблены. Но, как и всегда в подобных случаях, пожар «способствовал украшению» города. Фемистокл восстановил стену, соединяющую Афины с Пиреем, Кимон заложил храм Тесея, Перикл построил Парфенон и Пропилеи. Возник Акрополь в такой небывалой красоте, что двадцать веков, отделяющих нас от него, исчезают бесследно: мы так же ясно, свежо, как и тогдашний эллин, чувствуем его поражающую прелесть. Здесь последнее слово – венец дорики и пышный первый цвет ионического стиля.

Главное фронтальное здание Акрополя был Парфенон – дорический периптер, построенный Ихтином и Калликратом. Здесь тяжелая дорика явилась в наиболее приятной и легкой форме. Колонны были несколько тоньше и стройнее, контур эхина упруг и приятен. Метопы были украшены рельефными битвами центавров. По архитраву шел ряд металлических венков; фриз внутренней стены был украшен превосходными барельефами. На фронтонах были дивные скульптурные группы.

Мраморный храм, расписанный и позолоченный, разграбленный сперва римлянами, потом фанатиками христианами, испытавший набеги крестоносцев, венецианцев и турок, все еще прочно стоял до 1762 года, когда взрыв порохового погреба повредил это дивное здание.

По счастью, за пятнадцать лет до взрыва французский живописец Каррей (ученик известного Лебрюна) сделал кое-какие, хотя и не очень удачные рисунки деталей Парфенона. По его наброскам, находящимся в Парижской публичной библиотеке, мы можем до известной степени реставрировать раздробленные группы фронтонных барельефов и составить себе некоторое представление о том, какое создавалось впечатление в общем. На одном из фронтонов было изображено рождение Афины; на другом – ее спор с Посейдоном, работы Алкамена и Агоракрита. В общем, Парфенон – идеал греческого храма. Колонны поставлены невертикально, но с легким наклоном внутрь – не то для большей устойчивости здания, не то для тонкого, едва уловимого эффекта перспективы.

Ионика сказывается и в другом, более раннем сооружении Акрополя – храме Тесея. Тоже периптеральный храм дорийской формы, он уже полон ионийской мягкости и украшен скульптурными фризами. По счастью, обращенный первыми христианами в храм Святого Георгия, он отлично сохранился и до сей поры[3]; сохранился настолько, что теперь в нем помещается музей эллинской древности. Но, конечно, во времена Перикла красота этого храма меркла перед Парфеноном.

Доступный с одной западной стороны, Акрополь должен был иметь удобный вход, хорошо защищенный на случай нападения неприятеля. Поэтому при Перикле, после сооружения Парфенона, приступили к сооружению пропилеев. Широкий вестибюль с дорийским портиком вел на площадку с дорическими и ионическими колоннами, с легкими крыльями колоннад по бокам. Через пропилеи выходили к Парфенону, так как внутренний портик пропилеев был обращен фасадом к храму богини; это имело значение в виду торжественных шествий в честь покровительницы города в праздник Панафиней.

Соединение дорического элемента с ионическим здесь в высшей степени просто и характерно. Взаимный ритм сохранен вполне, и эстетическое чувство нисколько не оскорбляется чередованием ордеров.

Никаких барельефов не было на пропилеях, только по бокам главного входа стояли колоссальные конные статуи. Наконец, четвертая замечательная постройка Акрополя был храм Эрехтея, где ионийский стиль явился в полном блеске.

Главнейшее отличие ионического ордера от дорического – это база. Начинаясь четырехугольным плинтом, она переходит в желобки и кольца, оканчиваясь закругленным торусом, на который упирается фуст. Фуст, поднимаясь на высоту 8 1/2–9 1/2 диаметра своего основания, изжелоблен двадцатью четырьмя каннелюрами и венчается капителью, плотно его придавившей и отделенной от него узким пояском с яйцевидным орнаментом. Капитель состоит из плоской подушки с орнаментом и двумя завитками-волютами, намекающими на восточное происхождение стиля. Антаблемент соединяется с капителью богатой подушкой. Орнамент играет в ионике большую роль и, покрывая каждый поясок, служит раздельной линией фриза, карниза и архитрава; он богато заканчивает верхний выступ и своей благородной простотой сообщает всему стилю ажурный характер.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/9/90/Leaning_satyr_Musei_Capitolini_MC739.jpg

Пракситель. Отдыхающий Сатир (копия). IV век до н. э.

Тройной храм Эрехфея в главном своем здании представляет чисто ионический стиль. Боковые пристройки (в честь Афины и нимфы Пандросы) гармонируют с ним, хотя южный выступ представляет совершенно оригинальную постройку, в которой колонны заменены кариатидами. То, что поставило бы в тупик нынешнего зодчего, разрешалось свободно греком. Он удивительно примирил разнородность стилей. Все сооружение выстроено на разных высотах, без всякого признака симметрии и в то же время гармонично, как гармонично каждое дерево, разросшееся в беспорядке. Ряд кариатид, женских статуй, изображающих девушек, несущих на головах корзины (так называемых канефор на празднике Панафиней), и оригинален, и воздушен. Тут уже и помина нет о тяжести Египта и Азии – это светлое проявление искусства в полном значении этого слова. Храм Бескрылой победы (Ники Аптерос) близ пропилеев благородством форм дополнял общее впечатление.

Авторам Парфенона принадлежал и храм в Элевсине, предназначенный для многолюдных сборищ и потому задуманный в широком размере. Так как членам элевсинского братства мог быть каждый свободный гражданин, то понятно, что данная постройка должна была значительно превышать обычный масштаб. Храм имел подземное помещение, где, вероятно, и совершались элевсинские таинства. Наружные входы представляли точное повторение пропилеев; сам храм помещался на пятиугольном дворе, обнесенном стеной. Почти одновременно воздвигались храмы Аполлона Эпикурейского в Аркадии, Скопасов храм Крылатой победы в Тегее, храм Зевса в Олимпии, Пестумский храм – словом, V век до Р. X. был самым блистательным периодом в истории искусств всего мира.

VII

Рука об руку с архитектурой шла пластика. Одно имя Фидия (около 500 до н. э. – около 430 до н. э.) затмевает собой всю скульптуру последующих поколений. Блестящий представитель века Перикла, он сказал последнее слово пластической техники, и до сих пор никто еще не дерзал с ним сравниться, хотя мы знаем его только по намекам.

Уроженец Афин, он родился за несколько лет до Марафонской битвы и, следовательно, стал как раз современником празднования побед над Востоком. Сперва выступил он в качестве живописца, а затем перешел на скульптуру. По чертежам Фидия и его рисункам под личным его наблюдением воздвигались перикловские постройки. Исполняя заказ за заказом, он создавал дивные статуи богов, олицетворяя в мраморе, золоте и кости отвлеченные идеалы божеств. Образ божества вырабатывался им не только сообразно его качествам, но и применительно к цели чествования. Он глубоко проникался идеей того, что олицетворял данный идол, и ваял его со всею силой и могучестью гения.

Афина, которую он сделал по заказу Платеи и которая обошлась этому городу в 100 тысяч рублей, упрочила известность молодого скульптора. Ему была заказана для Акрополя колоссальная статуя Афины Покровительницы. Она достигала 60 футов высоты и превышала все окрестные здания; издали, с моря, она сияла золотой звездой и царила над всем городом. Она не была акролитной (составной), как платейская, но вся литая из бронзы. Другая статуя Акрополя, Афина Девственница, сделанная для Парфенона, состояла из золота и слоновой кости. Афина была изображена в боевом костюме, в золотом шлеме с горельефным сфинксом и грифами по бокам. В одной руке она держала копье, в другой – фигуру победы. У ее ног вилась змея – хранительница Акрополя. Статуя эта считается лучшим творением Фидия после его Зевса. Она послужила оригиналом для бесчисленных копий.

Но верхом совершенства из всех работ Фидия считается его Зевс Олимпийский. Это был величайший труд его жизни: сами греки отдавали ему пальму первенства. Он производил на современников неотразимое впечатление.

Зевс был изображен на троне. В одной руке он держал скипетр, в другой – изображение победы. Тело было из слоновой кости, волосы – золотые, мантия – золотая, эмалированная. В состав трона входили и черное дерево, и кость, и драгоценные камни. Стенки между ножек были расписаны двоюродным братом Фидия Паненом; подножие трона было чудом скульптуры. Общее впечатление было, как справедливо выразился один немецкий ученый, поистине демоническое: целому ряду поколений истукан казался истинным богом; одного взгляда на него было достаточно, чтобы утолить все горести и страдания. Кто умирал, не увидав его, почитал себя несчастным…

Статуя погибла неизвестно как и когда: вероятно, сгорела вместе с олимпийским храмом. Но, должно быть, чары ее были велики, если Калигула настаивал во что бы то ни стало перевезти ее в Рим, что, впрочем, оказалось невозможным.

Вот что Цицерон говорит о Фидии: «Когда он создавал Афину и Зевса, перед ним не было земного оригинала, которым он мог воспользоваться. Но в его душе жил тот прообраз красоты, который и воплощен им в материи. Недаром говорят о Фидии, что он творил в порыве вдохновения, которое возносит дух надо всем земным, в котором непосредственно виден божественный дух – этот небесный гость, по выражению Платона».

К стыду афинян, должно сказать, что, оценивая по достоинству произведения Фидия, они слишком грубо обходились с самим художником как гражданином. Его дерзко обвиняли в утайке золота, из которого был сделан плащ парфенонской статуи Афины. Но художник оправдался очень просто. Особенного затруднения не оказалось в том, чтобы снять плащ и взвесить. Обвинение оказалось ложным. Но другое обвинение было настолько обострено, что Фидию нельзя было уклониться от удара. Его обвинили в оскорблении божества. Он осмелился на щите Афины в числе прочих изваяний поставить свой и Периклов профиль. Несчастный артист был брошен в тюрьму, где и умер от яда или от лишений и горя.

VIII

Достойными учениками Фидия явились два его помощника, Алкамен и Агоракрит (V в. до н. э.), особенно первый, победивший на конкурсе своего товарища. Величайшее их творение – фронтоны Парфенонского храма.

До нас дошли жалкие обломки этих фронтонов да плохие наброски французского живописца. Но и по ним судя, мы можем смело сказать, что это чуть ли не выше всего, что только дошло до нас в оригиналах из классической древности. Трудно сказать, играл ли тут какую-нибудь роль резец Фидия или нет, но что влияние его тут было велико, это едва ли может подлежать сомнению, судя по дошедшим до нас сведениям. Некоторые детали превосходят лучшие образцы классического искусства и могли выйти из-под руки только величайшего творца.

Оба фронтона изображают два эпизода из мифа об Афине: ее рождение и спор с Посейдоном. На первом центр фронтона занимают Афина и Зевс; справа и слева группируются разные божества; в левом углу восходящий Гелиос, от которого видны только лошадиные морды да рука возничего, с другой – погружающаяся в море Селена. Западный фронтон, быть может, несколько слабее восточного, но и в нем много движения и силы. Из дошедших до нас обломков, безголовых и безногих, мы можем выделить удивительные работы.

Во-первых, две фигуры дочерей Кекропса. Нежно-прозрачные ткани, облекающие их торс, исполнены с необыкновенным совершенством. В каждой складке бездна знания и вкуса. Движения просты, грациозны, естественны. Такой ткани, таких складок не найти нигде. Затем торс Тесея, перед которым меркнут все геркулесы и бельведерские аполлоны. Тут такая анатомическая сила, такое выразительное напряжение мускулов, такое знание мельчайших деталей! Наконец, изумительное изваяние голов коней Гелиоса. То, что Цицерон говорил об изображении богов Фидия, вполне применимо и здесь.

Таких коней на земле нет: это небесные, огненные кони, олицетворение ярости и силы титанической. Быть может, счастье, что туловища у этих лошадей нет: классическая условность крутой шеи, круглый круп, условно расположенные ноги испортили бы могучее впечатление; теперь же эта вздернутая кверху, с прижатыми ушами, бешено рвущаяся вперед голова, конечно, не имеет себе равной…

Несколько иным характером отмечен фриз, окружающий под колоннадой стены Парфенона, на котором изображена процессия праздника Панафиней, растянувшаяся на пятьсот футов. Стоя, пожалуй, в отношении сильного выражения форм несколько ниже предыдущих работ, они, тем не менее, отличаются величайшей техникой и тем спокойным благородством форм, которого тщетно добиваются современные наши скульпторы. Драпировки и здесь в полной гармонии с телом…

Наряду с Фидием стоит Мирон из Элевфер (V в. до н. э.), создававший статуи преимущественно из бронзы. Главнейшей задачей Мирона было выразить возможно полно и сильно движение. Металл не допускает такой точной и тонкой работы, как мрамор, и, быть может, потому он обратился к изысканию ритма движения. (Под именем ритма подразумевается совокупная гармония движения всех частей тела.) И действительно, ритм был превосходно уловлен Мироном. Никогда впоследствии, даже знаменитый Канова, не достигали такого совершенства. Его бегущий Ладас в момент последнего напряжения сил составил ему имя, еще более упроченное изображением Дискобола. Фигура метателя диска, с далеко закинутой назад рукой в миг последнего размаха, безукоризненна. Здесь каждый мускул отвечает идее. Множество копий, дошедших до нас, лучше всего доказывает, каким почетом пользовалась она у древних, пораженных смелостью замысла. За реализм техники его называли «сеятелем истины», хотя некоторые детали и выполнялись им условно. Экспрессия не находила в нем такого выразителя, как в Фидии. Быть может, причина этому кроется в том, что он ваял из бронзы – материала менее податливого, чем мрамор. Поэтому ему не удавались изображения богов. Все реальное находило в нем отличного представителя. Так известна его фигура пьяной старухи и корова, вызывавшие удивление современников. После себя Мирон оставил Ликия – тоже превосходного скульптора. Это был по преимуществу скульптор-жанрист, и из его произведений можно особенно отметить мальчика, раздувающего курительницу.

Одновременно с Мироном ваял скульптор-реалист Деметрий (конец V в. до н. э. – 1-я пол. IV в. до н. э.). Он совершенно отбросил классическую строгость и традицию, перейдя грани даже реалистического искусства и взявшись за натурализм. Он фотографировал натуру, стараясь воспроизвести из мрамора все, что ему попадалось на глаза, будь то даже патологическое отклонение от нормы. Отвислые животы и груди, которые он высекал с любовью, были верны действительности, но отвратительны в полном значении этого слова.

Диаметральной противоположностью ему был Поликлет (около 490 до н. э. – около 420 до н. э.), искавший в своих произведениях чистейшей красоты. Он соперничал на конкурсах с Фидием и даже побеждал его. Подобно Мирону, он чаще всего ваял из бронзы, но работал в мраморе и кости. Особенно славилась его Гера – колоссальная статуя, послужившая прототипом изображения супруги Зевса. Спокойная величавость, благородство типа, простая, но величественная куафюра – все это прекрасно олицетворяет данный тип. Она была изображена на троне, со скипетром в одной руке и яблоком в другой. До нас не дошел оригинал, но есть вероятная копия в Неаполитанском музее.

Кроме Геры, Поликлет изваял много фигур атлетов, всюду достигая замечательной гармонии.

Его «Юноша с копьем» настолько был гармоничен в общем, что его прозвали каноном, и он долго служил школой для художников. Статуя эта изображает юношу, опершегося на копье. В ней чудесно совместилось целое учение о скульптуре, и только впоследствии, в эпоху испорченного вкуса, стали находить ее тяжеловатой. Он же был создателем кариатид-канефор.

Они не представляют самостоятельного вида творчества, но сходят в общую идею архитектурного мотива. Это первый пример трактования фигуры как подпоры, то есть статуи в пропорциональной связи с антаблементом. Было бы дико, если бы эти стройные цветущие женские фигуры были подавлены тяжелым антаблементом, они бы должны были тогда выразить крайнее напряжение, что не шло бы с общей идеей спокойно-торжественного шествия канефор. Вся фигура, по замыслу, легка, стройно согнутая одна нога выражает легкий, свободный шаг, об усталости и усилии нет и помина. Лица и спокойны, и созерцательны. И вот строители Пандрозия заменяют антаблемент архитравом, заканчивающимся воздушным карнизом. Все это сочетается одно с другим как нельзя лучше.

IX

Французский писатель Реймон не без остроумия замечает, что у греков было два полюса нравственности, между которыми постоянно колебалось их моральное чувство, это Афина Паллада и Афродита. Порой даже смешивались и путались понятия о них. После века Перикла, когда Алкивиад со своей чаровницей Аспасией явился во главе республики и олигархия восторжествовала, культ Афродиты расцвел, и вслед за ним зацвело поклонение Вакху. Тщетно Сократ предупреждал о падении нравственности: его религиозный либерализм и отрицание богов портили все дело, его не слушали, его судили.

Творческая сила искусства делается тоньше, мягче, сладострастнее. В стиле является игривость, неведомая дотоле. Глаз требует нечто большее, чем классическая красота, ему мало ионической волюты, и вот на смену ей является коринфский ордер.

Коринфский ордер – уже пресыщение, болезненная фантазия. В колонне повторяются все части ионийской колонны: те же каннелюры, базы и волюты. Только каннелюра наверху заканчивается загнутым листиком, да база более сплющена, словно груз, давящий ее, солиднее. Капитель напоминает смутно чашечку или связку цветов, охваченных внизу пояском. Завитки волюты задорнее и при известной дозе воображения могут быть приняты за тычинки. Антаблемент богаче, сплошь покрыт изваяниями; на карнизе красуются пальметки и украшения. В общем, впечатление глубокого изящества и вкуса, в соединении с витиеватостью.

Одновременно с архитектурой утончается и скульптурный стиль. Скопас (около 395 до н. э. – 350 до н. э.) старается выразить движение души, самые тонкие и сокровенные ее порывы. Паросский «композитор», работавший по преимуществу по мрамору, особенно славится статуей влюбленного Арея. Бог войны сидит в спокойно-мечтательной позе. Глаза бесцельно устремлены в пространство, руки скрещены на левом колене, левая рука машинально держит боевой меч, а у ног возится шаловливый Эрот, поясняя своим присутствием мысль художника. Не менее славна его Менада – в разгаре вакхического опьянения, в развевающейся по ветру одежде, с запрокинутой головой, растрепанными волосами и полудикой-полустрастной экспрессией лица. Это был одухотворенный мрамор.

Скопас вносил в скульптуру новые элементы. Отрешаясь от прежних традиций, он давал новые, небывалые образы.

Он снял с Афродиты все покровы, и она впервые явилась перед глазами изумленного мира такой, какой вышла некогда из пены моря, – совершенно нагая. Но, не понимая причины наготы в Аполлоне, он закрыл его широкой свободной одеждой, дал ему, как богу поэзии, в руки лиру, поднял голову вдохновенно кверху. Словом, он был до известной степени новатор, продолжавший дело Фидия, но согревший искусство своим собственным, живым огнем.

Современником ему был гениальный Пракситель (около 395 до н. э. – около 330 до н. э.). Еще более разнообразный, чем Скопас, он предпочитает бурным движениям мечтательный покой. Диаметрально противоположные образы находят в нем отзывчивого исполнителя. Для него не существовало узкого района специалиста: он ваял все, что видел, и все выходило из-под его резца полным грации и красоты. Быть может, несколько чувственный, он тем не менее был глубокий знаток меры. Он был настолько же чувственным, как сама природа, но никогда не подчеркивал ее преднамеренно. До нас не дошла его знаменитая Афродита Книдская, но про нее рассказывали чудеса. Она стояла в открытом храме, блестя чистотой, белизной паросского мрамора. Она была совсем раздета и грациозным движением выпускала из левой руки свою одежду. Улыбка, волосы, взгляд, брови превосходили все, что только ваяли до сих пор скульпторы Греции. Мы имеем только плохие изображения ее на книдских монетах, но, должно быть, хорош был оригинал, если вифинский царь Никомед предлагал за уступку ее выплатить все государственные долги книдян. Несомненно, что знаменитая Клеоменова Венера (так называемая Медицейская) явилась если не подражанием, то прямым следствием милой грации, введенной Праксителем. В его Афродите, этом прелестнейшем из чудес Греции, как называет ее Куглер, было соединение живой величавости с негой чисто южного характера. Множество сатиров, фавнов и эротов с полной силой оттеняют его характер деятельности. Оригинальность и новизна его замыслов сказывается, между прочим, в его Аполлоне, убивающем ящерицу. Статуя эта дошла до нас в копии или подражании и находится в Лувре.

Праксителю приписывают и знаменитую группу Ниобы. Другие исследователи уверяют, что это работа Скопаса, основывая свои догадки на экспрессии движений, которых избегал Пракситель. Точное имя автора затерялось еще в древности, и Плиний не мог уже с точностью назвать его. Мы имеем во Флоренции копию с этой превосходной группы. Особенно хороша сама Ниоба и ее дочери. Выражение ее лица невольно трогает зрителя. Вся поза так выражает скорбь и движение, которым она старается прикрыть детей от жестоких стрел Латонидов[4]. Фигуры сыновей менее удались автору, хотя и в них есть много чувства и трагизма.

Список скульпторов этого века заключает блестящее имя Лисиппа (около 390 до н. э. – около 305 до н. э.). Исследователи относят его к аргосской школе и уверяют, что у него было совсем иное направление, чем в школе афинской.

В сущности, он был прямым ее последователем, но, восприняв ее традиции, шагнул дальше. Ему в молодости художник Евпомп на его вопрос: «Какого выбрать учителя?» – ответил, указывая на толпу, теснившуюся на горе: «Вот единственный учитель: натура».

Слова эти запали глубоко в душу гениального юноши, и он, не доверяя авторитету Поликлетова канона, взялся за точное изучение природы. До него лепили людей, сообразуясь с принципами канона, то есть в полной уверенности, что истинная красота состоит в соразмерности всех форм и в пропорции людей среднего роста. Лисипп предпочел высокий, стройный стан. Конечности у него стали легче, стан выше. Необычайная плодовитость помогла ему создать до 1500 статуй. Он высекал и лил зевсов, аполлонов, посейдонов, героев, полубогов. Особенно славился его Гелиос в колеснице, запряженной четверкой лошадей. Нерон его даже приказал вызолотить и тем испортил группу. Большую известность стяжала его статуя «Удобный случай». Это очень милая аллегория. Юноша, с только что пробившимся пухом, катится на шаре. Ноги у него крылатые (случай мимолетен), в руках весы и бритва, ведь счастье случая колеблется, висит на острие бритвы. На лбу у него клок волос, а остальные коротко острижены: случай надо ловить за волосы с размаху, сразу, ускользнет – не поймаешь. Порой Лисипп делал колоссальные группы. По заказу Александра Великого он сделал «Битву при Гранике», которая состояла из 35 фигур, из них 26 – конных. Александр позволил только ему лепить с себя бюсты. Превосходнейший образец его лепки дошел до нас в статуе Апоксиомена – атлета, счищающего с себя после борьбы грязь железной скребницей.

X

Коринфский стиль, появившись в половине V столетия, робко проявил свое существование в храме Аполлона Эпикурейского в Бассах в Фигалии, где коринфская колонна одиноко стояла за статуей божества. На Акрополе в Афинах коринфский стиль осторожно чередуется с ионическим и дорическим. Яркое проявление его мы видим в прелестном памятнике Лисикрата, что стоял у подножия Акрополя.

У афинян было обыкновение дарить жертвенник тому учителю пения, хор которого превзойдет на состязании прочие хоры. Получившие подобную награду ставили эти жертвенники на улице. На восток от Акрополя шел целый проспект таких триподов, которые ставились на вершине маленького храма. Лисикратов памятник очень грациозен и игрив. Композиция верха монумента чудесная. Особенно хорош барельеф, на котором изображен Вакх, превративший пиратов в дельфинов[5]. Такая работа фриза, хотя она несколько грубее парфенонской, может смело стать наряду с лучшими творениями Эллады. Купол памятника прятался под лавровыми листьями и заканчивался цветком, на котором и стоял треножник. В Сен-Клу было воспроизведение этой постройки, нелепо называвшееся фонарем Диогена. Оно погибло в Франко-прусскую войну: прусские войска нашли необходимым его разрушить.

Чем более развивался новый стиль, тем более ускользала от современников простота и ясность дорического ордера. Витрувий рассказывает, что Гермоген (архитектор, предпринявший постройку Галикарнасского мавзолея) принужден был бросить дорический стиль, так как ему оказалось не по силам справиться с метопами и триглифами. Галикарнасский мавзолей не сохранился. Нам известно только, что это было здание, обнесенное колоннадой, над которой возвышалась пирамида, а наверху ее стояла квадрига (четырехконная колесница).

Со времен Александра Великого искусство принимает эклектический характер: берет то, что в данный момент удобно и нужно, не стесняясь законами и преданиями. Отсюда полный разгул, разнузданность образов и представлений. В Афинах воздвигается колоссальный храм Зевса Олимпийского с коринфскими колоннами чуть ли не в шестьдесят футов высоты.

На острове Родос, в гавани, поставили статую колосса такого размера, что у него между ногами проходили корабли. Ученик Лисиппа Хрес работал над ней двенадцать лет. Через пятьдесят лет она рухнула от землетрясения. Плиний уверяет, что, судя по обломкам, которые ему удалось видеть, она была до того громадна, что трудно было обеими руками обхватить один палец. До нас не дошло описание этого колосса, и все рисунки, изображающие его, положительно фантастичны. Впрочем, на Родосе было до ста других статуй-исполинов.

По мере того как меркнул блеск политической Эллады, терялась в искусстве и та невинная прелесть, которой были отмечены все произведения времени ее полного расцвета. Дивные образцы искусства века Александра были последними вспышками национального искусства: после его смерти оно встает на какую-то космополитическую почву, носит на себе печать Рима, поддерживается заказами его императоров.

Порой Греция копирует даже, занимая италийскую форму свода, как это мы видим на водопроводе, что близ Башни ветров в Афинах. Башня эта была очень оригинальна. Внутри ее находились водяные часы, снаружи солнечные. На кровле – флюгер в виде тритона, указывающего тростью на аллегорическое изображение того ветра, который дул в данную минуту. Восемь аллегорических летящих фигур изображали ветры. В Сицилии есть любопытное здание этой эпохи – смесь ионического стиля с дорическим – памятник Ферону. Антаблемент дорический, а полуколонны ионические. Триглифы и метопы довольно игриво перемешиваются с зубчиками, хотя и свидетельствуют о легкомысленности строителя-эклектика. Как бы укором ему служит старый храм Пестума, несколько грубый, но чистейшего строго дорического стиля.

В Сиракузах появился храм Гиерона II в 600 футов длины. Делосский храм украшен по метопам рогатыми головами быков. Скульпторы еще более вдались в натурализм и чувственность.

Но как бы то ни было, если чистота идеи и устранилась, то все же расцвет скульптуры был полон. Агесандр, Атенодор и Полидор (II–I вв. до н. э.) производят на Родосе знаменитого «Лаокоона».

«Лаокоон» полон самого потрясающего, могучего пафоса. Художники прельстились рассказом Софокла о том, как Лаокоон был умерщвлен змеями вместе со своими незаконно прижитыми детьми; змеи эти были ниспосланы разгневанным Аполлоном[6] за осквернение священной рощи. Лаокоон, очевидно, стоял у жертвенника, два сына прислуживали ему. Прилетевший змей скрутил сразу и отца, и детей. Трагизм и благородство группы Ниобы не могут совершенно быть сопоставленными с Лаокооном. Здесь столько театрального блеска и глубочайшего реализма, что невольно думаешь о желании авторов блеснуть познаниями по анатомии и схватить ритм движения во время судорожной боли. Эффект этот настолько же грубоват, как груба игра того актера, который вздумал бы, изображая Отелло, душить Дездемону на сцене, не задернув полога у кровати. Искусство никогда не приблизится силой чувственного момента к натуре; движение, предшествующее такому моменту и последующее, напротив того, искусство может изобразить чуть ли не более характерно, чем они проявляются в действительности. Наконец, чисто художественное чувство артиста должно подсказать ему, что поиск красоты в искаженных болью и физическими страданиями членах, следовательно в их неестественных, случайных положениях, едва ли составляет задачу искусства. Каждое безобразие, как явление патологическое, есть дело случая и нуждается гораздо более в помощи врача, чем художника. К сожалению, в настоящее время слишком много места отводят именно этой патологии.

Хотя до нас дошел не оригинал, а копия, и притом неверно реставрированная, но все-таки «Лаокоон» остался чудесной анатомической вещью, настолько классической, что г. Фо в своем превосходном атласе поместил даже препарированного «Лаокоона». Впрочем, реализм оригинала так велик, что чувство этим не оскорбляется, как оскорбилось бы оно, если такой эксперимент проделать ну хотя с Венерой Милосской.

Интересна и скульптурная группа двух других родосских мастеров, Аполлония и Тауриска (II–I вв. до н. э.), носящая название «Фарнезский бык».

Фарнезский бык – тоже мифологическая трагедия. Два сына Антиопы, рожденные ею от связи с Зевсом, привязывают к рогам быка Дирцею, царицу Фив, за жестокое обращение с их матерью. Довольно нескладный миф породил нескладную группу, в которой хотя отделка частей и хороша, но в общем чрезвычайная нескладица. Фигура Дирцеи прелестна и грациозна, драпировка складок проста, изящна, но почему она сидит перед быком и тот хочет раздавить ее копытами, неизвестно. Бык превосходен во всех отношениях.

В параллель с родосской развивалась пергамская школа. Она достигла замечательных результатов. Победы пергамцев над галлами воодушевили пергамских художников, и они взялись за изображения эпизодов из битв. Кому не известны превосходные статуи умирающего галла и галла, заколовшего свою жену и убивающего себя, во избежание плена? Долгое время первую статую принимали за гладиатора, а последнюю группу – за Арию и Цецина Пета[7].

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/d/de/Venus_de_Milo_Louvre_Ma399-02b.jpg

Неизвестный автор. Венера Милосская. Около 130–100 года до н. э.

Во второй половине семидесятых годов близ Пергама были произведены раскопки, обогатившие Берлинский музей неоценимыми сокровищами. Найдены горельефы удивительной красоты, так что их смело сравнивают даже с парфенонскими.

Особенно поражают обломки колоссального горельефа «Битвы богов», мощью своих форм напоминающие Микеланджело. Это, несомненно, выше галлов, хотя бы по своим благородным традициям. Битва богов с титанами – сам по себе величественный сюжет, и он нашел в себе достойных исполнителей в Пергаме. И. С. Тургенев так описывает свое впечатление: «…Все эти то лучезарные, то грозные, живые, мертвые, торжествующие, гибнущие фигуры, эти извивы чешуйчатых змеиных колец, эти распростертые крылья, эти орлы, эти кони, оружие, щиты, эти летучие одежды, эти пальмы и эти тела, красивейшие человеческие тела во всех положениях, смелых до невероятности, стройных до музыки, все эти разнообразнейшие выражения лиц, беззаветные движения членов, это торжество злобы и отчаяния, и веселость божественная, и божественная жестокость, все это небо и вся эта земля – это мир, целый мир, перед откровением которого невольный холод восторга и благоговения пробегает по жилам…»

Восторженность дилетанта-художника здесь не перешла через край; его восторги разделяются специалистами, и с каждым годом за Пергамской школой признается первенствующее значение.

Аттала I, пергамский царь, названный немецким историком Т. Моммзеном в его истории Рима Лаврентием Медичи классического мира, сумел воспользоваться благоприятными художественными влияниями своей эпохи и сгруппировал в Пергаме удивительные образцы творчества.

Скульптура здесь уже принимает исторический характер: борьба с варварами слишком сильно поражала умы современников – они пожелали увековечить свои победы, идеализируя позу, они искали реального племенного сходства, достигая поразительных результатов. Пергамцы не пренебрегали реализмом родосцев, облагораживали его, руководствуясь лучшими традициями великих предшественников.

Изучение пергамских памятников занимает теперь более всего мир ученых и художников. В хаотических обломках мрамора разбираться нелегко, и только постепенно выяснилось взаимодействие фигур Зевса, Афины, Геи. Несомненно установлено одно положение: во II веке до нашей эры, в период падения эллинского искусства, в Пергаме царила школа, не только с честью продолжавшая дело праксителей и фидиев, но внесшая в историю искусств совершенно самобытные, превосходные элементы; изучать Пергамскую школу художникам настолько же необходимо, как изучать Лисиппа, Микеланджело и Рафаэля.

XI

Превосходны были последние вспышки греческого искусства во времена гегемонии над ней Римской империи. Внешняя выработка телесной организации достигает удивительной силы. Равновесие пропорций и ритм движений – верх совершенства. Но, к сожалению, это работа более рассудка, чем вдохновения.

В эту эпоху появляется много изображений гермафродитов. Нельзя сказать, чтобы в подобных статуях играла исключительную роль чувственность. Скульпторы не старались изобразить физиологическое уродство: они стремились дать идеальное слияние форм юноши с чисто упругими формами невинной девушки, хотя в знаменитом изваянии Поликлета на эту тему фигура не лишена сладострастного сонного движения. На фресках Помпей и Геркуланума очень часто можно встретить гермафродитов.

Знаменитый Ватиканский торс, от которого в восторг приходил Микеланджело, признается копией с Лисиппова оригинала и был сработан Аполлонием. Микеланджело восхищала та припухлость и та, если можно так выразиться, подчеркнутость мускулатуры, которая была не чужда и ему. Но эта копия, вероятно, была далека от оригинала, так как ее отнюдь нельзя поставить наравне с вековечными изваяниями мастеров. Стоит сравнить ее с парфенонскими фронтонами, чтобы найти в ней неопределенность и даже дряблость мускулов. В такой же мере несовершенен Геркулес Фарнезский Гликона, тоже копия с Лисиппа. И тут мускулы напоминают бугры и холмы, и только при известной дозе художественного воображения можно понять, что это не утрировка. Если мускулатура Геркулеса такова во время отдыха, какой же должна быть при физическом напряжении! Лисипп не мог ваять так, и причина утрировки лежит, несомненно, на копиисте.

Не менее этого Геракла славится статуя Клеомена (I в. до н. э.), известная под именем Венеры Медицейской. Бесконечное количество копий, рассеянных по всему миру, лучше всяких слов говорит о необычайной грации и изяществе этой если и не идеально художественной, то прелестнейшей из античных статуй.

Венера только что возникла из пены морской – на ней нет даже ее чарующего пояса. Это не купание ее, как у Праксителя, это именно рожденье, на что намекает и крохотный амур, усевшийся у ее ног верхом на дельфине. Стыдливый жест рук, прикрывающих наготу, плохо вяжется с общей вызывающей экспрессией лица, чувственной полуулыбкой и далеко не невинным взглядом. Но как горделиво хороша ее головка, если смотреть на нее анфас и несколько снизу. Богини тут нет, но есть женщина удивительной красоты. Все просто, легко, гармонично, весело. Пухленькая кисть левой руки замечательна по красоте очертаний. Прическа более чем кокетлива, и некоторая ее небрежность придает статуе еще более характерности.

Наряду с ней приходится сказать и о луврской, или Венере Милосской, – этом необычайно высоком создании неизвестного автора, перед которым меркнет и мельчает Венера Медицейская. Она даже не дошла до нас целиком: обе руки отломаны, и мы не знаем и не можем догадаться, как приставить их к торсу[8]. Но отсутствие рук не мешает торсу блистать необычайной божественной красой. Это богиня в полном значении слова, перед которой можно возжигать алтари и молиться. Вот как описывает наш лирик-поэт впечатление, произведенное на него этой статуей в Лувре:

«Из одежд, спустившихся до бедер прелестнейшим изгибом, выцветает нежно молодой, холодной кожей сдержанное тело богини. Это бархатный, прохладный и упругий завиток раннего цветка, навстречу первому лучу, только что разорвавшего тесную оболочку. До него не только не касалось ничье дыханье, самая заря не успела уронить на него свою радостную слезу. Богиня не кокетничает, не ищет нравиться. Пленительный изгиб тела явился сам собою вследствие змеиной гибкости членов. Она ступила на левую ногу, нижняя часть торса повинуется движению, а верхняя – ищет равновесия. Обойдите ее всю и, затаив дыхание, любуйтесь невыразимой свежестью стана и девственно строгой пышностью груди, которая как бы оспоривает место у несколько прижатой правой руки, этой чуткой, упругой, треугольной складкой, образовавшейся сзади, под правой мышкой. Что ни новая точка зрения – то новые изгибы тончайших, совершеннейших линий. А эта несколько приподнятая, полуоборотом влево смотрящая голова? Вблизи, снизу вверх, кажется, будто несколько закинутые, слегка вьющиеся волосы собраны торопливо в узел. Но отойдите несколько по галерее, чтобы можно было видеть пробор, и убедитесь, что его расчесывали грации. Только они умеют так скромно кокетничать. О красоте лица говорить нечего. Гордое сознание всепобеждающей власти дышит в разрезе губ и глаз, в воздушных очертаниях ноздрей. Но и эта гордость не жизненный нарост известных убеждений, нарост угловатый, всегда оскорбляющий глаз, как бы искусно, тщательно ни был скрываем, – это выражение, присущее самому явлению. Это гордость прекрасного коня, могучего льва, пышного павлина, распустившегося цветка. Что касается до мысли художника, ее тут нет. Художник не существует, он весь перешел в богиню, в свою Венеру Победительницу. Ни на чем глаз не отыщет тени преднамеренности; все, что вам невольно поет мрамор, говорит богиня, а не художник. Только такое искусство чисто и свято, все остальное – его профанация. Ее обе руки отбиты: правая выше локтя, левая почти у самого плеча, по приподнятым округлостям которого видно, что рука была в вытянутом положении. Думают, будто победительница держала в этой руке копье. Но об этом даже подумать страшно и больно. Что ни вообрази, сейчас нарушается стройное единство идеала, находящегося перед глазами. Того, кто осмелится сюда прибавить что-либо, – будь он сам Канона или Торвальдсен, – надо выставить к позорному столбу общественного презрения…»

XII

Уменье «видеть» сказывается очень резко в живописи, тут уже недостаточно уловить одну форму, рисунок – нужно понять перспективу. В этом отношении художественное чутье греков не поднялось до колоссальной высоты их пластики. Миловидные грациозные линии их рисунка говорят о ясном представлении форм, но ни линейной, ни воздушной перспективы еще не уловлено.

Конечно, первое проявление живописи – раскраска тела симметричными полосами и затем цветная роспись посуды. Фигуры, появившиеся на красных глиняных горшках темными силуэтами, представляют, так сказать, плоский барельеф: они не выходят из обычных рамок скульптурного орнамента и, не представляя самостоятельного художественного произведения, служат побочной деталью, украшением. Поэтому, когда впоследствии живопись перешла к изображению более грандиозных сюжетов, она уже не могла отрешиться от известной условности тесных рамок барельефа. Круглая форма сосуда заставляла художника обращать внимание не на общее пятно, а на выработку отдельных частей. Отсюда явилось неуменье схватывать в картине одно целое. Поверхностное увлечение внешностью, скользящая внимательность грека, схватывавшего поражающий его красотой форм образ и не вникавшего во внутреннюю, психическую его сторону, слишком сильно приковывали его взгляд к отдельной прелести деталей и не позволяли ему сосредоточиваться на одном пункте. Лицо изображаемого героя не составляло центра художественного произведения, это была одна из деталей, которой не отдавалось особенного предпочтения. Красота торса была даже понятнее греку, чем сложная экспрессия лица. Ритм тела предпочитался внутренней эмоции, которая стала выдвигаться на первый план только впоследствии, когда искусство вступило на почву христианства.

Ремесленный характер росписи посуды, несмотря на ясный веселый пошиб, с которым он практиковался, вследствие раз навсегда установленной формы, несколько архаичен, только ко времени позднейшего процветания греческого искусства развертывается во всей красоте и, наконец, при Перикле достигает высоты самостоятельного искусства, перестает быть простой росписью и украшением.

Нельзя думать, чтобы греки обладали особенными средствами для своих живописных работ. Напротив, художественный их материал был весьма скуден, и Плиний уверяет, что в древности употребляли всего-навсего четыре краски: желтую, черную, белую и красную. Тем не менее греки, как известно, умели достигать и этой неполной гаммой замечательных результатов.

Опуская имена всех полумифических живописцев, мы начнем перечень греческих художников с Полигнота (V в. до н. э.), уроженца острова Фазоса, изменившего укоренившимся традициям и сделавшего крупный шаг вперед. Он стал работать на деревянных досках и расписал Дельфийский храм и Пропилеи. Его «Сошествие Одиссея в ад» – ряд строго выполненных композиций – в высшей степени понравилось грекам. Когда Полигнот отказался от платы за свои труды, амфиктионы дали ему право на бесплатное проживание во всей Греции, куда бы он ни приходил. Одновременно с ним славился Аполлодор (V в. до н. э.), превосходно владевший светом, отлично понявший законы его градации.

Но громкой славой пользовался особенно ученик его Зевксис (V в. до н. э.), представитель так называемой Ионийской школы, зародившейся в Малой Азии и отличавшейся мягкостью контуров и красок. Соперничая в искусстве со своим товарищем Паррасием, он отрешился совершенно от условности и писал, подчиняясь более всего натуре. Создавая идеальные типы, он старался выискивать среди окружающих подходящие характерные черты и сливать их в одно целое. Писав по заказу жителей Кротоны Елену, он взял себе натурой пять красивейших девушек города, совмещая в своей картине все те совершенства, которыми была полна каждая из них. Известен анекдот о Зевксисе, написавшем виноград так живо, что птицы слетались его клевать. Паррасий, в свою очередь написавший занавес, который задергивал картину, обманул реальностью изображения самого Зевксиса. Анекдот этот может вызвать невольное соображение о том, что знаменитые художники, рабски подражая натуре, мало заботились о выборе модели, довольствуясь сравнительно дешевыми эффектами, – Зевксис превосходил Паррасия в тонах, значительно уступая ему в рисунке. Голова и конечности изображений Зевксиса были тяжеловаты сравнительно с торсом. Картины его, вероятно, были велики, так как изображения у него обыкновенно превышали естественный рост. Паррасий, напротив, если и не имел блестящего колорита, то отличался превосходным рисунком. В его вещах есть уже прямые намеки на воздушную перспективу, так как Плиний указывает на замечательную округлость тел в его картинах. Уверяли, что он умел схватывать характерные национальные черты афинян, совмещая в изображении их и тщеславие, и высокомерие, и подобострастие, и застенчивость. Его изображения богов славились по всей Греции, а множество превосходных эскизов, оставшихся после его смерти, могли бы послужить учебником для художников. Самомнение у Зевксиса и Паррасия было развито до того, что первый дарил свои картины, говоря, что нет таких сокровищ, которыми они могли бы быть оценены, а второй называл себя сыном Аполлона и, блестя золотом и пурпуром, появлялся на народных празднествах.

Но достойного соперника себе встретил Паррасий в лице Тиманфа (V–IV вв. до н. э.). Тиманф победил его на конкурсе, хотя Паррасий и не признал себя побежденным. Тиманф был художник-психолог. Перед его картинами зрители задумывались невольно. Особенно славилось его «Жертвоприношение Ифигении», где он закутал голову ее отца покрывалом, предоставляя зрителю вообразить муки искаженного скорбью лица. Недосказанность тут как раз у места: впасть в реализм Лаокоона автор, очевидно, не хотел[9].

Но рука об руку с Ионийской школой идет Сикионская школа, правда не обладающая мягким колоритом первой, но зато силой рисунка и строгой выработкой значительно ее превосходящая.

Здесь реализму служили гораздо чище. Эвфранор (IV в. до н. э.), сикионец, написал Тесея и, сравнивая его с Тесеем Паррасия, сказал: «Его Тесей вырос на розах, а мой – на говядине». Слова эти совершенно ясно характеризуют основные принципы школ.

Самым блестящим представителем сикионцев можно назвать придворного живописца Александра Великого – Апеллеса (370 до н. э. – 306 до н. э.), который, соединяя все достоинства своей школы, сумел в то же время блестящим колоритом превзойти Ионийскую школу. «Ни одного дня без черты!» – говаривал он и, руководствуясь этим правилом, вырабатывал превосходный рисунок. Чувство меры было ему присуще: он никогда не зарабатывался, не записывал картин. «Протоген и я, – говорил он про своего знаменитого родосского современника, – оба хорошие художники, и он, может быть, был бы выше меня, если б умел вовремя остановиться». Степень выработки их рисунка достигала высшей степени совершенства. Когда однажды Апеллес приехал на Родос к Протогену и, не застав его дома, не пожелал сказать своего имени, он только набросал на доске контур фигуры. По возвращении домой Протоген сразу узнал гениальную руку гостя, с которым лично не был знаком. Но, пораженный красотой наброска, он, в свою очередь, выискал и добавил новые красоты в этом контуре. Апеллес, снова не застав его и увидев новый набросок, сделал третий эскиз, перед которым преклонился Протоген. Этот эскиз служил предметом изумления современников и, перевезенный в Рим, погиб при Августе во время пожара дворца.

Грация Апеллесова рисунка превосходила все виденное дотоле. Поэтому его картина, изображающая Афродиту и Граций, особенно славилась в Элладе.

Молодое, энергичное лицо всемирного завоевателя тоже удавалось Апеллесу, и только один он получил право писать его портреты. Он идеализировал в нем мощь и силу, давал ему в десницу перуны Зевса. Александр был горячо к нему привязан; Апеллес был влюблен в Кампаспу, одну из наложниц его; несмотря на слезы Кампаспы, Александр ее отдал художнику, и результатом этого подарка явилась знаменитая картина – «Венера Анадиомена», то есть выходящая из волн. Он строго держался правды и, как известно, переписал котурну, когда сапожник заметил ему неверное расположение ремней. Написав несколько трактатов о живописи, Апеллес одарил в то же время художников изобретением превосходного лака, с помощью которого можно было сохранять картины в течение веков.

До нас не дошли картины эллинских мастеров, кроме кое-каких фресок да расписных ваз; мы верим на слово Плинию и прочим писателям древности; мы думаем, что картины могли быть, при всех их перспективных неточностях, прекрасны. Иначе чем бы восхищались целые города, обладавшие тонким вкусом изящного, воспитанные на превосходной скульптуре. Мы знаем, что в последние периоды живописцы писали энкаустикой, то есть восковыми красками, имевшими то преимущество перед масляными, что они не имеют отблеска.

Ясное и чистое представление художественной идеи нередко затемнялось у греков аллегориями – этим противным и ложным жанром. Мы знаем, например, о картине Апеллеса «Клевета». На троне сидит властитель с ослиными ушами; перед ним – юноша, которого тащит за волосы Клевета вместе с Незнанием и Подозрением. Впереди идет Зависть, истощенная, бледная, с злобными глазами, а сзади – Раскаяние в трауре и слезах.

Каким уважением пользовались вещи великих мастеров, видно из того, что когда Деметрий Полиоркет осадил Родос и ему пришлось брать город именно с той стороны, где помещалась мастерская Протогена (IV в. до н. э.) и где находилась его знаменитая картина «Охотник с собакой», то он, из боязни повредить студию, отказался от осады. В память об этом родосцы продали оставшиеся стенобитные орудия и на полученные деньги поставили чудовищную статую Колосса Родосского. Но грекам не чужды были и легкие жанровые вещи. Пиреикус, стоявший во главе этой рипарографии, превосходно писал цирюльни, чеботарни, рыночные сцены с ослами и телегами; картины его ценились в огромные суммы. Жанровые сцены писались иногда в очень незначительном размере: Калликлес писал вещи всего в три вершка высотой, которые, впрочем, по мастерству не уступали большим композициям.

Наконец известно, что в Элладе большим распространением пользовалась мозаика, перешедшая от простых наборных узоров пола к сложным мифологическим сюжетам. В Сиракузах у Гиэрона II был корабль, пол которого украшался сценами из «Илиады», работы пергамца Соза.

XIII

По описаниям и статуям мы имеем полное и ясное представление о греческом костюме, который со времен Гомера до позднейших времен мало изменился, и только после века Перикла, когда наступило измельчание эллинской расы, азиатская роскошь сменила простоту, которая может служить идеальным образцом легкой одежды. Вся одежда грека состояла из двух четырехугольных кусков материи, из которых костюм не выкраивался, а составлялся искусным сочетанием складок. Нижняя одежда – рубашка и верхняя – плащ. Делались они из превосходной аттической шерсти или из льна и носились соответственно временам года. Пестрые персидские материи, финикийские пурпурные и шелковые считались уже роскошью. Но белый цвет греки носили предпочтительнее, расцвечивая по подолу каймами хитрого орнамента, очень красивого и изящного.

Отличительные свойства характера ионийцев и спартанцев сказались сразу на их костюме. Спартанцы слишком просто смотрели на человеческое тело, и если ионийцы не решались долго изображать женщину совершенно обнаженной, то в Спарте не считалось неприличным собирать молодежь в гимназиях, мальчиков и девочек, совершенно нагими. Они считали излишним красить материю и брали ее такой, какой она выходила с ткацкого станка. Щегольства тут не было и в помине. Мужчина довольствовался одним плащом – гиматионом, которым запахивался через левое плечо спины и, пропуская под правою мышкой, чтобы сделать свободным движение правой руки, закреплял на левом же плече свободный конец. Мужская рубашка – хитон – представляла такой же кусок материи, согнутый пополам, с прорезом на сгибе для руки и сшитый на противоположной стороне с прорезом для другой руки. Наверху хитон схватывался надплечной пряжкой и на талии стягивался поясом; рукавов почти никогда не было, и в отличие от восточного он едва доходил до колен. Впоследствии спартанцы взяли у афинян хламиду, короткий плащ, который привился потом и у кельтов, и у германцев. Носили ее во время походов, на праздниках и по преимуществу молодые люди.

Если гиматион был в большинстве случаев мужской одеждой, то женщины употребляли хитон, доходивший до полу. Женская кокетливость сумела и из этого простого куска ткани сделать удивительно красивую одежду только одной способностью красиво располагать складки. Хитоны эти обыкновенно бывали или с откидным верхом, который образовался от излишней материи, или с выпуском свободного, богатыми складками лежавшего переда.

Девушки носили более короткие хитоны, которые они спускали при гимнастике и борьбе с одного плеча и отвертывали снизу настолько, что подол оставался значительно выше колена. Такой костюм тоже шел чрезвычайно к стройному телосложению гречанок.

Афинянин, более склонный к тонкому вкусу красоты, предпочитал длинные восточные одежды и, удлинив плащи до шлейфа, поневоле принужден был заботиться о красивом расположении складок. Изучение этих складок пришлось внести в гимназическую программу. Ради большей красоты и удобства придумали вшивать в углы одежды гирьки, иногда замаскированные кистями. Оттягивая складки книзу, гирьки заставляли материю обрисовывать данную форму более ясно. Дорожные плащи были, конечно, несравненно короче и более удобны по простоте.

Женщины у афинян щеголяли тоже в хитоне, делая его настолько длинным, что приходилось надевать уже не один, а два пояса, делая двойной выпуск. Малоазийская форма была по преимуществу принята ими, хотя впоследствии привились и дорийские костюмы. Последние, не сшивные, допускали свободу в расположении складок и отворотов, что, конечно, нравилось женщинам. Они его перепоясывали самым разнообразным способом, то выпуская складки с боков, то делая фальшивые рукава. Расшитые края выпусков превратили верхнюю часть хитона в отдельную безрукавку, надетую на юбку. Цвет хитонов колебался между желтым, коричневым, пурпурным, голубым, зеленым и красным, но предпочтительно всему остальному употреблялся белый цвет. Иногда гиматион надевался одного цвета, а хитон другого. Украшения каймы не переходили границ и всегда были самые умеренные.

Головной убор грека составлял только естественную необходимость и надевался только при дожде или на солнце; в тени – в садах Академии и в портиках – шляп не надевали. Тем не менее мужские головные уборы были в Греции очень разнообразны. Тут были шляпы войлочные широкополые, с мягкими, завороченными то кверху, то книзу полями; были шляпы вроде монашеской скуфьи, которые носили больные; порой шляпа напоминала гриб с остроконечной верхушкой. Их плели иногда из соломы, иногда красили. Солдаты, охотники и путешественники носили узкополые шляпы петасос. Женщины носили сетки, обручи, покрывала и колпаки. Замужние женщины прикрепляли к косе прозрачное покрывало. От солнца они закрывались обыкновенно зонтиками, очень изящными, складными, чисто восточной формы.

Обувь греки носили все, как только вступали в возмужалость. Мальчики и девочки ходили босиком, но взрослые, выходя из дома, надевали сапоги. Первоначальная их форма был обычный тип сандалии, распространенной на Востоке, то есть простой подошвы, подвязанной к ступне ремнями. Постепенно совершенствуясь и закрывая краями лодыжку, сандалии перешли в открытый башмак, а затем в высокий полусапог со шнуровкой, который надевался поверх чулка. Охотники, путешественники и ремесленники носили совсем высокую обувь, подбитую гвоздями. Представляя одну из главнейших частей одежды, обувь обратила на себя особенное внимание грека, и как ни странно сказать, но самым модным, изящным сапогом был спартанский, и его ставили наряду с превосходной малоазийской обувью. Дамы еще более занимались обувью, надевая цветные башмачки с металлическими украшениями.

Всякое излишнее убранство считалось для мужчины неприличным. Спартанцы под страхом наказания запрещали своим гражданам носить украшения. Позволялось заботиться только о своей шевелюре. Большая, окладистая борода и густые вьющиеся волосы считались лучшим украшением мужчины. Спартанцы брили иногда себе усы. Стриженые волосы были признаком худого рода. Но со времен македонского владычества стали брить бороду и завивать волосы в мелкие кудри или стричь их почти под гребенку. Единственная драгоценная вещь, которую мог носить мужчина, – это перстни, да и то в Спарте они были железные. Главнейшее их назначение – печать. Спартанцы носили простые трости и дорожные посохи, афиняне – такие же трости, но с отделанными набалдашниками; впоследствии афинская аристократия нашла, что ходить с посохом – признак дурного тона, и оставила его совершенно.

Но зато было предоставлено женщинам полное раздолье в изобретениях всевозможных подробностей туалета. Низенькие ростом надевали башмаки на пробочной высокой подошве, высокие ходили на тонких подошвах, низко опустив голову, чтобы казаться ниже. Стан одевался в строфион – нечто вроде нашего корсета. Худоба бедер пополнялась подложенными турнюрами. При выдававшемся животе надевали искусственные груди. Подкрашиванье бровей и щек сообщало желаемый цвет лицу. Словом, делалось все, что практикуется и до сих пор ежедневно пред нашими глазами. Бесконечное разнообразие мелких ювелирных изделий дополняло прихотливый туалет гречанок. Изящные сережки в виде повиснувшей капли с подвесками из жемчуга и золота, превосходного типа головные булавки, ожерелья с драгоценными каменьями, браслеты, головные обручи, застежки, гребни, зеркала, опахала – все это делало обширный туалетный ассортимент женщины почти столь же разнообразным, как и нынешний, и составляло полнейший контраст с убожеством рабочего класса.

XIV

Ребенок-эллин рос окруженный игрушками, обвешанный амулетами «от дурного глаза», полуодетый, в силу условий климата у спартанцев в маленькую хламиду, у афинян – в рубашку и сандалии. На пятом году афинская девочка посвящалась Артемиде и, одетая в оранжевое платье, становилась безотлучной обитательницей гинекеума. Мальчики в Спарте, приучаемые к физическим страданиям, приводились ежегодно пред алтарь Артемиды и бичевались там самым немилосердным образом. В Спарте мальчики и девочки воспитывались вместе; в Афинах женское общество существовало только для женатых. В восемнадцать лет афинянин считался совершеннолетним, он надевал общегражданский костюм, стриг волосы, становился участником пирушек – любимейших афинских времяпровождений.

Стремление к красоте сказалось у греков даже в манере есть и пить. Увенчанные миртом, фиалками, розами, омытые духами, полураздетые, лежа на покатом диване, они пили вино, растворив его «водою трезвой». Флейтщицы, танцовщицы, гетеры в душистых венках, как и гости, пополняли недостаток женского общества. Спартанцы презирали эти оргии и, сходясь на общественный скудный обед, в котором принимали участие все граждане, никогда не затягивали его на несколько часов.

Совместное воспитание обоих полов обусловливало в Спарте и ранние браки. По старинному обычаю, общему многим народностям, жених «умыкал» невесту, потихоньку выкрадывая ее, впрочем по обоюдному согласию и своих, и ее родителей. Спрятав ее у своих знакомых, он тайком навещал ее, остриженную, одетую в мужское платье. Когда он снимал с нее пояс – символ девственности – она становилась его женой, но вступала в дом мужа только долгое время спустя.

Афиняне справляли свадьбы несравненно торжественнее. На обручении приносились жертвы царю богов Зевсу и его супруге; невесте отрезали один локон, посвящая его божеству.

Перед свадьбой устраивалось омовение в бане и пирушка (девичник и мальчишник). На свадебный пир жених и невеста являлись в роскошных платьях. По окончании еды жених сажал невесту на повозку между собой и дружкой, зажигали факелы, и поезд с пением и флейтами двигался по городу. Дышло повозки потом торжественно сжигали. Молодые визитов не делали, но сами принимали родственников, которые являлись к ним в предшествии мальчика с факелом и в сопровождении девочки, несшей подарки в корзине на голове.

Суровая строгость спартанской обрядности как нельзя более шла к похоронам. Афинское обыкновение – нанимать плакальщиц, которые причитали у покойника, когда он лежал еще дома, и нести его с пением, музыкой и факелами до могилы – не было принято у лакедемонян. Они просто завертывали мертвеца в кусок пурпуровой ткани и усыпали его цветами и лавровыми листьями. На похоронах присутствовали только ближайшие родственники и друзья. В знак горя остригали себе волосы, обсыпали голову пеплом, надевали траур.

В свободной Греции, где кастовых различий не было, костюм не имел тех строго определенных границ, в какие он был заключен на Востоке. Жрецы, умевшие всюду составить свой замкнутый круг руководителей народа, здесь, в Элладе, теряли свою важность и были только государственными чиновниками, справлявшими свою службу и соблюдавшими раз установленные законом формы жертвоприношений. Каждому гражданину предоставлялось иметь свое убеждение о богах и жертвоприношениях. Требовалось безусловное благочестие по отношению к главе Олимпа Зевсу, и искренняя вера в него была, без всяких сомнений, не напускная. Жрецы пользовались в народе несомненным уважением, так как избирательная система возводила в это звание людей безупречной нравственности и даже наружности: жрец даже по внешнему облику должен был напоминать божество. В общественных собраниях и театрах они имели право на первые места. Если в наше время духовенство всеми силами старается изолировать себя от всех сует мира, то в Греции, наоборот, жрец был представителем гражданственности.

Жрецы ходили в широких цветных, иногда пурпурных одеждах, в венке и повязке особенной формы; порой при богослужении они переодевались в женские костюмы и даже надевали на себя маски, как это было, например, при совершении пресловутых элевзинских мистерий.

Жрецы тоже подчинялись установленному костюму; храмовая же прислуга, от которой требовалась только безупречная внешность, была более свободна в выборе одеяния.

Таинственной торжественностью отличались предсказания Дельфийского оракула. Множество жертв и омовений предшествовали доступу в святая святых. Жрецы кропили у входа допускаемых святой водой при громе труб и литавр. Вопрошавший, в лучшем своем платье, в венках, с лавровой ветвью в руке, трепетно вступал в полутемный алтарь. Пифия – девственница не моложе пятидесяти лет – в длинном хитоне с открытыми рукавами, в богатой мантии и башмаках, пережевывая лавровые листья и пробуя воду из священного источника, садилась с распущенными волосами на увитый цветами треножник. Пары, поднимавшиеся из-под него, одурманивали жрицу, и она неистово бормотала обрывки фраз, произвольно толкуемых жрецами. Выходя из святилища, снова приносили жертвы и шли домой, в свой город, в венках, где и вешали их в храме Феба.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/5/55/Athena_Herakles_Staatliche_Antikensammlungen_2301_A_full.jpg

Вазописец Андокид. Греческая красно-фигурная амфора с изображением Геракла и Афины. Около 520 года до н. э.

Выше было сказано, что каждый гражданин мог приносить жертвоприношения. Единственное условие обряда была греческая одежда, которую должен был надевать совершавший священнослужение, и форма молитвы, установленная религиозной традицией. При обращении к Зевсу поднимали руки вверх ладонями, запрокидывая голову к небу. Когда молились Посейдону, простирали руки по направлению к морю; а обращаясь к Аиду и Гекате, ударяли ногой о землю.

Суеверие, нечуждое Элладе, породило шайки оборванцев, бродивших по стране и выдававших себя за носителей божественных тайн. Они показывали фокусы вроде тех, какими и теперь угощают зрителей в Индии бродячие престидижитаторы[10], кричали о бедствиях, пророчествовали, собирали обильную дань с малодушных и, развратничая по дороге, шли из города в город для новых проделок и мошенничеств.

XV

Наиболее блистательным торжеством были общественные игры, имевшие в своем учреждении и культурные и государственные принципы. Ко дню игр вся Греция собиралась в назначенное место. Ехали представители провинций на пышных колесницах, в роскошных одеждах. Шли герольды, жезлоносцы. Весь народ был в праздничных одеяниях и безо всякого вооружения: игры были настолько священны, что грек не мог в период их поднимать оружия. Все усобицы на это время прекращались, и все внимание народа переходило в лицезрение борцов – этой выставки общественных сил за последнее четырехлетие. Олимпийские, немейские, пифийские, истмийские игры вырабатывали воинов-атлетов, безупречных в рукопашной борьбе. Победившему возлагали поверх повязки венок, народ забрасывал его цветами, и это было для него единственной наградой.

Частные игры отдельных народностей порой выполнялись только женщинами, каковы были Гереи – празднества в честь Геры, устраиваемые в Элиде через каждые пять лет. Сюда на состязания выходили только девушки в коротких хитонах. Победительница получала масличную ветвь и имела право на выставку своей статуи.

Женщины принимали также участие на празднествах Больших и Малых Панафиней, совершаемых в Афинах через каждые три года. Впрочем, на торжестве в честь покровительницы города принимал участие обыкновенно весь народ, включая детей. Вслед за бесконечной вереницей хоров везли на катках лодку с желтой одеждой богини, сотканной афинскими свободными девушками. Последние шли тут же, с корзинами и дарами на головах, а сзади них – рабыни с зонтиками, жертвенниками, стульями. Воины шли в блестящем вооружении, старцы с оливами в руках, классы ремесленников под представительством выборных. По возложении одежды в храме участвующие шли на состязание: скакали, боролись, пели. Наградой победителю был глиняный сосуд со священным маслом.

Торжественные обряды со стройным пением кантов, ответными песнями хоров, костюмами и масками, соответствующими изображаемым лицам, послужили началом мистерий, а следовательно, и драматических представлений.

Порой и жрец надевал маску. В деревнях способ изменять физиономии был еще более упрощен: просто вымазывали лицо себе сажей и винной гущей. Венки и гирлянды из плюща и тростника служили непременными атрибутами сатиров на празднествах Диониса. Со времен Эсхила появились маски, заменявшие теперешнее гримирование. Комедия и трагедия, введенные на сцену, потребовали портретных масок, которые впоследствии были воспрещены. Чтобы случайным сходством не напомнить какого-нибудь высокого сановника, маски стали изготовляться с безобразно искривленным ртом. Огромная шевелюра парика делала голову чрезвычайно несоразмерной, и потому актеру приходилось прибегать к высоким котурнам для увеличения роста и подкладыванию под платье подушек. Кроме того, комические актеры были снабжены такими атрибутами, что остается под сомнением, были ли допускаемы на представления женщины не только на сцену, но даже в качестве зрительниц.

Сначала театры были переносные. Только при Перикле явился первый каменный театр, послуживший прототипом дальнейших построек такого рода.

На помощь постройке призывали природу, избирая террасовидную площадь для амфитеатра. Сравняв и вырубив уступы для сиденья, устраивали внизу, в центре круга, места для хора, а сзади него ставили сцену. Скамьи сидений обыкновенно облицовывались мрамором, а верхний ярус увенчивался колоннадой. Места были нумерованные во избежание тесноты и беспорядков. Хор вмещал посередине алтарь Диониса. Сцена представляла небольшую площадку и в сущности была устроена несравненно целесообразнее, чем две тысячи лет спустя при английской Елизавете. При Шекспире, как известно, декораций не существовало, а ставился столб с надписью: Франция, море, степь, остальное предоставлялось воображению зрителей. Греки изобрели периакты – трехгранные вращающиеся призмы, каждая сторона которых изображала известную декорацию. Зрители видели одну только грань стоящих по бокам призм. В антракте легкий поворот на оси превращал лагерь в лес или город, смотря по надобности. Клисфен усовершенствовал еще более декорационное искусство и ввел сложные сценические машины.

Концертные залы, или одеоны, представляли круглое здание с зонтикообразной крышей и круглой эстрадой посередине. Стадии – помещения для бега и состязаний в борьбе, ипподромы – места для скачек, – все это устраивалось пышно и роскошно.

Ипподромы были менее колоссальны, чем в Риме; общественные и частные бани тоже уступали римским, но, несомненно, были изящны и целесообразны, как все носившее отпечаток эллинского вкуса. Большой зал с куполом, верхним светом и бассейном посередине составлял центр здания, с боков шли раздевалки, помещения различных душей. Так как на баню смотрели как на гигиеническую потребность, то правительство, вероятно, поддерживало общественные бани субсидией.

Особое внимание обращалось греками на гимназии, под наружными портиками которых гуляли афиняне, в нишах риторы читали лекции своим ученикам, а во внутренних помещениях юноши совершенствовались в борьбе. Гимназии были устроены роскошно. Там были палестры для упражнений в борьбе, залы для натираний песком, одеваний, раздеваний, холодных ванн, теплых бань. Все это обносилось перистилем и было более чем внушительных размеров.

XVI

Тонкий вкус грека блистательно сказался на обиходной домашней утвари и предметах роскоши. Заимствовав с Востока форму сосуда, он впоследствии развил ее в блестящую греческую вазу с изображениями не только отдельных фигур, но и сложных мифологических сюжетов. Долгое пристрастие к восточным и египетским образцам, быть может, объясняется отвращением грека к ремеслу – этой нижайшей ступени искусства. В Спарте Ликург запретил какие бы то ни было ремесленные занятия. Свободный дух афинян, напротив того, уравнивая сословия, радушно распахнул объятия для иностранцев-мастеров, дал им гражданскую равноправность. Проследя историю керамики, можно ясно заметить постепенное освобождение грека от заимствованных форм и стремление к независимости. Формы греческих ваз V столетия не заставляют желать ничего лучшего и могут служить идеалом в своем роде.

Но и самые простые, обыденные вещи трактовались в Элладе с поразительной красотой. Чистота профилей повседневного глиняного кувшина не заставляет желать ничего лучшего. Все эти гидрии, пифои, амфоры – маленькие искусства. Что же касается кухонных котлов, ведер, умывальников, сифонов, мисок, плошек, сковород и всякой кухонной утвари, то, судя по раскопкам Помпеи, можно смело сказать, что все это было несравненно изящнее, чем у нас. Столовая сервировка со всевозможными соусниками и подставками для мяса, рыбы, зелени, компотов и подливок была благородна по своим формам. Роскошь в позднейшие периоды была такова, что огромные кратеры, сосуды с ручками, в которых подавали вино, смешанное со снегом или ледяной водой, – и те сплошь делались из серебра с превосходной чеканкой. Кубки для питья изготовлялись не только из золота, серебра, но и из цветного стекла и драгоценных камней. Кубкам придавались разнообразные формы, часто переходившие в форму рога. Особенно в этом роде изделий были сильны греки. Выходя из идеи обыкновенного турьего рога, они умели придать своим сосудам удивительный характер самого чистого стиля, заканчивая их днища снаружи орлиной головой, овечьей мордой, сфинксом. При обработке золотых корзин для фруктов и цветов мастера искусно подражали плетенью из соломы и тростника. Самое плетение отнюдь не уступало нашему современному, и наши корзинщики могут смело завидовать вкусу эллинов.

Дорогая мебель, которой афиняне наполняли свои дома, была тоже восточного происхождения и смахивала то на египетскую, то на ассирийскую. Она выработалась впоследствии в более или менее оригинальный тип, но особенного разнообразия не представляет.

Спартанцы, заставлявшие спать мужчин на камыше без подушек, конечно, не способствовали развитию мебельного искусства, зато в Афинах и колониях роскошные ложа, стулья, столы представляли явление обыденное в достаточных классах. За недорогую цену, тридцать драхм, можно было купить превосходный бронзовый стол с изображениями сатиров и звериными головами. Кресла и стулья снабжались мягкими подушками или покрывались шкурами. Столы были очень низки, иногда ниже диванов, так как предназначались только для еды, а есть было принято лежа. Ели руками, без скатертей, салфеток, ножей и вилок, заменяя ложки выеденной краюшкой, вытирая руки о хлебный мякиш. Шкафов, как и на Востоке, у греков не было, а были ларцы и сундучки, хитро раскрашенные, иногда сработанные из кости или металла. Металлические художественные изделия имели, конечно, огромный сбыт в военном быту при обработке разных щитов, панцирей и мечей. Разные беотийские, коринфские, аттические шлемы, с гребнями и без гребней, с подвижными забралами, варьировались на тысячу ладов. Чешуйчатые кирасы, нагрудники, наспинники и набрюшники, поножи – все это давно нам известно по стереотипным изображениям классических воинов. Мечи, схожие по наружности с нашими тесаками и охотничьими кинжалами, отличались строгой отделкой. Гораздо проще были луки и копья.

Лирика, созданная музыкой ходячих рапсодов, получила свой аккомпанемент для речитатива от самого Феба. И лира, и кифара в древности были очень тяжелы и только впоследствии приобрели легкую форму. Лира и флейта признавались единственными инструментами, достойными грека, остальные эпигонии, барбитоны, тригононы были предоставлены выходцам из Азии и Африки. Во время танцев употреблялись кимвалы, тамбурины и кроталы (кастаньеты).

XVII

Прудон сказал, что истинный художник тот, кто всего лучше отвечает требованиям современников. Художники играют, поют, рисуют не лично для себя, но для общества. Они громкое эхо артистических вдохновений целой нации: они то же, что певчие в церкви: выразители чувств не своих, но всей группы прихожан. Греческое искусство выработало идеальную скульптуру, создав предварительно живой, ходячий, идеально слитый человеческий организм. Им легко было черпать идеи для своих атлетов, им, окруженным живыми их подобиями. Мы, так далеко ушедшие вперед, должны черпать идеалы красоты у греков, работать не с натуры, но с готовых оригиналов. Наш век не имеет возможности и надобности выработать живое тело до степени развития борцов олимпиад.

Сдержанная простота греческих произведений искусств устранила всякую приторность, которой обладают позднейшие стили. Поэтому искусство Эллады вечно, оно достояние всех наций. В нем таится самая сущность данной идеи и взгляда, все детали и подробности устранены и откинуты. Деталь – дело моды и вкуса. Отсюда вековечность и прямая трезвость искусства греков. Грек, положив на столб балку, образовал колоннаду, которая и составила его архитектурный тип. Римлянин приделал к колоннаде арку, германец – стрельчатые верхушки. Получились превосходные постройки, но они все не лишены претензии. Чистота, истинно художественная девственность мотива при дальнейшей разработке уступили место грандиозной фантазии, желанию подействовать на воображение, удивить размером или тканью металлических кружев, охвативших со всех сторон здание. Когда чистое миросозерцание грека пало, разом пало и искусство.

Замечательно, что греки боялись уродливых форм и изображений. Если Гомер не постеснялся изобразить Терсита и не пожалел на него красок, если мифология рассказывает очень некрасивые подробности про гарпий, то скульптура всегда старалась быть на высоте своего призвания и не решалась трактовать ужасных изображений, родственных Востоку. И в то же время греки не стеснялись выводить на сцену актеров в уродливых масках, с такими невозможно уродливыми атрибутами, что женщинам неприлично было находиться в театре.

Эллада была святым, чистым гимном искусству. Рим – могучий металлический отзвук Эллады, лишенный первичной чистоты и беспритязательности. Самый характер грека не мог породить таких невозможных натур, как Камбис, Нерон, Гелиогобал. Он дал нам хитро пронырливый тип Одиссея, поэтичную, строгую фигуру его жены, славного Перикла, блестящую Аспасию, закаленного мудростию Солона. Нельзя сказать, чтобы умственный размах эллина был глубок, он тонок, художествен, но касается слишком внешней формы. Их девиз – искусство для искусства. Диалектическая тонкость и парадокс – любимая точка их философских словопрений. Шутливое, легкое воззрение на жизнь заставило их вечно играть и жизнью, и религией, и политикой, и философией – и недаром египетский жрец сказал Салону: «О, греки, греки, вы настоящие дети!..»

2

Рим

В ЭТОЙ ГЛАВЕ

Страна

• Рим можно сравнить с меценатом с огромным вкусом, сознающим свое мировое величие. Рим – воплощенная тенденция. Но рассудочность его развилась с таким величием, с такой полнотой, что стиль его может быть поставлен дивным историческим типом и может служить предметом искреннего удивления для потомства.

Обряды и учреждения

• Основная идея Рима – покорность главе рода, покорность безусловная, слепая. Он был единственный собственник состояния семьи. Но рядом с властью отца, чуть ли не на равной степени уважения в семье, стояла мать семейства.

Архитектура

• Первичные постройки циклопического характера представляют беспорядочное нагромождение каменных глыб с воротами, образованными наклонно поставленными каменными столбами, с поперечным брусом поверх них. Но потом острые углы камней стали срезать и, наконец, дошли до употребления клинообразных камней; арка явилась самостоятельным детищем италийских народов. Постройки чисто архитектурного характера явились только после присоединения Греции, во II веке до Р. X.

Живопись

• Живопись в Риме, как правило, использовалась для оформления внутренней части помещений, то есть носила традиционный для римлян прикладной, практический характер.

I

Если мы сравним Элладу с юным, увлекающимся художником-поэтом, то Рим можно сравнить с меценатом с огромным вкусом, сознающим свое мировое величие. Он не снисходит сам до искусства, он искусство приноравливает к себе, к своим потребностям. Полное отсутствие художественной фантазии не помешало ему применить искусства к будничным, практическим сторонам жизни. Он раздвинул мелкие, низкие храмы и дворцы Греции в колоссальные постройки, элементы античного искусства приноровил к реальным требованиям своей страны, подчинил уму и рассудку то, над чем в Элладе работало внутреннее чувство и фантазия. В Греции нет тенденции и следа. Рим – воплощенная тенденция. Но рассудочность его развилась с таким величием, с такой полнотой, что стиль его может быть поставлен дивным историческим типом и может служить предметом искреннего удивления для потомства.

Гораздо более чистых элементов художественного творчества проявила Этрурия, которая служит как бы переходным звеном от Греции к Риму. Пеласгические племена, вытесненные дорийцами за море, переходят на Апеннинский полуостров и, смешиваясь с туземцами, несут сюда свою культуру. Те же циклопические постройки возникают и здесь, но только новый каменный материал – апеннинский известняк и туф – дает новые структивные комбинации. Вытесанные клиньями камни соединяют дугой стены над воротами и дают примитивное представление свода, прототипом которого служил портик Эфиопской пирамиды в Мероэ. Здесь не соблюден закон сводчатой постройки, но это дает мотив изобрести его[11]. С течением веков искусство Этрурии, совершенствуясь, идет по следам Греции, создавая четырехугольные храмы с тремя целлами, наосом и пронаосом. Изящная простота редко расставленных колонн дает так называемый тосканский ордер. В произведениях пластики чувствуется восточный азиатский характер: та же приземистость, та же мускулатура, поворот плеч анфас, а лица в профиль. Но зато до каких благородных форм развивается в Этрурии керамика. Терракотовые вазы с множеством фантастических фигур указывают на мощный полет художественного творчества этрусков, до которого Рим никогда не возвысился.

Стилизм Рима проявился пышнее всего в архитектуре. Этрусские и эллинские формы были им приняты в самых роскошных проявлениях. Коринфская вычурная капитель пришлась как раз по душе римлянину. Колоннада – его любимый структивный мотив. И внутренние, и внешние пространства стали заполняться галереями. Величавость и могучесть свода развились до монументального величия.

Громадность построек не пугала римлянина: ему не казалось невозможным провести огромный акведук, по которому вода бежала бы за много верст прямо к центру города. Арка была мотивом и памятника, и моста, и театра. Аркада становилась на аркаду, причем в детальной обработке внешностей художественное воображение не подсказывало ему новых форм: он заимствовал из Греции кривые архитравы. Сводчатая кладка по мере своего развития обратилась наконец в купол и полукупол, венчающий полукруглые ниши. Римлянин очень щедр на украшения, он рассыпает их всюду, не придерживаясь тонкой строгости греческого вкуса. Подобно тому как в синтаксисе каждая фраза римской речи строго рассчитана на эффект общего, помимо своего внутреннего, характера, так и в римском зодчестве отдельная постройка приносится в жертву общему впечатлению целой совокупности зданий. Форум составлялся по тщательно обдуманной декорации. Нередко декоратором делали саму природу, чему немало способствовала гористая местность окрестностей Рима. В Тиволи храм Весты поставлен на край обрыва с явным намерением произвести театральный эффект пейзажа. Подчинение такой декоративности могло, конечно, повести искусство к неудержимому произволу, но римляне, по крайней мере в лучшую пору расцвета своего искусства, избежали этого такой строгой приверженностью канону в выработке архитектурных форм, что монотонность их стиля впадает в школьный, сухой педантизм. Практичность римлянина подчинила себе и пластику: она низвела ее до степени иллюстрации. Римлянин признавал за скульптурой портрет или изображение какого-нибудь исторического события, не задаваясь никакими отвлеченными идеями.

При раскопках Помпеи мы встречаем воздушные, мягкие, игривые формы позднегреческого искусства. Самобытная отделка эллинских форм уже бестолкова и утрачивает свою чистоту. Декоративностью, и притом весьма легкой, залита Помпея. Здания рассчитаны на дополнение прелестей очаровательной природы.

При изучении искусства Эллады вместе с тем изучают и историю ее быта, так как искусство вошло в плоть и кровь грека. Изучая быт римлян, мы замечаем, что у них искусство отходит на второй план: их стройные мировые идеалы выражаются в могучем законодательстве, в стремлениях к определенным идеалам государства. Оттого-то история Рима так полна мощными характерами, образцами беззаветной жертвы ради принципа государственности. Весь Рим словно составляет одну железную волю.

Греки и римляне, несмотря на ближайшее соседство, представляют резкие контрасты: их характеры совершенно самобытны. Воззрения их на один и тот же предмет нередко диаметрально противоположны. То, что у греков чтилось, то не заслуживало внимания у римлян; то, что Рим клеймил как порок, в Греции считалось чуть не за доблесть. Римлянин смотрел на характер меркантильного грека (идеалом которого был хитроумный Одиссей) с более возвышенной точки зрения: отчасти так, быть может, как мы смотрим на жида-фактора. Но и грек смеялся, в свой черед, над чванством римлянина, над отсутствием в нем истинного художественного чутья, над тем, что он корчил из себя мецената, над тем даже, что он за модный язык взял язык греческий, оставив свой, родной, для плебса.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/8/85/Meister_des_Portr%C3%A4ts_des_Paquius_Proculus_001.jpg/800px-Meister_des_Portr%C3%A4ts_des_Paquius_Proculus_001.jpg

Семейная пара. Фреска из Помпей, I век

Абсолютная власть отца в каждой семье породила такую же абсолютную власть в государстве. Данный магистрат (должностное лицо) пользовался неограниченной властью в своей сфере: неповиновение ему влекло за собой смертную казнь. Правда, тот же магистрат, сложив с себя свою должность, делался ответственным перед законом за свои проступки, но, пока он был на своем месте, власть его была неограниченна.

Нигде предания, быть может, не чтились так свято, как в Риме: обычай предков был главным руководителем политической жизни, всякое новшество принималось с неудовольствием, на реформатора смотрели как на преступника, которого рано или поздно покарает гнев богов.

Нельзя сказать, что характер римлянина был симпатичен. Он был слишком жесток, даже неуклюж. Рим был тираном идеи и, достигая данную цель, доводил ее до конца, не стесняясь никаких средств. Но, пока растление не коснулось Рима, пока вслед за тем новый, свежий христианский элемент не пошатнул старый Олимп, до тех пор он крепко держался своей приверженности к традиционной покорности раз выработанных принципов.

Основная идея Рима – покорность главе рода, покорность безусловная, слепая. Он был единственный собственник состояния семьи, он мог утопить безобразного ребенка, мог кинуть его на произвол судьбы только потому, что он родился, окруженный неблагоприятными пророчествами птицегадателей. Взрослый сын не выходил из-под отцовского начала: власть отца во всей силе оставалась до самой смерти владыки или прекращалась с лишением его прав состояния. Сын мог приобрести состояние, но оно принадлежало отцу. Но едва только сын вступал в исполнение обязанностей гражданина, отец склонялся перед его властью. Старый полководец Фабий Максим Кунктатор, занимавший низшую должность относительно своего сына – консула, однажды получил от последнего грозный приказ – сойти с лошади при встрече, как того требовало постановление закона. И тот с радостью повиновался, сказав, что искреннее его желание – видеть сына, точно исполняющего должность, порученную ему Римом.

II

Но рядом с властью отца, чуть ли не на равной степени уважения в семье, стояла мать семейства, признаваемая как госпожа – domina. На ней лежало управление всем домом, за нее стоял закон и ограничивал от своеволия мужа. Отец, распоряжавшийся детьми и рабами как домашней утварью и вьючным скотом, имевший право умертвить новорожденного или подкинуть, он преклонялся перед могущественным противодействием материнской любви. На женщину – матрону – целиком возложена была в Риме обязанность воспитания детей. Отсюда то огромное влияние, которое имела женщина в семье и которым она никогда не пользовалась не только на Востоке, но даже и в Греции. Нестесненное отношение полов в Риме вело к свободному заключению браков по взаимной склонности и любви. Брачная жизнь освящалась, так сказать, законом, потому что холостяки платили особую подать, но, конечно, свобода браков распространялась только на свободные классы, а рабам предоставлялось просто сожительство. Законный же брак был двух родов: в одном случае жена освобождалась от власти своего отца и переходила во власть мужа, меняя свое девическое имя на новое и принося с собой приданое; в другом случае она не выходила из своего рода и сохраняла за собой права и преимущества.

Брачный церемониал, как всюду у народов древности, и особенно там, где в семье первенствующий голос принадлежит женщине, был обставлен множеством суеверий, примет и обрядов. Назначив задолго день брака, наблюдали со страхом и трепетом за теми приметами, которые несет с собой масса случайностей в широком разливе городской жизни.

Облачное небо, змея, заползшая в дом, крик петуха в неурочное время – все это влекло за собой всевозможные догадки и прорицания. После помолвки, то есть торжественного предложения со стороны жениха, родители или опекуны невесты созывали родственников своих и жениховых на пышный обед. Это было одно из самых светлых торжеств Рима, и сам траур снимался на этот день. День брачного торжества начинался опять-таки с гаданий. Невеста соблюдала трогательный и глубоко осмысленный обряд посвящения своих детских любимых вещей домашним богам – пенатам. В присутствии десяти свидетелей заключался брачный контракт, причем невеста выражала свое желание. Развод практиковался в Риме очень часто и не преследовался законом, потому-то разводы были так часты. Жена переходила в законную власть мужа через год после брачного обряда, если она в течение этого времени ни разу три ночи подряд не ночевала вне дома. Чистота брака хотя и соблюдалась первое время у римлян очень строго, но во времена цезаризма, при общем упадке нравственности, на неверность жены смотрели как на дело обычное и даже необходимое. Целый хвост поклонников считался признаком ума и красоты в большом свете, хотя и тогда мы встречаем примеры исключительные благородного целомудрия матрон.

III

Появление на свет младенца влекло, конечно, за собой целый ряд необходимых обрядов. Новорожденного пеленали, клали в колыбель, на девятый или восьмой день давали имя, причем ребенок получал в дар всевозможные амулеты: мечи с именем отца, топорики с именем матери, изображения животных, звездочек, все это навязывалось на шнурок и надевалось на шею, немаловажную роль играла золотая ладанка, присущая, впрочем, только ребенку аристократического семейства. Выбор имени был делом сложным; в Риме не практиковался греческий обычай называть ребенка в честь отца или деда. Здесь существовало фамильное имя, nomen, которым равно назывались мужчины и женщины, принадлежавшие к одному племени, но в то же время каждый член семьи носил свой собственный pronomen, которых в Риме было очень немного – не более двадцати. Кроме того, существовали еще прозвища, присущие нередко целому роду, например, к имени знаменитого поэта Публия Овидия присоединено было прозвание Толстоносый. Поэт Гораций имел прозвище Вислоухий. Громкое имя Цицерона произошло от той случайности, что у его прадеда была бородавка с горошину величиной. Эти прозвища обыкновенно употреблялись в общежитии; pronomen составляло исключительную черту вежливого, почтительного обращения.

Когда ребенок начинал твердо стоять на ножках, на него надевали так называемую тогу, отороченную пурпуром, что опять-таки, подобно ладанке, было присуще только знатным семьям. Выйдя из попечения матери, ребенок начинал учиться в школах, куда ходил в сопровождении раба и где учились мальчики и девочки вместе. Собственно домашнее воспитание было более нравственное, чем образовательное: детям внушали религиозность, развивали патриотизм, учили ездить верхом, плавать и стрелять. Задачи римского воспитания были несколько иные, чем в Греции. Греки развивали не только силу, но и грацию и пластичность движения.

Рим требовал от гражданина только воинских доблестей, которые были идеалом всех добродетелей. Как это ни странно, но курс наук в римских школах для девочек был более обширен, чем для мальчиков. К обычному курсу чтения и письма, кое-каких знаний по арифметике да, быть может, по истории для девочек присоединялось искусство пения.

Впоследствии, когда греческое влияние сказалось во всей силе, в школах был введен греческий язык; до той поры греческие классики изучались в переводах, вероятно, плохих и грубых. Мальчики шли в школу лет семи.

Изучение чтения и письма представляло легкость потому уже, что слова писались так же, как произносились. У практических римлян быстрота письма ценилась более, чем каллиграфия. Самый процесс преподавания велся довольно строго. Если мальчик пропускал при учении одну букву, его секли. Один поэт рассказывает, что, еще прежде чем запоют петухи, воздух Рима оглашался криками мальчишек, наказуемых школьными учителями, и только впоследствии, в I столетии до Р. X., этот жестокий обычай был отменен.

В шестнадцать лет юноша снимал с себя ладанку, посвящал ее пенатам, детскую тогу сменял на взрослую тогу и в этом белоснежном одеянии шел в Капитолий вместе с молодыми людьми, справлявшими в тот же день свое совершеннолетие, и там приносил установленные жертвы.

IV

Если отец семьи имел неограниченную власть над детьми, то какова же была его власть относительно рабов! До нас дошел возмутительный рассказ о знаменитом Поллионе, любителе морских миног, которых он прикармливал человеческим мясом. Известен случай, когда на званом обеде в присутствии императора Августа раб нечаянно разбил драгоценный хрустальный сосуд; Поллион приказал бросить его в садок к миногам, и даже просьбы самого Августа не тронули почтенного патриция. Тогда взбешенный император, перебив всю хрустальную посуду, велел швырнуть ее в садок. Как в Греции гражданина карал закон не только за смерть раба, но и за жестокое обращение с ним, так римский закон предоставлял господину поступать со своим невольником решительно, как ему будет угодно. В первые времена Рима раб считался чуть ли не членом семьи: ел и пил со своим господином, да и работал наравне с ним; но впоследствии могущество Рима развило и жестокость; равномерно с богатством стало возрастать и число рабов, доставлявшихся отовсюду из самых дальних провинций империи. Отсюда дешевизна рабов: беднейший римлянин мог купить раба за бесценок. Жестокосердность их властителя простиралась до того, что старых, увечных рабов продавали за гроши, отрывая таким образом нередко от семьи и родины старика, которому оставалось прожить уже очень недолго.

Плутарх с негодованием говорит: «Я не продам своего рабочего вола, если он стар; как же я продам бедного старика за ничтожную монету, – это будет равно бесполезно и для меня, и для покупателя». Понятно, почему в Риме сложилась поговорка, что у каждого человека столько врагов, сколько рабов. Положение несчастных было в большинстве случаев возмутительно: их даже на работы отправляли скованными, у ворот раб-привратник сидел на цепи, как собака. Кашель, чихание во время работы наказывались ударами плети. Их секли прутьями, бичами, ременными кнутами с острыми крючками на концах, которые при экзекуции вырывали кусками мясо. Чтобы наказуемые не могли сопротивляться, их подвешивали к потолку, оттягивая ноги тяжелым грузом. Смертная казнь для рабов практиковалась почти всегда в одном виде: их распинали на кресте, так как крест считался самым позорным орудием пытки. Казни этой подвергались грабители с большой дороги, разбойники, воры, мошенники и вообще враги государства низшего сорта, которых (по выражению Ренана) римляне не удостаивали чести усекновения мечом. Потому-то и Христос был приговорен к крестной смерти и экзекуцию над ним поручили римским солдатам как людям отменно сведущим в человекоубийстве.

Основная идея крестной смерти состояла не в том, чтобы убить осужденного нанесением ему решительных ударов, ран, а в том, чтобы, пригвоздив негодного раба к позорному столбу за руки, которых он не умел употребить в дело, оставить его на этом дереве гнить.

Пища для рабов выдавалась самая грубая – полусгнившая маслина, иногда соленая рыба и уксус, хлеб в зерне, которое они должны были сами молоть. Одежда была примитивная, и черные невольники нередко ходили в одном полотняном переднике. Но у римских оптиматов, владевших иногда двадцатью тысячами и более рабов, нередко рабская свита ходила в разноцветных одеждах или соответствовавших той партии цирка, к которой принадлежал их владелец, или представлявших их национальный костюм, свойственный их далекой, восточной или полуденной, родине. Конечно, все сельские работы были возложены на рабов; конечно, работы эти были еще тяжелее, чем городские. Попасть в категорию сельских рабов считалось наказанием, которое практиковалось в том же виде еще не так давно в Южных штатах Америки, где рабы в наказание вызывались на хлопчатобумажные плантации.

Жестокосердость римского характера невольно разделялась даже матронами: они так же хладнокровно, как и мужья, отсылали рабов и рабынь для наказания и на смерть. Римские дамы даже сами обладали некоторым орудием пытки – острой иглой, которой они прокалывали ладони несчастным девушкам, нечаянно выдернувшим волосок во время причесывания головы матроны. Во время туалета рабыни были обнажены до пояса именно из-за того, чтобы удобнее было дамам царапать и колоть им шею и плечи. Овидий возмущается такими нравами, говоря, что несчастные горничные, обливаясь слезами и кровью, проклиная в душе своих властительниц, принуждены убирать им волосы или раскрашивать им щеки.

Если в Греции возможно было бегство раба из одного государства в другое, из-за скученности и малоземельности этих государств, особенно в военное время, то в Римской империи, ввиду единства власти и закона, а также и обширности территории, подобное бегство было физически невозможно.

Беглому рабу никто не имел права дать приюта; на рабах нередко, как теперь на собаках, был надет ошейник с именем владельца и обещанием награды за его поимку и привод к господину[12].

К высшему разряду рабов принадлежали управляющие, секретари, чтецы, надзиратели и даже воспитатели детей и художники, а к числу последних причисляли танцовщиков и докторов. В сонме рабов содержалось огромное количество мальчиков, преимущественно хорошеньких, роскошно одетых, украшенных перстнями, служивших за столом и в спальне. Для забав существовали толпы карликов и уродцев, даже юродивых. (Последнее не чуждо и нам: еще в очень недавнюю пору в помещичьих домах содержалась нередко целая фаланга дур и шутов.) По мере перехода от простоты к роскоши категории рабов увеличивались, специализировались и в конце концов дали даже образованный класс рабов, к которым пришла учиться аристократия.

V

То уважение, каким пользовалась римская женщина и в семье, и даже в государстве, влияние, которое она оказывала на детей и мужа, ставили ее на высокую ступень общественного положения. Институт весталок, учрежденный в глубокой древности и официально введенный Нумой Помпилием, представляет ту высшую степень общественной иерархии, которую могла в Риме занять женщина. В весталки, как известно, избирались только свободно рожденные девицы от 6- до 10-летнего возраста. Девочки должны были быть красивы, свободны от телесных недостатков. Верховный римский жрец брал, как пленницу, избранную девушку из родительского дома, произнося при этом обычную фразу: «Тебя, возлюбленная, похищаю».

Эпитет этот – возлюбленная – был присущ весталкам во все время их служения. В случае несогласия родителей отдать девушку вербовка совершалась с помощью жребия. Поступив в храм Весты, девочка десяти лет училась у старших весталок, готовя себя к тому высокому служению, к которому ее обрекла судьба; следующие 10 лет она служила как жрица в храме, ненарушимо храня обет девственности и поддерживая огонь на алтаре. Выйдя через тридцать лет из монастыря Весты, она имела право вступить в брак; впрочем, бракосочетания весталок были редки. Женщина в тридцать шесть – сорок лет, при южном, скоро увядающем типе, едва ли могла найти, несмотря на высокое положение, мужа. Действительно, общественное положение весталки было настолько высоко, что при встрече с нею на улице ей с почтением давал дорогу сам консул и его ликторы с почтением преклоняли свои головы. Случайная встреча с ней освобождала преступника от казни. Ей доверяли высшие государственные тайны, завещания. Свидетельства весталки принимались без присяги. Протекции ее добивались важнейшие чиновники государства. За оскорбление весталок назначалась смертная казнь. Они были полные властительницы своего имущественного ценза, имели право на самые почетные места в театрах, ездили по улицам на своих колесницах, а когда шли пешком, ликтор расчищал перед ними дорогу.

Но взамен за этот почет девушка несла огромную ответственность за свое служение в храме: если огонь потухал в алтаре – виновную нещадно секли, причем экзекуцию должен был совершать сам верховный жрец. Еще более ужасным образом наказывалось нарушение обета безбрачия. Виновного засекали плетью насмерть, а девушку уводили на так называемое «поле нечестивых» и здесь, обрезав волосы, бросали в яму, где она, замурованная, должна была умирать голодной смертью; обряд этого зарывания сопровождался большой торжественностью.

Первой весталкою в Риме считалась мать Ромула и Рема Рея Сильвия, дети которой произошли, как известно, от бога. Весталок при Нуме было всего четыре, затем было прибавлено еще две, и вплоть до падения Римской империи это число шесть оставалось тем же. Одежда весталок состояла из длинного, вышитого по краям пурпуром костюма, с широкими головными повязками. Первого марта каждый год возобновлялся огонь на алтаре Весты, причем его добывали трением двух кусков сухого дерева. Девятого мая был праздник Весты; в этот день ни для кого не доступный храм Весты растворял свои двери для женщин, которые без сандалий сходились сюда испросить благословения богини. В сущности, Vesta была богиней домашнего очага. Это была самая популярная богиня, центр семьи, удовлетворявшая как нельзя лучше установившимся издревле принципам чистоты и нравственности.

Взгляд римлянина на богов был совершенно отличен от религиозного воззрения грека. Эллин воплощал богов в человеческие образы; у него боги дрались, мирились, воплощались перед глазами смертных, даже жили среди них. Мифология грека представляет живую, пеструю вереницу рассказов, от которых веет молодостью и свежестью неиспорченной народности.

Римские божества были отвлеченные абстракты, материализация которых была немыслима. Римский миф ограничивался тем, что у простой смертной, в силу благоволения к ней какого-либо бога, рождался мальчик, который совершал изумительные подвиги и оканчивал жизнь таким же странным образом, как и родился; тогда его начинали боготворить, считая, что почестями, воздаваемыми умершим, можно принести успокоение душе великого человека.

Культ мертвых в Риме был чрезвычайно прост и логичен. Умершие люди переселялись в мрачное подземное убежище, где жили, или, вернее, прозябали, на сонных берегах спокойной Леты, печальные, полные меланхолии, надеясь на изменение участи своей к лучшему только в силу молитв оставшихся на земле родственников.

Величайшим горем и несчастьем считалось в римской семье пренебрежение панихидами: это было оскорбление не только тени усопшего, но и всего загробного мира. Почести умершему воздавались на домашнем алтаре пенатов. Неженатый римлянин, явившись в загробное царство холостяком, наносил оскорбление душам предков, и все с презрением отворачивались от него. Потому-то нечестьем и преступлением считалась холостая жизнь.

Вообще отношения римлян к своим божествам были не лишены того меркантильного практического духа, который был им так присущ. Молитва божеству, жертвоприношение ему были своего рода взяткой, за которую бог обязан был ниспосылать благоденствие. Традиционный долг ограничивался внешним совершением обрядов – произнесением молитв. Внутренней религиозной веры римский культ не требовал – боги хотят, чтобы им приносили жертвы, отчего же это не исполнить, тем более что за исполнение этого следует награда? Отсюда практическая уловка – обойти старые установления, заменив их одной внешней формой. Если по обряду требовалось принести известное количество голов животных в жертву, то не все ли равно принести такое же количество голов чесноку; если требуется принести тельце – возможно сделать облик его из теста.

Боги у римлянина были где-то в стороне; унылые, недовольные, не имевшие внешнего облика, они тем не менее были более чем многочисленны. На первый взгляд сонм римских божеств имеет много общего с греческим Олимпом, но это сходство исчезает при внимательном рассмотрении.

Культ Рима был, без сомнения, самостоятельным и основные принципы имел в далеком прошлом, задолго до общения с Грецией. Римлянам были не чужды общие представления арийских племен о божественных силах природы. Конечно, на первом плане в Риме стоял Юпитер – громовержец, тот же греческий Зевс, затем шла Веста, Марс – покровитель брани, Геркулес – греческий полубог, пользовавшиеся в Риме большим почетом, Церера – покровительница полей, Минерва, Юнона, Диана, Венера, Сатурн, Нептун и Меркурий – все эти божества отчасти брали у греков некоторые атрибуты, но формировались самостоятельно, приноравливаясь к потребностям и нравам Рима. Внешняя картинность и блеск религиозных процессий, как и вообще страсть ко всяким зрелищам, были присущи настолько жителям Апеннинского полуострова, что, пожалуй, мы можем уловить их и теперь в итальянской приверженности к религиозным процессиям и служениям главы католицизма. Главнейшими жрецами древности считались жрецы Юпитера, Марса и Квиринала (божества римского копейщика вообще). Служение женским божествам совершалось женами жрецов. При первых царях высшим жрецом был, конечно, сам представитель власти, а высшей жрицей – его жена.

VI

Постепенное увеличение численности алтарей повело за собой расширение коллегии жрецов – высших хранителей религиозных знаний, посредников между людьми и богами. Наиболее древней коллегией считалась коллегия авгуров, или ауспициев. Обязанность авгуров заключалась в том, чтобы с помощью наблюдений за полетом и криком птиц возвещать волю богов. Издавна укоренившееся правило – не начинать никакого важного дела, не испросив предварительно мнения божества, повело, конечно, к усиленному развитию авгурства. Позднее, когда религиозность утратила свою первоначальную чистоту, вера в авгуров пошатнулась, и они лишились своего значения. Другой класс жрецов, вероятно перешедший в Рим из Этрурии, – институт гаруспициев был отчасти схож с предыдущим институтом. Гаруспики гадали по внутренностям животных, приносимых в жертву; коллегии их разрастались все больше и приобрели при конце республики такое значение, что без них не обходилось ни одно жертвоприношение; они считали себя несравненно выше авгуров, предсказания их отличались большей точностью, хотя они и не достигали того почетного положения, которого сумели достигнуть авгуры, в коллегию которых был выбран сам Цицерон.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/d/d1/Pompeii_family_feast_painting_Naples.jpg/1024px-Pompeii_family_feast_painting_Naples.jpg

Банкет или семейная церемония. Помпеи, I век

Огромной важности коллегию, наблюдавшую за календарем, следовательно занимавшуюся астрономией, хранившую священное предание, составляли так называемые понтифексы, успевшие захватить в свою власть высшую иерархическую должность Рима. Коллегия эта состояла из пяти, впоследствии десяти членов. Обычная ассимиляция богов покоренных народов, приобщение их к богам римским повело к обширному распространению всевозможных культов в Риме, и тут практический расчет возможно большего сближения национальностей стоял на первом плане. Храмы греческим, египетским и восточным божествам хотя и породили религиозную терпимость, но вместе с тем повели к совершенному безверию. По мере ослабления религиозного чувства богослужение становилось все помпезнее, жертвоприношения обращались в роскошные пиры, весь религиозный обряд превратился в торжественное зрелище. Восточные культы вторглись в национальную религию настолько, что явилась необходимость остановить этот наплыв формальным образом. Но это не привело ни к чему. С одной стороны, чувственный культ Дебелы, а с другой – всевозможные восточные мистерии и чародейства привлекали к себе массу последователей. Падение нравственности дошло до того, что в конце II и в начале I столетия до Р. X. в Риме появились человеческие жертвоприношения и сенат принужден был обнародовать закон, воспрещающий эти жертвы.

Что касается образа жизни Юпитерова жреца, который стоял так высоко во мнении народа и который был лицом чрезвычайно популярным в эпоху полного расцвета Рима, то он отличался самым строгим формализмом; он не имел права ездить на лошади, не мог даже касаться до нее, так как лошадиная печень считалась ядовитой; он ни до чего нечистого не мог дотронуться: ни до кислого теста во время брожения, ни до собаки, ни до трупа, ни даже до сырого мяса и бобов, так как последние были посвящены подземным богам; на его постель никто не имел права ложиться, кроме него; сам он не мог провести более трех ночей вне дома, должен был стричь волосы и бороду, причем парикмахерские обязанности мог выполнять только свободно рожденный и не иначе как медным инструментом. Обрезки волос и ногтей зарывали под фруктовым деревом; на одежде его нигде не должно быть узла и даже ничего похожего на узел; он не мог себя украсить виноградной лозой, потому что усики ее закручиваются в кольца. Его одежда изготовлялась его женой, вся собственноручно; жениться он мог только однажды законным браком, не имел права развода и в случае смерти жены обязан был оставить свой высокий пост.

Жрица Юноны носила длинную шерстяную одежду, настолько длинную, чтобы нога отнюдь не могла мелькнуть из-под нее; поэтому она не могла всходить на высокую лестницу; ее обувь изготовлялась из шкуры жертвенного животного.

Понтифексы были хранителями общественного религиозного предания в отличие от другой коллегии, заведовавшей богослужением иностранным богам. Главным культом греческой религиозности был в Риме культ Аполлона.

Значительный интерес представляет коллегия фециалов, в которую принимали только высшую аристократию Рима. Коллегия эта была в некотором роде дипломатическим корпусом, фециалы собирались для обсуждения государственных союзов и договоров и для объявления войны. Они исполняли должность представителей нации, приезжая на границу владения того народа, который нарушил раз постановленное условие. Преступив границу римских владений, глава посольства призывал в свидетели Юпитера, что требование его справедливо и что, в противном случае, он никогда не увидит отечества. Недовольство и требование Рима он, по обычаю, выражал первому встречному иноземцу, повторял их у городской заставы, излагал их перед лицом представителей народа на площади; если желаемого ответа для удовлетворения посланников города в течение известного времени не было, фециалы возвращались в римский сенат с донесением. Если сенат находил необходимым объявить войну, то посольство снова ехало на границу и, обмочив копье в крови жертвенного животного, кидало его через границу в присутствии трех свидетелей. Когда римские владения расширились, обряд этот принял совершенно символическую форму и главный фециал бросал копье в «воинственный столб», помещавшийся при одном из храмов Рима. Непосредственное же объявление войны возлагалось на главнокомандующего тех войск, которые были стянуты на границе.

Богослужебный обряд в Риме состоял, как и в Греции, из молитв, жертвоприношений, песен, пиров, игр и плясок.

Жертвенное животное подводилось тихо к алтарю, все украшенное цветами, облитое драгоценными мазями; убивали животное молотом и перерезали ему ножом горло; собранная в сосуд кровь возливалась на алтарь, внутренности, облитые благовонием, сжигались, мясо шло на обед жрецам, а если жертвоприношение было частное, то на домашний обиход. Одежда совершавших религиозные обряды была белая, что обозначало чистоту помыслов; белыми должны были быть и жертвенные животные, кроме тех случаев, когда приносились жертвы подземным богам: для последних избиралось черное животное; молящиеся украшали себе голову венком, если богослужение совершалось по греческому уставу, и покрывали тогой, если служили по уставу римскому. Мужчины в большинстве случаев молились стоя, женщины на коленях, обратившись лицом к востоку; вздымали руки кверху, если молитвы обращались к небожителям, и касались земли, если моления шли по адресу богов подземных. В момент жертвоприношения должно было царствовать глубокое молчание; случайно произнесенное слово могло осквернить святость церемонии. Может быть, ввиду того, чтобы подобное обстоятельство не смутило обряда, был введен обычай играть на флейте. Жертвенных животных, как и везде, выбирали без порока, обращая внимание на его миролюбивый характер, чтобы оно не сопротивлялось у алтаря. Богослужебные игры, установленные еще в древнейшие времена и потребовавшие себе отдельного помещения, впоследствии приняли все более и более широкие размеры, игры затягивались на четыре или на пять дней. Государство и частные люди наперерыв устраивали их, желая добиться популярности. На этой стороне римского быта мы должны остановиться несколько подробнее, так как она характеризует как нельзя лучше дух и характер народности.

VII

«Хлеба и зрелищ!» – вот обычный крик римской черни. Ей зрелища были необходимы, они вошли в ее плоть и кровь. Исторические условия сложились так, что греческие олимпийские состязания приобрели у них характер безнравственный и ужасный. Во имя игр терпелась тирания; устраивая игры, добивались популярности. Цирк – это был главный пульс жизни римского народа.

Первоначально римские игры, конечно, не отличались тем блеском, который им был придан впоследствии, и заключались, подобно греческим, в обычных воинских упражнениях, бегах, кулачном бою, живых и комических сценах. Затем часть игр, перенесенная из Этрурии, начала принимать чисто местный характер, становясь из религиозных народными. В первое время республики устройство игр лежало на обязанности консула, а затем перешло к специально назначенным для этого сановникам – эдилам. Огромные издержки, с которыми было сопряжено устройство зрелищ, должны были быть покрыты большей частью из собственных средств эдилов, почему на эту должность преимущественно выбирались люди, обладавшие чрезмерным богатством. Но впоследствии богатейшие люди принуждены были отказываться от эдильства ввиду тех колоссальных расходов, которых требовали все более и более расширяющиеся программы увеселений. Когда власть над римлянами перешла к императору, то и попечение об играх было возложено на него, для чего и учреждена особая должность заведующего их устройством.

Одной из самых любимых форм увеселений чисто итальянского происхождения были так называемые гладиаторские зрелища, зародившиеся в Этрурии; начались они с варварского обычая умерщвлять на могиле тирана рабов. Огромные богатства высших классов Этрурии давали возможность этрускам предаваться этим безнравственным удовольствиям.

Впоследствии уже рабов не умерщвляли: им предоставляли право биться друг с другом не на жизнь, а на смерть, для чего их специально дрессировали до необычайной крепости мышц. Место действия таких боев с могилы было перенесено на форум, но по мере того как возрастало число и зрителей, и гладиаторов, рамки форума становились тесными, они расширялись все больше и больше, пока наконец огромное, специально приспособленное здание цирка не дало возможности всему Риму удовлетворять свою страсть. Гладиаторы подразделялись на несколько категорий, различавшихся характером оружия и боев. Любимейшими гладиаторами черни были те, одни из которых были вооружены сетью, а другие, их противники, – трезубцами. Один старался поймать в сеть противника, другой же – проколоть трезубцем. Обезоруженный гладиатор, павший на землю, зависел целиком от настроения зрителей, которые могли даровать ему жизнь или смерть; если он был красивый и искусный боец, зрители, махая кусками ткани и аплодируя, требовали пощады побежденному, но, если народ был возбужден, если боец зарекомендовал себя с дурной стороны и ему нельзя было надеяться на пощаду, зрители в молчании делали выразительный, тривиальный жест – большим пальцем правой руки, которым словно давили насекомое, и тогда победитель вонзал свой трезубец в грудь несчастного. Обыкновенно игры начинались процессией, которой предводительствовал консул или император. В процессии везли изображения богов и богинь, высоко поднятые над толпой, в колеснице, запряженной лошадьми, мулами, слонами; дым золотых и серебряных курильниц, огромный хор, толпы жрецов, отряды всадников, клиенты в белых тогах – все это наэлектризовывало толпу при своем появлении на арену, и аплодисменты и дикие вопли сливались в такой бурный взрыв восторга, который мы можем представить только тогда, если скажем, что зрителей в цирке было 250 тысяч. Видоизменения состязаний: и конские скачки, и пешие бои атлетов, и игра в диск, и простая скачка с препятствиями и, наконец, охота, где стравливали диких зверей с людьми или животных между собой, – все это следовало без перерыва одно за другим. До каких грандиозных размеров доходили такие травли, можно судить по тому, что в пятидневной игре при Помпее было убито 410 леопардов и пантер и до 500 львов. При Юлии Цезаре на арену выпускали сразу до 500 львов. Император Август в своих записках упоминает, что им было истреблено в цирке 3 500 слонов. Чтобы яснее предстала картина римских цирковых зрелищ, проследим внимательно конскую скачку – один из популярнейших видов увеселений, который укоренился в Риме настолько, что мы в IX веке по Р. X. еще встречаем римское население, подразделенное на цирковые партии, носившие одежды соответствующего цвета.

VIII

Между холмами Авентинским и Палатинским, в небольшой лощине, вздымается огромное здание цирка. Весь Рим пуст. С самого раннего утра сюда стекались все. Палаццо богачей и бедные лачужки предместья Рима – все прислали сюда своих представителей, до грудных младенцев и столетних стариков включительно: дома остались только больные и умирающие.

Все в праздничных одеждах, с венками на головах. Весь цирк: и колонны, и портики, и аркады – увит гирляндами цветов. Во всю длину ристалища, перерезывая его пополам, тянется продольная линия, целый хребет из алтарей, статуй, групп, обелисков. Здание окружено двумя ярусами ступеней из почерневшего мрамора; эти ступени – партер для аристократии и фундамент для колоссальной деревянной надстройки, которая вмещает на своих скамьях огромное количество зрителей; ни перил, ни ступеней, ни подмостков не видно в этом море одежд; даже Палатинский холм занят народом, завидующим тем счастливцам, которые успели достать в цирке себе место. Они сошлись сюда с восходом солнца, едва его розовые лучи заиграли на фигурных фронтонах Капитолия. Теперь солнце высоко и палит во всю силу южных лучей, раскаляя песок, обливая палящим зноем толпу, с таким удивительным самоотвержением и упорством разместившуюся на припеке, презирающую и пыль, и голод, и жажду.

Побледневшие от усталости, едва не падающие без чувств женщины, с умирающими от жажды детьми на руках или за спиной, с розами в черных волосах, отовсюду стиснутые ревущей, пьяной, возбужденной толпой, беспомощные калеки, раздавленные здоровыми, нахальные женщины, бахвалящиеся своей грубостью, беглые каторжники и воры – словом, весь римский плебс в полном блеске. Подмостки давным-давно переполнены, а новые толпы все прибывают и прибывают.

Недоразумения на словах начинают переходить в ссоры и драки: сталкивают друг друга вниз, лезут через головы вперед, несмотря ни на какие препятствия, бьют друг друга и даже принимаются за ножи, чтобы поудобнее взглянуть на зрелище, которого они ждут с таким нетерпением. Но вот толпа стихает, вдалеке, за стенами цирка, послышались звуки труб и рогов – это Цезарь со свитой выехал из дворца и приближается к цирку. Его семейство, придворные, рабы, клиенты, олимпийские боги – все это сверкает на ярком солнце, медленно, торжественно двигаясь по аллее. Жрецы и консулы с возлияниями и молитвами становятся перед алтарями; белоснежные жертвенные быки падают у подножья алтарей под топором первосвященника – в честь богов, во здравие присутствующих и для благополучного окончания игр.

Ворота, откуда должны появиться колесницы, еще заперты. Два маленьких невольника держат перед ними цепь, завязанную слабым узлом. Между зрителями составляются пари; торопливо занимают свои места предводители партий. Там, в отделении, где стоят беговые колесницы, идет лихорадочная деятельность: великолепных скакунов чистят, вплетают ленты им в гривы, подвязывают хвосты, словами, бичами и цветными одеждами возбуждая нетерпение и беспокойство благородных животных. Колесницы окрашены в четыре цвета партий: зеленый, красный, голубой и белый. Они маленькие, двухколесные. Вожди колесниц тут же, в коротких безрукавках, с гладким шлемом на голове, с обнаженными, обвитыми ремнями ногами и с острым кривым ножом у пояса.

Места в беге для колесниц определяются жребием; раздражение состязателей и зрителей все усиливается. Цезарь занял место в своей ложе, осененной ковровым пологом, шитым золотом по зеленому полю.

В соседних ложах сидят его приближенные, далее жрицы Весты в спущенных покрывалах; напротив – важнейшие сановники города. 600 сенаторов в форменных туниках и черных полусапожках разместились вокруг. Во втором ярусе тянется бесконечный ряд представителей разных религиозных орденов, в пестрых, лучших одеждах. Цезарь давно уже лежит на шелковых подушках, а кортеж, во главе которого он прибыл, все еще движется. Представители города, магистраты, эдилы, патриции – все, отдавая поклон властителю, проходят перед ним и занимают испещренные цветами ложи. В самом низу сплошной цветник. Это места для женщин. Тут воплощение живой красоты может смело поспорить с мраморными идеалами, что стоят тут же. Голубые, белые, зеленые, пурпуровые одежды, веера из павлиньих и страусовых перьев, золото, перламутр, блеск драгоценных камней служат декорацией для великолепных красавиц тибрских дворцов.

Но вот по арене рассыпаются герольды, решетки скрипят, отворяются. Возничие едва сдерживают пыл бешеных коней, рвущихся и вздымающихся на дыбы перед протянутой цепью. Глаза всех впились в императорскую ложу: оттуда должен быть подан сигнал начала скачек; на минуту в цирке воцаряется гробовая тишина – все забыли друг о друге, все шеи вытянуты вперед, все думают об одном: как бы лучше увидеть, ничего не пропустить из предстоящего зрелища. Но вот сверкнул белый платок – цепь упала, грянул марш, и нечеловеческий крик, вырвавшийся из груди зрителей, возвестил всему городу, что скачка началась.

IX

Шестнадцать коней, запряженных по четыре в колеснице, рванулись вперед, подняли тучу пыли и с быстротой ветра понеслись по арене. Возничие всем телом подались вперед, и голосом, и бичом то сдерживая, то понукая пылких скакунов. Тучи песка часто совсем заслоняют собой и коней, и колесницу, которая, вынырнув из этого золотого пыльного тумана, снова пропадает в нем, едва дав зрителям минуту уловить свой цвет и положение. Земля стонет под копытами; скрипя, режут песок катящиеся колеса, мелкие камни, подбрасываемые шипами подков, летят вверх, обсыпая и колесницы, и состязателей.

Все четыре колесницы рядом, ни одна еще не опередила других, и в первый раз они домчались до столбов, которые должны обогнуть. Поворот рискован, надо вовремя перебить друг у друга дорогу, сделать крутую дугу, настолько крутую, что крепкая ось затрещит от поворота. Искусство заключается в том, чтобы придавить колесницу соседа, сбить лошадей, очутиться хоть на голову дальше.

Заворот сделан. «Eugel», – раздается из множества глоток. Первое препятствие пройдено. Пари начинают увеличиваться. На отставших лошадях пот начинает смешиваться с кровью, возница бичует их взмахами ремней со свинцовыми наконечниками, и каждый удар отпечатывается на их теле тонкой полоской. Лошадь, взвившаяся на дыбы от боли слишком чувствительного удара, решает участь состязания. Противник успевает выиграть две, три секунды и перехватить себе первенство.

Зрители все больше и больше начинают принимать участие в скачках. Теперь уже не только мужчины, но и дамы бьются об заклад на свои украшения и драгоценные камни; экипажи, скот, невольники, домашняя утварь – все годно для ставки, лишь бы удовлетворить азарт партий.

И вот общий крик снова вырывается у зрителей, на повороте что-то случилось: какой-то хаос лошадей, колесниц и колес…

Один из возниц с опрокинутой колесницей, запутавшись в вожжах, волочится по песку, силясь острым ножом перерезать упругие вожжи; отставшая колесница случайно или нарочно налетает на него: он раздавлен. Но и новая колесница от удара теряет колесо, и оно, сорвавшись, одно, по инерции, летит вперед, описывая дугу, падая на песок…

Какой-то остряк кричит из ложи: «Держу тысячу, что колесо перегонит!»

Толпа хохочет, и отовсюду летят насмешки на окровавленных, полумертвых состязателей.

Две из упавших лошадей вырвались наконец из хаоса и, с оборванной сбруей и сломанным дышлом, несутся снова вперед, догоняя неповрежденные колесницы, усиливая беспорядок, усложняя этим еще более скачки.

Уже шесть раз две колесницы счастливо объехали цирк, держась наравне друг с другом; обе партии со страхом следят за ними, то печалятся, то ликуют. Почтительные восклицания летят отовсюду, и лошадям, и возницам. Силы противников равны. Кони одинаково выезжены на диво, так же сильны, быстроноги; колеса дымятся, оси воспламенены жаром трения. Зрители, облитые с ног до головы потом и от жара, и от невыносимого зноя, в распущенных одеждах, с сжатыми кулаками и искаженными лицами неистово кричат:

– Десять, сто тысяч за зеленую!..

Последний поворот; вдруг из ближней ложи кто-то ухитрился навести зеркалом на лицо одного из возниц отраженный луч солнца. Голубые, зеленые, желтые звезды вдруг запрыгали перед глазами смущенного состязателя, одно мгновение – и он потерял из глаз и мокрые крупы лошадей, и своего соперника, и волнующийся пыльный амфитеатр, он ничего не видит. Противник уже достигает белой меловой черты, он опередил его на две головы!..

Слышите эти безумные крики! Что за невозможный гвалт и вверху, и внизу! Одни торжествуют победу, другие скрежещут зубами, поднимают к небу кулаки с проклятием на людей и богов.

Победитель, покрытый венками, лентами и шарфами, гордо объезжает цирк, тихонько проводя вспененных коней. Победитель стал свободным человеком, получил полный золота призовой кошелек, драгоценные одежды, золотое кольцо и пальмовую ветвь. О, его торжеству мог бы позавидовать Цезарь!

Песок углажен; ждут нового состязания. Но что это? Какой-то грохот раздался в нижней части цирка. Дикие вопли; все повскакали с мест… Что за ужас! Верхние деревянные подмостки и скамейки, не выдержав напора волнующейся толпы, рухнули, увлекая за собой все сонмище и мужчин, и женщин, и детей; груды тел сыплются на арену: раненые, раздавленные, истекающие кровью, молящие о помощи. Грузные столбы, балки, скамьи с грохотом валятся друг через друга; льет ручьями по мрамору нижних плит горячая кровь, пролившаяся до самой арены. Несчастные с четвертого яруса падают вниз на песок, напрасно силясь схватиться за выступ или перила, в беспощадной борьбе за жизнь верхние давят нижних. Что за крики! Что за стоны и вопли умирающих!

В бешеной суматохе стремится народ к выходам, карабкаясь по уступам кверху, спрыгивая вниз, заботясь только о себе, покупая свое спасение ценою жизни ближнего…

Через груды раненых и убитых носятся испуганные, вырвавшиеся из конюшен лошади. Двор в смятении удаляется, и огромный цирк представляет вид огромного кладбища…

На тележках увозят раздавленные трупы; с плачем следуют за ними оставшиеся в живых. Пламя сожжения высоко летит кверху…

Рим в трауре, урны полны пеплом, плакальщицы не сходят с кладбища…

Прошло несколько дней затишья. Перед дворцами собираются толпы.

– Хлеба и зрелищ! – гремят они.

И воздвигаются новые подмостки[13].

Комфорт римской семейной обстановки, по мере увеличения богатств государства, достиг наконец в эпоху императоров той изысканной роскоши, которая нас поражает при чтении описаний пиршеств богатейших патрициев. Во времена республики, когда еще существовал закон, осуждающий роскошь, дозволялось иметь из серебра только солонку да жертвенные чаши. Один из знатнейших сенаторов лишился своего места только за то, что у него было на 10 фунтов серебряной посуды. Но в 91 году у Марка Друза, народного трибуна, было серебряной посуды уже 10 тысяч фунтов. При Сулле в Риме насчитывалось до 150 одних стофунтовых блюд. Не считая веса серебра, римляне платили огромные суммы за работы, которые иногда были в двадцать раз дороже материала.

По мере распространения серебряной посуды она делалась все более и более обыденной, глаз к ней привыкал и уже не останавливался на ней с прежним удивлением – тогда золото сменило серебро. Но и роскошь золота с течением времени стала заурядной, и для увеличения ценности сосудов потребовались драгоценные камни; фабрикация сосудов последнего рода достигала таких размеров, что при Тиберии Сенат ограничил ее декретом. До нас не дошли эти удивительные образцы римской работы. Большая часть металлических сосудов перелиты, а сделанные из дорогих камней разбились по своей хрупкости. Общий тип тех чаш, которые дошли до нас, носит на себе характер восточного образца; они достигают иногда значительных размеров. Плиний уверяет, что у Лукулла были амфоры из оникса величиной с бочку и что у него стояла в чертогах колонна из того же оникса в 32 фута высотой. На отделку сосудов шли слоновая кость, янтарь; колоссальные вазы делались из алебастра, мрамора, порфира, гранита; в последних вазах, сработанных из простого материала, играла главнейшим образом роль отделка, сделанная то в греческом, то в смешанном римском стиле; таких ваз дошло до нас много, и образцы их мы можем видеть в любом музее. Техника в выработке из алебастра была хороша настолько, что в Берлинском музее мы можем встретить маленький сосудец со стенками не толще бумажного листа. Большие вместилища для воды и вина, то есть бочки и чаны, практиковались из глины.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/0/07/RomaCasaVestaliDaPalatinoOvest.JPG

Руины Дома весталок в Риме. I век

Столовая у римлян не была сначала отдельной комнатой, и только впоследствии мы встречаем специальный триклиниум. В глубокой древности семья обедала на самом открытом месте дома, в так называемом атриуме.

Рабы сидели тут же, только на некотором расстоянии от хозяев. Они ели то же, что и господа: ту же простую и умеренную пищу; но потом явился восточный обычай возлежать за столом. Тогда женщины стали обедать отдельно, и присутствие их за столом считалось неприличным. При императорах, когда нравственность пала, присутствие женщин стало на пире непременным явлением и сам пир обратился в безобразную оргию.

Столовые комнаты стали не только отдельными, но их образовался целый ряд для разных времен года.

Обычный обеденный стол представлял четырехугольную форму и был с трех сторон обрамлен скамейками (по-гречески клине; отсюда и название столовой триклиниум). На каждую клине могло улечься трое гостей, и, значит, всего-навсего за каждым столом помещалось девять человек. Была римская поговорка: «За столом гостей должно быть числом не меньше трех Граций и не больше девяти муз». Ложи были превосходно сделаны из точеного дерева, украшенного слоновой костью, золотом и серебром, порой сделаны из бронзы, на них лежали длинные подушки и другие, короткие, на которые облокачивались обедающие. Сверху они покрывались пурпурными одеялами и иногда шкурами.

За столом самым почетным местом считалась серединная скамья, предназначавшаяся для наиболее почетных гостей. Хозяин помещался обыкновенно с левой стороны, на месте, ближайшем к средней скамье, откуда он делал распоряжения прислуге. Возлежали, опираясь на подушку левою рукою, а правою рукою брали кушанья. Стол, который был ниже кушеток, делался обыкновенно из самых дорогих пород деревьев, и иметь дорогой стол считалось признаком хорошего тона. Вокруг пирующих возвышался ряд треножников, на которые ставили блюда с кушаньями или роскошные вазы для украшения. Лампы самых разнообразных форм, из глины и из коринфской меди, освещали залу; на их ножках изображены были сказочные грифы, головы птиц, хищных зверей; сам стержень иногда представлял человеческую фигуру. Иные лампы имели форму человеческой головы, у которой светильня торчала изо рта. Канделябры достигали шести футов и отличались богатейшей орнаментацией[14].

Гости входили в столовую, бросая на курительницы щепотки соли в жертву пенатам, и затем ложились на ложе. Александрийские рабы подавали им воду для омовения рук, другие приносили в серебряных сосудах и тазах ароматную воду для ног и распускали у гостей сандалии. Раб должен был выглядеть весело; он не только улыбался приветливо гостям, но не имел права работать молча: едва от него требовали что-нибудь, он тотчас начинал петь. Когда все гости укладывались на свои места, прислужники вносили закуску. На подносе помещался осел из бронзы с двумя мешками по бокам: в одном из них были белые, в другом черные оливки. На соседних блюдах красовались ящерицы, облитые медом и маком; затем подавали горячие сосиски, сирийские сливы и гранатовые зерна; с хоров гремела музыка, рабы обносили поднос с корзинкой, в которой помещалась деревянная курица с распущенными крыльями, а под ними оказывались павлиньи яйца, раздававшиеся гостям. Затем начинался обед. Кулинарное искусство изощрялось до необычайных созданий: подавали ионийских рябчиков, цесарок, бекасов, фазанов из Колхиды, причем повара умели ставить птиц в чрезвычайно жизненные позы, начиняя их в то же время трюфелями, бобами. Подавали стеклянные бутылки, залитые гипсом, на шейках которых болтались ярлычки с надписями о том, в котором году вино было поставлено в погреб. Расстановка иных кушаний была аллегорическая, на круглых подносах были изображены двенадцать знаков Зодиака, и на каждом знаке лежало соответствующее кушанье: на знаке тельца – говядина, на льве – африканские смоквы, на раке – груды раков, на близнецах – почки. Подавали зайцев, рыбу, плававшую в соусе, кабана огромной величины, на клыках которого висели корзинки с финиками и орехами, а вокруг кабанихи группировались искусно сделанные из теста поросята.

Гости никогда не знали, какое назначение какого блюда, можно ли его есть или нет.

Из разрезанного кабаньего бока, вместо ожидаемой начинки, вдруг вылетали живые дрозды и убивались ловкими охотниками, стоявшими тут же. Иногда доски потолка раздвигались и сверху спускались подарки для гостей. Для разнообразия практиковалась такая подача блюд: входили два раба с глиняными кружками, оба, по-видимому, пьяные, они начинали сердиться, бить друг друга по кружкам толстыми палками, и из разбитых кружек сыпались устрицы и гребенчатые раковины, которые третий раб подбирал и разносил гостям. Под конец обеда являлись полуобнаженные фигуры гладиаторов и забавляли пирующих смертельными схватками; иногда они имели на головах шлемы, наглухо закрытые, так что они не могли видеть противника. Чтобы они не могли далеко отойти друг от друга, их сковывала цепь, и они тыкали друг друга наудачу ножами, часто промахиваясь, еще чаще попадая, пока мясо не повисало вокруг кровавыми лоскутами. Но еще более ужасные и варварские забавы бывали на пирах Лукулла.

В триклиниум входили две сирийские десятилетние девочки, на головах у них маленькие фригийские шапочки, тело обтягивается до пояса тонким трико; быстро воткнув в пол кинжалы острием кверху, так, что между ними едва может пройти и коснуться пола маленькая детская ладонь, они, став на руки, танцуют между смертоносными лезвиями с необычайной ловкостью, избегая малейшего неверного движения; танцы становятся все неистовее и быстрее – это тоже борьба не на жизнь, а на смерть. Лица девочек наливаются кровью, усталые руки дрожат, лбы почти касаются острия; эмоция у гостей полная: туман винных паров не мешает им с напряжением следить за жестокой забавой, ставить большие заклады за ту, которая дольше выдержит. И вот раздается отчаянный крик: одна из девочек падает на локти, тело описывает красивую дугу над кинжалами, они впиваются ей в грудь, кровь брызжет во все стороны. Подруга ее радостно вскакивает на ноги и получает в награду чашу, полную монет.

До чего доходила разнузданность роскоши, можно видеть из случая, рассказанного Петронием: «Серебряная тарелка упала со стола, один из рабов ее поднял; хозяин, заметив это, дал ему пощечину и велел швырнуть обратно на пол, тогда пришел невольник с метлой, – тарелку вымели вместе с сором».

XI

Первоначально этрусский дом представлял собой четырехугольный просторный покой, вокруг которого группировались, как в гомеровских постройках, боковые меньшие покои. Здание снабжалось покатой крышей из соломы или булыжника, с отверстием для дыма посередине и ямой под отверстием, где стоял очаг. Главный покой, закопченный дымом этого очага, назывался «атриум» – «черный». Отверстие в крыше закрывалось в случае дождя деревянным ставнем, хотя под ним был бассейн для дождевой воды. Атриум остался ядром римской постройки; хотя тип римского дома и развивался, атриум остался неприкосновенным. Тут помещался алтарь пенатов. В Этрурии постройки встречались по преимуществу четырехугольные, но в Риме издавна появились круглые постройки; со времен Нумы Помпилия стали строить круглые храмы Весты. Греческие и восточные элементы стройки разукрасили примитивную простоту и обратили здания Рима в великолепные сооружения; правительство строго следило через городскую полицию за прочностью стройки, ремонтом стен и мостовых; останавливало спекулятивную стройку домов на скорую руку свыше четырех этажей для отдачи внаем.

Знатные римляне жили, конечно, в отдельных домах, которых при Августе в Риме было около 2 000; прочие же дома были наемные, и их было в 20 раз больше – что-то около 47 тысяч.

Проводя большую часть дня на открытом воздухе, римлянин не нуждался в обширном помещении, и потому отдельные комнаты в большинстве случаев малы. Городской римский дом и впоследствии сохранил четырехугольную форму параллелограмма, узкой стороной выходившего на улицу; на уличной стороне стены висел звонок, на пороге красовалось выложенное мозаикой приветствие: «Будь здоров». Ученый попугай, висевший у двери, тоже приветствовал какой-нибудь фразой гостя. С одной из сторон входа рычала на посетителя собака, о присутствии которой он остерегался надписью: «Берегись пса». Иногда по традиции изображали собаку из той же мозаики. Из вестибюля вступали в атриум, с тем же верхним светом, алтарем, – это была приемная, где хозяин дома встречал клиентов. В задней части атриума помещался бассейн, образовавшийся из ямы для стока дождевой воды. Иногда в бассейне помещался фонтан. Средний двор был окружен переходами, кладовыми, мелкими комнатами, предназначенными для разных нужд хозяйства. К дому принадлежали еще разные пристройки: спальни, помещения для рабов, купальни, кухни, иногда столовые, гостиные, картинные галереи, библиотеки. Расположение комнат верхних этажей было совершенно произвольно. Убранство дома по преимуществу относилось к его внутреннему устройству, об уличном фасаде заботились мало. Иногда, очень редко, разве у весьма состоятельных римлян наружные стены украшались пилястрами. Внутренние же стены покрывались мрамором, лепкой, живописью, мозаикой. Вместо дверей комнаты отделялись друг от друга тяжелыми портьерами, задергивающимися на кольцах. Колонны, появившиеся среди комнат, позволили расширить их размер, послужив опорой для потолка.

Со времен Юлия Цезаря вошел в моду обычай устраивать для себя загородные виллы или дачи. При Саллюстии эти виллы вмещали в себя, кроме жилых домов, великолепно отстроенных, чудесные виноградники, луга, целые парки с искусственными гротами, бассейнами и скалами.

При строительстве таких вилл обращали внимание на тенистые, прохладные галереи, куда можно было скрыться от июльского жара. Любители строили вышки или башни, откуда открывались чудесные виды на окрестности. В парках помещали птичники, зверинцы, в бассейнах разводили лучшие породы рыб. Аллеи подстригали весьма вычурно, разнообразили беседками, цветниками.

Верхом роскоши были, конечно, постройки цезарей, которые воздвигали их десятками. Тиберий на одном Капри устроил в короткое время до 12 вилл. Нерон построил свой золотой дворец с неслыханной роскошью, затмив им все, что было возводимо до его царствования.

Без сомнения, из всех римских руин самое чарующее зрелище представляют развалины терм, или бань, которыми так щеголяли римляне. Общественные бани, учрежденные в ранний период с гигиенической целью, чтобы дать возможность беднейшему населению хоть один раз в день хорошенько вымыться, скоро превратились в великолепные огромные постройки, вмещавшие в себя не только холодные, теплые, горячие и паровые бани, но и залы для гимнастики, гимназии, библиотеки, аллеи для прогулок и даже картинные галереи. В первом отделении были две раздевальные комнаты, для мужчин и женщин, разделенные глухой капитальной стеной. Следующая зала была украшена большим бассейном для холодного купанья, затем следовало более теплое помещение, где римляне мазались маслом. Наконец жарко натопленная комната (кальдариум), в которой мылись горячей водой. Возле кальдариума находились огромные печи, с двумя котлами для кипящей воды и трубами, по которым шел теплый воздух по всему помещению. Размеры здания были настолько велики, что в термах Каракаллы могло одновременно мыться 2 500 человек, а таких терм при Константине в Риме было десять.

За вход платили один квадрант (около наших 1/2 копейки). Посетителям прислуживали рабы, которые производили очень сложную операцию омовения: тело натирали особенными инструментами, тканями и мазями. После омовения римляне отправлялись в палестру, где состязались в борьбе или занимались беседами.

День у римлян начинался с третьего часа. Не надо забывать, что вообще римский день, состоявший из 12 часов, начинался с восходом солнца и оканчивался с его закатом; таким образом, зимой 12-часовое расстояние было короче, чем то же 12-часовое расстояние летом. Другими словами, зимний час едва равнялся 3/4 истинного часа, тогда как летний был более 1 1/4 часа. По-нашему двенадцатый час (т. е. около полудня) был всегда седьмым часом у римлян; двенадцатым же часом у них был час перед закатом солнца. Римляне начинали день легким завтраком, состоявшим из хлеба, вина, иногда меда, сыра и плодов; после этой закуски они отправлялись по своим делам: в суд, с визитами, на поклон патронам, в школу, на состязания; в этих занятиях проходило время до полудня; тогда принимались уже за более основательную трапезу, состоящую из горячих или холодных блюд, из рыбы, плодов, хлеба и вина.

Когда второй завтрак кончался, наступал римский обычай отдыха, который свято хранится и до сих пор в Италии. К полудню, и в наше время, все входы и выходы запираются, – церкви и лавки пустеют; турист, не знакомый с обычаями страны, может подумать, что город вымер или повсюду свершаются какие-либо таинственные мистерии.

Исключения составляли официальные заседания, особенно судебные собрания в сенате, народные собрания; они не могли прерываться, если дела не были окончены.

Рабов, работавших в поле, тоже нередко побуждали жестокие надсмотрщики продолжать работу во время самого жгучего полдневного зноя; но в позднейшие времена, когда общая бездеятельность и лень охватили римский народ, когда чернь, развращенная зрелищами, шаталась бесцельно по улицам Рима с своим обычным требованием игр, сеста царила во всей силе. Безлюдье сесты было таково, что случайно встретившегося прохожего принимали за призрак. Алларих очень ловко рассчитал, что овладеть Римом удобнее всего в полдень, когда весь город, с охранительным гарнизоном включительно, потягивался после завтрака.

Затем римляне занимались гимнастикой, отправляясь для упражнения на Марсово поле, или играли в шары в особых помещениях терм. После бани следовал обед с похлебками и массой блюд, последовательно входивших, по мере распространения роскоши, в римскую жизнь. Каждый из гостей, пришедший к обеду, брал манту, то есть салфетку, которая была необходимой принадлежностью стола, так как ели руками. Вилки, как известно, вошли в употребление сравнительно недавно и явились лишь 500 лет назад на том же Апеннинском полуострове. Еще в XVII веке в Англии ели без вилок, иногда на руки надевая перчатки для большей чистоты рук. Ложки употреблялись иногда, но вначале их заменяла, вероятно, краюшка хлеба.

Единственным питьем римлян было вино, которое почти всегда разбавлялось водой, а несмешанным его пили только пьяницы; разбавляли вино теплой водой, ледяной и снежной; вероятно, температурой вина руководились гастрономы из тех же принципов, как и теперь: никто не станет пить за обедом в настоящее время белое вино теплым, а красное ненагретым; но в период упадка римской нравственности обычай попоек изменил характер прежних скромных пиршеств. Любимыми греческими винами считались фазосское, хиосское, лесбосское, фалернское. В вино примешивали разные пряности, коренья и даже ароматические масла.

XII

Когда знатный римлянин умирал, его погребение сопровождалось пышными обрядами, в которых как нельзя лучше отражалось бесконечное самомнение римлян и их любовь к помпе. Заимствовав от этрусков пышный погребальный ритуал, они, по своему обычаю, расширили его настолько, что закон 12 таблиц принужден был его обуздать; было запрещено сжигать с покойниками золотые вещи, умащать трупы при помощи рабов или наемников, окуривать дорогими фимиамами, нанимать более 10-ти флейтистов. Когда умирающий закрывал глаза, все родственники громко начинали звать его по имени, для того чтобы убедиться, что он мертв. Затем лицо, заведующее погребальной процессией, вступало в свои права: труп обмывали теплой водой, обливали благовониями и выставляли в атриуме на усыпанном цветами ложе, ногами ко входу; покойный был одет в тогу – или простую, или официальную, судя по его общественному положению; если при жизни он был удостоен венка, то он ему возлагался на голову. Подле ложа стояла курительница; у наружной двери прикреплена была кипарисная ветвь, а иногда целый куст кипариса; последнее было знаком того, что в доме покойник и чтоб незнавший не мог оскверниться, войдя случайно в дом; таким образом, тело покойника оставалось в доме около недели; в момент смерти на домашнем очаге огонь тушили и зажигали вновь только после погребения.

В день похорон особенный глашатай зазывал желающих отдать последний долг мертвецу такими словами: «Гражданин умер, кто из вас желает проводить его гроб, – час для этого настал, сегодня вынос».

Погребальный кортеж открывался музыкой; затем шли плакальщицы, протяжно завывавшие погребальные песни. В позднейшие времена за плакальщицами следовали актеры, декламировавшие соответствующие места из разных авторов, а иногда импровизировавшие отдельные сцены. Начальником этих артистов, или мимов, был архимим, который должен был в жестах и походке подражать покойному. Для большего сходства на нем была надета маска, изображающая умершего; далее двигались предки умершего, то есть их восковые маски, висевшие в атриуме каждого дома в нишах, почерневшие, закопченные; иногда несли статуи тех же предков, изображенных сидящими на стуле и еще живее изображавших родоначальников, которые предшествовали своему потомку в загробной жизни. Маски несли наемные актеры, которые были одеты в костюмы покойного, консульские или цезарские тоги, а иногда и в триумфаторский костюм. Если покойный был полководец, на дощечках несли изображения взятых им городов, почетные венки, атрибуты власти, трофеи, приобретенные им в битвах. Затем следовал на великолепном одре, покрытом пурпуровым покровом, покойник, которого несли ближайшие родственники, друзья, отпущенники, а иногда сенаторы и всадники; сзади шли знакомые и народ; все ближние были одеты в траур, мужчины с покрывалами на головах, женщины с открытой головой. Процессия приходила на форум, носилки ставили перед рострой, вокруг них полукругом группировались изображения предков. Ближайший родственник произносил речь, в которой возвеличивались подвиги покойного и подвиги тех предков, которые были свидетелями погребения. С форума процессия шла за город к городскому валу, где был приготовлен костер для сожжения. Костер, затейливо убранный, часто стоил огромных издержек; положив на него тело с открытыми глазами, его еще раз окропляли благовониями, усыпали венками и разными приношениями, прощались с ним последний раз. Ближайший родственник, отвернувшись, зажигал костер. При звуках погребальной музыки и при громком вое плакальщиц огонь охватывал подмостки, и в то же время, по этрусскому обычаю, вокруг костра начинались гладиаторские бои. Когда оставался один пепел, его собирали, призывая тень умершего, опрыскивали его вином и молоком, высушивали и затем опускали в погребальную урну, смешав с благовониями; затем жрец окроплял участвовавших на похоронах водой для очищения, распуская их по домам, – обычно торжественным возгласом: «Можете идти!» Иногда вместо сожжения тело погребалось в гробе, но в позднейшее время римляне отдавали преимущество разумному способу сожжения. Мальчиков, умерших до того времени, когда они надели тогу мужчин, никогда не сжигали, а закапывали в землю, и притом без всяких торжеств.

XIII

Изготовление одежды у римлян сначала было целиком возложено на женщин, а жрец и впоследствии не мог носить иного платья, кроме того, что изготовила жена. Как греки носили одежды без швов, так римляне, напротив, всегда свой костюм сшивали; наиболее пристойным цветом почитался белый, хотя впоследствии и материя, и цвета стали подчиняться только моде. Усилившаяся расточительность римлян поставила на первый план прозрачные ткани. От императоров не раз издавалось запрещение употреблять тончайшие ткани, – ношение их не только не прекратилось, но стало распространяться и между мужчинами. Носили даже золотые одежды, так называемые аталийские ткани, фабрикованные из тончайшей золотой проволоки. Одной из драгоценнейших одежд считалась пурпуровая, самых разнообразных оттенков, от интенсивно-черного до самого бледно-розового. Цельные пурпуровые одежды высших сортов имели право носить только император и ближайшие сановники. Всадникам предоставлялась только пурпуровая кайма. Но роскошь не поддавалась закону. Ношение пурпура стало всеобщим, так что Тиверий сам перестал носить его, заставив этим изменить моду.

Собственно национальная римская одежда состояла из тоги, колоссального плаща, три раза превышавшего рост человека, драпировавшегося красивыми складками на левом плече и предоставлявшего носившему, вследствие своей огромности, всевозможные комбинации для складок. Тога набрасывалась на левое плечо спереди назад, затем, обнимая спину, проходила под правой подмышкой наперед и закидывалась снова через левое плечо за спину; середину из-за спины выдвигали на правое плечо, а спереди вытягивали ее левый конец, волочившийся по земле, и выпускали наперед углом, красиво свесившимся из-за пазухи. Под влиянием греческих мод заботились больше всего о красоте складок, доведя эту заботу до чудовищного: складки гладили, расправляли щипчиками, свинцовыми гирьками и кисточками оттягивали книзу – словом, усложнялся простой и целесообразный костюм массой ненужных подробностей.

Второй частью римской одежды была туника, которую надевали непосредственно на тело и которая иногда снабжалась длинными рукавами; иногда же представляла вид безрукавки. Туники носили одну, много две, но при Августе мода допускала три и более.

Август, который обладал очень зябкой натурой, носил четыре туники. Тунику подпоясывали ниже груди поясом; когда же их надевали несколько, то подпоясывали только нижнюю, безрукавную.

Этими двумя принадлежностями костюмов, в сущности, исчерпывается весь национальный туалет. С возраставшей страстью к щегольству развилась масса накидок и плащей всевозможных фасонов, но по преимуществу не римского происхождения. Множество названий, дошедших до нас, положительно в силу своей непереводимости не могут дать нам понятия об этих одеждах. Мы знаем только, что римляне носили плащи с застежками, с башлыками, с короткими пелеринами и капюшонами и только в позднейшее время носили шаровары. Панталоны были заимствованы у галлов, только они были коротки и очень умеренной ширины; носили их только солдаты и очень немногие из граждан; император Гонорий в 395 г. по Р. X. запретил ношение панталон в своей столице. Хотя римляне с успехом обходились без такой удобной части одежды, но тем не менее изнеженные, чувствительные к климатическим переменам люди носили на теле более или менее плотные повязки и галстуки.

За исключением жрецов и судей римляне обыкновенно ходили с открытой головой, изредка надевая шапки греческого характера.

Необходимой принадлежностью каждого порядочного человека была обувь, которую считали неприличным снимать даже дома, при самом простом домашнем туалете. Обувь была двух родов – сандалии и башмаки. Сандалии, как и греческие, подвязывались ремнями и по преимуществу считались домашней обувью. Башмаки же употреблялись в общественных собраниях и в дороге. С течением времени явились сапоги со шнуровками разных цветов, иногда очень замысловатой отделки.

Во времена первых царей римлянки одевались, по всей вероятности, так же, как и этрусские женщины, – почти одинаково с мужчинами, но врожденная страсть к изысканным нарядам заставила скоро переменить эту простую одежду на более легкий и красивый греческий костюм. В позднейшую пору ткань и мода повлияли на изменение костюма, но в основном принципе он оставался состоящим из двух частей: туники и столлы. Туника надевалась прямо на тело и сначала делалась из шерстяной материи. Во времена цезарей материи стали употребляться для туники наиболее легкие, тончайшие шелковые и полупрозрачные. Обыкновенно в этой тунике и ходили римлянки дома, но показываться в ней считалось неприличным даже и гостям, иногда поверх туники надевали корсет из тончайшей кожи, имевший то же назначение, что и теперь, хотя носили его по преимуществу женщины пожилых лет.

Верхняя одежда – столла – была формой своей похожа на нижнюю тунику, отличаясь от нее только отделкой, ценностью и длиной. Она шилась гораздо длиннее роста, и потому носить ее нельзя было иначе как с поясом. Пояс подвязывали по-римскому обыкновенно высоко, иногда под самой грудью и из-под него вытягивали переднее полотнище столлы, выпуская его красивыми складками наперед. Столла была по преимуществу принадлежностью замужних женщин. Девушки носили более короткие туники или безрукавные накидки. Выходя из дома, женщины накидывали плащ, который представлял по форме нечто среднее между тогой и гиматионом. Затем надевали покрывало, или вуаль, из тонкой полупрозрачной ткани, которая, драпируясь вокруг лица, могла быть какими угодно складками собрана у подбородка. Головные уборы римлянок представляли собой повязки и сетки; обувались римлянки в башмаки и сандалии, иногда в мягкие полусапожки, которые разукрашивались драгоценными камнями. Но что касается украшений вообще, то разнообразие их в Риме было поистине поразительно. Женщины, конечно, в украшениях далеко перегнали мужчин и, присвоив себе все мужские украшения, носили, сверх того, диадемы из жемчуга и разных камней, на шее ожерелья, на груди и на плечах перевязки, на руках браслеты, в волосах булавки, в ушах серьги.

До 209 года до Р. X. мужчины носили длинные бороды, и только впоследствии сицилийские брадобреи завели моду брить бороду и стричь волосы; мода эта продолжалась до Адриана, после которого ношение бороды опять сделалось всеобщим, но волосы продолжали подстригать, надевая иногда парик, убираясь локонами, намазывая волосы пахучими маслами, обсыпая их золотой пылью.

Подражая в своих модах греческим образцам послеалександровской эпохи, римлянки, по природной склонности своего народа, все бесконечно утрировали, обливаясь с расточительною неумеренностью драгоценными благовониями, нещадно притираясь и румянясь, изобретая прически всевозможных родов. Дамские прически делали в прямой зависимости от оклада лица, и установить какой-либо тип римской прически положительно немыслимо. Отсылая читателей к специальным сочинениям по этой части, скажем только, что самый модный цвет волос был белокурый. Торговля галлов с Римом по части разных мыл и германских кос была громадна. Галльское мыло обесцвечивало волосы – темные в Италии по преимуществу; для придания всей фигуре больше грации и изящества матери заставляли носить девушек всевозможные повязки. Пожилые особы притирались на ночь особенным тестом, замешанным на молоке ослицы; тесто это накладывалось толстым слоем с вечера и утром отваливалось как шелуха, – целью этой мази было поддержать свежесть лица. Для ногтей и зубов были всевозможные инструменты, причем зубочистки делались золотые или из мастикового дерева. Зубы чистились порошком из пемзы; нередко носили искусственные зубы, нередко целые челюсти в золотой оправе; в туалетах у римлянок были и духи, и помада, и кисти для белил, и зеркала, булавки и шпильки, и ножницы для ногтей, и щипцы для завивки, и ручки для чесания на длинном черенке[15]. Весь этот набор несессера римляне очень картинно называли «женский мир».

Драгоценные камни, конечно, ценились очень высоко; выше всех, разумеется, алмаз, а также и опал. Опал чистой воды, составлявший собственность сенатора Лонния, который он носил в перстне, оценивался в 50 тысяч рублей.

Затем в большом почете был жемчуг, и Лолла – супруга императора Клавдия – являлась в обществе сплошь усыпанная жемчугами, оценивавшимися в 2 миллиона рублей. Жемчужина, растворенная Клеопатрой в уксусе и выпитая ею, стоила на те деньги полмиллиона.

Марциал в одной из своих эпиграмм смеется над тем, что женщины клянутся не богами и богинями, а своими жемчугами, – они их ласкают, целуют, называют братьями и сестрами, любят больше своих детей.

Кольца, застежки и браслеты были по большей части греческого происхождения и имели форму, мало отличающуюся от современных. Змеи, в несколько колец обвивающие руку, вошедшие у нас опять с недавнего времени в моду, имеют прообразом чисто римское украшение. В моде были восточные опахала из павлиньих перьев и зонтики такого же характера, как и в Греции, складные и очень изящные по виду.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/c/c1/MacPherson%2C_Robert_%281811-1872%29_-_n._681_-_Temple_of_Vesta_at_Tivoli_-_ca._1858.jpg

Развалины храма Весты в Тиволи. Начало I века до н. э. – II век. Фотография Р. Мак-ферсона. 1858 год

XIV

Регалии древних царей Рима были заимствованы с Востока, но изменились сообразно характеру и понятиям римлян. Тога, вышитая пальмами, перейдя от этрусских царей к римским, сделалась впоследствии одеждой триумфаторов. Как признак монархической власти у царя был на голове дубовый венок из золота, скипетр из слоновой кости с орлом, курульное кресло из слоновой кости и связки прутьев с привязанным к ним топором как эмблема высшей судебной власти в связи с властью карательной. При торжественных шествиях перед царем шли 24 ликтора с такими связками.

В эпоху неограниченного монархического правления, когда все должностные лица непосредственно зависели от неограниченной воли царя, никаких особых государственно-должностных отличий не было.

Когда цари были изгнаны, все атрибуты верховной власти перешли к высшим сановникам, разделившим между собой ту верховную власть, которая была сосредоточена прежде в лице одного царя. Должность совершителя религиозных обрядов была передана лицу, которое не имело никакого отношения к светским делам, даже не имело права на светскую должность. Всех соискателей государственных должностей выбирали народными собраниями, причем избираемые являлись в белых тогах, что было впоследствии запрещено. Главными представителями республиканской власти были сенат и два консула. К консулам перешло право иметь ликторов, которые предшествовали им в народе. Сенаторы присвоили себе белую, обшитую пурпуровой каймой царскую мантию; эту же одежду носил диктатор, избиравшийся ввиду исключительного положения края не больше как на шесть месяцев. Диктатор имел право на 24 ликтора и, таким образом, по атрибутам власти мог назваться первым лицом в государстве.

Прочие представители власти: преторы – судьи, квесторы – казначеи и цензоры, наблюдавшие за податью и нравственностью граждан, носили особую тогу, а претор имел шесть ликторов.

Чинопочитание было развито в Риме весьма сильно, и при входе консула не только в частном доме, но в общественном собрании и театре все вставали с места, а при встрече с ним на улице уступали дорогу, снимая плащ с головы, а всадники слезали с лошадей.

Не лишено интереса замечание, что сановникам и вельможам, уличенным в преступлении, но еще носившим официальное платье граждан, воздавали такие же почести, следовательно, чтили не данное лицо, но его сан.

Сенат хотя и лишился при императорах своей самостоятельности, но тем не менее пышность его увеличивалась. Сенат стал рабски выполнять волю императора, который сделал звание сенаторов наследственным и ограничил число их до 600. В конце империи и консулы, и консульские, и преторские, и эдильские должности обратились в почетное звание, причем иногда лица только носили титул своей должности, но ею не занимались; зато некоторые второстепенные чины государства приобрели большое значение, по преимуществу лица, служившие при государственной полиции.

Вооружение римлян было то же, что и у греков: состояло из щита, меча, нагрудника, шлема и поножей. Форма щитов была схожа с греческой, и с малоазийской, и с ассирийской, и с кельтской. Влияние Востока сильнее всего сказывалось в них.

В старину щиты были четырехугольные, затем вошли в употребление этрусские, круглые; увеличиваясь, они доходили до 4-х футов высоты, до 2 1/2 ширины; делали их из кожи, из бронзы, обивали по краям металлическим ободком, а середину украшали выпуклостью, от которой расползался в стороны узор, отличный для каждой когорты. Иногда четырехугольный щит срезали по углам прямыми линиями, отчего его форма делалась восьмиугольной. При императорах вошли в употребление овальные щиты, очень легкие – всего одного фута в диаметре, – кожаные, с металлической накладкой; на обратной стороне щита всегда было вырезано имя солдата. Что касается шлема, то опять-таки бронзовые, снабженные иногда забралом каски часто приближаются по форме к восточным образцам; сначала римляне употребляли шапки из кожи и меха, которые удержались до последнего времени в некоторых отрядах. В IV веке до Р. X. вошли в употребление стальные шлемы и гребни с раскрашенными перьями или конскими волосами. У императора Адриана были всадники, носившие железные вызолоченные шлемы с забралом и огромной красной гривой.

Чеканные кирасы превосходной греческой работы, вероятно, перешли и к римлянам. Первобытный панцирь был у них кожаный, покрытый металлическими пластинками. Чешуйчатые кольчуги и кирасы были принадлежностью высших чинов или отборных отрядов, хотя командующие частями имели право вооружаться, сообразуясь со своим вкусом и средствами. Мечи были или галльские – с тупым концом, или испанские – короткие, с двумя лезвиями. Меч иногда подвешивали так высоко, что он доходил до плеча. Лук и стрелы римскими отрядами не употреблялись и составляли принадлежность азиатских частей войск; зато праща, сделанная из простой ременной петли, пользовалась таким успехом, что при Траяне был образован целый корпус пращников. Знамен в древнейшее время римляне не носили, и полевые значки состояли из клока сена, наверченного на высокую палку. Марий ввел в войска изображение орла. Кроме того, всякая когорта имела еще свой значок.

XV

Наиболее древнейшим сооружением Рима следует считать Албанский акведук, который до наших дней сохранился настолько, что может удовлетворительно использоваться по своему предназначению. На протяжении 6 000 футов он высечен в лаве для провода воды с гор и служит доказательством того, что римляне не останавливались перед препятствиями и справлялись с очень трудными задачами. Типами древних построек другого рода могут быть те каменные стены, которые возводились римлянами на севере государства и в Восточной Швейцарии для защиты от враждебных народов. Можно с любопытством проследить по этим стенам, относящимся к разным временам, постепенный ход развития каменной кладки. Первичные постройки циклопического характера представляют беспорядочное нагромождение каменных глыб с воротами, образованными наклонно поставленными каменными столбами, с поперечным брусом поверх них. В некоторых местах мы встречаем тот способ кладки, какой применяли в Греции, в Тезауросе Атрея, то есть каждый верхний камень выступает над нижним, образуя своими выступами арку. Но потом острые углы камней стали срезать и наконец дошли до употребления клинообразных камней; арка явилась самостоятельным детищем италийских народов. Мы не можем назвать сооружения эти произведениями художественными, но римляне были слишком утилитарны, чтобы заниматься тщательной отделкой построек, долженствующих служить потребностям города, когда даже богослужебные здания у них в то время носили характер обыкновенных деревянных хижин. Постройки чисто архитектурного характера явились только после присоединения Греции, во II веке до Р. X. Все постройки до II столетия отличаются своей колоссальностью и практическим смыслом. Заимствовав у Греции строительные формы, римляне, не стесняясь, стали возводить здания по греческим образцам, а за ними и частные лица переняли греческий характер украшения комнат.

При Августе Рим наполнился массой превосходных построек из гиметского мрамора, и этот император мог смело сказать, умирая: «Я получил город кирпичным, оставляю его мраморным».

Нерон, поглощенный строительными замыслами, поджигал Рим для возведения своего «золотого дома». При Веспасиане и Тите было возведено одно из грандиознейших сооружений мира – известный Колизей. Огромная масса каждого римского здания заставляла архитектора заботиться по преимуществу об его устойчивости, пренебрегая всем прочим. Стремление к изящной декорации выразилось в вычурной римской капители, и полный расцвет римской стройки особенно ярко обрисовался при Траяне. Позднее император Адриан, приписывая себе архитектурные способности, стал возводить множество зданий, в которых ценность материала и множество орнаментов заменяли истинный вкус и понимание. Этрурия, откуда римляне занесли тип для своих храмов, взяла за образец простые греческие святилища дорического стиля, украсив их кое-какими добавлениями, если и не обезобразившими храмы, то все же мало способствовавшими их чистоте. Не имея перед собою наглядных памятников архитектуры этой эпохи, мы можем тем не менее составить себе ясное понятие об орнаментистике тогдашних зданий по саркофагу Сципиона Барбата, найденному в прошлом столетии в фамильной гробнице Сципионов и представляющему точную копию римского архитрава с украшениями дорического и ионического характера. Заимствуя от греков формы строений, практический дух римлян не мог проникнуть во внутренний смысл греческого зодчества. Истинное понимание искусства было чуждо Древнему Риму.

Довольно чистый эллинский стиль замечается в храме Геркулеса в Коре, близ Рима. Табулариум (казнохранилище) и архив носят на себе опять-таки характер позднеэллинской формы. Грандиозное мировладычество последних веков перед Р. X. породило грандиозные сооружения самой смелой технической отделки, которые воздвигались на несколько дней в виде необычайных сюрпризов. Постройки этой эпохи, воздвигнутые с основательной неторопливостью, как, например, базилика Эмилия, остались на удивление последующим векам. Римский храм Фортуны и храм Весты в Тиволи – совершенно круглые, в коринфском стиле, отличающиеся смелой отделкой капителей, напоминают несколько грубоватый, но все же полный расцвет греческой организации.

Из уцелевших памятников архитектуры в правление цезарей можно указать на пантеон, храм всех богов, – колоссальное здание с круглым куполом и прекрасным портиком в римском стиле. Впрочем, говорят, здание это было обращено в храм впоследствии, архитекторы же строили его как бани. Внутренность пантеона производит впечатление спокойного, мирного величия коринфских форм самой строгой отделки. Не менее блистателен храм Марса-мстителя, вместе с окружавшим его форумом Августа представлявший одно из чудес Рима.

От этой же эпохи есть дошедшие до нас так называемые могильные памятники, имеющие вид цилиндрической башни, поставленной на четырехугольное основание; верх башни конусообразный – таков памятник Августу и памятник Цецилию Метеллу. Иногда римляне подражали в мотивах надгробных памятников египетской пирамиде, конечно в меньших размерах. Но самой характерной постройкой Рима надо бесспорно считать громадное здание Колизея, в котором была трактована эллинская колоннада, совершенно вошедшая в условия массивной архитектуры, несколько преобразованная, но сообщающая замечательное единство огромному зданию. Колизей имел 615 футов длины и 514 ширины; его наружная стена, высотою в 153 фута, состояла из 4-х ярусов: самый нижний представлял ряд арок тосканского ордера, второй ярус – ряд арок ионических, третий – коринфских, а верхний, четвертый, напоминал аттик, расчлененный полуколоннами коринфского ордера. Всего в этом Колизее могло поместиться 90 000 человек.

Тит, окончивший постройку Колизея, создал другой блестящий памятник – триумфальную арку в память покорения Иерусалима; она отличается могучей декоративной отделкой с ясным соблюдением эффекта масс и с превосходной выработкой сложноримской капители.

Траян замыслил между Капитолием и Квириналом обширное сооружение, при возведении которого было обращено строгое внимание на взаимные действия масс и на строго обусловленное сочетание эффектов. На форуме была возведена триумфальная арка с чудесными пристройками с обеих сторон; возле нее базилики Ульпия, с бронзовой покрышкой, и у самой базилики колоннадный двор с колоссальной Траяновой колонной; последняя уцелела до нашего времени и стоит на прежнем месте; по стержню ее вьется доверху винтом широкий барельеф; по всем вероятиям, среди окружающих зданий она производила впечатление грандиозное; теперь же ее одинокость лишила ее всякого эффекта.

Ловкий подбор архитектонических построек Траяна создал арку Константина; с свободно выступившими колоннами, барельефами и медальонами, она могла показаться блестящей резной вещью и уже не отличалась простотой гладких пространств.

Дилетантизм императора Адриана отличался не вполне умеренной фантазией. Им был построен по собственному плану храм Венеры и Ромы. Великолепием и грандиозностью он превзошел все существовавшие до него храмы; это было, собственно, два храма – отдельных, соприкасавшихся друг с другом тылом своих алтарей; каждый храм имел свою отдельную целлу и входный портик. Ниши алтаря представляли полукупольный свод, под которым стояли статуи богинь. Все здание помещалось на высоком основании со ступенями и было обнесено общей стеной и общей колоннадой в 500 футов длины и 300 ширины.

В III веке, в период завоеваний Септимия Севера, подъем духа в государстве выражается и грандиозными сооружениями. Под его владычеством обстраивался не только Рим, но и провинции. В Западной Африке, на родине Септимия Севера, многочисленные остатки монументов свидетельствуют и о процветании этого края, и о вкусах этой эпохи. В Малой Азии, куда вместе с владычеством Рима была занесена и римская архитектура, восточный стиль вступил в столкновение с римским. Особенно ярко развернулся полуазиатский, полуантичный характер этих построек в Пальмире, где громадные колоннады, храмы, башни и дворцы дают эффект чисто фантастический, ошеломляющий. В общем декорация арок со столбами и сводами, сплошь покрытыми орнаментами, чрезвычайно оригинальна.

XVI

В предыдущей главе мы обратили внимание на колоссальные надгробные памятники, расположенные в окрестностях Рима; постройка их мотивируется той степенью уважения, которую проявляли римляне к мертвым; народы Италии с давних пор гробницы называли templa, то есть давали им номенклатуру, общую с храмом. В доисторическое время и в Италии и в Греции умерших хоронили в собственном доме, в атриуме, и потом, когда обычай этот был оставлен, изображение покойного в виде маски все же оставалось у домашнего очага атриума[16]. Вынося из дома мертвое тело, обыкновенно сообщали гробу форму жилого помещения, совмещая таким образом традиции старины с нововведением[17]. И у греков, и у римлян считалось большим несчастьем, если тело почему-либо лишено погребения. Погребали всякий найденный труп, или если погребение нельзя было совершить, то соблюдали символический обряд, осыпая его трижды землей. Этрусские примитивные могилы представляют обычные конусообразные насыпи, или курганы, каких весьма много и у нас на юге России. Архитектурная отделка некоторых из них весьма интересна и имела в свое время величественный вид. На вершине конуса такой надгробной постройки поднимаются иногда башни, которые могли служить осью кургана. Плиний описывает гробницу Порсенны так: «Порсенна погребен близ клузиума, и на его могиле воздвигнут монумент в 50 футов высоты и в 300 футов ширины и длины. Его внутренность перепутана такой массой ходов, что, не взяв клубка ниток, можно никогда не выбраться из этого лабиринта. Над этой четырехугольной постройкой возвышаются пять пирамид: одна посередине и четыре по углам, каждая в 150 футов высоты и в 75 футов при основании; сверху на них наложен медный круг и накрыты бронзовым колпаком, с которого опускаются на цепях колокола, и звон их слышен издалека. На кругу помещаются еще четыре пирамиды в 100 футов высоты, на них лежит новая площадь, а на ней поставлено еще пять пирамид, чуть ли не равных по высоте всему остальному зданию». Почти подобную же описанной гробнице форму имел известный монумент, называемый гробницей Горациев и Куриациев. Другого рода гробницы высекались в скалах; они имели вид четырехугольных помещений, сообщавшихся между собой лестницей; фасады таких гробниц имеют египетский характер: суживаются кверху и венчаются массивно расчлененным фризом весьма сильного профиля. Посередине стены всегда устраивается ложная дверь, тоже суживающаяся кверху, обрамленная узким валиком карниза. Иногда этрусский характер обработки сливается с греческим, и в отделке иногда играют роль даже коринфские колонны. В позднейшее время характер этих высеченных гробниц несколько изменился и получил вид гротов без всякой наружной отделки; но внутри, в просторных комнатах помещения, стены и потолок обработаны довольно тщательно, на манер деревянных, с брусами, стропилами и балками.

Стены заполнены живописью, представляющей погребальные процессии и разные эпизоды из жизни покойного. В иных пещерных гробницах устроены ниши, предназначенные, бесспорно, для помещения урн; эти колумбарии, иные считают, происхождения римского, иные – этрусского; иногда урну не ставили в колумбарий, а закапывали в землю и над ней ставили памятник, имеющий форму небольшого четырехугольного столба с капителью или конуса на высоком цоколе.

Закон 12-ти таблиц воспретил и хоронить, и сжигать трупы внутри города, постановление это хранилось нерушимо, и в виде исключения в самом городе хоронили только императоров, триумфаторов и весталок. Римляне заботились о том, чтобы надмогильные монументы были у всех на глазах, и потому хлопотали о приобретении места для дорогой могилы неподалеку от городской заставы, у самой дороги. Поэтому предместье каждого римского города представлялось целой улицей великолепных памятников, прекрасный образец которых мы можем видеть на развалинах Помпеи. Ярким контрастом этим пышным мавзолеям были кладбища бедняков, где их не только гуртом сжигали или хоронили, но и просто оставляли гнить.

Гробницы Помпеи помещались по обе стороны дороги за Геркуланскими воротами и представляли собой то четырехугольные колонки, то поставленные стоймя тумбы, то маленькие алтари.

Семейные гробницы имели вид храмов, полукруглых ниш с фронтонами, покрытыми барельефами; внутри иных кроме живописи по стенам имелись скульптурные произведения искусства и каменные жертвенники. Если кладбище Помпеи было настолько великолепно, каково же должно было быть богатство кладбища в римском предместье: ведь не мог же маленький провинциальный городок тягаться с мировой столицей? Те остатки, что дошли до нас, дают нам прямое подтверждение этого; форма гробниц на кладбищах Рима чрезвычайно разнообразна: тут есть даже египетские пирамиды, выложенные снаружи мрамором и украшенные металлическими колоннами, а внутри разукрашенные стенописью. Римские императоры, конечно, превосходили всех в роскоши своих мавзолеев. Мавзолей Августа, поставленный на Марсовом поле, занимал площадь в 225 футов в поперечнике, на которой помещались одна на другой три концентрических стены, соединенных террасами; все это было сплошь засажено деревьями, с бронзовой статуей императора наверху.

Не менее огромный мавзолей Адриана был поставлен на правом берегу Тибра и дошел в своей нижней части до наших дней под именем крепости Святого Ангела. Памятник этот был облицован мрамором, покрыт скульптурой и венчался наверху квадригой, управляемой императором.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/d/dd/M%C3%A9nade_danzante%2C_Casa_del_Naviglio%2C_Pompeya.jpg

Менада в шелковом платье, римская фреска из Каса дель Навильо в Помпеях, I век

Когда распространился обычай погребать тела, а не сжигать, – урны заменились саркофагами, огромные памятники сделались ненужной роскошью и подземные катакомбы, раскинувшие свою сеть под Римом и другими городами, были отличным местом для хранения этих саркофагов[18].

XVII

Римляне воздвигали колоссальные каменные постройки водопроводов даже прежде общественных зданий. Император Клавдий, проведя знаменитый водопровод, построил и первую искусственную дорогу (в конце IV столетия до Р. X.). Остатки этой знаменитой дороги уцелели и до сих пор. Хотя она была первой римской дорогой и служила образцом для всех последующих строек, но, как это часто бывает, превосходила их по тщательности техники. Она шла на пространстве 28 миль ровным каменным помостом, с полотном в 25 футов ширины, вымощенной каменной мостовой, покатой к бокам, с каменным по сторонам парапетом. Всех больших мощеных дорог насчитывалось впоследствии в Риме 28.

Эти грандиозные инженерные предприятия развили необходимость постройки каменных мостов. Первый из них был построен в начале II столетия до Р. X., а к концу империи в Риме насчитывалось уже девять каменных мостов, из них некоторые были крытые. Сооружения эти, чисто практического характера, носят тем не менее на себе отпечаток художественности. В провинциях смелость таких сооружений заслуживает удивления: никакие препятствия не останавливали уверенности инженеров в своей силе. Через глубокие овраги и пропасти, которыми изобилует Северная Италия, они перебрасывали арки на не сокрушимых временем устоях.

В Испании сохранился выстроенный еще при Траяне мост с воротами по концам и в середине, всего длиной в 670 футов. Не менее замечательные римские мосты встречаются в Южной Франции и даже в Аравии.

Замечательны работы римлян по осушению понтийских болот, предпринятые во II столетии до Р. X.; но попытка эта не дала полных результатов, ограничиваясь в большинстве случаев бесплодными усилиями. При Августе число водопроводов в Риме увеличилось. Один водопровод обошелся государству в 9 миллионов рублей и шел на протяжении 11 миль, из которых 1 1/2 мили тянулся над арочной постройкой. До нас дошли развалины некоторых из этих акведуков, по которым мы можем судить, до чего они строились прочно и грандиозно; порой, как известно, водопроводы служили мостами на военных дорогах, и мосты военных дорог в случае надобности заменяли водопроводные аркады. Вода, приносимая акведуками, выливалась в резервуары, хитро отделанные снаружи статуями и колоннами, плотно выложенные внутри камнем. Обилие воды в Риме достойно замечания; Агриппа устроил около 700 водоемов (из них 105 фонтанов), украшенных 400 мраморными колоннами и 300 статуями.

XVIII

Мореплавание в стране, окруженной со всех сторон морями, конечно, рано или поздно должно было развиться. Соседи-греки оказались в этом случае учителями римлян. Этрусские суда строились по образцу греческих и азиатских 50-весельных судов; они были такие же крутобокие и неуклюжие, с широкими реями. Возрастающее могущество Карфагена заставило римлян задуматься о приобретении флота, тем более что этруски утратили свое владычество на море и Карфаген захватил всю торговлю в свои руки. Пришлось заимствовать от своих греко-италийских союзников суда; эти корабли и послужили образцом древнейших построек. Выброшенный бурей на берег карфагенский корабль дал новый тип судна, и при императорах римский флот уже был таков, что каждая гавань имела свою флотилию.

Так же, как и у греков, и нос и корма были вооружены на высоте водяной линии железным трезубцем, которым разрезали неприятельские суда. На носу было написано имя судна, в честь какого-нибудь божества. На корме было символическое изображение этого же божества-покровителя и резная фигура, на которой помещался флаг для сигналов. Рулевой сидел на корме в крытом помещении с двумя широкими рулевыми веслами. Внутри корабля были расположены скамьи для гребцов, по числу ярусов которых корабли и разделялись на триремы, квадриремы. Весла проходили через круглые отверстия в боках корабля, обложенные кожаными подушками, с уключинами, к которым подвязывались весла ремнями. Грот-мачта занимала середину корабля, фок-мачта ставилась ближе к носу, бизань-мачта – к корме. На каждой мачте было, по крайней мере, по одному марсу, ниже которого на грот-мачте прикреплялся брамсель, а под ним марсель. На больших судах грот-мачта обладала третьим парусом.

Подобно грекам, римляне имели башенные суда и небольшие быстроходные, с длинным кузовом, особой конструкции.

Абордажные машины, изобретенные адмиралом Дуилием в начале пунических войн, значительно усилили римский флот, дав ему перевес над всеми соседями.

Главная цель этих абордажных машин была – обратить морское сражение в сухопутное. Подплыв к неприятельскому судну, на него перекидывали широкий опускной мост с перилами и острыми захватами на противоположном конце. Кроме того, употреблялись серпы на длинных пиках, абордажные крючки, плавучие брандеры, зажигательные стрелы.

XIX

Эмануил Лотарингский, отправившийся в Италию в начале XVIII века против Филиппа V, восхищенный окрестностями Портиччи, задумал построить в ее предместье виллу. Рабочие, рывшие колодезь, внезапно наткнулись на каменную глыбу. Дальнейшие раскопки показали, что это был верх здания. Когда неаполитанское правительство узнало, что из-под старого слоя лавы появился на свет целый театр, дальнейшие работы были остановлены. Эмануил Лотарингский принужден был уступить правительству свою землю, и раскопки выявили из-под земли целый город – Геркуланум, уничтоженный 24 августа 79 года извержением Везувия. Предание указывало на основателя Геркуланума – Геркулеса, который за 60 лет до Троянской войны (в 1278 г. до Р. X.) основал этот городок, сделавшийся лет за 100 до нашей эры римской колонией. В начале 63 года по Р. X. Везувий залил Помпею и потряс Геркуланум. Через 16 лет та же участь и его постигла, но почти все жители успели из него скрыться, унеся с собой сокровища. Лава, обратившись со временем в крепкий цемент, сделалась прочным футляром для городка, не причинив ему никакого вреда. Постепенные разрытия дали нам целые улицы, площади, храмы и дома в том виде, в каком они были во времена цезаризма. Домашняя утварь, статуи, манускрипты, стенопись, мозаика, бронзовые художественные вещи, колонны, даже плоды и костюмы – все это дошло до нас и размещается в разных музеях. Но особенно мы должны остановиться на древней живописи, единственных образцах, дошедших до нас из античного мира. До нас дошли сведения о процветании эллинской живописи в Риме, причем особенно отличали живописца Тимомаха, который мастерски умел передавать выражение страсти. В фреске о Медее, готовой на детоубийство, колеблющейся между любовью к детям и негодованием на вероломство Ясона, – экспрессия такова, что мы можем вынести самое высокое понятие об искусстве художника. Указывают также на художницу Лаллу, работы которой пользовались большим успехом.

Фрески Геркуланума и Помпеи – одноцветные и многоцветные рисунки на мраморе, сделанные акварелью или клеевыми красками, фрески по сырой штукатурке, из гашеной извести и мелкого песка – если, не дают нам полного художественного впечатления, то тем не менее открывают чудесные просветы к прежней, цветущей эпохе живописи у греков. Поверхностная техника не вяжется с прекрасной композицией и глубоким замыслом, даже иногда находится в явном с ними противоречии. Линейная перспектива чувствуется очень слабо, а воздушной перспективы нет и следа. Вообще мы можем сказать, что это декоративное воспроизведение чудесных старых картин, проникнутых замечательной грацией. Это подтверждается тем, что при раскопках Резины была найдена картина «Первый подвиг Геркулеса», очевидно, воспроизведение известной картины Зевксиса, описанной Плинием. В Геркулануме найдены четыре мраморных плиты с рисунками, исполненными красным карандашом; они представляют особенный интерес, так как дают нам полное понятие о рисовальных приемах классической древности; они выполнены определенными контурами, с тонким чувством формы и мягко оттушеванными тенями.

Фрески очень редко заимствуют свой сюжет из действительной жизни и по преимуществу держатся области греческого мифа; композиция чрезвычайно бесхитростна и носит несколько декоративный характер.

Свет распределен по картине равномерно. Гармония красок часто нарушается излишне сочным и сильным колоритом. По цоколю и по боковым полям разбросаны другие изображения, сделанные легко и небрежно. Писанные поверхностно, они очень милы по композиции, изображают детские забавы, причем дети воспроизведены в виде амуров и гениев; обыденные жанры обращены в карикатуру, и некоторые карлики очень комичны. Изображения животных, плодов, утвари и пейзажей удивительно верны природе.

Грациозные узоры часто фантастически расцвечивают архитектурные части тонких колонн, легко возносящихся, легко закручивающихся в капители, пестро изукрашенных. Известно, что перспективная игривость расширяет стены комнаты, давая неопределенность ее масштабу. Пол, также заботливо раскрашенный цветными мозаиками, усиливал это впечатление. Нередко на полу помещались удивительные произведения искусства. В доме Фавна в Помпее есть замечательная, полная жизни историческая композиция, изображающая битву римлян с азиатами; событие развито с поразительным драматизмом в трактовке, хотя подробности несколько наивны; здесь яснее чем где-нибудь чувствуется та связь, которую имел римский реализм с эллинской чистотой образов.

3

Древнехристианская эпоха

В ЭТОЙ ГЛАВЕ

Борьба язычества с христианством

• Язычество, в смысле соперника, не могло выдержать борьбы с мощным напором нового вероучения.

Катакомбы

• Первоначальным приютом христианства были римские катакомбы – узкие подземные ходы, происхождение которых с точностью неизвестно.

Базилики и баптистерии

• Базилика – место римского суда или коммерческих сделок – имела вид продолговатого четырехугольника. Баптистериум – купель для крещения.

Живопись

• Несмотря на отвращение к скульптуре как к идоловаянию, христиане не могли отрешиться от желания украсить храм хотя бы символическими изображениями, ограничиваясь библейскими преданиями.

Византия

• Римская империя заканчивается, и начинается византийская. Римляне ассимилировались с побежденными народами.

Сасаниды

• Строгая выработка новых форм римского стиля не могла остаться без влияния на возрождение среднеазиатских идеалов; огромная техника, многообразные средства, умение владеть массами.

I

Царствованию Тиберия суждено было стать эпохой, когда обнаружилось открытое движение в пользу новых нравственных принципов. Усталое человечество не могло уже, как прежде, довольствоваться политическими идеалами: поворот от древних языческих религий к свету и простору нового учения был неизбежен, – и не во власти цезарей было остановить это движение.

У берегов Средиземного моря к этому времени сгруппировались побежденные Римом народы – товарищи по общему горю, по общей бедственной судьбе; придавленные, они несли безмолвно тяжкое иго всемирной монархии. А Рим, имевший в виду одну только цель мирового политического благоустройства, не обращал внимания на человека, смотрел на него как на вещь, и понятие о равноправности закона для всех людей было ему совершенно чуждо. Рука, занесенная для кары, останавливалась не движением милосердия, но сознанием своего величия и высших политических соображений. Законный грабеж, те подати, которые платили Риму завоеванные земли, доводили до нищеты богатые и плодоносные места. Грубая солдатская власть заменяла выборное правление. Чувствовалось давление сверху неведомых пришельцев, в силу кулачного права распоряжающихся их имуществом. Удивительно ли поэтому, что все сердца двинулись с восторгом по новому пути всеобщего равенства и того основного положения христианского учения, по которому велено людям любить друг друга как самого себя. В Палестине было открыто провозглашено равенство всех людей перед Богом, Который приказал солнцу светить равномерно для всех – и добрых, и злых, равно орошать дождями и имения праведных, и неправедных.

Язычество, в смысле соперника, не могло выдержать борьбы с мощным напором нового вероучения. Язычество слишком отдавалось внешней обрядности и не давало руки помощи и утешения тем, кто нуждался в поддержке. Какие-то смутные, неясные представления о загробной жизни носились в обществе. Утешения перед смертью жрец не мог преподать никому, а тем более какому-нибудь одряхлевшему на работе невольнику, который считался чуть не зверем. На смерть смотрели как на вечное освобождение от земных мук, и самоубийство было признаком великой души и характера.

Вот почему стремление к земному благосостоянию развило до чудовищной степени скопление богатств в руках аристократии, нарушая равновесие экономических сил в государстве.

Покаяние, прощение, дивная сила причастия, близость Страшного, последнего Суда, будущее воскрешение мертвых – вот что заставило с таким энтузиазмом и пламенной верой откликнуться на призыв апостолов. Каждое богослужение, на которое сходились первые христиане, состояло из молитв за пленных, заключенных, обреченных на смерть; на такую веру скорее всего могли откликнуться рабы, и скорее всего должны были отвернуться те, которые не могли быть последователями Христа иначе, как раздав имение нищим. Но и в этих обеспеченных классах общества в минуты отчаяния и горя христианство являлось великим утешителем. Римлянка, потерявшая любимого сына, мужа или дочь, в горьких слезах мучительной разлуки с изумлением слышала от своей прислужницы или от старика управителя, что это разлука временная и что там, в лазурной неведомой вышине, сойдутся все любящие Бога в одной общей радостной и бесконечной жизни. Какой радостный трепет должен был охватывать истерзанные муками сердца тех обреченных на смерть пленников, которых травили в амфитеатрах хищными зверями, когда они шли навстречу ужасной смерти с ясным сознанием, что в Царстве Небесном они будут первыми, а этот могучий цезарь со всем двором и нечестивым весельем будет достоянием огненной геенны!

Форма общины, которую приняло христианство первых времен, соединила имущества отдельных членов в социальную кассу, удовлетворявшую отдельным нуждам. Дешевизна существования в полуденной стране, при малых требованиях, дозволяла церкви при помощи небольших сумм поддерживать существование множества бедняков.

Евангельское выражение «нет пророка в отечестве его» лучше всего было бы применить к Иисусу Христу, так как учение Его, распространяясь по обширным владениям Рима, менее всего нашло поддержки в Палестине, где евреи были сильно разочарованы в земной власти Мессии. Учение о Троице было чуждо их духу, как все то, что имело возможность поколебать понятие об абсолютном единстве Божием. С тех пор как Иерусалим был разрушен, иудействующее христианство более не существовало.

Завоевание христианством Римской империи началось с убедительных предсказаний о том, что близок конец мира. В Иудее это произвело гражданскую войну, охватило всю Малую Азию, Грецию, Пиренейский полуостров и острова. Гонения на христиан со стороны Нерона только развивали упорное размножение в катакомбах церквей, и к концу I столетия борьба приняла новый характер. Императоры поняли всю величественность новой организации, которая имела чисто политический оттенок, – составляла государство в государстве. Христиане не отказывались не только от увеселений, театров и цирка, но и от государственных должностей. Объединение под одной властью всего побережья Средиземного моря помогло распространению новой веры: еврейские и греческие купцы были посредниками, торговые города – пунктами средоточия; поэтому у многих явилась мысль, что христианство – торговая община. Конфискация собственности христиан была вызвана именно этим мнением, как кара лиц, подрывающих основу государственного благоустройства. Но чем более преследования были несправедливы и жестоки, тем теснее сплачивались общины, тем сильнее они давали отпор гонителям.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/9/94/Trier_Konstantinbasilika_BW_1.JPG/1024px-Trier_Konstantinbasilika_BW_1.JPG

Современный вид базилики Константина в Трире, Германия. Начало IV века

По мере того как общины возрастали и усиливались, их действия становились все смелее: они открыто начали порицать язычников, называя их божества демонами, предупреждая, что если старые боги не будут изгнаны, то нечестивые их поклонники будут поражены слепотой и съедены червями. Понятно, что подобные воззвания должны были вызвать гонения, и главным образом против духовенства.

При Диоклетиане императорская власть почувствовала всю шаткость почвы под ногами, когда во всех городах, местечках, в каждом легионе явились ревнители христианства, единодушно готовые восстать на общего врага, пока еще не поздно. Зимой 302/03 года по Р. X. солдаты-христиане отказались участвовать на торжественном богослужении для умилостивления богов. Диоклетиан, жена и дочь которого были христианками, понял всю трудность своего положения и только с крайним отвращением согласился на гонение; но, уступая государственному совету, он тщетно настаивал, чтобы никто не был казнен. В Египте, Армении, Сирии, Мавритании множество христиан было брошено на растерзание диким зверям, сожжено и замучено, – и в момент смерти они пели молитвы и благодарили Небо за то, что оно послало им мученическую кончину. Величие их мужества привлекло на свою сторону сердца их врагов, и победа все больше и больше переходила на их сторону.

Теснимый Галерием Константин, бежавший из заключения, ясно осознал, что все христиане, тайно ютившиеся в разных уголках государства, открыто пойдут за ним, если он открыто станет во главе их. Жестокость и несправедливость теснителей должна же была вызвать месть со стороны новообращенных. Это не было библейское изречение «око за око», но евангельский текст – «бесплодную смоковницу посекают». И Константин не ошибся: в каждом легионе нашлись сторонники, и победа осталась за ним.

Достигнув престола, Константин как представитель новой партии должен был порвать все традиции с языческим миром. Сама столица должна была быть перенесена на другое место. Римская империя заканчивается, и начинается Византийская. Римляне до такой степени ассимилировались с побежденными народами, что давно уже утратили нравственный и политический престиж. Одно войско поддерживало централизацию власти, возводя на престол своих же солдат и выскочек, не имевших ничего общего с аристократическими фамилиями прежних цезарей. Прежней привязанности к Риму не было у представителей власти; быстро сменявшиеся высшие чиновники не представляли никакой опоры государству, и перенесение резиденции в другой город не могло встретить ни в ком сопротивления. Константин удалился из Рима, быть может избегая упреков языческой партии, которую, впрочем, он и не подавлял, восстановив даже, по званию верховного жреца, языческие храмы, и уравнивал этим обе религии. Он прямо высказывал мысль о том, что можно обсуждать великие вопросы индифферентно, не сходиться во мнениях, но, расходясь, не ненавидеть друг друга. Он поставил в Константинополе огромную колонну со статуей на ее вершине, соединявшей в себе изображения солнца, Спасителя и императора. Торс фигуры представлял Аполлона, голова принадлежала Константину, а над ней, в виде сияния, были прикреплены гвозди, которыми Христос был пригвожден к Кресту, найденные незадолго до этого вместе с Крестом в Иерусалиме.

II

В первое время гонений господствующей идеей христианства было возможное отчуждение от языческих идолослужебных форм. Таясь в катакомбах, христиане ввели по необходимости в свое богослужение огонь и символические знаки, из которых на первом плане нужно поставить крест и монограммы Христова имени самых разнообразных видов. Впоследствии, когда христианство могло открыто совершать свое служение и церковные помещения из катакомб и комнат в частных домах, в домах членов христианской общины, перешли, в обыкновенные здания, явился вопрос: какого типа нужно держаться для воспроизведения новых храмов? То отвращение, которое чувствовалось к язычеству, не позволяло взять за образец постройки храмы Весты, Марса и Юпитера. Но надо же было остановиться на чем-нибудь, хотя бы преобразовав какое-нибудь, уже готовое здание, удовлетворяющее новым требованиям. Наиболее годным для этого оказались базилики, общий тип которых и повторился во всех первых христианских храмах.

Базилика – место римского суда или коммерческих сделок – имела вид продолговатого четырехугольника, состоящего из двух частей: передней – большой залы с колоннадами и полукруглой ниши с полукупольным сводом, закруглявшей залу в глубине.

В этой нише и заседал суд, и место это называлось трибуной. Два ряда колонн делили базилику на три части, или корабля. Иные базилики были пятикораблевые, с четырьмя рядами колонн. Иногда их перерезывал поперечный корабль-трансцепт. У христиан портик базилики получил название паперти, и на ней обыкновенно помещались оглашенные, то есть лица, не допускавшиеся до литургии верных. Трибуна, или апсид (закругленная часть базилики), образовалась в алтарь; за балюстрадой хора помещались певчие и дьячки, а по бокам – два амвона для чтения Апостола и Евангелия. В центре апсида стоял престол, отделенный рядом колонн от прочей церкви, причем средний проход между ними был завешен богатыми коврами (триумфальная арка, впоследствии Царские врата). В глубине апсида, у самой стены ставился трон епископа, а вокруг шел в несколько рядов амфитеатр для прочих священнослужителей. Под престолом помещался саркофаг с мощами; над ним колыхался балдахин, из центра которого спускалась лампада или серебряный голубь со Святыми Дарами. С боков балдахина были занавеси, которые задергивались во время совершения таинства. Иногда рядом с главным апсидом выступали два апсида меньшие, из которых – в одном священники облачались, а в другом – готовили Святые Дары. Самая зала храма вмещала с одной стороны женщин, с другой – мужчин; если в базилике были верхние галереи над боковыми кораблями, женщины помещались наверху. Часть среднего наоса у апсида оставалась незанятой – для несения службы. Перед входом в церковь у нартекса ставился бассейн или фонтан для омовения. Потом нартекс обратился в большой двор, окруженный портиками и предназначенный для помещения тех христиан, которые были временно отлучены от церкви и только издали могли слышать слабо долетавшие звуки песнопения. В левом углу нартекса помещался баптистериум, или купель, для крещения; над нартексом устраивались отдельные помещения для наставления в вере и поучений.

Христианство застало античный мир в период упадка, когда искусство быстро падало; поддержать это падение христианство не могло, а внеся в него чистоту своего мировоззрения, с эстетической стороны только усилило его падение. Христианское искусство – прямое продолжение античного, и со стороны внешности – продолжение его порчи. Но зато внутреннее, незримое его веяние до сих пор способно охватывать душу истинно верующего. Беззатейливое достоинство и величавый покой – вот отличительные признаки древнехристианских построек. Их пластика продолжает идти путем, унаследованным от римлян, внося в изображения целомудренность и тихое очарование.

На Западе, где народности постоянно смешивались, выработка стиля не могла успешно идти в известном направлении: там первоначальный принцип мутится, переходит в новые формы.

Совершенствуясь, видоизменяясь, он формируется то в грандиозные постройки романского стиля, то в кружевные, фантастические здания – готики. На Востоке, где древняя монархия остается во всей силе, прежнее направление делается национальным, и когда во всей Европе с X века влияние Византии становится нечувствительным, на Востоке выработанный стиль остается и до наших дней.

III

Сначала художественная деятельность христиан стоит в такой близкой связи с античным искусством, что индивидуальная сила Рима чувствуется наравне со свежей и духовной жизнью Византии. Несмотря на отвращение к скульптуре как к идоловаянию, христиане не могли отрешиться от желания украсить храм хотя бы символическими изображениями, ограничиваясь библейскими преданиями. Их живопись и мозаика стали законным детищем языческого искусства. Прежде чем достигнуть высоты глубоко религиозных изображений, образовавших византийский стиль, искусству, в этом новом фазисе, пришлось пройти много посредствующих звеньев, связывающих старый мир с новым.

Одна из первых базилик-церквей, базилика Святого Петра, поставленная в Риме на том самом месте, где впоследствии был воздвигнут знаменитый собор Святого Петра – этот колоссальнейший храм мира, – захватывала своим фундаментом часть арены Неронова цирка, где был умерщвлен апостол Петр. Длина этой базилики простиралась до 57 сажен, а ширина до 30-ти, да, кроме того, при ней находился двор в 34 сажени длины. Средний наос отделялся от боковых колоннами без арок с прямым антаблементом, поверх которого шли два яруса картин (мозаик), а выше – ряд окон с изображениями святых в простенках. Колонны, отделявшие друг от друга боковые наосы (всех наосов было пять), соединялись арками. По мнению архитекторов-специалистов, если бы мотив арочных соединений колонн был повторен в среднем наосе, общее впечатление храма тогда бы могло произвести удивительный эффект. Когда в XIV столетии базилику начали срывать для постройки нового собора, приказано было снять с нее точный план и перспективный вид, вследствие чего эти чертежи, дошедшие до нашего времени, дают нам полное представление о базилике, гораздо более полное, чем то, какое она могла бы дать сама, дойдя до нас в измененных, испорченных временем подробностях. Только что упомянутый эффект арок среднего наоса был трактован в другой старинной церкви, построенной Гонорием в Риме, известной под названием: «Базилика Святого Павла за стенами Рима». Из колонн, подпиравших арки, 24 колонны чисто античного происхождения были взяты из языческих храмов, остальные же колонны были только неудачным подражанием. Базилика эта в 1723 году сгорела; до этого она была разграблена сарацинами, горела от молнии и вообще подвергалась многим перестройкам. Она великолепно восстановлена, хотя уже в измененном виде.

Остатки разных базилик, и побогаче и победнее, разбросаны по разным провинциям Римской державы и даже по Алжиру. В Ливийской пустыне, на малом оазисе, находилась тоже базилика, в которой римский стиль путается с чисто египетским. Константин строил базилику над Гробом Господним, базилику в Вифлееме (начатую, по преданию, его матерью). Дошли они до нас в сильно измененном виде. Ничего существенного о первоначальном сооружении их сказать нельзя, но во всем виден староримский базиличный мотив с расширенным только объемом. Потребность в большем пространстве и свете логическим образом придала судилищу два боковых наоса и возвысила средний, что вышло и торжественно, и эффектно.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/f/f2/Trier_Konstantinbasilika_BW_4_zurechtgezurrt.jpg/1024px-Trier_Konstantinbasilika_BW_4_zurechtgezurrt.jpg

Современный интерьер базилики Константина в Трире, Германия. Начало IV века

В течение IV столетия установился тип для христианской базилики, удовлетворяющий целям общественного богослужения.

О самостоятельной выработке новых форм совершенно не заботились и, несмотря на отвращение к памятникам язычества, брали в новые церкви великолепные принадлежности античных памятников. В более самостоятельную форму стало вырабатываться христианское архитектоническое искусство в Равенне.

Император Гонорий, считавший Рим местом слабо укрепленным, составлявшим слишком легкую приманку для северных народов, решился перенести свою резиденцию в Равенну, окруженную со всех сторон лагунами, выдвинувшуюся далеко в Адриатическое море и представлявшую собой вторую Венецию. Здесь стали воздвигаться дворцы и церкви, и с каждым веком город расширялся и украшался, – то известной Галлой Плацидией (сестрою Гонория), то королями остготскими, то представителями греческого экзархата. Не имея за собой наличных языческих памятников, Равенна вынуждена была быть самостоятельной, – в ней должно было более сказаться влияние Востока, чем Рима. Бедность наружных стен здесь уже не повторяется: их красит глухая аркада; над капителью колонны помещается куб с трапециевидными сторонами, который облегчает переход от колонны к опирающейся в нее арке, почему арка не давит всей тяжестью на капители, и колонна кажется менее придавленной, с большей легкостью несущей тяжелый груз стены. Из равеннских церквей особенно замечательна церковь Святого Аполлинария, в которой нет обычных боковых крыльев. У Святого Аполлинария вместо этих крыльев есть вытянутое пространство, встречающееся в архитектуре впервые. Колонны расставлялись в Равенне несколько шире; и колонны и детали начинают носить отпечаток новой, еще не ясной мысли. Некоторая пестрота выкупается прекрасным светом и величавостью общего.

Освобождение от каких бы то ни было податей не только архитекторов и художников, но даже каменщиков должно, по-видимому, было повлиять на увеличение строительных сил в Византии. Те изменения, которые сделали художники в сложноримской капители, мы не можем назвать противными духу эстетики. Выпуклый фриз этого ордера покрыт очень красивым орнаментом, и можно указать разве на неудачный архитрав как на самую слабую часть композиции. Волюты заменены модильонами с тоненькими кистями, и в общем, повторяем, получается впечатление более чем удовлетворительное.

Одновременно с этими базиликами стали, сперва в Риме, а затем и в других местностях, появляться круглые церкви, мотивом внутренней отделки которых послужили те же базилики. Вообразим себе какую-нибудь продольную церковь, рассеченную по центральной линии пополам; если мы возьмем одну из этих половин и свернем ее в круг, то мы получим совершенно ясное представление о большинстве круглых церквей. Высокий просвет и арочные колонны среднего наоса образуют центр здания; боковые узкие галереи вторых наосов обнимут здание кругом и будут значительно ниже среднего. Такова была церковь Святого Стефана в Риме, такова была церковь Святых Ангелов в Перуджи. Первые круглые храмы так близко подходили к круглым языческим постройкам, что некоторые детали (например, орнаменты из виноградных листьев на своде церкви Святой Консуанции, схожие с орнаментами храма Бахуса) давали повод думать, что это постройки языческие.

Собственно говоря, назначение этих круглых церквей было двух родов: это были или баптистериумы, или надгробные памятники.

Круглая форма для баптистериума чрезвычайно выгодна и позволяет расположить бассейн в середине здания под самым светом. Простые купальни римских терм, конечно, послужили прямым образцом этих мотивов. Иные из баптистериев не вполне круглы, а срезаны по сторонам и имеют многоугольную форму. Из надгробных памятников особенное внимание мы можем обратить на гробницу короля остготов Теодориха в Равенне, довольно оригинальную по облицовке стен и по колоссальности купола, сделанного из одного куска камня, с необычайными усилиями перевезенного и поднятого на часовню. Подножие часовни восьмиугольное, к настоящему времени испорченное пристройками лестниц с металлическими перилами.

Дальнейшее развитие архитектуры старалось совместить в плане церкви форму круглую с формой квадрата. Нередко перестроенные из кальдариума каких-либо терм баптистерии и церкви принуждены были донельзя разнообразить формы, пристраивая нартекс то сбоку, то прямо, то принимая форму креста, то восьмиугольника, то параллелограмма, то квадрата. Как на интереснейшую постройку этого времени можно указать на равеннскую церковь S. Vitalle, представляющую переходное звено к чисто византийскому искусству, к храму Святой Софии.

IV

Первоначальным приютом христианства были римские катакомбы – узкие подземные ходы, происхождение которых с точностью не известно. Сперва думали, что это были каменоломни, где добывался для многочисленных построек Рима строительный материал, но теперь более склоняются к мысли, что это был римский некрополь. Расширяясь все больше и больше, они образовали сеть коридоров и зал, длину которых определяют в 1000 верст. Из окрестностей Рима они проникли под самый город, образовав собой второй, подземный Рим, оказавшийся впоследствии сильнее и могучее первого. Когда наступила пора гонений и христиане не могли, под страхом смерти, открыто совершать свое служение, катакомбы оказались лучшим убежищем для них. Первые христиане, люди по преимуществу из низшего класса, рабы, проводившие весь день на работах, не могли иначе собираться на богослужение, как ночью; оттого-то всенощные, заутрени и ранние обедни никогда не мешали их дневным трудам. Из какого-нибудь дома, или, вернее, из сада, помещавшегося в центре Рима и принадлежавшего хозяину, который втайне исповедовал новую веру, шел подземный ход в катакомбы, – и сюда-то, скрытые сумраком ночи, под видом клиентов и друзей, сходились христиане в пещеры, вероятно несколько увеличенные, обращенные в крипты для служения. Престолом служил саркофаг с телом какого-нибудь мученика, варварски убиенного в цирке, или епископа, признанного святым за непорочность жизни. Переход от чудной южной ночи, с огромными фосфорическими звездами, с зеленым светом луны, с блестящими, ярко освещенными дворцами, – в мрачные, скудно освещенные катакомбы, откуда слышалось пение, придавал особенную таинственность и прелесть богослужению. После травли и зверских убийств в Колизее целые сотни мучеников сносили сюда и ставили в ниши, на которых делали надписи родные и родственники погибших. Сожжение тела было противно духу христианской идеи воскрешения, а зарывать покойного в землю и ставить на могиле христианские эмблемы – значило выдавать себя и своих родственников на жертву гонителей. Добивались в большинстве случаев быть похороненным близ гроба мученика, следовательно, и ближе к месту служения и трапезы христиан. Иногда наверху, над алтарем, делалось отверстие для света, так что потолок шел кверху уступами. Нередко над криптой, пользовавшейся особенным уважением, воздвигали впоследствии, когда гонения прекратились, настоящую церковь.

Первое время христианства отличается удивительной чистотой представлений. Было строжайше воспрещено христианам всякое изображение живописное или скульптурное Иисуса.

Апостолы-евреи, по давно укоренившимся в их национальности традициям, смотрели на каждое скульптурное произведение как на идола и позволяли изображать только один крест. Христиане должны были носить образ своего великого законодателя в душе и даже крест налагать на себя – в виде знамения, во время молитвы. Едва ли христиан могло удовлетворить и то почтение, которое оказывал Иисусу Александр Север – этот космополит в деле религии: он, не стесняясь, делал Ему возлияния, поместив статуэтку Его наряду с статуэтками Моисея, Венеры и Осириса. Кроме креста, христианами употреблялись монограммы имени Иисуса, Андреевский крест, напоминавший букву X; по бокам монограммы ставили первую и последнюю буквы греческого алфавита, обозначавшие начало и конец, о которых говорил Иисус Христос. Порой вместо монограммы имени Христова изображали рыбу, пять букв названия которой соответствовали пяти первым буквам полного имени Иисуса – Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель.

Вообще аллегорические изображения были не чужды духу христианства, – иногда в виде павлина изображали вечную жизнь и бессмертие, иногда голубь знаменовал чистоту Духа Святого. Даже языческий феникс и тот был олицетворением бессмертия. Согласно мифу, феникс, предчувствуя свой конец, сам собирал для себя костер из душистых трав, поджигал его и сгорал, а из его пепла возникала новая птица – молодой феникс. Легенда эта как нельзя лучше олицетворяла воскрешение из мертвых, имея притом готовый образец языческого характера, практиковавшийся в живописи и не возбуждавший ни в ком подозрения. Апокалипсические четыре образа: львиный, тельца, орла и ангельский, нашедшие себе место и в видениях ветхозаветных пророков, изображались в катакомбах. Иногда встречались эмблемы совершенно ясные для нас – якоря, венцы, камни, сосуды с водой. Рисунок эмблем этих очень плоховат, иногда кое-как нацарапан, представляет в надписях смешение латинских и греческих букв, что становится совершенно понятным, если мы вспомним низкую степень образования первых ревнителей христианства. Символами этими было предначертано то настроение, с которым взялись впоследствии за изображение христианского содержания. Но и тогда, когда рискнули на введение человеческой фигуры, прямо подойти к Христу не осмелились и ограничились тем же символом. Самым приятным мотивом изображения было то мягкое поэтическое уподобление, к которому так часто обращался Иисус: к сравнению с добрым пастырем, спасающим заблудшую в пустыне овцу. На таких изображениях Иисус представлен безбородым, в короткой тунике, с овцой на плечах, с типом чисто римского характера[19]. Моменты из истории как Ветхого, так и Нового Заветов выбираются самые мягкие, действующие на душу самым умиротворяющим образом. Обыкновенно изображают разговор Христа с самарянкой, омовение ног, Пилата, умывающего руки, Ноя с голубем в ковчеге, – и никогда нельзя встретить среди этих изображений ни распятия, ни воскресения. На большинство таких сюжетов мы должны смотреть как на поучение – на аллегорию: три отрока в печи, Даниил в рву львином, Ной в ковчеге – все это символы того, как праведные могут спастись среди общего нечестия.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/9/96/Exterior_of_the_Lateran_Baptistery%2C_2013.jpg/1024px-Exterior_of_the_Lateran_Baptistery%2C_2013.jpg

Современный вид Латеранского баптистерия в Риме. 320–330 годы

Христиане были прямыми врагами реализма, им решительно было все равно – с бородой Христос или нет, им важна была только идея. Никакого типа более или менее определенного выработаться поэтому не могло, и только впоследствии уже явились изображения Спасителя таким, каким он был по преданию.

Композиция скульптурных барельефов, которыми изукрашены саркофаги лучших времен Римской империи, несколько изменилась ко времени упадка и не имела уже той плавности трактовки, которая замечается в античной работе. Вся полоса барельефа разделяется колонками на маленькие амбразуры, а в каждой из них помещается отдельный сюжетик, трактованный двумя, иногда тремя фигурками, упирающимися головами в потолок и концами ног касающимися карнизов. Такая отделка пришлась по душе невзыскательному вкусу первых христиан, и их саркофаги теперь мы можем во множестве видеть в итальянских музеях и церквах. Тут изображаются Адам и Ева в момент искушения, въезд Христа в Иерусалим, Иисус Христос, сидящий на троне (причем небесный свод поддерживается мифическим Атлантом), Авраам, приносящий Иакова в жертву. Конечно, мы не можем искать в этих изображениях и следа этнографической верности: Авраам стоит молодцевато в римской тоге; в таких же костюмах ходят на Небесах пророки; на отроках в пещи огненной надеты римские сапоги. Первым долгом соблюдается симметрия; в сцене райского искушения центр композиции занимает дерево, обвитое снизу змием, а прародители, ростом как раз с это дерево, стоят картинно по бокам, подогнув симметрично одну из ног и склонившись в разные стороны; по бокам Даниила два льва, выглядывающие из-за рамки, – словно вылеплены из одной формы. Ни один тип не имеет индивидуальности, все лица между собой схожи, но общее впечатление движения передано недурно.

Из статуй этого периода на первом плане можно поставить известную бронзовую статую апостола Петра, помещающуюся в Ватикане. Статуя эта служит предметом самого яркого поклонения со стороны современных итальянцев, так что большой палец правой ноги совершенно стерся от их усердных лобызаний.

В общем сидящая фигура, с ключом в одной руке и с пальцами другой руки, сложенными для благословения, несколько натянута и суха, но все-таки представляет много благородства и даже сенаторской важности, чему немало способствует римское одеяние.

Катакомбы самых первых времен христианства стали покрываться символическими фресками. Со временем эти фрески стали преобразовываться в целые сцены из жизни христиан, причем общий характер рисунков мало чем отличался от поздних римских фресок. Но и здесь, как и всюду, тонкость античных красок, унаследованная христианами, согрета тем кротким величием, которого мы не найдем в антиках. Отсутствие рисунка, неправильность анатомии не мешает нам восхищаться этими формами в катакомбах святого Калика, Розалии. В VI веке стали появляться в живописи фресок новые элементы; символистика заменяется изображениями святых; художник ищет характерный тип. В работе не чувствуется широкого размаха рисовальной кисти, но всюду сквозит удивительное внутреннее воодушевление. Мозаика все более и более завоевывает себе место, заменяя собой непрочную живопись фресок. Хотя гораздо затруднительнее передать мозаичной работой всю тонкость и нежность лица, и хотя, в сущности, она пригодна только для колоссальных работ, но ее долговечность пересиливает все остальное.

Нельзя не отметить также в высшей степени замечательных работ по литературе. Рукописи, бывшие в то время в общем употреблении, иногда расцвечивались замечательными изображениями и ценились очень высоко. Библия, иллюстрированная христианскими художниками, явила прямое подражание римским иллюстрациям к Гомеру и Вергилию.

V

Полный расцвет древнехристианского искусства нашел себе место в Византии, где было сравнительно меньше базилик и где круглая церковь взяла преобладание над остальными. Роскошная отделка деталей, уклонение от простого характера первых базилик, стремление к грандиозному и к блеску общего впечатления проявились на Востоке еще во времена Константина. Сперва обширность места для разраставшегося богослужения потребовала пространства перед алтарем, а затем пришлось и верх церкви сделать соответствующим обширному расположению нижних частей. Византийцы с особенной любовью останавливаются на куполе, которым венчают главный наос, заставляя впадать в его устье купола других, соседних, меньших наосов. Сосредоточие такого сооружения совмещается в эффекте общего, и только алтарное пространство, устраивавшееся, конечно, в стороне, невольно отвлекало внимание, тянуло его вглубь, давало резкое противоречие с желанием строителя. Верхом всего, что создало искусство Византии, надо, конечно, считать знаменитый Софийский собор – создание двух архитекторов: Анфимия из Тралл и Исидора из Милета (VI в.). Здание было выстроено по повелению императора, которому во сне было видение, указавшее ему размеры и план постройки. Постройка его тянулась шесть лет, и на ней постоянно работало 10 тысяч рабочих. Издержки на постройку были громадны. Через 20 лет после открытия храма землетрясение повредило купол, тогда его заменили новым и укрепили контрафорсами.

Храм сохранился до сих пор, обращенный в мечеть, и до сих пор производит своей внутренностью поразительное впечатление.

Архитектонические формы внутренней отделки менее интересны, чем их материал. Здесь во всей красе сказался восточный блеск и роскошь. Все стены и столбы облицованы мрамором, самоцветными камнями, мозаикой самого искусного подбора и снизу доверху покрыты орнаментами, фигурными изображениями; золото, чудесно полированный мрамор и постоянно изменяющаяся игра светоотражения делает Софийский храм одним из чудес мира: это волшебная декорация, какая-то чудесная сказка. Это диаметральная противоположность простоте первых базилик, способная ошеломить зрителя и поразить чудесным впечатлением общего, но едва ли соответствует органическому развитию христианства. Конечно, оригинальные формы его строения появились не сразу, и предтечей их мы видим в храме Святого Виталия и в церкви Святых Сергия и Вакха.

До нас не дошли некоторые постройки, служившие мотивами для деталей Святой Софии. Нельзя же предположить, что некоторые нововведения трактовали впервые при ее строительстве, это было бы слишком рискованно. Купол собора, имеющий в диаметре более 15 сажень и вершину на 23 сажени от пола, выпускает от себя на восток и на запад два полукупола, а те, в свою очередь, разрешаются к краям тремя маленькими полукуполами, опирающимися на галереи арок. В главном куполе сделано 40 окон, а под ними идет еще тройной ряд наружных окон стенных. Галереи, апсид, нар-текс освещаются тоже стенными окнами очень светло и удобно. Купол кажется очень легким, потому что столбы главных арок поставлены ребром к центру и тем маскируют свою толщину. Архитекторами понято глубокое значение масштаба, и глаз сразу может делать точную оценку расстояния. Если детали храма нельзя назвать классическими, то тем не менее надобно сказать, что их взаимная гармония выдержана. Отсутствие игры и плосковатость общего – характерные черты всего храма. Наружное его впечатление громоздко и более смело, чем красиво; это, по выражению Куглера, нагромождение стихийных масс первобытного мира, тяжелое и массивное. Христианский культ должен бы выработать нечто более простое, сосредоточенное, действующее более успокоительно на душу зрителя. Внешность храма не представляет ни одного архитектонического нового образования, хоть сколько-нибудь замечательного. На Святой Софии сказалась та черта византийского искусства, в силу которой оно ничего не выработало до конца, стало искусством этнографическим, остановившись на полдороге и апатично застыв.

Укажем еще один известный собор, выстроенный на Западе в византийском стиле и пользующийся огромной известностью, – церковь Святого Марка в Венеции, построенную в чисто византийском стиле и впоследствии измененную римскими порталами, новыми куполами и готическими вышками, совершенно заслонившими византийский характер постройки. Собор Святого Марка начат был в конце X века и окончен в конце XI. Первичный его план представляет обычный греческий крест, хотя и не похож ни на один из планов византийских церквей. Нартекс передней части собора возведен, несомненно, позже, тем более что стиль его романский; внутренняя отделка собора отличается хорошо рассчитанными эффектами и сплошь украшена мозаикой по золотому фону. Смешанный стиль всего строения придает храму очень своеобразный и далеко не безвкусный вид.

VI

В Западной Европе христианство долго имело характер чисто греческий. Даже богослужение и книги богословского содержания были писаны на греческом языке. Латинская церковь клонилась инстинктивно к монархии; сначала представители ее вели скромную жизнь, не желали присваивать себе никакой особенной власти. Иаков – брат Господень – был первым епископом Рима, и преемники его, принявшие благодать – стоять во главе хранителей Предания и Писания, не выказывали стремления к господству; но впоследствии религиозные споры, различные понимания догматов породили несогласие между главой Рима и восточными церквами. Святой Киприан на Карфагенском соборе говорил: «Мы не должны поставлять себе епископов над епископами, стремиться к деспотической власти: каждый епископ должен поступать, как он знает, как ему кажется лучше; ни он судить, ни его судить никто не может; над нами один судья – Иисус Христос».

Политическое положение и громадное скопление богатств Рима невольно выдвинуло его на первый план. Римский епископ решался не присутствовать на вселенских соборах, а посылать представителей, что было несравненно выгоднее. Епископство Рима, в силу огромных богатств церкви, сделалось заманчивым, и избрание на епископский престол вызывало ожесточенные раздоры. При избрании Дамаса в базилике Цетиньи было убито 130 человек, так как соискатели призвали к себе на помощь толпу гладиаторов, а правительство принуждено было употребить для водворения порядка вооруженную силу. В Рим стали стекаться обиженные чем-либо в Восточной Церкви, – он стал убежищем всех партий. Учреждение монашеского ордена, который ввел в Риме святой Иероним, было необходимой мерой против безнравственности римского духовенства, во главе которого стоял Дамас. Но много лет должно было пройти, прежде чем безбрачие духовенства было признано обязательным.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/b/b5/Santa_maria_antiqua%2C_roma%2C_crocefissione%2C_effresco%2C_741-752.jpg/800px-Santa_maria_antiqua%2C_roma%2C_crocefissione%2C_effresco%2C_741-752.jpg

Фреска «Распятие» в церкви Санта-Мария Антиква, Рим. Около 741–752 годов

Все чувствовали, что необходима одна сильная монархическая власть для ясного и определенного решения вопроса о римском первенстве и о том противоречии и разладе, которыми был переполнен синклит римского духовенства, но в это время совершилось огромной важности событие: произошло падение Рима.

Шестьсот девятнадцать лет прошло с тех пор, как чуждый враг подступал к Риму – Ганнибал, и вот теперь является Аларих. Народ смутился, его религиозные принципы пошатнулись, в голове мелькнула мысль сомнения: полно, покровительствует ли Господь Риму, не была ли лучше религия дедов и не обратиться ли снова к ней? С согласия самого папы народ в слепом отчаянии опять приносит жертвы Юпитеру. Аларих то брал выкуп и отступал, то, в силу новых несогласий с императором, подступал к Риму, и наконец в 410 году чернь открыла изменнически врагам ворота, – и вечный город пал. Мысль о падении великого города была ужасна. Богатства его были разграблены. Аристократические фамилии пали. Но из пепла его возродился новый феникс – христианский Рим. Унижение старых аристократических родов только возвысило духовную власть, – епископ стал первым лицом в городе. Как раз в это время святой Иероним окончил свой латинский перевод Священного Писания. В то время как Восток занимался отвлеченными спорами и диспутами, на Западе церковь добывала практические результаты, – организовала духовную власть. На стороне Рима было слишком много преимуществ перед остальными церквами. Рим был слишком изолирован от контроля императорской власти, чтобы встать вровень с епископством Александрии и Константинополя.

Язычество падало все более и более. Еще при Феодосии Великом вышел закон, по которому каждый вошедший в языческий храм Египта платил штраф в размере 15 фунтов золота. На языческие храмы Александрии смотрели как на гнездо колдовства, волшебной магии и сношения с дьяволом. Монахам и черни были ненавистны наследия Птолемеев – дивный храм Сераписа, признававшийся великолепнейшим храмом не только Африки, но и всего мира. Глубокая ученость жрецов казалась ненужной, греховной. Живопись удивительного совершенства, отличные статуи – словом, прекраснейшие остатки античного мира казались отголоском идольской требы. Распространено было мнение, что в сокровенных покоях этого здания совершаются самые отвратительные мистерии. На портиках храма стояли блестящие бронзовые круги, и чернь говорила, что это атрибуты волхвов, которые вместе с фараоном интриговали против Моисея. Увы, чернь не знала, что эти диски служили Эратосфену для определения окружности Луны, Атихомару для определения движения небесных планет! Уверяли, что в святилище храма жрецы увлекали наиболее богатых и красивых женщин Александрии, а те воображали, что их похищают боги. При разрытии земли, для закладки христианского храма, были найдены остатки символических изображений Осириса, и их выставили для посмешища на площади. Египтяне не снесли такого поругания, и среди них вспыхнуло восстание с философом Олимпием во главе. Христиан захватывали, приводили к жертвеннику, заставляли приносить жертву и затем убивали. Тогда вышло повеление от Феодосия истребить знаменитую Александрийскую библиотеку и разграбить храм Сераписа. Удар топора повалил старого бога на землю, и кучи испуганных мышей, гнездившихся в нем, ринулись во все стороны, когда великан рухнул на землю. Масса чудес, которыми жрецы держали в повиновении и страхе народ, была разыскана законными грабителями. С огромными трудами успели разрушить чудное здание до фундамента; на его месте была выстроена новая церковь.

Александрия считалась в то время пунктом огромной важности – соперницей Византии; в ее гавани всегда толпилось бесчисленное множество судов, защищенных от северного ветра молом в 3/4 мили длиной.

Со всех сторон тянулись караваны судов и верблюдов. В центре города стоял роскошный мавзолей с прахом Александра; превосходные здания дворца, биржи, суда, храмов Пана и Нептуна, театров, церквей и синагог делали город одним из прелестнейших городов побережья. В гавани стоял знаменитый Александрийский маяк, считавшийся чудом света; на одном краю города находились царские доки, на другом – цирк; далее шли рынки, гимназии, фонтаны, сады, обелиски. Позолоченные купола крыш сверкали на солнце. По улицам шли богатые христиане в платьях, вышитых изречениями из Библии, с маленьким Евангелием, висевшим на золотой шейной цепочке, с мальтийскими собачонками в алмазных ошейниках и рабами, защищавшими их от солнца большими зонтиками и опахалами. Вечно занятые евреи толковали кучами о своих делах. Язычники на колесницах ездили на лекции прелестной Ипатии, дочери математика Феона, которая комментировала учение перипатетиков, неоплатоников и геометров. У ее ворот стоял всегда длинный ряд колесниц, на ее лекции собирались такие аристократические представители города, что собранию их мог бы позавидовать и сам епископ. В городе говорили, что она чернокнижница, увлекающая слушателей чарами, говорили, что она гадает по халдейским талисманам, по свету месяца на стене, по волшебным зеркалам, по жилам на руках, по звездам. Борьба епископа Феофила и Ипатии наглядно олицетворяет борьбу христианства и греческой философии.

Судьба греческой науки была решена. Когда Ипатия подъезжала однажды к своей академии, толпа фанатиков напала на нее, сорвала одежды и повлекла по улицам Александрии, обнаженную, в соседнюю церковь. Там ее, испуганную и недоумевающую, чтец Петр оглушил ударом дубины по голове. Его сотоварищи разрезали ее на части и, устричными раковинами отодрав кожу от костей, швырнули их в огонь. Таким-то путем, в 414 году по Р. X., в умственном центре тогдашнего мира был положен конец философии, по крайней мере путем официальным.

VI

На развалинах древней среднеазиатской культуры суждено было в III веке по Р. X. еще раз зацвести искусству под покровительством новоперсидской державы сасанидов. Не имея особенно серьезного значения и обширного развития, не оказав такого огромного влияния на европейскую архитектуру, какое оказывали искусства магометанское и древнехристианское, оно тем не менее интересует нас как передаточная форма, как звено, связывающее эпохи, как выражение идеи, смелой и романической. Нельзя не видеть в постройках сасанидов желания воссоздать забытую своеобразность могучих памятников древних народов Средней Азии. Строгая выработка новых форм римского стиля не могла остаться без влияния на возрождение среднеазиатских идеалов; огромная техника, многообразные средства, умение владеть массами, – так развитые в Риме, – оказали свое влияние и здесь; но восточная фантазия требовала роскошных форм и слагала архитектуру из смеси старых и новых приемов. Изнеженный стиль Византии приходится по душе сасанидам и путается в их обществе; грубые формы у них вяжутся с изысканной энергией и свежими порывами творчества.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/8/8c/Bishapur_%28Iran%29_Sassanid_Period.JPG/1024px-Bishapur_%28Iran%29_Sassanid_Period.JPG

Пример барельерфов сасанидов. Триумфальный рельеф Шапура I под Бишапуром, Иран. III век

Развалины Персеполя дали нам приблизительную картину развития архитектонических принципов в Средней Азии в эпоху глубокой древности. Преемники Александра Македонского образовали там империю селевкидов, потом там царили парфяне целых пять столетий, и, наконец, в III веке являются сасаниды.

Артаксеркс, уверявший, что он потомок великих персидских царей, завладел в ту пору престолом Персии и, восстановив во всей чистоте учение Зороастра, образовал крепкое, твердо сплоченное государство, смело противопоставившее свои силы слабеющему Риму.

Веротерпимость, впоследствии составившая одну из черт характера мусульман, была сильна и у их предшественников, сасанидов. Цари призывали художников, мудрецов и ученых в свой дворец, без различия национальности и религиозных воззрений. На персидский язык переводятся индийская и греческая литературы, пишется летопись царства, которая служит материалом для знаменитого Фирдоуси, написавшего эпическую поэму «Шахнаме». В зданиях Пальмиры сказался во всей силе стиль упадка Римской империи, так называемый барокко. Порой в сасанидских развалинах встречаются коринфская колонна и пилястры. Любя купольные постройки, они в то же время не признают парусов, которые практиковались Римом, и заменяют их нишами. Купол у них не круглый, а эллиптической формы, которая составляет первый намек на стрельчатый купол. Лепка на сасанидских зданиях давно обвалилась, а лепка внутреннего убранства, дошедшая до нас, громко говорит о византийском влиянии.

Весьма много самобытного и менее римского влияния чувствуется на постройках Феруз-абада, близко подходящего к типу персеполитанских построек. В общем сооружение сухо и тяжело, двери и петли целиком заимствованы из Персеполя. Дворец Та-Кесра, в царствование Ануширвана, дает новые мотивы: полуциркульная арка свода представляет округленную стрельчатую линию огромной величины. В Та-Кесра арка эта по своей огромной пропорции убивает все остальное, – двери и окна кажутся легкими. Зачатки романской и даже готической архитектуры здесь удивительно ясны. Когда в Европе еще и не появлялась готика, здесь уже встречаются стрельчатые окна и даже готические трилистники, правда в грубой форме. Да и вообще царство сасанидов напоминает средневековую Европу, с ее замками, феодальной системой, рыцарями и трубадурами.

Остатков пластики от сасанидов дошло до нас много. Рельефы изображают наглядно деяния и обстановку царей, служа блестящими иллюстрациями к местным летописям. Аллегория и символы здесь господствуют во всей силе. Нередко здесь трактуется символическое возведение на престол победы Шапура над Римом. Общее расположение монотонно, но отдельные детали и типы характерны и оригинальны.

Сухость линий, отсутствие складок, присущее первейшей эпохе сасанидского барельефа, впоследствии преобразовались в гораздо более жизненные картины. Одним из любимейших изображений было так называемое аллегорическое венчание на царство. Изображается оно обыкновенно так: два всадника едут друг другу навстречу, причем лошади сделаны на одной линии, едва не стукающиеся лбами; один из всадников подает венок с лентой, который принимает другой всадник; собственно говоря, трудно сказать, что обозначает этот сюжет. Скульптуру сасанидов можно поставить в параллель с кипрскими барельефами времен Константина; впадение в манерность заставляет тщательно разрабатывать детали костюмов и не заботиться о главном. Но тем не менее иные работы несравненно лучше византийских того же времени. Нередко встречаются картины охот, где ловцы представлены на лошадях, слонах, верблюдах и в лодках; фигуры слонов и экспрессия движения переданы прекрасно. Олени и кабаны, на которых совершается охота, изображены очень наглядно с ловко подмеченными движениями; местами является даже ракурс.

Сасанидская живопись хотя не дошла до нас, но если судить по позднейшим миниатюрам рукописей, отличалась яркостью красок. Миниатюры эти обладают таким горячим колоритом, до которого далеко лучшим миниатюрам Западной Европы.

Стиль сасанидов не успел выработаться до могучей, самостоятельной формы и был подавлен владычеством арабов, на которых, несомненно, оказал огромное влияние.

4

Россия до XVIII века

В ЭТОЙ ГЛАВЕ

Влияние на славян Византии и Грузии

• Владимир, осознав свою силу и могущество по отношению к Византии, решился на официальное принятие христианства.

Киев

• Киево-Печерская лавра стала первым русским монастырем.

Новгород

• Новгородские соборы непосредственно принадлежали по своим основным принципам Византии.

Владимир

• Князь Андрей созвал к себе мастеров не только из Византии, но из всех земель.

Суздаль

• Византийская архитектура уступила место московскому стилю.

Москва

• Москва дает о себе знать золотой звездочкой колокольни Ивана Великого.

Иконография

• В числе драгоценностей Архангельского собора одно из первых мест занимает икона Одигитрии – Смоленской Богоматери.

Одежда

• Восточный кафтан с узкими рукавами заменил византийские одежды.

I

Наиболее точные сведения о славянах мы встречаем у арабских писателей Аль-Масуди и Ибн Фадлана. «Велика их область, – рассказывают они о болгарах, – от Византии до земли их 15 дней пути, а сама страна тянется на 20 дней пути в ширину и на 30 в длину. Она окружена колючим плетнем с отверстиями в виде окон. Они язычники; у них нет письменности. Их кони на свободе пасутся по лугам и используются только во время войны; а кто сядет на лошадь в мирное время, того предают смерти. У них нет ни золотых, ни серебряных монет: разменной платой служит скот – коровы и овцы. Они ездят в Византию для продажи девиц и детей. Если раб у них в чем-нибудь провинится и господин хочет его бить, раб сам ложится перед ним, и если встанет, прежде чем кончится экзекуция, его убивают».

«Никогда мы не видели, – пишут они о русах, – людей более стройного телосложения, – они высоки, как пальмы, румяны, волосы у них рыжие. Мужчины носят одежду на одном плече, так что правая рука всегда остается свободной. Женщины носят на груди ящичек и нож на кольце, золотые и серебряные цепи, бусы и кораллы. Русы самый нечистоплотный народ; когда они приходят на своих судах в иноземный торговый пункт, их живет человек десять или двадцать вместе, в одном доме, в одной комнате. Они плохо моются; едят хлеб, мясо, чеснок, молоко и мед. У них есть свой бог – чурбан, перед которым они простираются на землю и говорят: «Господи, издалека пришел я, привез столько-то и столько-то рабынь и мехов; молю тебя послать мне покупателя богатого, который бы на чистое золото и серебро купил у меня, не торгуясь, товар мой». Когда дела его идут хорошо, он приносит жертвы маленьким изваяниям вокруг главного идола, говоря: «Это нашего бога жены и дети». Он вешает в благодарность на колья головы овец и быков, за ночь их съедают собаки, а наутро рус радуется, что бог покушал, говоря: «Благоволит ко мне господь, он принял мою жертву». Если поймают у них вора, его вешают на прочной веревке на дерево и оставляют висеть, пока ветер и дождь не размоют разложившийся труп».

Жили славяне селеньями из бревенчатых изб, обнесенных частоколом, поклонялись старым, разбитым молнией деревьям, полагая, что это местопребывание Перуна. Они совершали иногда человеческие жертвоприношения. «Совершив возлияние вином на головы жертв, – говорит Геродот, – их режут над сосудом и кровью их обливают меч». Тот же историк уверяет, что скифы пьют кровь первого убитого ими врага; скальпы вешают на уздечку, а кожей обтягивают колчаны.

Промыслы и ремесла, процветавшие среди славян, направлялись по преимуществу для удовлетворения собственных потребностей.

Они пряли грубые ткани, дубили кожи, добывали металлы, но нельзя сказать, чтобы уходили далеко в этих занятиях. Описание художественного устройства славянских храмов и идолов не может быть признано достойным веры, хотя несомненно, что славяне были весьма искусны в резьбе по дереву.

В 1831 году в Керчи была найдена так называемая Куль-обская ваза, сделанная из золота, на которой, бесспорно, изображены жители славянских земель, исполненные греческими художниками с большим тщанием; на ней мы ясно видим стародавний костюм скифов, их тяжелые щиты и колчаны, их короткие рубахи, подпоясанные ремнями, их длинноволосые, славянского типа головы. На другой, так называемой Никопольской вазе, сделанной из серебра, есть не менее интересные подробности и сцены. На Куль-обской вазе изображены военные сцены: разговор двух воинов, перевязка ноги и операция зубного врача, вероятно имеющая также отношение к военным подвигам пострадавшего. Никопольская ваза изображает сцены дрессировки степных лошадей и, следовательно, скорее подходит к изображению жанра; и тут волосы у мужчин длинные, верхние одежды – подпоясанные, укороченные сзади, удлиненные спереди. Фигуры лошадей очень жизненны, не имеют классической условности; особенно хороша уже оседланная лошадь. Зимой скифы ходили в теплых кафтанах, опушенных мехом; богатые кафтаны и шаровары расшивались золотыми бляхами, расположенными в виде узоров; предводители носили золотые венцы, а на шее гривны, то есть толстые, литые из золота обручи с застежками сзади, иногда в фунт весом. Их вооружение состояло из короткого меча, лука и стрел. Иногда носили броню из железных пластинок, нашитых на одежду, остатки которых находят при раскопке могил. Конечно, нельзя с точностью сказать, каков именно был костюм первобытных обитателей Руси, но наш примитивный сельский наряд, состоящий из грубой рубахи, лаптей и затрапезного сарафана, конечно, представляет ту же несложную форму одежды, какая практиковалась тысячу лет назад. Одежда парфян, изображенная на знаменитой колонне Траяна, имеет огромное сходство с нашей теперешней простонародной одеждой. Овчинные тулупы, валенки и рукавицы, конечно, были и в глубокой древности, равно как и душегрейки, надеваемые поверх сарафана. Наш кокошник, убор чисто восточного происхождения, конечно, был разнообразен до чрезвычайности, что зависело от местности.

На колонне Траяна есть отдельные изображения жилищ даков, несомненно представляющие общий тип славянских построек. Это наши обыкновенные избы, иногда высокие, двухэтажные, иногда низенькие, со стеной, окружающей город, и с шестами на стене, на которых красуются головы, вероятно, убитых врагов.

Каменные массивные постройки, возводимые в Риме, конечно, представляли резкий контраст с теми плетушками, обмазанными глиной, вроде тех, в каких до сих пор живут малороссы. Но на всех изображениях домов даков видно, что крыши были деревянные, что дома были построены прочно и приземисто.

Характер наших первых каменных построек был чисто византийский, и наше искусство непосредственно из Греции почерпнуло первые мотивы стройки.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/7/70/Gagarin._Manglisi.jpg/800px-Gagarin._Manglisi.jpg

Пример православного храма Грузии. Церковь Пресвятой Девы Марии в Манглиси, 330-е годы, рисунок Г. Гагарина выполнен в 1840 году

Христианство, начавшее проникать в нашу южную окраину, несомненно, еще ранее эпохи Аскольда и Дира, при Святославе получило право гражданства в силу того, что мать князя Ольга переменила языческую веру на православную. Владимир, внук ее, осознав свою силу и могущество по отношению к Византии, решился на официальное принятие христианства.

Огромные торговые выгоды, которые представляла дружба с Византией, разумеется, имели большое влияние на мнения тех десяти избранных, которые были отправлены князем в иноземные края для рассмотрения вопроса о том, какая вера лучше. Рискованное чувство религиозности, которого надо касаться более чем осторожно, вопрос, быть может, самый щекотливый изо всех вопросов душевного строя человека, был предоставлен на разрешение избранных. Если впоследствии на Владимира христианская вера повлияла самым благотворным образом, то, несомненно, до своего крещения он действовал совсем по-варварски, хотя и с соблюдением собственного достоинства. Приверженность к старым богам встретила сильную оппозицию со стороны народа, так что веру пришлось водворять мечом и огнем. Но отсутствие обширного помпезного богослужения у восточных славян (у западных идолослужение было поставлено на более широкую ногу) немало способствовало сравнительной легкости введения внешних религиозных обрядов.

Впрочем, домашние боги славян составляли их мир и не уничтожались с введением христианства. Чуть не 1000 лет минуло с тех пор, а доселе и домовые, и стрибоги, и дажбоги, и олицетворения громовой тучи в виде Бабы-яги, и водяные нимфы, русалки царствуют во всей силе[20].

II

Истребив идолов и капища, Владимир призвал из Византии мастеров и архитекторов, под руководством которых стали воздвигаться церкви. Вся церковная утварь, обстановка, весь стиль строительства, вся живопись и орнаментистика целиком были византийские. Никаких уклонений в сторону от раз положенного канона не дозволялось. И как греки непреложно вводили свой устав, так и вновь обращенные христиане действовали неукоснительно в этом направлении. Пантеон богов, этот наглядный образчик индифферентизма Рима, был немыслим в христианстве, и искусство в широком смысле, служившее для воздаяния почестей и для олицетворения всевозможных богов и полубогов-героев, сузилось до одной цели – церковного богослужения. Все выходящее за пределы этого круга считалось поганым, языческим. Меценатствующий Рим, смотревший на искусство как на дело рабов, плебеев, как на нечто недостойное высшего класса общества (взгляд, не чуждый и нам еще в недавнюю пору), довел искусство своими извращенными понятиями до совершенного упадка. Византийцы, восприняв его, по инерции покатились под гору, переработав, конечно, по-своему то немногое, что было им нужно.

Христианские храмы, появившиеся в VI веке, были так близки к языческим постройкам, что иные здания мы не возьмемся определить: христианские они или нет. Распространяясь все шире и шире, византийское искусство оказывало свое воздействие и в Испании, и в Азии. Мы видели, что даже мавританский орнамент обязан Византии своим происхождением. Новая вера, распространявшаяся в языческих странах, пропагандировала византийский стиль, и он гораздо более обязан этому обстоятельству, чем своей внешности и привлекательности форм, что сделался повсеместным. Каждая национальность, если только она имела в себе какие бы то ни было архитектурные вкусы, варьировала Византию по-своему, сообщая более или менее оригинальный вид постройкам.

Когда христианство было перенесено на восточные берега Черного моря, византийцы пришли в столкновение с армянами, имевшими до тех пор сношение и с Римом, и с Сасанидами.

Восприняв христианство и возводя храмы, армяне действовали под влиянием и сасанидов, и византийцев, и крестоносцев. Внутренний план армянской храмовой постройки – тот же византийский, сводчатый, с куполом посередине. Нартекс и галереи для женщин здесь почти никогда не воспроизводились. Общее очертание не любит выступов, довольствуется прямолинейностью. Наружность отличается сомкнутостью и лишенной оригинальности простотой. Многогранный конус является любимым мотивом. Узкие, высокие трехгранные ниши, многогранные пирамиды вместо купола – вот отличительные черты грузинской архитектуры. Многогранность эта заставляет ее сильно отходить от Византии, дает чувствовать свое восточное влияние.

Тонкие колонки, украшающие наружные стены, детали и орнаменты оригинальной отделки сильно напоминают резьбу по дереву, которая, по всей вероятности, была присуща издавна Малой Азии. Подковообразная дуга арки напоминает мавританскую декорацию и еще яснее говорит о Востоке. Капители и базы колонн хоть по рисункам и имеют родство с византийскими, но по общему характеру сильно уклоняются к Востоку. Тупая арка сасанидского искусства в Армении до того заострилась, что перешла к готическому стилю.

Столицей Армении считался Вагаршапат, находившийся неподалеку от теперешнего Еревана. В начале IV столетия здесь появляется Эчмиадзинский монастырь, служащий и теперь резиденцией патриарха. Основателем его считается святой Григорий, просветитель Армении, обращавший здесь своими чудесами язычников в христианство. Нетленная рука его хранится до сих пор в Эчмиадзинском соборе.

Древний собор построен из местного красноватого камня, и на нем чувствуется много разных влияний. По своему плану собор представляет господство византийского стиля, хотя стены расписаны в недавнее сравнительно время – в прошлом столетии.

Самобытный армянский стиль выразился особенно в памятниках Ани – города, бывшего столицей в эпоху самостоятельности Армении. Собор в Ани дает самое ясное представление о характере армянского стиля. Чувствуется родственность романо-готическому стилю, и при взгляде на него кажется, что мы перенеслись на Запад. Внутри армянские церкви богато отделаны рельефными скульптурами сасанидского образца и фресками – византийского.

Вкуса и изящества в армянской архитектуре, пожалуй, больше, чем в византийской, хотя в ней нет той грандиозности, которая поражает нас в иных памятниках зодчества Византии. Армения действовала на нас: многогранный купол, не чуждый нашему стилю, несомненно, занесен оттуда.

III

До нас не дошли киевские церкви первичной эпохи, времен Ольги и Владимира: частью они сгорели, частью погибли от татар. Летописи упоминают о церкви Святого Ильи, бывшей в Киеве при Аскольде и Дире; говорят, что при Ольге были основаны церкви Святой Софии и Николая. Владимир, приняв крещение, построил на том месте, где стоял идол Перуна, церковь Святого Василия, имя которого он получил при крещении. Одновременно с ней он заложил Десятинную церковь, главным смотрителем за работами которой был Анастас Корсунянин. Великий князь решил отдавать ей десятую часть своих доходов на вечные времена и сделал запись, по которой налагалось проклятие на каждого, нарушившего это постановление; отсюда и получилось название церкви Десятинной. Вся утварь была привезена из Греции и Корсуни (Херсонеса); внутри она, вероятно, была отделана мрамором, яшмой, кафелями, мозаикой и фресками. При разграблении Батыем Киева она была разрушена. Издавна пользуясь глубоким почитанием богомольцев как усыпальница князя Владимира и его супруги-гречанки, она при первом удобном случае, конечно, должна была быть восстановлена, что и было исполнено в XVII веке Петром Могилой. Впоследствии, придя в ветхость, она была срыта, и теперь на ее месте поставлена новая обширная церковь, не имеющая никакой связи с прежней, – очень неуклюжая. Даже старый фундамент срыт, и какое бы то ни было изучение старого плана теперь стало немыслимо.

Самым древним, дошедшим до нас памятником XI века нужно, бесспорно, считать Святую Софию, построенную великим князем Ярославом. Стены Святой Софии словно каким-то чудом дошли до нас со всеми их мозаиками и фресками. Два раза Святая София горела, Батый разграбил все, что можно было разграбить, выбросив даже из могил великокняжеские кости. Долгое время в XIV веке она стояла в запустении, без крыши, с обрушившимися стенами, с развалившейся западной стороной. Надстройки и пристройки совершенно изменили наружный вид собора, но превосходная кладка и материал постройки Ярослава – гранит, шифер и мрамор сохранили алтарную часть собора и до сих пор в том же виде, в каком она была при Ярославе. Девять апсид образуют алтарную стену собора и принадлежат отчасти к первой постройке; контрфорсы, в числе шестнадцати, подпирающие стены, разумеется, позднейшие пристройки. Мы не можем судить, каковы были древние купола, но безобразные луковицы с удлиненными шеями, во всяком случае, не имеют даже отдаленного родства со своими предшественниками. Печать немецко-польской безвкусицы XVII века отразилась на внешности Святой Софии самым пагубным образом; и если бы не украшения из мозаики, о которых упомянуто выше, храм этот имел бы для нас столь же мало значения, как и Десятинная церковь. Главной драгоценностью собора следует считать так называемую «Нерушимую стену» – колоссальную византийскую мозаику, изображавшую Богоматерь на золотом фоне. Величина ее фигуры – семь аршин; находясь над алтарем, несмотря на темноту и отдаленность, она ясно видна по своим размерам отовсюду и производит неотразимое впечатление. Ниже Богородицы идет два ряда мозаик, из которых в верхнем ряду изображено причащение апостолов во время Тайной вечери, а в нижнем изображены отдельные фигуры святителей и архидьяконов. В других местах собора мозаика посыпалась, но тем не менее все же до нас дошли изображения архангелов, мучеников и Богородицы. На всех образах Пресвятая Дева изображена в голубом хитоне, с поручами, с фелонью на голове. Голову окружает нимб, олицетворяющий солнце, исходящий свет. Все фигуры несколько удлинены, движение рук несколько деревянно, складки условны, но благородство очертаний в изображении лиц, особенно на картине Благовещения, замечательно.

Святая трапеза (Тайная вечеря) трактована совсем по-византийски и отличается совершенной условностью. На столе, покрытом красной с золотом материей, помещаются крест, диск, копье, а надо всем этим возвышается сень на трех подставках; по бокам стола стоят два ангела в белых одеждах с рипидами в руках; и слева, и справа изображено по шесть апостолов, которые делают движение по направлению трапезы; навстречу им, как с той, так и с другой стороны, изображен идущий Христос; оба изображения Христа очень похожи, и разница между ними самая незначительная: с одной стороны Он преподает Тело, с другой – Кровь. Апостолы сделаны чрезвычайно однообразно, ближайшие протягивают к Христу руки за Святыми Дарами.

Наряду с мозаиками до нас дошли фрески, несомненно, той же эпохи с теми же археологическими атрибутами, которые мы замечаем в мозаике, с той же изломанностью постановки фигуры, с той же сухостью общего.

Многие фрески представляют для нас бесценный материал, изображая сцены светского содержания, всевозможные княжеские забавы: игры, охоту, танцы, музыку.

Дошла до нас вся эта живопись по той счастливой случайности, что была закрыта штукатуркой, безобразно расписанной в различные эпохи. В 1842 году первые фрески были открыты из-под этой обложки и по желанию императора Николая возобновлены по возможности; всех фигур на фресках насчитывают более трехсот, многие из них писаны во весь рост, некоторые по пояс и притом в очень крупных размерах: несколько меньше человеческого роста.

Из той же старинной эпохи дошла до нас замечательная гробница, заложенная в стене Софийского собора и представляющая саркофаг Ярослава с византийскими орнаментами; тут красуются обычные византийские аллегории: пальмовые ветви, рыбы, голубки, кресты и розетки. Гробница сделана из белого мрамора и состоит из двух частей: нижнего четырехугольного ящика и кровлеобразной двухскатной крышки; по углам находятся римские акротерии – узорчатые многоугольники. При открытии Десятинной церкви были найдены такие же мраморные саркофаги, не то князей, не то знатных бояр. Саркофаги эти были проще, чем только что описанный, и украшены по преимуществу только крестами.

В начале XII века великий князь Святополк-Михаил заложил церковь Святого Михаила с обычным типом Византии и тремя апсидами. Мозаики, которыми был внутри собор украшен, многие считают копиями с софийских мозаик, да и сам храм сходен по плану и внешним формам с матерью киевских церквей.

В Михайловском храме (теперь Златоверхо-Михайловском монастыре) есть изображение такой же Тайной вечери, но сохранившееся несколько хуже. Киево-Печерская лавра, построенная в конце XVI века, не отличается в настоящее время особенной древностью, и мы знаем о прежней обстановке ее только по преданиям. Киево-Печерская лавра явилась первым русским монастырем, так как Михайловский построен был греками. По выражению Нестора Летописца, Киево-Печерская лавра поставлена не богатством, а постом, слезами, бдением и молитвой. Каменная церковь, начатая Феодосием лет за 150 до нашествия Батыя, по блеску постройки, вероятно, соперничала с Софией. Отзывы современников о соборе этом самые восторженные; к сожалению, до нас не дошло никакого рисунка или чертежа этого дивного Успенского храма. Предание говорит, что Сама Богородица дала размеры этого храма, Сама прислала мастеров из Византии, явившись им в видении и дав им местную икону и мощи для основания. Эта икона хранилась над Царскими вратами Печерской обители. Строители, пришедшие на этот чудный зов из Византии, совершив свою миссию, не пожелали возвратиться обратно на родину, а, потрудясь много лет над созданием храма, приняли в нем же иночество и погребены в притворе. Нестор говорит, что в его время еще хранились бумаги этих мастеров и вещи.

IV

По мере того как вырастало торговое влияние Новгорода, город украшался, его концы застраивались, на всех улицах вырастали церкви, и наконец потребовался большой собор, который мог бы служить центром религиозного поклонения. Для этого были выписаны, опять-таки из Византии, мастера, обыкновенные ремесленники, усвоившие на практических постройках общие законы архитектуры однотипного рода церквей. Выстроив Святую Софию, они в свою очередь дали образец новгородцам для дальнейших сооружений. Конечно, вместе с этими мастерами пришли в Новгород и живописцы-писари. До нас не дошел новгородский Софийский собор в том виде, в каком он явился в XV столетии. Вначале он, несомненно, был одноглавый, с круглым куполом, тремя апсидами. Еще в конце XIV века существовала одна глава, сгоревшая во время пожара. При отстройке заново вокруг главы, поставленной на месте старой, выстроено было еще четыре меньших, а шестая глава – над круглой лестницей в притворе. К храму с обеих сторон начали приставлять приделы, из которых особенно замечателен старинный придел Рождества Богородицы, с древним иконостасом и медными Царскими вратами старороманского стиля. Мы только по догадкам можем судить о том, каковы были внешний вид и форма собора; но догадки эти могут сделаться совершенно правдивыми, если мы внимательно рассмотрим остальные новгородские церкви, для которых София служила образцом. Видоизменение и некоторое отступление, сделанные новгородцами от общевизантийского стиля, заключались в местных климатических условиях, к которым надо причислить северные дожди, снега и зимние стужи. Крышу по возможности пришлось делать более удобной для стока воды, почему и начали строить ее восьмискатной. Огромные окна, свойственные Греции, были крайне неудобны у нас в зимнее время. Эти окна стали заделываться, хотя наличник и византийские зубчики определяли в наружной стене место прежнего окна. Впоследствии, строя самостоятельные церкви, заменяя одно большое окно тремя маленькими прорезями, новгородские архитекторы повторяли мотив ложного окна, не желая оставить стену совершенно гладкой и не имея возможности почерпнуть в собственном вдохновении новую форму.

Русская размашистая натура, желание все сделать поскорее, на авось, сильно отразились на новгородских соборах.

Это неряшливые постройки с полнейшим пренебрежением к отвесу и горизонту; и сама кладка, и прорези окон крайне небрежны, хотя и прочны. Орнамент принят самый легкий, соответствующий раннему периоду архитектуры: зигзаг – ряд треугольников, обращенных вершинами то кверху, то книзу, образованных кирпичами, наклоненными друг к другу. Более богатый орнамент состоял отнюдь не из более красивого рисунка, а из повторения зигзага три или четыре раза. Зигзаг встречается в романском стиле, и очень возможно, что был занесен к нам с Запада, а не из Византии.

Итак, новгородские соборы непосредственно принадлежали по своим основным принципам Византии. И только с XVII века, когда вольность Новгорода была сломлена, он подчиняется московскому веянию, и излюбленная форма московского купола – луковица – начинает украшать и новгородские церкви. Стили начинают путаться, первобытный характер затемняется, получается нечто невозможное. Нередко прежний купол в виде полусферы оставался, над ним вытягивали новую, более узкую шею барабана, на которую и ставили небольшую луковицу: получалась невозможная дисгармония. Между тем такого рода построение можно нередко встретить и до сих пор не только в старинных, обезображенных таким мотивом соборах, но и в новых храмах, бессознательно повторяющих нелепый мотив. За Дорогомиловской заставой в Москве, в знаменитых Филях, есть чудесная церковь Покрова Богородицы, совершенно обезображенная луковичной надстройкой.

Как на особенную оригинальность, свойственную новгородским церквям, можно указать на так называемые голосники: горшки или кувшины, вмазанные в стену горизонтально для воспринятия и отражения звука; вмазаны такие кувшины в стену безо всякой симметрии и в барабане купола и в парусах; диаметр иных из них доходит до пяти вершков; вообще они производят на неподготовленного зрителя странное впечатление массой черных отверстий. Часть отверстий замазана, и в Святой Софии видно их два или три. Голосники нигде не встречаются в Византии, хотя новгородское происхождение их сомнительно. Наши архитекторы полагают, что обвалившаяся или счищенная штукатурка обнаружит когда-нибудь и в Византии подобные же приборы[21]. Алтарные апсиды расписывались византийцами по тем же традициям, как и киевская София. Благословляющий Спаситель, писанный в новгородском соборе, имеет свою легенду: правая рука Его, хотя художники писали ее разжатой, сжималась к утру следующего дня; три раза переписывали ее и наконец услышали неведомый глас, требовавший руки сжатой и пророчествовавший о том, что, когда рука эта разожмется, будет конец Новгороду.

И в Новгороде, и в Пскове типы византийских церквей долго сохраняли византийский отпечаток; и все эти церкви: Спаса на Нередице, Святого Стратилата, Спаса Преображения на Ильинской улице, Иоанна Богослова, Псковско-Мирожский монастырь, женский монастырь Успения – все это варианты одного и того же мотива, и изучение их для неспециалиста было бы делом излишним.

Остается упомянуть о наших древних звонницах; на Западе, как известно, отдельных колоколен не было, у нас же с самой глубокой древности практиковалась отдельная привеска колоколов на деревянном срубе. Впоследствии, при расширении церковного богатства, воздвигались каменные колокольни почти всегда отдельно от собора и только в двух церквях: Спаса Преображения на Ильинской улице и в Мирожском монастыре – колокольни связаны с церквями.

V

Византийская архитектура Новгорода и Пскова уступила место московскому стилю. Московский стиль, в свою очередь, получил традиции из Владимира, выработавшего свой специальный суздальский стиль.

Перенесение центра гражданской власти с юга на север, из Киева во Владимир-Залесский, было вызвано многими причинами. Во второй половине XII века князь Андрей Юрьевич надеялся учредить во Владимире новую митрополию, но получил решительный отпор от Византии. А жизнь шла и так складывалась, что киевские митрополиты сами стали чаще и чаще наведываться во Владимир, пока не устроили там свою постоянную резиденцию, сохранив за собой только звание митрополита Киевского. Церкви вокруг Владимира росли; князь Андрей созвал к себе мастеров не только из Византии, но из всех земель. Если в Новгороде сказалось отчасти влияние стиля романского, процветавшего в ту пору на Западе, то этот стиль еще более сказался на новых храмах Владимирского великокняжества.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/6/63/Sobor_1870.jpg/800px-Sobor_1870.jpg

Дмитриевский собор во Владимире. XII век. Фото М. П. Настюкова, около 1870 года

Из старых церквей эпохи князя Андрея Юрьевича (следовательно, половины XII века) особенно хорошо сохранилась Покровская церковь близ Боголюбова, представляющая значительный шаг вперед сравнительно с киевскими церквями.

Стены этой церкви уже не голы, а покрываются красивыми изображениями всевозможных человеческих фигур и драконов; тоненькие колонки образуют пояс, служащий продолжением карниза на трех апсидах церкви. Эти колонны опираются на маленькие кронштейны и соединяются наверху полукруглыми арочками. Стремление к внешней красоте постоянно усиливается, орнаментистика стен, идя от верха к низу, постепенно укрывает стены и наконец выливается в превосходный архитектурный тип Дмитровского собора.

Что касается внутреннего расположения церкви, то в плане никакого отступления от византийского стиля сделано не было, и по-прежнему греческий крест остался преобладающим.

Другой большой собор – Успения Богородицы, выстроенный во Владимире тем же Андреем Боголюбским, до нас не дошел в первоначальном виде, и только апсиды на восточной стороне собора остались прежними. С боков апсид пристроены неуклюжие контрфорсы с какими-то бойницами вместо окон, а на кровле поставлено пять глав с луковицами вместо одной, которая была поставлена по первоначальному плану. Успенский собор сгорел в конце XII века и, вероятно, отличался блестящей внутренней отделкой.

Дмитровский собор – самая интересная церковь Владимира, постройку которой нужно отнести к концу XII века, – дошел до наших дней хорошо сохранившимся. Бесспорно, собор этот, хотя и построенный под руководством иностранных мастеров, представляет одну из самых оригинальных и самых красивых церквей в России. Князь Всеволод обратился к Фридриху V Германскому с просьбой прислать зодчего, который был бы способен возвести такое здание, которое бы превзошло по красоте другие постройки города. План собора опять-таки чисто византийский, с тремя алтарными апсидами. С внешней стороны стены разделяются на три части, как они разделялись и в Новгороде, и в Пскове, но не выступами лопаток, а длинными тончайшими колоннами, идущими узкой полосой во всю высь собора и соединенными наверху арками, которые заканчивают ствол под крышей тремя дугообразными фронтонами (эта типичная особенность владимиро-суздальской архитектуры перешла после и в Москву). Как раз на половине высоты стены перерезаны карнизом с колоннами, упирающимися в кронштейны, очень вычурными, и с фигурками святых, помещенными между карнизов. Такой же карниз украшает верх апсид, причем и там имеются колонны, доходящие до земли. Окна в соборе узкие, длинные, окруженные множеством рельефных фигур людей и животных; купол принадлежит, вероятно, позднейшему времени.

Характер барельефов Дмитровского собора представляет собой смесь византийского стиля, романского и даже итальянского. Многие предполагают, что строителем собора был зодчий, хорошо знакомый с венецианским собором Святого Марка, так как многие из фигур и украшений этого собора: львы, кентавры, олени, птицы и даже восхождение Александра Македонского на небо – совершенно тождественны с венецианским собором. Барельефы отличаются пестротой и фантастичностью: тут есть борьба со зверями, невиданные львы и птицы, разные всадники, цветы и листья растений. Благословляющий Спаситель – центр барельефов – изображен безбородым, каким Он является в первое время христианства. Талантливость трактовки всей этой лепной работы заставляет гармонировать целое, устремляя все внимание зрителя на центральную фигуру Христа. В общем, впечатление, производимое Дмитровским собором, настолько сильно, что при постройке московских церквей Аристотель Фиораванти смотрел на него как на образец, отрешившись, впрочем, от орнаментистики.

Замечательны фрески Дмитровского собора, открытые при его реставрации в конце 30-х годов XIX столетия. Живопись сохранилась прекрасно, хотя едва ли она одного года с постройкой собора.

В XV веке, когда знаменитый русский живописец Андрей Рублев (около 1360–1430) с дружиной расписывал владимирские соборы, вероятно, и Дмитровская церковь не миновала его кисти, хотя иные и утверждают, что им сделаны были только надписи над картинами. Сюжетом наиболее интересных фресок служат обычные изображения Богородицы и библейских патриархов, сидящих в довольно свободных позах под райскими кущами. Деревья, цветущие вокруг них, весьма фантастичны; не менее фантастичны и птицы, летающие и поющие среди них. Все растения снабжены усиками, очень игриво закручивающимися, и перевиты ползучими стеблями лиан. Далее изображен апостол Петр, который ведет святых в рай; святые изображены идущими тесной толпой, в полувизантийских и полурусских одеждах; рядом с ними два ангела трубят – один в землю, другой в море, о чем и свидетельствуют надписи, помещенные над их головами.

Из светских зданий Владимирского периода сохранилась часть дворца князя Андрея Боголюбского в Боголюбове с церковью Рождества, сильно измененной. Над остатками дворца теперь надстроена колокольня, сложенная из кирпича. Судя по остаткам, служащим ее основанием, можно сказать, что дворец был строен из известнякового тесаного камня, вывозимого из Волжской Болгарии. Характер этой постройки был чисто церковный, с карнизами, арками, с колоннами и лиственными греческими капителями.

VI

Итальянцы и немцы, приходившие во Владимир, приносили с собой знания Запада, но подчинялись требованиям и вкусам страны совершенно оригинальной, самостоятельной, хотя и страдавшей недостатком художественной инициативы. Дмитровский собор представляет собой уже нечто столь самостоятельное, что не может быть включен в число представителей византийского стиля. Полное и окончательное развитие церквей Владимиро-Суздальского края явилось в Москве, откуда Иоанн Калита начал собирание Русской земли и куда святитель Петр перенес свою кафедру. Первые соборы были, конечно, копиями суздальских. Но опытная рука талантливых зодчих, особенно Фиораванти, прозванного Аристотелем за его ученость, которого выписал Иоанн III из Италии, развивали все шире и шире данное направление, пока наконец не достигли своей кульминационной точки в Покровском соборе на Красной площади.

Конечно, самым интересным местом изучения московских памятников является местный акрополь – Кремль. Первый кремлевский храм, в честь Спаса Преображения, был выстроен на том месте, где теперь находится кремлевский собор, построенный в начале XIV века великим князем Даниилом. Церковь стояла среди дремучего леса, почему название Спаса на Бору удержалось за ней доныне; тогда это была маленькая дубовая церквушка, около которой постепенно стали группироваться разные здания.

В 1336 году Калита построил Успенский собор; святитель Петр, закладывая его, предрек величие и славу Москвы и назначил его своей усыпальницею.

После Калиты собор этот много раз перестраивался, пока наконец зодчий Аристотель не придал ему окончательный вид, в котором он дошел и до нашего времени. Иоанн III, войдя в собор, когда он был окончен, как известно, воскликнул: «Вижу небо!» Выписка Аристотеля из Болоньи была делом необходимым, так как русские мастера положительно не были еще способны вывести прочный собор; стены то и дело давали трещины, хоры рушились. Русский посол Толбузин, посланный великим князем в итальянские земли, привез болонца, создавшего церковь, которая была «чудна вельми величеством, и высотою, и светлостью – такова же прежь не бывала в Руси». С тех пор Успенскому собору пришлось несколько раз гореть, стенопись его много раз переписывалась, но от грабежа 1812 года он уцелел, так как все драгоценности, – а их в Успенском соборе множество, – были вывезены в Вологду. Для последней коронации 1883 года Успенский собор подновлен и своей оригинальной пестротой фресок, расписными колоннами и пятиярусным иконостасом создает впечатление храма, дышащего особенной таинственностью и благолепием. Собор Успенский – место священного венчания царей русских и усыпальница митрополитов.

Другой кремлевский собор, называемый Благовещенским, начал строиться в 1397 году при сенях дворца великого князя Василия Дмитриевича, потому и до сих пор именуется официально «Благовещение у государя в сенях». Это приходская церковь Кремля: здесь цари говели, венчались и крестились. Потому-то каждый правитель считал своей обязанностью украсить чем-либо этот храм. По своему местоположению он чуть не самое видное место московской цитадели: отсюда открывается поразительный вид на Замоскворечье и Воробьевы горы; вероятно, ради этого к нему и была приделана с южной стороны светлая стеклянная галерея, сообщавшаяся с дворцом; с этой галереи цари, быть может, смотрели на Замоскворечье в холодное время. С другой стороны галерея оканчивалась каменным крыльцом, через которое спускались в сад, устроенный для потехи царевен; в саду этом было много фруктовых деревьев и бассейнов с рыбами. При Екатерине сад этот был уничтожен.

Усыпальницей русских царей служит третий кремлевский собор, известный под именем Архангельского.

После ужасного голода в 1332 году Калита на месте деревянной церкви во имя архангела Михаила соорудил каменную, уничтоженную два века спустя, при Иване III; впоследствии миланский архитектор Алевиз Фрязин (XV–XVI вв.), прибывший по приглашению царя, соорудил на ее месте новую. Здесь хоронились все цари дома Рюриковичей. Когда род Годунова был свержен с престола, прах царя Бориса был вынесен из этой усыпальницы[22], а гроб Василия Шуйского только через 23 года, после его смерти в Польше, был помещен в соборе. Участь этого собора была более печальная, чем Успенского: в смутную пору лихолетья он был разграблен и осквернен поляками, а ровно 200 лет спустя великая армия, занявшая Кремль, осквернила и ограбила его хуже ляхов. Французы обратили церковь в конюшню, загромоздили ее винными бочками, так что, после исправления и обновления, ее пришлось снова святить. В числе драгоценностей Архангельского собора нужно отметить много чудесных древних образов, из которых одно из первых мест занимает икона Одигитрии – Смоленской Богоматери, которая известна по древности и оригинальной ризе.

Еще следует упомянуть о Чудовом мужском монастыре, основанном митрополитом Алексием; о Вознесенском женском монастыре у самых Фроловских ворот, которые носят на себе отпечаток Петровской перестройки; о бывшем архиерейском доме и о Никоновском дворце.

В 1849 году архитектором Тоном по инициативе императора Николая было возведено здание в чисто русском стиле, обращенное главным фасадом к Замоскворечью, западным – к Оружейной палате, восточным – к Грановитой палате, а на севере оканчивающееся царскими теремами, представляющими очень удачное воспроизведение древних царских чертогов.

VII

Москва, откуда бы к ней ни подъезжали, дает о себе знать золотой звездочкой колокольни Ивана Великого. Она видна далеко со всех сторон и представляет собой высоту от поверхности земли 38 1/2 сажени, а от уровня Москвы-реки – 57 сажен. Говорят, что фундамент ее идет на 20 сажен под землей; по крайней мере, архитектор Баженов, разрывая место для закладки нового дворца, констатировал этот факт. На месте колокольни была построенная Калитою церковка Святого Иоанна, писателя «Лестницы». Просуществовала она до самого конца XVI века и только при Борисе перестроена в новую. Когда ужасный голод в 1600 году постиг Россию, голод, во время которого, по уверению летописи, ели человечину, а в Москву со всех сторон стекался рабочий люд, который не мог прокормиться дома, царь Борис, чтобы занять всю эту массу, решил строить колокольню.

Под блестящим куполом огромными медными вызолоченными буквами значится: «Изволением Св. Троицы, повелением великого государя, царя и великого князя Бориса Феодоровича Годунова, всея России самодержца и сына его, благоверного великого государя царевича, князя Феодора Борисовича всея России, храм совершен и позлащен во второе лето государства их».

Несмотря на понятное недоброжелательство, с которым первые представители дома Романовых смотрели на Годуновых, надпись осталась целой и до сих пор. Глава Ивановской колокольни позолочена в 1809 году через огонь, и на ней поставлен новый крест после войны 1812 года, когда Наполеон прежний крест снял, вероятно вообразив, что он золотой, и намереваясь победным трофеем вывезти его в Париж[23].

Колокольня Ивана Великого была отчасти повреждена взрывами, произведенными французами в Кремле; Рождественская церковь и так называемая Филаретовская пристройка, находившаяся возле, не были взорваны; у колоколов были отбиты уши, оборваны языки, так что их нужно было переливать. Самый большой из теперешних колоколов, находящихся на колокольне, – Успенский – отлит в начале нынешнего столетия и весит 4 000 пудов. У подножья колокольни, на особом фундаменте, стоит самый огромный в мире – Царь-колокол, весящий 12 тысяч пудов, превосходящий по тяжести и величине даже знаменитый пекинский. Отлитый при императрице Анне, он был повешен на брусьях, под деревянным шатром, над той ямой, в которой он был вылит. Провисел он всего только год: во время пожара веревки перегорели, и он опять рухнул в яму, причем один край у него отбился. Архитектор Огюст Монферран (1786–1858) (известный строитель Исаакиевского собора в Петербурге), по повелению императора Николая, снова извлек его из ямы и поставил на тот каменный фундамент, на котором он находится и ныне.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/f/f8/Chudov_Monastery.jpg/1024px-Chudov_Monastery.jpg

Чудов монастырь Московского Кремля (ныне не существует). XIV век. Почтовая открытка начала XX века

С высоты колокольни открывается чудесный вид на Москву и ее окрестности. Туристы считают долгом посещать ее, и Карл XII, вторгаясь в Россию, мечтал повесить на вершине ее свои шпоры. Более всего посещают ее на Пасху, когда свободный доступ открыт во все соборы. Провожатые ведут посетителей вверх, останавливаясь на галерее каждого из ярусов. С каждым этажом кругозор делается все обширнее, кремлевские соборы уходят вниз, горизонт поднимается. На самом верху кругозор хватает верст на сорок, если не больше.

VIII

Перед Кремлем расположена огромная Красная площадь с Лобным местом посередине. Она может быть названа одним из самых интересных исторических пунктов Москвы. Здесь некогда Иоанн Грозный после знаменитого московского пожара каялся перед народом и здесь же, на этом же Лобном месте, совершал свои ужасные казни. Через Красную площадь вступали войска Лжедмитрия I, через нее же вступало ополчение Минина и Пожарского. Тут совершались торжественные церковные шествия; говорили посланцы царя с народом, шумели раскольники с Никитой Пустосвятом во главе, и здесь же Петр казнил мятежных стрельцов.

В прежнее время, на пространстве девяносто одной сажени от Спасских ворот до Никольских, помещалось 15 церквей с кладбищами. Церкви эти были сооружены родственниками казненных на Красной площади, почему и назывались – стоящими на крови. Вокруг, на Никольском и Варварском крестце, расположены были ряды: иконный, сайдачный, колчанный, луговой, масляный, сельдяной и медовый. Между посольским двором на Ильинке и Красной площадью москвичи стриглись, и вся улица сплошь была устлана волосами. При Петре I здесь был поставлен балаган для народа, где устраивалось смехотворное позорище для народной потехи. В 1771 году, во время московской чумы, войска Еропкина стреляли отсюда по толпам волнующейся черни, а в 1812 году император Наполеон здесь делал смотр своим войскам.

Красная площадь сообщается с Кремлем через Спасские ворота, через которые никто не имеет права пройти и проехать, не сняв шапки. В древности здесь была Фроловская стрельня, то есть башня с отверстиями для лучного, мушкетного и пушечного боя. Иоанн III перестроил ее, и надпись, сохранившаяся до наших дней, доказывает, что низ Спасской башни дошел до нас в оригинальном виде. Строил ее Пьетро Антонио Солари (1445–1493) в 1491 году. Верх стрельни венчался изображением всадника, вероятно, Георгия Победоносца. При Василии III над воротами повесили икону с изображением Спаса, отчего ворота и получили свое название. Кровля в стрельне была шатрообразная, четырехскатная. При Михаиле Федоровиче английским архитектором Головеем наверху была поставлена восьмигранная башня с пирамидальной вышкой и двуглавым золоченым орлом. В XV столетии на Спасских воротах были часы, которые сожжены каким-то фанатиком как немецкое антихристианское ухищрение; царь даже прослезился по этому поводу. В 1655 году на башне были поставлены часы, бой которых был слышен за 10 верст. При Петре мастер Гарно устроил амстердамские часы, в которых был бой с танцами. При Анне Иоанновне верх башни сгорел. После Отечественной войны вздумали к ним приделать портик коринфского ордера (который потом догадались убрать), а по обе стороны ворот возвели маленькие часовенки для молебна. Через Спасские ворота обыкновенно двигаются все торжественные процессии при вступлении в Кремль.

Архитектуру Спасских ворот можно признать готической. Они представляют очень любопытный памятник, который нам дорог если не блестящей архитектурной внешностью, то историческими воспоминаниями.

На площади возле Спасских ворот возвышается самое оригинальное и интересное здание древнерусского зодчества – собор Покрова Богородицы, известный в народе под именем Василия Блаженного. Прежде здесь, на этом подворье, стояла деревянная церковь Святой Троицы, называвшаяся иначе Лобной. В тот год, когда Грозный брал Казань (1552), умер в Москве Василий Блаженный – юродивый, пользовавшийся большим уважением в городе (тело его было положено под собором, а при царе Федоре Иоанновиче обретены его мощи). Огромное событие покорения Казани нужно было почтить каким-либо памятником, возблагодарить Бога за окончательное свержение Орды, почему Иоанн и остановился на мысли Покровского собора как церкви, всего более приличествующей Москве, называвшейся домом Пресвятой Богородицы. Внутри кремлевской стены все пространство было до того переполнено зданиями и садами, что для большого храма не хватило бы места. Удобнейшим и самым видным местом для этого была Красная площадь как непосредственно прилегающая к Кремлю. Зодчие Барма и Постник, удовлетворяя прихотливой фантазии Иоанна, создали дивное здание, представляющее удивительную смесь разных стилей и носящее на себе чисто восточный отпечаток. Масса глав с многогранными стволами колоколен, пестро раскрашенных и вызолоченных, способна поразить своей чудовищной оригинальностью самую необузданную фантазию. Здесь чувствуется отзвук индусских пагод, идущих фигурными затейливыми уступами кверху; местами можно проследить благородные очертания и пропорции итальянского стиля; воздушная мавританская архитектура дает себя знать некоторыми деталями, готика и византийский стиль первенствуют, по крайней мере, на первый взгляд. Весь храм представляется грудой террас, на которых сгруппировано несколько церквей, не имеющих между собою сходства, разных размеров, стилей, цветов и форм. Нет ни одной главы, похожей на другую: они то скручиваются винтом, то обнимаются чешуей, то окроплены золотыми звездами, то пестрятся многогранными шишками, то готическими валиками возносятся кверху. Варварское великолепие собора дало повод знаменитому исследователю архитектуры Куглеру сравнить постройку с фантастической группой колоссальных грибов. В прежнее время вызолоченные главы Василия Блаженного должны были давать впечатление неотразимое. В Покровском соборе восемь приделов; из них первый – придел Святого Николая Чудотворца – освящен был при открытии собора в 1557 году.

В царствование Федора Иоанновича, когда открылись мощи юродивого, к Покровскому собору была приделана новая маленькая церковь, вмещавшая в себе гроб с мощами, а от этой церковки и весь собор получил свое название. Василий Блаженный стал любим царями настолько же, как и кремлевские соборы; здесь так же, как и в Кремле, в поминальные дни раздавались нищим подаяния, сюда сносили из царских теремов всевозможные припасы для кормления. Вокруг церкви, на папертях, лежало множество калек, слепцов, воспевавших Лазаря и Алексея – человека Божьего. Юродивые, конечно, тоже предпочитали этот собор, считая Василия своим патроном.

Здесь же совершалось знаменитое шествие на осляти в Неделю ваий, когда из Кремля к Покровскому собору шла торжественная процессия с зажженными свечами, фонарями, крестами, певчими, белым и черным духовенством, с патриархом и царем во главе. Войдя в придел Входа Господня в Иерусалим, царь облачался в бармы и шапку Мономаха, а патриарх – в полное свое облачение. Читали Евангелие, в котором рассказывается о торжественном въезде Иисуса, причем соответственно тексту приводили от Лобного места «осля», или белую лошадь, крытую белой попоной, на которую патриарх и усаживался боком, с крестом и Евангелием в руках. Конец шелкового повода держал сам государь, поддерживаемый боярами. В процессии возили на санях огромную изукрашенную вербу, увешанную всякими сластями. Дети устилали перед процессией путь дорогими материями, раздавался повсеместный звон, и процессия снова удалялась в Кремль.

В день Покрова и до сих пор совершается крестный ход; в этот день в собор ходят девушки-невесты замаливать себе жениха и приговаривают: «Святой Покров, девичью главу покрой».

В прежнее время на Красной площади, и особенно возле собора Василия Блаженного, стояли всегда толпы гулящего духовенства, ругались, бранились и заводили драки, а за церковью во рву, поросшем крапивой и чертополохом, водилась земляника и бегали дикие собаки. Еще в XVIII веке, в эпоху знаменитой московской моровой язвы, заштатные попы с калачами в руках нанимались для всевозможных треб, пугая нанимателей тем, что коли с ними в цене не сойдутся, они закусят калач и тогда не будут иметь права служить литургию.

Собор значительно изменен за время своего трехсотлетнего существования. В начале XVIII века здесь было 20 приделов, с особенным духовенством в каждом; ныне же в двух этажах собора помещаются одиннадцать приделов. Мощи Василия Блаженного лежат под спудом, а в соседнем приделе помещаются мощи другого юродивого – Иоанна, пользовавшегося большой популярностью в 1812 году; над гробницей его висят его вериги и железный колпак.

IX

Теперь нам надо рассмотреть еще несколько московских церквей, более или менее интересных, из которых на первом плане нужно поставить Покровский собор в Филях. Фили, небольшое селение на Можайской дороге, отличающееся своими живописными окрестностями, которые славятся по Москве под именем русской Швейцарии. Мазилово, Кунцево и Фили расположены на горной возвышенности, по крутым берегам Москвы-реки. Фили в числе других имений были подарены царем Алексеем боярину Нарышкину; там и была воздвигнута церковь в конце XVII века, по своей архитектуре могущая встать вровень с лучшими памятниками нашего зодчества. Фасад в высшей степени своеобразен и, вероятно, в свое время, когда еще не было сделано изменений, давал совершенно законченное впечатление. Внутри храма есть много старинных икон, украшенных драгоценными каменьями и даже стихотворными надписями. В ризнице есть Евангелие, напечатанное в Москве в 1689 году, и полотенце работы царицы Наталии Кирилловны, шитое золотом и шелком. Говорят, что Петр любил бывать в Филях и петь на клиросе. В церкви устроено царское место, здесь же во время Отечественной войны 1812 года останавливались французы, устроив из церкви конюшню и швальню.

В самой Москве в XVII столетии насчитывалось до 2 000 церквей – количество едва ли преувеличенное, так как каждый боярин желал иметь свою домовую церковь; в городе находилось множество монастырских подворий и часовен на всех перекрестках. Всякое горестное или радостное событие в семье, данный обет, преступление вызывали постройку небольших деревянных церквей, против которых восстал Никон, считая их удобным материалом для пожара.

Чешуйчатый гонт крыш, часто ярко позолоченный, хитрые черепицы, длинные узкие окна, едва пропускавшие сквозь решетки дневной свет, алтари с апсидой на север, вычурные колокольни с пролетами – все это в XVII веке дало самобытный стиль, представители которого дошли до конца XIX века во всей пестроте старинного великолепия.

Уверяют, что до патриарха Никона все церкви на Москве были одноглавы, и только по его приказанию к ним было прибавлено четыре малые главы, долженствующие изображать четырех евангелистов; едва ли это достоверно, на Руси и до Никона бывали пятиглавые соборы. Иностранцы (Олеарий, например) приходили в ужас от звона московских колоколен, говоря, что только варварское русское ухо может быть к ним приучено.

В глухом Грузинском переулке находится храм Грузинской Богоматери, главный престол которого поставлен в честь Святой Троицы. Украшенный кокошниками, индийскими луковицами, готическими башнями, он может быть назван одним из красивейших храмов Москвы. На Ильинке есть не менее замечательный храм Николая Чудотворца, называемый «что у Большого Креста» (не сохранился). Самой замечательной особенностью этой церкви является большой крест с 36 мощами в верхнем конце, 46 – в нижнем и 74 – в поперечной перекладине; тут есть частицы мощей царя Константина, князя Владимира, Марии Египетской, Марии Магдалины.

На запад от Кремля расстилается широкое Девичье поле, на котором, по преданию, делали выбор девиц, посылаемых в Орду в виде дани. С одной из сторон прилегает к полю Новодевичий монастырь, основанный в 1524 году; построен он был в память возвращения от врагов Смоленска. Соборный храм монастыря имел престол Смоленской Богоматери Одигитрии, копия с которой была снята еще при митрополите Московском Ионе. Первой настоятельницей монастыря была Елена Девочкина, от которой иные и производят название самого монастыря. Много исторических воспоминаний связано у нас с этим монастырем, еще бодро стоящим и доселе со своими крепостными башнями-бойницами. Здесь во время крестного хода на храмовом празднике митрополит Филипп, собираясь читать Евангелие, заметил на одном из дерзких опричников неснятую шапку и сделал замечание царю, что и послужило поводом ссылки его, а потом и смерти. В Новодевичий монастырь удалилась вдовая супруга Федора Иоанновича царица Ирина, и следом за ней пришел сюда брат ее Борис; здесь его умоляла вся Москва с духовенством во главе принять бразды правления, которые он держал в течение всего царствования Федора. В эпоху Смутного времени, когда Москва была занята поляками, здесь временно находилась Ксения Годунова, которую потом отправили в Суздаль.

С воцарением династии Романовых монастырь продолжал пользоваться вниманием высоких особ, и царевны, дочери царя Алексея, тешились здесь перезваниванием колоколов. Огромный интерес представляет Новодевичий монастырь в эпоху стрелецких мятежей.

Сюда была удалена царевна Софья; там она отлично обставилась, имея полный жизненный комфорт, но не смея выезжать из монастыря и ни с кем видеться, кроме своих сестер и теток, и то в большие праздники. Она, воспользовавшись поездкой брата за границу, опять завела отношения с мятежниками, что принудило Петра возвратиться как можно скорее и казнить 1 500 стрельцов; 230 из них, оказавшихся по розыску главнейшими зачинщиками, были казнены перед Новодевичьим монастырем, а трое из них, подносивших царевне прошение о вступлении на царство, были со свитками в руках повешены у самых окон ее кельи. Розыск, на котором не была строго определена степень ее участия в бунте, привел во всяком случае к тому, что она была пострижена в монахини под именем Сусанны, и Петр запретил пускать в монастырь даже певчих: «Поют и старицы хорошо, лишь бы вера была, а не так, что в церкви поют – Спаси от бед, а на паперти деньги на убийство дают». Софья умерла в июле 1704 года, была погребена в том же монастыре. Тут же находятся гробницы дочерей царя Иоанна и Алексея и царицы Евдокии Лопухиной, первой супруги Петра Великого.

Соборный храм величествен и огромен; сюда приезжал в 1812 году Наполеон осматривать монастырь, который хоть и был занят неприятелем, но служба в нем не прекращалась с дозволения неаполитанского короля.

Уходя из монастыря, французы зажгли фитили, проведенные к пороховым погребам для взрыва обители, но благодаря твердости характера и находчивости монахини Сарры страшный взрыв был предотвращен: она вместе со своими подругами затушила и залила все тлевшие фитили.

Нельзя не упомянуть при перечислении московских святынь о Троице-Сергиевой лавре, предмете усиленного поклонения со стороны всей Руси, твердом оплоте в годину лихолетья. Основанная святым Сергием Радонежским, удалившимся в пустынь из богатого боярского семейства, принадлежавшего к высшему обществу, она с самых первых дней своего существования проявила могучую силу духа. То было время, когда духовенство и монашество действовали заодно с великими князьями в деле политического правления страной. Христианство было оплотом против татар, угнетавших Русь, и задача великих князей – свергнуть с себя постыдное иго – разделялась с огромным воодушевлением и черным духовенством. И монах, и дипломат, и пылкий поборник идеи – преподобный Сергий был центром кружка, готового во что бы то ни стало добыть государственную независимость. Недаром к нему приехал из Москвы великий князь Дмитрий Иванович перед походом против Мамая. Огненные речи и взоры двух иноков, сидевших за общей трапезой, не скрылись от зоркого глаза Дмитрия: он понял, какая кровь бьется под черными рясами, и просил Сергия отпустить с ним в войско Ослябю и Пересвета. Бесспорно, иноки лавры были лучшими, передовыми людьми своего века, к ним ходили на поклон не только богомольцы, но и великие князья. Все знали, что монахи послужат государству не одними благословениями и напутствованиями, а и делом, если доведется. Смутное время подтвердило это убеждение: лавра была единственным пунктом, не сдавшимся врагам, крепко отстаивавшим русскую веру и укреплявшим народный дух повсеместной рассылкою грамот.

Крепостная стена начата была в лавре еще при царе Иване Васильевиче; строили ее монастырские крестьяне, а камень и известь брали в ближайших областях. Протяженность монастырской стены с двенадцатью башнями превосходила 550 сажен. На башнях было 90 огнестрельных орудий; на водяной башне помещался медный котел в 100 ведер, в котором варили смолу для обливания неприятеля во время приступа. Огромное количество народа, которое укрылось в монастыре, потом после снятия осады сохранило глубокую привязанность и уважение к месту священного оплота. С этих пор постоянно в лавре начинают воздвигаться новые храмы и здания. После бегства Петра в лавру были устроены в монастыре царские чертоги для приема государей на случай жизни их в монастыре.

Главный соборный храм Троицы возведен из белого мрамора, а глава его вызолочена через огонь Иоанном Грозным.

Иконостас в храме пятиярусный, сперва был обложен серебром, а потом вызолочен. Над престолом воздвигнута сень на четырех круглых столбах, на которые потрачено серебра 6 пудов 30 фунтов. Утварь лавры отличается массивностью; дарохранительница сделана из 9 фунтов золота и 32 фунтов серебра; за престолом есть седмисвечник в виде целого дерева с ветвями (весь из серебра). Рака, в которой находятся мощи основателя лавры, сделана из серебра Иоанном Грозным, а серебряная сень над ней устроена Анной Иоанновной. Роспись стен храма произведена под руководством Андрея Рублева.

Остальные церкви лавры менее замечательны, но из них можно отметить Успенский собор, в котором погребены ливонская королева Марья Владимировна с дочерью Евдокией, а на паперти – семья Годуновых, о чем говорилось выше. Интересна также монастырская трапезная, где в торжественные дни утверждаются соборные столы. Монастырская колокольня огромная; из колоколов – Царь-колокол весом 4 000 пудов, самый большой колокол в России. В монастырской ризнице хранится много замечательных драгоценных вещей, из которых отметим крест, присланный цареградским патриархом, утварь, принадлежавшую преподобному Сергию, множество рукописных Евангелий, священные сосуды, воздухи, покровы, плащаницы, вклады царей, цариц, царевен, князей, бояр. На одной из митр есть огромный рубин. Замечательна панагия из агата, в котором натуральное сочетание цветов камня дает сочетание Распятия и молящихся возле него.

Х

Наши археологи обыкновенно различают четыре вида древней иконописи: новгородский с большими пробелами на платьях, чисто греческий, московский с золотом и суздальский с пробелами в виде тоненьких бликов. Но несомненно то, что все эти виды представляют самые незначительные варианты византийского искусства.

В первую эпоху христианства в живописи преобладала символика. До VIII века допускались аллегорические изображения Луны и Солнца в виде символов, олицетворение Рима, Византии, ветра – в виде дующих ангелов. Тонкое чувство антиков иногда сказывается и здесь и в спокойном колорите, и в компоновке фигур, и даже в той недвижной торжественности и благородстве, которыми запечатлены эти произведения. После падения Рима искусство там слабеет, центр его переносится в Византию, где оно, идя по следам римской школы, усваивает новые взгляды, вкладывает в живопись новый дух. Отличительные черты характера Византии – некоторая сухость и утонченность фигур. Все пропорции узки, драпировки натянуты, иногда в сборках словно прихвачены гвоздями. Не довольствуясь резким контрастом цветов, иконописцы вводят антихудожественный элемент золота, который употребляется не только на фоне для ореолов, но и в драпировках. В церкви Сан-Витале есть изображения императора Юстиниана, его супруги и двора с целой путаницей ног и тем неестественным поворотом всех фигур анфас, который можно видеть в натуре, разве только когда оперный хор поет на авансцене. Художник отдается деталям, увлекается выработкой тех или других узоров, причем заботится не о том, чтобы костюм был богат, а чтобы краски поражали роскошью использованного материала. Мозаики Святой Софии в настоящее время, как известно, замазаны, но при последней ее переделке временно они были открыты и с них успели снять копии. Из открытых изображений известно более всего изображение императора, склонившегося перед престолом Господа. Император изображен с бородой, поза его очень неловка и деланна; протянутые руки с сжатыми пальцами выражают обычное в византийской живописи движение мольбы. Спаситель сидит на великолепном троне, написанном с очень слабым знанием линейной перспективы; слева изображен архангел Михаил в медальоне, а направо, в таком же медальоне, Богоматерь. Все мозаики сделаны на золотом фоне, и некоторые из них напоминают живопись катакомб.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/8/84/Rublev%27s_saviour.jpg/800px-Rublev%27s_saviour.jpg

А. Рублев. Спас из Звенигородского чина, рубеж XIV–XV веков

В Риме есть изображение (в бывшем Арианском баптистериуме) Крещения, причем Иордан олицетворен в виде старика, держащего в одной руке ветвь, а другой как бы приветствующего крещеного; Христос, совсем еще мальчик, стоит до чресел в воде, над Ним голубь, изображенный в плане, а правее – Иоанн Креститель с кривым посохом и в той обычной позе – с подогнутой слегка правою ногой и наклонением всего корпуса вперед, которая стала стереотипной и трактуется у нас до сих пор чуть ли не в каждой церкви на хоругвях.

Вокруг сцены Крещения идет пояс, расписанный фигурами двенадцати апостолов, весьма однообразными, отделенными один от другого маленькими пальмами. Все они стремятся к Престолу, на котором водружен крест. На всех церковных изображениях, и в фигурах, и складках, еще чувствуется римлянин и грек. И прическа, и борода иногда в совершенстве передают римский тип, особенно на некоторых рукописных миниатюрах[24].

Для массы народа иконы заменили прежние фетиши язычества, они стали считаться оружием против дьявола. Особенно изображение креста считали невыносимым для него, и крест стали употреблять как амулет. Люди, стоявшие во главе просвещения, смотрели на все священные изображения как на обстановку, располагающую к молитве, и думали, что для народа они могут служить напоминанием тех или других священных событий.

Многие из изображений еще в период язычества отличались способностью двигаться: Минерва потрясала копьем, Венера плакала, иные боги вращали глазами.

Священные изображения, источающие кровь, были только продолжением старого идолопоклонства: последнее слишком глубоко пустило свои корни, и поверхностно коснувшееся народа христианство было только номинальной верой. Семь столетий непрерывных апостольских трудов не вывели чернь из прежнего состояния; церковь даже покорялась народу в деле священных изображений: чернь их настоятельно требовала. В VI веке иконопись получила самое широкое развитие, и, конечно, образ в глазах народа не отличался от самого божества.

Когда христианство пришло в прямое столкновение с магометанством, почва для иконоборчества была подготовлена. На престоле был Лев III Исавр, родоначальник новой византийской династии. Под влиянием магометан, не признававших никаких изображений божества, и евреев, издавна с отвращением взирающих на каждую статую и картину как на идолов, сам ясно представляя весь фетишизм часто внешнего поклонения, Лев явился ярым противником икон. Он приказал убрать статую Спасителя, которая пользовалась особым поклонением со стороны народа. Когда царский служитель приставил лестницу и с топором поднялся кверху, толпа женщин кинулась на него и убила. Пришлось призвать войска, и дело кончилось бойней. Льва обвиняли как врага христианства, как последователя магометан и евреев. В аристократических слоях византийского общества царствовали или неверие, или полнейшая религиозная апатия; истинных, лучших христиан было мало. Император Константин, выказывавший полнейшее пренебрежение к религии тем, что ослепленного и опозоренного патриарха снова возвратил к должности, созвал в 754 году Константинопольский собор, который наименовал себя седьмым вселенским. На соборе этом единогласно было определено: все символы и изображения, кроме символа Евхаристии, считать еретическими, видоизмененной формой того же язычества. Все статуи и иконы должны быть вынесены из храмов, и тот, кто осмелится водворить их снова на прежнее место, предается анафеме.

XI

Монашество восстало: императора обвиняли как нового Юлиана Отступника. Борьба была самая грозная. Никакие казни не могли помочь. Видя невозможность борьбы, Константин решился на уничтожение монашества; он выгнал монахов из монастырей, повыдавал монахинь замуж, сжег иконы, статуи и мощи, бичевал патриарха, обрив ему брови, вывел на посмеяние на арену цирка в рубашке без рукавов, а потом казнил его и на место его посадил евнуха.

Иконоборство продолжалось при сыне Константина Льве, но жена его Ирина, захватившая после него власть, установила прежний порядок. Новый созванный ею собор объявил, что предшествовавший собор составляли безумцы и безбожники; поклонение иконам снова было восстановлено, и снова пало в правление Льва Арменина. Его преемник Михаил отнесся к делу гонения совершенно равнодушно: он не верил ни в дьявола, ни в воскрешение мертвых, ему было решительно все равно, поклоняется народ иконам или нет, он просил патриарха не обращать на это никакого внимания и забыть все определения и Никейского, и Константинопольского соборов.

Но монашество было сильнее императоров: после борьбы, тянувшейся сто двадцать лет, иконы снова были восстановлены, церкви, расписанные изображениями животных и птиц, снова покрылись иконописью.

Монашество, стоявшее на стороне народа и во главе его, в эпоху иконоборства не имеет, в сущности, ничего общего со священнослужителями – жрецами. В глубокой древности в Индии, как мы знаем, существовали аскеты, удалявшиеся из шумных городов в пустыню. Подобно им, такую же жизнь вели иессеяне в Иудее и жили в пустыне как «сотоварищи пальм». Христианская религия сильнее, чем какая-нибудь, отвергающая суету жизни, заставила уходить ревнителей учения Христова в уединенные места. Молитва была для них жизнью и пищей, потребности же тела были ограничены до крайности. Сухие плоды, хлеб и вода – вот все, что они позволяли себе; теплая вода считалась же роскошью. Индийские теории вечного созерцания божества сами собой заставили верных поклонников, для уподобления Богу, заняться самосозерцанием. Такой взгляд перешел и к отшельникам христианства, появились такие личности, как Симеон Столпник, в молодости много раз покушавшийся на самоубийство и тридцать лет проведший на вершине столба с площадкой в один квадратный фут, прикованный на высоте железною цепью. Подражатели их были и у нас. Около пустынной кельи какого-нибудь аскета собирались несколько товарищей и изъявляли желание разделить его благочестие и суровую жизнь. Общежитие породило киновии, послужившие началом монастырской жизни. Монастыри привлекали к себе отшельников настолько, что в одном Египте насчитывалось их более ста тысяч. Чудесный климат помогал строгому выполнению обязанностей сухоядения и отрешению от всякого комфорта. Бесчисленное множество отшельников скопилось по берегам Черного моря.

Наступил миг, когда, по выражению одного писателя, от грубого плетения циновок и корзин монахи перешли к списыванию рукописей и занятию музыкой. Монастыри стали руководителями поселенцев. Босые монахи с капюшоном, скрывающим от их взоров соблазны мира, обратили окрестности своих монастырей в роскошные сады и дивные поля. Они не имели права есть вне монастыря, довольствуясь исключительно пищей в обители. Мы увидим далее влияние, которое оказали они на искусство, и в какой огромной зависимости от церковных принципов стало искусство в Риме в славную эпоху полного развития величайшей по чистоте духа школы, кульминационной точкой которой был Рафаэль Санти из Урбино.

XII

Отрешившись от Византии, Запад пошел самостоятельной дорогой. Мы видели, как крепко византийский элемент привился на Востоке, захватив всю огромную Сарматскую низменность. После гонений на иконы христианская восточная живопись возродилась с новыми взглядами и основами. Гонения и муки находили прямую аналогию в страданиях Спасителя, которых не решалась изображать живопись раннего периода. Как прежде Бог являлся только символом и царем славы, могучим существом, которое правит миром и человеком, так теперь Христос стал появляться в человеческом облике, страдающим на кресте. Искусство классическое избегало всякого реального проявления страдания, и произведения вроде «Лаокоона» могут считаться исключительными. Классические традиции едва чувствовались, подавленные символикой. Постепенно начали вырабатываться типы Богоматери, Христа и апостолов. У святых появляется борода; для каждого святого в отдельности вырабатывается канон. От этой эпохи до нас дошли замечательные рукописи, украшенные виньетками, написанные кистью. В Париже, в Публичной библиотеке, есть драгоценный фолиант проповедей Григория Назианзина Старшего второй половины IX века с миниатюрами прекрасной работы. В Ватикане есть тоже подобные фолианты с условными пейзажами. Эти миниатюры служат отличным пособием для изучения костюма, обычаев и зданий, представляя собой вообще драгоценный материал для художника и историка.

До нас дошло много икон византийского стиля; не только в Греции, но и у нас на Руси есть множество образов X века и даже более раннего периода. Москва, Смоленск, Киев – все они обладают этими старыми, сильно пострадавшими, разрушающимися все более и более иконами, покрытыми темным лаком и пользующимися большим уважением со стороны богомольцев. Собственно канон иконописной живописи был выработан в X–XI веках; художники выискивают идеал и, выработав его, начинают только повторяться. Канон этот делается обязательным настолько, что строго-настрого запрещается малейшее отступление от раз намеченного изображения. Подобное явление мы видели и в Египте: оно должно существовать всюду, где есть условное искусство. Чем можно отличить апостола Марка от апостола Матвея, если не придать им соответствующих атрибутов, к которым уже приучены богомольцы? Таким образом определялись лета изображенного лица, цвет волос, бороды, прическа, риза, обстановка и надписи. Являются так называемые подлинники – образцы разных редакций. Живопись альфреско по сырой извести, требующая быстроты работы, так как раз написанного поправлять уже нельзя, расписывалась не одним, а сразу многими художниками, причем один намечал контуры, другой их вырисовывал и накладывал краски, третий набрасывал блики, а два помощника растирали краски и набрасывали известь. На Афоне до сих пор практикуется подобная живопись.

Огромная фреска, изображающая Спасителя и одиннадцать апостолов в натуральную величину, была написана художником с помощниками в каких-нибудь два часа.

Композиция не была подготовлена заранее, да и варьировать раз положенные каноны было воспрещено; всякая свобода художественного творчества была изгнана, оставалось только механически воспроизводить соответствующие пределы изображения. Византийская скульптура при общем отвращении от статуй не могла, конечно, процветать; и в постановлении Православной церкви отнюдь не делать для храмов статуй мы и должны искать причины того, что ваяние никогда не процветало ни в христианской Греции, ни у нас.

Первые мастера и живописцы, пришедшие на Русь, были византийцы, приглашенные киевскими строителями церквей для расписывания храмов. Оставив после себя греческие подлинники, они дали образец русским художникам. Талантливая подражательность русских скоро сказалась, и нашим первым живописцем, о котором мы имеем сведения, был печорский инок преподобный Алипий (около 1065 или 1070 – около 1114). Легенда рассказывает, что иконы его не сгорали в огне и что во время болезни его ангел Господень дописывал за него образа. В XV веке появился знаменитый художник, андроньевский инок Андрей Рублев, составивший целую дружину – артель иконописцев под управлением старосты. Высшее духовенство смотрело на иконопись как на дело большой важности, как на дело богоугодное. Мы знаем, что Петр, митрополит Киевский, перенесший митрополию из Владимира в Москву, был живописцем, и иконы его хранятся в Кремле и до сих пор. Каноном нашей живописи стали образа Андрея Рублева (расписавшего Троице-Сергиеву лавру). Иконописью не дозволялось заниматься людям дурного поведения или не учившимся живописи. Римское влияние, через Новгород и Псков достигнув Москвы, сказалось в деле техники настолько сильно, что Стоглавый Собор, созванный Иоанном IV, потребовал от живописцев, чтобы они держались старых образцов.

В конце XVI века у нас явилось два вида живописи: московский, строгого стиля, не отличающийся прежней чернотой красок, и строгановский, отличавшийся яркостью красок и золота. Царь Алексей Михайлович, которому не было чуждо веяние Запада, вызвал из-за границы искусных мастеров, в обучение которым и были отданы русские ученики. Более светлый колорит и правильный и изящный рисунок сделались отличительными чертами нового поколения художников. Артельные начала и здесь царствовали во всей силе, разделение труда практиковалось постоянно: одни – «знаменщики» – писали специально лики, другие – «долицовщики» – писали ризы, третьи – «травщики» – расписывали пейзаж и орнамент. Хорошие мастера получали «жалованье» от государя – земли, кафтаны. Влияние итальянской светлой школы сказалось весьма сильно на домовых церквях бояр Голицына и Матвеева. Русские мастера стали подражать им и совершенно попали под влияние итальянской манеры. Никон отлучил их от Церкви, приказал иконы сжечь и за образцы велел брать древние иконы греческого стиля. Вскоре появились переводы с греческого канона живописи. Эти книги служат иконописцам и в наше время. Примером описания может служить такой список примет: «Сентября 3-го священномученика Анфима-епископа. Святой Анфим возрастом стар, подобием сед, брада, аки Власьева (см. февраля 11-го), на конце раздвоилась; риза святительская крещатая, в руках Евангелие».

Петр Великий подтвердил, чтобы Синод, заменивший патриарха, наблюдал за написанием икон по древним подлинникам, и главное заведование иконной живописью поручил Ивану Зарудному.

Из древних икон, пользующихся наибольшим уважением в России, надо отметить запрестольные иконы Спасителя и Божией Матери в Успенском соборе Московского Кремля, по преданию привезенные из Корсуни, и икону святых Петра и Павла в новгородском Софийском соборе, вывезенную из Византии; затем надо отметить образ Смоленской Богоматери, написанный, согласно преданию, евангелистом Лукой; находится он в Смоленске и известен под именем Одигитрии.

Вывезен он из Греции еще при князе Всеволоде Ярославиче. В Москве находится также царьградская икона Божией Матери, доставленная во Владимир Андреем Боголюбским; это та самая икона, которая была перенесена из Владимира в Москву во время нашествия Тимура, подошедшего к самой Оке. Народ встретил икону на Кучковом поле и, повергаясь на колени, взывал: «Матерь Божия, спаси землю Русскую». В день встречи иконы Тимур отступил, устрашенный ночным видением, в котором ему явилась Жена со множеством войск. В память об этом учрежден праздник Сретения Владимирской Божией Матери, и икона оставлена при московском Успенском соборе навсегда. В Новгороде в Знаменском монастыре есть икона Знамения, на которой изображена Богородица с молитвенно поднятыми руками вверх и изображением Иисуса Христа на груди в виде медальона. Во время осады Новгорода суздальским войском одна из вражьих стрел попала в нее, так как она была вынесена на крепостной вал; тогда икона, обернувшись лицом к городу, заплакала; на суздальцев напал ужас, они стали убивать друг друга и потерпели полное поражение. Большим почетом пользуется икона Казанской Божией Матери, чудесно найденная десятилетней девочкой под развалинами сгоревшего дома, причем Сама Богородица указала ей место находки, явившись во сне. Наконец, остается упомянуть о Тихвинской иконе, которая явилась в воздухе окруженная лучезарным ореолом и остановилась в своем торжественном шествии на том месте, где теперь основан Тихвинский монастырь.

XIII

Что касается истории русского костюма, то она совершенно не разработана, материалы разбросаны, нет систематически сведенного издания, которое в строго хронологическом порядке могло бы восстановить перед нами полный ход развития костюмов и утвари наших предков. Первые сведения о славянских костюмах мы имеем от арабских писателей. Затем наглядными памятниками старины служат скифские курганы в Херсонской губернии близ Керчи и Никополя. Хотя работа вещей, вырытых из курганов, чисто греческая и принадлежит мастерам, вызванным из колоний для скифских владык, но быт, изображенный на них, носит на себе отпечаток чисто скифского характера. По Никопольской и Куль-обской вазам можно изучить до известной степени обстановку первобытных степных жителей Сарматии. Много мелких вещей и украшений найдено в курганах. К сожалению, обычай сжигать умерших со всей утварью и украшениями, о чем говорят арабские писатели[25], уничтожил массу интересных подробностей, из которых до нас дошла только часть, находившаяся в тех курганах, где были погребены несожженные трупы.

О рельефах колонны Траяна было уже сказано выше. Следующим живописным памятником можно отметить рисунок в Изборнике Святослава 1073 года, где великий князь изображен в опушенной мехом шапке, в плаще, застегнутом на правом плече, а его супруга в обычном византийском костюме из пестрой дорогой материи.

К интересным памятникам XI века относятся также фрески киевского Софийского собора светского содержания; контуры их пройдены резцом и затем уже раскрашены.

Как на памятники XII века надо указать на рукопись Ипполита, папы римского, «Об Антихристе» с изображением русского князя, по заказу которого была сделана рукопись, в плаще, летней шапке и красных сапогах; на открытые в Кирилловской церкви в Киеве фрески, изображающие святого Кирилла Александрийского; на фрески Дмитровского собора во Владимире; портреты князей Бориса и Глеба в княжеских бармах в технике финифть, что найдены в селе Старая Рязань, и, наконец, на портрет князя Ярослава Владимировича в церкви Спаса на Нередице в Новгороде в чисто византийском костюме. Рядом с князем есть изображения женщины с убрусом на голове, с украшением посередине и бахромой по концам, причем у девиц волосы видны из-под повязки, а у женщин тщательно подобраны. Убор этот сохранялся до XVII века почти без изменения в течение шести столетий, он только несколько иначе надевался. Мужчины носили на голове треух вроде тех чухонских шляп. На зиму обшивали шапку мехом; верх иногда был вышит разными узорами, даже из драгоценных камней.

Одной из таких шапок, принадлежащих к числу царских регалий, надо назвать знаменитую шапку Мономаха. Это был тот же обычный тип колпачка, украшенного драгоценными камнями, с меховой опушкой внизу и крестом наверху. Шапка эта, конечно, никогда Мономаху не принадлежала, и известие, что ее прислал князю Владимиру Алексей Комнин, надо причислить к области легенд. Во-первых, отправление такого подарка из Византии более чем странно, а во-вторых, византийцы носили короны в виде обруча или венца и уж, конечно, мехом их не оторачивали. Название это выдумано, вероятно, Иоанном Грозным, который впервые называет ее шапкой Мономаха в своем завещании[26]. Вернее всего, что венец этот появился на русских царях со времен Ивана III, который, присвоив себе византийского орла и взяв в супруги Софью Фоминичну, хотел показать, что дружественные отношения с Грецией начались уже давно и почтенная монархия относилась с уважением к России и в прежнее время.

К первой половине XIII века надо причислить изображения святой великомученицы Екатерины и святого великомученика Пантелеймона, которые находятся в рукописи Пантелеймова Евангелия, и заглавные буквы разных рукописей. К концу XIII века можно отнести образцы одежд Бориса и Глеба в церкви Николы на Липне с широкими поясами, подпоясанными низко; славянская Псалтирь того же века снабжена миниатюрами.

Вообще заглавные буквы летописи, украшенные фигурами с натуры, иногда не вполне приличными, заслуживают особого внимания. В рукописи Бориса и Глеба (XIV столетия) есть изображения и князей, и народа, и походов на лошадях. В Императорской Публичной библиотеке есть Псалтирь XV века с рисунками не только костюмов, но и современных обычаев; замечательны также рисунки Радзивилловского списка Несторовой летописи, хранимого в Академии наук. В псковском Мирожском монастыре есть икона Знамения с изображением князя Довмонта и его супруги.

В XVI веке совершается перемена в древнем костюме, появляются охабни с рукавами. Драгоценными материалами для изучения этого периода являются записки С. Герберштейна о Московии, с портретом автора в шубе, подаренной ему царем Василием Ивановичем, и с изображением воинов в шлемах с кольчужным покрывалом до плеч, клинообразным щитом и копьем.

XVI и XVII века отличаются значительным обилием памятников, из которых мы можем указать главное. Во-первых, надо отметить две интересные картины: «Шествие посольства Иоанна Грозного к императору германскому Максимилиану» и «Осада русскими Вендена в 1573 году»; во-вторых, огромный интерес представляет картина «Венчание на царство и обручение Лжедмитрия I», приобретенная из рода Вишневецких царствующим государем. Затем два интересных описания России: Адама Олеария, находившегося в голштинском посольстве, и барона Мейерберга, бывшего послом при царе Алексее Михайловиче в половине XVII века.

От конца XVI века есть также дошедшее до нас путешествие Лебрена.

В XVII веке охабни приобрели длиннейшие рукава, отбрасывавшиеся назад; кафтан получил перехват, а воротник сделался огромным, стоячим и получил название козыря. Каблуки выросли до необычайных размеров, пуговицы на кафтанах сделались величиной более куриного яйца; соответственно и шапка приобрела чудовищные размеры в высоту и получила название горлатной[27].

Отличительной характеристикой женского костюма XVII века являются так называемые вошвы – длинные рукава, соединяющиеся с подолом. В музее Академии художеств есть иллюстрация к библейским событиям – рукопись, принадлежащая XVII веку, где все личности, начиная с Адама, изображены в костюмах времен Михаила Федоровича. В Москве на стенах Архангельского собора есть иллюстрация к притче о богатом и бедном Лазаре, тоже в костюмах времен Михаила. В том же Архангельском соборе есть портрет царя Федора Алексеевича в собственном костюме.

Итак, мы можем сказать, что самостоятельных костюмов Россия почти не вырабатывала: сначала она подчинялась византийскому влиянию, затем – татарскому. Оригинальный, но едва ли удобный покрой платья, который начал вырабатываться к эпохе Петра Великого, был сразу заменен по воле преобразователя куцыми голландскими казакинами. (Мы не говорили о платье простолюдина как об одежде более чем примитивной, едва ли способной присвоить себе наименование костюма национального.) Впоследствии, при императрицах, наша одежда стала зеркалом Запада, она точным образом отражала все малейшие изменения мод. И до сих пор не только в модных платьях, но даже в обмундировании войск мы берем за образцы западный покрой. Впрочем, в самое последнее время чувствуется поворот к национальному, форма меняется согласно климату и удобству.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/b/ba/Ryabushkin_merchant_17.JPG/1024px-Ryabushkin_merchant_17.JPG

А. Рябушкин. Семья купца в XVII веке. 1896 год

То же самое мы наблюдаем и в царском облачении. В костюме первых князей мы видим много византийского; более поздние имеют чисто татарский отпечаток. Переходный тип одежды состоит из длинного станового кафтана и мантии. В костюмах первого разряда золотые узоры шли всегда по красному фону со светло-синим отливом – цвет царской византийской багряницы. В наряде татарского пошиба материя представляет сплошную золотую парчу и украшена сверху бармами с широким оплечьем, великолепно вышитым драгоценными каменьями.

К числу царских регалий принадлежат, бесспорно, скипетр, корона и держава. Костюм цариц мало чем отличался от облачения их супругов, и разница заключалась в том, что платье вышивалось только по подолу и по переднему разрезу, а с боков и сзади оставалось одноцветным; из-под короны спускалось белое покрывало, почти доходившее до нижнего края барм.

Восточный кафтан с узкими рукавами заменил византийские одежды среди вельмож и царедворцев, после того как частые сношения с Ордой убедили русских в большей целесообразности татарского костюма. Поверх кафтана, украшенного иногда великолепно и сделанного из той мягкой неломающейся парчи, о которой не имеют понятия теперешние мастера, делающие крахмальные ризы духовенству, надевалась шуба, подбитая соболями или другим, более дешевым мехом. Опушались соболем и кафтаны, предназначенные для торжественных случаев, но в горницах, конечно, никогда не сидели в шубах, как это иногда изображают художники на картинах. Вообще длинная одежда считалась по преимуществу достоянием высшего класса как у мужчин, так и у женщин.

Священнические одежды, перенесенные из Византии, и теперь, по прошествии 900 лет со времени крещения Руси, не утратили своего древнего характера. Традиции в церкви хранятся крепче, чем где-либо, и все стихари, епитрахили, поручи, несомненно, те же, что и у греков в эпоху Константина. Изменилась несколько фелонь – верхняя риза священника; прежде она имела вид мешка с отверстием наверху для головы, причем спереди священник подбирал нижний край себе на руки в густые складки, что было весьма красиво. Впоследствии ради экономии и удобства стали делать спереди вырез. В епископской одежде особенно чувствуется и до сих пор византийский вариант. Панагия – овальный образ Спасителя или Богоматери – составляет тоже один из отличительных признаков византийского духовенства и отличается иногда удивительным богатством. Необходимой принадлежностью высшего духовенства служат жезл, орлец, подстилаемый священнослужителями под ноги, рипиды, сменившие прежние опахала из страусовых перьев, двусвечники и трисвечники, которыми благословляют народ.

Монашество приняло тоже своеобразную форму одежды, разряды которой были установлены знаменитым игуменом Феодосием Киевским. Вновь пришедшие в монастырь ходили в обыкновенной мирской одежде; рясофорные, уже подготовившиеся к иноческому обету, носили черную камилавку и власяницу; постриженные в малую схиму имели черную мантию и клобук с разрезными концами, спускавшимися на плечи и за спину; схимники носили куколь – высокую скуфью с изображением впереди креста и тремя концами, падающими на плечи и за спину. Кресты и надписи прежде делались красными, потом – по большей части белыми. Длинный кусок материи или кожи – аналав, спускающийся в виде епитрахили от шеи до пола, составлял тоже необходимое облачение схимника; аналав был вышит крестами с изображением адамовых голов и шестикрылых серафимов. Вокруг была вышита молитва «Достойно есть, яко воистину», а внизу аналава знаменитый текст погребения: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас».

Остается сказать два слова о рисунках двух корон и двойного престола, относящихся к этой главе. Когда после смерти царя Федора Алексеевича на престоле явилось два царя – Иоанн и Петр, оказалось необходимым приготовить двойной трон, на котором могли бы сидеть десятилетние мальчики, и две короны: одна из них, называющаяся сибирской короной, принадлежала Иоанну Алексеевичу, другая, немного напоминающая шапку Мономаха, – Петру. Трон был украшен очень хитро, и если не отличался особенным изяществом и вкусом, то тем не менее интересен для нас как любопытный памятник XVII века.

5

Архитектура Запада

В ЭТОЙ ГЛАВЕ

Романский стиль

• Взяв за образец римско-христианскую базилику, романский стиль почувствовал на себе влияние мавров, и влияние настолько сильное, что стрельчатая дуга, несомненно, обязана своим происхождением арабскому племени. Но в общем архитектурном расположении и некоторых деталях образуется уже нечто новое, собственное, ненаносное. И это свое было, по сравнению с заимствованным наносным, конечно, настолько невелико, что все-таки в конце концов надо сознаться в компилятивном собрании элементов средневековой архитектуры. Самый оригинальный мотив – крутой скат крыш, вылившийся из условий местной жизни, – повел к таким крутым откосам, что почти превратил конус в шпиль.

Готика

• Готика вылилась из романского стиля, так же как и романский стиль вылился из древнехристианского, как древнехристианский был потомок римского. Только народный дух переиначивал по-своему прежние образцы, подводил под уровень своих понятий и потребностей то, что было ему чуждо и неудобно. Основная идея готики – стремление вверх; основная структура стиля – острая дуга.

I

Семьсот лет самых энергичных усилий понадобились Риму на то, чтобы соединить под своей властью все Средиземное приморье. Для этого было необходимо сплотиться в военную силу и, следовательно, ввести военный деспотизм. Нормально организованная монархия гордо возвышается над миром: по-видимому, тишина и спокойствие должны водвориться в ней; но ее ждал распад. Истребив врагов, победители стали истреблять друг друга; мир чувственных наслаждений стал их жизнью; апатия охватила всех, и одни рабы несли на себе непосильную ношу работ, поддерживали разрушающееся государство. Железный Рим, несокрушимый, могучий, стал дряхлым стариком, и не ему было сопротивляться диким ордам варваров. С севера и востока нахлынули они стихийной силой, все разбивая, сокрушая на пути. На обломках сокрушенных народов водворялись они победителями и сами подпадали новым силам, неудержимо лившимся неведомо откуда…

Они водворились на выбранных пунктах, возвели свои феодальные замки, стали грабить несчастных крестьян, жечь жатвы. На огромные пространства раскинулись пустыри; земля оставалась невспаханной: одна часть населения разбежалась, другая – тупела и грубела. Все прошлое человечества, вся античная история была смыта разливом Средних веков; среди немногих людей жило славное воспоминание о прошлом, о великой сокрушенной Элладе, о Риме, о Гомере, Вергилии, Овидии. Это было чудесное светлое утро, которое в ненастный день кажется несбыточной волшебной сказкой. Тогда был век искусства – теперь век зла и разврата. Жизнь была истинной юдолью скорби и плача: покинуть ее было истинным блаженством. Поневоле люди мысли уходили из этого содома в монастыри и там запирались от мира. Экзальтация и нервность стали функциями века. Упадок духа, ханжество, рыцарские подвиги, внутреннее бессилие, мистическая любовь, боготворение женщины, взгляд на нее как на небесное создание, потребность неземных наслаждений повели общество к болезненной чувствительности. Мрачный ад и лучезарный рай – то тот, то другой – попеременно тревожили человеческое воображение.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/3/30/Hildesheim_-_KMB_-_16001000132304.jpg

Собор Вознесения Святой Марии (Хильдесхаймский собор), Германия. IX век

Соперничество Церкви и государства, интриги, ссоры рушили всякую политическую осмысленность.

Папство упало до последней степени: на престол Рима развратные женщины сажали своих возлюбленных, и, наконец, его продавали просто за деньги. Законодательство пало. Весь запад Европы представлялся сплошным лесом, среди которого то там, то сям проглядывали городки, поселки и монастыри. Монашество подрывало военный дух; обожание религий заменило истинную религиозность. Не завещавший приличной суммы в пользу церкви должен был умереть без покаяния: ему отказывали в причащении. Виновность людей на суде испытывалась при помощи жесточайших мучений.

Чистое христианское учение, перетянувшее на свою сторону античный мир, стало затемняться разными кривотолками, наносными догматами. Истинный идеал и принцип христианства – бесконечная любовь к людям – совершенно опускался папами, наместниками Христа. Историки развертывают пред нами ужасающие подробности биографий пап. Они не прощали врагов, но безжалостно умерщвляли их, выкалывая им глаза и вырезая языки. Ради выгоды и денежных расчетов они были готовы на все. Когда Иоанн VIII, не справившись с магометанами, принужден был платить им дань, неаполитанский епископ, бывший с ними в тайном союзе, получал от них часть дани. Сами папы не избегали участи своих подданных: их тоже топили, душили, морили голодом. Иногда в течение пятилетия менялось до пяти пап. Мы отказываемся приводить здесь примеры той безнравственности, которая практиковалась при избрании пап[28]. Не говоря о личной безнравственности, папы доходили до ужасного святотатства, делая епископами десятилетних мальчиков, совершая церемонию посвящения в конюшне, пьянствуя, призывая в свидетели Венеру и Юпитера. Народ потерял всякое уважение к наместнику Бога, да и какое же могло быть уважение к нему, если его возили порой по улицам Рима на осле лицом к хвосту, с винным мехом на голове, с выколотыми глазами, обрезанными носом и языком. Аукцион папского престола явился нормальным следствием подобного порядка вещей.

Чему же должно было служить искусство, проявлению каких сил, какие вырабатывать идеалы?

В этом смутном хаосе передвижения, казалось, заснули все эстетические движения души. Форма жизни не слагалась, не слагалось и искусство. Неясно выраженные форма и цель примитивных христианских построек были сродни византийцам и римлянам, все-таки имевшим классические предания. Но что же они могли дать северу с его холодным, застывшим чувством красоты и отсутствием чего бы то ни было в прошлом? Приходилось начинать работу сызнова. Самостоятельно подгонять новые формы к новым идеалам.

Тяжелый, массивный характер германской расы сказался тотчас, при самых первых проявлениях образчиков архитектуры. Разнородные элементы народностей сходились в одном: у всех была общая задача – построить церковь, которая отвечала бы требованиям религии.

Конечно, Византия и тут имела свое влияние, как имело его и мавританское зодчество. Живые жизненные мотивы архитектуры Юга хотя и поражали прямолинейного сухого северянина, тем не менее действовали на него положительно. Совокупность всех влияний и дала ход средневековому искусству.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/f/f3/Meyers_b9_s0945b.jpg

Внешний вид и план Кельнского собора. XIII век

II

До нас не дошли первые попытки Германии к самостоятельному творчеству; вероятно одно: большинство северогерманских построек было сделано из дерева, что и составляет главную причину, почему до нашего времени ничего из этого периода не дошло. Форма базилики все еще сохранялась, но любимым германским мотивом стала многогранная пирамида вместо купола. Северное безвкусие и неуклюжесть сказались тут как нельзя лучше. Трудно себе представить что-нибудь скучнее тех первых каменных строений, что дошли до нас. Это полуантичные формы с круглыми башнями и длинным фасадом, по первому впечатлению напоминающими церковь Сант-Аполлинаре-Нуово в Равенне. Немногим, впрочем, отличаются французы и англичане. Печать безвкусицы лежит всюду; сонная апатия чувствуется в прямых математических линиях зданий, в отсутствии какой бы то ни было игры карнизов и выступов. Пропорция и крыши невозможны. Несколько большим оживлением отличалась Италия: венецианская жизнь невольно как-то возрождала человеческий дух к творчеству. Античные развалины Рима находили последователей.

Но кое-где уже мелькали намеки на будущее, и будущее грандиозное. Простая спокойная форма храма не могла уже более удовлетворять пылкое воображение новых людей. Прежде, в язычестве, маленькая ниша для статуи божества удовлетворяла вполне неприхотливые религиозные требования толпы; самое здание храма не нуждалось в больших размерах, народное собрание и процессии могли ограничиваться храмовой площадью и портиком. Строгость классического стиля, полная высших эстетических красот, и даже нагота зданий удовлетворяла простоте воззрения верующих. Теперь явились другие требования. Само здание должно символически своим планом напоминать тот крест, на котором был распят Спаситель, каждая архитектурная подробность облечена символикой: розетки – это вечная роза, ее лепестки – души праведников; символические священные цифры кладутся в основание математических пропорций стройки. Требуется здание обширное, которое вмещало бы в себе целые города; внутри здания сумрачно и холодно, в дождливый день полумрак кажется еще суровее, в солнечный – яркие лучи, проникающие сквозь цветные стекла, кажутся кровавыми. Все полно таинственности, все говорит о каком-то ином, не здешнем мире; эти бесконечно переплетающиеся аркады и своды, кажется, ведут куда-то в иной мир. Все стремится к чему-то высшему, гигантскому; лепестки трилистника прорезают стены; на колоссальные столбы колонн громоздятся новые столбы, над ними нависают сквозные воздушные переходы; своды вздымаются выше и выше; над ними идут колокольни, далее колокольни еще и еще, и их острые башенки, кажется, теряются в облаках. Внутри, под сводами стрельчатых дуг, бесконечный ряд колонок, переходов, статуй и гробниц окутан кружевом изящного орнамента, нежность форм которого доведена до грандиозного утрирования.

То высшее проявление готики, до которого дошла средневековая архитектура, может бесспорно быть названо парадоксальным. Это не здания, это какие-то ювелирные работы, трактованные в колоссальном размере. Они до того кажутся сквозными, что могли бы рушиться сами собой; и это действительно так: если бы не контрфорсы, весь этот колосс рухнул бы; все здание хрупко, оно постоянно крошится, железо ржавеет и не поддерживает камня, целый городок работников живет у подножья такого сооружения. О прочности и солидности здания никто не заботится, весь вопрос сводится к красоте удивительных деталей. Во всем чувствуется пылкая нервность, беспокойное вдохновение, порывы бессилия и та страстность, которая присуща эпохе рыцарства и утрированного обожания женщины.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/8/8f/Dehio_212_Cluny.jpg/1024px-Dehio_212_Cluny.jpg

Реконструкция базилики Клюни III в аббатстве Клюни, Франция. XI–XIII века

Четыре столетия царил этот фантастический стиль в Европе, захватив собой все пространство от Северного до Средиземного моря, и отразился на всем: и на соборах, и на замках, и на крепостях, и на мебели, и на одежде. Это не была классическая простота антика, то был горячечный бред болезненного средневекового периода человечества.

Готика вылилась из романского стиля, так же как романский стиль вылился из древнехристианского, как древнехристианский был потомок римского. Только народный дух переиначивал по-своему прежние образцы, подводил под уровень своих понятий и потребностей то, что было ему чуждо и неудобно.

Искажение античного искусства, которое чувствуется в X и XI столетиях, в самых неудачных и грубых проявлениях, тянулось недолго. Как ни странно сказать, но стиль, вырабатываемый германскими народами, был варварским сравнительно с чистотой форм классического искусства. Взяв за образец римско-христианскую базилику, романский стиль почувствовал на себе влияние мавров, и влияние настолько сильное, что стрельчатая дуга, несомненно, обязана своим происхождением арабскому племени. Но в общем архитектурном расположении и некоторых деталях образуется уже нечто новое, собственное, ненаносное. И это свое было сравнительно с заимствованным наносным, конечно, настолько невелико, что все-таки в конце концов надо сознаться в компилятивном собрании элементов средневековой архитектуры. Самый оригинальный мотив – крутой скат крыш, вылившийся из условий местной жизни, – повел к таким крутым откосам, что почти превратил конус в шпиль.

Полукруглая форма дуги, столь излюбленная в римском искусстве, заимствована романским стилем с той же любовью. Внимание строителей обращается на портал, и на нем сосредоточивается весь блеск выполнения. Когда на Востоке воспрещалась лепка статуй, здесь, напротив того, изображения не только святых, но даже фантастических фигур получило право полного гражданства. Астрономическая символика, свойственная разве Древнему Египту, проявляется иногда в церквях в 12 аллегориях Зодиака, по которому плывет солнце в течение года. Иногда трактуется двенадцать эмблематических изображений года, причем занятие, соответствующее каждому месяцу, дает представление о нем. Над главным входом помещается розетка – круглое кружевное окно – одна из самых характерных черт романского стиля. Башни, стоящие в итальянских церквях отдельно, слились в романских постройках чрезвычайно гармонично со всем зданием; на верхней их части вешали колокола для созыва верующих на богослужение. Бонн, Майнц, Лимбург, Зальцбург, Реймс, Париж – все наперебой стали воздвигать здания, и частные, и церковные, превосходя друг друга в фантазии и красоте деталей. Огромные замки рыцарей составляли целые группы зданий, обнесенных зубчатой стеной с башнями по краям, с подъемными мостами через ров.

III

Когда во Франции появилась монархическая власть, влияние двора и светских обществ сделалось ощутительным и в искусстве. Классические предания были забыты, и варварское великолепие готики заняло первенствующее место.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/f/f4/ParisNotreDame.JPG/1024px-ParisNotreDame.JPG

Собор Парижской Богоматери. XII–XIV века

Церковь Парижской Богоматери, соборы Амьена, Бужи, Мо, законченные в XIII веке, дали архитектурную свободу мысли, выразили христианский принцип яснее и полнее, чем он выражался когда бы то ни было. Готическое здание – совершенное подобие карточному домику, опирающемуся на все свои части, которые совершенно схожи одна с другой и представляют собою чудо равновесия. Здесь материя подчиняется идее, как и в христианском вероучении. Основная идея готики – стремление вверх; основная структура стиля – острая дуга. Приверженность грека к земле, выраженная в горизонтальной линии карниза, не могла удовлетворять христианскому созерцанию: оно требовало наклонных линий, сходящихся где-то там, наверху, в бесконечном пространстве, у престола Бога.

Тонина колонн, пропорция сводов – все это очень ловко скрадывается оригинальным характером постройки; шпили, по выражению одного поэта, напоминают пальцы, указывающие на небо.

Лестницы, то там, то тут проглядывающие из-за колонн и по уступам, бегущие вверх, казались той лестницей Иакова, которая соединяла его с Богом. Два отрезка круга, образующие стрельчатую дугу, дают тем стройнее и тем выше свод, чем больше радиус этой дуги. Орнамент, покрывающий стены, не заимствован ни с Востока, ни у мавров, он выливается в самобытную форму. Буковый, дубовый, виноградный лист, даже репейник, цикорий и клевер дают мотивы для архивольта и капители.

Основной план готики, в сущности, тот же, что и у романской сводчатой базилики; храм состоит из приподнятого пространства, доступного только священнослужителям, среднего наоса, портала и двух или четырех боковых наосов, соединенных стрельчатыми арками с главным храмом.

В готическом стиле различают три эпохи.

Первая эпоха – раннего готического стиля, с некоторой тяжестью, свойственной предшествующей романской эпохе, и с простой характерной острой дугой благородной формы, стрелка которой не очень заострена. Средний стиль, более выработанный, продолжавшийся до конца XIV столетия, представляет высшее проявление готики в полных изящества и силы образцах. Третья эпоха знаменует уже некоторое падение: вычурность и излишний блеск деталей окончательно затемняют архитектоническое целое, это так называемый пламенистый стиль.

Стремление к стрельчатым верхушкам было гораздо более сродни северу, чем югу. И в Италии готический стиль был только временной модой. Стремление вширь здесь чувствуется гораздо полнее, чем в Германии. Миланский собор – этот верх совершенства итальянских зданий готического стиля – мало соответствует идее готики. Это смесь с эпохой Возрождения. Превосходный материал, белый мрамор, и отделка деталей искупают неудовлетворенность общего впечатления, а таинственный розоватый свет, распространяющийся внутри собора, придает ему особую торжественность.

Лучшими памятниками готического стиля считаются Кельнский собор, башни которого превосходят высотой даже пирамиду Хеопса, Страсбургский собор, с недостроенной башней, церковь Святого Штефана в Вене, Оренбургский и Антверпенский соборы, знаменитый Нотр-Дам, собор в Реймсе, Вестминстерское аббатство в Лондоне с чудесной часовней Генриха VII и множество других построек, разбросанных по всей Европе.

Скажем два слова о скульптуре.

Крестовые походы и знакомство с поэзией мавров подняли национальную поэзию. Христианство чудовищно слилось с магометанством и с древнеязыческим миром; и мистицизм овладел духом поэтического возрождения. Стремление к таким новым идеалам отразилось и на искусстве. Все выступы, консоли, галереи сплошь покрылись статуэтками, мотивы которых были заимствованы из легенд и полны символики. Конечно, ничего общего между этими статуями и классической пластикой нет. Анатомия сильно страдает, складки порой условны и скучны, фигуры суховаты и длинны, греческая грация и развязность сменились угловатостью и скованностью. Статуи расписывались, одежды раскрашивались в красный или голубой цвет с золотой отделкой. А на консолях и капителях нередко появлялись безобразные изображения каких-то чертей и фантастических драконов, которые, скрежеща зубами, строили невозможные гримасы[29].

6

Одежда XI-XVII веков

В ЭТОЙ ГЛАВЕ

Византийские и готические образцы

• Западноримское и византийское влияние сказалось на всех народах Южной и Средней Европы: те же убрусы у женщин, короткие туники у мужчин, плащи, застегивающиеся на плече, – все это то же, что и в Византии. По мере развития готики костюм начинает принимать блестящие детали, византийские образцы забываются, дамы начинают изощряться в невозможных головных уборах; платья настолько длинные, что в них невозможно ходить; они изобретают такие наушники, в которых нельзя пролезть в двери; какие-то валики, сетки, вуали, шнурки делают наряд буквально невозможным для жизни.

Париж – центр моды

• Воротники самых разнообразных фасонов, сплошь кружевные, прошитые золотыми и серебряными нитями, поднимались иногда выше головы. Среднее сословие, одевавшееся более скромно, называло аристократических барынь – dames aux gorges nue, а знатные дамы в свой черед называли их по той обуви серого цвета, которую они носили, – grisettes.

Немецкая мода

• В Германии тоже отозвались на веяние моды. Длинноносая обувь сменилась широконосой, все узкое, обтянутое стало свободным, просторным; женская одежда стала приличнее и богаче. Особенно видное место пришлось занять в моде так называемым прорезям. Узкая одежда в обтяжку не могла нравиться деятельной германской молодежи и военным людям в особенности.

I

Одежда народов, вступивших после падения Рима на арену политической деятельности в Европе, отличалась тем же безвкусием и угловатостью, какой отличается период Средних веков в искусстве. К эпохе Возрождения костюмы стали более эффектными и красивыми, достигая порой удивительной, небывалой роскоши. Мужская же и женская одежда не только первых веков христианства, но даже XII и XIII столетий в большинстве случаев и скучна, и не интересна.

Западноримское и византийское влияние сказалось на всех народах Южной и Средней Европы: те же убрусы у женщин, короткие туники у мужчин, плащи, застегивающиеся на плече, – все это то же, что и в Византии. Порой безвкусие, столь присущее европейским народам Средних веков, удлиняет неестественно рукава, так что, обтягивая плечи, они волочатся по полу у нижнего раструба. У сапога носок удлиняется до безобразия и завертывается коньком кверху. Рыцари заковываются сплошь в латы и даже лошадь одевают броней; вооружение их делается столь тяжелым, что современный сильный мужчина не подымет даже того меча, которым они обыкновенно рубились. Все эти панцири, кирасы и латы должны были донельзя стеснять движения и давать простор только грубой мускульной силе рук.

Неловкость костюма, плотно прилегающего к телу, стянутого двумя или тремя поясами, повела за собой устройство такой же неловкой мебели, на которой нам сидеть было бы немыслимо. В так называемых исторических картинах художников кроется постоянная ошибка, заключающаяся в том, что они пишут с натурщиков (сидящих в свободной и непринужденной позе) тех людей, которые отделены от нас несколькими столетиями. Эти люди не могли так сидеть, так ходить и ездить, как это делаем мы: условия жизни были другие. Мы и теперь различаем посадку и походку различных национальностей: турок сидит не так, как русский; шаг североамериканского индейца не тот, что у англичанина; подвижность жестов итальянского лазароне не такая, как у нашего уличного мальчишки. Одежда, климат и масса мелких жизненных условий вырабатывают человека и его обстановку.

По мере развития готики костюм начинает принимать блестящие детали, византийские образцы забываются, дамы начинают изощряться в невозможных головных уборах: их шапки растут, достигая невозможной высоты; платья ради достоинства рождения делаются настолько длинными, что в них невозможно ходить; они изобретают такие наушники, в которых нельзя пролезть в двери; какие-то валики, сетки, вуали, шнурки делают наряд буквально невозможным для жизни.

Мужчины были закованы в свои негнущиеся платья, дамы старались не отставать от мужей, и понятно, что в таких одеждах можно было сидеть только вытянувшись на прямолинейных стульях.

Для ношения шлейфов потребовались прислужницы. Мужчины стали носить в волосах страусовые перья. Много раз безобразие костюмов, и особенно женских, вызывало не только декреты королей, но даже папские буллы. Особенно много было препираний насчет декольтированных платьев, на которых настаивали женщины и которыми всегда и везде возмущались мужчины. Были периоды, особенно при бургундском дворе, когда считался законодателем моды тот, кто наворачивал на себя целый хаос невозможно странных, противоречащих друг другу форм, рассчитанных только на то, чтобы поразить глаз. Приличием и стыдливостью не смущались и добивались только одного, чтобы ими любовалось общество.

Бернский городской совет 1470 года сделал постановление по преимуществу относительно низших классов общества, не желавших отстать от аристократии. «Отныне ни одна женщина, – говорится в постановлении, – не должна носить хвостов у юбок длиннее, чем домашние ее платья. Золото, серебро и драгоценные камни имеют право носить только лица благородного происхождения; им воспрещается носить горностай и куницу, дабы сохранить различие между сословиями и тщеславие подрезать в корне».

Даже рыцарство в своей среде решило по возможности исключить безумную роскошь и запретило носить драгоценные камни и золото на виду; украшения из жемчуга могли быть только на шляпе, в виде шнурка.

Явившийся на турнир в бархате или на лошади, покрытой парчой, лишался права участия в турнире и на награды. Одновременно с этим рыцари предупреждали дам, чтобы никакая женщина или девица не надевала на себя более четырех бархатных платьев, надевшая же пять и более лишалась права танцев и подарков.

Имперские сеймы в Вормсе занимались рассмотрением дамских мод, так как безумные траты женщин, вероятно, слишком отзывались на состоянии их мужей. В Италии точно так же пробовали положить предел безобразиям моды, даже строго определяли материю, длину и фасон платьев.

Сословные костюмы здесь укоренились настолько, что с одного взгляда на каждого идущего мимо по улице можно было определить, к какому сословию он принадлежит. Конечно, иногда царствовал произвол, так как невозможно следить за каждым гражданином в отдельности, и строгому надзору подлежали только евреи и куртизанки.

Особенное разнообразие, блеск, яркость и оригинальность костюмов появляются с века Возрождения. И нам небезынтересно проследить в беглом очерке выдающиеся фазы развития в истории костюмов. Главнейшим образом центром моды, откуда она радиусами расползается во все стороны, надо считать Париж, где блестящий французский двор, молодые короли, окруженные красавицами фаворитками, могли отдаться всей душой всем мелочам и погремушкам скоротечных мод. Необыкновенная роскошь придворных праздников, удивительная обстановка охоты, в которой иные короли (Франциск I) принимали участие с лихорадочным увлечением, убеждение в том, что двор без женщины все равно что сад без цветов или даже «двор без двора», – все это сделало то, что королевский замок стал сборным пунктом дамской аристократии и представлял собой высшую школу мотовства и разврата Франции. Расточительность и долги всегда идут рука об руку друг с другом. Где женщина царит по преимуществу и неослабно поддерживается желание нравиться, там блеск костюма стоит на первом плане. Екатерина Медичи, быть может, из политических видов, поощряя распущенность двора, во время своих путешествий была окружена свитой в несколько сот дам и девиц самых аристократических фамилий и требовала, чтобы придворные могли свободно во всякое время входить к ней самой и в комнаты фрейлин. Понятно, почему кавалеры звали дворец земным раем, а дам – его богинями. К этому времени нужно отнести французскую поговорку, что дворянин носит на своих плечах весь свой доход.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/b/bd/Casamento_Jo%C3%A3o_I_e_Filipa_Lencastre_02.jpg

Бракосочетание Жуана I Португальского и Филиппы Ланкастерской (1387 год). Миниатюра из «Староанглийских хроник» Ж. де Ваврена. 1479 год

II

В царствование Генриха III вся эта роскошь и распущенность повели к развитию самых необузданных и сластолюбивых инстинктов, превративших всякое придворное пиршество в оргию. Любимейшим занятием короля было завивать и себе, и королеве волосы; он сам гладил и гофрировал воротнички, предаваясь этому занятию с таким увлечением, что даже в день своей коронации пропустил в силу этого обстоятельства час, назначенный для коронования, и заторопившееся духовенство позабыло пропеть «Те Deum».

Странные наклонности и извращенные понятия заставляли его одеваться в костюм амазонки с открытой грудью и шеей, на которых сверкали драгоценные каменья, и это не был исключительно торжественный костюм праздника, он и в домашнем быту ходил разряженный как кокетливая женщина, и ему всеми силами старались подражать его любимцы фавориты. Дамы, напротив, одевались по-мужски. Пиры-вакханалии снова начинают напоминать век Нерона. Пажи и лакеи, одетые в бархат, прошитый золотом и серебром, нередко голодали, так как у короля не хватало денег на их питание.

Только на того из придворных обращали внимание, кто имел двадцать или тридцать костюмов, менявшихся ежедневно. На голове мужчины носили женский ток, румянились, надевали серьги и имели небольшие усики, спереди камзола делали вырезной мыс, стягивали, насколько возможно, талию; руки и ноги должны были быть по возможности маленькие. Мелко сплетенные воротники были до того огромны и так плотно охватывали шеи, что головы казались лежащими на блюде. Герцог Сюлли рассказывает, что, войдя один раз в кабинет короля, он, в числе оригинальных подробностей туалета, заметил висевшую у него на широкой ленте через шею корзиночку, в которой копошились щенки. В одном остроумном памфлете, относящемся к царствованию Генриха III, заглавие которого по неприличию мы привести не решаемся, говорится между прочим: «Каждый обыватель может одеваться, как ему будет угодно, только бы одевался роскошно и не соображался ни со своим положением, ни со своими средствами. Как бы ни была драгоценна материя, ее все-таки следует отделать драгоценными камнями и золотом, иначе владельца ее нельзя признать порядочным человеком. Как бы хорош костюм ни был, но носить его долее месяца невозможно: это могут делать только скряги или люди без вкуса».

Мы имеем описание двух франтов: «На одном камзол совершенно обтяжной, словно к нему приклеен, коротенький, с узенькими рукавами; шляпа с высокой заостренной тульей и крохотными полями. Плащ далеко волочится по земле. Длинные панталоны во вкусе Марини, по провансальской моде. На другом камзол широчайший, весь в рубцах, подбитый и круглый, сзади похожий на спину лошади. Шляпа плоская, как блюдо, имеет поля в полтора фута ширины; на ногах небольшой валик с сборками; на шее брыжи, похожие на жернов».

Безобразное поведение Генриха III и его двора оказывало самое губительное влияние на общество и тянулось целых пятнадцать лет.

Хотя сравнительно небольшое меньшинство следовало привычкам и внешности короля, но все-таки это меньшинство существовало. Королем возмущались, на него писали памфлеты, называли его «женин гладильщик и волосочес». Смелые проповедники из духовенства открыто с кафедры называли двор беспутным, говорили, что это шутовское глумление над бедностью народа.

Генрих IV хотя несколько, но положил предел придворному распутству. Он был чрезвычайно богат, мужествен, добр, честен, человечен и справедлив. Но зато страсть к фавориткам достигла у него таких размеров, что дворцовые расходы только увеличивались, а не уменьшались. Король любил, чтобы близкие ему дамы были одеты роскошно, прочий двор им подражал. Блеск платьев дошел до того, что маршал де Бассон Пьер заказал к крестинам дофина платье из шелковой парчи, вышитой золотом и жемчугом; жемчуга пошло 50 фунтов. Впрочем, сам король одевался сравнительно скромно, уступая желаниям своих дам. К числу новых изобретений дамского туалета нужно отнести полукруглый складной веер, появившийся впервые в XVI столетии, носили его, как носят и теперь, на цепочке у пояса, где носили круглое зеркальце в богатой оправе и часы (они имели яйцеобразную форму).

Королева Маргарита оказывала большое влияние на моду, и о ее умении одеваться к лицу говорили с восторгом. «Что бы ни надела наша прекрасная королева, – пишет ее современник, – чепчик или вуаль, – она одинаково прекрасна. У нее всегда какое-нибудь нововведение, но когда другие дамы начинают ей подражать, у них это выходит не то. Мне нередко приходилось ее видеть в атласном белом платье с золотой вышивкой, в креповой или газовой вуали, небрежно вьющейся вокруг ее головки, и прекраснее этого я ничего не знаю. Пусть восторгаются красою древних богинь; перед красой нашей королевы они были просто горничными. Каков бы ни был фасон ее платья, грудь и шея ее были всегда открыты, ее прелестная голова носила столько жемчуга и драгоценных камней, как будто хотела поспорить с блеском звезд неба, золотая материя, полученная в подарок от султана, делала ее стан еще стройнее; каждый локоть такой материи стоил 100 ливров, и надо было иметь большую физическую силу, чтобы выдерживать его на себе, а между тем королева ходила в нем целыми днями». Далее автор говорит, что на религиозных процессиях она держалась с таким достоинством и грацией, что от этого никто не мог молиться.

Царствование Генриха IV только увеличило спрос на разнообразие в моде, и некоторые части туалета дошли до утрировки. Вырез лифа довели почти до пояса, подшивая снизу нагрудник из тонкой, расшитой прорезью материи. Эта мода привилась очень скоро, и обнажение плеч вскоре приняло такие размеры, что в 1591 году Папа Иннокентий IX буллой предписал всем дамам прикрыться непрозрачной материей под страхом отлучения от церкви. Юбка становилась все шире и уродливее; вокруг талии устраивали целое колесо фижм, окружность которого достигала 12 футов. Это колесо сверху прикрывалось звездообразной оборкой из той же самой материи, из которой сделано было платье, а от него книзу прямой тумбой шла юбка. Воротники самых разнообразных фасонов, сплошь кружевные, прошитые золотыми и серебряными нитями, поднимались иногда выше головы. Среднее сословие, одевавшееся более скромно, называло аристократических барынь – dames aux gorges nue, а знатные дамы в свой черед называли их по той обуви серого цвета, которую они носили, – grisettes. Траур тоже подчинялся моде, и Генрих IV заменил прежний траурный цвет французских королей, фиолетовый и красный, на черный. Он носил, оплакивая своих фавориток, черный костюм, вышитый серебряными слезами, черепами и потухшими факелами.

Женщинам дозволялось носить, кроме черного, белый и коричневый цвета, и только со времен Генриха IV черный цвет стал всеобщим.

Конечно, на севере далеко не сразу парижская мода могла получить права гражданства, особенно в Швеции, где простота держалась очень долго. Короля Густава Эриксона упрекали в том, что при дворе его носят вырезные платья на иностранный манер, на что король отвечал: «Каждый волен портить свои платья».

В Германии тоже отозвались на веяние моды и, по рассказу одного современника, меняли одежду каждый день. Длинноносая обувь сменилась широконосой, все узкое, обтянутое стало свободным, просторным; женская одежда стала приличнее и богаче. Особенно видное место пришлось занять в моде так называемым прорезям. Узкая одежда в обтяжку не могла нравиться деятельной германской молодежи и военным людям в особенности. Свобода и бесцеремонность движений при обтянутости могла быть обусловлена только прорезями. Таким образом, прорезь впервые появилась на локтевом, плечевом и коленном сгибах. Конечно, прорези эти подшивались снизу другой материей, хотя иные ландскнехты, из бедности, а иногда из хвастовства, выставляли напоказ ту или другую голень. Войдя в моду, прорези в высшем обществе распространились по всему костюму, приняли разные фигуры: листьев, арабесок, крестов, звезд, треугольников, квадратов. Одежда стала напоминать сетку, связанную из разных ленточек. Материя, проглядывавшая в прорези, была непременно другого цвета и притом резко противоположного: светлые цвета соединялись с самыми темными. Обилие прорезей привело к тому, что собственно платьем сделалась исподняя подшивка, а верхний камзол образовался из нашитых ленточек. Германские дамы, желавшие в прорезях не отстать от супругов, должны были, конечно, признать юбку неудобной для таких операций и сосредоточили все свое внимание на лифе и главным образом на рукавах. Сильное декольте, занесенное из Франции, под влиянием или природной немецкой щепетильности, или сурового климата, продержалось недолго; вскоре даже молодежь стала закрывать грудь плотно до шеи.

III

Пунктуальность и точность немцев много способствовала тому, что нигде не появлялось таких подробных мелочных постановлений относительно костюма, как в Германии. Каждый князек, каждый владетель округа, каждая городская община считали обязанностью издавать свои собственные постановления. Конечно, эти постановления почти никогда не достигали своей цели, и мода все-таки брала свое. Магистр Вестфаль возмущается современным состоянием моды: «У каждой нации, у каждой страны, – пишет он, – есть свой собственный костюм, только у нас, немцев, нет ничего своего. Мы одеваемся и по-французски, и по-венгерски, и чуть ли не по-турецки, а по глупости нашей ничего своего придумать не в состоянии. Чего-чего мы не делали за последние 30 лет! Кроили и перекраивали наши панталоны на разные манеры, и такая гнусная и омерзительная одежда вышла из них, что порядочному человеку становится страшно и возмутительно. Ни один висельник не мотается так отвратительно в своей петле, до того не истрепан и не растерзан, как наши теперешние панталоны… Тьфу, какая гадость!»

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/5/53/The_Arnolfini_portrait_%281434%29.jpg/280px-The_Arnolfini_portrait_%281434%29.jpg

Я. ван Эйк. Портрет четы Арнольфини. 1434 год

Действительно, прорези к половине XVI столетия доведены были до такого размера, что вопль почтенного Вестфаля был вполне основателен; хотя количество прорезей на платье и уменьшилось, но из них выпускалась подкладка в таком количестве, что из каждой прорези висел мешок.

Изобретателем этой одежды (названной Pluderhose) называют ландскнехтов курфюрста Морица Магдебургского. Проповедники произносили громовые речи против нелепых мод, выпускали книжки, обличавшие нечестивых.

Нам странно и непривычно подумать, что костюм граждан может причинить столько забот правительству. Мы останавливаемся на истории с Pluderhose как на одном из самых характерных эпизодов в истории человеческой одежды. Несмотря на запрещение властей, шароварное безобразие достигло наконец того, что в Дании было приказано разрезать этот костюм на каждом, кто покажется в нем на улице. Бранденбургский курфюрст Иоанн II пошел еще далее: видя, что его постановление не действует, он приказал схватить несколько таких шароварников, посадил их в клетку и три дня выставлял их на потеху народа под звуки музыки, игравшей перед клеткой. Духовенство, со своей стороны, не дремало и для уничтожения «непотребного дьявольского костюма» обращалось даже к чудесам.

В XVII веке изысканность одежды все больше входит в свои права, по мере смягчения нравов и развития утонченной вежливости. При том могуществе и силе, которые приобретаются правлением двух великих политиков, Армана Жана дю Плесси Ришелье и Мазарини, гостиная короля делается первой в стране. Прежние знатные роды, стоявшие по благородству своей крови наравне с королями, бывшие несколько столетий тому назад баронами, равными монарху по власти, теперь превращаются в сановников – придворных, то есть людей, несущих какую-либо дворцовую должность: камергера, егермейстера, главного конюшего, за что король платит жалование. Блеск двора и изящество воспитания, конечно, возвышают нравственные понятия человека, по крайней мере по его собственному мнению, и он считает себя принадлежащим к высшей породе. Четыре тысячи убитых на дуэли дворян в царствование Людовика XIII яснее всего говорят о тех взглядах на честь, которые имело тогдашнее французское дворянство.

Версаль кипит разряженными франтами целое утро; они вертятся перед зеркалами, прицепляя себе ленты, прилаживая хорошенько парик. Но едва приходит известие о войне, дворец мгновенно пустеет и те же разряженные щеголи летят на битву, как на бал. Они так же спокойно, как и перед зеркалом, стоят под ядрами по десять часов кряду. Все они красиво говорят, все льстивы, обходительны, вежливы. Король снимает шляпу при встрече с простой горничной. Учтивый герцог, имеющий привычку всем отдавать поклоны, идя по Версалю, должен был держать шляпу в руке. «Весь этот двор, – по выражению Тэна, – был прелестным садом с нежными растениями и столь тонким запахом, что мы теперь, в наш суровый, все уравнивающий век, можем с трудом вызвать перед собою их представление».

Такие люди, такие характеры вызвали такую же тонкую, изящную, душистую, так сказать, обстановку. Сады Версаля с симметрично постриженными аллеями, с мраморными бассейнами и фонтанами, прелестными группами мифологических божеств, с чудесными цветниками – вот та оранжерея, в которой могли вырасти эти экзотические растения.

Изящный стиль письма никогда не был доведен до такой высшей степени совершенства, как при версальском дворе. Его впитывали в себя вместе с воздухом, и по выражению Курье: «Всякая камеристка смыслила в этом стиле больше, чем любая современная Академия наук».

Понятно, как это отразилось на литературе: Паскаль, Ларошфуко, Буало, Лафонтен, Расин, Мольер, Корнель, Боссюэ – вот люди, лучше которых никогда никто не писал.

Но абсолютизм правительства, вступивший в тиранические права, несправедливость и финансовые затруднения не позволили Версалю продержаться долго. Мещанство и простонародье, получив просвещение и обогатившись, стали выражать свое недовольство все сильнее и сильнее. Дело, как известно, кончилось революцией.

Женская мода носила на себе в эту пору отпечаток не только дамского, но и мужского вкуса, так как желания короля, конечно, принимались в расчет придворными дамами. Но несомненно и то, что фаворитки вносили в моду много своего личного вкуса, зависевшего от того, что шло и не шло к их наружности.

Мадам Монтеспан отличалась богатством материи и отделки на самых роскошных платьях; прелестная Фонтанж стояла по преимуществу за игривую откровенность фасона; маркиза де Монтенон ввела самую скромную простоту, доходившую до лицемерия. Великими изобретательницами моды для необычайного сужения талии был изобретен необычайно тугой корсет, остов которого состоял не только из китового уса, но и из железных пластинок. Прическа к концу XVII века приблизилась к мужскому парику; стали появляться головные уборы нередко в три фута высоты; каждая часть куафюры имела свое название: пустынник, герцог, капуста, спаржа, труба, орган, первое небо, второе небо. Маркиза де Монтенон уверяла, что куафюра иной герцогини весит более, чем она сама. Сам король протестовал против такого безвкусия. Косметика, конечно, занимала не последнее место. Дамы красили себе губы, щеки, брови, плечи, уши и руки. Огромным успехом пользовались мушки всевозможных форм и названий; так как они постоянно отваливались, то каждая модница должна была иметь с собой приличный запас их в коробочке. Порой и мужчины не отставали от дам и румянились так, что вызывали негодование более разумных современников.

7

Италия в эпоху Возрождения

В ЭТОЙ ГЛАВЕ

Высший расцвет искусств

• Искусство было сродни душе итальянцев; умение рисовать и знание живописи считалось необходимым.

Великие мастера

• Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рафаэль, Андреа дель Сарто, Фра Бартоломмео, Тициан и Корреджо – вот сила и слава Италии.

Леонардо да Винчи

• Старшим, могучим представителем нового направления явилась гениальная личность Леонардо да Винчи.

Микеланджело

• Микеланджело Буонарроти представляет явление аналогичное с да Винчи. Он одинаково велик как ваятель, архитектор и живописец.

Рафаэль

• Красота форм, гармония и внутреннего, и внешнего, чистота и спокойствие – вот отличительные черты созданий Рафаэля, удивительно законченных, проникнутых духом христианства и в то же время античных.

Венеция с Тицианом во главе

• Наряду с флорентийской школой в Венеции развивается новая, в которой чувствуется влияние не только соседних итальянских городов, но и Нидерландов. В Венеции мы особенно отметим двух удивительных художников-колористов – Тициана и Паоло Веронезе.

I

Возрождение Италии началось как раз с того события, которое известно под именем Авиньонского пленения пап. Латинский язык как язык богослужения сделал Рим космополитом, дозволил играть ему международную роль; люди одного направления и одного духа говорили на одном языке. Развитие европейской литературы как раз совпало с упадком латинского католичества. Живая мысль пробилась сквозь прежний мертвый язык; летаргический сон Средних веков проходил; латинский бред сменялся жизненной, гибкой речью. Явился Данте, который создал не только «Божественную комедию», но и язык для нее. Общий поворот в мыслях и понятиях совершился. Папа Николай V был меценатом и наук, и искусств, а соперником ему в этом деле был его друг Козимо Медичи, который призвал, умирая, не священника, а философа, утешавшего Козьму примерами и цитатами из греческой философии. При общем подъеме духа возрождалась и древнегреческая литература. Петрарка вместе с Боккаччо изучали греческих авторов, понимая, что на эллинских образцах зиждется фундамент всемирной литературы.

Во второй половине XV столетия два новых мира открылись для Европы: один был открыт Христофором Колумбом, другой – взятием турками Константинополя; один перевернул торговлю мира, другой – вызвал религиозное брожение.

Греческая литература водворилась в Италии с помощью турецкого оружия. Латинский перевод Библии, считавшийся до тех пор непогрешимым, потерял свой авторитет при сравнении с греческими и еврейскими подлинниками. Латинское Евангелие было, по удачному замечанию, вторичным распятием между двумя разбойниками.

Около 1440 года изобретается книгопечатание. Искусство это сразу достигает удивительных результатов, и во главе нового движения стоит Венеция. За первые 30 лет книгопечатания из 10 000 изданий, вышедших в Европе, на долю Венеции приходится 2835. Правительство, общавшееся с народом при помощи церкви, теперь, с изобретением прессы, могло прийти в непосредственное с ним общение, и таким образом государство от церкви отделилось. Но, конечно, пасторская кафедра стояла долгое время могучим соперником прессы. Для крестьянина дорога, хоть по воспоминаниям детства, воскресная проповедь и вся церковная обстановка: он получил имя через священника, он перед алтарем соединился формальным путем с той, которая была для него дороже всего в жизни, за валом церковного двора мирно спали все его милые, переселившиеся в лучший мир, ожидавшие всеобщего воскрешения.

С помощью церковных кафедр можно сделать многое, и примером этого может служить даже современная Америка; в Нью-Йорке воскресные речи священника производят гораздо более влияния, чем все газетные статьи.

Но нельзя отрицать в то же время громадного значения прессы, если она твердо стоит на данной почве. Во всяком случае, слушать и читать не одно и то же: одно – акт пассивный, другое – активный. Как бы ни было красноречиво ораторство, район его воздействия на умы ограничен; аудитория журнала колоссальна. Журналистика влияет на массы; газеты в наше время делают любую речь орудием силы, придают ей значение политическое, выводя ее из замкнутого круга слушателей и передавая массе.

В XV веке обстоятельства сложились так, что умственное первенство Италии стало неизбежным. Англия была занята губительной Войной Алой и Белой розы, и там во всей силе царили те грубые, безумные сцены варварства и насилия, блестящие картины которого с такой гениальной силой отражаются в произведениях Шекспира. Вся Англия представляла собой или ряд укрепленных замков, или жалкие деревянные домики с окнами без стекол, с соломой вместо кроватей; охотники, небогатые фермеры, солдатские шайки – вот население Англии. В Германии шла война гуситов, не менее жестокая, чем Война роз. Кулачное право было на первом плане; пьянство, грубость и безобразия были ее отличительными признаками.

Во Франции дворянство все время не сходит с лошади; англичане господствуют в стране; общее неблагоустройство таково, что волки забегают в Париж.

Феодальное право еще охватывает всю Европу: там пьют, едят и дерутся.

Не то в Италии, здесь новое веяние, новое государство. Здесь цветет торговля, сюда стекаются капиталы, призрак войны не тревожит воображение. В отношениях с соседями силу кулачного права заменяет дипломатия. После того как античная цивилизация пала, мы здесь впервые встречаемся с обществом, которое живет умственным наслаждением. Двор Версаля был только потомком итальянской утонченности. Ученые не таятся уже по монастырям в пыльных книгохранилищах, их правительство вызывает на арену общественной деятельности, они становятся секретарями, министрами.

Учреждается Академия философии, восстанавливаются пиры Платона. В особую залу собирается цвет учености и искусства и здесь беседует между собою без чинов и этикета о тех вопросах, которые так часто тревожат воображение, не находя себе ответа.

Конечно, нравы и характеры общества сильно смягчились; изящная обстановка породила изящное обращение. Жизнь шла весело и шумно, каждый дом мецената и дворец был действительно приютом веселья. Итальянцы давали полный простор своей оригинальности и гибкости ума, не стесняясь никакими формальностями, сменяя ужин танцами, танцы – веселыми загадками и болтовней.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/e/e1/Giotto._St._John_Evangelist._1320-25._81x55cm.Musee_Jackemart_Andree%2C_Chaalis.jpg/800px-Giotto._St._John_Evangelist._1320-25._81x55cm.Musee_Jackemart_Andree%2C_Chaalis.jpg

Джотто. Иоанн Богослов. 1320–1325 годы

Искусство было так сродни их душе; умение рисовать и знание живописи считалось необходимым. Взгляд современников на женщину отличался свежестью и простотой. Они требовали, чтобы женщина была всегда ровна, спокойна в своих манерах, всегда подчинена правилам приличия, но живость ума должна удалять ее от скуки; она должна держаться середины, которая составлена бывает иногда из крайностей, но доходит до известных границ, никогда их не переступая. Недоступность женщины не есть еще добродетель и достоинство ее; зачем ей чуждаться общества, случайно услышанной свободной фразы, игривого выражения; да и вообще манеры дикой застенчивости противны в обществе. Для того чтобы показать себя свободной и любезной, разумеется, не надо держать себя неприлично, вступать со всеми в ненужную короткость; поступать так – значит заставлять о себе думать хуже, чем надо. Если разговоры не нравятся или кажутся неприличными и если женщина умна, она всегда сумеет с легким румянцем на лице свести разговор на другой предмет, более приличный. И действительно, в эпоху Медичи мы встречаем в Италии женщин огромного образования, изящного вкуса и ума, с восторгом отзывающихся на благородные теории Бембо о всеобъемлющей чистой любви.

II

Жизнь Италии в эпоху Возрождения и жизнь наша так далеки друг от друга, представляют такой удивительный контраст со стороны внешней декоративности! Однообразно серенький тон жизни нашего большого города, наш скучный черный мужской костюм, отсутствие истинного вкуса в современных дамских нарядах представляют такую разницу с великолепием обстановки и костюма Италии!..

Когда герцог объезжает страну, за ним едет несколько тысяч человек свиты, одетых в бархат, шелк; он едет на охоту с сотнями собак и соколов. Герцогиня Лукреция Борджиа въезжала в Рим со свитой в 200 амазонок, из которых каждая имела своего кавалера. Вся жизнь Италии – какая-то выставка, какой-то чудесный парад, одно сплошное блестящее празднество. Наслаждения – вот основной жизненный принцип: наслаждаться следует всем – и умом, и чувствами, а в особенности глазами. Никакие религиозные идеи, никакие обращения язычников, вопросы о народном образовании не волнуют итальянцев. Они не религиозны, они привели в ужас Лютера своим безбожием. Идя в церковь, они говорили, что делают поблажку народному суеверию.

По выражению Лютера, они или эпикурейцы, или фанатики. Пуще всего на свете они боятся святых Себастьяна и Антония, потому что святые эти насылают язвы; они боятся их гораздо больше, чем самого Бога; они не верят ни в воскрешение, ни в вечную жизнь; их философы не признают ни души, ни откровения. Над монастырями смеются; монахи служат постоянным поводом для насмешек.

Разврат и безбожие действительно занимали в Италии не малое место, и Савонарола, который прямо объявлял, что жизнь Рима по преимуществу свинская, был совершенно прав.

В театрах давались пьесы, которые теперь не решился бы играть ни один антрепренер. Дворцовые представления имели сюжетом мифы классической древности, изображавшие охоту и любовные похождения богов. Папа Лев X, человек с большим образованием и изящным вкусом, окружал себя толпой прихлебателей, поэтов и музыкантов, подшучивал над своими гостями, подавая им к столу блюда из обезьяны или вороны. Надев сапоги со шпорами, он с дикой страстью носился на коне по холмам за оленем и вепрем; у него шутом состоял монах Марианно, который проглатывал сразу целого голубя, мог съесть 20 цыплят и 40 яиц. Страсть к зрелищам не прошла в Риме, состязания и бега практиковались постоянно; невозможные приапеи, имевшие место некогда в римском цирке, снова к общему соблазну стали являться перед народом – инстинкты стали чувственны, перезрелы.

Две силы бьются в человеке: одна напряженная, болезненная – сила полудикого варвара, другая – тонкая, пытливая, изощренная сила мысли человека, тронутого цивилизацией. Одной внешности ему мало, он требует внутренней, психологической силы, требует идеала.

Италия предоставила фламандцам заниматься будничными повседневными сценами мелкого жанра; она презирает пейзаж, не вдохновляется теми неодушевленными предметами, за изображения которых с таким наслаждением берется немецкий художник. Истинный предмет искусства, по мнению итальянцев, только человеческое тело, все остальное, по словам Микеланджело, пустая забава, которую можно предоставить меньшим талантам. «Для искусства нужно одно, – сказал Челлини, – уметь превосходно выписать мужской и женский торс». И действительно, итальянцы дошли в этом до совершенства. Их человеческое тело является на картинах здоровым, энергическим, атлетическим. Оно родственно античному телу Греции; каждая мышца, каждый сустав, каждый волнистый изгиб тела изучен до мельчайших подробностей, доведен до необычайной степени совершенства.

Всякая жестокость, все вызывающее ужас или сострадание – чуждо итальянской школе. Только в период упадка появляются в Болонье трагические сюжеты.

Мягкие, кроткие мотивы с воздушными очертаниями линий полны благородства и светлой, могучей силы таланта. Тут нет спокойного домашнего затишья, которым так часто веет от северных школ, но зато здесь вознесена человеческая личность на огромную высоту, проникнута высочайшей степенью христианской красоты и незлобия.

III

Период блестящего процветания итальянских школ был невелик: это всего каких-нибудь пятьдесят лет – последняя четверть XV века и лет тридцать XVI столетия. Круг художников тесен: в одну ли, в другую ли сторону отступите от этого круга, вы встретитесь либо с невыработанными, неустановившимися формами, либо с одряхлевшим и испортившимся искусством. На небольшом пространстве времени скопилась плеяда таких имен, которые служат вековечными образцами того, что в полном смысле слова может быть названо искусством. Живопись выступает на первый план, архитектура и скульптура меркнут перед нею. Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рафаэль, Андреа дель Сарто, Фра Бартоломмео, Тициан и Корреджо – вот сила и слава Италии.

Конечно, могучая школа не явилась сразу; подготовительное изучение антиков образовало тот Ренессанс, который по самому значению слова показывает возрождение того, что уже существовало прежде.

Первый период итальянской живописи открывается флорентийскими художниками, которые изучали живопись у греков, вызванных сенатом Флоренции для преподавания в школах. Первым мастером флорентийцев надо назвать Джотто (1266 или 1267–1337), молодого пастуха, нарисовавшего на песке своих коз, замеченного художником Чимабуэ и взятого им в ученики. Изучив византийский стиль, Джотто не мог удовлетвориться его сухостью и перешел на изучение антика. Он вдохнул жизнь в искусство, отступил от мертвенной сухости библейских сюжетов, взялся за портреты, и мы ему обязаны изображением великого Данте. У него впервые проявляется то обилие глубоких мыслей, которым отличалась впоследствии флорентийская школа. Его нельзя назвать совершенным во всех деталях, но какой же новатор бывает совершенным! Его лица порой не изящны, в частности очень слабы, но зато в общем он далеко оставляет за собой предшественников.

После Джотто надо отметить его последователя Паоло Уччелло (1397–1475), которого называют основателем линейной перспективы; тот натурализм, который вступил в преобладание новым направлением, конечно, потребовал тщательного изучения рисунка, и законы схода линий стали необходимыми.

Но истинным основателем школы итальянской живописи бесспорно надо считать Мазаччо (1401–1428), который стоит на поворотном пункте между старым и новым направлениями.

Его фрески обнаруживают проблеск гения мыслителя, который вдруг шагнул дальше своего времени, возвысившись надо всеми современниками, сделавшись предтечей новых, неведомых форм. Разработка тела у него приятная, законченная, переливы света и тени нежны, драпировки широки и благородны – все полно величавого достоинства. Не понятый современниками, он оценен был только полвека спустя, когда Рафаэль и Микеланджело признали его своим учителем. Он в бедности жил, в бедности умер, и могила его осталась неизвестной.

Предание древнехристианской живописи имело блестящего истолкователя Пьетро Перуджино (иначе Пьетро ди Кристофоро Ваннуччи, 1448–1523), ученика флорентийского мастера Андреа Веккьо, так повлиявшего на разработку тосканского искусства, первого изобретателя гипсовых слепков, он усвоил себе натуралистическую выработку форм и дал целый ряд таких произведений, которые по своему прозрачно-цветистому колориту и утонченной нежности форм носят на себе печать милого, задушевного и мечтательного чувства. К Перуджино примыкает целый ряд помощников и учеников, которыми он может гордиться. Он направлял все силы своих воспитанников на религиозные сюжеты, удерживал их талант в недрах церкви. Величайшему из его учеников суждено было сделаться и величайшим художником мира; несомненно, что Рафаэль (1483–1520) обязан Перуджино очень многим, находился долгое время под его влиянием и, живя во Флоренции, был так далек от языческих сюжетов и натурализма.

Отец Рафаэля, Рафаэля Санти, из Урбино, обнаруживал в живописи направление весьма родственное перуджиновскому, но был наделен более добросовестной техникой, чем полетом фантазии; в его произведениях сквозит достоинство и интерес. Талант отца перешел, конечно, и к сыну; солидное рисовальное образование с детства могло только развить и укрепить природное дарование.

Искусство продвигалось вперед гигантскими шагами. Художники брали от своих предшественников все, что они могли взять, и сами, сознавая свое совершенство, шли далее, связывая в одно целое сильные стороны разных школ, все одухотворяя собственным гением. Старшим, могучим представителем нового направления явилась гениальная личность Леонардо да Винчи (1452–1519). Это был пытливый дух многостороннего творчества, сведущий во всех искусствах и науках, воспроизводивший все, за что он ни брался, с необычайной глубиной мысли. Недаром историк Галем сказал про него, что его познания были почти сверхъестественны. С глубиной и меткостью мысли у него соединялись необычайная нежность, глубокая мысль и вместе с тем выработка в исполнении. Живопись составляла для него главное в жизни, но он мог бы создать гораздо большее, если бы занялся исключительно ей. Это не упрек человеку, который может быть равно назван гением и в живописи, и в архитектуре, и в математике, и в инженерном искусстве, это констатирование факта, и только. Да Винчи задолго до Бэкона высказал великую истину, что основание науки – опыт и наблюдение. Он указал на огромное значение математики; семь лет спустя после открытия Америки он ясно изложил теорию сил, действующих на рычаг в косвенном направлении, а спустя несколько лет постиг годовое вращение Земли. Он дал описание камеры-обскуры, проник в тайны воздушной перспективы и игру цветовых теней, открыл назначение радужной оболочки глаза и действие продолжительных впечатлений на нее. Им написано превосходное сочинение по фортификации; ранее Кастелли он делал опыты гидравлики; изучал падение тел на основании гипотезы вращения Земли; выводил законы движения по наклонной плоскости, изучал простые машины; имел ясное представление о дыхании и горении и предопределил величайшую гипотезу геологии о поднятии материков.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/e/e1/The_Lady_with_an_Ermine.jpg/800px-The_Lady_with_an_Ermine.jpg

Л. да Винчи. Дама с горностаем. 1490 год

К сожалению, до нас не дошли многие его живописные работы, и лучшие вещи его молодости мы знаем только по описаниям.

Да Винчи был незаконный сын Сан Пьетро, флорентийского нотариуса, и получил превосходное образование в доме своего отца, пользуясь при этом самыми заботливыми попечениями со стороны жены его отца. Очень рано в нем развилась страсть к живописи, и его отдали в ученики к Андреа дель Верроккьо (1435–1488). Вскоре он достиг таких успехов, что учитель поручил ему приписать ангела к его картине «Крещение Спасителя». Когда юноша исполнил эту работу и позвал учителя взглянуть на нее, у того выпали из рук кисти и палитра, и он в изумлении воскликнул: «Этот ребенок смыслит больше меня!» Упражняясь каждый день в рисовании, по своему непреложному правилу: «Ни одного дня без черты», да Винчи в то же время продолжал свои занятия наукой и скульптурой. Он отлично пел и играл на лютне, изобретал музыкальные инструменты, писал сонеты, отличался красотой, искусством одеваться, могучей физической силой и блестящим остроумием.

В 1482 году, тридцати лет от роду, да Винчи был вызван миланским герцогом к себе на службу. В следующем году им была изваяна колоссальная модель статуи герцога Франческо Сфорца, считавшаяся у современников чудом искусства. Одновременно с лепкой статуи он пишет Пресвятую Деву (что стоит ныне в Милане), изготавливает множество рисунков и картонов, по которым впоследствии его ученики пишут картины, основывает Академию художеств, в которой принимает деятельное участие своим преподаванием, читая анатомию. Том его рисунков, числом около двухсот сорока, изображающих разные части человеческого тела, хранится и до сих пор в Лондонском королевском музее. Он издал руководство о пропорциях человеческого тела и исследования о перспективе и знаменитый свой трактат, где он советует изучить живопись сперва на натуре, а потом уж на антиках. Затем он устроил к свадьбе герцога Галеоццо с Изабеллой Арагонской большой сложный механизм, изображающий течение планет, занялся постройкой купален, конюшен, загородных вилл. С 1499 года его деятельность переносится во Флоренцию; здесь он пишет портреты, изобретает машины, осматривает в качестве генерального инженера все крепости государства, проводит каналы и, наконец, получает звание придворного живописца французского короля. Множество драгоценного времени было им потрачено на изобретения разных механических игрушек для забавы общества, но среди этих бесплодных занятий порой проскальзывали серьезные труды, как, например, изученный им закон отражения зеркал.

Бесспорно, величайшим его произведением следует считать «Тайную вечерю», написанную им на стене трапезной монастыря Санта-Мария-делле-Грацие в Милане, обращенной позднее в кавалерийские казармы.

Эта картина в 28 футов длины, с фигурами, в полтора раза превосходящими человеческий рост, известна каждому по бесконечному количеству снимков с нее; благородство трактовки, типичность отдельных лиц, великая гармония стиля, религиозное вдохновение, которым проникнута вся картина, делают ее одним из величайших созданий человеческого гения. К несчастью, до нас дошли одни остатки от нее. Написанная прямо масляными и притом непрочными красками на стене (а не альфреско), она была попорчена наводнением в 1500 году. Вандализм владетельцев монастыря дозволил ради хозяйственных соображений пробить в картине дверь, так что частично ноги Спасителя были уничтожены. Еще более варварски поступили ее реставраторы. В прошлом веке Беллотто переписал ее самым возмутительным образом. К счастию, чертежи да Винчи и копии его учеников дают нам полное представление об этой композиции. Его картины, которыми он состязался с самим Микеланджело, полны потрясающей силы и могут считаться школой для молодого поколения. В Италии, в разных церквях, есть его чудесные вещи, иногда неоконченные, подмалеванные, но тем не менее бесценные. В Париже есть превосходная голова Иоанна Крестителя и два женских портрета, чудесной моделировки форм и необыкновенной тонкости в рисунке.

В Эрмитаже есть три картины да Винчи: «Богоматерь» (гр. Литты), «Святое семейство» и «Женский портрет». Первая картина – одно из самых ранних произведений да Винчи, написанное в семидесятых годах XV столетия. Богоматерь сидит у окна, из которого открывается унылый вид, и предлагает грудь Иисусу. Идеальная краса Младенца и нежность Матери невольно останавливают зрителя. В «Святом семействе», кроме Христа и Богоматери, есть еще Иосиф и Святая Екатерина.

IV

Ломбардское направление живописи, данное да Винчи, развиваясь, воздействуя на последователей, дало новое, необычайное светило – Антонио Аллегри, прозванный Корреджо (около 1489 – около 1534).

Он родился в Корреджо, в окрестностях Мантуи, в Мантуе и умер. Глубокое чутье тончайшего душевного анализа, удивительный колорит, умение изобразить самую полную экспрессию внутреннего движения – ставит его наряду с прочими итальянцами-гениями. Мягкий перелив тонов, который уже чувствовался у да Винчи, ярко выступил у Корреджо. Бархатность красок, серебристый дрожащий перелив света были доведены художником до высшей степени совершенства. У него есть смелость Микеланджело и грация Рафаэля. Экспрессия лика Христа на горе Елеонской (в галерее Веллингтона) полна глубочайшей поэзии. Его «Христос перед Пилатом» – образец божественной скорби, до какой еще никто не возвышался. По характеру своему Корреджо не мог заняться специально одной библейской живописью: чувственность часто излишне увлекала его; мифологические сюжеты более соответствовали его характеру. «Воспитание Амура», «Юпитер в виде облака обнимает Ио», «Леда с подругами» – вот композиции, к которым он шел с любовью. Один волосок отделял его от аффектации и манерности. Это ясно сказывается даже по копии с его картины «Святой Иероним». Его ученики впали в манерность, не достигнув оригинальной игривости его работ. У нас в Эрмитаже есть его «Богоматерь», «Аполлон и Марсий» и «Успение Богородицы». Последняя работа представляет эскиз фрески, заказанной канониками Пармского кафедрального собора. Фреска осталась незаконченной, так как отцы постоянно придирались к художнику, а один даже назвал его произведение рагу из лягушек. «Аполлон и Марсий» написаны на крышке клавесина и были подарены, вероятно, одной из многочисленных возлюбленных художника. Портрет, приписываемый Корреджо, очень сомнителен. Нерукотворный Образ, приложенный в нашем издании, был написан художником на материи для церковной хоругви, но в настоящее время переведен на холст.

По следам да Винчи пошел талантливый Фра Бартоломмео (1472–1517). Тот же тающий, спокойный разлив красок, та же невозмутимо таинственная величавость лиц, та же незатейливость композиций.

Иногда в нем прорывается сухость, но наивная простота и страстная религиозность выкупают ее. В том же направлении шел Андреа дель Сарто (1486–1531), стоящий на распутье между да Винчи, Корреджо и Микеланджело, увлекающийся то тем, то другим, обладающий и грацией, и мягкостью тонов, и тем знанием анатомии, которое воскресил Микеланджело.

Микеланджело Буонарроти (1475–1564) представляет явление аналогичное с да Винчи. Он одинаково велик как ваятель, архитектор и живописец. Он воскресил нагое тело классической древности; сбросил все условные традиции своей школы и создал нечто могучее, своеобразное, всесильное. Мощная лепка его произведений полна титанической силы. Ему противна мягкая грация линий, зыбкие очертания нежных лиц, психическая игра едва заметных движений души, он признает только величие и силу и сам работает в области искусства с демонической мощью.

Страстная натура привела его на грань искусства: он дал последние законченные образцы мускулатуры – его подражатели впали в абсурд. Он и в живописи, и в ваянии скульптор: он чувствует и лепит мышцы. Каждый герой его – титан, элемент земной силы, стихия. Это реалист самый глубокий. Он почти никогда не доканчивал своей скульптурной работы; все делалось порывом, гигантскими скачками льва. Но зато что за ракурсы, за повороты создавал он под влиянием минут вдохновения! Внешний эффект иногда слишком порабощал его, он многим жертвовал ему там, где сила сюжета соответствовала внешней оболочке Микеланджело. Но в тех случаях, когда эта оболочка может быть слишком грубой для взятого мотива, его произведения оказываются слишком манерными. И в зодчестве Микеланджело явился тоже своеобразным, начал создавать формы оригинальные, был сам себе и учеником, и учителем. Не имея особого навыка в архитектурных работах, он заменял своим гением отсутствие практики, он вторгся в эту область математических точных пропорций, смело доказав, что для него никаких условных законов не существует и что фантазия художника – единственный закон. Точно так же и в зодчестве, как и в скульптуре, его последователи ударились в шарж, совершенно распустив фантазию, пренебрегая правилами, ссылаясь в этом отношении на великого учителя и в то же время не имея его гения. Говорят, что Микеланджело никогда не бывал доволен ни своими живописными, ни своими архитектурными работами. Он говорил, что его профессия – скульптура, что он велик именно в этой области.

В его юношеских работах по ваянию нет еще той мощности, которая впоследствии сказалась в нем. Это бурная сила, которая еще дремлет перед пробуждением. К первым его работам надо причислить дивной прелести ангела в болонской церкви, стоящего на коленях перед памятником Святого Доминика. Еще больше достоинства в Богоматери с бездыханным телом Сына: группа, находящаяся в церкви Святого Петра и исполненная всего на 25 году его жизни. Наконец, к немного позднейшему времени относится его колоссальный Давид, доставивший ему огромную славу. Папа Юлий II, вступив на престол, заказал Микеланджело надгробный памятник, который должен был затмить все существующее в этом роде в мире. Он потому остановился на этом художнике, что тот доказал в своем «Давиде» почти невозможное: более ста лет во Флоренции лежал громадный кусок мрамора, из которого скульптор Агостино ди Дуччо пытался создать огромную статую для площади; камень остался испорченным; совет художников с да Винчи во главе объявил, что он никуда не годится, а Микеланджело создал из него «Давида». До этого он обманул одного кардинала, продав за антик своего купидона, которого он зарыл в землю. Ввиду всего этого выбор папы понятен.

В общей композиции памятника преобладал аллегорический элемент, потому что художник, по желанию Папы, должен был изобразить римские провинции в виде пленников в цепях и все искусства также обремененными узами, так как со смертью Папы и те, и другие лишались свободного развития.

С одной стороны – огромный расход, с другой стороны – всевозможные пререкания с его святейшеством, наконец, живописные работы художника в Сикстинской капелле помешали закончить памятник. Роспись капеллы, заказанная художнику, была делом интриги его врагов, думавших, что он окажется неудачником на этом поприще. Расчет оказался неверным. Приглашенные из Флоренции помощники очень мало его удовлетворяли: и в один прекрасный день он уничтожил все, написанное ими, и в двадцать два месяца, запершись совершенно один в капелле, создал колоссальные, потрясающие фрески, целые грандиозные поэмы: и сотворение мира, и человеческое грехопадение, и искупление. Работы в Сикстинской капелле надо считать за самое удачное создание Микеланджело, превосходящее даже его скульптуры. Никогда еще примитивные элементы Книги Бытия не находили себе такого полного выражения в кисти: в фигурах прародителей, сивилл и пророков, в семейных портретах. Микеланджело, казалось, порой отрекался сам от себя, создавая нежные, полные красоты образы.

Преемник Юлия II Лев X поручил Микеланджело закончить памятник и в то же время сделать реставрацию фасада Сан-Лоренцо во Флоренции.

События 1527 года, приведшие к изгнанию Медичи, выдвинули Микеланджело как человека и политика на первый план, он был назначен комиссаром над городскими укреплениями.

Защищая город от приступов, он в то же время не покидал своих работ, нанизывая ряд впечатлений, изощряя свою художественную память в душераздирающих картинах народной драмы. Испанцы и немцы ринулись на Италию, Рим был разорен, Папа Климент VII брошен в темницу, где принужден был питаться кониной. Масса трупов распространяла заразу на римских улицах, когда Микеланджело уже въезжал в вечный город, чтобы окончить свои работы в Сикстинской капелле – огромную фреску Страшного Суда.

Принимаясь за семидесятифутовую картину, художник думал, что тут же, у этой стены, он испустит дух; настроение его было до того ужасно, политические перевороты до того волновали его отечество. Однажды он упал с высоты подмостков Сикстинской капеллы, разбил себе ногу и, запершись у себя дома, решил до смерти не выходить оттуда. Его друг доктор вошел к нему, только выломав двери. В свободное время он читал Данте, черпая в его стихах образы для «Страшного Суда». Здесь ему были полный разгул фантазии, полная ширь творчества; на свободе он мог выказать скульптурные познания человеческого тела, в котором у него не было соперников. Когда-то в юности, чувствуя недостаток своих анатомических знаний, он променял одну из своих статуй на человеческий труп, с тех пор в течение 12 лет занимался изучением анатомии на мертвецах и однажды, заразившись на трупе, едва не поплатился за свою любознательность жизнью. Все фигуры в «Страшном Суде» нагие. Во всем блеске здесь чувствуется глубочайшее знание форм, скорченных, дрожащих от боли, сплетающихся между собой, полных необычайной силы. Современники были возмущены, поражены этим реализмом. Церемониймейстер папы умолял автора от имени его святейшества прикрыть хоть чем-нибудь наготу фигур. «Передайте папе, – ответил Микеланджело, – что, если он исправит мир, я исправлю картину в несколько минут»[30].

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/2/2b/Antonio_Allegri%2C_called_Correggio_-_Jupiter_and_Io_-_Google_Art_Project.jpg/250px-Antonio_Allegri%2C_called_Correggio_-_Jupiter_and_Io_-_Google_Art_Project.jpg

А. да Корреджо. Юпитер и Ио. Около 1532–1533 годов

Эта огромная фреска, в 50 футов высоты и 40 ширины, способна произвести у зрителя головокружение. Это олицетворение тревоги, страха и ужаса. Мертвецы, заслыша звуки труб архангела, поднимают надгробные камни, раздирают саваны, безжизненно смотрят полусгнившими глазами. Одни полны отчаяния, другие надежды, наверху группа освобожденных, радостных; посередине Христос, проклинающий грешников, отвернувшийся от Богоматери, которая уговаривает его спасти заблудших. А эти несчастные, чувствующие на себе всю тяжесть Божественного приговора, в порыве отчаяния извиваются и корчатся внизу, наводя невольный ужас своими адскими конвульсиями боли. В общем, нет той чистоты духа, которая замечается в его плафоне капеллы, но потрясающая энергия общего, в особенности нижней части картины, ставит художника на недосягаемую высоту.

Важнейшая из статуй Микеланджело «Моисей» обличает в самом сильном свете ту могучесть и погоню за эффектами, которая была не чужда художнику. Фигура эта представляет часть памятника Юлию II, хотя и не вполне гармонирует с общим.

Последней его работой было окончание храма Святого Петра в Риме, от которой он отказывался, ссылаясь на свою старость (ему тогда было 72 года), тем не менее его уговорили. И хотя он не дожил до открытия собора, тем не менее по его рисункам был возведен гигантский купол: и собор явился в том ореоле величия, которое и до сих пор поражает нас необычайной грандиозностью.

Микеланджело происходил из графского рода Каноссы и считался высокообразованным человеком своего времени. В его характере соединялась гибкая мягкость чувств, проступающая в его стихотворениях, и вместе с тем та суровая величавость, которой полны его произведения. В своих сонетах он воспевал одну из прелестнейших женщин того века – Викторию Колонну, вдову одного маркиза, с которой он познакомился уже 62 лет от роду. Смерть ее привела его в глубокое отчаяние. Он все вспоминал ее последний визит, когда она была у него перед своей скоротечной болезнью. «Зачем я, прощаясь, поцеловал ее руку, а не лоб», – повторял он. Скончался Микеланджело в 1564 году, весь Рим хоронил его, но потом родственники перевезли тайно его тело во Флоренцию, и оно было там погребено с необычайной пышностью еще раз в церкви Санта-Кроче.

Из последователей Микеланджело следует назвать венецианца Фра Себастьяно дель Пьомбо (1485–1547), вызванного из Венеции Микеланджело для выполнения в прекрасном венецианском колорите грандиозных замыслов его фресок. По рисунку и картону великого мастера он выполнил знаменитый образ «Воскресение Лазаря». В Эрмитаже есть его «Несение креста» – одна из самых замечательных его работ.

V

Шестого апреля 1483 года в маленьком городке Урбино в небольшом трехэтажном каменном домике у талантливого и известного художника Джованни Санти родился сын, которому суждено было стать величайшим художественным светилом мира. В среде самой строгой религиозной семьи, окруженный образцами нравственности, занимаясь живописью под руководством талантливого отца, рос маленький Рафаэль. Когда отец умер, он перешел в студию Тимотео Вити, а затем к знаменитому Перуджино; здесь он стал с необычайной тщательностью копировать строгие, классические черты мадонн своего учителя, стараясь рабски подражать ему, и вскоре довел технику до того, что отличить копию от оригинала стало невозможно. Но порой могучая внутренняя сила брала верх и проявлялась в такой форме, что перед ней меркли работы его учителя. Первый большой его запрестольный образ «Венчание Богородицы» есть уже до некоторой степени отрешение от холодной суровости умбрийской школы; здесь уже является тонкая экспрессия, грация, подвижность фигур. Переселившись во Флоренцию, где тогда гремели имена да Винчи, Микеланджело и Фра Бартоломмео, он стал заимствовать от этих художников все лучшее; особенно сойдясь с Бартоломмео, изучал его блестящий колорит, давая в свой черед ему уроки перспективы, в которой был слаб друг Савонаролы. Запрестольный образ Богоматери под балдахином, исполненный им во Флоренции, поставил его имя сразу наряду с первыми художниками Италии. «Положение во гроб» не менее замечательно; слухи о нем вскоре дошли до Рима, и папа вызвал его для росписи ватиканского дворца. Ему поручили «залу подписи», где папа подписывал бумаги. В четырех колоссальных композициях он должен был изобразить четыре могучие нравственные силы, которые всегда правили человеческим духом: богословие, философию, поэзию и нравы. Эти отвлеченные понятия воплотились на его картинах в человеческие жизненные сцены, имеющие прямую связь с умственным развитием человечества. Богословие изображено у него в сцене «Прения святых отцов о догматах церкви». Философия воплотилась в знаменитой картине «Афинская школа». Поэзия изображена собранием поэтов и художников, сгруппированных вокруг Аполлона. Право рисуется в виде Юстиниана и папы Григория IX, провозглашающего декреталии. Все это было выполнено в течение года, и выполнено так, что папа приказал сбить в соседних залах готовые картины других художников и поручил новую роспись Рафаэлю. Более того, он позволил списать свой портрет, что и было выполнено Рафаэлем настолько удачно, что при взгляде на полотно придворные чувствовали такой же трепет, как и при личном созерцании его святейшества.

Новые четыре громадные картины украсили вскоре Ватикан: «Чудо во время мессы в Больсене», «Аттила в Риме», «Изгнание Илиодора из храма» и «Освобождение Петра из темницы». Страсть Рафаэля к изучению была изумительна, он работал без отдыха, без перерыва. Исполняя колоссальные заказы с невероятной быстротой, он успевал учиться и писать, помимо Ватикана, отдельные холсты. Его «Несение креста», написанное для Палермского монастыря Монте-Оливетто, особенно выдается своим образцовым, благородным исполнением. В нем нет следа односторонности; красота форм, гармония и внутреннего, и внешнего, чистота и спокойствие – вот отличительные черты созданий Рафаэля, удивительно законченных, проникнутых духом христианства и в то же время античных.

Он так быстро шел вперед, прогрессивно развиваясь, что мы по месяцам можем различить в хронологическом порядке его картины. Реализм флорентийской школы мог легко сбить с пути художника, но сила гения превозмогла все. Соседство Микеланджело, расписывавшего потолки Сикстинской капеллы, порождало невольное соперничество между ними. Классическая древность Рима давала ему постоянно материал для изучения античных форм. Сначала работы его нежны и кротки, но потом все делаются смелее, величавее; мельчайшие подробности выработаны у него оригинально; богатство творческой силы неистощимо.

Фрески Станцев Ватикана была главная работа, для которой он приехал в Рим и которой он не успел окончить из-за своей смерти.

Роспись ватиканских лоджий, целого ряда аркад, построенных самим Рафаэлем, хотя и были сделаны по его рисункам, но совершенно предоставлены работе учеников. Если в этих библейских сценах он и уступал Микеланджело, то благородством и нежностью стиля, конечно, превзошел его. Декоративная живопись в древнеклассическом стиле, покрывшая столбы и стены лоджий, представляет бесконечную игру фантазии в самых изящных комбинациях.

Невозможно перечислить все созданное Рафаэлем, это дело специальных сочинений по истории живописи, укажем только на его удивительные ватиканские композиции: «Морская победа христиан над сарацинами в гавани Остии», «Пожар в Борго, остановленный благословением папы», «Коронование Карла Великого», «Поражение язычества Константином». Эти картины интересны уже потому, что представляют в виде разных исторических лиц современников художника – папу и его двор. Затем следует отметить картоны Рафаэля для ковров, предназначенные для украшения Сикстинской капеллы. Много святых семейств, писанных им в различное время, разбросано по разным европейским музеям. В Петербурге есть его знаменитая «Мадонна д’Альба», относящаяся ко времени первого его пребывания в Риме. Посередине красивого пейзажа изображена Дева Мария, сидящая на земле возле дерева, держащая одной рукой книгу, а другую положив на плечо маленькому Иоанну, который смотрит на младенца Иисуса[31]. Там же помещается портрет неизвестного старика, чрезвычайно характерного итальянского типа; затем святой Георгий на белом коне, поражающий дракона, с классическим, условным изображением лошади, и, наконец, четвертая его вещь «Святое семейство», приобретенная Эрмитажем. Его знаменитые мадонны – де ла Седиа, де Фулиния, дель Пече, святая Цецилия – и прочие библейские сюжеты не мешали ему отдаваться языческому миру, писать мифологические сюжеты на тему – триумф Галатеи.

Но высшим проявлением гения Рафаэля считается, бесспорно, «Сикстинская Мадонна»; это высшее проявление чисто христианской живописи, это откровение свыше. По мнению всех знатоков искусств, это гениальнейшее произведение, когда-либо выходившее из рук человеческих. Написанная сразу, без всякого подготовительного эскиза, она изображена такой, какой явилась художнику во сне.

«Рафаэль, натянув полотно свое для этой картины, – пишет Жуковский, – долго не знал, что на нем будет: вдохновение не приходило. Однажды он заснул с мыслию о Мадонне, и, верно, какой-нибудь ангел разбудил его. Он вскочил: „Она здесь!“ – закричал он, указав на полотно, и начертил первый рисунок. И в самом деле, это не картина, а видение: чем долее глядишь, тем живее уверяешься, что перед тобою что-то неестественное происходит (особенно если смотришь так, что ни рамы, ни других картин не видишь). И это не обман воображения: оно не обольщено здесь ни живостью красок, ни блеском наружным. Здесь душа живописца, безо всяких хитростей искусства, но с удивительною простотою и легкостью передала холстине то чудо, которое во внутренности ее совершилось.

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D0%B0%D1%84%D0%B0%D1%8D%D0%BB%D1%8C_%D0%A1%D0%B0%D0%BD%D1%82%D0%B8#/media/%D0%A4%D0%B0%D0%B9%D0%BB: Raffaello_Sanzio_-_Madonna_del_Cardellino_-_Google_Art_Project.jpg

Рафаэль. Мадонна со щеглом. 1505–1506 годы

Не понимаю, как могла ограниченная живопись произвести необъятное; перед глазами полотно, на нем лица, обведенные чертами, и все стеснено в малом пространстве, и, несмотря на то, все необъятно, все неограниченно!

И точно приходит на мысль, что эта картина родилась в минуту чуда: занавес раздернулся, и тайна неба открылась глазам человека. Все происходит на небе: оно кажется пустым и как будто туманным, но это не пустота и не туман, а тихий, неестественный свет, полный ангелами, которых присутствие более чувствуешь, нежели замечаешь: можно сказать, что все, и самый воздух, обращается в чистого ангела в присутствии этой небесной, мимо идущей Девы. И Рафаэль прекрасно подписал свое имя на картине: внизу ее, с границы земли, один из двух ангелов устремил задумчивые глаза в высоту; важная, глубокая мысль царствует на младенческом лице: не таков ли был и Рафаэль в то время, когда он думал о своей Мадонне? Будь младенцем, будь ангелом на земле, чтобы иметь доступ к тайне небесной. И как мало средств нужно было живописцу, чтобы произвести нечто такое, чего нельзя истощить мыслью! Он писал не для глаз, все обнимающих во мгновение и на мгновение, но для души, которая чем более ищет, тем более находит. В Богоматери, идущей по небесам, неприметно никакого движения, но чем более смотришь на нее, тем более кажется, что она приближается. На лице ее ничто не выражено, то есть на нем нет выражения понятного, имеющего определенное имя; но в нем находишь, в каком-то таинственном соединении, все: спокойствие, чистоту, величие и даже чувство, но чувство, уже перешедшее за границу земного, следовательно, мирное, постоянное, не могущее уже возмутить ясности душевной.

В глазах ее нет блистания (блестящий взор человека всегда есть признак чего-то необыкновенного, случайного: а для нее уже нет случая – все совершилось); но в них есть глубокая, чудесная темнота; в них есть взор, никуда особенно не устремленный, но как будто видящий необъятное.

Она не поддерживает Младенца: но руки ее смиренно и свободно служат ему престолом: и в самом деле, эта Богоматерь есть не иное что, как одушевленный Престол Божий, чувствующий величие сидящего. И Он, как Царь земли и неба, сидит на этом Престоле. И в Его глазах есть тот же, никуда не устремленный взор; но эти глаза блистают, как молния, блистают тем вечным блеском, которого ничто ни произвести, ни изменить не может. Одна рука Младенца с могуществом Вседержителя оперлась на колено, другая как будто готова подняться и простереться над небом и землей. Те, перед которыми совершается это видение, Сикст и мученица Варвара, стоят также на небесах: на земле этого не увидишь. Старик не в восторге: он полон обожания мирного и счастливого, как святость; святая Варвара очаровательна своею красотой: великость того явления, которого она свидетель, дала и ее стану разительное величие: но красота лица ее человеческая именно потому, что на нем уже есть выражение понятное: она в глубоком размышлении; она глядит на одного из ангелов, с которым как будто делится таинством мысли. И в этом нахожу я главную красоту картины Рафаэля (если слово картина здесь у места). Когда бы живописец представил обыкновенного человека зрителем того, что на картине его видят одни ангелы и святые, он или дал бы лицу его выражение изумленного восторга (ибо восторг есть чувство здешнее: оно на минуту, быстро и неожиданно отрывает нас от земного), или представил бы его падшего на землю с признанием своего бессилия и ничтожества. Но состояние души, уже покинувшей землю и достойной неба, есть глубокое, постоянное чувство, возвышенное и просвещенное мыслью, постигнувшее тайны неба, безмолвное, неизменяемое счастье, которое все заключается в двух словах: И эта-то „Чувствую и знаю!“ И эта-то блаженствующая мысль царствует на всех лицах картины Рафаэля (кроме, разумеется, лица Спасителя и Мадонны): все в размышлении – и святые, и ангелы. Рафаэль как будто хотел изобразить для глаз верховное назначение души человеческой. Один только предмет напоминает в картине его о земле: это Сикстова тиара, покинутая на границе здешнего света.

Какую душу надлежало иметь, чтобы произвести подобное! Надобно быть или безрассудным, или просто механическим маляром без души, чтобы осмелиться списывать эту Мадонну: один раз душе человеческой было подобное откровение, дважды случиться оно не может!..»

VI

Нельзя не упомянуть о том огромном влиянии, которое имела на Рафаэля дочь римского хлебопека, булочница Форнарина. Красота ее была давно известна среди художников: молодые живописцы и скульпторы ходили нередко к дому ее отца любоваться на красавицу, сидевшую за низкой каменной стеной на берегу Тибра в отцовском саду. Друзья Рафаэля – живописцы – давно звали его полюбоваться римлянкой, но он не находил настолько интересным женскую красоту, чтобы бегать для этого по улицам.

Знатные дамы Рима смотрели благосклонно на Рафаэля, но он относился к ним совершенно равнодушно, любя только искусство. Почти такое же положение занимала Форнарина, отвергнув любовь светской и духовной аристократии, привлеченной ее удивительной красотой. Наконец, однажды им довелось, по настояниям друзей, увидеть друг друга.

В его сердце вдруг сразу вспыхнула безумная страсть к Форнарине; он заперся в студии, силясь вызвать по памяти на холст дорогие черты, перестал выходить, не пускал к себе никого, встревожил не на шутку друзей и покровителей. Отперев однажды на неотступный стук дверь, он лицом к лицу столкнулся со своим идеалом. Она бросила отцовский дом и ушла к нему. С этих пор он не расставался с ней до смерти.

Работа закипела, колорит стал жизненнее и теплее; дивные очертания тонкой красоты его подруги вызвали самые сильные произведения на его бессмертном холсте. Даже «Сикстинская Мадонна» с ее неуловимым, тончайшим выражением писана с нее. Брак, которым хотел папа связать Рафаэля с племянницей кардинала Бибиенны, был отвергнут Рафаэлем. Влияние девушки, овладевшей всеми его мыслями, было громадно. Исчезновение ее в момент его смерти дало повод сложиться легенде, что это была не женщина, а гений – муза, ниспосланная ему свыше. Рафаэль умер, не окончив своего знаменитого «Преображения», последнего огромного труда, одного из лучших, если не лучшего после «Сикстинской Мадонны», произведений. Он умер на высоте своей славы, живя в полной роскоши, выстроив себе великолепное палаццо, окруженный толпой благоговевших перед ним художников, пользуясь глубоким уважением со стороны папы. Он умер всего тридцати семи лет от роду, от воспаления легких – болезни столь частой весной в Риме. Тело его было поставлено в Ватикане у подножья «Преображения» и затем похоронено в Пантеоне. Память его оплакивал весь Рим с папой во главе.

И дом, где жил Рафаэль, и дом, где он родился, бережно хранятся до сих пор, особенно дом в Урбино, где он родился.

VII

Наряду с флорентийской школой, в Венеции развивается новая, в которой чувствуется влияние не только соседних итальянских городов, но и Нидерландов. Здесь колорит приобретает огромную силу. Как однообразный тон итальянских равнин мало представляет разнообразия игры в световых и цветных комбинациях, так Венеция с сетью своих каналов, своими розовыми утренними туманами, чудесными восходами и закатами, пронизывающими влажную, полную паров атмосферу, представляет бесконечную игру красок и света. Глаз учится с младенческих лет воспринимать всю музыкальность этих гармонических впечатлений, и когда потом молодой художник берется за кисти, краски невольно подтасовываются в знакомом порядке. В Нидерландах, в сыром Амстердаме, при тех же благоприятных условиях игры света и тени мог развиваться удивительный колорит Рембрандта и Рубенса. В Венеции мы особенно отметим двух удивительных художников-колористов – Тициана и Паоло Веронезе.

Блестящие постройки Венеции, храм Святого Марка – покровителя города, со своими готическими пристройками, с удивительным Дворцом дожей, город без пыли, без лошадей, с черными гондолами, со светлыми каналами, наполненными соленой водой, с дворцами, выстроенными на сваях, представляет радостную и милую картину, как бы блестящую театральную декорацию.

Первобытные обитатели, выстроив на доках свои домики не столько ради рыболовства, сколько для безопасности от вторжения Аттилы, передали этот дух независимости своим потомкам. Благодаря морской торговле, вскоре город обстроился. Влияние мавританской архитектуры, Византии, готики, стиля Возрождения придали веселый, праздничный характер городу. Республика всеми силами старалась привлечь к себе художников и успела в этом, платя огромные деньги за их произведения. Образовалась целая венецианская школа, занявшая по колориту первое место во всей итальянской школе.

Тициан Вечеллио (1488/1490–1576) – яркий представитель полуантичного, полуфламандского направления, в котором сочеталось величие антика с бойкостью реализма. Ясная чистота классических очертаний и здесь царит во всей силе, схваченная живо, тепло и спокойно. Он писал много, разнообразно, тонко подходя к различным сюжетам. Сухой стиль, усвоенный им в молодости, скоро был сменен на новый, полный удивительной сочности. Удачно оконченный заказ сената, поручившего ему большую композицию в зале герцогского дворца, доставил ему почет и богатство. Множество портретов и превосходных библейских картин было написано им в течение почти столетия. Он начал писать в самой ранней юности и выпустил кисть только умирая, в девяносто семь лет. Все музеи Европы полны его картинами, их число громадно. Он всегда пользовался прекрасным здоровьем и чудесным зрением, так что его «Снятие с креста» было не окончено из-за внезапной смерти от чумы. Несмотря на спешность работ, он умел доходить до глубочайшей душевной экспрессии: это доказывается особенно его картиной «Положение во гроб». Его известная картина «Три возраста», «Любовь земная и неземная», «Вакханалия», бесчисленные Дианы, Венеры и Адонисы говорят нам, что их автор был глубочайший знаток анатомии и рисунка, только трактовал иногда слишком спешно. На многих Венер и Данай, написанных прелестно, надо смотреть отнюдь не как на мифологические сюжеты, а как на дивные этюды обнаженных женщин. Пейзаж был им выработан замечательно, с огромным поэтическим вдохновением. Впоследствии он сильно повлиял на пейзажистов, дав толчок развитию этой области искусства. Наш Эрмитаж обладает тринадцатью картинами Тициана. Тут есть несколько Мадонн, «Несение креста», «Кающаяся Магдалина», «Туалет Венеры», «Даная», портреты папы Павла III, дожа, кардинала.

Паоло Веронезе (1528–1588) – прямой последователь Тинторетто, художника, произведения которого оживлены могучим, подвижным, страстным духом, – отличался тем непосредственным творчеством, с помощью которого можно схватывать природу свободно и в то же время величаво. Его картины – светлые праздники, прозрачные, кристальные, яркие, полные одушевления; это целое море света, которое заливает все, и блещет, и горит торжественно на сверкающих костюмах и утвари.

Его «Брак в Кане Галилейской», «Христос у Левия», «Христос у Симона» пользуются глубоким уважением знатоков. Помпезность в его сюжетах преобладает: торжественные обеды, встречи, поклонения – его любимые мотивы. В Эрмитаже есть 16 картин Веронезе. Особенно интересно «Снятие с креста» из церкви Иоанна и Павла в Венеции.

В XVII веке школа итальянских колористов, впавшая до этого в манерность, силилась от нее освободиться; кружок так называемых эклектиков решился возвратиться к забытым образцам XVI века. В большинстве случаев дело ограничивалось рабским копированием старой манеры, и только изредка, кое-где мелькал натурализм, присущий новой эпохе. Другая группа художников-натуралистов постановила противоположный принцип: рабского подражания натуре. Но и тут кое-где проглядывал эклектизм, и в сущности оба направления шли об руку друг с другом вперед. Во всяком случае, маньеристы конца XVI и начала XVII века были признаны несостоятельными, и для будущих времен стала готовиться новая почва.

Из эклектиков очень видное место занимает семейство Карраччи, и особенно Аннибале (1560–1609), который превосходно умел усвоить манеры Рафаэля, Корреджо, Тициана и на одном холсте трактовал их по очереди всех, что если и выходило несколько странным, то, во всяком случае, искупалось верным взглядом на натуру. Самые интересные его вещи – фрески в Риме. Карраччи создал целую школу.

Доменикино особенно ясно воспринял традиции Рафаэля и с такой чудесной наивностью воплощал свои сюжеты. Гвидо Рени блистал (особенно в начале своей деятельности) живой фантазией, изяществом и плодовитостью. Потом он стал мельчать, идеал красоты словно стал скрываться от него, он впал в манеру. Параллельно с ним шел Гверчино с живым чувством, широтой масс и теплым колоритом. Альбано любил чудесные, полуфантастические пейзажи, увлекался грацией; его картины – иллюстрации идиллий. Представителем чистого натурализма был Караваджо, исполненный бурной страсти и лучезарного пафоса на своих картинах. Он брал простую, заурядную натуру, но освещал ее во всю силу красок солнцем, а рядом клал интенсивные тени. Фигуры играли, золотились, выдвигались на первый план. Хусепе де Рибера пошел по его следам. Решительный и смелый, он производит удивительные вещи твердой, уверенной кистью. Из его школы вышел Сальвадор Розе, обладавший той же замечательной способностью подкупать зрителя неожиданным поэтическим эффектом.

8

Нидерланды

В ЭТОЙ ГЛАВЕ

Страна и народ

• Нидерланды – это обширная равнина, которую Рейн, Маас и Шельда испестрили своими дельтами, а может быть, и нанесли илом и песком. Нидерланды умели завоевать себе место среди европейских народов, первенствовать на море, заставить относиться к себе с уважением.

Мировоззрение нидерландцев

• В то время как греки старались идеализировать человеческий образ, создать божественное изображение на основании видимых, повседневных форм, голландцы, напротив того, низводили всякую идеализацию до степени портрета. Сытое довольство царит в стране, и это же сытое довольство чувствуется во всех этих красных, полновесных фигурах, что сидят, избоченясь, по всевозможным музеям Европы. Философическая живопись, огромные исторические композиции чужды для них; сельский праздник и мелочная лавочка, торговка селедками, наконец, просто мясо и дичь, наваленные на стол, гораздо более говорят их уму и сердцу, и они создают в этом районе удивительные вещи.

Фламандская и голландская школы

• Только что хлынул ливень, уж туча пронеслась; золотистый, атласный блеск облачного обрывка вдруг дает ослепительный рефлекс на воде, где-то сбоку прорвется бледная лазурь; из нее скользнет яркий луч солнца. Таков Рембрандт во всех своих дивных работах. Но есть и другой фламандский мотив. Облака рассеиваются, небо чисто. Солнце во всю силу обольет вымытые дождями города и селения. Представьте, какой получится блеск красок, какая сила колорита! Таким являются фламандцы, таким явился и глава их школы – Рубенс.

I

Пышный расцвет искусств эпохи Возрождения нашел превосходную почву среди пылкого южного населения Италии. На соседние государства, конечно, не могла не влиять эта страна классического искусства, хотя между Италией XV века и средневековой Европой огромная разница: культура Италии резко отличается ото всего остального. Но и среди северных народов под туманным, влажным небом северных морей образовался, так сказать, максимальный центр, да еще настолько могучий, что смело мог поспорить со всей итальянской школой.

Нидерланды – это обширная равнина, которую Рейн, Маас и Шельда испестрили своими дельтами, а может быть, и нанесли илом и песком. Вся почва Нидерландов жидкая и топкая. Едва начинают рыть – является вода. Густой туман синим пологом колышется и днем, и ночью над землей. На морском берегу приливы Северного моря увеличивают влажность воздуха. Осенние бури затопляют своими мутными волнами и без того почти затопленный разливами рек клок земли. Вся страна, числом своих квадратных миль, уступает любой нашей губернии.

Таковы Нидерланды теперь, эта самая населенная местность земного шара. Но еще более печальный вид представляла она в эпоху римских побед, когда, по выражению путешественников, белка могла пройти с одного конца Голландии до другого по сплошному лесу, заполнившему всю страну. Беспрерывный дождь и непроницаемый туман давали дню тянуться какие-нибудь три или четыре часа.

Еще в XII веке в Ваазском округе не было житья от волков, а в XIV – в Голландии еще паслись табуны диких лошадей. Но упрямство северного человека может сделать чудеса: двадцать две мили свай в три ряда (по 7 гульденов каждая свая) оградили страну от морских разливов. Гаарлемский берег защитился плотиной из норвежского гранита, на 200 футов ушедшей вниз и на 40 футов поднявшейся над морем. Амстердам, с своим населением в четверть миллиона, весь стоит на сваях.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/4/46/Rubens%2C_Peter_Paul_-_Hercules_and_Omphale_-_1602-1605.jpg

Рубенс. Геркулес и Омфала. Около 1602–1605 годов

За дело преобразования такой страны из зыбкой трясины надо было приниматься осторожно, не торопясь, с упорством. В то время как в других местностях земного шара при подобных условиях вырастает дикое рыболовное племя, высшая степень культуры которого выражается в рыцарских легендах, здесь германское племя решилось вести борьбу с природой, сомкнуться в неразрывный союз, противостоять воде, осушить почву, сделаться мореплавателями и из этой же жидкой глины построить себе дома, превратив ее в кирпич. Вечный холод, сырость и забота о насущном хлебе заставили человека действовать математически, отвлекли от философии к метафизике, заставили его держаться в кругу понятия обиходного реализма. И страна образовала характер, характер упрямый, флегматический, чуждый вспышек и страстей, гордый, величаво-мрачный.

Столкновения с саксами, датчанами, норманнами вызвали в жителях Нидерландов некоторую ненависть к политическому гнету, они с стародавних времен образовывали торговые корпорации, медленно наживающие себе богатства.

Ни одного писателя или мыслителя европейского не дала Голландия: Эразм Роттердамский был детище итальянских гуманистов и ничего самобытного в национальных мыслях не произвел; Спиноза был еврей; их поэты фламандского происхождения никогда не заносятся за облака, остаются в узкой сфере домашнего быта.

Несмотря на частые нашествия, на деспотизм нахальных завоевателей, Нидерланды умели завоевать себе место среди европейских народов, первенствовать на море, заставить относиться к себе с уважением.

Теперь Нидерланды – огромный город с жирной почвой, над которой поднимаются бледно-зеленые овощи. Далее к северу местность переходит в огромный луг, по которому круглый год пасутся огромные стада, поставляя бесконечные запасы говядины, молока и сыра. Кое-где среди этой равнины высятся ряды тополей, чернеют канавы, наполненные водой; а над всем этим низко нависает теплое, серое небо, полное испарений. Вся земля покрыта сеткой дорог или водных, или железных; каналы эти замерзают зимой, но по ним на коньках голландцы делают двадцать верст в час. Озера высушены, речные воды сдержаны шлюзами, ветер, беспрерывно дующий с неудержимой силой, вертит без остановки крылья мельниц и турбин. Так как во всей стране нет камня, то все здания выстроены из кирпича и черепицы. Красные, розовые, белые, коричневые изразцовые фасады с колонками и медальонами, аркадами, бюстами и всевозможной лепкой поражают своей чистотою и опрятностью. Жители целые дни чистят и моют свои жилища. С самого раннего утра работницы моют тротуары на улицах, сделанных из изразцов или кирпича. В любой деревушке, напоминающей по блеску красок и чистоте опереточные декорации, не позволяют осенью падать листьям с деревьев и застилать улицы: ребятишки сию же минуту поднимают каждый покоробленный листик и уносят.

Малейшая нечистоплотность разводит в жилище сырость, и поэтому внутренность голландских домиков напоминает корабельные каюты. Паркет покрыт клеенчатым ковром, экономичная печь стоит в углу, стекла, чисто вымытые, блестят в черных полированных рамах; всюду вазы с цветами, розами по преимуществу, в стенах зеркала, поставленные так, что отражают все то, что делается на улице. Общее впечатление фасадов домов, ратуш, острых кровель и шпилей, красивая комбинация разнообразного цвета домов дают такое гармоничное, колоритное пятно всему пейзажу, что он не уступает любому итальянскому виду. В общем, аляповатость жизни в Нидерландах, упрямая апатия и сонливость могут вызвать в иностранце неудержимое желание зевоты, но несомненно, что такая цивилизация свежа и здорова.

Голубые глаза, столь свойственные германскому племени, в Голландии переходят в молочные; рыхлое белое тело здесь полно, отчасти неуклюже; цвет лица у всех здоровый, у девиц – бледно-розовый, у рабочих – свекольный; черты лица неправильны, слегка одутловаты.

Климат заставляет много есть и пить. Портерные, на каждом шагу встречающиеся в городах Нидерландов, всегда переполнены посетителями. После тяжелого дневного труда, переодевшийся во все сухое, голландец приходит в пивную и начинает тянуть крепкую водку, всыпая в нее для вкуса перец, закусывая печеными яйцами, солеными булками. Здесь прямой контраст югу, где каждая мысль сию же минуту переходит в движение. В Голландии сразу на вопрос не отвечают: он вызывает целый ряд размышлений, целый мозговой процесс. Голландец может сидеть по нескольку часов недвижно, сосать трубку, ничего не выражая на лице. Молодые девицы не то наивны, не то заспаны; несмотря на близость Парижа, они не следят за модой, мало интересуются всем тем, что выходит на обычный круг их деятельности. Животная сторона человека здесь высказывается как-то ярче, нагляднее, и если голландец достиг высшей точки культуры, то это сделалось не невольно, как у итальянцев, но получено путем огромного труда. Италия склонна к песне, к безделью. В итальянце и в южном французе есть всегда желание пропеть песню, проплясать перед товарищами, ему нет нужды, что костюм его стар и разорван; он ленив и беден и гордится своим безделием. И Италия, и Франция, и Испания по живости своего темперамента гораздо легче смотрят на брачные узы. Нарушение супружеской верности – дело столь обычное, что на него смотрят как на неизбежное зло. Вся беллетристическая литература Франции вертится на измене жены. В Англии, Германии и Голландии думают о подобной измене с ужасом; все романы переполнены благородством понятий и идей; и жены, и мужья необычайно добродетельны и неспособны впасть в порок. На севере молодому человеку, по преимуществу, дает положение в обществе научное образование, на юге успех среди женщин. На севере смотрят, даже между студентами, на любителя дамского общества как на пустого волокиту, во Франции это даже одобряется. Воображение там слишком живо, чувство жизненно и сильно для того, чтобы раз и навсегда удовлетвориться тихими радостями семейного очага: при малейшем удобном случае весь семейный быт перевертывается и о последствиях не заботятся. В Нидерландах муж твердо уверен в своей супруге: голландка ничего не желает, всем довольна. Чувство нравственного долга развито здесь сильнее, чем где-нибудь.

II

Такой народ, конечно, предпочтет содержание форме, ко всякой изящной завитушке отнесется пренебрежительно и потребует чего-нибудь обыденного, простого. В то время как греки старались идеализировать человеческий образ, создать божественное изображение на основании видимых, повседневных форм, голландцы, напротив того, низводили всякую идеализацию до степени портрета. Его глаза не возмущаются жирными мышцами толстомясого фламандца, дебелыми округлостями его супруги. Выросшие среди них, восприняв известные образы с детства, они не оскорбляются их уродливостью, напротив, выискивают в ней характер. Грустная мечтательность, поиск заоблачных идеалов, дикие порывы страстей не могут встретиться в их картинах. Сытое довольство царит в стране, и это же сытое довольство чувствуется во всех этих красных, полновесных фигурах, что сидят, избоченясь, по всевозможным музеям Европы. Философическая живопись, огромные исторические композиции чужды для них; сельский праздник и мелочная лавочка, торговка селедками, наконец, просто мясо и дичь, наваленные на стол, гораздо более говорят их уму и сердцу, и они создают в этом районе удивительные вещи.

Окружающая природа дала не только мотивы и сюжеты для художественных произведений, она создала рисунок и колорит.

Кому не известен дивный блеск красок голландской школы; нигде не бывают красочные планы так сильны и разнообразны, как на влажном морском побережье. Пленительный юг Франции, Северная Италия со своей яркостью неба и густотой атмосферы не представляют ни малейшей игры тонов, это однообразные, однотонные, всегда ровно освещенные пейзажи; густая вода здесь сохраняет вечно голубой или зеленоватый оттенок; вечно яркое солнце с безоблачными восходами и закатами не дает никаких особенных нюансов. В Голландии, где воздух пропитан испарениями, даль всегда заволочена молочно-сизым туманом; ближайшая фигура рабочего или коровы выделяются свежо и сильно на белесоватом фоне; смоченные дождем деревья и здания придают силу колориту, все краски кажутся более резкими.

Вода то и дело меняет свои оттенки. На юге один и тот же тон держится в известном месте по целым месяцам, в Голландии он меняется по прошествии нескольких минут. Вечные облака, проползающие в разных направлениях по небу, скользят разнообразными световыми эффектами по купам садов, черепичным крышам, затейливым колоколенкам, островерхим башням. Только что хлынул ливень, уж туча пронеслась; золотистый, атласный блеск облачного обрывка вдруг дает ослепительный рефлекс на воде, где-то сбоку прорвется бледная лазурь; из нее скользнет яркий луч солнца, ударится и заиграет на изразцах фасада, на чешуе кровли; вокруг еще все темно, одноцветно, а в этом маленьком озаренном уголке поразительная игра красок. Вот вам колорит голландцев. Они не привычны к свету, который залил бы всю картину: влажная полутьма – их сфера. Предметы так сливаются в тенях, что вы их более угадываете, чем видите; фон даже у портрета иногда бывает так темен, что вы по какому-нибудь случайно сверкнувшему блику определяете то, что должно находиться в данном месте; все в тени, за исключением одного светлого пятнышка; отсюда, из этого света, идет и разыгрывается целый оркестр самых гармоничных, мелодичных тонов, теряясь к краям холста в полумраке, замирая тихим аккордом. Таков Рембрандт во всех своих дивных работах. Но есть и другой фламандский мотив, столь же свойственный самой Венеции, но еще более резкий. Облака рассеиваются, небо чисто. Солнце во всю силу обольет вымытые дождями города и селения. Представьте, какой получится блеск красок, какая сила колорита! Пощады для глаза нет: его слепит этот хаос цветов, дает впечатление шумного, яркого праздника. Таким являются фламандцы, таким явился и глава их школы – Рубенс.

III

Стремление к натурализму дало Нидерландам возможность довести до удивительной степени совершенства портрет. В сущности и остальные роды их живописи – пейзаж и жанр – остаются теми же портретами. Те приятные комбинации, которые дают в рисунке голландские города, позволили пейзажисту воспроизводить непосредственно с фотографической точностью портреты, улицы и здания. Однообразие толстых, лоснящихся физиономий само по себе придавало каждой торговке и ремесленнику такую типичность, что художнику и тут оставалось только заботиться о портретном сходстве. Небольшие комнатки местной буржуазии и даже высших слоев общества не нуждались в огромных итальянских фресках, да и было бы смешным и странным рисовать селедочниц и завсегдатаев пивных лавочек в натуральную величину. Наконец, отсутствие света, пробивавшегося через тройные занавеси окон, уставленных тюльпанами, позволяло сосредоточить освещение только на небольшом холсте. Искусство в Нидерландах никогда не было религиозным и монархическим.

Художнику не нужно было подчиняться требованиям церковной живописи или делать по желанию короля аллегорические изображения. Это было искусство свободное и республиканское.

Первые картины голландской школы, на которых мы можем остановиться, были работы Хуберта ван Эйка (1370–1426) и брата его Яна ван Эйка (1385 или 1390–1441). Хотя в картинах их еще чувствуются следы типов готического стиля, но в то же время в них много независимости, свободы, желания отдаться сюжету вполне. Этому талантливому семейству приписывается даже изобретение масляных красок, дотоле неизвестных даже в Италии. Лица на их картинах не аллегория, а люди живые, с точно выписанной анатомией, с удивительным рельефом и превосходной техникой. В библейских изображениях этих первых художников – Бога Отца, Святой Девы, нагих торсов Адама и Евы, портреты бургомистров и драбантов – торжество искусства. Ганс Мемлинг (около 1433–1494), умевший придавать своим фигурам удивительную грацию движения и тающую мягкость колорита, развил пейзажную сторону своих картин до ясного, определенного общего эффекта. Его картины полны чистоты и красоты, это в истинном смысле слова – живопись для алтаря[32].

Реформы Лютера заставили покинуть небесный мир грез, которыми было полно католичество, и обратиться к земле. Мечтательная религиозная живопись не могла более занимать человечество. Новые понятия заняли прежние, путавшие по рукам и по ногам идеи.

В комедиях стали появляться самыми смешными лицами монахи; и представления эти развились до того, что в половине XVI столетия за представление одной сатирической пьески девять амстердамских граждан были приговорены сходить на богомолье в Рим.

Ни у кого уже не было мысли преподавать в картинах христианское богословие, ограничиваются библейскими сценами исторического содержания. Благовещение, Страшный Суд, поклонение волхвов – вот сцены, привлекающие к себе кисть художников. Святые делаются очаровательными, иногда прекрасно разряженными барынями. Сверхъестественного небесного мира художник не признает. Жанр все более и более занимает первенствующее место. Сюжеты только по имени остаются библейскими, по обстановке и аксессуарам они чисто фламандские. «Христос перед народом» Лукаса ван Лейдена не больше как сцена фламандского праздника в деревне.

Итальянизм, занесенный в начале XVI столетия из Рима, конечно, не мог ужиться во фламандском мире как неестественно вылившееся из народа искусство, как нечто наносное. Грациозно вольное движение картин итальянской школы совершенно чуждо северу, он не может сжиться с языческими представлениями о нагом теле: тот высший мир, к которому принадлежат в большинстве случаев лица итальянской школы, ничего не говорит практичному голландцу, проведшему целый день на своей шхуне; или среди шума фабричных колес; он понимает скот, пейзаж, небо, понимает точные портреты окружающих: он старается переломить себя, усвоить себе чуждый стиль, является какая-то помесь в типах, классическая архитектура, античная драпировка. Влияние Микеланджело с его удивительной лепкой тела повело к утрировке, к желанию блеснуть знанием анатомии; на иных картинах есть такие святые, такие классические герои, у которых тело выписано с точностью анатомического атласа, изображающего людей с ободранной кожей. Пристрастие к классицизму сказывается в иных желанием написать античные фигуры и драпировки, но то там, то тут проскальзывают под этим наносным слоем фламандский тип и фламандская утварь. Портрет не забывается, он вырабатывается с каждым годом все сильнее, жанр идет вперед. Революция 1572 года, борьба за независимость перерезала Нидерланды надвое, образовала два народа, две страны: Бельгию и Голландию. Общность их распалась, каждая пошла своей дорогой, получились две разные школы.

IV

Брабантская школа фламандцев будет энергичнее голландской, хотя вначале обнаруживает некоторую сухость. Бельгия, раздираемая в то время войнами, воспитывала особенные характеры среди своих граждан. Кальвинисты, толпами тысяч в двадцать человек, собирались слушать возбуждающие проповеди Штрикера, пели псалмы вокруг костров, освобождали узников, женщины умирали в рядах солдат и на проломах крепостей. За время правления герцога Альбы 60 000 семейств ушло с родины. Когда Антверпен сдался, 4000 ткачей отправились в Лондон. В Генте лошади стали щипать на улице траву. Когда подобные бедствия оканчиваются, когда гражданин спокойно засыпает в своей постели с сознанием, что его не разбудит ночью грубая солдатская рука, что его жена и дети не будут оборванными и голодными скитаться по дорогам, не имея крова, в такую пору весь домашний обиход приобретает особенную задушевную прелесть; домашний очаг делается особенно дорог, является движение в искусстве чисто самобытное и оригинальное; народность возрождается, чистота помысла и духа придает особенную прелесть этому движению. Та политура, тот однообразный лак, который наводится твердо укоренившимися традициями, в данном случае отсутствует, человек является оригинальным, в его обновленной натуре сквозят его естественные, обычные инстинкты, он останавливается перед каждым знакомым предметом как перед новым, потому что взгляд у него сделался нов, по-детски чист и ясен. Маленький Рубенс, вместе с отцом проведший свое детство в ссылке, чувствовал на себе все невзгоды, все бури смутной эпохи. Потом, когда восстановился покой, какое шумное ликование водворилось в стране и с каким шумным ликованием откликнулся на призыв возрождения художник, какой богатырский эпос создал он, какую славу снискал от своих современников!

Конечно, Рубенс появился не сразу, и у него были предшественники, но он был тот пышный, окончательный расцвет, то яркое выражение искусства, шедшего по известной дороге, которые могут резюмировать данное направление, рассмотрев которое можно составить ясное понятие об остальных.

Итальянское направление живописи с библейским и евангельским сюжетами, нашедшими, как мы видели, самое яркое выражение в Рафаэле, сказалось на фламандской школе в форме чрезвычайно наивной, без малейшего оттенка не только мистицизма, но даже и религиозности. Вся религия свелась к обряду, и Рубенс, постоянно посещая богослужение, преподносил церкви свои чудесные библейские сюжеты для того, чтобы получить индульгенцию и откупиться от грехов, к которым можно снова возвращаться и снова писать благодетельные картины. Тэн делает справедливую пропорцию, говоря о том, как меняется взгляд на человека и на жизнь, как искусство идет вперед, теряя благородство, но приобретая могучую широту. «Фидий, – говорит он, – так относится к Рафаэлю, как Рафаэль относится к Тициану, а Тициан – к Рубенсу».

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/2/26/Portrait_of_a_Man_in_a_Turban_%28Jan_van_Eyck%29.jpg/800px-Portrait_of_a_Man_in_a_Turban_%28Jan_van_Eyck%29.jpg

Я. ван Эйк. Портрет человека в красном тюрбане. 1433 год

Фламандские святые, мученики, олимпийские боги, иначе классические герои, – все это здоровенные, откормленные, румяные тела, у которых земная оболочка совершенно заслоняет душу, весь внутренний мир которых состоит в сытом довольстве. Никогда анахронизмы не доходят до таких чудовищных размеров, как здесь, нигде национальность не воплощается так глубоко, не вращается в такой узкой сфере.

Все понимается как-то с одной стороны, часто весьма поверхностно. Поэтому Афина Паллада является немецкой Бобелиной с здоровенными кулаками, Парис – пошлым уличным фатом, Магдалина – превосходной кормилицей. Живописные инстинкты сквозят равно и в бестелесных грациях, и в библейских героинях. Но зато в сфере этих жирных телес, иногда обрюзглых до отвратительности, порой скорченных от адской боли, распухших, с запекшеюся кровью и закатившимися глазами, изображение сытого, румяного смеха, детской живой полноты со всей нежностью и крепостью прелестного детского тела – все это воспринято фламандцами до того могуче, с таким яростным, страстным волнением, что трудно представить себе что-нибудь более жизненное, более натуральное. Нам отвратительно смотреть на вспученные от напряжения мышцы, на колоссальные торсы, со свирепыми бородатыми головами, чувствующими потребность только в животных наслаждениях, на пьяное пошатывание упившегося фавна, на циничную улыбку вакханки, в которой так и сквозит жительница предместья какого-нибудь бельгийского городка. Но нас подкупает дивное письмо, удивительная правда и та декорация, что окружает этих людей, эти корабли, лестницы дворцов, шелковые ткани, ковры, блестящая утварь, и даже игра фантазии, совершенно переходящая границы.

Рубенс, родившийся в 1577 году, – в том доме, где в 1542 году умерла Мария Медичи, всеми забытая и брошенная, – был сыном профессора права и, сперва поступив в пажи графини Лаленг, вскоре отдался своему задушевному призванию – живописи.

Изучив в Венеции Паоло Веронезе, колорист в душе, он конкурировал со своим учителем в блеске красок и подборе общего пятна. Первые его картины по возвращении из Италии еще проникнуты благородством южных форм, но вскоре национальность вступает в свои права, фигуры делаются все массивнее и дебелее, пока наконец его натура не развертывается во всей фламандской широте. Последние его вещи часто переходят пределы художественности, но все же остаются поразительно могучими.

В Эрмитаже в Петербурге, чрезвычайно богатом картинами германских школ, находится до 60 картин Рубенса. Тут есть библейские картины с воинами XVI столетия, тут есть мифологические божества и пьяные силены, которые плещут вино через край своих чаш, и исторические картины, из древнеримского быта, в бельгийских костюмах, и аллегории, изображающие отъезд Меркурия из Антверпена, причем Антверпен изображен в виде красивой женщины, на коленях, горюющей об отъезде. Здесь много эскизов, чрезвычайно интересных, с которых впоследствии Рубенс писал свои большие вещи. Современная аллегория порой очень напыщена, но вполне удовлетворяет какому-то полуязыческому направлению, господствовавшему в то время; так, например, рождение Людовика XIII изображено следующим образом: в античных креслах сидит Мария Медичи, над ней навес; Люциния передает Марсу младенца, на него смотрит с нежностью королева. В стороне изображено Изобилие, а на самом заднем плане – Солнце на колеснице, запряженной четырьмя конями.

У нас есть дивный образец его портретной работы – изображение во весь рост его второй жены Елены Фоурмен. Знаменитая красавица изображена в черной шляпе с перьями, в черном атласном платье с фрезом и кружевными рукавами; в руках у нее страусовое перо, служащее опахалом. Елена Фоурмен в шестнадцать лет вышла замуж за Рубенса, потом, овдовев через десять лет, вышла во второй раз за барона де Бергеейка, посланника испанского короля при лондонском дворе; впоследствии муж ее был возведен в графское достоинство.

V

Из учеников Рубенса, конечно, на первом плане надо ставить Ван Дейка (1599–1641), этого элегичного меланхолика в библейских сюжетах и блестящего аристократа в портретных работах. Благодаря изучению Тициана, Ван Дейк, приобретя чудесный колорит, приблизился в то же время к итальянской школе тем, что изображал психику несравненно глубже, чем Рубенс. Тончайшие душевные ощущения занимали его гораздо больше, чем внешняя действительность. Он совершенно своеобразен, в лицах чувствуется нежное благородство, колорит бархатный, мягкий; в общем, все остается на национальной почве. Он бесконечно высок в портретной живописи.

В портретах тонкость наблюдения, серебристость письма, меланхолический колорит указывают на колоссальное дарование, ставящее его наряду с Рембрандтом и Веласкесом. Эти три портретиста, кажется, исчерпали в своих работах все, что может почерпнуть художник из человеческого лица, не идеального, а самого обыденного, человечного.

Почти три столетия отделяют нас от этих мастеров, но где мы видим портретистов, которые бы осмелились равняться с ними в той жизненности и правде письма, которые сквозят в них? Мы подходим к портрету совершенно чуждого, давно отжившего, нисколько не интересующего нас лица и останавливаемся пораженные: из рамы глядит на нас живой человек со всем его внутренним миром, со всеми страстями и недостатками.

Художник разложил этот внутренний мир на части, уловил каждую малейшую вариацию в лице, и каждая из них говорит сама за себя. Такие портреты – биографии личностей; в теперешней живописи встречаются только намеки и блестки на то высокое совершенство, до которого прежде возвышалось искусство. Посмотрите на эрмитажные портреты этих лордов, сэров, королей, которых Рубенс писал чуть не сотнями во время своего пребывания в Англии, даже просто на портреты неизвестных лиц, обозначенных в каталоге названиями «Портрет молодого человека», «Дама с ребенком», и вы убедитесь в сказанном выше.

За Рубенсом и Ван Дейком шел целый ряд так называемых малых фламандцев, это художники тех обыденных будничных типов, которые ввели в искусство уличный жанр и взглянув на которых Людовик XIV с гримасой воскликнул: «Уберите от меня этих уродов».

Между ними большую известность снискало семейство Тенирс, творцов удивительно чутких, с легкою, бойкой кистью, воспроизводивших крестьянский быт, сцены из быта военного сословия, кухни со всевозможной утварью, кабинеты алхимиков и пр. Особенно славился Тенирс Младший, сын Давида Тенирса Старшего. Очаровательные жанры других последователей этого направления, особенно Доу, отличаются особенной отделкой мелочей и терпеливостью выработки: это торжество искусства в смысле жанра. В коллекции Эрмитажа можно найти полтора десятка его картин самого образцового письма. Рядом с ним надо поставить Терборха, который, изображая по преимуществу быт высших сословий, придает каждой картине удивительно привлекательный характер новеллы. Еще более аристократичен Габриель Метсю. Это повседневный, обыденный сюжет, изображающий докторский визит к молодой больной, сюжет до невозможности реальный: ввиду некоторых подробностей на него не рискнул бы ни один современный жанрист; между тем граница порядочности во всем выдержана, так что вещь эту можно считать образцовым типом малых фламандцев. Паулюс Поттер, Вауэрман, Бергем, Дюжарден, Кейн – все они продолжали эту школу, вырабатывая технику в мельчайших деталях, развивая и пейзаж, и изображения животных. Вауэрман любил писать полевую жизнь, охоту и лошадь. Поттер, пользующийся такой высокой и заслуженной славой, изображал самые прозаические стороны жизни на скотном дворе с неподражаемой верностью. Затем явились живописцы свежеубитой дичи, сложенной трофеем в пеструю кучу; живописцы, возбуждавшие аппетит специальным изображением всевозможных съестных припасов, и, наконец, изобразители цветов, где краски могут разыгрываться в бесконечных, чрезвычайно поэтических вариантах. Эти малые фламандцы и положили основание тому новому направлению, которое и до сегодняшнего дня имеет блестящих представителей в лице Эрнеста Месонье, Кнауса, Вотье и других.

Остается сказать о величайшем художнике Голландии, натуралисте-гиганте, захватывающем душу, сопернике вполне достойном Корреджо – Рембрандте (1606–1669). Едва брезжущие чары светотени, таинственность в замысле и способе отделки не мешают нисколько сквозить через них реализму самого глубокого проявления. Фантастическая отделка, сказочная грация и глубокое изучение натуры, в которой художник более всего ценит выражение внутренней, застывшей силы, не прорвавшейся наружу, но приведшей человека к тихой созерцательности. У Корреджо тень пронизывается лучом света, у Рембрандта на ярком свету играют тени.

Нынешняя манера писания мазками, мозаичная лепка тела уже давно нашли в Рембрандте блестящего представителя, особенно в портретных этюдах. Исторические сюжеты трактованы им, как и фламандцами, чрезвычайно наивно.

В нашем Эрмитаже на одной картине Авраам, угощая ангелов, молодцевато сидит за столом с голландской сервировкой в фиолетовом кафтане с золотым галуном. На другой картине он же, собираясь заколоть Исаака, надел теплую шубу; жена Пентефрия изображается им в красной блузе. В его так называемой «Данае», на которую нисходит Юпитер золотым дождем, нет ничего античного: это уродливая голландская кухарка, написанная с необычайным блеском и силой; нам нет дела ни до анахронизмов, ни до холодности библейских сюжетов, мы поражаемся бесконечной мощью и поэзией. Эрмитажные портреты матери, старых евреев, стариков и особенно тот чудесный мужской портрет в шляпе с широкими полями и широкою наносной тенью на лице – все это живет и дышит, все это нас интересует и может служить предметом бесконечного изучения. Петербург обладает превосходной голландской школой: у нас более сорока произведений Рембрандта. После Амстердама, где находится его знаменитая «Ночная стража», эрмитажная коллекция самая богатая.

9

Европейское искусство в эпоху Возрождения

В ЭТОЙ ГЛАВЕ

Возрождение в Германии

• Приятная соразмерность общего, стремление к простоте, реализм. Колорит светел, отделка мягкая – картина миловидна и не лишена достоинства.

Искусство Испании

• В XV веке в Испании развивалась самобытная народная школа живописи.

Искусство Франции до революции

• С самого начала XVIII столетия духовная жизнь словно замерла, вера поколебалась, и, в конце концов, понадобилось даже появление деистов, или свободных мыслителей.

Эпоха революции

• Революция, террор, Директория и империя – быстро и последовательно шло одно на смену другого, гражданская доблесть явилась высшей добродетелью.

Европейская скульптура и предметы быта

• В первую эпоху стиля Возрождения скульптура служит по преимуществу Церкви. Архитектурная форма влияла в прежнее время на стиль домашней утвари непосредственно, и архитектонические формы внешней отделки фасада и внутренних стен повторялись на стульях, диванах, столах и сосудах.

I

Возрождение искусства сказалось и в Германии, распространившись к востоку от Нидерландов, сосредоточившись по преимуществу в Швабии, Эльзасе и Швейцарии. Приятная соразмерность общего, стремление к простоте, реализм, некоторая задушевность и во всяком случае нравственная чистота – вот присущие качества характера верхнегерманских школ живописи. Колорит светел, отделка мягкая, в общем картина миловидна и не лишена достоинства. Один из таких живописцев был Мартин Шонгауер (около 1430/1435 – 1491), родом шваб, из Ульма. Произведения его были популярны не только в Германии, но и в соседних государствах. Он серьезен и благороден; драматизм движения у него гораздо сильнее, чем у его современников. В Кольмаре, в тамошней соборной церкви в Фрейбурге, в Мюнхене есть его библейские сюжеты, частью испорченные переписью, частью ему только приписываемые. Его гравюры на меди пользовались немалым успехом.

Гравирование на меди получило свое начало еще у этрусков и в Средние века. Сперва просто углубленные штрихи доски заполнялись черным сплавом, и такой доской украшали утварь. В XV веке догадались делать оттиски. Во всяком случае, первый оттиск сделан едва ли ранее половины XV столетия. Замечательным мастером явился в Швейцарии Николай Мануэль, прозванный Дойтч (1484–1530); его произведения отличаются богатством идей и особенно фантастическим юмором в выборе сюжетов. В Берне на стене доминиканского монастыря была им написана дошедшая до нас литография «Пляска смерти». Здесь была им выказана злая ирония на некоторые житейские явления, но везде чувство художественной меры и сдержанности соблюдено.

Непосредственно за Николаем Мануэлем надо поставить Ганса Гольбейна Младшего (1497–1543), базельского уроженца, переселившегося в Англию и там написавшего большую часть своих картин. Манера его несколько суха, напоминает старых немецких художников, но ясность и достоинство формы ставят его в родство с итальянской живописью, хотя, чувствуя влияние ломбардцев, он умел остаться верным чисто немецкому направлению.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/5/58/Adam_Eva%2C_Durer%2C_1504.jpg

А. Дюрер. Гравюра «Адам и Ева». 1504 год

Обыкновенно различают три периода его развития: портреты до 1528 года, светло-желтые, сухие; следующий период, продолжавшийся лет шесть, отличается большей свободой движения, более теплыми тонами; в последнем периоде преобладают у него тона красноватые и светлые, что особенно ясно видно в его композиции «Страсти Господни»; он также изображал пляску смерти, столь подходящую по сюжету к тогдашнему мировоззрению, и рисунки его, отпечатанные на дереве, имели большой успех.

Но лучшей его работой считается бесспорно Мадонна, окруженная семейством базельского бургомистра Мейера. На руках у Нее Младенец, в котором сразу можно признать не Божественного Искупителя, а ветвь того же швейцарского дома; но зато ниже, среди семьи бургомистра, можно найти настоящего Иисуса. Словом, художник хотел изобразить Богородицу, усыновившую на минуту сына бургомистра и доверившую на минуту Своего Божественного Младенца этому почтенному гражданину. В лице Мадонны, конечно, нет и следа Рафаэля и Форнарины: это совершенная немка с прекрасным выражением на лице сострадания и милосердия. Если у Рафаэля чувствуем глубокую католическую набожность, у Гольбейна ощущается протестантская вера.

Собственно, «Мадонна семейства Мейер» находится в двух экземплярах: в Дрездене и в Дармштадте; обе написаны совершенно одинаково, так что долго тянулся спор, которая копия, которая оригинал, или обе писаны Гольбейном. В 1871 году на выставке картин Гольбейна в Мюнхене обе мадонны стояли рядом; но, несмотря на оживленные споры, эксперты все же ни к чему не пришли, и мнения их различаются и до сих пор.

В противоположность мягкой выработке верхнегерманских мастеров, Нюрнберг составил центр более энергичного и разнообразного характера. Альбрехт Дюрер (1471–1528) если и не отличается идеальным благородством форм, но все-таки полон достоинства и красоты; богатство идей, поэзия и фантазия, отливчатый блеск колорита делают еще более ценными его вещи. В гравюре он был настолько велик, что многие находят в ней положительно гениальную разработку: действительно, он создал целую школу учеников и подражателей в этой области искусства.

В начале XVI века Лукас Кранах (1472–1553) пользовался в Германии огромной известностью. У него не было серьезности и углубленности Дюрера, но он игрив и беззаботно наивен; его юмор площадной, его можно поставить в параллель с Гансом Саксом: как этот стихотворец возвышался иногда до удивительно тонких поэтических вдохновений, так и Кранах являлся иногда удивительно возвышенным и величавым.

II

По дошедшим до нас смутным известиям мы можем заключить предположительно, что еще в XV веке в Испании развивалась более или менее самобытно народная школа живописи, старейшие картины которой многие приравнивают Дюреру. Верных сведений об этом периоде мы все-таки не имеем, но можем сказать только, что разнородные влияния в Испании были сильны и постоянные отношения с Нидерландами и Италией невольно возбудили влияние Рафаэля, Веронезе, Рубенса и Ван Дейка. Одним из первых мастеров того времени является Луис де Моралес, прозванный (совершенно не по заслугам) Эль Дивино, то есть божественный. Он был грациозен и сентиментален, но вместе с тем слишком отдавался аффектации и манере.

Выдающимся художником надо назвать Франсиско Сурбарана, которого называли испанским Карраджо. Этот художник был могучий, с сильным, простым колоритом, хотя и отличался некоторым однообразием.

Но шире и своеобразнее всего, с гениальной грацией и энергией развернулась испанская живопись в лице Диего Веласкеса (1599–1660). Веласкес как портретист-биограф достиг такой грации в передаче натуры, так развил воздушную перспективу и светотень, что соперника ему не найдется в целом мире. Это идеал, к которому должны стремиться все портретисты нашего времени. В Эрмитаже есть чудесные образцы его работы, хотя, конечно, первоклассным хранилищем его произведений надо считать Мадрид, где он жил и умер. В нашем музее обращают на себя внимание два портрета: короля Филиппа IV, в черной одежде, с орденом Золотого руна, и портрет герцога Оливареса с хлыстом в руках; другой его портрет, в черной одежде, этюд молодого крестьянина и, наконец, портрет папы Иннокентия X – все это вещи, не уступающие гениальной кисти Ван Дейка.

Почти его современником был Бартоломе Эстебан Мурильо (1617–1682), который считается вершиной развития испанского искусства. Действительно, трудно себе представить более грации, прелести и вдохновения где бы то ни было, это триумф новокатолической живописи, нашедшей здесь благонадежный и сильный базис. Реализм и спиритуализм здесь действуют равномерно, чувственный и нравственный элемент не спорят друг с другом, а идут рука об руку. Неподражаемая тонкость воздушных тонов и прелесть колорита может в этом отношении поставить Мурильо образцом нашей церковной живописи. Его знаменитая картина «Зачатие Девы Марии», повторение которой находится в Эрмитаже, представляет именно образец в этом роде. Мы не говорим об экспрессии лица и невозможной для Православной Церкви трактовке сюжета; но эта удивительная гармония, мягкость разливающихся по полотну тонов именно подходит к тому религиозному умилению, которое должна возбуждать церковная живопись[33].

Наконец, к испанской школе причисляем Хусепе де Рибера, прозванного Спальонетто; в сущности, он гораздо более итальянец, так как талант его окреп в Италии и там он стал во главе неаполитанской школы.

III

До Леонардо да Винчи во Франции не существовало настоящей живописи, а да Винчи был слишком стар, чтобы положить ей солидное основание. Его преемники впадали в манерность и безвкусие, плохо подражая Рафаэлю; иногда довольно удачно следовали манере Гольбейна, вырабатывая национальное чувство, стремясь к воссозданию оригинального искусства. Могучие силы проявляются во Франции в XVII веке в лице двух художников огромного таланта – Никола Пуссена и Клода Желле, прозванного по происхождению из Лотарингии Лорреном. Изучая в Риме антик, Никола Пуссен (1594–1665) проникался духом классической древности, стараясь стать на точку древнего миросозерцания; он приобрел особенный стиль с благородным ритмом, гармонией колорита и величавой композицией. Он исчерпывал сюжет всесторонне. У него неистощимый запас фантазии, пластичности, благородства. Не пренебрегая пейзажем, он ввел и в него ту же пластичность и определенность; простота и четкость антика сказалась в этих работах во всей силе, и дошедшие до нас классические образцы пейзажа как раз подходят по манере к Пуссену.

Новое направление Пуссена, в смысле освобождения от эклектизма, было создано им самим и послужило предметом зависти и интриг других французских художников.

Не оцененный при дворе Людовика XIII, он тем не менее получил заказ от кардинала Ришелье – «Четыре времени года»; аллегории эти были прелестны: весну олицетворяли Адам и Ева, лето – встреча Вооза и Руфи, осень характеризовали плоды земли обетованной, а зиму – всемирный потоп. Иногда в его исторических композициях нет живости и свежести, которые бы могли увлечь зрителя, но рисунок и плавность колорита искупают это. Его прямым последователем был Клод Лоррен (1600–1682), заимствовавший у него и развивший с удивительным блеском воздушные пространства. Недалекий от природы, он приводил в отчаяние родителей, которые не могли его сделать ни священником, ни хлебопеком. Поступив в повара к итальянскому художнику Тасси, он вдруг обнаружил художественные инстинкты и стал по очереди заниматься у разных художников. Дело продвигалось очень туго: он и в 36 лет, как и в ранней молодости, тер краски и жарил котлеты; но десять лет спустя он уже является товарищем Пуссена, такой же знаменитостью, любимцем папы Урбана VIII. Воздушная перспектива понята им как нельзя лучше; гамма ослабления тонов от первых планов к горизонту может поспорить с нашими современными пейзажистами.

Легкомысленная школа Ватто, направление которой так шло со своей грацией обществу XVIII столетия, так нравилось фавориткам короля своей придворной мифологией, породила изнеженный и манерный цикл художников, над которыми царила страстная любительница завитушек рококо, прелестная маркиза Помпадур; Ватто был для нее Рафаэлем. Буше, его подражатель, до того изманерничался, что в нем было все, кроме правды.

Изящный Грёз до некоторой степени шел по следам голландского жанра и отличался прелестными мягкими рисунками женских головок. Грёз в живописи был то же, что Дидро в литературе. Он старался всеми силами уничтожить пасторальное направление искусства, забыть поскорее все непристойности Буше, обратить внимание на более возвышенные сюжеты.

IV

В исходе XVIII столетия чувствуется жажда обновления, желание изменить тот застой, который сковал европейские народы после эпохи Возрождения, когда первый пыл умственного движения прошел. Каждая эпоха имеет в себе три периода: расцвета, зрелости и упадка. К концу третьего периода религия начинает задыхаться в душной атмосфере, требовать чего-то нового, еще смутно сознаваемого, которое должно отвечать потребностям нового духа.

С самого начала XVIII столетия духовная жизнь словно замерла, вера поколебалась, и в конце концов понадобилось даже появление деистов, или свободных мыслителей, которые, сперва проповедуя деизм – веру в единого Бога – и отрицая в то же время всякое сверхъестественное откровение, дошли потом до отрицания и самой религии. Стремление к естественности развивалось в литературе и в живописи все больше и больше; натянутые пасторали были смешны; старые дивные образцы вдруг предстали перед просветленными глазами человечества во всей силе. Громадность Шекспира сразу подавила все, что стояло между ним и концом XVIII века. Прелестнейший в мире роман Сервантеса, который в своем Дон Кихоте и Санчо Пансе доискался до тех сторон человеческой натуры, до которых сравнительно с ним никогда не дойти беллетристам XIX века, могучая поэзия Мильтона, развившего библейский сюжет в картинах, полных необычайной поэтической силы, – все это указывало, к чему должны были стремиться поэты.

Аллегория поэтических деталей, неизбежная в произведениях конца XVIII века, декламаторские трагедии со всеми ужасами мелодрамы – все это сделалось пошлым и заурядным.

Сентиментальность явилась неизбежным следствием той чистоты нравственного воззрения, которая хотела сбросить путы с направления далеко не нравственного, охватившего искусство XVIII века. Писатели отвернулись от прежних сюжетов; чувствительность сменила прежнюю разнузданность. Стали появляться романы Ричардсона «Помела, или Награжденная добродетель», где и добродетель, и прегрешения доведены до крайних размеров. Моря сентиментальных слез затопили собой европейские литературы. Слезливость как присущий порок вызвал со стороны некоторой части общества насмешки.

Эпоха стала богата противоположностями, давая этим обильную пищу для юмора и сатиры. Та пытливость человеческого ума, которая так ярко обнаруживалась перед революцией, с особенной силой выразилась в протестах против господствующих систем в церкви и государстве. Вольтер, доводивший свое остроумие до цинизма, был врагом всякого религиозного верования, основанного на предании, был борцом за свободу духа. Почти то же, но в другой области, говорил Монтескье, указывая на всю шаткость государственного устройства.

Руссо говорил тоже об испорченности человечества как о причине бесправия; он возмущался нелепым воспитанием детей, проповедовал религиозное чувство как самое священное из всего, что носит на себе человек, хотя отрицал чудеса и откровение.

Знаменитая энциклопедия была фокусом, который собрал в себе все лучи материалистических воззрений века. Все старое было отринуто, все прочие книги оказались лишними. Отвергая религиозные предания и какой бы то ни было духовный принцип жизни, энциклопедисты проповедовали крайний эгоизм.

Совершенно расстроенные финансы, продажные чиновники, упадок дворянства и земледелия, безнравственная армия, злоупотребление властью – вот с чем пришлось бороться Людовику XVI после вступления на престол. По своей слабохарактерности он не мог противостоять неизбежному, и дело кончилось созванием коннетаблей. Известная история ожерелья впутала королеву в скандал и возбудила неудовольствие духовенства высылкой из Парижа кардинала Рогана.

Первого мая 1789 года было созвано в Версале народное собрание, где третье сословие получило столько же голосов, как и другие. В этом заседании, глубоко повлиявшем на всю Европу, рядом с представителями старых дворянских родов и католическим духовенством, приверженцами исконных традиций, восседали такие личности, как Талейран, Мирабо, Лафайет, Робеспьер и другие представители нового движения. Попытки умиротворить собрание конституцией не удались. Мирабо крикнул свою знаменитую фразу: «Мы собрались здесь по воле народа, и нас разгонят только штыки». Дело дошло до вооруженного столкновения; часть гвардии перешла на сторону черни, Бастилия была взята, и народная процессия с головами несчастных губернаторов и офицеров, насаженными на пики, двинулась по парижским улицам. Идеальная мысль движения была осквернена первым зверством, которое послужило началом к дальнейшему кровопролитию. Мечтательная утопия, которой был переполнен план новой конституции, вырабатываемой Национальным собранием, доказывала, что авторы ее были совершенно незнакомы с человеческой природой. Мнимые права человека, основанные на не лишенных блеска мыслях Монтескье и Франклина, повели только к полнейшему бесправию и отсутствию всякой свободы. Уничтожены были все права по рождению; монастыри упразднены, их имения объявлены государственной собственностью; уничтожены рыцарские ордена. Полукомическое, полупечальное торжество представителей всей Франции, собранных 14 июля 1790 года на Марсовом поле, возле алтаря отечества, когда веселый жуир Талейран служил обедню, отдалило на время окончательную гибель королевской власти. Непримиримые демократы Дантон, Марат явились энергичными революционерами, оттеснившими умеренную партию. На их стороне была вся чернь, и раздражение масс поддерживалось чрезвычайно искусно. Людовик был обвинен не одним Конвентом, но и той чернью предместий, которая составляла гвардию террористов и, запрудив собой все залы и коридоры Конвента, дико требовала обвинения. При криках той же бушующей черни король взошел на плаху, искупив своей мужественной смертью грехи малодушных предков и свои собственные. В результате революционные ужасы, служение высшему существу, победы Бонапарта – все это привело утомленную Францию к новой монархии – могущественной и деспотической империи Наполеона I.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/9/99/Las_Meninas_01.jpg/800px-Las_Meninas_01.jpg

Д. Веласкес. Менины. 1656 год

V

Революция, террор, Директория и империя – быстро и последовательно шло одно на смену другого, гражданская доблесть явилась высшей добродетелью. Все движение человечества непосредственно предшествующих веков казалось унизительным, и за образец могло быть поставлено только римское благоустройство со своей твердой республикой и доблестными Горациями и Куриациями. Революция требовала деятеля, представителя государственных идей и античной республики, где все таланты и интересы должны слиться в одно общее русло. Гражданский пафос выражался блестящими речами ораторов, стремление к простоте, совершенно не свойственное времени и положению, с внешней стороны отзывалось страстностью, тая внутри себя ледяное равнодушие ко всему. Искусство, заключенное в узкую сферу жеманности предыдущей эпохи, подпало не менее губительному, сухому влиянию рассудочности и вместо живой прелести окружающих форм занялось выискиванием чисто благородных линий и классических профилей.

Ненатуральность, холодность, сценическая группировка, полнейшее отсутствие истинного вдохновения – вот отличительные черты искусства этого периода. Блестящим представителем искусства в эту пору надо считать Жака Луи Давида (1748–1825), художника-фанатика, который в своей деятельности отразил в миниатюре все политическое движение Франции конца прошлого и начала нынешнего столетия. Слабый художник по отношению к великим мастерам голландской и итальянской школ, он оказывал огромное влияние на современников, создал историческую живопись, образовал целую школу, вытеснившую прежнюю условность. Средневековый мир и христианство были отринуты как устаревшие формы, и признано необходимым новое направление. Искусство как цель было отвергнуто, на него стали смотреть как на средство. Внешнее поверхностное движение тел заменило ту многосложную картину внутреннего мира человека, которая сияла на картинах старых мастеров. Героем картины мог быть только гражданин, античный или современный. Смешно было бы искать идеализацию высших форм в священных изображениях Христа или Богоматери. Красивая полураздетая женщина, сидевшая на античных креслах на празднике разума, была живым образом, которому поклонялись. Когда Давид принимался за священные изображения, у него выходило нечто невозможное. Стремясь к античным формам, усвоив их внешность, этот лжеклассик исторг из них душу, довел их до безжизненности своей художественной прописью, назначенной для поучения народа. Только те произведения Давида, которые им не придуманы, не сочинены, а вылились сразу, могут быть названы действительно серьезными, способными произвести на зрителя сильное впечатление.

Судьба поставила Давида лицом к лицу с революционным движением и судила ему быть одним из влиятельных лиц в этом движении. Он был президентом искусств во Франции, он настоял на создании национального жюри для конкурса по всем областям искусства.

Здесь не были собраны специально одни художники: Давид требовал, чтобы тут были «люди великого духа, носители истины»; поэтому состав судей был самый разношерстный и насчитывал в своей среде даже ремесленников. Заседая в Конвенте, Давид сочувствовал со всей страстью француза движениям своей партии. Когда был убит Лепеллетье (один из числа вотировавших смертный приговор короля) и когда его восьмилетняя дочь была в зале Конвента передана народу с мелодраматическим воззванием: «Народ, вот дитя твое!», тогда сам Давид взялся увековечить Лепеллетье своей кистью. Он изобразил его лежащим на кровати, раненным в грудь; ложноклассический взгляд на событие не дозволил ему с полным реализмом отнестись к сюжету: он видел в убитом триумфатора идеи и потому увенчал его лавровым венком. Картину эту он поднес Конвенту «как дар слабого таланта» и просил сделать ему честь принять ее в подарок собранию.

Более реалистом проявил себя Давид в другом, бесспорно лучшем своем произведении – картине, изображающей смерть Марата. Когда девица Шарлотта Корде проткнула кинжалом сидевшего в ванне Марата, Конвент пришел в ужас и, взывая к мести, напомнил Давиду, что он должен изобразить на холсте смерть «отца отечества».

Страстный его поклонник, Давид с энтузиазмом откликнулся на предложение и даже советовал похоронить Марата в Пантеоне, где хоронили только величайших людей века и на котором было написано: «Aux grands hommes la patrie reconnaissante».

Картина вышла поразительной по реализму и до сих пор производит на зрителя ужасное впечатление. Голова убитого, завернутая в тюрбан, бессильно свесилась набок, одна рука упала на пол, другая еще держит бумагу, на которой он, по просьбе Шарлотты, написал об ассигновании ей сумм. Голые стены, деревянный обрубок вместо стола, примитивная чернильница – все гармонирует с общей обстановкой убийства. Картина эта была также принесена в дар Конвенту.

Таким образом, Давид был живописцем революции и даже более того – сотрудником Робеспьера по изобретению высшего существа, церемониал служения которому он составлял. На месте разрушенной Бастилии, по его церемониалу, должна была быть поставлена эмблема «Природа, источающая ключ», из которого должны поочередно напиться комиссары разных департаментов под звуки музыки и залпы артиллерии.

Стремясь к «святому равенству», он в своих речах на народных собраниях рисовал идеальную картину мнимого довольства, охватившего, по его словам, Францию.

Когда террор пал и опять начались казни, Давид остался в стороне, хотя и не избежал тюрьмы, где он пробыл четыре месяца, но был впоследствии оправдан; его обвиняли в том, что он говорил своему другу Робеспьеру: «Если тебе придется выпить цикуты, я выпью вместе с тобою». Потом, конечно, все забылось, и Давид сделался живописцем империи. Жизнь его, исполненная треволнений политического деятеля, не может входить в программу настоящей книги, и, отсылая читателей к специальным статьям, можно упомянуть только о том, что лучшими его вещами следует назвать, кроме «Марата», сцены смерти: «Барра» и «Виаля».

VI

В первую эпоху стиля Возрождения скульптура служит по преимуществу Церкви: надгробные памятники и изображения святых дают естественный материал для скульптурных изображений. Классический элемент после некоторой борьбы получил право гражданства у ваятелей, произведя некоторую путаницу представлений, смешивая языческие образы с христианскими аллегориями. Жермен Пилон, создавший в XVI столетии своих трех Граций, спутал любителей искусства, принявших богинь античного мира за олицетворение христианских добродетелей. Жан де Булонь, Оже, Пюже создавали более или менее изящные скульптурные вещи, конечно, даже близко не подходя к дивной чистоте антика. С веками реализм забирал все больше и больше силы, пока не нашел яркое выражение в портретных статуях. Порой в таких портретах ваятели возвышались до значительной экспрессивности, что можно проверить хотя бы по статуе Вольтера работы Гудона, что стоит в Публичной библиотеке в Вольтеровской комнате. Прелестная орнаментация стиля Возрождения, к сожалению, перешла всякие границы, благодаря вкусу архитекторов, не имевших эстетической меры. Иезуитская архитектура давала целые группы колонн, совершенно бессмысленных, то есть ничего не поддерживающих. Та оригинальность, которая была присуща времени Ватто и Буше, тот стиль рококо, который мог бы быть назван самым игривым из стилей, не будь он доведен до утрировки, – все это могло встать на значительную художественную высоту при большем благородстве и меньшей разнузданности.

Из скульптур Италии можно по преимуществу отметить работы Бенвенуто Челлини (1500-1571), отличавшиеся тонким изяществом. На севере скульптура служила более церковным принципам, и из германских мастеров XV-XVI веков надо отметить особенно Адама Крафта и Петера Фишера. Эти нюрнбергские художники составляют гордость немцев.

В XVII веке и в начале XVIII в Берлине славился Андреас Шлютер (статуя великого курфюрста), а в Италии – Антонио Канова, этот грациознейший из новейших ваятелей. Типы женской красоты у него идеальны. Еще надо вспомнить Даннекера (из Штутгарта), славившегося своей Ариадной. Во Франции, кроме Пюже, надо сказать о Жирардоне; лучшей его вещью считается гробница Ришелье.

Архитектурная форма влияла в прежнее время на стиль домашней утвари непосредственно, и архитектонические формы внешней отделки фасада и внутренних стен повторялись на стульях, диванах, столах и сосудах. Впервые освободившись от гнета архитектуры, утварь приобрела самостоятельную форму, свой собственный стиль, получивший название рококо. Возродившись в эпоху регентства, стиль этот может назваться зеркалом вкусов и понятий этого века; он не выносит прямолинейной определенной формы; каждый контур изогнут в упругую линию; каждый предмет кажется придавленным с разных сторон; под влиянием этой придавленности он изменил правильное формоочертание, но не сломался в силу упругости. Маски, гирлянды и фигуры, столь любимые прежними стилями, отошли на задний план, и их заменила раковина всевозможных рисунков и в самых разнообразных сочетаниях. Между завитками помещались нарисованные, иногда слегка выпуклые амуры, факелы, самострелы, сердца, цветы, рога изобилия, идиллические пейзажи. Комбинации деталей были чрезвычайно разнообразны и произвольны. Фарфоровая глина давала чудесный материал для нового стиля; менее всего подчинялась ему выработка из стекла. Но зато глина, дерево, серебро, слоновая кость отразили на себе рококо во всем блеске. Развиваясь, новый стиль повлиял не только на внешнее очертание утвари, например на кривизну волнистого контура тарелки, но и на ее профиль, искажая иногда ее до степени непригодности. Плато принимали самые разнообразные формы; столовые приборы с ложками, ножами и вилками включительно, вазы, чайная посуда, мебель – все приняло эти бегущие, волнующие формы. Диваны, столы и стулья представляли благодарный материал для криволинейности, которая перешла и на комоды, и на шифоньерки, и на туалеты; избежали рококо больше всего шкафы, удержав за собой только богатство орнаментации. Расширяясь все больше, приедаясь излишней роскошью, вскоре изысканный стиль пресытил разнузданные чувства общества, которое потребовало сдержанности от самих художников. Маркиза Помпадур, женщина с большим художественным вкусом, требовала, чтобы стиль не переходил пределов естественности. По мере того как подобные требования усиливались, художники искали более скромных идеалов в античных вещах классицизма. Раскопки Помпеи, новые взгляды на искусство Винкельмана, «Лаокоон» Лессинга пролили новый свет на классицизм, и со второй половины XVIII столетия в Европе начинают появляться постройки римского стиля. Но античных образцов для нашей обычной мебели не было, надобно было додуматься самим до применения антика к дивану.

Китайский стиль, явившийся в Англии, с воронкообразными крышками, увешанными колокольчиками, с отсутствием кудрявых завитков, но в то же время не пренебрегающий изогнутостью, был как бы переходной формой от рококо к антику. Подлокотники у кресел, требующие ради удобства непременной изогнутости, дольше всего не поддавались прямолинейности даже и тогда, когда ножки выпрямились и спинки стали четырехугольные. Нельзя сказать, чтобы в этом возвращении к антику не было вкуса, но все же оно было крайне сухо и часто не вязалось с тем назначением, которое было присуще самому предмету. Еще беднее и суше явился стиль Empire с характером, выдержанным бесспорно замечательно сильно. Стиль Возрождения, к которому потом вернулись художники, обновил затхлую атмосферу, и наиболее оригинальной чертой современной утвари мы можем считать смешение всех стилей ради удобства, которое предпочитается всему остальному.

Ремесло, отделившись от искусства, до значительной степени потеряло уважение в лице своих представителей. За художниками по-прежнему осталось право на изобретение новых форм. Уже в XVIII и в первой половине XIX века на ремесленников, огрубевших и утративших свои прежние чисто художественные вкусы, стали смотреть свысока и отняли у их корпораций много преимуществ. Огромный переворот в ремесленном производстве совершился в конце XVIII столетия, когда на арену мировой промышленности выступила новая гигантская сила – пар, в применении к фабричной деятельности. Первая обширная паровая фабрика поставила ремесленников совершенно на новую почву. Машинная работа отняла у ремесленника всякую художественную субъективность, ограничивая ручную работу все более и более тесным кругом изделий, удовлетворяющих потребностям изысканной роскоши.

Когда в начале XVIII столетия, благодаря упорным изысканиям, был найден состав, близкий к фарфору, по китайским образцам стали выделывать самостоятельную европейскую фарфоровую утварь. Применяя фарфоровые изделия к современным требованиям жизни, заводчики дали целый ряд стильных вещей, консолей, цветов, бюстов, статуэток.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/a/aa/Death_of_Marat_by_David.jpg/200px-Death_of_Marat_by_David.jpg

Ж. Л. Давид. Смерть Марата. 1793 год

Превосходные художники, сотрудничавшие на заводах, придали особую ценность новому изобретению, сначала хранившемуся в тайне и затем распространившемуся по всей Европе.

Особенным блеском отличались изделия фарфорового завода в Севре, окрашенные по преимуществу в голубоватые и серые цвета, известные под именем севрского фарфора.

В Италии одновременно с этим были сделаны удачные попытки по производству майолики. Но, несмотря на участие хороших художников, копировавших на сосудах Рафаэля, и общему красивому типу сосудов, в общем майолика успеха не имела.

Изделия из стекла, все более удешевляясь, стали доступны настолько, что перестали считаться предметом роскоши. Способы травления по стеклу, его шлифовка и гранение – все это развивало заводскую деятельность, особенно благодаря изобретению шлифовальных машин, ускорявших работу. Долго не удавалось заводчикам достичь искусства выливать стекла, а не выдувать их. Нередко хозяева фабрик разорялись и распускали рабочих, не будучи в состоянии продолжать зеркальное производство.

Стекло, фаянс и фарфор хотя и давали хрупкую посуду, но тем не менее по своей дешевизне посуда эта должна была вытеснить металлическое производство подобного рода. Заказы у золотых и серебряных дел мастеров ограничились выделкой драгоценных вещей, и посуда серебряная или золотая чеканится теперь только в исключительных случаях для высокопоставленных особ.

Мелкие изделия стали преобладать над крупными; отделка драгоценных камней и успешное их полирование, а также выделка фальшивых камней заняли немаловажное место в промышленности.

Работы из меди, железа и олова развились до значительной степени благодаря тому, что кухонная утварь, ради прочности, во всех странах бывает металлическая и распространение ее обусловливается усовершенствованием лужения и муравления. Что же касается выделки сосудов из низших пород камня – алебастра, мрамора, то в настоящее время оно почти оставлено и забыто.

10

Европейское искусство в преддверии XIX века. XIX век

В ЭТОЙ ГЛАВЕ

Английское искусство

• Развитие живописи в Англии началось в XVIII веке.

Французское искусство

• Многие мастера XVIII века оказали значительное влияние на живопись в следующем веке.

Испанское искусство

• Гойя написал множество портретов и образов для церквей.

Немецкое искусство

• Всплеск интереса к античному искусству.

Скандинавское искусство

• Творчество художников трех народов: датчан, шведов и норвежцев.

Архитектура и скульптура XIX века

• Величайшим скульптором принято считать датчанина Бертеля Торвальдсена.

Костюм XVIII–XIX веков

• Мода претерпевает самые удивительные изменения.

I

Самостоятельное развитие живописи в Англии началось только в XVIII веке. Британцы охотно приглашали к себе иностранных мастеров, и Рубенс, Ван Дейк и Гольбейн много работали в этой стране.

Этим великим мастерам подражал Уильям Добсон (1611–1646). Другой художник, Сэмюэль Купер (1609–1672), отличался превосходными миниатюрами.

Из живописцев XVIII века, оказавших значительное влияние на развитие живописи XIX века, особое место занимает Уильям Хогарт – художник-юморист и сатирик. Он пользовался славой рисовальщика и гравера, изготовив около 250 гравюр. Это был глубокий наблюдатель, подражавший в своих композициях малым фламандцам.

Уильям Хогарт (1697–1764) изображал нравы современного общества: он отказался от академического образования и занялся изучением натуры. Среди его сатирических произведений известна серия из шести гравюр «Модный брак». На первой изображена богатая комната, где отцы спорят об условиях брачного контракта. Будущие супруги не обращают друг на друга никакого внимания.

Вторая гравюра изображает молодых, сидящих после ночной пирушки в усталых позах в неприбранной комнате. На третьей больной кутила бранится с шарлатаном, обманувшим его, причем мужчина слушает его хладнокровно, а женщина отвечает ему бранью. На четвертой изображена графиня, окруженная поклонниками, пришедшими с визитом.

На пятой граф ловит свою жену на свидании: происходит дуэль – граф убит. Его противник убегает в окно, в то время как графиня падает на колени перед мужем. В дверь врываются полицейские, привлеченные криками. На последней графиня умирает, приняв яд, а ее отец торопится снять с ее руки кольца. Кормилица подносит к ней ребенка, а аптекарь бранит слугу, купившего яд.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/f/f4/Ford_Madox_Brown%2C_The_last_of_England.jpg/800px-Ford_Madox_Brown%2C_The_last_of_England.jpg

Ф. Мэдокс Браун. Прощание с Англией. 1855 год

Эта серия картин относится к 1744–1750 годам. Из других сатирических работ известны «Карьера проститутки» (1730–1731), «Карьера мота» (1732–1735), «Выборы» (ок. 1754). Хогарт славился также как портретист и карикатурист.

Современник Хогарта сэр Джошуа Рейнолдс (1723–1792) изучал живописцев Италии и Испании. Рейнолдс передавал с несомненным искусством грациозных женщин в модном наряде, детей и мужчин, обычно высшего круга. Свои модели он изображал в жизненной обстановке, так что портреты его являются и картинами.

Превосходный портретист, он был похож по колориту на Тициана. К сожалению, многие из его картин погибли из-за химических опытов, которые он проводил с красками. Ему принадлежит серьезный трактат о творчестве Рембрандта, Ван Дейка и Рубенса.

С годами видения подавляют его своеобразный талант, и последние поэмы, снабженные гравюрами, часто перенасыщены запутанными фантасмагорическими образами.

В первых трех картинах, выставленных в 1855 году и отличающихся оригинальностью экспрессии и постановки, Джон Эверетт Милле (1829–1896) выступил как мистик («Возвращение голубя в ковчег»), романтик («Смерть Офелии») и реалист. В последнем качестве он проявил себя в картине «Приказ об освобождении», где тюремщик выпускает на волю несчастного шотландца, которого встречает жена с ребенком.

Затем на протяжении нескольких лет художник пережил кризис, и его талант постепенно окреп. Он отказался от идей прерафаэлитов, сохранив их стремление к правдивости и поэтичность. Разносторонний и сильный талант Милле лучше всего представлен портретом «Королевский гвардеец». Это пожилой человек в старинном пышном костюме красного цвета, который носят стражи лондонского Тауэра. Все оттенки красного переданы с исключительным блеском. Лицо старика, несмотря на кажущуюся простоту техники, обнаруживает руку опытного мастера. Весь портрет полон искренности. Эта, равно как и другие картины Милле – «Да или нет?», «Жена игрока», «Северо-восточный проход», жанр, полный поэзии и искренности.

Сэр Уильям Куиллер Орчардсон (1832–1910) выделялся среди своих современников умением передавать малейшие оттенки экспрессии, а также превосходной техникой. Его картины очень оригинальны, однако не имеют четко выраженного национального характера. Произведения Орчардсона, среди которых одно из лучших – «Королева шпаг», имели большой успех во Франции.

Произведения Форда Мэдокса Брауна (1821–1893), приближающиеся к творчеству прерафаэлитов, более драматичны, чем у других английских художников. Он не следует принципу прерафаэлитов рисовать только с натуры и дает простор воображению, не поддаваясь при этом условности.

Сэр Джон Гилберт (1817–1897) был художником-романтиком и иллюстратором литературной классики. В особенности он прославился непревзойденными ксилографиями по произведениям Уильяма Шекспира (1859–1860) и Вальтера Скотта; среди иллюстраторов Шекспира Гилберт и поныне считается наилучшим.

Для своих картин Гилберт предпочитал средневековые рыцарские сюжеты. За такие произведения, как «Сэр Ланселот Озерный» (1887), он заслужил прозвище «Скотт от живописи». В 1876 году Джон Гилберт был принят в члены Королевской Академии.

Совершенно особое место в истории европейской живописи XIX века занимал сэр Лоуренс Альма-Тадема (1836–1912). Он не принадлежал к английской школе, хотя жил в Лондоне и писал англичанок. По духу он малый фламандец, перенесший их уютный жанр в античный мир, по происхождению – голландец, а по значению своего творчества – художник европейского масштаба.

Основываясь на древнеримских культурных традициях, Алма-Тадема сводил античную жизнь к общечеловеческому жанру. Он не рисовал маскарадных пастушков, причесанных пастушек, не изображал поэтов с каменными лицами в стиле Аполлона. Каждая женская и мужская голова у него становилась типом, а маленький жанр характеризовал целую эпоху.

Альма-Тадема не воссоздавал внутреннюю сторону быта, основываясь исключительно на внешних признаках. Он до мельчайшей детали изучал эти признаки, внимательно читал литературу эпохи и археологические источники. Души своих действующих лиц он изучал по окружающему его миру.

Психология культурного человека конца XIX века, в сущности, осталась прежней. Кухарка XIX века была той же римской кухаркой, и ее кругозор вряд ли был больше кругозора итальянской служанки нового времени. Женщина всегда оставалась женщиной: в моде, в искусстве грима, в лукавой кокетливости, в материнской заботливости.

Альма-Тадема связал своих современников с античным миром, общечеловеческими интересами, инстинктами и характерами, которые характерны для всех народов мира.

У Альма-Тадемы было много последователей во Франции, Германии и России. Но никто из них не поднялся до уровня его мастерства искусства. Оно приспособлено к требованиям обеспеченных людей, живущих в своих поместьях или путешествующих. Поэтому и английские картины часто тяготели к античным и идиллическим сюжетам.

Главным представителем «античного» направления в английской живописи, классиком в полном смысле этого слова, был сэр Фредерик Лейтон (1830–1896), президент Королевской Академии.

Этот высокообразованный человек получил художественное воспитание на материке. Его наиболее известные произведения – «Звезда Иерусалима», «Орфей и Эвридика», «Давид и Ионафан», «Электра у гроба Агамемнона». Картина «Пленная Андромаха у источника» – это не более чем собрание безукоризненных фигур в классических позах с Андромахой в центре. Само по себе произведение полно благородства, но сухо и холодно. «Геркулес, сражающийся со смертью за тело Альцеста» напоминает своими линиями и позами барельеф с греческого саркофага. Замечательны картины Лейтона «Урок музыки» и «Илия в пустыне». У этого художника краски всегда тщательно подобраны, но чувства в его картинах почти нет.

Брейтон Ривьер (1840–1920) писал в основном животных. В его произведениях сила концепции сочетается с поэтической простотой. Характер каждого животного передан мастерски. Ривьер был французского происхождения и молодые годы провел в гимназии и Академии. Первой его картиной стало изображение Цирцеи, окруженной свиньями (спутниками Одиссея), затем «Пророк Даниил в львином рву». В картине «Персеполис» два льва величественно бродят на развалинах. На картине «Допотопный странник» изображен первобытный человек, окруженный птицами, которые его не боятся.

Нежная, воздушная английская живопись полна нравственного значения, техника исполнения в данном случае отходит на второй план. Концепция часто аллегорична, иногда сентиментальна; картины ясны и спокойны. Из народной жизни на полотнах появлялись только идиллии, из природы – исключительно красота окружающего мира. Насколько в ранний период английская живопись была грубой и даже вульгарной, настолько к концу XIX века она стала утонченной, красивой, поэтичной. Во главе этого движения стояли два рано умерших художника – Мазон и Фредерик Уолкер. В их произведениях реальный мир кажется грезами.

II

Многие мастера XVIII века оказали значительное влияние на живопись века девятнадцатого. Их полотна пользовались большим успехом и стали образцами для последующих поколений живописцев. К числу таких художников принадлежал Жан-Этьен Лиотар (1702–1789). Человек увлекающийся, он всю жизнь переезжал из города в город и оставил после себя целый ряд удивительно тонких пастелей, которые до сих пор служат образцом для художников. На его знаменитой картине «Шоколадница» изображена дородная красивая женщина, которая несет чашку шоколада. С этой картины было сделано большое количество копий.

Одним из интересных художников-портретистов был Франсуа Жерар (1770–1837). Портрет мадам Рекамье его работы написан с замечательным мастерством.

Огромное влияние продолжал оказывать на художников Буше, ставший основоположником т. н. живописи в стиле ню в XIX веке.

Облик эпохи в области портретной живописи дополняет творчество Элизабет Виже-Лебрен (1755–1842). Миловидность женских головок в работах этой художницы побуждала современников ставить ее наравне с Грёзом. Грёз тоже продолжал считаться образцом женского портретиста, и его картины, например «Вдова», расходились в XIX веке во множестве копий.

В XIX веке французская школа живописи пополнилась новыми именами.

Антуан Шарль Орас Верне (1758–1836) был знатоком лошадей и даровитым, но поверхностным художником. Его считали первым живописцем, сумевшим оторвать все четыре ноги лошади от земли, изображая животное в движении. О мастерстве художника можно судить по картине «Мамелюк».

Теодор Жерико (1791–1824), наряду с эпопеями Гро, опередил появление натуралистического движения в живописи на тридцать лет. Концепция и мастерство Жерико видны в его картине «Плот „Медузы“».

Жерико был богато одаренным и симпатичным человеком. Он родился в Руане в 1791 году. Его учителями были Шарль Верне и Герен. Первая картина, имеющая огромное значение для развития его таланта, – «Гвардейский офицер-стрелок». Его творчество развивалось по пути, указанному Гро. Рубенс и Гро – настоящие учителя Жерико. Пробыв некоторое время в гвардии, Жерико посетил Италию.

В 1819 году он выставил свою работу «Плот „Медузы”». Вся сцена воспроизведена с удивительным для своего времени реализмом. Но главное, чем интересна картина, – мастерство, с которым художник изобразил отчаяние погибающих, мрачную гармонию ревущего моря и, наконец, энергичный и сильный рисунок.

«Плот „Медузы”» характеризует новый стиль XIX века: она вызвала многочисленные подражания. Картина выписана широкой, сочной кистью, так же как и акварели, написанные Жерико по возвращении из Англии. Создать новые произведения художнику помещали болезни и смерть.

Лучшая часть произведений Ораса Верне (1789–1863), в том числе и «Защита Клиши», примыкает к шаблонному периоду французского искусства начала XIX столетия. Подлинное место этого художника – в специальной истории батальной живописи. Лошади Верне условны, и в их изображении больше искусства, чем наблюдательности. Громкая слава Верне при жизни сменилась почти полным забвением после смерти.

Жан Огюст Доминик Энгр (1780–1867) долгое время считался педантом-классиком. С его учителем Давидом у Энгра сложились холодные отношения. Это был человек с независимым характером и упрямой волей, мужеством, неограниченной способностью к напряженной работе. Но жанр, в который Энгр облекал свои идеи, равно как и его творческая оригинальность, вызвали ожесточенную критику.

Энгр родился в 1780 году в Монтобане. В 1804 году он переехал в Италию, где жил около двадцати лет. Энгр увлекался художниками дорафаэлевского периода, восхищаясь их простотой и своеобразными красками.

По возвращении во Францию он группирует вокруг себя противников романтической школы, наследницы традиций Грёза. Академия отреклась от него как от новатора, романтики тоже: обе партии относились к Энгру с недоверием и злобой. Он умер в 1867 году, не оставляя работы до самого конца жизни.

Энгра упрекали в недостатке оригинальности и национальной самобытности, но совершенно очевидно, что он везде оставался самим собой. Академическая условность ощутима в некоторых его работах, например в «Жанне д’Арк», но отсутствует в его портретах, например старика Бертена. Портреты Энгра напоминали работы Клуэ, в них он упорно и терпеливо старался передать характер лица и поражал тщательностью отделки. Колорит Энгра был одним из самых редких и долго считался безвкусным, режущим глаз.

Энгра можно было назвать художником неподвижной формы, Эжен Делакруа (1798–1863) – живописец движения. Рисунок, за который его упрекали современники, превосходно и разносторонне передает движение. Делакруа сумел избежать сухости и бедности красок последователей Давида и учеников Энгра. Ему удавалось выражение лихорадочного и беспокойного чувства.

Характер самого Делакруа, пылкий и бурный, но сдержанный, если это требовалось, виден в его работах. Он продолжил дело, начатое Жерико, но с большей нервностью и утонченностью. В 1831 году Делакруа уехал в Марокко, и это путешествие оказало неизгладимое воздействие на его колорит. С этих пор его произведения стали необыкновенно разнообразными.

Делакруа обладал большой производительностью и живым, богатым воображением. Он умел выразить самобытные движения, и его краски передавали самые разнообразные чувства. Он оживил декоративную живопись и оставил после себя настоящую феерию света и красок. Ему удавались изображения праздников, весны, торжеств и пейзажей.

Кроме больших картин, Делакруа оставил множество этюдов, рисунков, акварелей и пастелей с изображениями цветов, львов, лошадей и пейзажей. В каждом из произведений Делакруа его талант открывался с новой стороны.

Произведения Поля (наст. имя Ипполит) Делароша (1797–1856) суховаты, но тоже имели своих подражателей. Деларош – глава т. н. школы эклектиков. Они видели свою цель в том, чтобы соединить правдивость Гро, Жерико и Делакруа с благородством классической школы. Деларош был подражателем Энгра (в декоративной живописи). «Смерть герцога Гиза» – одна из наиболее удачных его картин.

Луи-Леопольд Робер (1754–1835), швейцарец по происхождению, в свое время считался новатором, но теперь даже его знаменитая картина «Итальянские жнецы» известна лишь специалистам.

Во Вторую империю продолжалось преобладание исторической живописи в стиле Делароша. Однако характер произведений изменился под воздействием потрясений, которые пережило общество: художники стали изображать сцены казней, трупы, исторических персонажей, славившихся своей жестокостью. В частности, живописцев той поры очень интересовал Нерон. Например, на картине Жозефа Ноэля Сильвестра «Нерон и Локута» римский император наблюдает за действием яда на несчастного невольника, который корчится на полу. Всем этим картинам недостает души, и они похожи на анатомические этюды в эффектной театральной обстановке.

Примером академического реализма, своего рода противовеса школе Давида, можно назвать Анри Реньо (1843–1871). Благодаря пылкому темпераменту он писал блестящие мечтательные картины, где реализм причудливо сочетается с романтизмом. Особенно эффектны его полотна «Маршал Прим» и «Три Грации».

Жюль Бастьен-Лепаж (1848–1884) был представителем академического реализма, и в этом состоит главный его недостаток. Он не лишен добросовестности, умел отыскивать благодарные сюжеты, но передавал их недостаточно ярко и выпукло. В его картине «Старый Жак» много наблюдательности и правды.

Жан-Луи-Эрнест Мейссонье (1815–1891) был сыном аптекаря из Лиона, который не хотел, чтобы его сын стал художником.

Мейссонье не получил специального образования, а, научившись владеть кистью в мастерской Конье, обратился к изучению малых фламандцев и голландцев. Питер де Хох и Герард Терборх особенно привлекали его, и он стал мечтать о возрождении крохотных голландских картинок с незатейливым и блестяще выписанным сюжетом. Это был путь, совершенно противоположный тому, какой предлагали знаменитые профессора живописи.

Мейссонье чувствовал отвращение к большим холстам и не раз говорил, что полной иллюзии можно добиться только на изображении малого размера. Над художником смеялись, его рисовали в карикатурах работающим через лупу, на произведения Мейссонье смотрели как на забаву. Но его убежденность в своей правоте и яркое дарование дали свои плоды.

Еще при жизни художника его произведения стали оцениваться в такие суммы, о каких не могли и мечтать другие живописцы. Его «1807 год» был куплен за 300 тысяч франков, «1805 год» – за 400 тысяч франков, а «1814 год» – за 850 тысяч франков.

Материальный успех доставался Мейссонье путем огромного труда. Десятки раз он переделывал одно и то же, просиживая за работой целыми днями. Небольшой портрет Дюма-сына был завершен только после шестидесятого сеанса.

Чтобы понять, как Мейссонье добивался поразительной реалистичности изображения, которая приводила в изумление знатоков, остановимся на манере его письма.

Когда композиция картины была придумана, все фигуры вначале лепили из воска, на них надевали соответствующее платье и сбрую: лепили пейзаж и окончательно расставляли фигуры в определенном порядке. После этого художник заказывал портным костюмы по образцам из исторического музея. Одежду шили и подгоняли по фигурам натурщиков, которые иногда ходили в ней несколько месяцев по дождю и снегу, чтобы сукно вылиняло, обтерлось и имело ношеный вид – при работе над картинами из эпохи великих войн это было необходимо. Затем художник покупал лошадей тех пород и мастей, которые были под Наполеоном и его свитой, выезжал их и изучал ритм их бега.

Орас Верне на своих картинах отделил ноги лошади от земли, но все же его лошадь была условной. Мейссонье первым воссоздал живую пробежку этого животного. Он выезжал с сыном на дорогу, и сын пускал своего коня аллюром. Отец скакал в нескольких метрах сбоку и изучал сочетания и комбинации ударов копыт о землю. Потом он делал набросок, показывал сыну, а тот проверял верность наблюдений по галопу отцовской лошади. Впоследствии Мейссонье проложил в своем имении рельсовый путь и катался в открытом вагончике, наблюдая за аллюром лошади, скакавшей сзади или сбоку от него. Результатом такого изучения стала реалистичность изображения, совершенно не доступная большинству художников.

Когда в семидесятых годах появилась группа художников, утверждавших, что картины, изображающие жизнь вне домашних стен, следует писать не в мастерской, а на открытом воздухе, т. е. на пленэре. Мейссонье улыбался: он своих картин никогда иначе и не писал. Когда ему для «1814 года» понадобилась подмерзшая грязная дорога, разрыхленная армией, на его дворе было навалено несколько возов грязи, которую затем уездили повозками и утоптали ногами людей и лошадей.

Все натурщики, несмотря на мороз, позировали на лошадях, изнуренных длительной ездой и плохим кормом. Мейссонье, отогревая руки на грелке, писал их тут же, на морозном воздухе. Недовольный натурщиком, позировавшим для Наполеона, художник сам стал натурщиком. Похожий на императора фигурой, он садился на коня перед огромным зеркалом: его окружали грелками, так как ноги Мейссонье застывали в стременах. Изучая движения и мимику продрогшего, измокшего, голодного человека, художник этюды писал с себя. Это был фанатик своей работы, и собственные картины стоили ему огромных денег.

Однажды жена одного банкира, заплатив ему 90 тысяч франков за свой портрет, распространила слух, что портрет ей не нравится и она его у себя не повесит. Мейссонье немедленно возвратил ей деньги и, получив обратно портрет, соскоблил его с доски.

Мейссонье не признавал плохих художников. Он говорил, что посредственный башмачник полезнее бездарного живописца. В искусстве он признавал только талант и преодоление трудностей путем упорной работы. Мейссонье писал свои излюбленные картины десятки лет, без сожаления соскабливая и переделывая готовые фигуры. В день отправки картины на выставку он ее подправлял и расставался с ней недовольным. Он говорил, что довольна собой может быть только бездарность.

Мейссонье писал баталии по собственным впечатлениям. В 1848 году он лично участвовал во взятии баррикад. Под Сольферино он находился при штабе Наполеона III: во время осады Парижа он сражался с немцами.

Громкая слава Мейссонье началась со Всемирной выставки в Париже в 1855 году, когда он получил гран-при. Следующая выставка 1867 года принесла ему такую же награду. Он был удостоен высшей награды и на Всемирной выставке в Вене в 1873 году. Мейссонье был кавалером всех степеней Почетного легиона и президентом Парижской Академии художеств.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/a/a7/Eug%C3%A8ne_Delacroix_-_La_libert%C3%A9_guidant_le_peuple.jpg/1024px-Eug%C3%A8ne_Delacroix_-_La_libert%C3%A9_guidant_le_peuple.jpg

Э. Делакруа. Свобода, ведущая народ. 1830 год

Мейссонье скончался в 1891 году, простудившись во время подготовки к открытию Салона. Еще за год до этого он участвовал в Салоне Марсова поля своей картиной «Октябрь. 1806 год».

Творчество Мейссонье находится на рубеже между прежней и новой школой. Как противник импрессионизма, кропотливый, строгий к самому себе мастер, он принадлежал к старой школе.

Как художник, признававший только натуру, отвергший все условное и традиции, ставивший на первый план характер предмета и правду, он принадлежал к новой школе.

Для Франции он был тем же, что Мендель для Германии, но для Европы имел еще большее значение. Опираясь на его достижения, в других школах были предприняты попытки воскресить стиль голландских жанров.

«Драка» – одно из известнейших произведений художника, выставленное в 1855 году и принесшее ему широкую известность. На картинах Мейссонье женщина появляется чрезвычайно редко. Красивая венецианка, перегнувшаяся через перила лестницы роскошного палаццо, свидетельствует, с каким искусством художник мог писать и женские фигуры.

Шестидесятые годы XIX века стали поворотным пунктом в истории искусства. Во французской живописи группа молодых пейзажистов и жанристов отказалась от традиций предшествовавшей школы и выработала новые эстетические принципы, на которых могло развиваться искусство будущего.

Во главе движения выступил Жан-Франсуа Милле (1814–1875), по достоинству оцененный лишь после смерти. Не гоняясь ни за славой, ни за деньгами, он посвятил жизнь изучению природы. Милле был автором удивительных по гармонии полотен, сюжетами которых становились заурядные, будничные явления.

Наряду с ним пейзажист Камиль Коро (1796–1875) нашел в пейзаже ту гармонию света и теней, которой в живописных произведениях не могли добиться уже несколько столетий. Его полотна проникнуты настроением и лирической гармонией. Особенно хорошо, как никому до него в пейзажной живописи, Коро удавалось изображение предрассветных сумерек.

Новое направление не было реализмом Гюстава Курбе (1819–1877), натуры громоздкой, грубой, борца за идею. Курбе внес свой вклад в развитие искусства еще в 50-е годы XIX века: он бросил в лицо слащавой романтической живописи могучие реалистические образы. Новая школа требовала так подходить к натуре, как подходили к ней величайшие писатели. Художник должен изучить характер того, что он пишет, и ставить натуру в такие условия, чтобы она полнее выразила свой характер.

В 60-е годы XIX века начался процесс переоценки художественных ценностей. К молодому поколению художников пришло понимание истинного значения наследия Буше, Давида, Грёза, Ари Шеффера, Петера Йозефа фон Корнелиуса, Кановы. В круг интересов живописцев попали Ван Дейк, Веласкес и Рембрандт. Становилось понятно, что женские головки Дольни и Грёза в художественном отношении гораздо слабее головок Рембрандта, хотя они не только не идеальны, но и прямо-таки некрасивы.

Пришло осознание величия Веласкеса как создателя подлинной гармонии в красках. Если в изображениях портретистов XVIII и XIX веков недоставало жизненности, то у Ван Дейка в каждом портрете можно было прочесть целую биографию. Эдуар Мане первым открыто признал, что следует отказаться от наследия XVIII и XIX веков и, вернувшись к мастерам эпохи Возрождения, снова учиться у них. Словом, Мане стал проповедовать новое Возрождение.

Усилия французских художников оказались созвучными малоизвестному в Европе японскому искусству. Европейские художники имели смутное представление о воздушной перспективе, а японцы уже передавали ее с несравненным мастерством.

Им удавалась такая передача динамики полета птиц, какую способна была дать лишь фотография. Казалось, японские художники смотрят на природу как дети – ни одной придуманной натянутой позы, ничего, что напоминало бы Корнелиуса или Пилоти. Колорит японского искусства настолько гармоничен, что поднимается до уровня величайших нидерландских и испанских.

Влияние японских художников на европейскую живопись того времени было огромным. Критики и писатели (Гонкур, Золя) первыми заговорили о значении великого японского художника Кацусики Хокусая (1760–1849). Парижская молодежь принялась за его изучение, и перед ней постепенно стали открываться тайны колорита. Появилось понятие основного тона картины, от которого зависела цветовая гамма, понятие отсутствия диссонансов как условие подлинной гармонии тонов. Появились представления об изменении цвета в зависимости от освещения: человеческое лицо нельзя было писать среди зелени или под голубым небом молочно-желтым с розоватым оттенком, как в помещении, а необходимо было придавать ему соответствующие тона.

Группа художников, которые предпочитали работать под открытым небом – «пленэристов», пошла по пути, намеченном Мане. Колорит портрета разрабатывается в новом направлении: сочетания белого со светло-палевым, белого с белым, светло-серого со светло-голубым дали совершенно иной колорит. Художники изображали не сам предмет, а то впечатление, которое он производит на автора. Это называется по-французски «импрессьон» (impression). Отсюда слово «импрессионист», т. е. художник, изображающий предметы такими, какими он их видит.

Как во всякой школе, в этом новом движении происходили отклонения в разные стороны, преувеличение, увлечение символикой и фантастикой. Не только кружки, но и отдельные художники часто тщательно копировали случайные световые эффекты, не умея найти в природе подлинный характер и чувство.

Один из блестящих представителей американской живописи, Джеймс Уистлер (1834–1903) в своем этюде об искусстве дал образную характеристику взглядов художника на предмет своей деятельности. Он говорил, что природа редко бывает гармонична и характерна: она редко бывает картиной. И краски в природе никогда не слипаются в гармонию. Уистлер сравнивал природу с клавиатурой рояля: можно извлечь из нее дивные звуки, но, если брать природу такой, какая она есть, это означает не играть, а просто сесть за клавиши.

По словам Уистлера, народ считает день прекрасным, если солнце печет, на небе ни тучки и стекла Хрустального дворца горят во весь Лондон. Такой день художник изображать не может. Если же наступают росистые сумерки, туман ползет по берегам реки и все покрывает волшебной дымкой, толпа бежит домой, а художник любуется природой.

Недовольство современным состоянием живописи выразилось в Европе в разнообразных формах. Английская школа прерафаэлитов отказалась от наследия Рафаэля и избрала образцом для подражания Боттичелли и Мантенью. Среди прерафаэлитов оказалось несколько настоящих талантов, отказавшихся и от наследия сороковых годов, и от принципов новейшего реализма.

Другая группа художников, пуантилисты, стремилась переосмысливать не традицию в живописи, а основы живописной техники. Художники работали точками, утверждая, что передачей дрожания воздуха лучше воссоздается истинное впечатление от предметов, чем при использовании обычных приемов.

* * *

Последняя четверть XIX века занимает в истории искусства особое место. Активные и разнообразные поиски в области живописи, пусть не всегда удачные и плодотворные, дали миру такие явления, как творчество Мане, Репина, Васнецова, Пюви де Шаванна и др. Опасения критиков, писавших об упадке живописи, как и об упадке литературы, музыкального искусства, остались только фактами истории. Европа по праву гордится этим временем свободного поиска, эксперимента и подлинного расцвета духовных сил.

Теодор Руссо (1812–1867), глава барбизонской школы, был последним художником, творчество которого стало переходом от голландцев к мастерам Нового времени. Руссо фиксировал в своих произведениях множество новых явлений и предметов. Всевозможные пейзажи во всякое время суток и года становятся у него основным предметом изображения. Художник останавливался на мелочах и подробностях природы и варьировал их до бесконечности.

Руссо и его современник Коро продолжали дело, начатое голландскими художниками, и опирались на их технику. Руссо открывает школу пейзажной живописи последней четверти XIX века, которую можно назвать школой чувства. Еще при жизни он сумел победить рутину, насмешки публики и придирки академического жюри, не допускавшего его в течение двенадцати лет к участию в художественных конкурсах.

Камиль Коро (1796–1875) – один из художников, сумевших выразить в своих пейзажах особенную, редкую поэзию природы. Работая над новой живописной техникой, он впервые обратил внимание на два важных аспекта – настроение и соответственное выражение.

Коро начал учиться живописи поздно, в возрасте двадцати пяти лет. В 1825 году он уехал в Италию. Изучение итальянской живописи способствовало развитию его наблюдательности и умению создавать изящный колорит. Мастерство пришло к этому художнику к 1840 году, но публика не признала Коро.

Именно тогда в его творчестве появились картины, в которых изображалось прелестное утро, обрызганное росой, или прозрачные сумерки, полные мира и гармонии. В пейзажах Коро чувствуется неуловимая прозрачная атмосфера, невидимо охватывающая предметы, и удивительная гармония красок. Помимо пейзажей, Коро замечательно изображал человеческие фигуры.

Как человек Коро отличался редкими душевными качествами. Он умер в семьдесят восемь лет, не признанный и не оцененный современниками.

Жана-Франсуа Милле (1814–1875) трудно сравнивать с голландскими художниками. Достоинство его произведений – концепция и расположение силуэтов для ее выражения.

Сын крестьянина, Милле довольно поздно вышел на свою настоящую дорогу. В Салоне 1848 года был выставлен его первый жанр из крестьянского быта – «Веяльщики». После этого он возвратился в деревню и больше не покидал ее. В нем ощущается некоторая доля крестьянского мировоззрения, но его прекрасная душа, простая и меланхоличная, заметна во всех его произведениях. Фигуры работников и работниц на полях – только средства для воплощения жизни земли, поэтичной в самой ее монотонности.

Милле воспроизводил жизнь крестьянина во всей ее первобытной простоте, часто неприглядности, с ее тяжелыми условиями, накладывающими грубый отпечаток на душевный склад.

Земля у него не щедрая мать, а суровая, величественная, замирающая в молчаливом спокойствии. Крестьяне Милле при всей их реалистичности величественно просты и как бы сознают важность своего труда. Например, фигура женщины, пасущей корову, почти торжественная в коротком плаще с застывшей печальной мыслью на лице. Рисунок Милле отличается силой, воздушностью и тонкостью. Приемами и техникой Милле обязан художнику и скульптору Оноре Домье (1808–1879). Лучшей его вещью считаются «Женщины, собирающие зерна».

Картина «Анжелюс» («Благовест», 1859) была продана за огромную цену. Это полотно стало причиной внезапного поворота в оценках Милле. Картина стала образцом, которому начали подражать молодые художники.

Предметом изображения Гюстава Курбе (1819–1877) была обыденная городская жизнь. Он не работал в области исторической живописи, его не привлекало идеальное направление. Впервые особенности его художественных поисков проявились в «Каменотесах», где изображены два рабочих в обыкновенных костюмах среди плоского вечернего ландшафта. Картины Курбе отличаются силой и резкой энергичностью, сочными и сильными красками. В его изображениях головы всегда правильны, тела рыхлы и чаще всего массивны. К окружающей природе он относился вполне просто и даже прозаично. Для своих картин Курбе брал разнообразные сюжеты из современной жизни: в последние годы он изображал пейзажи с животными, море и родные ему нормандские мотивы.

Он стремился к искреннему изучению природы. Его прозаический реализм отвечал потребностям времени – спуститься на землю из идеального мира. В технике он не сделал никаких нововведений.

До начала своей деятельности Эдуар Мане (1832–1883) много путешествовал по морю, побывал в Голландии и Италии. Море, солнце и Франц Халс произвели на него самое большое впечатление. Дебютная работа «Любитель абсента» (1858–1859) показала, что Мане является зрелым и сильным художником.

Его «Завтрак на траве» (1863) был осмеян в «Салоне отвергнутых» за соединение нагого тела и модного костюма. Однако такой прием служил только поводом для изображения световых эффектов на коже, ткани и зелени деревьев.

В 1864 и 1865 годы появляются его картины «Христос и ангелы», «Бичевание Христа солдатами», «Бой быков», «Олимпия» – этюд обнаженной женщины, «Балкон», «Завтрак», «Добрый стакан пива», портреты Золя, мадемуазель Евы Гонзалес, актера Рувьера и др. Во второй половине жизни Мане использовал более светлую гамму тонов, что оказало большое влияние на современную ему живопись.

Роль и заслуга Мане во французской живописи состояла в том, что он живо воспринимал различную окраску предметов при полном освещении и стремился к гибкости и простоте, ввел в употребление более светлые тона красок.

Из картин Бодри (1828–1886) особенно известна «Истина», изображение нагой женщины, вышедшей из колодца, которой мальчик подает одежду. Это одна из последних работ художника, выставленная в Салоне в 1882 году.

Миловидные головки Шаплена (1825–1891) принесли ему славу сапика. Картины его несколько искусственны. Примером его работ может служить «Разбитая лира».

На границе двух разновидностей живописи – изображения обнаженного тела и жанра – находится творчество Дантана, прекрасно рисовавшего сцены в художественных ателье, где позируют натурщицы.

На картине «Слепок с ноги» изображен старый скульптор, снимающий гипсовый слепок с ноги молоденькой девушки; ему помогает ученик. Когда в 1897 году картину привезли на выставку в Москву, она была украдена.

Необычайного блеска достиг у французов жанр. Жюль Бастьен-Лепаж (1848–1884) своими сельскими типами, в которых чувствуется подражание Милле, оказал влияние на развитие жанра в последующем. Правда, его картины грубоваты и этюдны, но все же сквозь грубость линий виден отчетливый натурализм.

Жан-Леон Жером (1824–1904) пользовался репутацией крупного художника и имел множество учеников. Он писал в основном античные сцены, например «Петушиный бой» (1846).

Из его картин особенно известна «Сцена из времен цезаризма в Риме», когда осужденные на смерть приветствовали Цезаря: «Ave, Caesar, morituri te salutant!» Жером славился как отличный живописец Востока, заливавший свои картины горячим светом. Под его влиянием сложились Гийом и В. Верещагин.

Когда во главе французской литературы стал Золя, в искусстве воцарилось натуралистическое направление. Стали появляться картины из жизни крестьян и работников. Затем натурализм сменил архаизм, обыденное – случайное, вместо резкого дневного света – полумрак или нежные и голубые тона. Первооткрывателями этого направления были художники, не признанные в свое время.

Образы Гюстава Моро (1826–1898) были загадочны и таинственны. Каждое из его произведений, полное своеобразного мышления, мечтательности, требовало комментариев. Фантазия уносила его в неведомые страны, дразнила его странные видения. Изучая Мантенью, Леонардо да Винчи, Моро обращался также к старонемецким гравюрам, венецианским мозаикам и посуде, индийскому и старому восточному искусству: из сочетания этих элементов он образовал свой собственный архаический стиль.

Когда Моро выступил в Салонах, французское искусство изображало сильные душевные потрясения и патетические сцены. Затем от искусства потребовалось спокойствие и экспрессия; в этом духе действовал Моро, сохраняя классическую правильность и выразительность сдержанной страсти, лишенной порывистых движений и жестов.

Особенно своеобразна его концепция старого мифа. В соответствии с изображениями, найденными при раскопках на Кипре, Моро одевал фигуры своих легенд в роскошные ткани, украшал их драгоценностями. Ландшафты у него красивы, роскошны, слишком странны, но гармонируют с изображенными фигурами.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/8/86/Paradise_Lost_1.jpg/800px-Paradise_Lost_1.jpg

Г. Доре. Гравюра к поэме Джона Мильтона «Потерянный рай». 1866 год

Его «Орфей» – одно из красивейших и наиболее характерных произведений. Художник изобразил фракийскую девушку, нашедшую голову Орфея и смотрящую на нее с невыразимо грустным выражением. Кругом все озарено бледным светом: картина проникнута глубокой грустью.

В «Эдипе» и «Геракле» Моро изобразил борьбу человека и зверя, но в обеих картинах нет насилия, порыва страстей, движения. В первой – взгляды сфинкса и Эдипа встречаются в полном молчании. Взгляд сфинкса – загадка: взгляд юноши показывает, что он может ее разрешить.

«Елена на стенах Трои» изображена стоящей на стене, украшенная драгоценностями. У ее ног лежат умирающие и трупы, но она смотрит только на красный горизонт, где поднимается дым греческих костров. Загадочно-мистическое впечатление производит также картина «Юноша и Смерть».

Пристрастие к изображению драгоценных вещей Моро удовлетворил в «Галатее», где в гроте изображены кораллы, цветы из солнца, листья из звезд и среди них – ослепительное тело красавицы.

Библейские сюжеты в интерпретации Моро приобретают налет индийского буддизма. В «Давиде» изображен мирный и тихий отход души в Нирвану. Престарелый царь сидит на троне, погрузившись в грезы. Блестящий ангел дожидается его конца. За колоннами виден свет потухающего дня.

Его «Саломея» полна странного настроения. В темном зале с колоннами сидит на троне бледный и мрачный Ирод, на полу рассыпаны цветы, женщина у подножия столба играет на лютне, около курильницы крадется пантера. Саломея, легкая, как сновидение, с тиарой на голове, покрытая украшениями, начинает свой безумный танец. Посреди восточного парка лежит тело Крестителя, голова его покоится на блюде, и Саломея смотрит на нее алчным взором.

Пюви де Шаванн (1824–1898) – автор всех выдающихся работ по стенной живописи в музеях Амьена, Марселя, Лиона, в Парижском Пантеоне, Сорбонне, ратуше Пуатье и др. Работы в Амьене изображают «Войну» и «Мир». На первой видна плоская равнина, по которой едут вооруженные всадники, столбы дыма отбрасывают тень на поле, мельницы горят, как факелы. «Мир» – это женщины, рассыпающие цветы, и юноши, дрессирующие лошадей в лавровой роще.

В Пантеоне (1876–1878) он написал «Юность святой Женевьевы». Среди веселого пейзажа изображены спокойные фигуры мужчин, женщин, детей и стариков. Епископ благословляет пастушку Женевьеву, вдали видны суда.

Другая его картина – «Роща, посвященная искусствам и музам». С одной стороны густой темный лес, с другой – голубое озеро и вдали на горизонте голубоватые горы. Впереди зеленый луг с деревьями; у подножия портика лежат и стоят фигуры; одна с поднятой рукой, другая оперлась подбородком на руку, третья развертывает свиток. Гении приносят цветы и плетут венки.

«Античное видение» переносит зрителя в Аттику. Сзади видно море, кое-где – деревья и кусты, светлое небо. Пять женских фигур, нагих и одетых, расположились на первом плане. Дальше наверху женщина разговаривает с юношей; пастух трубит, козы пасутся, павлин ласкается к женщинам.

На картине «Осень» изображены три женщины, занятые сбором плодов.

«Смерть Иоанна Предтечи» – одна из оригинальнейших картин Пюви де Шаванна: она изображает воина, отрубающего Крестителю голову, и принцессу, дожидающуюся ее с блюдом. В самом пейзаже чувствуется какой-то мистицизм.

Пюви де Шаванн не отличался виртуозной техникой. Основная его заслуга состоит в том, что он возвратил декоративному искусству его значение. Итальянские художники не придавали фрескам иного смысла, кроме художественного. Живопись в XIX веке имела другое значение. Она нередко рассматривалась как средство воспитания и обращалась не только к чувству, но и к рассудку. Пюви де Шаванн вернулся к принципам старых мастеров и отказался от поучительного содержания. В его «Юности святой Женевьевы» воплощена простая поэзия, погружение в сказочный мир прошлого.

Фрески Бодри, которыми он украсил здание Парижской оперы, имели другой характер. Изображения муз Каллиопы, Евтерпы, Терпсихоры и Талии позволяют отнести Бодри к поколению Шаплена, Бугро и Жерома. По мастерству декорации он уступал только Пюви де Шавану.

В 1892 году в Париже состоялась «Выставка розенкрейцеров». Участвовавшие в ней художники называли себя розенкрейцерами и проводили церемонии, напоминавшие масонские.

Смысл названия выставки заключался в том, что для экспозиции на ней отбирались картины, имевшие «содержание, мысль, стиль». В таких произведениях должна была присутствовать только мистика, нежность и оккультизм. Там были оригинальные картины, изображавшие «полет души», сон, чувства и страсти человечества.

Эта выставка стала свидетельством тому, что живопись устала от реализма, при котором наибольшее развитие получили области духовной жизни, опиравшиеся на анализ, а не на чувство. Наука созерцает природу беспристрастно, точно пыталась изображать ее и живопись. Искусство конца XIX века порвало с классическими формами и старалось передавать действительность как можно точнее, не подражая манере старых художников.

Художники стали интересоваться не школой Рафаэля, а византийцами, миниатюристами и скульпторами Средних веков. Женские головы Леонардо, мадонны Боттичелли снова стали востребованными. Из произведений современных мастеров ценились больше всего картины идеального направления.

Реалисты изображали современную жизнь, неоидеалисты дополняли ее изображением современного чувства. Идеализм проявился в разных формах. Некоторые картины воспевали поэзию сказок, преданий, другие – нежный мистицизм Библии, старинные азиатские мотивы и фантастические формы. В живопись вернулось увлечение Средневековьем, рыцарскими сказаниями, народными песнями и преданиями.

Это стремление к неземной красоте обусловило новые требования к колориту. Опираясь на достижения старых мастеров, усвоив опыт современного изучения природы, живописцы стремились к свободному, чисто поэтическому обращению с красками.

В результате возник совершенно новый современный колорит. На полотнах появились особые цвета, роскошные световые эффекты, сверхъестественная грация, а также бледные, туманные, мягкие тона. Гравюра и литография с их особенностями использования светотени воплощали неясные видения, выражали сильные чувства.

Пейзажисты предыдущего десятилетия не были особенно поэтическими натурами и изображали природу такой, какой она им представлялась. Новейшие художники разнообразили оттенки, подчеркивая впечатление от природы. Они избегали резкого дневного света, предпочитали ночь, туман и особенно сумерки, когда краски сливаются и на пейзаж ложится таинственная тень.

Они избегали обыденного, и даже на их портретах лежал отпечаток какой-то таинственности. Формы, натуральность отступают на задний план. Одним из примеров такой живописи является портрет Сары Бернар работы Бастьен-Лепажа. Недосказанность вносит особую прелесть и в жанры. В картине Лермитта «В хлебородной полосе» лиц фермера и его жены не видно, в отличие от открытого лица работника на переднем плане.

В XIX веке живопись, скульптура и архитектура развивались отдельно друг от друга. Сочетание этих видов искусств стало возможным в стенной живописи.

Между произведениями старых и новых мастеров наметилась большая разница. Представители старого искусства стремились передать дух времени, нового – трактовать сюжет с современной им точки зрения. Старые мастера были подражателями, новые нашли собственные способы выражения. Романтики рисовали колоссальные образы легенд Востока, Греции, изображали страсти, бури, пламя, мрак и молнии и достигли умения изображать движение, красоту линий и яркости красок.

Выдающийся французский график Гюстав Доре (1832–1883) создал романтически эффектные, великолепно проработанные иллюстрации к «Потерянному раю» Мильтона, Библии (1864–1866), «Дон Кихоту» (1862–1863), сочинениям Рабле, «Божественной комедии» Данте и пр.

III

Первым художником, давшим новое направление искусству в Испании после XVIII века, был Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусиентес (1746–1828).

Уроженец Фуэндетодоса, сын земледельца, он уже в детстве расписал церковь. В 13 лет он поступил в мастерскую Хосе де Лусана-и-Мартинеса в Сарагосе, где учился в течение шести лет. Он был замечен среди участников драки, произошедшей во время религиозной процессии. Чтобы избежать преследования инквизиции, Гойя скрылся из города в Мадрид. Но и здесь он участвовал в дуэлях, после одной из которых бежал в Италию.

Классический Рим не произвел на него никакого впечатления. Его внимание привлек только портрет папы Иннокентия работы Веласкеса во дворце Дориа. Добившись аудиенции у папы Бенедикта IV, Гойя написал его прекрасный портрет в течение трех часов. Слава молодого испанца быстро распространилась по Риму. Русский посланник сделал ему предложение поехать ко двору Екатерины II, но Гойя отклонил эту честь. Несмотря на стремление к жанру, он участвовал в конкурсе итальянской Академии художеств и получил вторую премию за программу «Ганнибал в Альпах».

Пребывание Гойи в Риме не было продолжительным. Скандальная история с девушкой, которую он вздумал увезти из монастыря, заставила его возвратиться на родину к родителям. Вскоре женившись, он переехал в Мадрид и принялся за писание портретов и образов. Но его не оставляло стремление стать жанристом.

Получив заказ украсить королевский дворец в окрестностях Мадрида, Гойя вместо традиционных мифологических фресок написал 38 бытовых картин, изображавших народные праздники, охоту, рыбную ловлю и др. Успех художника был огромен, и король Карл III заказал ему свой портрет в охотничьем костюме.

Карл IV, вступивший на престол в 1788 году, приблизил к себе Гойю, и он стал придворным художником. Он написал множество портретов и образов для церквей, из которых особенно известен «Поцелуй Иуды».

Вторую половину жизни Гойя посвятил гравюре: он выпустил альбом в 80 листов, названный «Капричос» («Капризы»). Этот альбом сатирического содержания навлек на художника гнев инквизиции. Его спасло заступничество короля.

При Фердинанде VII, сыне Карла IV, художник уже не пользовался расположением двора и жил в одиночестве в Мадриде или за границей. Умер он в возрасте 82 лет. Гойя вошел в историю искусств как основатель национального жанра в Испании.

* * *

После Гойи испанское искусство переживало спад, который завершился в шестидесятых годах XIX века творчеством Мариано Фортуни (1838–1874).

Родившись в Реймсе, маленьком городке Арагона, он осиротел в 12 лет. Один скульптор, увидев попытки мальчика рисовать и лепить, выхлопотал ему стипендию от города. С этой материальной поддержкой можно было учиться в Барселонской Академии и даже поехать в Рим. Война Испании с Марокко, в которой Фортуни принял участие, дала новое направление его таланту. Он нарисовал целый ряд картин из восточной жизни, где отразилась его наблюдательность и удивительная техника.

По возвращении в Европу он начал работать в той области, которая создала ему славу в Париже: пестрые блестящие картины с элементами рококо. Первая попытка такого рода, картина «Кавалеры, рассматривающие гравюры», была очень удачной. В новой картине, «Испанская свадьба», проявилась способность художника изображать полные жизни, блестящие сцены в стиле рококо. Ее сюжет – подписание брачного контракта в ризнице старинной мадридской церкви. Фигуры, костюмы, все мелкие подробности в убранстве ризницы представляют целую гамму тонов.

Успех художника был обеспечен. Женившись, он поселился в Риме, окруженный роскошью. Там была им создана картина «Рассматривание модели», где молодую обнаженную девушку, стоящую на мраморном столе, рассматривают академики в костюмах Людовика XV. Картина блещет удивительными красками.

В картине «Поэт», или «Театральная проба», поэт в саду читает пьесу. Изображено общество напудренных кавалеров с блестящей красавицей на первом плане, которая внимательно слушает чтение. Прекрасно выписанные отблески солнечных лучей падают на слушателей. Фигуры в картинах Фортуни полны жизни, хотя очерчены несколькими штрихами. Успех Фортуни у современников был грандиозный: некоторые его картины поражают своей техникой, колоритом, представляют чудеса отделки и терпения.

На той же выставке была отмечена превосходная картина Эдуарда Замакоиса (1840–1871) «Любимец короля», изображающая придворного карлика.

После смерти Фортуни испанское искусство разделилось на два течения – академическое и жанровое. Академия всячески поддерживала создание исторической живописи.

На парижской Всемирной выставке 1878 года золотая медаль была присуждена художнику Прадилле за картину «Иоанна Безумная». Траурный поезд остановлен Иоанной, которая с распущенными волосами устремила взор на гроб супруга. Кругом толпа, двор, монахи: вся сцена освещена факелами. Композиция удачна, выписана изящно. Такую же награду он получил на Мюнхенской выставке за картину «Сдача Гренады», где изменил тусклое освещение на более яркое, свободное.

Фрески Прадиллы во дворце Мурга в Мадриде – нимфы, амуры жизненны, грациозны. В них нет академической натянутости, всюду жизнерадостность, свободная фантазия. Такими же совершенными являются его картины из мира трубадуров и рыцарей. Он писал сцены римского карнавала, испанской военной жизни, берег моря, где фигуры правдивы, а все мелочи блещут яркостью красок и техникой.

Большие полотна редко удавались испанским художникам: гораздо успешнее были миниатюры в духе Фортуни, блестящие пестрыми красками и отделкой деталей; они были великосветскими по содержанию или из народной жизни. Но и этим миниатюрам недостает воздуха, гармонии тонов: красочность заменила в них колорит.

IV

После Гольбейна в Германии второй половины XVI века не было выдающихся художников. Все искусство ушло в мелочную технику.

Примером этого может служить творчество Бальтазара Деннера (1685–1747), который превзошел кропотливостью всех мастеров, начиная с Герарда Доу и заканчивая Мейссонье. Взяв за образец творчество Дюккера, он прорабатывал каждый волосок, каждую морщинку; поэтому и изображал он главным образом стариков и старух. Мельчайшие прожилки в белках глаз, точки на носу, прыщики и пятнышки выписаны изумительно.

На первую половину XVIII века пришелся всплеск интереса к античному искусству. В Германии горячим приверженцем этого движения стал Иоганн Винкельман (1717–1768), который влиял на художников горячими проповедями. Одним из главных его последователей был Антон Рафаэль Менгс (1728–1779), уроженец Богемии, учившийся в Италии. Провозглашенный современниками соперником Рафаэля Санти, он был в своих работах несколько холоден и неискренен. Его желание слить внешнюю античную красоту с внутренней красотой Рафаэля осталось неисполненным. Несомненный талант Менгса был испорчен советами Винкельмана. Его лучшими произведениями являются не те, в которых он подражал античным мастерам, а пастели и портреты масляными красками.

В религиозной живописи Менгс следовал за итальянцами XVII века. Перейдя от Рафаэля и Корреджо к античности, он утратил всякую оригинальность. Спад в его творчестве ощущается в картине «Парнас»: деланный идеализм мешает естественности фигур, в целом это похоже на подделку под античные изображения. Единственное достоинство картины – знание форм и красок, блестящая и сильная выписка фигур.

Даниель Николаус Ходовецкий (1726–1801) обладал значительным талантом и самостоятельным миросозерцанием. Его сфера – домашняя и уличная жизнь Берлина, которую его гравюры передают очень тонко и живо, с чутьем и простотой настоящего художника. Иногда рассудочный и тривиальный, в некоторых произведениях он свежее и художественнее Хогарта, меньше, чем он, поучителен и тенденциозен.

В конце XVIII века приобрела известность художница Ангелика Кауфман (1741–1807), которая подражала античным мастерам, а не Пуссену. Ее произведения сентиментальны; в женских портретах ощутима некоторая кокетливость и легкость тонов.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/e/e6/Reineke_Fuchs.jpg

В. фон Каульбах. Иллюстрация к изданию «Рейнеке-Лис». 1847 год

Новая школа немецких художников возникла как реакция на античное направление в живописи. Их задачей стало изучение древнегерманского искусства и обращение к христианству.

Во главе этого движения стал Петер фон Корнелиус (1783–1867), автор композиций к «Фаусту» и «Нибелунгам», расписавший мюнхенскую Глиптотеку и королевский склеп в Берлине. Он был директором Дюссельдорфской Академии, и его творчество высоко ценилось современниками.

Особенно интересен его цикл христианских композиций в церкви святого Людвига в Мюнхене. Король Людвиг I, выстроив Глиптотеку в Мюнхене, предложил Петеру Корнелиусу расписать ее фресками. Возвышенность мыслей Корнелиуса и их широта вполне отвечали этой задаче. Основная идея Корнелиуса в Глиптотеке – представить в мифологических образах постепенный ход явлений жизни. В зале богов – «Теогония» Гесиода, воплощающая идею творческого духа: во втором зале – страсти людей, силу и насилие представляют герои «Илиады»; фрески церкви Людвига символически изображают христианское откровение. Каждая из картин – философский трактат, связанный с другим.

Эти фрески восхищали современников глубиной мысли, но как художник Корнелиус был только подражателем Микеланджело, у которого он позаимствовал формы и выражение. Школа Корнелиуса была школой настенной росписи. Сам он всю жизнь неуклонно следовал одному идеалу, признавал только фрески, где отразилась его высокая, чистая, но односторонняя и далекая от реальности личность.

На смену увлечению классицизмом пришел интерес к христианству, которым проникнута деятельность следующей школы живописи – назарейцев. Своими предшественниками эти живописцы считали художников до Рафаэля, а самого Рафаэля – своим идеалом. По замыслу участников новой школы, с помощью религии художник сохраняет душу чистой и создает нечто высокое во славу церкви. Лучшим представителем этого исключительно религиозного направления был мечтательный, задумчивый Фридрих Овербек (1789–1869), для которого искусство было только средством восхвалять Бога.

Уроженец Любека, Овербек тоже работал в религиозном направлении. Поселившись в Риме, он увлекся католицизмом и оставил свою прежнюю веру. Овербек признавал только средневековых мастеров. Все, что было создано после XIV века, ему казалось не заслуживающим внимания.

Назарейцы сделали шаг вперед, обратившись к изучению красок итальянских мастеров, но они были только подражателями. Стараясь избежать всего материального, живописцы не брали живых моделей из опасения отклониться от идеального образа, созданного воображением. Богородица для них воплощала идеал женственности, но реальная женщина пугала их.

Назарейцы отнимали у религиозных образов плоть и кровь, оставляя только линии. Их произведения были слишком возвышенны и далеки от действительности, а потому безжизненны. Обладая превосходными намерениями, желавшие всей душой просветить человечество, они были лишены силы гения, который светится в произведениях истинных мастеров. Они не сумели достаточно овладеть формой, приурочили живопись к школе и свели ее до степени учебного пособия.

Художник того же направления Юлиус Шнорр фон Карольсфельд (1794–1872) известен рядом рисунков к Библии и Евангелию. Вильгельм фон Шадов (1789–1860) был лишен самобытности в творчестве, но превосходил товарищей своей техникой. Иосиф Кох (1773–1839) немало содействовал процветанию германского пейзажа.

Теодор Гильдебрандт (1804–1874), ученик Шадова и один из лучших представителей сентиментально-лирической старой дюссельдорфской школы, предпочитал сюжеты романтического характера с рыцарями, ундинами и монахинями.

Последователи этой школы обратили внимание на масляные краски и на светскую сторону средневекового быта. Это были юноши, бравшие сюжеты из книг и передававшие их нежно и мягко. Гильдебрандт чаще всего вдохновлялся Шекспиром, появившимся тогда в переводе Шлегеля; изредка он писал на сюжеты из «Фауста» и Байрона.

Мориц фон Швинд (1804–1871) был свободен от ложного романтизма, воскрешающего средневековые формы. Для него герои старых немецких сказок и легенд существовали в действительности и оживали в его произведениях. Швинд всюду оставался самим собой. Итальянские мастера были ему чужды; для него имела значение только немецкая живопись. Его лучшие работы – небольшие пейзажи и картины сказочного содержания, которые полны прелести и наивной поэзии немецких легенд.

По богатству и разнообразию чувства и настроения Швинд вполне современен. При всей поэтичности в его работах чувствуется и современная тоска, стремление вырваться из обыденной жизни и вернуться к золотому веку. Никто не умел так поэтично передать немецкую природу, особенно леса. Еще свободнее и легче его акварели и иллюстрации. Лучшие из них – «Семь воронов», «Золушка» и «Прекрасная Мелюзина». Романтизм достиг в произведениях Швинда расцвета и окончился вместе с ним.

Карл Фридрих Лессинг (1808–1880) первым начал изображать историческое развитие народа. Прочитав в 1832–1833 годах «Историю Германии» Менделя, он написал «Гуситскую проповедь» и целый ряд картин, где изображал борьбу церкви и государства, противоречия между личными убеждениями и традицией. Три картины из жизни fycait были встречены сочувственно сторонниками протестантизма как противоречившие католическому направлению в царствование Фридриха Вильгельма IV и тенденциям назарейцев.

Наиболее блестящим последователем Корнелиуса стал Вильгельм фон Каульбах (1805–1874), родившийся в княжестве Вальдек. Отец его был золотых дел мастером, гравером и миниатюристом, и первые уроки живописи сын получил от него. Каульбах всеми силами противился уговорам отца стать живописцем. Только семейные проблемы заставили его в 1822 году поступить в дюссельдорфскую мастерскую Корнелиуса.

В 1826 году баварский король Людовик задумал грандиозный план превращения Мюнхена в германские Афины. Он собрал в Мюнхен всех выдающихся художников, в том числе и Корнелиуса с учениками. Однако и тут, работая над мифологическими сюжетами, молодой живописец скучал и искал чего-нибудь поинтереснее. И он принялся за изображения типов из сумасшедшего дома, прославивших его больше, чем фрески мюнхенского музея.

В Каульбахе сочеталось две особенности: он был тонким юмористом и создателем грандиозных фресок.

Природный юмор прорывался у него всюду, и серьезная важность колоссальных композиций этому не мешала. Недаром одной из превосходнейших работ Каульбаха принято считать иллюстрации к знаменитой поэме Гёте «Рейнеке-лис».

Те же сатирические тенденции проявились у Каульбаха при создании наружных фресок мюнхенской Пинакотеки. Эти фрески озлобили против него всех живописцев: он изобразил всю историю выполнения работ по заказу Людовика. Сюжет этих фресок составили жадность, зависть, взаимная ненависть и мелочные ссоры. Многие осуждали художника за «вынос сора из избы», но никто не мог отказать ему в талантливости изображения.

Другим крупным талантом был Адольф фон Менцель (1815–1905). Его можно поставить во главе европейских художников, действительно способствовавших прогрессу в искусстве. Он был противником шаблонности и желания угодить вкусу и в истории искусств стоит в одном ряду с Мейссонье и Альма-Тадемой.

Менцель – это едва ли не самый блестящий талант Германии. Он не писал 20-метровых композиций на аллегорические темы, не изображал триумфов победителей, не возбуждал чувственности изысканными ракурсами женских торсов. Это великий реалист, и притом реалист-мыслитель. Ему можно было скептически относиться к академическим требованиям хотя бы потому, что он был самоучкой, а писал лучше прославленных профессоров. Такие художники обычно не доживают до своей славы; она приходит после их смерти. Но Менцель был признан при жизни.

Адольф Менцель появился на свет во время восстановления Германии после Наполеоновских войн. Отец его был инспектором женской школы в Бреславле. Менцель получил домашнее образование, его готовили к ученой карьере. Любовь к рисованию обнаружилась у Менцеля рано. Старик Менцель приобрел литографию, и Адольф взялся за литографский карандаш. Вскоре отец перенес литографию в Берлин и в 1832 году умер, оставив семнадцатилетнего мальчика сиротой.

Менцель рисовал этикетки на бутылки, меню, прейскуранты, свадебные билеты. Ему советовали учиться серьезно и поступить в Академию. Он поступил, но никаких успехов там не добился. Он бросил и академических профессоров, и студию. Юноше было всего 19 лет, когда он выпустил альбом литографий «Тернии художественной славы», сделанный на текст Гёте. В двенадцати рисунках он изобразил процесс зарождения в мальчике любви к искусству и препятствия, которые возникают на каждом шагу. Уже в этих юношеских композициях чувствуется сила крупного таланта. Вскоре он взялся за масляные краски и стал писать картины сначала левой рукой (он был левшой), потом правой. Он научился писать обеими руками в зависимости от того, откуда падал свет.

Известность пришла к Менцелю как к литографу-иллюстратору. В этом отношении он сыграл для Германии XIX века ту же роль, что и некогда Дюрер. Как Дюрер усовершенствовал гравюру на дереве, так и Менцель улучшил гравирование на камне. Блестящими памятниками этого периода стали его «История Бранденбургского курфюршества» и «История Фридриха Великого». Для «Фридриха» решено было сделать 400 рисунков и отдать их выгравировать на дереве. Молодой художник стал рисовать по загрунтованным мелом деревянным доскам.

Успех книги был огромен, и следующим издателем Менцеля явился сам король Фридрих Вильгельм IV, который в 1843 году решил издать «Сочинения Фридриха Великого». Художник должен был сделать около 200 рисунков не более 12 сантиметров ширины каждый. Тут были виньетки, портреты, исторический жанр, баталии и аллегории. Менцелю была предоставлена полная свобода, и он иногда довольно зло иронизировал в своих рисунках над державным автором.

Эта работа дала материал для картин масляными красками из жизни короля. К ним относятся «Просьба королю» – крестьяне подают просьбу проезжающему по дороге Фридриху, «Застольный кружок Фридриха Великого в 1750 году», «Концерт в Сан-Суси» и др. В «Концерте» король изображен играющим на флейте. Аккомпанирует ему Бах.

Несколько позднее Менцель написал «Присягу Фридриху» и «Фридриха под Гохкиркеном». Одновременно с этим он рисует сцены из жизни Фридриха пером, акварелью, гуашью. Всего таких работ у него более тысячи.

В 60–70-х годах XIX века Менцель написал ряд придворных балов, ужинов и военных празднеств. В то же время он обращался к сценам из средневековой жизни и к жанровым сюжетам, иногда из парижской и итальянской жизни. Всюду Менцель оставался живым наблюдателем, превосходным мастером композиции и тонким психологом. Как и в молодости, так и в восемьдесят лет он оставался замечательным мастером и неутомимым тружеником.

К числу первоклассных художников XIX в. принадлежит Людвиг Кнаус, сын оптика, родившийся в 1829 году в Висбадене. Его по справедливости можно считать отцом европейского жанра. Подобно Альма-Тадеме и Менцелю, он пробил себе дорогу упорным трудом.

Занимаясь дома вставкой стекол в очки, юноша старался научиться рисованию. С большим трудом ему удалось попасть в Дюссельдорфскую академию, но ее директор, Вильгельм фон Шадоф, не сумел разглядеть его способности. Юноша бросил академию, поехал в гессенскую деревеньку и там всецело отдался жанру.

В 1850 году на Берлинской выставке появилась его первая картина «Похороны в лесу». В следующем году жанры «Игроки», «Вор», «Пожар» и «Праздник» упрочили его репутацию.

Он отправился в Париж посмотреть на технику современной школы, изучить луврскую коллекцию. В Салоне он сразу же получил золотую медаль. Всемирный город настолько благоприятствовал талантливому художнику, что он остался в нем на шесть лет. За это время он написал ряд превосходных картин, в том числе известную «Золотую свадьбу». На картине, являющейся одним из лучших жанровых изображений XIX века, вальсируют старики в окружении членов семьи и добрых соседей.

В начале 60-х годов XIX века Кнаус снова появился в Германии. Здесь он написал ряд изумительных по психологии жанров. На Всемирной выставке 1867 года он получил за них золотую медаль и орден Почетного легиона. Он победил даже Менцеля. В Германии художник жил в Висбадене, Берлине и Дюссельдорфе. Картины его росли в цене, и наконец он начал их продавать за колоссальные суммы.

С 1875 года Кнаус стал профессором Берлинской академии. Но тут он сделал ложный шаг: написал «Святое Семейство». Здесь чувствовалось влияние Мурильо, Рубенса и Рембрандта, не было только Кнауса. Богоматерь написана условно, ангелы не отличаются особенной грацией, Иосиф неудачен, Младенец незначителен.

Но и эта работа не прошла бесследно. Выписывая голеньких ангелов, Кнаус увлекся прелестью детского тела и написал два античных жанра, изображающие крохотных нагих детей, пляшущих на лугу. Прекрасны его картинки-этюды, где одна фигура создает неотразимое впечатление. Это картины, которыми может гордиться немецкий народ.

Творчество Вениамина Вотье способствовало подлинному расцвету жанра. Его картины затрагивают самые нежные, глубокие движения души: при этом они всегда грациозны и скромны. Работы Вотье отличаются глубоко национальным характером, несмотря на его швейцарское происхождение и французское воспитание.

Вотье родился в 1829 году в Морже на Женевском озере, где его отец, мягкий, добродушный человек, был учителем и мечтал о месте пастора. Мальчика готовили к духовному званию, но с 1847 года он начал учиться рисованию в Женеве, сначала у живописца Геберта, а потом у Лугардоне.

По совету жанриста Жака Альфреда ван дер Мюйдена он отправился в Дюссельдорфскую Академию. Его рисунки не были приняты из-за французской манеры письма. Вотье добился, чтобы его взяли в Академию, но проучился он всего восемь месяцев.

Его следующим наставником стал известный художник Иордан. Он передал ученику свою верность натуре и пристрастие к общему серому тону. В 1853 году Вотье предпринял путешествие на родину, где брал уроки у Жирарде. Здесь впервые в нем проявилось стремление к родным мотивам. Полугодовое пребывание в Париже в 1856 году не заставило его изменить избранному им народному направлению. Вотье привлекали великолепные здоровые типы мужчин и женщин, сохранивших не только живописные костюмы времен Реформации, но и привычки и нравы Средних веков.

Вотье часто изображал болезни, смерть и похороны. Это настроение заметно в картине «У постели больной» (1883), где около умирающей молодой женщины печально сидит муж с ребенком на коленях, а в окно виден солнечный день.

«Первый урок танцев» (1868) – одна из лучших вещей Вотье. Она особенно близка немцам своим сдержанным юмором, светлым жизнерадостным настроением и своеобразной грацией.

Все картины Вотье отличаются отчетливостью и тщательностью отделки мельчайших деталей. Он стремился изображать человека в его нормальном, гармоничном состоянии души и тела и потому редко писал разыгравшиеся страсти. К числу таких работ принадлежит картина «Арест» (1879), драматическое и сильное произведение.

Кроме того, Вотье был прекрасным иллюстратором. Особенной известностью пользуются его иллюстрации к одной из частей «Мюнхгаузена», к «Босоножке» Ауэрбаха, «Герману и Доротее», стихотворениям Уайльда и к народному календарю Флемминга.

Франц Дефреггер, известный жанрист, родился в 1835 году в Штронахе (в Тироле), вырос в деревне и впервые приехал в Мюнхен в 1860 году. В 1864 году он стал учеником Пилоти. Известность ему принесла картина «Иосиф Шпекбахер» (1868), замечательная меткой характеристикой действующих лиц. Вскоре появилась картина «Ringkampf в Тироле» (1876). Изображение мирной, спокойной жизни тирольцев принесло художнику большой успех. Он очаровывает глубиной чувства и жизненностью фигур. Остальные произведения этого рода – «Бал на лугу», «Мюнхенский октябрьский праздник», «Последнее воззвание в Тироле», «Возвращение победителя», «Шествие на смерть Андрея Гофера», «Андрей Гофер перед послами императора», «Любовное письмо», «Тирольский кавалер».

Эдуард Грютцнер, жанрист, родился в 1846 году в Грос-Карловице. В 1864 году он приехал в Мюнхен, где посещал Академию и был учеником Карла Пилоти. С 1869 года он заслужил общее признание своими юмористическими картинами. Иногда он писал комические сцены из Шекспира, иногда забавные стороны жизни монахов («Монастырский погреб», «Пивоварня» и пр.), их любовь к музыке («Концерт в монастыре»), а также веселые стороны охотничьей жизни. Всюду у него дана мастерская характеристика, иногда со склонностью к карикатуре, и всегда – сильные краски.

Первым представителем идеализма в Германии стал Арнольд Бёклин, родившийся в 1827 году в Базеле. Он изучал живопись в Дюссельдорфе, Брюсселе и Париже.

В 23 года он отправился в Рим, где женился на итальянке. В 1858 году он стал преподавателем в Веймарской Академии. За это время им были написаны «Панический ужас» и «Охота Дианы». До 1886 года он жил в Мюнхене, Базеле, Риме и Флоренции, с 1892 года – под Флоренцией.

Бёклин – пейзажист в полном смысле этого слова. С одинаковым искусством он передавал мирные весенние, одинокие и пустынные пейзажи. Все грациозное, возвышенное и трагичное, мистическое возбуждение страсти, бурные волны и спокойные утесы вызывали живую игру его воображения. Художественное чувство Бёклина развивалось в окружении роскошной итальянской природы: Кампань с ее городами, стадами быков, Тиволи, Неаполь и Флоренция. Вся жизнь Бёклина – постоянное наблюдение за природой. В его произведениях воплощена полная гармония пейзажа с фигурами.

Таинственное настроение природы зависит от изображенной сцены. В картине «Анахорет» – это гора, на склоне которой молится на коленях перед крестом полуобнаженный пустынник. Вороны летают над ним, небо низко нависает из-за угрюмых деревьев. Общий характер пейзажа – мрачный и угрюмый. В «Вилле у моря» – тихая меланхолия в волнах, мягко разбивающихся у берега, и в сером небе, едва освещенном солнцем, и в темной женской фигуре, стоящей в нише и смотрящей на море печальным взором.

Вся природа у Бёклина живет самостоятельной жизнью. Белые стены кажутся призраками, освещенные окна дома на горе сверкают, будто глаза горного духа.

Каждому явлению природы его фантазия дает видимый образ: в горном ущелье дракон пугает проходящих, в пустыне перед убийцей являются фурии: в полдневный зной Пан будит пастухов и сопровождает их насмешливым ржанием. Вода у него представлена в виде нимфы под прозрачной вуалью, задумчиво слушающей пение птиц. Пары, поднимающиеся из источника, превращаются в призраки веселых детей.

Колорит Бёклина прекрасен. Еще во время господства темных тонов его краски поражали яркостью и свежестью. Впоследствии он использовал целую шкалу оттенков – от самого темного до яркого. В «Острове смерти» над морем, небом, деревьями лежит как будто траурный креп. Бёклин обладал свойством, которое впоследствии почти исчезло из сферы искусства, – здоровьем.

В произведениях его современников, Берн-Джонса, Россетти, Пюви де Шаванна, наоборот, заметна нервозность, изломанность, психопатичность.

Франц фон Ленбах (1836–1904) родился в Шробенхаузене (в Верхней Баварии)… С 1867 года он писал только портреты, замечательные редкой виртуозностью колорита. Образцами могут считаться портреты барона фон Шака, Франца Лахнера, Рихарда Вагнера, Бисмарка, короля Людвига II, графини Марш фон Шлейниц и английского государственного деятеля Гладстона.

Карл Пилоти (1826–1886) – известный исторический живописец, учился у своего отца, а в 1840 года поступил в местную академию при Шнорре. Позже он сотрудничал в издании литографии с произведений Мюнхенской пинакотеки, а в 1850–1852 годах учился в Антверпене и Париже.

Там, под впечатлением бельгийской и французской техники красок, он перешел к новому колориту, которому и обязан своей громкой славой.

Первое произведение в этом роде – жанр «Кормилица» (1853), который привлек большое внимание своей натуральностью и блестящей техникой.

Затем появилась картина «Сени перед трупом Валленштейна». В 1856 году он еще раз посетил Париж и в Риме сделал этюды к большой картине «Нерон после пожара Рима», которая произвела сенсацию на выставке 1861 года.

Из его позднейших картин того же направления интересны «Галилей в темнице», мастерски скомпонованное «Убийство Цезаря», «Открытие Америки», «Туснельда, идущая в триумфальном шествии Германика» и «Последнее шествие жирондистов 31 октября 1793 года», «История Мюнхена» в новой ратуше города. «Мудрые и неразумные девы» и «На арене». К числу его лучших учеников принадлежат такие мастера, как Макарт, Ленбах, Дефреггер, Лицен-Майер, Грютцнер, Курцбауэр, Шмидт и др. В 1874 году он был назначен директором Мюнхенской академии.

Ансельм Фейербах (1829–1880), сын археолога, родился в Шпайере. В Дюссельдорфе он учился у Шадова, в Мюнхене – у Гёнелли и в Париже – у Кутюра. Колорит картин этого художника, хотя и полон настроения, но слишком матовый и скучноватый. После своих первых полотен, полных величественной серьезности, «Данте с благородными дамами Равенны», «Франческа да Римини», он обратился к изображению античной жизни и достиг большого успеха, особенно «Пиром у Платона» (1869). Далее следовали картины «Медея», «Приговор Париса», великолепная «Битва амазонок». В 1873 году он был профессором Венской академии. Его последней работой, начатой в Венеции, было «Падение титанов». Она предназначалась для потолка в Венской академии.

Эдуард Мейерхейм (1808–1879) первым ввел в немецкую живопись реальные изображения крестьян и детей. Он вырос в Данциге и в своих картинах изображал жизнь провинциального городка. С сельской жизнью он познакомился, путешествуя по Гарцу, Вестфалии и другим провинциям. Его картины сельской природы и семейные сцены с действующими лицами в старинных костюмах идилличны и сентиментальны. Видно, что художник горячо сочувствует радостям и горестям простых людей. В его полотнах преобладает ясность, сочность колорита и чистота настроения. Картины Мейерхейма пользовались большим успехом и известностью в Германии.

Габриэль Макс, сын скульптора Иосифа Макса, родился в 1840 году в Праге, учился в Пражской и Венской академиях, а с 1863 года – у Пилоти в Мюнхене. Макс – созерцательный художник в живописи. Он психологически разрабатывает меланхоличные и лирические настроения, мысли, напоминающие о смерти и тлене. Колорит у него гармоничный и нежно-мягкий. Нередко Макс выступал как символист, но его аллегорические фигуры столь же реальны, как и прочие действующие лица. Примером этого может служить его картина «Вивисектор».

При обработке исторических сюжетов Макс не искал исторические типы, а обходился небольшой группой натурщиц и натурщиков. Одна и та же головка у него фигурирует на целом ряде картин. Правда, головка натурщицы подобрана очень удачно, в ней много чистоты, непосредственности и какого-то кроткого недоумения. Последователей у Макса не было.

Его картины очень ценились любителями, тем более что писал он сравнительно мало. Из его утонченных, частью очень трогательных и потрясающих картин интересны «Мученица на кресте», «Монахиня», «Сестры милосердия», «Каждую ночь во сне», «Обезглавленная Гретхен», «Мнимоумершая Юлия», негармоничная по краскам «Невеста льва» (по Шамиссо), «Агасфер», «Христос, воскрешающий умершую». Габриэль Макс был профессором Мюнхенской академии.

Ганс Макарт (1840–1884) в свое время был уволен из Венской академии как лишенный таланта. В 1859 году он поступил к Пилоти в Мюнхене и еще учеником проявил большой талант в колорите.

Особенно блестящи и оригинальны краски в его фресках семиметровой длины «Чума во Флоренции» («Семь смертных грехов»), которые вызвали острую критику.

В 1869 году он поселился в Вене и начал многостороннюю деятельность в своей мастерской, построенной за государственный счет.

Вскоре появились превосходные по блеску красок обе картины «Изобилие» («Дары земли и моря»), затем в 1873 году богатая фигурами, но бедная по мысли «Присяга перед Катариной Корнаро», рисунок для занавеса городского театра в Вене, роскошная «Клеопатра». После зимы 1876 года, которую художник провел в Египте, появились античная «Прогулка по Нилу», «Въезд Карла V в Антверпен», «Пять чувств», замечательная ландшафтом «Охота Дианы», «Купающиеся женщины» («Лето»), чисто фантастическая роскошная картина с удивительным колоритом. В 1882 году им были написаны три картины для потолка в парадном зале Венской ратуши («Современная Вена»).

Франц фон Штук (1863–1928) был многообещающим талантом. Вначале он получил известность благодаря своим иллюстрациям в журналах. Первая его картина называлась «Страж Рая».

С тех пор он прекрасно передавал то грацию, то ужас легенд. Иногда он изображал Сатану в виде привидения, выходящего из темноты: иногда фавнов, вскарабкавшихся на дерево или дерущихся, иногда наяд, слушающих игру пастуха на флейте: кентавров, скачущих по лугам. В его «Дикой охоте» ночные призраки с Сатаной во главе выезжают из темноты на скелетах животных с откинутой головой и оскаленными пастями.

С замечательной поэтичностью Штук передавал содержание немецких сказок с заколдованными принцами и принцессами.

На картине «Грех» изображена прекрасная женщина со страшным и манящим взором, которую обвивает змея; «Сфинкс» – полузверь, насмерть сжимающий в объятиях тело юноши, не разрешившего роковой загадки; «Люцифер» – олицетворение зла; и «Война» – страшный призрак которой тащится на исхудалом коне по телам жертв, павших в бою. Все эти полотна исполнены мастерски, но являются плодом болезненного воображения художника.

Изображение Христа в мировой живописи переживало несколько этапов. В конце XIX века Христа начали писать в современной обстановке, пытаясь связать религию с современностью, школу с результатами французского реализма.

Но изображение Христа в виде западного еврея XIX века нелепо. Уде почувствовал это и вместо современного иудея начал писать современного Христа. Уде родился в 1848 году в Волькенбурге в Саксонии, был на военной службе, которую оставил ради живописи. Он учился в Мюнхене, потом в Париже у Мункачи и поначалу писал рыцарей, подражая колориту Макарта. От пребывания в Париже остались картины «Певица» и «Семейный концерт». Его миросозерцание изменилось во время пребывания в Голландии.

Первой библейской картиной Уде, написанной на пленэре, была «Нагорная проповедь». Христос, усталый и измученный, проповедует, сидя на скамье, в поле. Вокруг дети и женщины благоговейно слушают его. Вдали, на холме, деревушка. Вся сцена освещена косыми лучами вечернего солнца.

Каждое произведение Уде отличается сердечностью, мягкостью. Его Христос – воплощенная любовь к человечеству, Мария – средоточие материнской любви. В «Нагорной проповеди» мастерски изображены наивное смирение, набожность, внимание, с которым слушатели стараются вникнуть в смысл слов проповедника. Но лучше всего удается Уде изображение детей с блестящими доверчивыми глазами и лепечущими губами.

<…>

Творчеству Уде много подражали за границей, особенно Скредсвиг, Эдельфельт, Дермитт, Беро и др. В Германии же только Фирле и Герман Нойгауз делали более или менее удачные попытки в стиле Уде. Остальные изображали библейские сюжеты в поэтически-сказочной обстановке.

Во второй половине XIX века Мюнхен оказался центром нового искусства. Сюда съезжались сильные молодые таланты, которые постоянно самосовершенствовались, изучали новое в искусстве. Один из них – Бруно Пигльгейм (1848–1894). Он не поддался новому направлению, но в то же время изображал действительность без подражания старым мастерам.

Впервые на него обратили внимание после появления картины «Moritur in Deo» – смело и изящно нарисованного ангела, принимающего душу Спасителя. Затем Пигльгейм своим «Распятием Христа» открыл новые горизонты панорамной живописи. Его изображения кентавров, «Положение во гроб», «Слепая», которая идет, опираясь на посох, через ниву, принадлежат к выразительнейшим картинам Германии конца века. В декоративной живописи он занимал одно из первых мест, хотя его работ в этом роде немного.

Каждое произведение Пигльгейма весело, фантастично и оригинально. В них нет академической сухости, всюду царят жизнь, увлечение и радость. Свидетельством тому «Идиллия» – две композиции, изображающие девочку с собакой, и прелестная картина «Любимец».

Герман Каульбах, сын Вильгельма Каульбаха, исторический жанрист, родился в Мюнхене в 1846 году, учился у Карла Пилоти. Его картины отличаются блестящей техникой и особенно превосходной отделкой деталей, как, например, «Людовик XI и его цирюльник Оливье ле Дэн в Перроне» (1869), «Исповедь детей», «Последние минуты Моцарта» (1874) и «Лукреция Борджиа» (1882). Примером его замечательных жанров являются картины «Теперь поймаю», «Маленькая хозяйка» и иллюстрация к известной немецкой сказке о гамельнском крысолове.

Фридрих Август Каульбах, троюродный брат Германа и сын художника Фридриха Каульбаха, был известным жанристом. Источниками сюжетов его картин являлась старогерманская жизнь. Его портреты пользовались большим успехом. Наиболее характерные картины художника «Весна», «Интересная страница» и «Женский портрет».

Людвиг Пассини, популярный акварелист, родился в Вене в 1832 году; учился в Академии, затем путешествовал по Далмации с акварелистом Карлом Вернером, а после этого поселился в Риме. Жанровые сцены на фоне разнообразных зданий Пассини изображал с большим искусством; они отличаются удивительной тонкостью передачи и совершенством колорита. Среди произведений Пассини знатоки выделяют картины «Певчие в церкви» (1870), «Читающий Тасса», «Процессия в Венеции» (1874) и «Продавец дынь в Киоджии». С 1873 года он жил в Венеции. «Беседа» – один из жанров художника.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/8/82/Madame_de_Pompadour.jpg/800px-Madame_de_Pompadour.jpg

Ф. Буше. Портрет маркизы де Помпадур. 1756 год

* * *

Среди европейских художников XIX века было немало талантливых мастеров. Один из них, Ари Шеффер (1795–1858), жанрист и исторический живописец, родился в Дордрехте и был учеником Герена. Вначале он писал в духе французской школы. Ему принадлежали многочисленные жанры и исторические картины серьезного содержания со склонностью к чувствительным и патетическим сюжетам. Позднее, изучив в Голландии Рембрандта и многое у него позаимствовав, Шеффер посвятил себя изображению сцен из Библии или немецких поэтов. Он стал одним из главных представителей романтического жанра. К таким картинам принадлежат его сцены из «Фауста», «Франческа да Римини», «Христос Утешитель», «Плач Христа об Иерусалиме» и несколько батальных картин для исторического музея в Версале. В 1862 году ему воздвигли в родном городе бронзовую статую.

Изображения животных сэра Эдвина Ландсира (1802–1873) пользовались огромной популярностью. Он наделял животных человеческими свойствами, представлял их в облагороженном, идеальном виде.

Количество произведений Ландсира очень велико, и они принесли ему славу и богатство. Лучшие из них принадлежат периоду 1840–1850 годов, как, например, известный портрет ньюфаундленда. Собака была любимым предметом изображения Ландсира; также он изображал овец, коз, оленей среди шотландской природы. Лошадей он писал редко, но всегда с замечательным пониманием. По его рисунку отлиты львы колонны Нельсона.

Своеобразный талант Альбрехта Адама (1786–1862), сухого и правдивого реалиста, был чужд классическим теориям. В 1800 году, когда французские войска проходили через Нёрдлинген, он был учеником кондитера. Альбрехт ушел вслед за войсками и вскоре начал изображать военные эпизоды, имевшие большой успех.

В возрасте 62 лет он участвовал в Итальянской кампании 1848 года. Его картины – беспристрастные, точные и спокойные документы, в которых разнообразно и неутомимо описана жизнь войска во время войны. Особенно живо он изображал лошадей во время битвы, в конюшне, на параде. Лучшими по колориту были его последние картины, например «Битва под Москвой».

После смерти художника осталось 85 листов с изображением военных сцен из 1812 года, изготовленных для принца Евгения Богарне. «Voyage pittoresque militaire» (120 листов). 16 картин битв, исполненных для герцога Макса Лейхтенбергского и др.

Йозеф Исраэлс (1824–1911) относился к блестящим представителям голландской школы живописи. Его «Памлет» и «Аарон» характеризовали художника как исторического живописца. Но Исраэлс поселился в деревушке близ Гаарлема и отдался жанру. Превосходна его картина «Труженики моря, вытаскивающие якорь». Исраэлс по праву считался одним из лучших жанристов Европы.

Михай Мункачи (1844–1900) – очень крупный европейский талант, ученик Адама, Клауса и Вотье. Одна из известнейших его картин – «Последние часы осужденного». Не менее известно другое его произведение – «Христос перед судом Пилата», грандиозная композиция с энергично написанной головой Христа. К сожалению, Мункачи в возрасте 50 лет заболел острым психическим расстройством и был помещен под надзор психиатра.

* * *

В развитии европейской живописи конца XIX века наступил новый этап, связанный со становлением символизма.

Примером символизма в живописи является картина художника Леемпольса «Земной жребий и человечество», которая экспонировалась на всех крупных выставках Европы. Она была представлена и в Парижском Салоне в 1897 году. Перед этой картиной в залах дворца на Марсовом поле стояла толпа зрителей, пытавшаяся понять, что изображает это море человеческих рук, протянутых к странному лику, появившемуся на небесах. Фантастику вплоть до рубежа XIX–XX веков можно было увидеть в основном в книжных иллюстрациях, однако впоследствии это начало перешло и в живопись.

Александр (Саша) Шнайдер (1870–1927), художник-символист, рисовальщик, литограф и гравер, родился в России, провел там раннее детство, а затем переехал в Дрезден. В 1889 году он поступил в Дрезденскую академию, которую оставил через три года.

Его работы отличаются серьезностью, зрелостью замысла и передачи, оригинальностью фантазии. В религиозных сюжетах он находил новые идеи и придавал им новые и особенные формы. Полна потрясающего драматизма и глубокого внутреннего чувства композиция «Христос в аду», напоминающая манеру «Свидания» Микеланджело, где Иуда встречается со Спасителем на Страшном суде.

В «Иуде Искариоте», служащем как бы дополнением к первой картине, художник изображает предателя уже несущим наказание.

Он ступает по раскаленным монетам, в терниях, постоянно видя призрак креста и ангела-мстителя. Композиции Шнайдера полны мистической загадочности. Масляными красками Шнайдер не пишет, работая в так называемой черно-белой манере.

Новым способом изготовления иллюстраций стала цинкография. Образцом этой техники иллюстрации стал рисунок известного художника Христиана Вильгельма Аллерса, изображающий сцену за кулисами во время представления «Орлеанской девы» Шиллера в театре герцога Мейнингенского. Аллерс славился как автор многих альбомов. Другой живописец-рисовальщик Генрих Лоссов тоже издал немало альбомов, где не только штрихи карандаша, но и места, тронутые растушевкой, превосходно передавались при печати. Лоссов писал также масляными красками сюжеты из эпохи рококо.

V

Под скандинавским искусством подразумевают творчество художников трех народов: датчан, шведов и норвежцев. Долгое время искусство скандинавских стран не занимало ведущих позиций в европейской культуре. Живописцы и граверы нередко шли по следам мастеров Парижа и Мюнхена. Однако с течением времени их живопись, архитектура и скульптура становились все более своеобразными.

Крупнейшим талантом Скандинавского полуострова был Андерс Цорн (1860–1920), превосходный жанрист и портретист, часто экспонировавший свои произведения на выставках Парижа. Это был талант первой величины. Портреты его жизненны, жанры безыскусственны и интересны. Но и в нем чувствовалось стремление к подражанию французам, особенно в том, что им писано на пленэре. Картина «Туалет» выставлялась в парижском Салоне.

VI

Когда в Париже решили возводить здание новой Оперы, талантливый архитектор Гарнье обратился к стилю французского Возрождения и создал сооружение, послужившее образцом построек в Вене, Дрездене и др. Стиль «Ренессанс» был разработан превосходно и отразился на всех деталях здания. Только зал для зрителей страдает излишним обилием позолоты, эффект от которой стал еще больше в 1890-х годах, когда газовое освещение заменили электрическим.

Размеры театра грандиозны: 192 метра в длину, 140 – в ширину, 62 – в высоту, и под землей здание уходит вниз на 28 метров.

Если смотреть на здание слева, то внизу находится вход, затем лестница; над входом фойе, которое кольцом окружает зрительный зал. Внизу под зрительным залом вход для абонентов Оперы. Сцена занимает огромное пространство и снизу и сверху: вверху танцевальное фойе, потом зал кордебалета и внизу зал для репетиции хоров. Справа, в конце здания, уборные.

* * *

Скульптура в XIX века не дала таких мастеров, как Микеланджело. Новый стиль ваятелей конца XVIII – начала XX веков ярко проявил себя в творчестве знаменитого итальянца Антонио Канова (1757–1822). Он особенно прославился изображением обнаженных женщин, в которых нет простоты и величия античных богинь. Из его произведений особенно интересен мавзолей Клемента XIII, находящийся в храме Святого Петра в Риме. Образцами его обнаженных фигур является работа «Бойцы».

Подражательным можно назвать творчество Иоганна Генриха Даннекера (1758–1841), автора многих превосходных бюстов и знаменитой группы «Ариадна на пантере». В Царском Селе под Петербургом в башне Спасителя стоял прекрасный мраморный Христос этого художника.

Величайшим скульптором XIX века принято считать датчанина Бертеля Торвальдсена (1768 или 1770–1844). Гораздо больше, чем Канова, он чувствовал античную красоту, и его горельефный фриз «Вступление Александра Македонского в Вавилон» представляет собой великолепную подделку под классические работы. Его «Христос» замечателен по своей тонкой экспрессии. Из «античных» скульптур Торвальдсена достойны упоминания «Ясон и Марс» и барельеф «Ганимед, кормящий зевсова орла».

* * *

Готфрид Шадов (1764–1850) содействовал освобождению германской скульптуры от рутины. Особенно хорош его памятник Фридриху Великому в Штеттине и Блюхеру в Ростоке.

VII

Выше было сказано, что Франция при том блеске двора, который ей был присущ, сделалась законодательницей моды. Этикет придворных стал в то же время кодексом приличия в обществе. Мода в XVIII столетии претерпевает самые удивительные изменения. Кавалеры, носившие во времена регентства широко распахнутые кафтаны, вдруг начинают наглухо застегиваться. Фалды кафтана поднимаются все больше и больше, подкладываются китовым усом и, в конце концов, начинают походить на те коротенькие юбочки, в которых пляшут балетные танцовщицы; камзол с годами то начинает удлиняться до колен, то снова поднимается выше, доходя до половины бедра. Парики делаются то огромными, то умеренными. Из Пруссии заносится в Париж мода Фридриха-Вильгельма I: косы с четырехугольным бантиком из черной тафты на конце; иные франты, не довольствуясь одной косой, заплетали две и более. Каждое сословие установило свой парик. Потом стали причесывать свои волосы, как парики, и их пудрить. Ассортимент туалета, состоявший из перчаток, часов, шпаги и трости, увеличился еще табакеркой, так как нюхать было высшим признаком порядочности.

К концу столетия появляется фрак – изменившийся кафтан, фалды которого отворочены наружу; карманы с боков исчезают, ворот делается узеньким, стоячим.

Разные формы фраков в революционную эпоху конкурировали с большим или меньшим успехом друг с другом. Парижане проделали ряд самых невозможных попыток для того, чтобы создать целесообразный костюм. Иногда переднюю часть фрака они спускали до бедер, иногда находили удобным окончить ее возле грудной кости; фалды росли, удлинялись, заострялись; потом вдруг опять сделались коротенькими и круглыми. Парики к концу столетия исчезли, и вместо них записные франты распустили вдоль щек густые космы из собственных волос. Наполеон, вступив на престол, выстригся чуть не под гребенку, и все, разумеется, последовали его примеру.

Конечно, еще большим изменениям подвергался женский костюм. Фижмы, появившиеся в начале XVIII столетия, в подражание англичанкам, скоро увеличились до необычайного размера – семи футов в диаметре. Сделанные из туго накрахмаленного полотна, они потребовали особенного каркаса из тростниковых и стальных обручей и распорок из китового уса, потребление которого усилилось до того, что в 1722 году Нидерланды назначили субсидию – 600 000 флоринов обществу китоловов, так как торговля усом становится с каждым днем прибыльнее. Духовенство приходило в ужас от таких антихристианских затей. Аббаты говорили не только проповеди, но печатали даже брошюры. Затем появилась масса всевозможных сочинений, так как дамы, сперва несколько сдерживаясь, довели, наконец, пружины до грандиозных размеров. Косметикой пользовались очень усердно, и леди Монтегю писала из Парижа, что местные красавицы очень противны: «Их взбитые волосы походят на облако, а ярко нарумяненные щеки делают их похожими не на людей, а на ободранных телят». Каблуки дамы носили иногда в 10 дюймов высоты и очень сожалели, когда эта мода прошла. Названия материй и фасонов были самые удивительные, на какие способны только француженки. Уборка волос превзошла все, что дало по этой части человечество до конца XVIII столетия; парикмахер маркизы де Помпадур имел 200 000 ливров годового дохода. Прическа, сперва поднявшаяся на фут, доросла наконец до того, что стала в восемь раз больше головы. Чтобы удержать волосы на этой высоте, их подбирали подушками, на проволоке и на китовом усе. Приготовленная искусным парикмахером копна волос поступала в ведение модисток, которые убирали ее павлиньими и страусовыми перьями, шнурами, жемчугом и цветами. Прическа а-ля Минерва имела вид шлема с плюмажем; а-ля Виктория представляла солидный куст из лавровых и дубовых ветвей.

Мария-Антуанетта изобрела не менее замечательную куафюру: тут были горы, долина, ручьи из серебряного глазета, леса и парки; иногда на голову сажали корабль с полными снастями и даже с пушками.

Болезнь королевы, от которой у нее вылезли все волосы, положила предел этим токам; она завела низенький кудрявый паричок, весь двор нарядился так же, и огромные прически исчезли бесследно. К концу 80-х годов появились у дам тросточки и лорнеты; они также стали нюхать табак и завели изящные табакерки.

Эпоха террора в самый разгар революции нисколько не смутила парижанок, и они на следующий же день после казни Шарлотты Корде нацепили на себя чепцы и шарфики, которые были запрещены республиканским правительством. Введя «нормальное» правление, французы решили ввести нормальный костюм; Луи Давид заявил прямо, что всевозможные одежды должны быть заменены античным плащом, сандалиями и туниками, равно как для мужчин, так и для женщин.

В 1793 году в аллеях Люксембурга стали появляться барыни, одетые под стиль Аспасии, Фрины и Лаисы, а кавалеры – под Алкивиадов и Ахиллесов. Надо правду сказать, что женский костюм был бесспорно красив и изящен, хотя решительно не шел ни к климату, ни к условиям жизни.

Современник описывает таким образом красавицу Тальен, явившуюся на большой бал в оперу: «Она была в белом атласном платье греческого стиля, с голубым, шитым золотом передником римского образца, завязанным сзади золотыми кистями, с красным шарфом вокруг талии. Ее прелестные руки, обнаженные до плеч, были украшены шестью жемчужинами и бриллиантами в браслетах; ноги были обтянуты шелковым трико телесного цвета, ступни и икры обвиты лентами от сандалий, платье было приподнято с обеих сторон до колен бриллиантовыми пряжками, так что через прорез мелькала нога; серьги, ожерелье на плечах, перстни, украшения на голове – все сияло камнями необычайной цены; наряд этот произвел общую сенсацию».

Такой костюм не мог приобрести права гражданства, через несколько месяцев он исчез, но следы его в дамском туалете остались. Стремление к простоте заставило покинуть шнуровку, сузить, насколько возможно, юбку, уничтожить рукава и подпоясывать талию под самой грудью. Во времена консульства костюмы стали делаться из более плотных тканей; поверх легкого античного платья надевали меховые шубки, куафюры приняли античный вид. Изменяясь сообразно с климатическими условиями – в 1811 году костюм до того отделился от всякой естественности, что стал положительной карикатурой, – талия поднялась так высоко, что непосредственно от нее открывался шейный ворот, от этого коротенького лифа шла узенькая юбочка, далеко не доходившая до полу.

Наконец, убедившись в невозможности носить такое безобразие, снова решились взяться за корсет, и талия спустилась на свое обычное место.

XIX столетие упростило мужской костюм, хотя и низвело его до степени крайне некрасивой одежды. Только на парадных придворных балах еще является блеск и роскошь прошлого столетия: чулки, башмаки и шитые золотом камзолы. К шестидесятым годам совершенно исчезли цветные сюртуки и фраки, а новое их возрождение едва ли привьется. Дамская мода не менее подвержена изменениям, как и прежде, варьируясь каждые пять лет. Необычайные кринолины шестидесятых годов, напоминавшие блаженную эпоху проповедей аббатов, исчезли, вероятно, только временно. Отличительной чертой направления моды XIX века нужно считать большую свободу, чем когда-нибудь, в стиле. Блестящие портные-художники (Лаферьер и Ворт) нередко заимствуют мотивы и детали из костюмов отдельных национальностей, даже древних египтян. Вопрос же о целесообразности одежды оставлен в стороне и в положительном смысле, конечно, никогда решен не будет ввиду опять-таки того принципа, что с красотой человеческий глаз примирится скорее, чем с удобством.

11

Искусство России XVIII-XIX веков

В ЭТОЙ ГЛАВЕ

Первые художники

• Самыми первыми русскими художниками были иконописцы.

Блистательный век Екатерины и его наследие

• Екатерина II основала Эрмитаж и открыла Академию художеств.

Расцвет русского искусства

• Живописцы молодого поколения быстро перерастали академические требования, и их картины свидетельствовали о стремительном развитии русской живописи.

Пейзажисты, графики, иллюстраторы, декораторы

• Русский пейзаж в последнюю четверть XIX века представлен целой плеядой замечательных художников. Отдельным видом русской живописи было декораторское искусство.

I

Самыми первыми русскими художниками были иконописцы, заимствовавшие технику письма у греческих мастеров церковной живописи, которые появились на Руси после введения христианства. Наиболее древние, так называемые каппонийские, иконы находятся в библиотеке Ватикана. Они были подарены Петром I греческому священнику Фокасу. Священник продал их в Рим маркизу Каппони, от которого они попали в Ватикан. Эти иконы подписаны Андреем Ильиным, Никитой Ивановым и Сергеем Васильевым.

Первый художник, биография которого дошла до нас, был монахом Киево-Печерской лавры. Олимпий (Алипий) жил в XII веке и был причислен церковью к лику святых. В Патерике есть его житие, и там говорится, что он «был предан своими родителями в научение иконного изображения греческим мастерам, расписывавшим в княжение Всеволода Ярославича Печерскую киевскую церковь». Когда греки украшали мозаикой алтарь, Алимпий имел видение. Он увидел светозарную икону Богоматери, из уст которой вылетел светлый голубь и влетел в уста Иисуса, изображенного мозаикой. Чудо это видели и некоторые присутствовавшие во храме. Видение так повлияло на юношу, что он постригся в монахи. Став профессиональным иконописцем, он весь свой заработок делил на три равные части: одну отдавал монастырю, другую нищим, а третью оставлял себе на материалы. Некоторые из своих работ он писал после небесных знамений, поэтому впоследствии его причислили к лику святых.

В начале XV века появился знаменитый монах-живописец Андрей Рублев, расписавший церковь Благовещения во Владимире-на-Клязьме и Благовещенский собор в Московском Кремле. Работы Рублева считаются превосходнейшими произведениями: по постановлению Стоглавого собора (1551) они стали обязательными образцами для подражания.

Во второй половине XVI века при Иване Грозном вместе с архитекторами на Русь приглашали скульпторов, серебряников и живописцев. Царьградский патриарх Арсений, посетивший Москву в царствование Федора Ивановича, упоминал об отличных иконах, которые он видел в покоях царицы Ирины, в том числе много мозаик русского происхождения.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/7/7b/Catherine_II_by_D.Levitskiy_%281787%2C_Ulyanovsk_museum%29.jpg/800px-Catherine_II_by_D.Levitskiy_%281787%2C_Ulyanovsk_museum%29.jpg

Д. Г. Левицкий. Портрет Екатерины II. 1787 год

Ни царь Борис, ни даже Алексей Михайлович не учили собственных светских художников. Петр Великий решил дать художникам такое же образование, какое получали шкиперы или корабельщики: в его царствование способные юноши стали ездить учиться за границу. Среди этих художников были Матвеев, Никитин, Захарьин и Меркурьев.

Особенно способным был Андрей Матвеев (1701–1739). Именно о нем рассказывали, что тринадцатилетним мальчиком он пытался начертить профиль царя во время обедни в новгородском Софийском соборе. Государь заметил его, посмотрел на его каракули и взял с собой в Петербург. Возвратился Матвеев в Россию уже в царствование Анны Иоанновны и получил от нее звание гофмалера.

Сохранилось несколько его произведений, которые свидетельствуют о большом даровании художника.

В Петропавловской церкви в Петербурге были его образа, некоторые картины были представлены в галерее Академии художеств, в том числе портрет императора Петра.

В царствование Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны в Россию приглашалось множество иностранных живописцев для росписи церквей и дворцов. Им поручались также портреты высочайших особ. В России работали прекрасный портретист Пьетро Ротари (1707–1762), Стефано Торелли, тоже портретист, Лагрене, художник, писавший аллегорические и мифологические сюжеты, братья Грооты, немецкие живописцы Георг Кристоф (1716–1749) и Иоганн Фридрих (1717–1801).

II

Екатерина II, также приглашавшая из-за границы талантливых зодчих и художников, основала Эрмитаж и открыла Академию художеств.

Проект основания Академии, составленный Иваном Ивановичем Шуваловым, был утвержден за несколько лет до ее вступления на престол. На содержание профессоров и учеников от казны было положено шесть тысяч рублей в год. Появление Академии стало если не отправной точкой для возрождения русского искусства, то серьезной школой для национальных художников.

Русские таланты появлялись и до основания Академии. К их числу принадлежал Дмитрий Григорьевич Левицкий (около 1735–1822), автор известного портрета Екатерины II Законодательницы. Таким же талантливым художником был Гаврила Козлов, первый русский профессор Академии.

Антон Павлович Лосенко (1737–1773) оказал несомненное влияние на последующих художников, даже на Брюллова и Бруни. Родители Лосенко были русскими, но его отец переселился на Украину, где занимался поставками и подрядами для армии.

В 1744 году регент придворного певческого хора, объезжавший Малороссию и набиравший мальчиков с голосами, был поражен прекрасным голосом маленького Антона. Мальчик к этому времени был уже сиротой. Вскоре он попал в Петербург и был замечен императрицей Елизаветой, любившей хоровое пение. Но, занимаясь в хоре, он и его товарищи Головачевский и Саблучев нашли время учиться рисованию у художника Аргунова.

В переходном возрасте их голоса изменились, и они ушли из хора. Юноши стали обучаться у Аргунова, крепостного художника графа Шереметева. Учеба продолжалась более пяти лет, и ее результатами стали портреты и другие картины. Их представили на суд императрице, которая приказала зачислить юношей «подмастерьями живописи» в Академию художеств.

Лосенко поступил в ученики к портретисту Ротари, написал удачный портрет Сумарокова и через полтора года был послан за границу с годовым содержанием в триста пятьдесят рублей. В Париже он пробыл два года, написал несколько портретов под руководством Рету и картину «Чудесный лов рыбы». Материальное положение Лосенко было настолько хорошим, что, уезжая в 1762 году из Парижа, он подарил своему профессору 120 рублей и ехал не морем, а через Нидерланды и Германию в собственной коляске.

«Чудесный лов рыбы» произвел в Академии огромное впечатление, и совет отправил Лосенко за границу еще на четыре года. В Париже он попал в мастерскую Вьенна, учителя Давида. Вьенн отправил Лосенко в натурный класс. Несмотря на усердные занятия, на конкурс он допущен не был. Но его программная работа «Принесение Исаака в жертву» была выполнена не хуже, чем картины других учеников.

Получив первую медаль от парижской Академии, молодой художник направился в Рим для изучения античных мастеров и копирования Рафаэля.

Там была написана картина «Каин и Авель», появившаяся на выставке в Петербурге в 1770 году.

К этому времени Лосенко возвратился в Россию и был назначен профессором Академии. Здесь он завоевал любовь своих учеников, усердно работая вместе с ними в этюдном классе. Вскоре Лосенко стал директором Академии. Служба в Академии, занятия с учениками, составление курсов анатомии и антропометрии, наблюдение за Эрмитажем подорвали его слабое здоровье, и он умер в ноябре 1773 году в возрасте 36 лет.

Наиболее талантливыми учениками Лосенко были Акимов и Угрюмов.

Иван Акимович Акимов (1754–1814) вначале учился у иностранных профессоров, а затем у Лосенко, от которого он перенял простоту драпировок и правильный рисунок. Как раз в год смерти своего учителя он получил первую золотую медаль и был отправлен за границу. В 1800 году он был утвержден директором Академии и умер в 1814 году в возрасте шестидесяти лет, завещав Академии свои работы и пятнадцать тысяч рублей на стипендии бедным ученикам.

Григорий Иванович Угрюмов (1764–1823) увлекался огромными композициями и любил рисовать фигуры больше их натуральной величины. Он пользовался огромным успехом среди современников благодаря возвышенной классической условности, с которой он трактовал исторические сюжеты. Его лучшими картинами считаются две огромные композиции, исполненные в конце XVIII века по заказу императора Павла Петровича для Михайловского замка, – «Взятие Казани» и «Венчание Михаила Федоровича Романова на царство».

На первой картине изображен казанский хан в горностаевом халате, неловко склонившийся у ног белого коня царя Ивана, который, кажется, вот-вот раздавит его своими копытами. На Грозном фантастическая корона; позади хана стоят его жены, похожие на переодетых турчанками фрейлин. Парная ей картина, изображающая венчание Михаила на царство, несмотря на свою театральность, все же кажется естественнее. Обе картины громадны – до четырех с лишним метров в высоту и более двух метров в ширину.

Прекрасным последователем Левинского был Владимир Лукич Боровиковский (1757–1825). Он родился в Миргороде и первые уроки живописи получил, вероятно, от местных миргородских иконописцев.

Выйдя в отставку в чине поручика, Боровиковский начал изучать натуру. Местный предводитель дворянства Капнист заказал ему несколько аллегорических картин. На них должны были быть изображены Петр I и Екатерина II. Картины предназначались для украшения комнат, в которых должна была остановиться императрица во время путешествия по Украине. Императрица обратила внимание на талант поручика и посоветовала ему поступить в Академию. Боровиковский приехал в Петербург, где учился у Лампи, а затем у Левицкого.

Он написал множество портретов, в особенности членов императорского дома, и немало образов. Боровиковский также славился как художник-миниатюрист.

Одновременно с развитием портретной и исторической живописи развивалась живопись пейзажная и перспективная. Представителями перспективной живописи являются Алексеев и Матвеев.

Федор Яковлевич Алексеев (между 1753 и 1755–1824) считается одним из первых перспективных художников в России. Его называли русским Каналетто: картины этого художника Алексеев копировал в Венеции, когда Академия направила его учиться. По возвращении из-за границы Алексеев служил декоратором императорских театров, ездил по предписанию императора Павла для зарисовки видов русских городов, а с 1803 года стал профессором Академии.

Федор Михайлович Матвеев (1758–1826), который учился сначала в Академии художеств, затем у иностранных художников в Риме, прославился красивыми швейцарскими и итальянскими ландшафтами.

Первые элементы жанра в русской живописи появились в картинах Алексея Гавриловича Венецианова (1780–1847), автора многих сцен из крестьянского быта. В его произведениях заметна некоторая слащавость, свойственная западному искусству XVIII века. Тем не менее в крестьянских типах Венецианова много искренности и теплоты.

Последователем Лосенко был Алексей Егорович Егоров (1776–1851), любимый ученик Угрюмова, прозванный императором Александром I знаменитым. Детство его было довольно трудным. Он родился в улусе калмыцкой орды, бежавшей в китайские владения. Захваченный казаками, посланными в погоню за ордой, Алексей малолетним ребенком был доставлен в Москву и сдан в воспитательный дом.

Впоследствии он поступил в Академию художеств. За границей Егоров изучал Рафаэля и, будучи глубоко религиозным по натуре, впал в мистицизм. Принимаясь за обработку библейского или евангельского сюжета, Егоров готовил себя к работе постом и молитвой.

Во сне он нередко видел фантастические композиции, которые затем переносил на бумагу. Он никогда не писал портретов. Произведения Егорова ценились дорого. Еще учеником он продавал в Риме свои эскизы за своеобразную плату – сколько уложится на площади рисунка золотых монет. Работы его кисти украшали петербургские церкви: академическую, Казанский собор, Таврическую церковь, Конюшенную, Сенатскую, Вознесенскую и др.

Его современником был Василий Козьмич Шебуев (1777–1855), ученик Угрюмова. Когда Шебуева послали в Италию, он увлекся Леонардо да Винчи и, подобно итальянскому художнику, занялся пластической анатомией; впоследствии Шебуев издал обширный курс антропометрии. Его любимым сюжетом была Тайная вечеря. Огромная картина на этот сюжет была им написана для собора в Тифлисе, но послали туда только копию.

Особенно славился Шебуев прекрасным расписыванием плафонов. В актовом зале Академии художеств на потолке им был написан Аполлон, несущийся на колеснице по облакам со своею свитой: в церкви Царскосельского дворца – колоссальный плафон, восхищавший императора Александра I.

К ученикам Угрюмова и Левицкого принадлежит также Орест Адамович Кипренский (1782–1836). Кипренский, бесспорно, один из лучших портретистов начала XIX века. Во время пребывания в Италии его звали русским Ван Дейком, а его картины в галерее Уффици висели рядом с произведениями Веласкеса, Дюрера и Леонардо да Винчи.

Кипренский был уроженцем села Маза Нежинская Ораниенбаумского уезда. Он был незаконным сыном помещика А. С. Дьяконова, записанным в семью его крепостного А. К. Швальбе. Получив вольную, он учился в Академии художеств. При поступлении ему дали фамилию Копорский (по названию крупного села недалеко от места его рождения), но впоследствии она была изменена на Кипренский. В Италии Кипренский был два раза: в 1816 году и в 1828 году. К этому периоду относится его превосходный портрет знаменитого датского скульптора Торвальдсена. Хорошо известна его картина «Молодой садовник».

Александр Осипович Орловский (1777–1832) был широко известен как рисовальщик и живописец. Он родился в Варшаве и был поляком по происхождению. Орловский был чуть ли не самым модным художником 20-х годов XIX века. Не было коллекционера, который не старался бы приобрести жанровую или батальную пастель Орловского.

Учился он у де Гурдена в Варшаве и впоследствии получил звание академика. Орловский обладал бесспорным талантом, живо схватывал даже русские народные сцены. Но в рисунке он был слаб и, неплохо передавая, например, ритм движения лошади, плохо знал ее анатомию. Орловский писал и пейзажи. Его влияние на развитие русской живописи несомненно: он создал жанр, традиции которого впоследствии продолжали Сверчков, Петр Соколов и др.

Сильвестр Феодосиевич Щедрин (1791–1830) считается одним из лучших живописцев начала XIX века. Он учился у своего дяди, художника Семена Щедрина, а затем в Академии. По окончании курса был послан за границу и вскоре стал адъюнкт-профессором Академии по классу пейзажной живописи.

Щедрин выбирал мотивы пейзажей с большим вкусом и тщательно их выписывал. Получение Щедриным золотой медали совпало с 1812 годом, поэтому он не смог воспользоваться правом заграничного путешествия до 1818 года. Но с этого времени он уже безвыездно жил в Риме и Неаполе и писал пейзажи.

Максим Никифорович Воробьев (1787–1855), прекрасный пейзажист, писал воздушные пространства в реальной манере, его картины лишены условности. Он много путешествовал, был в Палестине, писал черноморские виды и уже в конце жизни посетил Италию. Превосходный преподаватель, Воробьев оказал огромное влияние на последующее поколение художников. Ему очень многим обязаны такие талантливые пейзажисты, как Айвазовский, Боголюбов и Лагорио.

Говорят, что ему первому из художников удалось получить разрешение срисовать внутреннюю часть пещеры Гроба Господня. Воробьев остался в крипте на всю ночь для того, чтобы снять масштаб с архитектурных подробностей пещеры, минуя обходы турецкой стражи. В 1828 году, во время русско-турецкой войны, он был прикомандирован к действующей армии и изобразил местность, служившую театром военных действий.

Василий Андреевич Тропинин (1776–1857), выдающийся русский портретист, был прозван русским Грёзом за грацию изображенных им головок.

Один из основоположников романтизма в русской живописи, Тропинин родился в семье крепостных. В 1798–1804 годах он учился в петербургской Академии художеств, где сблизился с О. Кипренским и А. Варнеком. С 1804 года он попеременно жил в селе Купавка на Украине и в Москве, выполняя обязанности крепостного живописца и просто хозяйственные поручения помещика.

Только в 1823 году Тропинин был освобожден от крепостной зависимости. Получив звание академика, он с 1824 года поселился в Москве.

В картинах Тропинина сочетались жанр и портрет («Кружевница», «Гитарист», 1823). Позднее в творчестве Тропинина все отчетливее находит отражение атмосфера романтизма, однако интерес к жанру, своеобразному бытописательству ощутим во всех его работах без исключения.

Федор Антонович Бруни (1799–1875) – живописец, гравер, впоследствии ректор и живописец Академии художеств. Прекрасно подготовленный своим отцом, художник в одиннадцать лет поступит в Академию, где занимался в классе Шебуева.

В 1818 году, не дожидаясь конкурсного испытания, он отправился в Италию за собственный счет и поселился в Риме. Здесь он скопировал рафаэлевские фрески «Изгнание Эледора из храма» и «Галатею». Затем создал самостоятельную композицию «Смерть Камиллы», принесшую ему громкую славу. Художнику не было еще и двадцати двух лет когда «Моление о чаше» окончательно утвердило за ним имя мастера.

В середине 1830-х годов он получил звание профессора и уехал в Петербург для росписи Исаакиевского собора. Три года он занимался в классах Академии, написал известную картину «Мадонна», выполнил несколько заказов для церквей и снова уехал в Италию. Там он завершал работу над композицией, изображающей «Медного змия».

«Медный змий» считается наиболее известным произведением художника. Оно было начато им в Риме после появления «Помпеи» Брюллова, принесшей славу его товарищу по Академии. Бруни задумал написать произведение еще более колоссальное, по крайней мере по размерам. В центре картины представлен Моисей в рыжем хитоне и красной мантии: он указывает жезлом на медного змия, воздвигнутого на вершине порфировой колонны. Рядом с ним Аарон в полном облачении, сзади видны священники в белых одеждах.

Змеи падают с неба, обвиваются вокруг евреев, жалят их и, убив одних, переползают к другим. Из фигур особенно интересна молодая женщина, изображенная слева на переднем плане, склонившаяся над умирающим ребенком, старуха, прислушивающаяся к биению сердца умершей дочери, женщина, принесшая своего ребенка под защиту змия. В центре картины – мощно выписанная фигура мужчины-атлета, который корчится в страшных муках, обвитый огромной змеей. В этой фигуре чувствуется влияние античного «Лаокоона». Желание Бруни превзойти Брюллова так и осталось неисполненным, однако картина была куплена у художника за десять тысяч рублей.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/8/86/Kiprensky_Donskoi.JPG

О. А. Кипренский. Дмитрий Донской на Куликовом поле. 1805 год

III

На Карла Павловича Брюллова (1799–1852) долгое время смотрели как на художника, открывшего новый период в истории русской живописи. Вернее, он завершил тот период, который продолжался целое столетие. Основание Академии, подготовка национальных художников создали почву для самостоятельного развития русского искусства. Карл Брюллов замыкает целую плеяду художников, которые в короткий срок преодолевали путь, пройденный западным искусством в течение нескольких столетий.

Брюллов был наиболее талантливым представителем живописи того времени. Превосходный техник, он возвысился до мастерства величайших художников, например в «Распятии» и некоторых портретах. Однако его сюжеты из русской истории отзываются наивностью и почти совсем лишены русского духа. Например, в неоконченной картине «Осада Пскова» Брюллову не удалось соблюсти точность исторических деталей.

Родился Брюллов в 1799 году в Петербурге. Его отец был художником-миниатюристом и привлекал сына к рисованию с самого раннего возраста. В десять лет он поступил в Академию, где вскоре стал одним из первых учеников. Преподавателем Брюллова был Егоров, восхищавшийся чистотой античного штриха, которой обладал юноша. Товарищи нередко просили его доработать их рисунки, и он по ночам правил выкраденные из классных комнат этюды.

Когда наступило время конкурсов, молодой художник проявил умение создавать из сухих поз академических натурщиков аллегорические картины.

В 1819 году он получил малую золотую медаль именно за такой этюд, превращенный им в «Нарцисса, смотрящегося в воду». К этюду он приписал пейзаж, для которого сделал эскизы в Строгановском саду на Черной речке, и, кроме того, изобразил в воздухе Амура.

В 1821 году Брюллов получил первую золотую медаль за картину «Авраам и три ангела». Сюжет этот был предложен академическим советом для испытания сил молодых художников.

Несмотря на талант, молодой художник, конечно, не стал отступать от образцов французской школы XVIII века.

Классический профиль ангелов, плащ Авраама, драпирующийся условными складками, отсутствие археологических деталей в обстановке, окружающей библейского патриарха, не украшали эту работу, хотя миловидность ангелов, благородство типа Авраама и добросовестно выписанный пейзаж искупали некоторые недостатки этой композиции.

Общество поощрения художников оценило дарование Брюллова как «необыкновенное» и постановило отправить его за границу. Общество снабдило Брюллова инструкцией, в которой требовало, чтобы он писал в Петербург о своих впечатлениях от европейских галерей. Брюллову было рекомендовано заняться серьезным чтением и изучить языки настолько, чтобы «писать отчеты на диалекте той земли, в которой будет находиться». Маршрут путешествия был такой: три месяца в Дрездене для изучения Корреджо, Рафаэля и Ван Дейка; затем два месяца в Мюнхене и в Италии – в Милане, Флоренции и Риме.

В 1822 году Брюллов вместе со своим братом Александром, архитектором, выехал в Берлин. Осмотрев берлинскую и дрезденскую выставки и пораженный «Сикстинской Мадонной», Брюллов особенно обратил внимание на обдуманность у Рафаэля каждой черты произведения. Картины знаменитого в то время Корнелиуса в Мюнхене понравились ему меньше: он нашел его сухим и условным.

В Риме взгляды Брюллова изменились. Живопись XVIII века показалась ему неинтересной в сравнении с картинами художников эпохи Возрождения. Здесь он завершил свое образование, копируя статуи и фрески Ватикана и работая в натурном классе. К этому периоду относится его «Девушка у фонтана», или «Итальянское утро», – картина, разошедшаяся в России во множестве литографий.

Вскоре Брюллов обратился к целому ряду грандиозных сюжетов: он написал «Юдифь», «Олега у ворот Царьграда», библейские сюжеты, вакханалии. В конце 1824 года он получил заказ написать копию с «Афинской школы» Рафаэля. Одновременно с исполнением заказа он создал четырнадцать портретов и картин. Копирование Рафаэля заняло у Брюллова четыре года.

По окончании этой работы он начал трудиться над «Последним днем Помпеи». Очевидно, этот сюжет был ему подсказан оперой Пачини, имевшей огромный успех в Италии. Задумав композицию, Брюллов съездил на помпейские раскопки, перечитал записки Плиния, скопировал позы найденных под пеплом помпеянцев. Он работал над огромным холстом два года и создал свое лучшее произведение, сохранившее до наших дней весь блеск и свежесть красок.

Художник задался целью изобразить бегство жителей Помпей через Геркуланские ворота. Местность, выбранная Брюлловым для фона картины, – улица, лежащая за городскими воротами в том месте, где ее пересекает кладбищенская улица. В картине сочетаются два освещения: красное от извержения и синевато-желтое, которым осветила первый план сверкающая молния. Французский критик Ленорман, описывая впечатление от картины Брюллова, говорил, что она написана в тон мелодий и цветистых декораций оперы Пачини.

Оппоненты обвиняли Брюллова в том, что у него слишком ярко подчеркнута борьба язычества с христианством. Но вся борьба у Брюллова выражена в том, что изображен христианский священник, спасающий церковную утварь, и языческий жрец, на лице которого выражено отчаяние. Слышались и обвинения в том, что он не соблюдал обстоятельств реального события: все население Помпей было в день катастрофы за городом на празднике, а не теснилось на его улицах.

Никакие замечания критиков и недругов художника не могли затмить блеска его картины. Успех «Помпеи» был громаден и за границей, и в Петербурге. Это была вершина его славы. Слово «гений» раздавалось со всех сторон. Академия преклонялась перед ним, молодые художники считали за честь быть его учениками. Пушкин просил на память его эскизы, Жуковский, Глинка, Кольцов постоянно виделись с ним. Государь и весь двор относились к нему как к придворному художнику. Считалось, что Брюллов открывает собой новую школу русской живописи.

Несмотря на признание и славу, Брюллов стремился вернуться в Италию. Но в Петербурге он получал большое число заказов, дававших ему приличный заработок. Единственным заказом, к которому он отнесся с энтузиазмом, была работа для купола Исаакиевского собора, где надо было написать ряд святых – покровителей императорского дома. Подобно Микеланджело, он был готов расписать целое небо и работал с таким увлечением, что являлся в собор раньше учеников.

От серьезных работ Брюллова отрывали заказы для салонных альбомов. И, отрываясь от «Вознесения на небо Богоматери», которое он писал для Казанского собора, а также огромной композиции «Осада Пскова», Брюллов создавал рисунки из итальянской и турецкой жизни. Иногда художник брался за мифологию и аллегорию: он создал немало красивых эскизов, лучшие из которых – «Диана на крыльях ночи», «Диана и Сатир», «Затмение солнца». В портретах Брюллов показал себя виртуозом и психологом. Особенно хороши его портрет Кукольника и автопортреты, написанные при помощи зеркала. Многие из его работ были изданы в литографиях, в том числе «Эдип и Антигона».

В 1849 году болезнь сердца заставила его уехать из России. На острове Мадера он почувствовал себя лучше, но летом 1852 года в Риме Брюллов скоропостижно скончался и был похоронен на кладбище Монте-Тестачо.

Павел Андреевич Федотов (1815-1852), современник Брюллова, был художником, не получившим профессионального образования. Ему принадлежит всего несколько небольших работ, однако значение его творчества огромно.

Родился он в Москве 22 июня 1815 года в приходе Харитония в Огородниках. У его отца был маленький деревянный домик. Семья была большой, бедной, и дети росли без надзора. Нравы улицы, где жили Федотовы, были патриархальными: соседи жили одной семьей, и дети проводили дни на сеновалах или во дворе. Художник рассказывал впоследствии, что изображенные на его картинах типы и сюжеты являются результатом его юношеских наблюдений.

В одиннадцать лет Федотов поступил в кадетский корпус. Способности у него были блестящие, память необычайная. Начальство смущали только карикатуры на наставников и надзирателей на полях учебных тетрадей.

Став прапорщиком Финляндского полка, он занимался музыкой, переводами с немецкого, писал эпиграммы на товарищей и рисовал карикатуры. Средств у него было недостаточно, но в свободное от службы время он писал карикатуры и портреты, пользовавшиеся успехом.

Оставив службу, Федотов вышел в отставку с пенсией в 28 рублей 60 копеек в месяц. Он на эту пенсию права не имел: она была назначена по особой милости государя Николая Павловича, предполагавшего, что из Федотова выйдет хороший батальный живописец.

Федотов переехал на Васильевский остров, нанял небольшую комнатку и поступил в Академию. С раннего утра он работал над эскизами и этюдами, кутаясь от холода в тулупчик, надетый поверх халата. Работать ему приходилось много: рука была непривычна к правильному рисунку, и Брюллов поначалу думал, что у Федотова нет способностей к живописи.

В Москве семье художника жилось бедно, его все время просили поддержать родных деньгами. Художник высылал родным часть своей пенсии и питался обедом из кухмистерской за пятнадцать копеек, который делил со своим денщиком Коршуновым, солдатом, беззаветно преданным своему офицеру.

На веселый характер Федотова такие обстоятельства не влияли. Он верил в себя и в то, что из него выйдет настоящий художник. В академических классах он изучал батальную живопись под руководством профессора Зауервейда. Федотову сухая академическая школа была не по сердцу, и дома он отводил душу, изображая обыденные жанры.

Эскизы Федотова случайно увидел Иван Андреевич Крылов. Он написал художнику письмо, убеждая его навсегда оставить лошадок и солдатиков и приняться за настоящее дело – за жанр. Один художник чутко угадал другого. Федотов поверил баснописцу и бросил Академию.

В 1847 году им была написана первая картина, которую он решился представить на суд профессоров. Картина «Свежий кавалер» изображала чиновника, еле опомнившегося после пирушки по случаю получения первого крестика. Сам чиновник изображен в убогом халатике, с головой, завитой в папильотки, необутым и пререкающимся с кухаркой, которая показывает ему прохудившиеся подошвы его сапог. Под столом виден один из вчерашних гостей, спросонья наблюдающий за домашней сценой. В общей композиции чувствуется прямое влияние английских жанристов, особенно в трактовке сюжета.

Это влияние чувствуется и в другой картине, «Разборчивая невеста», написанной на текст известной басни Крылова. Истинный талант в этих произведениях увидел даже такой ярый поклонник монументальной живописи, как Брюллов. Федотову посоветовали продолжать занятия в том же направлении.

На выставке 1849 году впервые появились эти две картины и новая, гораздо более совершенная – «Сватовство майора». За нее художник получил звание академика. Публика стояла перед этими картинами с нескрываемым удивлением и восторгом: это было откровение, новый мир, открытый художником. До сих пор русская жизнь в ее настоящем виде в живописи не появлялась. Картина Федотова была написана красками, которыми Гоголь писал свою «Женитьбу», опередив на несколько лет Островского с его высокохудожественными картинами из московской купеческой жизни.

В центре картины – невеста, одетая в широкое кисейное платье сороковых годов, кинувшаяся вон из комнаты при известии о приезде жениха. Мать, одетая по-купечески, в шелковом повойнике, поймала ее за платье; старик отец наскоро запахивает свою сибирку; ключница, нянька и горничная суетятся у закусочного стола. Сваха в шелковом шугае с платочком в руках стоит в дверях, оповещая о госте.

Сам жених виден в открытую дверь; это бравый усатый майор, в котором можно уловить черты лица самого художника. Равнодушным к общему переполоху остается только котенок, занимающий передний план картины. Он беззаботно умывается на паркете купеческой гостиной.

Такой же успех эта картина имела и в Москве. «Сватовство майора» принесло художнику и материальное благополучие. Он мечтал поехать в Лондон, учиться у жанристов, но напряженная нервная жизнь и несчастная влюбленность содействовали развитию психической болезни. Весной 1852 году его характер круто изменился: он стал задумчив, говорил, что много воды утекло…

Им была задумана новая картина «Возвращение институтки в родительский дом». Институт, где барышня провела много лет, принадлежал к числу аристократических. Она все время мечтала о возвращении домой, представляя себе домашний очаг земным раем. На пороге родительского дома она останавливается, пораженная бедностью обстановки.

Для того, чтобы найти средства для создания картины, Федотов повторил «Сватовство майора». Он получил очень значительную сумму, но истратил ее без толку на мелочи и на подарки невесте. Когда деньги закончились, приятели догадались, что художник ненормален и нуждается в строгом надзоре. Федотова пришлось поместить в лечебницу для душевнобольных, где он умер. За время пребывания в больнице его изредка посещали приятели. Они заставали Федотова когда кротким, а когда и таким буйным, что санитарам приходилось связывать несчастного живописца. Хоронили его 18 ноября; за его гробом шла большая толпа почитателей. Больше всех плакал и убивался на его могиле денщик Коршунов.

Наследие Федотова невелико. В московском Публичном и Румянцевском музеях хранились его картины «Сватовство майора», «Свежий кавалер» и «Вдовушка», написанные масляными красками. К сожалению, первые две картины сильно пострадали от времени и покрылись трещинами. На картине «Вдовушка» изображена вдова офицера, собравшая свои вещи для переезда на другую квартиру. Хотя «Вдовушка» и принадлежит к позднейшим произведениям Федотова, но она уступает первым двум картинам: в ней чувствуется какой-то сентиментализм.

В Третьяковской галерее были представлены несколько акварелей и сепий, а также портрет масляными красками графини Е. П. Растопчиной. В Михайловском дворце в Петербурге была тщательно выполненная Федотовым акварель «Встреча в лагере лейб-гвардии Финляндского полка великого князя Михаила Павловича». Вот и все значительное, что было создано Федотовым.

Сохранилось также множество сепий, карандашных набросков и акварелей. Сепия, находившаяся в московской галерее Третьякова, изображающая художника, женившегося без приданого, в надежде на свой талант, написана под влиянием английской живописи. Изображена холодная комната со льдом на рамах; холод усиливается еще тем, что дворник уносит из печки вьюшки за долги.

Сам художник, в лице которого Федотов старался изобразить самого себя в халате, с головой, повязанной тряпицей, пишет вывеску. На столе лежит умерший от голода и холода ребенок. Жена с ужасом слушает рассказ сынишки-подростка о том, что он стащил откуда-то чайник. Старшая дочь целуется в дверях с каким-то господином, а младшая ломает на куски раму от картины для топки печи. Композицию дополняют изображения жестоко исхудавших кошки и собаки.

К композициям такого же рода принадлежит сепия «Утро обманутого новобрачного», у которого из квартиры уносят взятую напрокат родителями невесты мебель, а молодая оказывается безволосой и беззубой. «Житье на чужой счет», «Смерть Фидельки», «Последствия смерти Фидельки», «Модный магазин» похожи по технике исполнения. Отчасти к ним примыкает композиция «Мышеловка, или Опасное положение бедной, но красивой девушки». Гораздо более соответствуют чистому жанру федотовские акварели «Уличная сцена в Москве во время дождя», «Передняя пристава под праздник», «Игроки», «Певица» и «Все холера виновата».

Кисти Федотова принадлежит также несколько портретов, в том числе какого-то чиновника и отца художника, изображающих старика, снявшего теплый картуз и надевающего очки.

Подобно Хогарту, Федотов иногда создавал циклы рисунков. К работам такого рода принадлежит ряд набросков, изображающих «Жизнь гениального живописца», которая начинается появлением звезды, возвещающей о его рождении. Наброски Федотова карандашом очень значительны и некоторые превосходны. Здесь наблюдательность художника проявляется с поразительной красотой, а живой, здоровый юмор окрашивает все композиции добродушным колоритом.

Федотова можно смело поставить во главе нового направления живописи. Он открыл собой целый ряд выдающихся русских жанристов, к которым принадлежат Перов и Маковский.

На рубеже между старой и новой школой русской живописи находится творчество Александра Андреевича Иванова (1806–1858), сына профессора исторической живописи Андрея Ивановича Иванова.

Иванов мальчиком поступил в Академию, где учился под руководством отца. В 18 лет он принял участие в конкурсе и завоевал вторую золотую медаль за программу «Приам просит тело Гектора». На выставке 1827 года появляется его композиция на первую золотую медаль «Иосиф толкует сны хлебодару и виночерпию в темнице». За границу он поехал, как и Брюллов, за счет Общества поощрения художников.

Однако предварительно Иванову пришлось пройти испытание. Совет Общества, как и товарищи Иванова, предполагал, что ему помогает отец, и потому хотел проверить его знания, изолировав его в мастерской. Ему дали сюжет для композиции «Беллерофонт, отправляющийся в поход против Химеры». Выйдя победителем из этого испытания, Иванов осенью 1830 года приехал в Рим.

Здесь он написал несколько эскизов масляными красками на библейские сюжеты и начал работу над большой композицией «Явление Христа Марии Магдалине». Эту картину художник писал пять лет. Если в фигуре и в голове Христа мало новизны и самобытности, то выражение лица Марии, где радость смешана с недавними слезами, представляет один из шедевров живописи.

Вся композиция построена в стиле итальянских мастеров XVII века, отличается благородством форм и некоторой условностью. В полуобнаженной фигуре Иисуса нет ничего общего с образом садовника, за которого приняла его в утреннем тумане Мария. Сама Мария одета в тот условный костюм, в который принято облачать современников Иисуса.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/e/ec/Karl_Brullov_-_The_Last_Day_of_Pompeii_-_Google_Art_Project.jpg/1024px-Karl_Brullov_-_The_Last_Day_of_Pompeii_-_Google_Art_Project.jpg

К. П. Брюллов. Последний день Помпеи. 1830–1833 годы

Картина имела большой успех в Риме и Петербурге, и Иванов задался целью написать новую колоссальную композицию «Явление Христа народу». Это было вторым и последним произведением Иванова. Он писал его всю жизнь, много раз переписывая и переделывая, составив целую галерею этюдов голов и торсов всех, и все могли убедиться, каким сюжетом задался художник.

Он хотел изобразить момент, когда Христос впервые появился перед народом и Предтеча, указывая на Него, воскликнул: «Се Агнец Божий!» Требовалось отразить впечатление на лицах крестящихся от спокойной и величавой фигуры Мессии, который шествует из пустыни к берегу Иордана.

Здесь больше типичных национальных черт, чем в первой картине Иванова. Даже в самом Христе чувствуется семитский тип, выраженный весьма определенно. Отдельные головы апостолов превосходны. По мере того как менялось миросозерцание Иванова, увеличивались и его требования к своему произведению. Каждое лето он посвящал писанию этюдов, а зиму безвыходно проводил в своей мастерской. Для «Христа» было сделано двадцать четыре разных наброска. Первоначальный эскиз существенно отличается от окончательного варианта картины.

Иванов работал упорно и медленно, тщательно подыскивал типы натурщиков для изображения народа и апостолов. Нередко брал только некоторые черты, выражение глаз или общие контуры поворота головы. Так, для головы Иоанна Крестителя им написан профильный этюд с пожилой итальянки, которая поразила его вдумчиво-вдохновенным выражением глаз.

Иванов писал и одновременно учился. В его этюдах рядом с головой Христа видна в том же повороте голова Аполлона, написанная с античного изображения, и рядом с головой смеющегося раба – голова античного фавна; возле головы старика – голова Лаокоона и т. д. Особенно долго Иванов работал над типом Христа: этюды к нему составляли целую галерею.

Тут много голов античных скульптур, женских голов и голов философов… Затем все это соединилось в одном лице, вобравшем характерные черты этюдов, но не похожем ни на один из них.

Время шло, а работа подвигалась чрезвычайно медленно. Общество поощрения художников несколько раз собиралось лишить его пенсии. Восторженные отзывы, приходившие в Россию о его колоссальном произведении, возбуждали интерес и разговоры. Доступ в его мастерскую был свободен.

Несмотря на долгие годы работы, Иванов так и не окончил этой картины. Изредка художник отрывался от работы для создания акварельных эскизов из Ветхого и Нового Заветов. Когда в Рим прибыл его брат, архитектор Сергей Андреевич, он поселил его у себя, Сергей вместе с Гоголем, всегда восхищавшимся Ивановым, помогали своими советами художнику.

В самом конце 1840-х годов с Ивановым произошел переворот. Он был влюблен в молодую аристократку и надеялся, закончив картину, жениться на ней. Однако девушка вышла замуж, а художник впал в самое мрачное душевное состояние, граничившее с психическим расстройством. Он стал подозрителен; ему казалось, что его хотят отравить, что лакеи подкуплены, что можно питаться только хлебом и яйцами. Он перестал пускать кого бы то ни было в мастерскую, прекратил почти все знакомства, не выходил из студии. Только по понедельникам в виде отдыха он бродил по Ватикану, всматриваясь в Рафаэля, изучая портреты и бюсты античных мастеров.

Время шло, а с ним менялись и взгляды самого художника. Иванова заинтересовал Штраус, выступивший как критик Евангелия, и он добился свидания с ним. Для разъяснения многих вопросов Иванов решился поехать в Лондон к Герцену, которого очень чтил и уважал. Ему он высказал все свои сомнения.

«Писать без веры религиозные картины безнравственно, – говорил Иванов, – это грешно; я не надивлюсь на французов и итальянцев: разбирая по камням католическую церковь, они наперехват пишут картины для ее стен. Этого я не могу… Мне предлагали главное заведование над живописными работами в новом Исаакиевском соборе, место, которое доставило бы славу и материальное обеспечение, я отказался: что же я буду в своих глазах, войдя без веры в храм, с сомнением в душе? Лучше остаться бедняком и не брать кисти в руки».

Утратив религиозное чувство, Иванов не мог окончить свой многолетний труд. Когда в 1857 году он вернулся в Рим, картина была ему уже в тягость. Он решил больше не касаться ее, а свернуть и отправить в Петербург. Весною 1858 года Иванов возвратился в Петербург после двадцати восьми лет, проведенных за границей. Он был уже седым и выглядел старше своего возраста. В июне картина была выставлена в Академии; было решено приобрести ее в казну. Иванову положили выдать десять тысяч единовременно и каждый год выплачивать еще по две тысячи. Переговоры о вознаграждении прервала неожиданная смерть художника: 3 июля 1858 года он скончался от холеры.

Несмотря на то что «Явление Христа» не было закончено, значение этого полотна для русского искусства огромно. В Иванове уже пробудилось сознательное творческое начало, не довольствовавшееся одной стереотипной формой.

«Владеть кистью, – говорил Иванов, – очень мало для того, чтобы быть живописцем». Он требовал, чтобы техника великих мастеров Возрождения была соединена с «идеями новой цивилизации», и приходил в ужас от образов, исполненных для Исаакиевского собора.

Особенно его возмущали работы профессора Неффа, написанные без малейшего признака религиозности, в веселых тонах великосветского портрета. Больше других ему нравились плафоны Бруни из-за их мистического характера. Даже «Распятие» Брюллова в лютеранской церкви не совсем удовлетворяло этого взыскательного художника.

После смерти Иванова осталась огромная коллекция из двухсот пятидесяти акварелей на сюжеты Ветхого и Нового Заветов.

Штейбен был учеником Верне и Делароша. В России этот художник стал популярен после двух картин из жизни Петра Великого – «Петр I на Ладожском озере» и «Стрелецкий бунт». Обе картины приобрели такую известность, что художника начали считать почти русским.

Франция подарила картину Штейбена, выполненную в виде гобелена, Александру I при вступлении союзников в Париж. В 1833 году Академия художеств признала Штейбена почетным членом, а Луи-Филипп даровал ему титул барона.

В 1843 году уже 52-летним мастером Штейбен приехал в Петербург и получил заказ на роспись нового собора. Работы были исполнены добросовестно, но без особого религиозного экстаза. Лучшим произведением Штейбена считается картина «Христос на Голгофе», которую он повторял несколько раз за границей и в России. Скончался Штейбен в Париже в 1856 году.

* * *

Нефф Тимофей Андреевич, по происхождению эстонец, родился в 1805 году. Образование он получил в Дрезденской академии. Из Дрездена Нефф переехал в Рим, а затем, в 1826 году, в Петербург, где, пользуясь покровительством высочайших особ, в 1831 году стал придворным живописцем.

Уже в возрасте 29 лет он получил пожизненное содержание за роспись церкви в Петергофе. Мягкая грация рисунка, совершенно условный, но приятный колорит сделали Неффа модным живописцем. Он был завален заказами, особенно портретами великих князей и княжон. Успешное исполнение заказов в петергофской церкви повлекло за собой целый ряд новых: роспись церкви сгоревшего Зимнего дворца, роспись в Исаакиевском соборе. Вскоре художник был удостоен звания академика.

Поработав в Италии, Нефф привез оттуда образа в итальянском стиле. Манера письма Неффа отличалась от допетровской иконописи; связь с этой традицией к началу XVIII века была утеряна, и никто не понимал, что иконопись уже развивается в другом направлении. Только в среде старообрядцев и немногочисленных любителей поддерживались старые традиции. По окончании работ в Исаакиевском соборе художнику поручили роспись храма Христа Спасителя в Москве. Она была выполнена в итальянском стиле.

Однако Академия больше не обращалась к Неффу с подобными заказами. Стало понятно, что иконопись идет по неправильному пути, и уже Владимирский собор в Киеве, освященный в августе 1896 года, был расписан совершенно в новом стиле.

IV

Стремление вернуть искусство к национальным корням проявилось еще в 30-е годы, когда император Николай I послал академика Солнцева в Москву восстанавливать кремлевские терема.

Федор Григорьевич Солнцев (1801–1893) был учеником Варнека и Егорова. Окончив курс как жанрист и иконописец, он вскоре весь отдался археологии. Именно Солнцев открыл в киевском Софийском соборе фрески и мозаику XI в. Художник прославился также композициями орнаментов в древнерусском стиле. Особенно хороши его молитвословы для императриц и великих княгинь, сделанные на пергаменте. Во время поездок по древним городам России Солнцев сделал до 3000 акварелей с натуры, и 700 из них были изданы правительством в великолепных хромолитографиях под названием «Древности государства Российского».

Национальное движение в живописи заявляло о себе все ярче. Академия художеств переживала новую эру. На смену Брюллову профессором исторической живописи в Академии пришел Алексей Тарасович Марков (1802-1878), ученик Егорова и Шебуева.

Он окончил курс в Академии в 1830 году и был послан за границу. Там он написал для Академии две копии Рафаэля – «Сикстинскую Мадонну» и «Пожар в Борго». В 1836 году он получил звание академика за картину «Фортуна и нищий» на сюжет басни Крылова. На картине изображен старик нищий, держащий в руках суму, в которую Фортуна в виде молодой обнаженной женщины с жемчужной диадемой в волосах сыплет из рога изобилия золотые монеты.

С 1841 году Марков стал ведущим профессором Академии и вскоре получил заказ на роспись Исаакиевского собора. Но картина «Свидание Иосифа», написанная на одной из стен собора по сырому грунту, осыпалась раньше, чем собор был открыт. Лица, наблюдавшие за росписью нового храма, обвинили художника в неопытности и решили не оплачивать его работу. Марков потребовал экспертизы профессоров химии и физики и доказал, что картина осыпалась не по его вине. Лучшей его работой считается превосходная композиция в куполе московского храма Христа Спасителя, изображающая триединого Бога.

Роспись трех соборов – Исаакиевского в Петербурге, Христа Спасителя в Москве и Владимирского в Киеве – служит отражением направления живописи в течение трех царствований – Николая I, Александра II и Александра III. До возведения Исаакиевского собора не было случая, чтобы к росписи привлекались все лучшие силы Академии. Собор Казанской Богоматери в Петербурге, выстроенный Андреем Никифоровичем Воронихиным (1759–1814), не давал больших возможностей для иконописных изображений.

V

Император Александр I задумал возвести два колоссальных храма: на Воробьевых горах в Москве в память войны 1812 года и реконструировать выстроенный при Екатерине и Павле собор Св. Исаакия в Петербурге.

Освященный в 1802 году, собор Св. Исаакия Далматского уже через 14 лет начал разрушаться. Сочетание прежних мраморных с новыми кирпичными фрагментами до такой степени портило здание, что в 1817 году было решено окончательно перестроить собор. Выполнение работ было поручено архитектору Августу Августовичу Монферрану (Анри Луи Огюст Рикар де Монферран, 1786–1858).

В 1819 году собор был заложен в присутствии высочайших особ. После вступления на престол Николая I были внесены изменения в первоначальный план: прибавлены четыре колокольни вокруг главного купола и четыре античных портика с фронтонами с четырех сторон храма.

Фундамент делали пять лет. Его общая стоимость, кроме устройства внутренних галерей и наружного цоколя, обошлась в два с половиной миллиона рублей ассигнациями.

Затем было поставлено 48 гранитных монолитных колонн на портиках, весом 128 тонн каждая. Колонны обошлись тоже в два с половиной миллиона рублей. После установки колонн возводили стены и обшивали их русским мрамором, что обошлось уже в десять миллионов. Фронтоны работы скульпторов Витали и Лемера представляют собой горельефы, отлитые из меди на заводе Берта.

Большой купол собора покоится на параболах свода на четырех основаниях собора. На круглом стилобате колоссального барабана купола поставлена целая колоннада. Возведение колонн на высоту почти в 47 метров является чудом строительного искусства. Общее количество всех колонн в куполе составляет двадцать четыре.

На антаблементе этих колонн находится сам купол, сделанный из железа и чугуна. Он состоит из трех отдельных сводов: внутреннего, сферического свода, покрытого живописью, второго – конического, украшенного выбитыми медными золочеными лучами, и третьего, золоченого, видимого снаружи.

Чугунная лестница открывает выход на балкон, идущий вокруг фонаря купола. В фонаре восемь окон и восемь колонн; фонарь заканчивается маленьким куполом с золоченым яблоком и крестом. Общая высота собора – около 100 метров.

Расходы на возведение собора были огромными. Общая стоимость Исаакиевского собора с начала его перестройки с 1818 по 1865 год составила 23 миллиона 256 тысяч 852 рубля 80 копеек серебром.

В росписи собора участвовали художники Брюллов, Бруни, Басин, Марков, Штейбен, Шамшин, Плюшар, Алексеев, Завьялов, Никитин, Сазонов, Нефф, Майков, Рис, Муссини. Всего в соборе было выполнено более 200 художественных работ. Образы были написаны на холсте, фресками на стене и сделаны из мозаики.

Казанский и Исаакиевский соборы проектировались под сильным влиянием западной архитектуры. В стиле Казанского собора сказывается подражание собору Св. Петра в Риме; Исаакиевский собор напоминает лондонский кафедральный собор. Как бы переходным к русскому направлению является стиль московского храма Христа Спасителя, разработанный архитектором Константином Андреевичем Тоном (1794–1881).

Задуманный сначала на Воробьевых горах по проекту академика Витберга, он был перенесен на берега Москвы-реки близ Кремля, где находился женский Алексеевский монастырь, и построен в старомосковском стиле в линиях кокошников-куполов. В 1839 году собор был заложен, освящен в 1883 году во время коронации Александра III.

Стиль, выработанный Тоном (известный среди зодчих под названием «тоновский»), не раз применялся архитектором при построении соборов. Церковь Введения в Петербурге, служившая прототипом многих губернских церквей, воплощает те же мотивы, что и храм Христа Спасителя.

Этот стиль в гораздо большей степени отвечал идеям православия, чем стиль архитектора Варфоломея Растрелли (1700–1771). Он создал замечательные храмы Николы Морского и Смольного монастыря в Петербурге, Андрея Первозванного в Киеве, но ввел в русскую архитектуру мотивы, соответствовавшие сооружениям католической, а не православной церкви.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/d/d2/Pavel_Fedotov_-_%D0%A1%D0%B2%D0%B0%D1%82%D0%BE%D0%B2%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE_%D0%BC%D0%B0%D0%B9%D0%BE%D1%80%D0%B0_-_Google_Art_Project.jpg/1024px-Pavel_Fedotov_-_%D0%A1%D0%B2%D0%B0%D1%82%D0%BE%D0%B2%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE_%D0%BC%D0%B0%D0%B9%D0%BE%D1%80%D0%B0_-_Google_Art_Project.jpg

П. А. Федотов. Сватовство майора. 1848 год

Храм Христа Спасителя представлял собой равноконечный крест, стены были облицованы 36 пилястрами, на которых лежал карниз храма с 20 полуциркульными арками над ними. Высота храма около 103 метров: диаметр купола – чуть больше 16 метров. Купол лежал на четырех колоссальных столбах, образующих как бы коридор, окружающий главный наос.

Свет распределялся в храме превосходно, в нем не было темных углов. Алтарь главного престола венчала сень из белого мрамора в виде восьмигранной часовни с позолоченной шатровой крышей. Иконостас представлял собой два небольших звена по бокам часовни, а местные образа были вмонтированы в трехгранную сторону часовни, обращенную к верующим. Облицовка стен разноцветными мраморами, лабрадором и порфиром оставляла сильное впечатление. Храм вмещал 10 тысяч человек, а его строительство обошлось в 15 миллионов рублей.

В храме было сделано много образов в итальянском стиле. С технической стороны обращали на себя внимание картины Семирадского, не вполне, правда, отвечавшие канонам православной иконописи. Украшением собора стала роспись главного купола: Бог Саваоф с Младенцем Христом на коленях и Святым Духом на груди. «Ветхий деньми Иегова» предстал мощным гигантом, который распростер руки с благословением над Вселенной. Его одежда широко раздувалась от небесного вихря: у подножия престола парили шестикрылые серафимы, воздух наполняли херувимы, озаренные светом, льющимся от Саваофа. Это изображение было написано Крамским и Кошелевым по картону Маркова.

VI

Чрезвычайно крупной фигурой эпохи поворота отечественной живописи к реализму является Николай Николаевич Ге (1831–1894), один из основателей Товарищества передвижников.

Уроженец Воронежской губернии, Ге окончил курс киевской гимназии, а затем поступил в университет Св. Владимира. Оттуда он перешел на физико-математический факультет Петербургского университета. В 1850 году Ге стал учеником Басина в Академии художеств. Обладая несомненным талантом, хотя и слабой техникой, Ге не сразу стал получать награды. В 1856 году он получил медаль за картину «Ахиллес, оплакивающий Патрокла», а в 1857 году – большую золотую медаль за работу «Саул у Аэндорской пифии». Здесь уже чувствуется сильное, непосредственное дарование художника, особенно в выражении Саула, лежащего в ужасе у ног призрака пророка.

Уехав за казенный счет в Италию, Ге поселился во Флоренции и там в течение шести лет писал свою лучшую картину «Тайная вечеря». Сюжет, избранный художником, таков. На первом плане Иуда, надевающий на себя плащ, чтобы идти в Синедрион и предать Иисуса. Вечеря уже закончена, символический обряд омовения ног окончен, мокрое полотенце свесилось с края металлического таза, стоящего на полу.

Иисус лежит на ложе, опустив глаза в тревожной задумчивости. Вся его фигура выражает внешнее спокойствие и сознательную решимость. Но складка между бровей и сжатые губы указывают на глубокую внутреннюю мысль и тревогу.

Все апостолы следят за Иудой. На лице Иоанна, опершегося коленом о ложе Христа, читается подозрение в подлости замыслов товарища. Петр, стоящий возле стола, с недоумением смотрит на Иуду, и его простодушный вид представляет самый резкий контраст с предателем.

Между группой апостолов и уходящим Иудой помещен источник света – масляный светильник. Из-за этого вся композиция получает чрезвычайно эффектный вид: фигура предателя совершенно черна, проступая мрачным силуэтом на ярком фоне залитого светом стола и теснящихся вокруг учителя апостолов. Лучшие головы в картине – Христа, Петра и Иоанна. Выписка головы Иоанна не уступает мастерству, с которым выполнена голова Андрея на картине Иванова.

Успех картины был громаден, не меньше, чем у «Последнего дня Помпеи» Брюллова. Вопросы о вольности трактовки Священного Писания смолкли, как только картину приобрел за 10 тысяч рублей император Александр II и подарил музею Академии. По композиции картина оригинальна, самобытна и смела, написана широкой, благородной кистью.

Историческая сторона картины страдает недочетами. Стол слишком высок, и с него невозможно есть, если сидеть вокруг на диванах. Художник не учел, что во времена Августа и Тиберия столы редко были выше уровня самого ложа, и в наше время столы на Востоке делают очень низкими. Каменный пол, прекрасно написанный Ге, не покрыт циновками, которые на Востоке были в каждом доме. Одежда Иоанна и Петра соответствует историческим описаниям, но в одежде Христа, только что снявшего для омовения ног симху и кетонеф, есть некоторые погрешности.

Тип Христа в картине благороден, хотя в нем скорее чувствуется житель севера, нежели юга. На Ге оказал несомненное влияние знаменитый «Христос» Торвальдсена, простирающий руки ко «всем труждающимся и обремененным».

«Тайная вечеря» свидетельствовала о необычайно живом и могучем таланте. И по композиции, и по поставленным перед собой задачам молодой художник отошел от академических требований и отказался от подражания и отечественным, и западным образцам.

Окрыленный успехом, Ге снова уехал в Италию для дальнейшей работы. В этом отъезде заключалась главная ошибка художника. В то время Россия жила лихорадочной жизнью. Быстрое, поступательное движение русской мысли в эпоху протестов, в 1863 году, совпадало с мировоззрением и идеалами Ге. Однако когда через шесть лет художник привез из Италии два холста, написанных в том же стиле, они показались публике наивными и тенденциозными.

Сюжеты картин представляют собой как бы продолжение «Тайной вечери». Одна изображала «Христа в Гефсиманском саду», другая – «Утро Воскресения Христова». На первой из них Христос поднимается с колен после молитвы с лицом, облитым кровавым потом, выражение его лица говорит о решимости и выглядит сердитым.

На другой картине художник изобразил вестников Воскресения Христова. Над Иерусалимом теплится раннее утро. Три воина выходят из пещеры, считая деньги. На втором плане простоволосая женщина быстро бежит по склону круглого холма вслед двум фигурам, смутно сереющим в утреннем тумане. Сюжет оставляет у зрителя вопросы, колорит избран неудачно. Желтый рассвет совершенно не удался художнику.

Неуспех картин был для Ге большим ударом. За «Тайную вечерю» его почтили небывалой наградой: он получил звание профессора, не являясь академиком, и сразу стал во главе нового направления живописи.

1870 год сильно повлиял на его репутацию. Художник отказался от евангельских сюжетов, хотя им был задуман целый ряд подобных картин, на которых он намеревался изобразить все страдания Христовы.

Ге обратился к русской истории. Его интерес совпал с образованием в начале 1870-х годов Товарищества передвижных выставок, сыгравшего видную роль в развитии русской живописи. Общество состояло из живописцев, несогласных с политикой Академии. К товариществу примыкали молодые и талантливые художники. На первой выставке товарищества была представлена картина Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе», что немало способствовало успеху выставки.

Здесь Ге опять сказал новое слово. Картина была задумана как исторический жанр, а не как мелодраматическое событие.

Контраст слабого, нерешительного, но упрямого лица царевича с наполенным силы лицом отца выполнен превосходно. Главный недостаток этого полотна – некоторая мелкость фигуры императора и небрежность рисунка. Картина была приобретена московским коллекционером Третьяковым, а художник сделал на заказ ряд повторений этого же сюжета.

Вторая попытка Ге написать картину на историческую тему оказалась менее удачной. Сюжет ее таков: Екатерина в сопровождении свиты подходит к гробу императрицы Елизаветы после того, как Петр III с приближенными вышел из траурной комнаты. Художник хотел выразить торжество, которое овладело партией Екатерины еще у гроба императрицы и предвещало государственный переворот. Но тонкая психология лиц Екатерины, Дашковой и Орловых мало удалась художнику.

Ге опять взялся за новый для него вид живописи. Он создал полужанровую, полуисторическую картину «Пушкин в Михайловском». Картина написана на текст известного стихотворения поэта:

…поэта дом опальный.

О Пущин мой, ты первый посетил:

Ты усладил изгнанья день печальный,

Ты в день его Лицея превратил.

А. С. Пушкин. «19 октября» (1825)

Художник изобразил небольшую комнату, окрашенную серо-зеленой краской, со старинной мебелью красного дерева, изразцовой печью, залитую золотыми лучами солнца. На столе стоят пустые кофейные чашки, в воздухе носится сизый туман от выкуренных трубок. Пущин, завалившись в низкое мягкое кресло, с восторгом слушает стихи поэта, присевшего на край стола. У двери, в глубине, сидит няня Арина Родионовна и с любовью поглядывает на Пушкина и его гостя. На полу валяется раскрытый чемодан и конверт от распечатанного письма. На стене висит портрет Байрона, на камине виднеется статуэтка Наполеона.

Превосходная картина снова заставила публику говорить о таланте Ге и вернула художнику былую славу.

Затем наступил период, когда Ге целиком посвятил себя портретам. Эти изображения интересны, прежде всего, оригиналами, так как художник писал литературных деятелей: Герцена, Костомарова, Тургенева, Алексея Потехина, Салтыкова, графа Толстого и др. Лучшие из них – портреты Толстого и Герцена. Иногда Ге занимался лепкой; особенно ему удались портретные бюсты Белинского и Льва Толстого.

Со второй половины 1870-х годов отношение художника к технике письма изменилось. Он совершенно перестал следить за точностью рисунка, выдвигая на первый план идейность содержания.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/9/9e/%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80_%D0%90%D0%BD%D0%B4%D1%80%D0%B5%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87_%D0%98%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2_-_%D0%AF%D0%B2%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5_%D0%A5%D1%80%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%B0_%D0%BD%D0%B0%D1%80%D0%BE%D0%B4%D1%83_%28%D0%AF%D0%B2%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5_%D0%9C%D0%B5%D1%81%D1%81%D0%B8%D0%B8%29_-_Google_Art_Project.jpg

А. А. Иванов. Явление Христа народу. 1837–1857 годы

Первой попыткой такого рода стала аллегорическая картина «Милосердие», представляющая Христа в виде нищего перед барышней, одетой в кисейное платье. Картина получилась настолько неудачной, что по окончании выставки Ге соскоблил ее с полотна.

Затем художник вернулся к мысли о создании цикла страданий Христовых и написал ряд картин, в которых было трудно узнать прежнего Ге. На полотне уничтоженной картины он изобразил композицию на тему «Что есть истина?». Христос изображен озлобленным преступником, а Пилат упитанным, надутым аристократом. Картину возили по всей Европе и Америке, но особого впечатления она не произвела.

«Выход Христа в Гефсиманский сад» представляет собою вещь, написанную совершенно эскизно, интересную только изображением южной лунной ночи. Другая небольшая картина – «Предатель» – представляет Иуду, закутанного в белый плащ и смотрящего в ту сторону, куда уводят арестованного учителя. Обе картины сравнительно небольшого формата.

Зато колоссальными размерами отличаются две предсмертные работы художника – «Повинен смерти» и «Распятие». На первой из них изображено шествие Синедриона мимо осужденного Христа, прижавшегося к стене. Каждый из священников, проходя мимо осужденного, плюет ему в лицо. Фарисеи представлены торжествующими победу, Христос – изможденным бичеванием.

Еще ужаснее изображен Он на последней картине: распятый на кресте, с изогнувшимся от боли телом, Он откинул голову назад, и Его лицо выражает отчаянное страдание. Разбойник с бритой головой, распятый возле Него, не менее ужасен. Художник изобразил момент, когда уже наступила буря и темнота. Порывом ветра волосы Христа отброшены в сторону, у ног вьется песок, крест другого разбойника едва виден в углу картины. Вся композиция производит ошеломляющее впечатление. С живописной стороны интереснее всего обе головы.

У Ге осталось несколько неоконченных картин, в том числе «Голгофа», где Христос представлен в отчаянии, схватившимся за голову при виде креста, и рисунки на евангельские сюжеты, многие из которых чрезвычайно талантливы.

Последователей у Ге не было. Новое поколение художников стремилось к более совершенной технике письма и к соблюдению исторических деталей. Один из его учеников, Репин, еще учеником Академии в «Воскрешении дочери Иаира» пытался соединить блеск техники с внутренним содержанием. Впоследствии Поленов создал ряд высокохудожественных картин на библейские сюжеты, не следуя за своим учителем. Главная заслуга Ге заключалась в том, что он первым увидел новые возможности в реалистической трактовке библейской темы; живописцы, обращавшиеся к библейским образам, опирались на его достижения.

Такую же значительную роль в другой области живописи, в жанре, сыграл прямой последователь Федотова Василий Григорьевич Перов (1833/34–1882).

Он был незаконным сыном барона Г. К. Криденера: фамилия Перов возникла как прозвище, которое дал будущему художнику его учитель грамоты, самарский дьячок. Прозвище так и осталось за ним на всю жизнь.

Затем Перов попал в арзамасское уездное училище, где учился три года. Родители протестовали против художественных увлечений Перова и не разрешали ему поступить в специальную художественную школу. Он брал уроки у художника Ступина, жившего в Арзамасе.

Первой картиной Перова было «Распятие», на которой он изобразил своего слугу, крестьянина Ивана, любившего и барина, и искусство. Иван висел часами привязанным к кресту, пока юноша рисовал с него образ.

По окончании работы 16-летний художник подарил картину церкви соседнего села Никольского. Она долгое время висела там как запрестольный образ. Наконец по настоянию одного из родственников в 1852 году Перова отправили в Московское училище живописи, ваяния и зодчества.

Известный скульптор Рамазанов, инспектор училища, одобрил рисунки Перова и принял его в число учеников. Положение молодого художника было тяжелым: отец состарился и не мог помогать деньгами, родственница, у которой Перов остановился, была бедна и больна чахоткой. Когда она умерла, юноша остался без крыши над головой. Ему помог преподаватель училища Васильев, предложивший переехать к нему на казенную квартиру.

В училище сложился своеобразный преподавательский коллектив. Преподавателем по исторической живописи был Скотти, по портрету – Макрицкий и Зарянко, а по ваянию – Рамазанов. Между преподавателями не было согласия, и некоторые из них приносили больше вреда, чем пользы. Сергей Константинович Зарянко (1818–1870) был хорошим портретистом и оказал влияние на Перова, хотя и требовал точности в копировании натуры.

В конце 1866 году училище послало работы своих лучших учеников в Академию художеств. Среди них была «Головка мальчика» Перова. За этот этюд художник удостоился второй серебряной медали. Успех ободрил Перова, и он задумал жанровую картину «Приезд станового на следствие». Уже в этом произведении видна наблюдательность автора и стремление строго следовать за натурой. Только в фигуре преступника еще чувствуется условность мастеров старой школы. За эту картину ему была присуждена большая серебряная медаль.

Гораздо ярче проявился талант Перова в картине «Сын дьячка, получивший первый чин», за которую он получил вторую золотую медаль. Фигура босоногого чиновника, на которого примеряют форменный фрак, примыкает к галерее типов Федотова.

В августе 1861 года Перов закончил работу над программой на первую золотую медаль «Проповедь в сельской церкви». На ней изображен священник, читающий прихожанам после обедни проповедь. Беседа идет на тему о повиновении господам. Одной рукой проповедник указывает на небо, а другой – на сидящих впереди помещиков. Сам старичок помещик сладко дремлет, а его молодая жена слушает нашептывания красивого соседа, сидящего сзади нее. Ливрейный лакей отталкивает от господ теснящихся крестьян. В картине чувствуется обычное направление английского жанра.

Одновременно с «Проповедью» Перов написал картины «Чаепитие в Мытищах», где удивительно типичен тучный монах, и «Сельский крестный ход на Пасху». Эта картина изображает весь причт совершенно пьяным. Сельский поп ухватился за колонку крыльца и еле может держать крест в другой руке, дьякон свалился на порог, барахтается и не может встать.

В 1862 году Перов женился и уехал за казенный счет в Париж. Но специфика его творчества требовала хорошего знания страны и нрава народа, который он собирался изображать. Он пробовал написать «Праздник в окрестностях Парижа», но картина ему не удалась. Пришлось художнику просить у совета разрешения вернуться в Россию. «Живя за границей почти два года, – писал он, – я не мог исполнить ни одной картины, которая была бы удовлетворительна. Незнание характера и нравственной жизни народа делают невозможным довести до конца ни одной из моих работ… Посвятить себя изучению чужой страны несколько лет я нахожу менее полезным, чем по возможности изучить и разработать бесчисленное богатство сюжетов как городской, так и сельской жизни нашего отечества».

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/5/50/Peter_the_Great_Interrogating_the_Tsarevich_Alexei_Petrovich.jpg/1024px-Peter_the_Great_Interrogating_the_Tsarevich_Alexei_Petrovich.jpg

Н. Н. Ге. Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе. 1871 год

Академия разрешила ему возвратиться в Россию за год до положенного срока и выдала полагающуюся сумму за последний год на поездку по России.

В России Перов сразу написал «Похороны» на мотив из поэмы Некрасова, «Мороз – Красный нос», «Очередная у фонтана» (у московского площадного фонтана во время снежной вьюги стоит вереница очередных с ведрами), «Приезд гувернантки в купеческий дом», жанр «Дворник», «Монастырская трапезная» и «Тройка».

Перов работал над техникой письма и с каждым годом становился строже в рисунке. В 1867 году появляется его превосходный жанр «Учитель рисования» – целая поэма в стиле лучших тургеневских типов. Тогда же на выставке были представлены его «Утопленница», «Чистый понедельник»» и аллегорическая картина «Божия Матерь у житейского моря».

Одной из лучших картин Перова, написанных во второй период его деятельности, был «Птицелов». «Птицелов» похож на картину «Учитель рисования», только написан с еще большим мастерством и является одним из шедевров русской школы. Этой картиной начинается новый период его деятельности, который совпадает с началом деятельности Товарищества передвижных выставок.

На Передвижной выставке 1871 года были выставлены две его превосходные картины – «Рыболов» и «Охотники на привале». Эти картины как бы продолжают жанровые сюжеты «Учителя рисования» и «Птицелова», «Рыболов» даже по типу напоминает прежнего «Учителя».

Успехи в чистом жанре и портрете не удовлетворяли художника. Он не был поклонником литературы, но зачитывался историческими романами Салиаса и Карповича. Романы натолкнули его на мысль написать две большие исторические картины – «Сцену из Пугачевского бунта» и «Никита Пустосвят. Спор о вере». Последняя картина осталась неоконченной. «Сцену» он переделывал много раз и оставался ею недоволен. В «Никите Пустосвяте» есть прекрасные типичные головы, хотя композиция не отличается большими достоинствами.

Когда Перов уходил из определенной сферы чистого жанра, в нем пропадала глубина экспрессии и свобода композиции. Насколько хороши его картины «На могиле сына», «Рыбаки», «Охота на медведя», «Голубятник», написанные во второй половине 1870-х годов, настолько слабы исторические и евангельские композиции: «Первые русские христиане», «Ярославна на городской стене», «Христос в саду Гефсиманском», «Калужские разбойники».

Лучшими портретами, написанными Перовым, являются портреты А. Н. Островского, В. И. Даля, Ф. М. Достоевского и М. П. Погодина. Незадолго до смерти он вышел из Товарищества передвижных выставок, недовольный царившими там порядками и отношением лично к нему. В конце жизни Перов начал заниматься литературой и написал несколько неплохих рассказов.

Перов скончался 29 мая 1882 года и был похоронен в Даниловском монастыре в Москве. Всегда скромный, мало о себе думающий, он невысоко ценил свои произведения. Несмотря на скромные требования, которые он предъявлял к жизни, художник ничего не оставил после себя, кроме долгов.

Перов был первым талантливым последователем Федотова. На его произведениях воспитывалось последующее поколение жанристов, во главе с талантливым художником Владимиром Маковским.

Третьим художником, имевшим огромное влияние на развитие отечественной живописи в 60-х годах XIX века, был Иван Николаевич Крамской (1837–1887).

Крамской родился в слободе Новая Сотня Воронежской губернии и получил образование в Острогожском уездном училище. Он служил писцом в Острогожской думе, а с 1853 года – ретушером у харьковского фотографа. Через три года Крамской приехал в Петербург, где работал ретушером в известной тогда фотографии Александровского. Он приобрел некоторый опыт в портретной живописи и поступил в Академию художеств учеником профессора Маркова.

За один год Крамской прошел курс двух классов – головного и фигурного. Чтобы иметь средства к существованию, он стал ретушером в первоклассной фотографии Деньера. Вскоре Марков пригласил его в помощники по росписи купола храма Христа Спасителя в Москве. Из-за болезни Маркова всю главную роспись купола сделали Крамской, Вениг и Кошелев. Эта работа – одна из величайших заслуг Крамского.

В 1863 году он получил в Академии малую золотую медаль за картину «Моисей источает воду из скалы». Предстояло выполнить программу на большую золотую медаль. Совет Академии предложил ученикам на конкурс тему из скандинавских саг «Пир в Вальгалле». Совершенно неподготовленные к разработке подобного сюжета, молодые художники под влиянием Крамского отказались от него. Они подали прошение о том, чтобы им разрешили выбрать темы по собственному желанию.

Совет Академии отказал, а профессор Тон заметил: «Если бы это случилось раньше, то всех бы вас отдали в солдаты!» Басин и Пименов приняли сторону Академии, а Бруни обещал ходатайствовать за них, но его ходатайство не помогло. 9 ноября 1863 году в истории Академии произошло знаменательное событие. После объявления конкурса на «Вальгаллу» Крамской от лица товарищей заявил Совету, что, «не смея думать об изменении академических постановлений, они покорнейше просят Совет освободить их от участия в конкурсе».

В числе 12 бунтарей были талантливые художники – Константин Маковский, Дмитриев-Оренбургский, Литовченко, Лемох, Морозов, Корзухин, Журавлев и др. Художники покинули Академию и образовали Петербургскую артель художников, просуществовавшую до 1870 года.

Крамской начал преподавание портретной живописи в рисовальной школе Общества поощрения художеств. 1860-е годы были для Крамского как бы подготовительным периодом. Он написал много портретов и копий с картин старых мастеров, совершенствуясь в технике письма.

В 1869 году он выставил в Академии коллекцию настолько удачных портретов, что был удостоен звания академика. Когда в 1871 году образовалось Товарищество передвижных выставок, Крамской стал душой этого общества и до самой своей смерти его поддерживал. На первой Передвижной выставке появились его «Русалки» («Майская ночь», по Н. В. Гоголю). Поклонники таланта художника были удивлены той поэтической струей, которая чувствовалась во всей композиции.

Ко второй выставке Общества Крамской написал «Христа в пустыне», созданного под непосредственным влиянием «Тайной вечери» Ге. Даже в типе лица Христа есть нечто общее с Христом у Ге. Крамской изобразил Христа сидящим на камнях в пустыне перед утренним рассветом. Руки его судорожно сжаты, босые ноги изранены, волосы взбиты в колтун, выражение лица сосредоточенное и мрачное.

Наверное, рассудочность, составлявшая основную черту характера Крамского, помешала художнику непосредственно и искренно отнестись к сюжету. Да и по его собственным словам, он хотел изобразить только думающего человека.

В своих записках он рассказывал, как, остановившись на избранном сюжете, он осмотрел предварительно все галереи Европы. В Палестине он не был, но жил в Крыму недалеко от Бахчисарая, в Иосафатовой долине, которая похожа на окрестности Иерусалима.

Чувствуя себя недостаточно сильным в библейской живописи, Крамской полностью посвятил себя портрету. Особенно известны его портреты Григоровича, Полонского, графа Л. Толстого, императрицы Марии Федоровны, Самойлова, С. П. Боткина, Айвазовского, Куинджи, Шишкина, Мельникова и др.

Крамским было написано немного картин. После «Христа в пустыне» и «Русалок» он написал «Охотника на тяге», «Лунную ночь» (молоденькая женщина, сидящая на скамейке под тополем), «Неутешное горе» (женщина в трауре у гроба), «Неизвестную», несколько образов и большую картину «Поругание Христа».

Последняя картина не была дописана, и оценить ее по достоинству сложно. Вот что интересовало художника при разработке задуманной темы: «Что вы скажете, например, о следующей сцене, – писал он одному своему знакомому, – когда Его (Христа) судили, воины во дворе, наскучив бездействием, всячески издевались над Ним. И вдруг им пришла мысль нарядить этого смирного человека царем; сейчас весь шутовской костюм был готов: эта выдумка понравилась, и вот докладывают господам, чтобы они удостоили взглянуть. Все, что было во дворе, на балконе и галереях, покатило, с громким хохотом, а некоторые вельможи благосклонно хлопают в ладоши. А Он между тем стоит спокоен, нем, бледен, как полотно, и только кровавая пятерня горит на щеке от пощечины».

К библейскому сюжету художник и здесь подошел с особой задачей: «Попробуйте серьезно проводить наши идеи в жизнь, смотрите, какой хохот поднимется кругом. Я всюду слышу этот хохот, куда ни пойду. До сих пор продолжают смеяться над Ним, строя в то же время алтари».

Самой сцены поругания Христа во дворе первосвященника в Евангелии нет. Христос провел ночь в караульне, где его с завязанными глазами били по лицу и спрашивали: «Прореки нам, Мессия, кто ударил Тебя?»

Скончался Крамской внезапно в своей мастерской, завершая портрет доктора, который и зафиксировал факт смерти художника.

После смерти Крамского в русской живописи осталось немало талантливых художников. Некоторые из них стали во главе нового движения.

Прямым наследником традиций Ге и Крамского был Илья Ефимович Репин (1844–1930).

Он родился в городе Чугуеве Харьковской губернии. Предки его были чугуевскими казаками. Отец служил в Чугуевском уланском полку. Учился Репин сначала у своей матери, державшей вольную детскую школу, а потом у приходского дьячка.

Первые художественные навыки он получил в местной школе военных топографов, а затем 13-летний мальчик поступил в учение к местному живописцу Бунакову.

В течение трех лет он многого достиг и стал получать заказы на иконописные работы. Удачный в денежном отношении заказ летом 1863 года позволил юноше осуществить заветную мечту – поехать в Петербург и поступить в Академию.

Но в Академию его не приняли, и он всю осень учился в рисовальной школе Общества поощрения художеств. В январе 1864 года Репин поступил в Академию, и с этих пор начинается пора его блестящих успехов. Через год он получил малую серебряную медаль за эскиз, в следующие два года ему присуждают четыре серебряных медали за рисунки и эскизы, а в 1869 году – малую золотую медаль за картину «Иов и его друзья». В 1871 году на большую золотую медаль им написана огромная композиция «Воскрешение дочери Иаира». Совет не только наградил художника большой золотой медалью, но и дал право на шестилетнюю заграничную поездку за счет Академии.

Одновременно с этим он закончил работу над известной композицией «Бурлаки на Волге», написанной по заказу великого князя Владимира Александровича. Для концертного зала «Славянского базара» в Москве он написал большую картину «Собрание славянских – русских, чешских и польских – музыкантов».

В 1873 году за границей Репин написал картину на тему русской былины «Садко, новгородский гость», за которую им было получено звание академика. Картину приобрел император Александр III. Композиция картины аллегорическая: в Садко узнавали самого художника, небрежно следящего за красотами дочерей водяного царя, которые плывут мимо него. Садко смотрит поверх них и видит сквозь прозелень моря русскую девку-чернявку, которая ему милее всех заморских красавиц.

Вместе с этой картиной художник прислал большой жанр из парижской жизни, мало оцененный критикой. Жанр «Парижское кафе» как нельзя лучше показывает всю гибкость таланта художника, сразу уловившего дух незнакомой ему бульварной жизни.

Получив звание академика, Репин остался в России и, прекратив сотрудничество с Академией, сблизился с Товариществом передвижных выставок. За 20 лет он выставил у передвижников целую галерею превосходных картин и портретов. Впоследствии он организовывал самостоятельные выставки и экспонировал картины в Академии, куда его пригласили на должность профессора-руководителя.

Наиболее совершенными произведениями Репина были картины «Проводы новобранца», «Протодьякон» – превосходный этюд, написанный с рембрандтовской смелостью, «Царевна Софья Алексеевна во время казни стрельцов в Новодевичьем монастыре», «Крестный ход в Курской губернии», «Поприщин из „Записок сумасшедшего“». «Не ждали» (возвращение ссыльного), «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года», «Крымский проводник», «Святитель Николай останавливает казнь», «Арест в деревне», «Исповедь осужденного», «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», «Речь императора Александра III к старшинам после коронации в 1883 году». Из портретов наиболее совершенными были превосходные изображения Л. Н. Толстого, портреты Писемского, Ф. Листа, Глинки, Пирогова, Гаршина, Бородина, музыканта Глазунова, хирурга Павлова, Микешина и др.

Как техник и тонкий психолог Репин занимал одно из ведущих мест среди русских художников. Наряду с ним можно отметить немало талантливых художников, по колориту и строгому изяществу компоновки даже превосходящих Репина.

Таков его товарищ по выпуску Василий Дмитриевич Поленов (1844–1927), уроженец Петербурга. Подобно Репину, он получил вторую золотую медаль за «Иова» и первую за «Воскрешение дочери Иаира» – превосходную колоритную композицию. Отправленный за казенный счет за границу, он прислал оттуда две картины, за которые получил одновременно с Репиным звание академика – «Арест гугенотки» и «Право господина». Картины эти уже тогда обратили на себя внимание глубокой гармонией колорита.

Первое время художник писал пейзажи, для которых сделал множество превосходных этюдов во время путешествия по Египту и Палестине. Эти этюды послужили материалом для библейских картин. Едва ли не лучшая из них написана на сюжет евангельского рассказа о «Жене, взятой в прелюбодеянии». По блеску деталей и историко-этнографической достоверности картина «Христос и грешница» выдерживает сравнение с лучшими картинами этого рода на Западе.

Большими достоинствами отличаются две картины Поленова меньших размеров: «На Тивериадском озере» и «Среди учителей». Не менее интересны его жанры «Больное дитя», «Бабушкин сад» и «Забава Цезаря».

На картине «Одалиска в гареме» девушка восточного типа сидит у окна с кальяном. Картина из коллекции, привезенной художником из-за границы в 1876 году, за которую он получил звание академика.

Современником Репина и Поленова был Василий Иванович Суриков (1848–1916).

Он поступил в Академию в возрасте 22 лет, когда закончил гражданскую службу. Курс Академии Суриков завершил картиной «Апостол Павел перед судом Агриппы» и в 1875 году отправился за казенный счет за границу.

Исполнив несколько заказов для храма Христа Спасителя в Москве, он выставил на Передвижной выставке 1881 года картину «Утро стрелецкой казни». Художник изобразил Красную площадь, на которую свозят мятежных стрельцов с их семьями на телегах. Вдали виден Петр, грозно смотрящий с коня на ужасную картину.

Звание первоклассного художника за ним окончательно утвердилось после появления картины «Боярыня Морозова», одного из колоссальнейших произведений русской школы. Обе картины попали в коллекцию Третьяковской галереи.

На картине «Меньшиков в Березове» знаменитый вельможа Петровского царствования сидит в низкой хате, окруженный своими дочерьми. Одна из них читает Священное Писание.

Совершенно особое место в истории русской живописи занимает творчество художника-баталиста и этнографа Василия Васильевича Верещагина (1842–1904).

Он поступил в Академию по окончании кадетского корпуса. Учеба в Академии продолжалась с 1861 по 1863 год. Верещагин был удостоен малой серебряной медали за эскиз «Избиение женихов Пенелопы». Бросив Академию из-за консервативной системы преподавания, он за свой счет учился в Париже у известного Жерома. Затем для неутомимого путешественника Верещагина началось время поездок. Он побывал на Кавказе, в конце 1860-х годов – в Туркестане, где участвовал в военных действиях.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/7/77/%D0%A2%D1%80%D0%BE%D0%B9%D0%BA%D0%B0_-_%D0%92%D0%B0%D1%81%D0%B8%D0%BB%D0%B8%D0%B9_%D0%93%D1%80%D0%B8%D0%B3%D0%BE%D1%80%D1%8C%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87_%D0%9F%D0%B5%D1%80%D0%BE%D0%B2_%281866%29.jpg/1024px-%D0%A2%D1%80%D0%BE%D0%B9%D0%BA%D0%B0_-_%D0%92%D0%B0%D1%81%D0%B8%D0%BB%D0%B8%D0%B9_%D0%93%D1%80%D0%B8%D0%B3%D0%BE%D1%80%D1%8C%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87_%D0%9F%D0%B5%D1%80%D0%BE%D0%B2_%281866%29.jpg

В. Г. Перов. Тройка. Ученики-мастеровые везут воду. 1866 год

Результатом двухгодичного пребывания Верещагина в Средней Азии стала огромная коллекция картин из туркестанского быта, которая была выставлена сначала в Лондоне, а затем в Петербурге.

С этих пор он становится известным художником. В конце 1870-х годов Верещагина узнали и в Европе, особенно после выставки индийских жанров в Вене, Париже, Берлине, Петербурге и Москве.

Во время русско-турецкой войны художник находился на Дунае при отряде Скобелева и создал целый рад батальных картин. К 1880-м годам произошел некоторый спад творческой активности художника. Лишь в 1896 году он снова появился перед публикой с целой галереей картин из Отечественной войны 1812 года.

Из картин Верещагина наиболее интересными являются «У дверей мечети», «У двери Тамерлана», «Продажа ребенка-невольника», «Нападают врасплох», «Окружили – преследуют», «Забытый», «Политики» и «Торжествуют».

Со многими из художественных произведений живописца его современники знакомы не были, они не выставлялись в России. К ним принадлежат произведения на евангельские сюжеты. Во время экспонирования картин в Вене священнослужители пытались облить их кислотой. Некоторые из них, как, например, «Отрочество Иисуса», выписаны с любовью. Христос изображен отроком, читающим свитки Библии. Фон картины – небольшой восточный дворик, на котором сгруппировано Семейство Иосифа.

На другой картине Иисус-юноша изображен сидящим на холме и созерцающим роскошный пейзаж, расстилающийся у его ног. Другие картины Верещагина несколько слабее, в том числе «Воскресение Христово».

Равной особенностью Верещагина является мастерская обработка деталей. Еще Крамской указывал на эту сторону его таланта. Глаз зрителя останавливается на блестяще выписанном фоне, затем переходит на нередко изумительную технику подробностей одежд и деталей и, наконец, смотрит и на лица, которые оказываются такой же значительной частью картины.

Верещагин известен также как литератор. Им издано несколько книжек воспоминаний с собственными иллюстрациями.

Генрих Ипполитович Семирадский (1843–1902), поляк по происхождению, сын офицера, кандидата физико-математического факультета, автора диссертации «Об инстинкте насекомых», родился в Харьковской губернии. Семирадский окончил курс Академии и шесть лет учился за границей. Интересы художника были сосредоточены на античности. Он переехал за границу и к концу века практически перестал выставлять свои произведения в России.

Большая золотая медаль была ему присуждена за полотно «Доверие Александра Македонского к врачу Филиппу во время болезни». Картина выявила мастерство живописца в создании красивой композиции и гармоничного колорита с преобладанием светло-фиолетовых и оранжевых тонов. В 1871 году он уехал за границу и в Мюнхене написал «Оргию времен цезаризма», удачно сочетая в ней освещение от вечерних огней с утренним рассветом.

В 1873 году он получил звание академика за огромную композицию «Христос и грешница», написанную на сюжет известной поэмы Толстого. Христос, проходя мимо дома, где совершается оргия, получает от одной гетеры предложение выпить кубок вина и разделить их общество.

Светлый, спокойный взгляд Иисуса, с укором остановившийся на ней, заставляет ее выронить фиал и отступить в смущении. Обе картины были приобретены Александром III. Пребывание за границей художник завершил огромной картиной «Факелы Нерона», написав в ходе технической подготовки к ней «Нубийского продавца амулетов».

«Факелы Нерона» были приняты публикой восторженно. Совет Академии, присудив автору звание профессора, постановил, что художественная деятельность Семирадского приносит честь и Академии, и русскому искусству, однако критика не приняла картину. Рисунок называли неправильным, композицию – искусственной, христиан, которые должны были составить центральную группу, – незначительными и написанными небрежно. Высоко оценили лишь проработку изображения мрамора, металла и тканей.

В 1878 году на Всемирной выставке в Париже Семирадский получил за это произведение высшую награду и орден Почетного легиона. Академии Рима, Стокгольма и Берлина избрали его своим почетным членом, а флорентийская галерея Уффици сделала художнику предложение написать автопортрет для Пантеона всемирных знаменитостей. Тем не менее на картину не нашлось покупателя, и художник подарил ее краковскому музею.

В конце 1870-х годов Семирадский получил заказ на живописные работы в храме Христа Спасителя в Москве.

Его кисти принадлежал запрестольный образ, изображающий Тайную вечерю, четыре картины из жития Александра Невского и две фрески с полукруглым верхом («Крещение Спасителя» и «Вход в Иерусалим»). Изображения сохраняли свойства картин, а не образов, и блеск деталей затмевал в них все остальное.

Лучшая из них – «Чудо после смерти великого князя», где эффект мертвой руки, раздвинувшей черную схиму, чтобы взять отпускной лист, передан с большим настроением.

Для московского Исторического музея Семирадский написал две огромные, очень эффектные вещи – «Сожжение русса» и «Тризна воинов Святослава». Затем он снова обратился к античным сюжетам, иногда затрагивая и евангельские темы.

Наиболее известными являются его картины «Пляска среди мечей», «Фрина на празднике Посейдона в Элевсине» – огромная картина, приобретенная Александром III и подаренная Эрмитажу, «Вакханалия времен Тиберия на Капри», «Летние сумерки в Помпее», «Христос у Марфы и Марии», «Песнь невольницы», «Семейное счастье», «Жрец Исиды», «По примеру богов».

Превосходным колористом считается Константин Егорович Маковский (1839–1915). Он родился в Москве в семье художника Егора Ивановича Маковского. Сначала он работал в Московском училище живописи и ваяния, а в 1857 году перешел в Академию художеств.

За картину «Смерть Федора Годунова» (1862) Константин Маковский получил вторую золотую медаль. От конкурса на большую золотую медаль Маковский отказался и ушел в Петербургскую художественную артель.

В 1869 году он получил звание профессора за грандиозный жанр «Балаганы на Адмиралтейской площади во время Масленицы», приобретенный для Зимнего дворца Александром II. Путешествие на Восток дало художнику мотивы для двух прекрасных картин – «Перенесение священного ковра в Каире» и «Похороны в Каире».

Во время войны с Турцией художник был на Дунае и написал эффектную композицию «Замученная болгарка». В 80-е годы Константин Маковский писал в основном жанры из русской истории: «Свадебный пир XVII столетия», «Выбор невесты царем Алексеем Михайловичем», «Приготовление к венцу», «Смерть Ивана Грозного». Кроме того, им было расписано много плафонов и декоративных панно, ширм и портретов.

В историю русского жанра вошел также брат Константина Маковского Владимир Егорович Маковский (1846–1920). Он окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества и в Академии не учился. Тем не менее еще в 1878 году Академия признала его достойным звания академика, а в конце века он был профессором и одним из главных деятелей в совете Академии.

Владимир Маковский был последователем Перова, почитателем Кнауса и Вотье. Обладая искрометным юмором, в некоторых жанрах он показал себя неподражаемым, тонким психологом с лирическим оттенком.

Число созданных им картин громадно. Галерея его московских типов не уступает персонажам Островского. Перед зрителями проходят Корпеловы, Крутицкие, Торцовы, Оброшеновы и Мамаевы. Некоторые из сюжетов Маковского драматичны. К таким картинам принадлежат, например, «Осужденный» и «Оправданная».

Среди картин В. Маковского многие посвящены современной ему жизни, например, «Крах банка». Его перу принадлежат также жанры «Казначейство в день раздачи пенсии», «Певчие», «В четыре руки», «Друзья-приятели», «Толкучий рынок в Москве», «У пересыльной тюрьмы», «Деловой визит» и др.

Одним из крупнейших талантов русской живописи конца XIX века был Виктор Михайлович Васнецов (1848–1926). Он воспитывался в вятской духовной семинарии, а в 20 лет поступил в Академию художеств, но обучение не окончил. Его удостоили двух серебряных медалей – за рисунок в натурном классе и за этюд. Художник совершенно самостоятельного направления, он явно не соответствовал порядкам Академии 1870-х годов. Не став дожидаться долгой процедуры назначения заграничного путешествия, он поехал в Париж за свой счет.

Вскоре произведения Васнецова начали появляться на передвижных выставках. В большинстве случаев это были картины на сюжеты русских сказок и былин. Не всегда удачные по технике, они проникнуты русским народным духом и глубоким, искренним настроением. Особенно самобытны и оригинальны картины «Илья Муромец на распутье» и «Поле битвы» по «Слову о полку Игореве».

Первым грандиозным трудом Васнецова были фрески, написанные для Исторического музея в Москве. Их можно смело признать произведениями всемирного значения, единственными в своем роде по превосходной композиции и глубокому проникновению в дух доисторической эпохи. Открытые для ежедневного бесплатного обозрения в самом центре Москвы, они были мало оценены в России, однако зарубежная критика сразу отметила их.

Фрески изображают картины из жизни доисторического человека. Васнецов представил зрителю целый курс археологии. Левая часть фресок изображает троглодитов, расположившихся у входа в пещеру. Мужчины только что вернулись с охоты, и вся семья принимает участие в приготовлении дичи: сдирают шкуры, жарят, варят. Один из дикарей прицелился в летящую птицу.

На следующей части фресок дикари занимаются изготовлением примитивных предметов утвари и оружия: пилят дерево, строят пирогу, лепят горшки. Интересны три фигуры: седого старика с всклокоченной бородой, наклонившегося над обрубком дерева, «Геркулеса» в боевом наряде с маленькой головой и необычайно развитыми мышцами и грациозной дикарки, вытащившей из воды рыбу.

Но самая интересная и талантливая часть фресок – правая сторона, изображающая охоту на мамонта. Мамонт попал в яму, приготовленную охотниками, и не может оттуда выбраться: маленькие, налитые кровью глаза сверкают бешенством. Ударом хобота он убил наповал юношу, близко подбежавшего к яме. Зверя заваливают огромными камнями, вонзают в него копья. Вся сцена полна воодушевления и обнаруживает в художнике большой талант.

Когда возникла мысль о росписи Владимирского собора в Киеве в строго православном духе, профессор А. В. Прахов, заведовавший работами, остановил свой выбор на Васнецове. Изучив древнюю иконопись и живописцев дорафаэлевской эпохи, отличавшихся искренностью религиозного настроения, художник принялся за колоссальный труд. Роспись собора принесла ему широкую известность и поставила во главе современной школы русских художников наряду с Репиным и Поленовым. Копии с фресок и икон Владимирского собора, приложенные к книге о Васнецове, изданной за границей, считаются во Франции образцом фресковой живописи.

Одним из первых и удивительных произведений Васнецова в этом роде был огромный этюд углем для запрестольного образа, изображающий Богоматерь с Младенцем. Богоматерь изображена шествующей по облаку, Ее вдумчивое и серьезное лицо дышит прелестью молодости. Младенец, похожий на Нее, властным движением как бы хочет обнять вселенную. В Его глазах горит огонь неземного вдохновения: во всем ритме Его фигуры, в выражении черт лица чувствуется неземное откровение.

Во Владимирском соборе Васнецов разработал целый ряд изображений святых, а также библейских, евангельских и апокалиптических тем. Такие фрески, как «Страшный суд», сцены из Апокалипсиса, изображения святых, например Марии Магдалины, Владимира и других, стали образцами церковной живописи.

* * *

Русская живопись достигла своего расцвета за сравнительно короткий срок. Подражание, следование западным образцам и авторитетам, поддерживаемое Академией вплоть до 60-х годов XIX века, тормозило становление отечественного искусства. Академические программы содержали ряд требований к художникам, которые ограничивали их самостоятельный поиск и опору на национальные традиции.

Однако живописцы молодого поколения быстро перерастали академические требования, и их картины свидетельствовали о стремительном развитии русской живописи. В произведении Ге «Саул» было уже нечто большее, чем академическая рутина, и голова царя оказалась не только эффектно освещенной головой Лаокоона.

Семирадский свою золотую медаль получил уже за целую поэму красок. «Блудный сын» Харламова стал программой, дышащей Востоком, а не Западом. Репин и Поленов пошли еще дальше, и «Воскрешение дочери Иаира» достойно любой галереи. Даже художники второго ряда – Зеленский, Макаров – предъявляли к себе новые требования и превосходили своими произведениями работы профессоров.

Академия присуждала своим питомцам почетные звания. Но лучшие ученики покинули ее стены и в 1870 году основали Товарищество передвижных художественных выставок. Академия отказалась от них и перестала пускать в свои залы их выставки. Борьба тянулась долго и упорно. Старая система Академии не могла противостоять мощному движению молодых талантов. Отвергнутые передвижники были снова приглашены, произведены в профессора и заняли места в академическом совете. Репин, В. Маковский, Куинджи и др. стояли у истоков нового направления живописи.

Общий художественный уровень русской живописи прогрессировал с каждой выставкой. Картины, которыми восхищались прежде, казались условными. Это касалось как жанров, так и портретов, от которых требовали внутренней жизни, души, а не только внешнего сходства.

На русскую живопись конца XIX века серьезное внимание впервые обратили во Франции. Талант Васнецова там стал известен раньше, чем в России. Французские художники и критики увидели в нем великого символиста. Живописцы менее известные, почти не вывозившие своих работ за границу, в то время еще только пробивали себе дорогу.

Абрам Ефимович Архипов (1862–1930), один из талантливейших жанристов, постоянно выставлял свои картины на передвижных выставках. Его работы, помимо реальной правды, отличались редкой воздушностью и приятным колоритом. Для его творчества характерны пленэрные жанрово-пейзажные полотна («По реке Оке», 1890), картины тяжелой трудовой жизни народа («Прачки», 1890 и 1901), выписанные в ярких красках фигуры крестьянок («Девушка с кувшином»).

Мария Башкирцева (1860–1884) была одной из талантливейших российских художниц. Она жила в Париже и училась у Лепажа. Из ее жанровых картин известны «Жан и Жак» и «Митинг», изображающий сходку уличных мальчишек. Картина находилась в коллекции Люксембургского музея, где были собраны лучшие сокровища новейшей школы живописи. Это единственная картина русской художницы, попавшая в музей. Она была выставлена в Салоне в 1884 году.

Виктор Алексеевич Бобров (1842–1918), академик, известный портретист, писал масляными красками и акварелью. Одна из его офортных работ – «Няня».

Николай Григорьевич Богданов (1850–1894), талантливый жанрист, рано умерший от чахотки. Одно из последних произведений художника – жанр «За кипятком».

Николай Петрович Богданов-Бельский (1868–1945) был известен своими жанрами из крестьянской жизни. С особенной любовью он писал деревенских школьников. Он постоянно экспонировал свои картины на передвижных выставках.

Михаил Петрович Боткин (1839–1914), русский живописец и гравер, коллекционер произведений искусства, брат В. П. Боткина и С. П. Боткина. Он учился в Академии в течение двух лет, ездил за свой счет за границу и совершенствовался в живописи. Боткин обладал превосходной галереей памятников искусства и имел звание академика. Из его картин был особенно известен этюд «Антикварий». Интересна также «Роспись ваз».

Федор Андреевич Бронников (1827–1902) был автором многих картин из античной и средневековой жизни. Он уехал в 1854 году за границу по направлению Академии, но больше в Россию не возвращался.

Из его картин пользовались особой известностью «Гимн пифагорейцев восходящему солнцу», «Художники в приемной мецената», «Последняя трапеза христиан», «Мозаичисты перед судом трех в Венеции», «Император Август с детьми», «Межевой столб», «Аспазия и Алкивиад перед судом архонта», «Проклятое поле» и «Продавец образков». На картине «Проклятое поле» изображено проклятое место под Римом, где распинали преступников. На второй картине изображена типичная фигура восточного продавца образков, крестиков и амулетов.

Василий Петрович Верещагин (1842–1904), ученик Маркова, окончил Академию в 1863 году. В 1869 году за картины «Святой Григорий Великий наказывает за нарушение монашеского обета бессребрия», «Свидание арестанта с женой», «Ночь на Голгофе» и за несколько картонов и акварелей получил звание профессора. Им написано много образов в храме Христа Спасителя в Москве и несколько жанров на мотивы былин. Долгое время он был преподавателем в Академии художеств.

Наиболее совершенными его работами были картины «Григорий Великий» и «Свидание арестанта с женой». Пример его иконной живописи – образ из церкви великого князя Владимира Александровича.

Богдан Павлович Виллевальде (1818–1903) – известный баталист. Он учился у профессора Зауервейда в Академии, был отправлен за границу за казенный счет и написал множество батальных картин. Особенно привлекала художника эпоха 1812 года. Профессор с 1848 года. Долгое время служил преподавателем в Академии.

Федор Федорович Горшельт (1829–1871) получил художественное образование за границей и много работал в Египте и Испании. Художника всегда привлекали опасности войны и возможность быть непосредственно на месте сражения. В 1858 году он поехал на Кавказ и поступил в армию добровольцем. Ряд превосходных картин и великолепные альбомы Горшельта содержат богатый материал по истории войны на Кавказе.

Иностранец по происхождению, он быстро уловил сущность и дух русской военной жизни. Горшельт без всякой натяжки может быть включен в число лучших представителей русской живописи. Художник умер от дифтерии во время осады Страсбурга, где собирал материалы для изображения эпизодов Франко-прусской войны.

Карл Гун (1830–1877) – латышский живописец и график, профессор исторической живописи, прекрасный рисовальщик и акварелист, автор известных картин «Варфоломеевская ночь» и «Канун Варфоломеевской ночи». За «Канун» он получил звание профессора. После Гуна осталось несколько превосходных альбомов: Гун подробно выписывал свои произведения, и каждая деталь у него была исполнена с той же тщательностью, что и головы действующих лиц.

Фирс Сергеевич Журавлев (1836–1901) – академик, который тоже отказался от конкурса в 1863 году. Из его картин известны «Приезд извозчика на родину», «Перед венцом», «Девичник в бане» и пр.

Николай Петрович Загорский (1849–1894) окончил Академию одновременно с Суриковым в 1875 году. Его картины отличаются юмором и неподдельно грустным чувством. К числу таких произведений принадлежит «Наболевшее сердце» – одна из последних работ художника.

Михай (Михаил Александрович) Зичи (1827–1906) родился в Венгрии, учился в Вене, а в 1847 году переехал в Россию. Известность его начала расти с конца 1850-х годов, когда он получил место придворного живописца. Им выполнено множество рисунков из хроники придворной жизни.

С 1874 по 1880 год он жил за границей, а с 1880 года снова занял прежнюю должность при дворе. Сопровождая императора Александра III в его поездках по России, он чуть не погиб в катастрофе 17 октября, когда находился в императорском вагоне-столовой в момент крушения.

Масляными красками Зичи писал редко и мало. Публики известны его композиции к произведениям Лермонтова, особенно к «Демону», изданные в гравюрах еще в 1860-х годах.

Как тонкий рисовальщик Зичи не имел соперников. Его кисти принадлежали изображения смотров или торжественных выходов. Нередко на площади в нескольких дюймов он выполнял несколько десятков портретов.

Федор Иванович Иордан (1800–1883) – известный гравер на меди, ректор живописи и скульптуры, ученик известного гравера Уткина. В 1829 году Иордан ездил за казенный счет за границу, где занимался офортом, акватинтой и гравированием на стали. Лучшими его работами считаются гравюра с ватиканской картины Рафаэля «Преображение» и с картины Егорова «Истязание Спасителя». Интересен также выгравированный им портрет. Иордан долгое время был преподавателем гравирования в Академии; из его учеников особенно выделялись Пожалостин и Матэ, занявшие впоследствии его место в Академии.

Гравюра в России никогда не процветала, хотя у Иордана было немало талантливых предшественников. Во второй половине XIX века гравюра на дереве стала вытеснять гравюру на стали и на меди, гравюра на дереве (ксилография), в свою очередь, уступила место механическим производствам: фототипии, фотогравюре, цинкографии и др. Самостоятельной художественной гравюрой остался только офорт (травление кислотой), в основном в области портрета и пейзажа. Иордан был последним из числа старых граверов.

Николай Николаевич Каразин (1842–1908), акварелист, иллюстратор и батальный живописец, в основном писал гуашью пейзажи, жанры и восточные сцены. По заказу Александра III этот художник выполнял огромные полотна, изображающие сцены из эпохи завоевания Туркестана.

Каразин, один из основателей акварельного общества, известен также как писатель, автор многих романов, повестей и репортажей с фронтов восточной войны.

Николай Алексеевич Касаткин – жанрист, постоянный участник передвижных выставок.

Алексей Данилович Кившенко (1851–1895) окончил Академию в 1877 году со званием классного художника первой степени за картину «Брак в Кане Галилейской». За картину «Военный совет в Филях в 1812 году» он получил право на заграничное путешествие. Работая в Германии и Франции, Кившенко значительно вырос и в течение 15 лет своей деятельности создал много жанровых и батальных картин. Одна из его лучших жанровых картин – «Сортировка пуха и перьев». Интересны также его охотничьи сцены. Он был противником искусственных эффектов, и его картины всегда просты.

Михаил Петрович Клодт (1835–1914) – сын известного скульптора, учился у Маркова. В начале 1860-х годов был послан Академией за границу, где учился у Пилоти и Каульбаха. Написал множество жанровых картин, из которых особенно известны «Последняя весна» и «Черная скамья». В 1860-х годах обратил на себя внимание «Бедной невестой». Важная барыня, с улыбкой смотрящая на убогую свадьбу, казалась публике того времени острой сатирой.

Гораздо более сильными являлись работы художника позднего времени. Его «Христос-отрок» – картина интересная по новизне композиции и передаче лунной южной ночи. Третьяковым были приобретены картины Михаила Клодта «Последняя весна», «Вольный музыкант», «Перед отъездом» и «Татьяна».

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/c/ce/Kramskoy_Portrait_of_a_Woman.jpg/1024px-Kramskoy_Portrait_of_a_Woman.jpg

И. Н. Крамской. Неизвестная. 1883 год

Павел Осипович Ковалевский (1843-1903) – профессор, баталист, ученик Виллевальде, уехал за границу в 1873 году и работал в Риме. Одна из его наиболее удачных работ – «Раскопки в окрестностях Рима».

На картинах «Ненастье» и «Тройка во ржи» он предстает настоящим мастером. «Ненастье» – чисто русский жанр, отличающийся мастерской наблюдательностью. В «Тройке во ржи» наиболее интересно изображение коренника, который не может, подобно пристяжным, наклонить голову и потому недовольно смотрит на спящего в телеге хозяина.

Алексей Иванович Корзухин (1835–1894) – жанрист, один из 14 живописцев, ушедших из Академии в 1863 году. Написал много жанров и работал в храме Христа Спасителя в Москве. Из картин Корзухина наиболее известны «В монастырской гостинице», «Перед исповедью» и «За чаем». Писал он очень неровно, и наряду с прекрасными работами у него встречаются откровенно слабые. На картине «В монастырской гостинице» изображен отъезд богатой помещицы, щедро одарившей монастырь. Тут бездна наблюдательности и тонкого юмора. «Выход невесты из бани» – картина из народного быта, характеризующая русские языческие обряды.

Константин Алексеевич Коровин (1861–1939) – жанрист, участник передвижных выставок. Тонкий мастер пленэрной живописи, автор лирических пейзажей («Зимой», 1894)и жанров («У балкона», 1888–1889). Под влиянием импрессионизма перешел к свободной декоративной манере, создавал зрелищные театральные декорации. С 1923 года жил за границей.

Александр Евстафьевич Коцебу (1815–1889) – известный баталист, сын писателя Коцебу, ученик Зауервейда, исполнил множество батальных картин по заказу императора Николая I. Император Александр II поручил ему написать картины на сюжеты русско-турецкой войны, но болезнь не позволила художнику исполнить задание. Из его картин особенно известны «Переход русских войск через Ботнический залив», «Переход русских войск через Альпы», «Взятие Берлина», «Битва под Полтавой» и др.

Николай Андреевич Кошелев (1840–1918), профессор исторической живописи, работал в храме Христа Спасителя вместе с Крамским над росписью купола. Он писал по картону Маркова Бога-Саваофа. Одна из его картин на евангельский сюжет «Погребение Христа» не была оценена критикой.

Из жанров Кошелева наиболее известны картины «Чиновник в день получения жалованья» (1863) и «Монах-торговец». Кошелевым написано также несколько больших композиций из русской истории, например «Владимирское разорение» – сцена татарского погрома во Владимире.

Николай Дмитриевич Кузнецов (1850–1929) – жанрист и портретист, учился в Академии в 1875–1879 годах. Наиболее интересными портретами, принадлежащими его кисти, являются портрет Виктора Васнецова, выставленный на XIX Передвижной выставке, портрет жены художника и портрет композитора Чайковского. Интересны также «Послушница», жанр «После обеда» и «Стадо свиней».

Клавдий Васильевич Лебедев (1852–1916) обнаружил оригинальный талант в прочтении исторических сюжетов. В его картинах много жизни и движения. Характерным примером его работ является рисунок «Свадьба Василия III».

Кирилл Викторович Лемох (1841–1910) – член Артели художников, передвижник. Автор многих жанров из крестьянского быта и миниатюрных портретов во весь рост. Особенно хороши его картины «В семье чужая», «Без кормильца», «Круглая сирота», «Выговор».

Александр Дмитриевич Литовченко (1835–1890) – товарищ Крамского по Академии, отказавшийся от программы на золотую медаль. Написал много образов и исторических картин. Лучшая его картина – «Иван Грозный выбирает подарки для отсылки в Англию своей невесте». Долгое время Литовченко служил преподавателем в Академии художеств. Одна из его последних работ – «Царь Алексей дает клятву перед патриархом Никоном».

Николай Дмитриевич Лосев посвятил себя античным жанрам. В его произведениях чувствуется значительное влияние Альма-Тадемы и отчасти Семирадского. Одна из его картин – «Ответ милому».

Василий Максимович Максимов (1844–1911) – академик, автор многих картин из помещичьего и крестьянского быта. «Приход колдуна на деревенскую свадьбу», «Семейный раздел», «Все в прошлом» относятся к его лучшим картинам. Оригинальна одна из его первых работ «Примерка ризы», где изображены мастерицы, готовящие ризу в церковь и меряющие ее на старую портниху.

«Все в прошлом» – один из превосходнейших жанров. Старуха помещица доживает последние печальные дни в избе. Старый дом заколочен. Простая баба заменяет ей камеристку, вся обстановка убога, только дорогая китайская чашка говорит о минувшем довольстве помещицы.

Василий Васильевич Матэ (1856–1917) – один из лучших граверов на дереве и офортистов в России. Поступил в Академию в 1875 году и через пять лет был послан для усовершенствования техники за казенный счет за границу. Он был учеником по ксилографии Л. А. Серякова, затем учился у Иордана, за границей – у Гальяра.

Кроме превосходных офортов (портреты Нобеля, Мусоргского, Верещагина, Самойлова и др.), Матэ сделал множество гравюр на дереве. Его кисти принадлежит голова Иоанна с картины Иванова. Примером мастерства художника в передаче карандашного штриха является гравюра с портрета Кипренского.

Михаил Осипович Микешин (1835–1896) поступил в Академию в класс Виллевальде в 1852 году, а в 1858 году уже получил большую золотую медаль за картину «Въезд Тилли в Магдебург».

Он должен был ехать за казенный счет за границу, но участие в конкурсе «Памятник тысячелетия России» изменило его дальнейшую судьбу. Его проект оказался лучшим из 53 конкурсных работ, но выполнить скульптуру живописец не мог и только наблюдал, как ее исполнили другие ваятели.

В 26 лет он уже получил пожизненную пенсию и стал участвовать во всех конкурсах на различные памятники. В 1873 году им был поставлен в Петербурге памятник Екатерине II у Александрийского театра на Невском проспекте.

Из других проектов наиболее интересен по композиции памятник Богдану Хмельницкому в Киеве. К сожалению, памятник не был завершен. Только конная статуя самого Хмельницкого была вылита на литейном заводе, а остальные фигуры композиции остались в проекте. В виде подножия к конному изображению Богдана приделали скалу без ведома и согласия художника.

Микешин был известен как рисовальщик, особенно сцен из украинского быта. Прекрасен его известный рисунок «Татьяна» к пушкинскому роману в стихах «Евгений Онегин».

Григорий Григорьевич Мясоедов (1834–1911) за «Сцену в корчме» из «Бориса Годунова» Пушкина получил в 1862 году большую золотую медаль и был отправлен за границу. Звание академика он получил за поэтическую картину «Заклинание» в 1870 году.

Его лучшими картинами считаются «Засуха», «Дедушка русского флота», «Самосожжение», «Земство обедает» и «Чтение Положения 19 февраля».

На картине «Чтение положения» изображена группа крестьян, читающих в сарае манифест об освобождении. Сюжет, очевидно, навеян стихотворением Майкова на ту же тему. Мясоедов был прекрасным пейзажистом и много лет занимался пейзажем.

Николай Васильевич Неврёв (1830–1904) – автор многих исторических композиций, которые выставлялись на передвижных выставках, а также жанров «Торг», «Смотрины» и др.

Михаил Васильевич Нестеров (1862–1942). Картины художника экспонировались на передвижных выставках с конца 1880-х годов. Внимание на себя обратила оригинальная картина «Видение отроку Варфоломею». Увлеченный направлением Виктора Васнецова, он занялся вместе с ним росписью киевского собора.

С первых произведений у Нестерова проявилось оригинальное, самобытное дарование. Белесоватый тон «Видения отроку Варфоломею» (будущему Сергию Радонежскому) полностью отвечает сюжету картины. В самом мальчике много мистического, пейзаж гармонирует со всей композицией.

Впоследствии художник не раз возвращался к житию Сергия и всегда создавал интересные картины в народном духе. В соборе Св. Владимира он написал много изображений, среди них Св. Варвара, Богоматерь и Сергий Радонежский.

Александр Никанорович Новоскольцев (1853–1919) выполнил в 1881 году картину «Преподобный Сергий благословляет Дмитрия Донского» и был послан за границу. Наиболее удачными его картинами являются «После маскарада», «Уголок Венеции», «Исповедь», «Светлана».

На картине «Смерть митрополита Филиппа» изображен момент, когда зловещий Малюта Скуратов входит в келью митрополита, чтобы его умертвить. В «Опричниках» воссоздано изображение погрома, который произвели опричники в доме боярина. На полу валяется боярская дочь; боярыня без чувств лежит на кровати. Боярин, скрученный по рукам и ногам, привязан к креслу.

Леонид Осипович Пастернак (1862–1945), жанрист, показавший свое дарование в целом ряде оригинально задуманных и хорошо написанных бытовых картин. Из его картин наиболее известны «К родным», «Беседа» (гр. Толстой и Ге) и др.

Павел Федорович Плешанов (1829–1882) окончил Академию и ездил за границу учиться за свой счет. Автор многих образов и портретов, звание профессора Плешанов получил за картину «Убиение царевича Дмитрия».

Иван Павлович Похитонов (1850–1923) – портретист, жанрист и пейзажист. Пейзажи этого живописца-передвижника близки барбизонской школе и отличались тонкой техникой исполнения.

Илларион Михайлович Прянишников (1840–1894) получил большую серебряную медаль за прекрасный жанр в стиле произведений Островского «Шутники. Гостиный двор в Москве». Он принимал участие в деятельности Товарищества передвижных выставок, особенно хороши его картины «Порожняки», «На тяге», «Рыбачки», «Влопался», «Общий жертвенный котел – престольный праздник», «В ожидании шафера», «У тихой пристани», «Натурщица» и др.

Прянишников – прямой последователь Перова. Его картины всегда отличались тщательностью, приятным колоритом и юмором. На картине «Шутники. Гостиный двор в Москве» изображен старик чиновник с пряжкой за выслугу лет, танцующий перед купцами московского гостиного двора. Гораздо проще его жанры «Влопался», «Жестокие романсы», «Рыболов» и др.

Василий Владимирович Пукирев (1832–1890) – жанрист, получивший известность благодаря картине «Неравный брак» (1862).

Николай Ефимович Рачков (1825–1895) – жанрист, писавший также портреты.

Гергард Романович Рейтерн (1794–1865) – портретист и иконописец. Одна из его известных картин – «Приношение в жертву Исаака».

Андрей Петрович Рябушкин (1861–1904) – жанрист и исторический художник. Его красочные картины воссоздавали быт Москвы XVII века.

Константин Аполлонович Савицкий (1844–1905) – жанрист. Малая золотая медаль была присуждена этому художнику за картину «Каин и Авель» (1871). Его лучшими картинами считаются «Ремонт железной дороги», «Встреча иконы», «Путешественники в Оверни», «Темные люди», «На войну» и др. Савицкий не раз выступал в качестве иллюстратора, прекрасно владеющего рисунком.

Николай Егорович Сверчков (1817–1898), профессор живописи, был известен жанрами из охотничьего и крестьянского быта, в которых главную роль играли мохнатые русские клячи. Он написал множество картин, в том числе конные портреты высочайших особ. Иногда художник лепил из воска и из гипса. Примером таких работ является его «Холстомер» по произведению Л. Н. Толстого. Представление о манере художника дает его рисунок «Городовой останавливает лошадей».

Павел Александрович Сведомский (1849–1904), ученик Мункачи, учился в дюссельдорфской Академии. Его кисти принадлежат античные жанры и исторические картины. Наиболее известными произведениями художника являются «Утро после попойки на загородной вилле у патриция», «Французские крестьяне во время террора», «Сцена из эпохи революции» и «Юлия в ссылке» и др.

Василий Сергеевич Смирнов (1859–1890) окончил обучение в 1883 году. Его картины «Смерть Нерона» и «Византийская императрица со свитой» свидетельствовали о значительном таланте художника. Картина «Выход византийской императрицы для утреннего поклонения гробам предков» осталась неоконченной.

Петр Петрович Соколов (1821–1899) – акварелист и реставратор, автор охотничьих сцен и портретов (например, С. Н. Терпигорева).

Леонид Иванович Соломаткин (1837–1883) – жанрист, автор картин «Именины дьячка» и «Городовые-христославы».

Евграф Семенович Сорокин (1821–1892) – ученик Маркова, учился за границей. Его кисти принадлежат образа, жанры из испанской и итальянской жизни. Профессор с 1878 года. Его брат, Василий Семенович, был талантливым академиком по мозаике.

Григорий Семенович Седов (1836–1886) писал образа и исторические жанры. Особенно известен его «Иоанн Грозный и спящая Василиса Мелентьева».

Ранние произведения Серова отличаются жизненной свежестью, богатством пленэрного колорита («Девочка с персиками», 1887; «Девушка, освещенная солнцем», 1888); портретам зрелого периода присущи отточенная выразительность и лаконизм, подчеркнутая острота характеристик («М. Н. Ермолова», 1905; «В. О. Гиршман», 1910-1911).

Серов писал также произведения на темы сельской жизни («Октябрь. Домотканово», 1895) и исторические композиции («Петр I», 1907). Отдельные поздние произведения этого художника близки стилю модерн («Ида Рубинштейн», 1910). Серов был великолепным мастером рисунка («Басни Крылова», 1895–1911). Его творчество виртуозно и артистично выразило практически все важнейшие устремления русской живописи и графики (прежде всего тенденцию к импрессионизму и модерну) накануне авангарда.

Лаврентий Авксентьевич Серяков (1824–1881) – академик, превосходный гравер на дереве. Воспитывался в батальоне военных кантонистов, был певчим, военным писарем, флейтистом. В 1847 году поступил в Академию художеств. В 1860-х годах, получив академика, достиг такого совершенства в гравировании на дереве, что французские издания заказывали ему портреты.

Серяков был первым национальным русским гравером и способствовал процветанию иллюстрированных изданий в России. Его деятельность приобрела особенное значение в 1869 году, когда появилась «Всемирная иллюстрация», а в 1870 году – «Нива». У Серякова было много учеников, в том числе Матэ, Рашевский, Зубчанинов и др. О даровании Серякова можно судить по его гравюрам с «Маляра» Васнецова, «На охоте» Соколова и «Дарьяльского ущелья» Айвазовского.

Иван Иванович Творожников (1848–1919) – жанрист, автор картин на исторические, библейские сюжеты, а также на сюжеты из народной жизни.

Василий Федорович (Георг Вильгельм) Тимм (1820–1895) учился в Академии у Зауервейда, а затем в Париже у Ораса Верне. В Париже он выставлял свои произведения в Салонах. Но главная его заслуга заключается в издании журнала «Русский художественный листок», для которого он исполнил множество иллюстраций. Журнал издавался с 1852 по 1859 год.

Примерами его иллюстраций являются «Внутренность мастерской скульптора Клодта, во время работ для памятника Крылова» и «Император Николай I на смертном одре». С начала 1860-х годов Тимм жил в Берлине и писал по фарфору.

Федор Петрович Толстой (1783–1873) был одним из талантливейших русских художников. Он воспитывался в иезуитском училище, в морском кадетском корпусе. В 19 лет стал мичманом, а позднее начал посещение занятий в Академии художеств. В 1810 году Федор Толстой поступил на службу в Монетный двор как специалист по медальерным работам. Медальоны графа пользовались большим успехом (например, он создал 21 медальон в память Отечественной войны 1812 года), и за них в 1822 году ему уже дали пожизненную пенсию в три тысячи рублей в год.

Федор Толстой писал масляными красками, лепил статуи. Некоторые из них были установлены в храме Христа Спасителя в Москве. Он был также рисовальщиком и гравером на меди. Особенно известны его иллюстрации к «Душеньке» Богдановича, исполненные в контурной манере.

Константин Александрович Трутовский (1826–1893), ученик Бруни, автор жанров из малороссийского быта. Трутовский был знатоком помещичьей жизни и не раз воспроизводил ее в картинах и иллюстрациях. Весьма оригинальны его иллюстрации к басням Крылова, в которых художник изображал не животных, фигурирующих в баснях, а человеческие образы. О даровании художника дают представление его картины «Слепой музыкант» и «Мена яблок».

Алексей Алексеевич Харламов (1840–1925) был удостоен золотой медали за картину «Блудный сын». Во время пребывания за границей он написал превосходную копию с «Лекции по анатомии» Рембрандта. Художник писал в основном этюды и портреты. Из картин Харламова наиболее интересен жанр «Урок музыки».

Василий Григорьевич Худяков (1826–1871) – портретист, жанрист и иконописец. Из его больших картин обращала на себя внимание интересная композиция «Кандиоты. ожидающие пароход „Акадион”» (1867).

Григорий Григорьевич Чернецов (1802–1865) – известный пейзажист, автор портретов А. С. Пушкина, И. А. Крылова, В. А. Жуковского и Н. И. Гнедича.

Павел Петрович Чистяков (1832–1919) за картину «Ссора на свадьбе Василия Темного» получил золотую медаль и был отправлен учиться за границу. На соискание второй золотой медали художник создал полотно «Патриарх Гермоген отказывается писать начальникам народного ополчения о роспуске войск». Чуткий и оригинальный колорист, Чистяков писал очень мало.

Петр Михайлович Шамшин (1811–1892) – бывший ректор Академии художеств, расписывавший иконостасы, а также автор картин из русской истории, созданных в том же иконописном стиле. Долгое время преподавал в классах Академии.

Адольф Иосифович Шарлеман (1826–1901) – известный рисовальщик, профессор исторической живописи. Звание профессора получил за картину «Екатерина II в мастерской Фальконе». Он также иллюстрировал русские издания историческими сюжетами. Одна из таких иллюстраций – «Стрелецкий бунт».

Вячеслав Григорьевич Шварц (1838–1869) – рано умерший оригинальный художник, превосходный знаток русской старины. Не получив основательного художественного образования, он посещал Академию художеств нерегулярно. В 1861 году Шварц удостоен серебряной медали за картон «Иоанн Грозный у трупа сына». Затем он уехал за границу и учился у Каульбаха. Во время Всемирной выставки 1867 года был направлен в Париж для организации русского художественного отдела.

В Париже Шварц изучал Мейссонье. Влияние французского художника отразилось в дальнейших работах Шварца, особенно в картинах «Гонец XVI века», «Патриарх Никон» и «Зимний поезд царицы на богомолье». Шварц был первым русским художником, серьезно изучавшим исторические формы быта и костюма; он стал основоположником жанра из русской истории. Его рисунки пером к «Князю Серебряному» А. К. Толстого, «Купцу Калашникову» М. Ю. Лермонтова послужили образцом для иллюстраторов 1870-х и 1880-х годов в их исторических композициях.

Валерий Иванович Якоби (1834–1902) был удостоен золотой медали в 1861 году за картину «Партия арестантов на привале». Из-за границы привез две картины: «Террористы и умеренные» и «Варфоломеевская ночь». Затем художник обратился к историческим жанрам XVIII века. Его «Ледяной дом», «Утро при дворе императрицы Анны», «Артемий Волынский в комитете министров» и другие картины пользовались большим успехом.

Николай Александрович Ярошенко (1846–1898) – портретист, пейзажист, жанрист и исторический художник, был постоянным участником передвижных выставок. Его лучшие картины – «Заключенный» и «Всюду жизнь»; жанры Ярошенко отличались публицистическим характером.

VII

Поступательное движение русского искусства, которое началось в 60-е годы XIX века, оживило рынок художественных произведений. Правительство поддерживало художников субсидиями и приобретением части готовых произведений. Частные коллекционеры также покупали произведения искусства в зависимости от собственных художественных пристрастий. Крупнейшими частными коллекционерами были московские миллионеры братья Третьяковы.

Павел Михайлович Третьяков коллекционировал только произведения русских художников и в течение четверти века собрал богатейшую коллекцию. Третьяков не хотел видеть свою галерею достоянием частных лиц и подарил ее Москве, где она разместилась в построенном специально для нее здании. К коллекции Павла Михайловича была впоследствии присоединена коллекция его брата – Сергея Михайловича.

Галерея делится на два отдела: произведения русских художников и иностранных. Собрание картин иностранных мастеров имело большое значение для молодых художников, поскольку в нем были представлены своими произведениями почти все знаменитые художники Европы.

К числу сокровищ галереи принадлежат картины наиболее талантливых русских художников: Левицкого, Лосенко, Боровиковского, Угрюмова, Егорова, Тропинина, Кипренского, Венецианова, Карла Брюллова, Капкова, Зарянко и др. Особенно Сергей Михайлович Третьяков любил жанры и портреты художника Перова.

Всего к концу XIX века в галерее Третьякова находилось около полутора тысяч картин, в том числе множество превосходных рисунков – акварелей, карандашных работ, архитектурных проектов и пр.

Иностранный отдел галереи Третьяковых имел огромное значение для молодых живописцев Москвы. В самом деле, художники могли знакомиться с произведениями иностранных художников только случайно, например, во время выставки. В Петербурге выставки повторялись периодически, и представленные на них картины английских, скандинавских, французских живописцев давали некоторую возможность следить за развитием западного искусства.

В иностранном отделе Третьяковской галереи были собраны работы Давида, Энгра, Жерико, Коро, Делакруа, Каламы, Жарильи, Руссо, Дюпре, Мейссонье, Милле, Андреаса Ахенбаха, Менцеля, Добиньи, Курбе, Израельса, Кабанеля, Освальда Ахенбаха, Вотье, Кнауса, Бонна, Альма-Тадемы, де Невиля, Лоуранса, Фортуни, Лепажа, Мункачи, Лермитта, Даньяна-Бувре, Зиема и др.

VIII

Русский пейзаж в последнюю четверть XIX века представлен целой плеядой замечательных художников. Одним из них был Иван Константинович Айвазовский (1817–1900). Он родился в Феодосии и ребенком проводил время на берегу Черного моря. В 1833 году шестнадцатилетнего юношу определили в ученики к профессору Воробьеву и французскому маринисту Таннеру. В 1837 году он получил большую золотую медаль за картину «Штиль на Финском заливе».

В 1840-х годах Айвазовский объехал всю Европу, устраивая свои выставки. Он был удостоен золотых медалей от Папы Григория XVI и от французской Академии. Возвратившись в Россию, художник получил звание профессора. За 60 лет художественной деятельности Айвазовским написано более 5 тысяч картин масляными красками. В 1887 году Академия праздновала пятидесятилетний юбилей его творческой деятельности и учредила в честь этого события золотую медаль.

Основным характерным признаком картин Айвазовского является лиризм. Каждая картина представляет собой мелодичную фантазию, музыкальную вариацию на ту или другую тему. В композициях художник чрезвычайно разнообразен. Его любимые мотивы можно разделить на 11 категорий:

1) «Серый день на море»: влажные серые тучи нависли над зеленоватыми волнами; вдали мутный силуэт судна («Черноморские броненосцы»). Один из излюбленных и наиболее удачных мотивов художника;

2) «Восход луны над морем»: кудрявые фиолетово-розовые облака; луна желтовато-красная («Башни на Черном море» и «На Босфоре»). Один из самых лиричных мотивов художника;

3) «Лунная ночь»: вся картина в голубовато-зеленоватых тонах. Луна остается высоко за рамой картины и только фосфорическим блеском отражается в воде;

4) «Спокойное море»: по светлому небу ползут кучевые жемчужные облака и отражаются в тихом зеркале водного пространства («Штиль»);

5) «Гроза на море»: черные крутые облака, пенные валы, вихрь («Овцы, загоняемые бурей в море»);

6) «Восходы и закаты на море»: превосходно переданное туманное солнечное венецианское или неаполитанское утро;

7) крымские, кавказские и малороссийские пейзажи: горные пейзажи, особенно отдаленные голубые цепи гор, выглядят просто великолепно («Дарьяльское ущелье»);

8) «Зима»: пушистый иней на деревьях, яркое солнце или вьюга;

9) портреты кораблей;

10) композиции исторического характера, сцены из античной жизни, библейские сцены;

11) фантастические композиции: «Хаос», «Потоп», «Гибель Помпеи», «Объезд Нептуном его владений», «Рождение Венеры» и др.

В искреннем поэтическом чувстве и заключается все обаяние его таланта. У него не было ни учеников, ни последователей, так как внешняя техника, которой можно научить, занимала в работах его далеко не главное место.

Сергей Николаевич Аммосов (1837–1886) написал несколько хороших изображений южных степных пространств, выставлял их на академических выставках.

Альберт Николаевич Бенуа (1852–1937) окончил курс в Академии по специальности «архитектор», писал акварели и стоял во главе русских акварелистов как талантливый изобразитель натуры.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/c/c7/Kurskaya_korennaya.jpg/340px-Kurskaya_korennaya.jpg

И. Е. Репин. Крестный ход в Курской губернии. 1883 год

Алексей Петрович Боголюбов (1824–1896), маринист и передвижник, поступил он в Академию уже лейтенантом флота и в 1854 году был отправлен за счет Академии за границу. Техника Боголюбова прямо противоположна технике Айвазовского: он работал грубыми мазками, так что вблизи его этюды напоминают мозаику.

Боголюбовым написано немало видов моря и европейского побережья, а также множество исторических картин, изображающих морские битвы, смотры, празднества и др. Боголюбовым основан «Радищевский музей» в Саратове. Он долгое время стоял во главе колонии русских художников в Париже.

Федор Александрович Васильев (1850–1873) – блестящий талант, художник, который умер в 23 года, оказавший огромное влияние на пейзажную школу живописи. В 12 лет он стал почтальоном на петербургском почтамте, затем поступил в рисовальную школу. Познакомившись с профессором Шишкиным, Васильев стал пользоваться его консультациями.

В 1870 году выставил картину «Оттепель», которая поражала превосходным пониманием натуры, каким-то откровением в пейзажной живописи.

Каждая его следующая картина – «Приближение грозы», «Полдень», «Болото», «Мокрый луг» – становилась чем-то необычайно новым, открывавшим неизведанные горизонты в живописи.

Михаил Константинович Клодт (1832/33–1902) окончил академический курс в 1858 г, а профессором стал в 1875 году; он отличался тщательным и глубоким знанием природы. Особенно известны его картины «Полдень», «После заката», «На пашне» и «Лесные дали в полдень». Долгое время заведовал пейзажным классом в Академии, и почти все русские пейзажисты были его учениками.

Гавриил Павлович Кондратенко (1854–1924) окончил курс в Академии с малой золотой медалью в 1882 году. Он был автором многих картин, изображающих крымские и кавказские мотивы. В 1884 году выставил целую коллекцию видов окрестностей Пятигорска, где жил и умер Лермонтов. Всего художником было написано около 20 пейзажей.

Константин Яковлевич Крыжицкий (1858–1911) – иллюстратор и пейзажист, стал академиком в 1889 году. Известен своими утрами, вечерами и лесными далями.

Архип Иванович Куинджи (1841–1910) учился в Академии, которую закончил со званием неклассного художника. Стал известен как автор картин «Украинская ночь», «Березовая роща», «Ночь на Днепре». Полотна Куинджи отличались необычайной силой, колоритом и смелостью контрастов. С преобразованием Академии художник получил звание профессора. Занятия в Академии он оставил в 1897 году. В русской пейзажной живописи Куинджи занимал одно из ведущих мест по силе света в его изображениях.

Лев Феликсович Лагорио (1827–1905) родился в Феодосии. В 1860 году он получил звание профессора. Лагорио был одним из певцов черноморского и балтийского побережья. Он с одинаковым успехом изображал кавказские и финляндские виды, придавая особенную серебристость и прозрачность ряби на поверхности воды.

Исаак Ильич Левитан (1860–1900) был крупнейшим мастером русского пейзажа конца XIX века, заложившим в этом жанре принципы символизма и модерна. Левитан – создатель «пейзажа настроения», которому присущи богатство поэтических ассоциаций, мажорность («Март», 1895; «Озеро. Русь», 1900) или скорбная одухотворенность образа («Над вечным покоем», 1893–1894). Для живописи Левитана характерно раскрытие тончайших состояний природы, пленэрное, тонко нюансированное изображение.

Свое творческое кредо Левитан сформулировал в очерке «По поводу смерти А. К. Саврасова» (1897): отказ от отношения к пейзажу «как к красивому сочетанию линий и предметов» и переход к изображению тех интимных, глубоко трогательных, часто печальных черт, «которые так сильно чувствуются в нашем родном пейзаже и так неотразимо действуют на душу». К лучшим произведениям художника относятся также картины «Вечерний звон», «Лилии на пруду», «Туман», «На Волге», «У омута», «После дождя».

Андрей Ефимович Мартынов (1768–1823) принадлежал к известнейшим пейзажистам конца XVIII – начала XIX века.

Арсений Иванович Мещерский (1834–1902) стал профессором пейзажной живописи в 1876 году. После окончания Академии он ездил на собственные средства за границу и учился у известного пейзажиста Калама. Этот художник обладал совершенно особенной, свойственной только ему манерой письма, и его картины можно сразу узнать из сотен других.

Владимир Донатович Орловский (1842–1914) получил звание профессора в 1878 году. Орловский писал в основном родные ему украинские виды. Каждая его картина отличалась серьезной разработкой деталей и прекрасным рисунком. В Академии хранилась его картина «Крымский вид», за которую художник был удостоен первой золотой медали.

Илья Семенович Остроухов (1858–1929) – передвижник, собиратель русской живописи, в том числе икон, переданных в Третьяковскую галерею. Для его живописи характерны эмоциональные образы русской природы («Сиверко», 1890).

Елена Дмитриевна Поленова (1850–1898), дочь Д. В. Поленова, занималась живописью и графикой. Она также создала поэтические иллюстрации к русским народным сказкам, навеянные народным искусством, рисунки для резной мебели и утвари, близкие к стилю модерн.

Алексей Кондратьевич Саврасов (1830–1897) окончил курс в Московской школе живописи и ваяния. Выдающийся пейзажист, он заложил основы лирического пейзажа (или «пейзажа настроения») в русском искусстве. Раннее творчество Саврасова развивалось всецело в рамках романтизма – с его любовью к бурным метеорологическим эффектам, к резким контрастам переднего и заднего планов, как на картине «Вид в окрестностях Ораниенбаума» (1854), за которую Саврасов получил звание академика.

В 1871 году мастер создал ряд своих лучших работ («Печерский монастырь под Нижним Новгородом», «Разлив Волги под Ярославлем»), в том числе знаменитую картину «Грачи прилетели», ставшую самым популярным русским пейзажем, своего рода живописным символом России.

Картина «Грачи прилетели» обладает особого рода задушевностью, узнаваемостью: это не просто уголок России где-то близ Волги, где писались «Грачи», это сама весна практически в любом уголке страны. И. Н. Крамской подметил в своем письме, когда делился впечатлениями об одной из выставок: «Все это деревья, вода и даже воздух, а душа есть только в „Грачах”».

В последние годы жизни Саврасов опустился, запил и жил уже за счет авторских копий со своих лучших работ, прежде всего с «Грачей».

Руфим Гаврилович Судковский (1850–1885) принадлежал к лучшим и талантливейшим русским пейзажистам. Сын очаковского священника, он воспитывался в херсонской духовной семинарии и, не окончив курса, перешел в Академию художеств. Обучение в Академии он тоже не завершил и продолжил образование за границей. В 1880-х годах он как-то сразу получил большую известность, и Академия удостоила его звания академика.

Мотивы картин Судковского чрезвычайно разнообразны. По силе и мощи кисти он не имел соперников среди товарищей. Из картин его особенно значительны «Ночью будет шквал», «Дарьяльское заделье», «Бурное море осенью», «Девятый вал», «Одесский мол», «Прозрачная вода». Последняя картина послужила поводом к обвинению в заимствовании мотива у Куинджи. Представление о даровании художника дают картины «Море» и «Пристань в Очакове».

Юлий Янович Феддер (Федерс) (1838–1909) – латышский живописец, получивший образование в Петербургской Академии художеств. Наиболее интересные его картины «Река Луга», «Смерч», «В парке Сигулды» и «Рыбачье гнездо».

Никанор Григорьевич Чернецов (1805–1879) – известный пейзажист, ученик Воробьева, брат Г. Г. Чернецова. В библиотеке Академии хранился его альбом, содержавший свыше 1000 рисунков, изображающих побережье Волги.

Иван Иванович Шишкин (1832–1898), ученик профессора Воробьева, занимался живописью также в Мюнхене и Цюрихе; это был превосходный офортист и рисовальщик, известный изображениями лесной глуши. Его картины масляными красками были не всегда колоритны, но зато каждое деревцо Шишкина являлось школой для пейзажистов. В 1873 году Шишкин стал профессором пейзажной живописи.

Шишкин – замечательный поэт природы, тонко чувствовавший характер каждого дерева. С особой охотой он писал мощные и крепкие породы в стадии зрелости, старости и, наконец, смерти в буреломе.

Классические произведения Шишкина, такие как «Рожь» или «Среди долины ровныя…» (картина названа по песне А. Ф. Мерзлякова, 1883), «Лесные дали» (1884), воспринимались как обобщенные, эпические образы России. Художнику одинаково удавались и дальние, перспективные виды, и лесные «интерьеры» («Сосны, освещенные солнцем», 1886; «Утро в сосновом лесу», где медведи написаны К. А. Савицким, 1889).

Из его последователей известна Ольга Антоновна Лагода-Шишкина (1850–1881), ученица, впоследствии жена художника. Ее карандашные рисунки, изображавшие густые луговые заросли, имели большое значение для русской живописи.

* * *

Среди русских иллюстраторов заслуживают упоминания имена Ивана Степановича Панова, отличавшегося хорошей техникой в рисовании по дереву («Родные отголоски», «Басни Крылова»), Мечислава Михайловича Далькевича («История Нижегородского драгунского полка», «Кавказские рассказы»), Сергея Сергеевича Соломки (сочинения Пушкина). Соломка был также художником и акварелистом.

Кроме названных художников, в конце XIX века русская живопись была представлена многими славными именами.

Василий Николаевич Бакшеев – российский живописец, передвижник, автор жанровых картин («Житейская проза», 1892–1893) и пленэрных лирических пейзажей.

Лев Самуилович Бакст (Розенберг) – русский живописец, график, театральный художник. Член «Мира искусства». С 1909 года жил в основном в Париже. Как декоратор «Русских сезонов» стилизовал античные и восточные мотивы, добиваясь создания утонченно-декоративного фантастического зрелища.

Александр Николаевич Бенуа – русский художник, историк искусства и художественный критик. Внук архитектора А. К. Кавоса, сын Н. Л. Бенуа. Вдохновитель и лидер объединения «Мир искусства».

В живописи, графике, театральных работах («Версальская серия»; иллюстрации к «Медному всаднику» А. С. Пушкина, 1903-1922) тонко передавал стиль прошедших эпох. Художественный руководитель «Русских сезонов» (1908-1911), режиссер Московского Художественного театра в 1913-1915 годах.

Сергей Арсеньевич Виноградов – русский живописец, передвижник. Автор пленэрных лирических пейзажей и интерьеров («В усадьбе осенью», 1907), картин из крестьянской жизни.

Игорь Эммануилович Грабарь – российский живописец и искусствовед. Жизнерадостные, пронизанные светом пейзажи («Мартовский снег», 1904), натюрморты, портреты. Руководитель издания первой научной «Истории русского искусства» (1909–1916); автор монографий о русских художниках. Один из основоположников музееведения, реставрационного дела и охраны памятников искусства и старины.

Кириак Константинович Костанди – украинский живописец, передвижник, автор жанровых картин, проникнутых сочувствием к людям труда («У больного товарища», 1884).

Николай Корнильевич Пимоненко (1862–1912) – украинский живописец, передвижник. На картинах Пимоненко жанровые сцены в сочетании с пейзажем в опоэтизированном виде изображали быт и труд украинского народа («По воду», 1893). Он создавал также социально-обличительные полотна («Жертва фанатизма», 1899).

Вардгес Яковлевич Суреньянц – армянский живописец, график и театральный художник, автор эффектных исторических и историко-бытовых картин («Семирамида у трупа Ара Прекрасного», 1899).

* * *

Отдельным видом русской живописи было декораторское искусство. Поддерживаемое дирекцией Императорских театров, оно начало развиваться еще в XVIII веке. В декорационных мастерских Петербурга работало немало талантливых иностранных декораторов, в том числе знаменитые Гонзаго и Роллер. Появление русских талантливых мастеров, которые ввели в декораторское искусство национальный стиль, относится к 1860-м годам, когда начали свою деятельность два талантливых художника – Шишков и Бочаров.

Матвей Андреевич Шишков (1832–1897) учился в Строгановском училище рисования в Москве. Под руководством Шеньяна он изучал декорационное мастерство и в конце 1850-х годов был переведен в Петербург на службу при дирекции Императорских театров. Впервые Шишков обратил на себя внимание, когда выполнил ряд декораций для трагедии А. К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного». До этого времени роскошно обставлялись только балеты и оперы, но автор «Смерти Грозного», ровесник и соученик императора Александра II, удостоился другого отношения дирекции. Русские терема впервые появились на сцене без всяких условностей, написанные колоритной, сочной кистью.

Еще большим блеском отличались декорации Шишкова к опере М. И. Глинки «Руслан и Людмила», где низкая деревянная гридня Владимира являлась образцом превосходной компоновки большого покоя в древнерусском резном стиле.

С таким же талантом были выполнены им декорации к пушкинскому «Борису Годунову», где особенно обращали на себя внимание площадь перед кремлевскими соборами, «Улица в Кремле», «Царская дума», «Уборная Марины Мнишек», «Царские покои в Кремле» и др.

В течение последней четверти XIX века Шишковым было написано огромное количество декораций для спектаклей «Жизнь за царя», «Каменный гость», «Демон», «Тангейзер», «Лоэнгрин», «Аскольдова могила», «Фауст», «Юдифь», «Рогнеда», «Орлеанская дева», «Купец Калашников», «Нижегородцы» и др. Ни один балет не обходился без нескольких превосходных работ этого замечательного декоратора.

Заслуга Шишкова в области декоративного искусства заключается в том, что в 1876 году он открыл в Академии художеств классы декорационной живописи и подготовил ряд талантливых декораторов, не получая за это вознаграждения. Позднее эти классы были закрыты. В 1874 году Шишков получил звание профессора.

Ближе всех к Шишкову был его ученик Константин Матвеевич Иванов (1859–1916). По колориту и силе рельефа он стоял во главе молодых декораторов. Его кисти принадлежали превосходные работы «Шатровая палата» («Правительница Софья»), «Спальня принцессы» («Спящая красавица»), «Спальня графини» («Пиковая дама»), целый ряд декораций для «Царя Бориса» А. К. Толстого, написанных для театра Эрмитажа и затем переданных в собственность дирекции.

Другой талантливый ученик Шишкова – перспективный декоратор Иван Петрович Андреев (1847–1896). Он подготовил множество декораций с глубоким знанием перспективы и достаточной сочностью колорита.

В Москве при Малом театре работал декоратор Анатолий Федорович Гельцер (1852–1918). Отличительной манерой его работы было тщательное изучение текста пьесы. Поэтому декорации всегда находились в гармонии с замыслом автора. Каждая декорация Гельцера создавала определенное настроение и способствовала более точному воплощению замысла создателя пьесы. Превосходными работами Гельцера стали декорации к «Орлеанской деве», «Гамлету», «Звезде Севильи», «За право и правду», «Мари Шотландской», «Графу де Ризоору» и др.

Михаил Ильич Бочаров (1831–1895), декоратор-пейзажист, окончил Академию в 1858 году картиной «Ай-Петри близ Алупки». Отправившись за границу, он изучал картинные галереи Германии и Франции и занимался в мастерской Калама. Долго прожив в Риме, он написал множество этюдов и, получив звание академика, в 1863 году поселился в России.

В 1864 году Бочаров поступил декоратором в Мариинский театр. Для декораций он ездил писать этюды на Днепр, на Волгу, на Кавказ, поэтому его работы дышат удивительной естественностью. Ему принадлежат прекрасные сценические изображения русской зимы, «Площадь Замоскворечья», написанная для «Смерти Грозного», площадь для «Фрола Скабеева» и «Волчий буерак» для «Вражьей силы», «Лес» из балета «Калькабрино» являются образцами декораторского искусства.

Декораторы середины XIX века дали толчок дальнейшему развитию русского декораторского искусства. Его облик на рубеже XIX и XX веков определяла деятельность художников Ореста Аллегри, Ламбина, Перминова и Суворова.

IX

Развитие скульптуры в России тормозилось запретом православной религии на скульптурные изображения в церквях. Искусства ваяния в Древней Руси не существовало. Со времени Петра Великого в Россию приезжали иностранные скульпторы, украшавшие дворцы государей и вельмож. Одним из них был французский скульптор Этьен Морис Фальконе (1716–1791), автор превосходного памятника Петру I на берегу Невы у Сената. Памятник сооружен в стиле ложноклассической школы, Петр изображен в римском одеянии триумфатора. Памятник является одним из лучших монументов Европы. Голова Петра была вылеплена Мари Анн Колло, ученицей и сотрудницей Фальконе.

Выдающимся русским скульптором эпохи позднего классицизма был барон Петр Карлович Клодт (1805–1867). Сын омского чиновника, он был одно время артиллеристом и лепил лошадей без специального образования. В 1838 году Академия присудила ему звание академика.

По заказу императора Николая I он выполнил четыре колоссальные конные группы для Аничкова моста в Петербурге. Фигуры настолько понравились императору, что копии с них были отлиты Клодтом для подарков прусскому и неаполитанскому королям. Копии были поставлены перед королевским дворцом в Берлине и на королевской площади в Неаполе.

В 1853 году он воздвиг памятник князю Владимиру в Киеве, а в 1855 году – превосходный памятник Крылову, находящийся в Летнем саду в Петербурге.

Памятник Крылову служит блестящим образцом талантливой реалистической композиции. Здесь художник впервые отбросил все условные атрибуты обычных изображений и представил Крылова отяжелевшим, обрюзглым стариком, в широком сюртуке, с открытым воротом рубашки, грузно усевшимся на камень со спокойно-созерцательным выражением лица.

Клодту также принадлежат красивая по очертаниям конная фигура императора Николая I, памятник у Мариинского дворца в Петербурге, лепные работы у входов в Исаакиевский собор, отлитые по модели академика Токарева, статуя атамана Платова для Новочеркасска. За свою деятельность Клодт не только получил звание заслуженного профессора скульптуры, но и был избран в члены Парижской, Берлинской и Римской академий.

Крупнейшим мастером русской скульптурной школы второй половины XIX века был Марк Матвеевич (Мордух Матысович) Антокольский (1843–1902). Он изучал ремесло резчика в Вильнюсе и в 1863 году поступил в Академию в качестве вольнослушателя. Получив несколько медалей и съездив за границу, он удостоился в 1871 году звания академика.

Антокольский участвовал в выставках Товарищества передвижников, симпатизируя их стремлению отыскать «правду в искусстве», сломать обветшалые каноны академизма.

Известность Антокольскому принесла статуя «Иван Грозный». Она была куплена Александром II и отлита из бронзы для Эрмитажа. Затем Антокольский вылепил статуи «Петр I», «Ярослав Мудрый», «Дмитрий Донской», «Иван III», «Христос перед судом народа», «Смерть Сократа», «Мефистофель», «Спиноза», «Ермак», «Нестор» и др. В 1880 году он получил звание профессора.

Стремясь к максимально «живой» форме скульптурного изображения, Антокольский создавал произведения обобщенно-символического характера, изображая не столько конкретных исторических персонажей, сколько пластические примеры нравственных поисков, сомнений и озарения духа. Моделировка этих беломраморных шедевров достигала особой нервной тонкости, что позволило в значительной мере подготовить скульптуру символизма.

Николай Романович Бах (1853–1885) – автор статуи «Пифия», за которую получил звание академика.

Владимир Александрович Беклемишев (1861–1919) – руко-водитель скульптурного класса Академии. По окончании курса получил известность благодаря работе «Святая Варвара», приобретенной Александром III. Один из наиболее блестящих русских талантов своего времени.

Пармен Петрович Забелло (1830–1890) был портретным скульптором. Он получил известность благодаря работам «Пушкин», «Александр I», «Шевченко», «Боровиковский», «Серов» и пр. Из его статуй наиболее известна «Моление о чаше».

Федор Федорович Каменский (1836–1913) по окончании академического курса шесть лет учился за границей, а в 1868 году получил звание академика. В начале 1870-х годов он уехал в Америку, где разводил апельсины, построил гостиницу. Впоследствии он снова вернулся к своему призванию и работал в скульптурной мастерской Нью-Йорка. Лучшие произведения Каменского – «Первый шаг», «Девочка с грибами» и «Будущий скульптор».

Николай Акимович Лаверецкий (1837–1907) стал профессором в 1871 году.

Он был преподавателем в скульптурном и рисовальном классе Академии. Из его произведений известны грациозные детские группы и множество портретов.

Николай Иванович Либерих (1828–1883). Отставной полковник гусарского полка, после отставки поступивший в Академию, лепил из воска небольшие статуэтки, в основном охотничьи сцены. Заводчик Шопен отливал эти группы из бронзы. Либерих был удостоен звания академика; его работы пользовались большим успехом в Париже и Лондоне.

Евгений Александрович Лансере (1848–1886) был учеником Либериха. В Академии он не посещал занятий, но работал в мастерских скульпторов. В своих кавказских группах и алжирских жанрах не имел соперников. Его работы были невелики по размерам и отливались Шопеном.

Михаил Осипович Микешин (1835–1896), известный как график-иллюстратор, спроектировал немало прекрасных монументов.

Александр Михайлович Опекушин (1838–1923) по окончании Академии вылепил семь фигур для памятника Екатерины II в Петербурге. Среди его наиболее известных работ – «Памятник Пушкину» на Тверском бульваре в Москве и «Памятник Лермонтову» на Соборной площади в Пятигорске. Был удостоен звания академика.

Николай Степанович Пименов (1812–1864) – профессор, автор статуи «Парень, играющий в бабки», под впечатлением которой Пушкин написал свое стихотворение: «Юноша трижды шагнул…». После него осталось много бюстов, моделей, носовых украшений для судов, портретов и т. п. Пименов был также прекрасным преподавателем. Из учеников его особенно известны Иван Иванович Подозеров и Михаил Петрович Попов.

Леонид Владимирович Позен (1849–1921) был интересным, самобытным скульптором. Образцом присущей ему сильной композиции является «Скиф».

Матвей Афанасьевич Чижов (1838–1916) – академик, сын крестьянина-каменщика. Автор многих портретов и скульптур («Резвушка», «Крестьянин в беде», «У колодца»).

Владимир Осипович Шервуд (1833–1897) учился в Межевом училище, затем в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, которое окончил в 1857 году со званием свободного художника по пейзажу. В дальнейшем Шервуд занялся скульптурой и изучением древнерусского зодчества. В 1869 году он стал классным художником 1-й ступени, а в 1872 году был избран академиком портретной живописи Петербургской Академии художеств. Шервуд писал не только портреты, но и пейзажи; как живописец примыкал к академической школе.

Главной архитектурной работой Шервуда был конкурсный проект (совместно с инженером А. А. Семеновым) здания Исторического музея на Красной площади в Москве, завоевавший первую премию.

Конкурсная программа предписывала архитекторам ориентироваться на зодчество XVI–XVII веков. Шервуду удалось органично связать здание музея с окружающими его шедеврами древнерусского зодчества, прежде всего с Московским Кремлем. Со строительства здания Исторического музея (открыт в 1883 году) началось обновление исторического центра Москвы.

Одна из наиболее известных работ Шервуда, в которой также использованы элементы русского зодчества, – храм-памятник «Гренадерам – героям Плевны» (1880–1887) в Москве. Памятник представляет собой чугунную восьмигранную шатровую часовню, увенчанную православным крестом, попирающим мусульманский полумесяц. Он был открыт 28 ноября 1887 году в день 10-летия освобождения болгарского г. Плевны.

В 1897 году у здания хирургической клиники 1-го Медицинского института был открыт созданный Шервудом памятник хирургу Пирогову (бронза, гранит).

X

Русская архитектура второй половины XIX века была представлена целым рядом талантливых имен.

Иван Павлович Ропет (наст. имя и фам. Иван Николаевич Петров) (1845–1908) использовал декоративные мотивы русской архитектуры XVII веков («Терем» в Абрамцеве, 1873).

Для творчества Алексея Максимовича Горностаева (1808-1862) были также характерны орнаментальные мотивы и композиционные приемы древнерусского зодчества: например, постройки в монастыре на острове Валаам, Сергиевская пустынь, часовня у Гостиного двора.

Виктор Александрович Гартман (1834–1873) считается одним из основоположников «русского стиля» в архитектуре. Он украшал здания узорами, заимствованными из народных вышивок и деревянной резьбы («Студия» в Абрамцеве, 1872).

Николай Леонтьевич Бенуа (1813–1898) – архитектор, мастерски подражавший историческим стилям (в духе барокко фрейлинские дома в Петродворце, 1858). Николай Бенуа построил ряд железнодорожных вокзалов, например в Петродворце (1855–1857), где воспроизвел готические формы каркаса в металлических конструкциях.

XI

Искусство Финляндии начало стремительно развиваться только в середине XIX века.

В Або на берегу Аура стояла соборная церковь готической архитектуры, построенная еще шведскими зодчими. Этот образец северной готической архитектуры послужил прототипом для всех финских церквей. Живописи и скульптуры в Финляндии не существовало из-за отсутствия в стране потребности в пластических искусствах. Художники, обучавшиеся искусству за границей и возвращавшиеся назад, вынуждены были буквально умирать с голоду или покидать родину.

К таким художникам принадлежал и талантливый жанрист Александр Лауреус (1783–1823), уроженец Або, проведший всю жизнь в Риме; Густав Вильгельм Финбер (1784–1833), иконописец и портретист, который в 1828 году покинул родину и переселился в Швецию в поисках средств к существованию.

1846 год стал в истории искусств Финляндии поворотным пунктом. В Хельсинки было образовано Финское общество художеств. До тех пор единственным профессиональным живописцем финской столицы был швед Иоанн Эриклинд. Он писал портреты представителей зажиточных семейств и еле сводил концы с концами.

Общество образовалось из разовых пожертвований отдельных лиц. Средства общества были ничтожны, но энтузиазм огромен. К 1860-м годам общество добилось правительственных субсидий и выдачи пенсии, а в конце 1880-х годов в Хельсинки выстроили музей «Атенеум».

Финское общество стало постепенно осознавать свои потребности в искусстве… Рисовальная школа, основанная в городе Або художником Робертом Экманом, скоро открыла отделения в Хельсинки и Выборге.

Одним из тех, кто стремился к развитию финского искусства, был Карл Людвиг Энгель (1778–1840). Русское правительство, заинтересованное в благоустройстве Финляндии, преобразовало Хельсинки из провинциального в губернский город. Работами по переустройству города должен был руководить финский художник, однако ни одна кандидатура на эту должность не подошла.

Руководителем работ был назначен архитектор из Петербурга немец Энгель. Задача, возложенная на него, была не из легких: он должен был учитывать эстетический уровень населения и сохранить единство художественного замысла. Но Энгель сумел понравиться горожанам и исполнить предписание русского правительства, «возвести покоренный народ в число наций». Он создал Хельсинки по новому плану, придав ему архитектурную индивидуальность. Его здания сената, университета, библиотеки, Николаевского собора свидетельствуют о несомненном вкусе.

Архитектор отдал дань своему времени, создавая сооружения в ложно-классическом стиле с треугольными портиками, прикрепленными к казарменному фасаду зданий. Наиболее оригинальным сооружением стала университетская библиотека. Помимо главных зданий города, Энгель возвел огромное количество частных домов, учитывая красоту перспективы с моря на город и с города на море. Горожане были в восторге от его деятельности. Еще большее влияние на финнов оказал Роберт Вильгельм Экман, живописец, писавший картины на родные финнам сюжеты из «Калевалы». Ему же принадлежат многие иконы в церквях Хельсинки и окрестностей.

В конце 1850-х годов появился пейзажист Гольмберг, обучавшийся в Дюссельдорфе. На смену ему пришли два последователя – Пиельмар Мунстергельм и Берндт Линдгольм. Художники были известны и в Петербурге, где не раз выставляли свои картины. Одновременно с ними появились два скульптора – Вальтер Рунеберг и Йоханнес Таканен. Первый из них – последователь Торвальдсена, сын известного финского поэта, создал целый ряд бесспорно талантливых произведений.

Поворот к национальному финскому искусству произошел в 1870-х годах, когда появилось действительно оригинальное и свежее дарование – Альберт Эдельфельт (1854–1905). Этот художник быстро приобрел европейскую известность.

Он учился в Антверпене и Париже. Его первая картина, выставленная сначала во Франции, затем в Петербурге, «Королева Бланка» сразу обратила на себя внимание публики. Следующая его картина «Герцог Карл над трупом Класа Флеминга» (1878), несмотря на очевидную подражательность композиции Делароша «Оливер Кромвель», упрочила известность молодого художника.

Увлекшись новым течением французской живописи, Эдельфельт начал работать на пленэре и создал ряд превосходных финских жанров. Один из них – «Обедня в финских шхерах» – украшал знаменитую картинную галерею Люксембургского дворца в Париже. Типы финского народа художник схватывал с очаровательной эпической простотой. Национальным оставался он и в библейских сюжетах, к которым обратился в конце XIX века.

Следуя новому течению живописи, которое переносит библейские сюжеты в современную национальную обстановку, Эдельфельт с начала 1890-х годов стал изображать евангельские сюжеты в финской обстановке. Он придавал Марии Магдалине характер простой крестьянской девушки из Карелии, а Христу, стоящему перед ней, – тип финского пастуха в простых лаптях. Вся сцена покаяния Магдалины окружена серебристо-голубоватой дымкой побережья озера Сайменска с жиденьким березняком по окраинам мшистых берегов. На картине «Рождество Христово» Богоматерь изображена в убогой финской лачужке и одета в национальный костюм.

Эдельфельт был превосходным портретистом. Особенно хорош портрет Луи Пастера, изображающий его работающим в своей лаборатории. Финские жанры его кисти – «Горе», «Соседки, сидящие у церкви после обедни» и «Моя бабушка».

Ровесник Эдельфельта Гуннар Берндсон – миниатюрист. Позднее появился новый живописец – Аксель Галлен-Калелла, обладавший несомненным поэтическим чувством в духе импрессионизма.

Финская живопись была самой молодой в Европе. Стремление к национальной самобытности выразилось в ней полнее, чем в искусстве Польши, находившемся под западным влиянием. Польские художники, получая образование в Петербурге, Париже, Мюнхене и Кракове, не сумели воплотить в своих произведениях национальные черты характера, хотя многие из них обладали бесспорным талантом.

Центром польского искусства не могла быть Варшава, где не было высшего художественного учебного заведения. Художники не могли получать крупные заказы в Польше и отправлялись на заработки за границу. Среди них было много бесспорно талантливых жанристов, исторических художников, прекрасных иллюстраторов, снискавших себе европейскую известность.

Первым польским художником, обратившим на себя внимание Европы, был Даниель Николаус Ходовецкий (1726–1801).

Януарий Суходольский был преемником А. О. Орловского (1796–1875), рисовал лошадей и битвы. Иосиф Зимлер (1823–1868) писал исторические картины.

Крупнейшим польским художником XIX века принято считать Яна Матейко (1838–1893), автора огромных полотен «Битва под Грюнвальдом», «Орлеанская дева», «Эпоха Ивана Грозного» и др. Войцех Гарсон учился в Петербургской Академии и от нее получил звание профессора за огромную картину «Коперник излагает свою мировую систему перед римлянами в 1560 году». В его картинах чувствуется влияние немецких мастеров середины XIX века.

Талантливыми польскими жанристами были Альфред Веруш-Ковальский, рисовавший ярмарки и охоты, и Иосиф Брандт, прекрасно изображавший жанровые сцены в украинских степях и сцены из охотничьего быта.

Из иллюстраторов наиболее значительно творчество Андриолли (1836–1893), которого называли польским Доре. Одна из его иллюстраций – «Охотник». Он иллюстрировал издание «Женщины русских писателей» (Пушкина, Лермонтова, Гончарова, Толстого, Тургенева и пр.).

Иллюстрации

«Фидий, показывающий фриз Парфенона друзьям», картина работы Лоуренса Альма-Тадемы. 1868, Бирмингемский музейный фонд

Дорическая, ионическая и коринфская колонны (слева направо и сверху вниз)

Изображение Парфенона

Афина Парфенос работы Фидия

Копия статуи Мирона «Дискобол»

Фрагмент фриза Галикарнасского Мавзолея – изображение боя греков с амазонками, работа Скопаса

Копия Афродиты Книдской Праксителя. Рим, Палаццо Альтемпс

Копия бюста Александра Македонского работы Лисиппа. Мюнхен, Глиптотека

Агесандр Родосский, Полидор, Афинодор. Лаокоон и его сыновья. Ватикан, музей Пио-Клементино

Рим, Колизей

Римский акведук

Фрески Геркуланума

Катакомбы христиан

Софийский собор в Константинополе, преобразованный в мечеть

Собор Святого Марка в Венеции

Внутреннее убранство собора Святого Марка

Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Филях

Храм Спаса на Нередице

Успенский собор Московского Кремля

Благовещенский собор Московского Кремля

Бамбергский собор в Германии – один из образцов романского стиля

Собор Парижской Богоматери – образец готики

Мадонна Оньисанти работы Джотто. Флоренция, галерея Уффици

Сикстинская Мадонна работы Рафаэля. Дрезден, Галереи старых мастеров

Леонардо да Винчи. Благовещение. Флоренция, галерея Уффици

Тициан. Венера Урбинская. Флоренция, галерея Уффици

Паоло Веронезе. Искушение святого Антония. Кан (Франция), Музей изящных искусств

Паоло Веронезе. Аллегория добродетели и порока. Нью-Йорк, коллекция Фрика

Антонис ван Дейк. Венера в кузнице Вулкана. Париж, Лувр

Жак Луи Давид. Клятва Горациев. Париж, Лувр

Теодор Жерико. Плот «Медузы». Париж, Лувр

Маргарита Наваррская – икона стиля. Портрет работы Жана Клуэ находится в Галерее искусств Уокера, Великобритания, Ливерпуль

Портрет Марии-Антуанетты работы Элизабет Виже-Лебрен. Коллекция Версальского дворца

Законодательница мод наполеоновской эпохи Жозефина Богарне. Портрет работы Пьера-Поля Прюдона. Париж, Лувр

Уильям Хогарт. Брачный контракт (одна из картин цикла «Модный брак»). Лондон, Национальная галерея

Джон Эверетт Милле. Писарро берет в плен Инку Атауальпу. Лондон, Музей Виктории и Альберта

Франсиско Гойя. Маха обнаженная. Мадрид, Музей Прадо

Мариано Фортуни. Испанская свадьба. Барселона, Национальный музей искусства Каталонии

Петер фон Корнелиус. Мудрые и неразумные девы. Дюссельдорф, музей Кунстпаласт

Юлиус Шнорр фон Карольсфельд. Бегство в Египет. Дюссельдорф, музей Кунстпаласт

Одна из конных групп Петра Карловича Клодта на Аничковом мосту в Санкт-Петербурге

Иван Павлович Ропет. «Терем» в Абрамцеве

* * *

Примечания

1

Эрот – совсем не то же, что Эрос – первоначальный бог любви к ближнему. Эрос – смягчитель нравов, бог мира. Эрот – божок вожделений и любовных интриг.

2

Всех муз девять: Клио – муза истории, со свитком пергамента; Евтерпа – муза лирики, с флейтой; Каллиопа – муза эпической поэзии; Талия – муза комедии, с комической маской; Мельпомена – муза трагедии, с трагической маской; Эрато – муза любовных песен, с лирой в руках; Терпсихора – муза танцев; Полигимния – муза красноречия; Урания – муза астрономии, с глобусом.

3

Речь идет о второй половине XIX века. – Прим. ред.

4

Дети Ниобы погибли от стрел Аполлона и Дианы – детей Латоны. Овидий рассказывает, что Ниоба была невоздержанно горда и не умела уступать богам и держать язык за зубами. Она возгордилась своими детьми и тем навлекла гнев Латоны. Латона приказала своим детям умертвить Ниобидов. От руки Аполлона погибли сыновья, от руки Дианы – дочери; Ниоба, превращенная в камень, имеющий вид плачущей женщины, была унесена вихрем на свою родину.

5

Пираты взяли Вакха в плен, надеясь на выкуп. На море рассерженный бог затопил их вином, превратил снасти в виноград и спустил на разбойников своего льва; испугавшись, они кинулись в воду и превратились в дельфинов.

6

Вергилий во второй песне «Энеиды» рассказывает дело иначе. Когда данаи оставили деревянного коня под стенами Трои, а сами сделали вид, что удаляются в Элладу, молодой грек Синоп уверил троянцев, что коня необходимо втащить в город. Лаокоон-жрец протестовал, доказывая, что в коне спрятаны воины, что все это хитрости Одиссея. Но во время жертвоприношения Нептуну, которому собирались бросить и коня, вдруг (по рассказу Энея) все увидели, что

…два змея, возлегши на воды,

Рядом плывут и медленно тянутся к нашему брегу:

Груди из волн поднялись, над водами кровавые гребни

Дыбом; глубокий излучистый след за собой покидая,

Вьются хвосты; разгибаясь, сгибаясь, вздымаются спины.

Пеняся, влага под ними шумит: всползают на берег;

Ярко налитые кровью глаза и рдеют, и блещут;

С свистом проворными жалами лижут разинуты пасти…

Мы, побледнев, разбежались. Чудовища прянули дружно

К Лаокоону и, двух сынов его малолетних

Разом настигнув, скрутили их тело и, жадные, втиснув

Зубы им в члены, загрызли мгновенно обоих; на помощь

К детям отец со стрелами бежит; но змеи, напавши

Вдруг на него и спутавшись крепкими кольцами дважды,

Чрево и грудь и дважды выю его окружили

Телом чешуйным и грозно над ним поднялись головами.

Тщетно узлы разорвать напрягает он слабые руки —

Черный яд и пена текут по священным повязкам;

Тщетно, терзаем, пронзительный стон к звездам он подъемлет;

Так отряхая топор, неверно в шею вонзенный,

Бесится вол и ревет, оторвавшись от жертвенной цепи.

Быстро виясь, побежали к храму высокому змеи,

Там, достигши святилища гневной Тритоны, припали

Мирно к стопам божества и под щит улеглися огромный…

Всем нам тогда предвещательный ужас глубоко проникнул

Сердце; в трепете мыслим: достойно был дерзкий наказан

Лаокоон, оскорбитель святыни, копьем святотатным

Недра пронзивший коню, посвященному чистой Палладе.

«Ввесть коня в Илион! Молить о пощаде Палладу!» —

Весь народ возопил…

(«Энеида» Вергилия. Песнь II, ст. 205–222, пер. В. Жуковского)

7

Пет был осужден на смертную казнь за заговор против Клавдия вместе со своей женой Арией. Ария заколола себя кинжалом и передала его мужу со словами: «Пет, не больно!..»

8

Теперь принимается более всего толкование такого рода: Венера Милосская представляет часть группы: она стоит против Марса, одну руку положила ему на плечо, другой – сжимает его руку. Пожалуй, это объяснение скорее всего можно принять: во вдумчивом, глубоком взоре богини действительно есть что-то похожее на пристальный взгляд в лицо собеседника перед разлукой. Время исполнения Венеры относят к эпохе, ближайшей Праксителю.

9

В Помпее найдена картина «Жертвоприношение Ифигении», которая, вероятно, представляет подражание этому произведению.

10

Фокусники, иллюзионисты. – Прим. ред.

11

Новейшие исследователи упорно приписывают изобретение свода Египту. – Прим. автора.

12

Примерная надпись: «Я бежал. Держи меня. Если возвратишь меня владельцу моему (имярек), получишь такую-то награду». – Прим. автора.

13

Симонс Теодор. Культурные картины из староримского времени. Берлин, 1877. – Прим. автора.

14

В Помпее найден чрезвычайно красиво сделанный фонарь цилиндрической формы с цепочками, за которые его носили. – Прим. автора.

15

Поэт Марциал говорит: «Эту руку засунь за спину, если кусает тебя блоха, а может быть, что и похуже блохи». – Прим. автора.

16

В Египте, как известно, оставалось дома кукольное изображение – мумия умершего. – Прим. автора.

17

Сравните малороссийское – «домовина». – Прим. автора.

18

Мы прилагаем вид города Эфеса – одного из самых оживленных пунктов торговли классического мира. Эфес обладает огромным театром, гимназиями, ристалищами и знаменитым храмом Дианы, построенным из мрамора, кедра и золота. – Прим. автора.

19

Порой Христос изображался в виде мифического Орфея, укрощающего лирой диких зверей. – Прим. автора.

20

Превосходная картина нашей мифологии: А. Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу. – Прим. автора.

21

Часть сведений о новгородских церквях заимствована нами из лекций преподавателя Академии художеств академика Горностаева, изучавшего новгородские церкви на месте. – Прим. автора.

22

Часть сведений о новгородских церквях заимствована нами из лекций преподавателя Академии художеств академика Горностаева, изучавшего новгородские церкви на месте. – Прим. автора.

23

Уверяют, что никто из французских инженеров не соглашался выполнить желание Бонапарта, говоря, что в короткий срок нельзя поставить лесов для работы. Тогда какой-то русский мужичок вызвался без всяких приспособлений, с помощью одной веревки, исполнить рискованное предприятие. На глазах Наполеона и изумленной свиты он очень быстро расклепал у яблока крест и спустил его по веревке вниз. Предание говорит, что Наполеон, пораженный таким поступком, приказал его расстрелять как изменника отечеству. – Прим. автора.

24

Как, например, изображение евангелиста Луки в Четвероевангелии IX века, вывезенном с Афона. – Прим. автора.

25

Ибн Фадлан уверяет, что был обычай не только сжигать покойника, но и его возлюбленную, если она того хотела. Женщину, изъявившую такое желание, в назначенный день хорошенько кормили, связывали ей ноги, одевали в лучшие одежды. Покойника несли в лодке, где помещались вина и плоды, убивали жертвенных животных. Обрекшая себя на сожжение ходила по избам родственников и знакомых, сохраняя веселый вид и уверяя, что ее поступок – следствие пламенной любви. Ее возводили на костер и спрашивали, что она видит; она отвечала: мать, отца и ее милого, который ждет ее. Тогда старуха, изображавшая ангела смерти, при звуках музыки затягивала ей петлю и поражала ножом. Родственники зажигали костер тоже под звуки музыки. – Прим. автора.

26

«Благословляю сына моего Ивана, – пишет он, – Крест Животворящего Древа большой царьградский да крест Петра-чудотворца, которым чудотворец благословил прародителя нашего, великого князя Ивана Даниловича и весь род наш. Да сына своего Ивана благословляю царством Русским, шапкой мономаховской и всем чином царским, что прислал прародителю нашему царю и великому князю Владимиру Мономаху царь Константин Мономах из Царьграда». – Прим. автора.

27

Обычная ошибка наших художников (в том числе и Шварца), делающих на картинах эпохи Иоанна Грозного высокие шапки. – Прим. автора.

28

Маросия, дочь знаменитой Феодоры, приказавшая задушить папу Иоанна X, возвела на престол своего сына Иоанна XI; другой ее сын заключил ее в тюрьму, а своего сына (внука Маросии) поставил папой. – Прим. автора.

29

Мы не останавливаемся на подробностях романского стиля и готики, не считая возможным утомлять ими читателя-неспециалиста. – Прим. автора.

30

Говорят, что художник, рассерженный надоедливостью церемониймейстера, тут же и приписал его внизу картины, снабдив вдобавок ослиными ушами. Тот побежал жаловаться к папе. «Освободите меня, ваше святейшество!» – «А он тебя куда же посадил?» – спросил папа. «На самое дно ада». – «Так далеко власть моя не простирается, – ответил святейший отец, – и если б ты был в чистилище, я тебе бы помог». – Прим. автора.

31

Картина эта приобретена в 1836 году Эрмитажем. – Прим. автора.

32

Мемлинг долгое время оставался неизвестным, он явился в монастырь Святой Урсулы в Брюгге раненым воином с просьбой о приюте. Желая уплатить за гостеприимство, он написал для монастыря несколько картин. Его дивная кисть сразу обратила на себя всеобщее внимание. Его манера не подписываться под картиной долгое время окружала его ореолом таинственности. – Прим. автора.

33

В Эрмитаже есть 20 оригинальных его картин, из которых, кроме вышеупомянутого «Зачатия», заслуживают внимания: «Взятие Богоматери на небо», «Святой Петр в оковах», «Поклонение волхвов», «Садовница», «Мальчик с собакой» и «Смерть инквизитора Педро Арбуес». – Прим. автора.

Content

Петр Гнедич
Всеобщая история искусств

1 Эллада

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

2 Рим

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

3 Древнехристианская эпоха

I

II

III

IV

V

VI

VI

4 Россия до XVIII века

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

5 Архитектура Запада

I

II

III

6 Одежда XI-XVII веков

I

II

III

7 Италия в эпоху Возрождения

I

II

III

IV

V

VI

VII

8 Нидерланды

I

II

III

IV

V

9 Европейское искусство в эпоху Возрождения

I

II

III

IV

V

VI

10 Европейское искусство в преддверии XIX века. XIX век

I

II

III

IV

V

VI

VII

11 Искусство России XVIII-XIX веков

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Иллюстрации

Примечания