Спрингер Нэнси

Энола Холмс и секрет серой печати

Нэнси Спрингер

Энола Холмс и секрет серой печати

Лондон, январь 1889

— Мы бы не оказались в столь прискорбном положении, если бы ты не попытался силой упрятать ее в пансион! — воскликнул высокий молодой человек, меряя шагами клубную комнату.

У него были резкие, острые черты лица, и оно казалось чуть ли не болезненно худым. В блестящих черных ботинках, черных брюках и черном фраке с фалдами он напоминал черную цаплю.

— Любезный мой брат, — произнес взрослый грузный джентльмен с кустистыми бровями, уютно устроившийся в глубоком кресле, обитом марокеном. — Тебе не присуща подобная озлобленность. — Он был настроен благодушно, поскольку это был его клуб; кроме того, они расположились в отдельной комнате для личных бесед, и ему не терпелось вонзить зубы в превосходный ростбиф, который обещали подать на ужин. Он спокойно продолжил: — Нельзя отрицать, что глупая девчонка осталась одна в большом городе, где ее могут обокрасть, оставить без средств к существованию или, что печальнее всего, лишить невинности... Но ты не должен позволить чувствам взять над тобой верх, дорогой брат.

— Это еще почему? — Худощавый молодой человек бросил свирепый взгляд на своего собеседника. — Она же наша сестра!

— А вторая пропавшая — наша мать, и что с того? Разве ты отыщешь их быстрее, если будешь суетиться, как лисья гончая в начале охоты? Хочется обвинить кого-нибудь в произошедшем? — добавил полный господин, сложив руки на округлом животе, затянутом в шелковый жилет. — Направь свой гнев на матушку. — Прирожденный логик, он тут же взялся за перечисление причин: — Именно она позволила нашей сестре бегать по лесу в бриджах и разъезжать на велосипеде по сельским тропинкам. вместо того, чтобы обучаться правилам поведения в гостиных. Именно она целыми днями рисовала букеты, пока наша сестра лазала по деревьям. Именно она присвоила средства, выданные мною на гувернантку, учителя танцев, изящные женственные платья и прочие блага для юной леди. Именно она бросила дочь на произвол судьбы.

— В ее четырнадцатый день рождения, — пробормотал худощавый.

— Какая разница — в день рождения или в какой другой день! — отмахнулся грузный джентльмен. Он уже начал уставать от этого разговора. — Мать увиливала от ответственности, а затем и вовсе от нее сбежала, и...

— ...и ты надавил на несчастную девочку, совершенно разбитую предательством матери, приказав ей покинуть родные места, лучше которых она не знала, разрушив ее представления о мире...

— Пойми, иного разумного способа сделать из нее хотя бы подобие достойной юной леди не было! — нетерпеливо перебил его старший брат. — Уж ты-то должен понимать мою логику...

— Логика — это еще не все.

— Впервые слышу от тебя подобное заявление! — воскликнул грузный джентльмен и подался вперед, опустив на паркет ноги в ботинках и безупречно чистых гетрах. Его благодушие как рукой сняло. — Почему ты так сильно взволнован и переполнен эмоциями? Чем поиски взбунтовавшейся младшей сестры отличаются от других незначительных дел...

— Тем, что она наша сестра!

— Однако совсем юная, и ты виделся с ней всего два раза.

Высокий, похожий на ястреба молодой человек перестал мерить шагами комнату и остановился:

— И одного было бы достаточно.

Его резкий высокий голос стал мягким и размеренным, но на брата он даже не взглянул. Он смотрел невидящим взглядом на обитые дубовыми панелями стены клубной комнаты и, очевидно, мысленно уносился в иное место, в другой день.

— Она напоминает мне меня самого, когда я был еще юнцом, который никуда не вписывался, — неловким, глуповатым, с чересчур крупным носом и подбородком...

— Вздор! — грубо оборвал его старший брат. — Чепуха! Она женского пола. Ее интеллект уступает нашему, она нуждается в защите... Ни о каком сравнении и речи быть не может. — Он нахмурился и заставил себя говорить спокойно, словно чиновник, готовый взять дело в свои руки. — Так или иначе, обсуждение прошедших событий ни к чему не приведет; сейчас нас должен занимать лишь один вопрос: как ее найти?

Высокий молодой человек усилием воли заставил себя вернуться к реальности, и старший брат ощутил на себе проницательный взгляд его зеленых глаз.

— У меня есть идея, — сказал младший после недолгой паузы.

— Меньшего я от тебя и не ждал. Поделишься со мной?

Тишина.

Грузный джентльмен откинулся на спинку кресла и натянуто улыбнулся:

— Не можешь обойтись без покрывала тайны, а, Шерлок?

Великий сыщик пожал плечами и холодно ответил:

— Сейчас нет смысла обсуждать с тобой мои планы, любезный Майкрофт. Если мне потребуется помощь, я непременно тебя позову, не сомневайся.

— Зачем же ты пришел ко мне сегодня?

— Чтобы высказать все, что у меня на уме.

— На уме или на душе, мой дорогой Шерлок? Пожалуй, тебе не помешало бы упорядочить мыслительные процессы. Ты пал жертвой своих тревог. Ты взвинчен до предела.

— Уж лучше быть взвинченным до предела, чем совсем ничего не чувствовать, — мрачно ответил Шерлок Холмс, взял свою шляпу, перчатки и трость и повернулся к двери. — Спокойной ночи, Майкрофт.

— Желаю успеха в выполнении твоих планов, мой дорогой Шерлок. Доброй ночи.

Глава первая

Я взяла карточку с серебряного и ошеломленно на нее посмотрела. На всякий случай, чтобы убедиться, что глаза меня не обманули, я прочла вслух:

— Доктор Джон Ватсон, врач.

Разве можно поверить в то, что именно он — первый клиент только-только открывшегося в январе тысяча восемьсот восемьдесят девятого года бюро научного искателя, единственного в Лондоне... Да что там — во всем мире!

Доктор Джон Ватсон? Джон — имя довольно распространенное, а вот Ватсон... При этом еще и врач. Я понимала, что совпадения быть не может, но все равно отказывалась в это верить.

— Это тот, о ком я думаю, Джодди?

— А мне почем знать, миледи?

Я закатила глаза:

— Джодди, я же просила называть меня мисс Месхол. Мисс Месхол.

Впрочем, чего еще ожидать от мальчика, которому мама дала имя Джодхпур (в церковный реестр его ошибочно записали как Джодпера) — в честь бриджей для верховой езды? Что благородного она нашла в этом слове? Джодди так восхищали оборки и пышные рукава на моем платье, что он обращался ко мне не иначе как «миледи», но я постоянно его поправляла, поскольку боялась неловких вопросов посторонних. Мне было нужно, чтобы Джодди продолжал мной восторгаться, поскольку благодаря этому он не замечал, что на самом деле я не намного его старше, но при этом чтобы он перестал называть меня «миледи».

Я взяла себя в руки и, стараясь по мере сил скрыть свой благородный акцент, добавила:

— Ты сообщил джентльмену, что доктора Рагостина нет на месте?

— Да, миледи. То есть да, мисс Месхол.

На вывеске на двери бюро значилось имя доктора Лесли Т. Рагостина, поскольку ученый — это всегда мужчина. Но ни один клиент никогда бы его не дождался — ведь этот достойный доктор наук существовал лишь в моем воображении да еще разве что на визитных карточках и листовках, которые я расклеила и разбросала по всем магазинчикам, лавкам, фруктовым ларькам и лекториям.

— Тогда пригласи доктора Ватсона ко мне в кабинет — возможно, я смогу ему чем-то помочь.

Джодди выбежал за дверь. Манеры его не были изящными, зато внешность — вполне. Он ходил в униформе на пуговицах, с вышивкой на манжетах и брюках, в белых перчатках и полосатой шляпе, больше похожей на слоеный тортик... А что в этом такого? Многие униформы выглядят крайне нелепо.

Как только он скрылся из виду, я откинулась на спинку стула. Колени у меня тряслись так, что шелковые нижние юбки громко шуршали. Нет, надо собраться. Я сделала глубокий вдох, прикрыла глаза и попыталась вспомнить мамино лицо. Мне показалось, что я слышу ее голос: «Ты и одна прекрасно справишься, Энола».

Это мне помогло. Я немножко успокоилась, открыла глаза и увидела, как Джодди проводит доктора Ватсона из приемной в мой кабинет.

— Доктор Ватсон, позвольте представиться. Я секретарь доктора Рагостина мисс Лиана Месхол.

Я поднялась и протянула ему руку. Именно таким я его себе представляла по повестям и рассказам: крепким английским джентльменом, образованным, хоть и небогатым, румяным, со склонностью к полноте и с добрыми глазами.

Хотелось бы, чтобы сам доктор Ватсон видел во мне обычную работящую девушку, за которую я себя выдавала. На груди у меня блестела круглая брошь, формой похожая на луковицу, в ушах висели не менее уродливые серьги: я вся была обвешана украшениями из дешевых материалов, отвечающими нынешней моде (и такими же дурацкими на вид, как униформа Джодди). Светлые кудри, из которых был сделан мой парик, вероятно, раньше принадлежали баварской крестьянке. Я надеялась создать впечатление девушки неблагородной, но заслуживающей уважения. Дочери, скажем, седельника или трактирщика. Девушки, которая стремится скорее выйти замуж. Если упомянутая брошь, ожерелье, напоминающее собачий ошейник, обилие бантиков и накладные волосы выдавали во мне именно такую особу — значит, маскировка удалась.

— Приятно познакомиться, мисс Месхол, — сказал доктор Ватсон.

Он уже снял шляпу, но перчатки предусмотрительно оставил, чтобы пожать мне руку. Затем он передал их Джодди вместе с тростью.

— Прошу, садитесь ближе к огню. — Я показала на кресло. — Сегодня ужасно холодно, не так ли?

— Погода отвратительная. Никогда раньше не видел такого толстого слоя льда на Темзе — хоть на коньках катайся.

Он потер ладони и вытянул руки перед камином. Несмотря на мои старания, в кабинете было не жарко, и я завидовала доктору Ватсону, который занял уютное гостевое кресло. Раньше холод и влажность меня не беспокоили, но в Лондоне я изменила свое отношение, особенно когда мне повстречался вмерзший в тротуар бродяга... или его останки.

Я опустилась на свой неудобный стул, поправила шаль на плечах, тоже потерла руки (я ходила в вязаных митенках, и пальцы у меня окоченели) и взяла с письменного стола блокнот с карандашом:

— Мне так жаль, что вы не застали доктора Рагостина, доктор Ватсон. Не сомневаюсь, что он был бы счастлив с вами встретиться. Ведь вы тот самый доктор Ватсон, знакомый мистера Шерлока Холмса?

— Да, — ответил он вежливо и скромно, повернувшись ко мне лицом. — Именно из-за него я здесь.

Сердце у меня в груди застучало, и я испугалась, как бы Ватсон не услышал его тревожное биение. Я больше не могла убеждать себя в том, что он появился в моем бюро всего лишь по счастливому — или же несчастливому — совпадению.

Он пришел на консультацию к единственному в мире научному искателю потерянных вещей и пропавших людей.

Я старалась вести себя воспитанно, не забывая выдерживать акцент среднего класса и говорить любезно, но в то же время по-деловому сухо.

— Вот как? — Я занесла карандаш над бумагой. — В чем же заключается просьба мистера Холмса?

— Уверен, вы понимаете, мисс Месхол, что я предпочел бы дождаться доктора Рагостина и поговорить с ним лично.

Я улыбнулась:

— А я уверена, вы понимаете, доктор Ватсон, что мне поручено заниматься предварительными переговорами, чтобы не тратить зря драгоценное время доктора Рагостина. Я его доверенное лицо... Разумеется, непосредственно поисками не занимаюсь, — добавила я, чтобы усмирить его естественное недоверие к женскому полу, — только служу его глазами и ушами. Как вы для мистера Шерлока Холмса. — Я старалась его умаслить — так, чтобы он этого не заметил.

А про себя молилась: «Пожалуйста, пожалуйста, лишь бы моя догадка оказалась верна!»

— Что ж... Да, — неуверенно согласился доктор Ватсон, — я вас понимаю. — Все-таки глаза у него были очень добрые, несмотря на затаившееся в них беспокойство. — Только... Вопрос деликатный. .. Видите ли, Холмс не знает, что я здесь.

Но... То есть он пришел не по поручению моего брата?

Мое сердце стало биться спокойнее, но в то же время болезненно екнуло.

Я сухо произнесла:

— Можете рассчитывать на мое молчание.

— Конечно. Разумеется, — кивнул Ватсон, подавшись вперед и вцепившись в ручки кресла.

Моя показная незаинтересованность в вопросе развязала ему язык, и эта терзающаяся душа вылила на меня свои тревоги.

— Полагаю, вам известно, что в течение первых нескольких лет расцвета карьеры мистера Шерлока Холмса я снимал комнаты вместе с ним, однако теперь я женат и занят врачебной практикой, и мы с моим другом видимся все реже. Впрочем, от меня не ускользнул тот факт, что в последние месяцы его что-то гложет, он впадает в отчаяние, недоедает, плохо спит, и состояние его тревожит меня не только как друга, но и как терапевта. Мистер Холмс похудел, цвет лица у него нездоровый, он легко раздражается и подвержен меланхолии.

Я прилежно все записывала «для доктора Рагостина», склонившись над письменным столом, поэтому доктор Ватсон не видел моего лица. И хорошо, поскольку глаза у меня блестели от слез. Мой брат, воплощение хладнокровия и логики, впал в отчаяние? Лишился аппетита и страдает бессонницей? Кто бы мог подумать, что он способен на столь бурное проявление чувств! Тем более из-за меня.

— Несмотря на мои расспросы, он отказывается признаваться, что его так волнует. А вчера, когда я особенно настаивал, Холмс потерял терпение и вышел из себя — что ему, человеку с железным самоконтролем, отнюдь не свойственно. Тогда я понял, что не имею права сидеть сложа руки и обязан ему помочь, хочет он того или нет, и обратился к его брату, мистеру Майкрофту Холмсу...

Я подумала, что Лиана Месхол не должна ничего знать о родственниках Шерлока Холмса, и перебила доктора Ватсона:

— Прошу прощения, как пишется его имя?

— Оно довольно необычное, верно? — Ватсон продиктовал мне имя и лондонский адрес Майкрофта. — Мне удалось, хоть и не сразу, выведать у Майкрофта Холмса причину меланхолии моего друга. К несчастью, пропала их мать, и у мистера Шерлока Холмса нет ни единой зацепки. Мало того — исчезла и младшая сестра. Этим летом они лишились единственных членов семьи, которые у них остались. Мать и сестра испарились бесследно.

— Это ужасно, — пробормотала я, не поднимая глаз.

Теперь меня подмывало не плакать, а смеяться, и очень хотелось показать язык напыщенному Майкрофту, который надеялся превратить меня в жеманную юную леди. Я с трудом придала своему лицу озабоченное выражение, старательно играя роль мисс Месхол, которая ничего не знала о произошедшем. — Их похитили?

Доктор Ватсон покачал головой:

— Ни одного требования о выкупе не пришло. Нет, они сбежали.

— Чудовищно. — Я в очередной раз напомнила себе, что не должна ничего знать и надо уточнять все детали. — Они сбежали вместе?

— Нет! Не вместе. Мать пропала прошедшим летом, а через полтора месяца сбежала девочка, ровно в тот день, когда ее отправили в пансион. Она была одна. Догадываюсь, именно поэтому Холмс так за нее беспокоится. Если бы его сестра сбежала вместе с матерью, он бы по крайней мере знал, что они обе в безопасности, хотя и не одобрил бы их поступка. Но девочка, еще совсем ребенок, в одиночку поехала в Лондон!

— Вы сказали — ребенок?

— Ей всего четырнадцать. По словам Майкрофта Холмса, они с Шерлоком имеют основание полагать, что девочка располагает немалыми средствами...

Душа у меня ушла в пятки. Как они догадались?!

— ...и опасаются, что их дорогая сестра переоделась юным бездельником, любителем развлечений...

У меня отлегло от сердца. В этом они сильно ошибались. Я не собиралась опускаться до этого театрального клише и притворяться юношей. Хотя одной Лианой Месхол, конечно, не ограничивалась.

— ...и рискует подвергнуться дурному влиянию, — продолжал доктор Ватсон, — а также обзавестись сомнительной репутацией.

Сомнительной репутацией? Я перестала понимать, о чем он говорит, но записала все до последнего словечка.

— Мистер Майкрофт Холмс и мистер Шерлок Холмс имеют основания для подобных выводов? — поинтересовалась я.

— Да. Как это ни печально, их мать была — или есть до сих пор — убежденной суфражисткой и воспитала дочь, лишенную благородных женских качеств.

— Вот как. Очень жаль. — Я взмахнула накладными ресницами и растянула скромно накрашенные губы в сочувственной улыбке. Мои глаза отчасти прикрывала пышная челка — само собой, тоже накладная. Кожу я покрыла румянами — хоть это и порицалось обществом, — чтобы скрыть аристократическую бледность и придать лицу здоровый розовый оттенок. — Вы можете снабдить доктора Рагостина фотографией девочки?

— Нет. Как и фотографией матери. Судя по всему, они предпочитали не фотографироваться.

— Почему же?

Ватсон вздохнул, и лицо его ожесточилось:

— Вероятно, они во всем стремились воспротивиться женской натуре.

— Назовите их имена, пожалуйста, и опишите их, — попросила я.

Он продиктовал мне оба имени: леди Евдория Верне Холмс и мисс Энола Холмс. (Мама назвала меня Энолой не случайно, ведь это имя означает «одинокая».)

— Со слов Майкрофта я понял, что у девочки внешность более выразительная, — продолжил Ватсон. — Она высокая, худая...

Я старалась набрать вес, но у меня не получалось — отчасти потому, что экономная хозяйка кормила жильцов супом из рыбьих голов и рагу из овечьих.

— Лицо вытянутое, выразительное, с... Как сказать... С цицероновским носом и подбородком...

Как витиевато он намекнул на то, что внешне я удивительно похожа на своего брата Шерлока! Пополнеть мне не удавалось, поэтому я держала за щеками резиновые подушечки, которые изначально предназначались для подчеркивания совсем иной части тела. Ноздри я расширила похожим образом, и за счет этих ухищрений форма лица мисс Месхол разительно отличалась от моей.

— ...фигура угловатая, женского очарования она лишена напрочь, — продолжал доктор Ватсон. — Наряжается в мужскую одежду, ведет себя как сорванец, шаг у нее широкий как у джентльмена. Боюсь, если девочку не найти, она будет навсегда потеряна для приличного общества.

Я еле сдержала порыв хохота и поспешила перевести разговор в иное русло:

— А мать?

— Ей шестьдесят четыре, но выглядит она значительно моложе. Внешность непримечательная, однако у Евдории Верне горячий темперамент и железная сила воли. Она была талантливой художницей, но, к сожалению, бросила все свои силы на борьбу за так называемые женские права.

— О. Она предпочитает ходить в брюках?

Он улыбнулся, одобряя мое показное осуждение суфражисток:

— Полагаю, что да. Ей симпатичны так называемые «удобные платья».

— У вас есть предположения, где ее можно найти?

— Никаких. Зато девочка, похоже, обосновалась в Лондоне.

Я отложила карандаш и повернулась к посетителю:

— Что ж, доктор Ватсон, я сообщу доктору Рагостину обо всех деталях. Но вынуждена вас предупредить, что он вряд ли возьмется за это дело.

Мое первое поручение — найти саму себя?! Это не то что затруднительно — это просто невозможно. Разумеется, я не могу им заняться.

— Почему же?

Ответ я уже подготовила:

— Доктор Рагостин предпочитает не работать с посредниками. Он непременно спросит, почему мистер Шерлок Холмс не явился лично...

Доктор Ватсон вспылил, но возмущение его явно было направлено не на меня:

— Потому что ему мешают излишняя гордость и сдержанность! Даже мне, своему другу, он отказался поведать причины своих печалей. С чего бы ему изливать душу незнакомцу?

— Коллеге, — поправила я его.

— Еще хуже! Он бы почувствовал себя униженным перед... — Вдруг доктор Ватсон осекся и уже спокойнее добавил: — Я все задаюсь вопросом: кто он такой, этот ученый? Прошу прощения, мисс... Э-э...

— Месхол.

Если взять фамилию Холмс и переставить ее половинки, получится Мсхол. Я добавила гласную для удобства произношения: Месхол. До нелепости простой шифр. Однако доктор Ватсон ни о чем не догадается. Никто не догадается.

— Мисс Месхол. Ради бога, извините меня, но я навел справки и выяснил, что никто даже не слышал о вашем докторе Рагостине. Я пришел сюда лишь потому, что в объявлении заявлено, будто бы он специализируется на поисках пропавших людей...

— Всего, что пропало или потеряно, — вмешалась я.

— ...но я не нашел никого, кто смог бы за него поручиться.

— Он лишь начинает свою карьеру, как некогда начинал ее ваш друг. Доктор Рагостин еще не заработал себе доброго имени. Однако вас наверняка заинтересует тот факт, что он убежденный последователь методов мистера Шерлока Холмса.

— Вот как? — смягчился доктор Ватсон.

— Да. Он восхищается мистером Холмсом и будет очень удивлен, услышав, что его кумир не в состоянии самостоятельно отыскать пропавших мать и сестру.

Доктор Ватсон поерзал в кресле и прокашлялся.

— Полагаю, — медленно начал он, — беда в том, что обычно Холмса такие дела не интересуют. Он считает их обыденными и однообразными и редко соглашается ими заняться. Представьте, только вчера я столкнулся у его дома с сэром Юстасом Алистером и его супругой леди Алистер. Они приходили умолять мистера Холмса найти их потерянную дочку, но тот заорал им прямо в ухо и погнал прочь.

Я не стала замечать, что у двух человек наверняка больше одного уха, потому что мое внимание привлекла другая деталь:

— Сэр Юстас Алистер? Его дочь пропала? Но в газетах ничего подобного...

Ватсон прикрыл рот кулаком и еще раз прокашлялся:

— Происшествие замяли, чтобы избежать скандала.

Значит, они подозревали, что девушка сбежала с соблазнителем.

Мне было необходимо изучить этот вопрос. Я понимала, что из доктора Ватсона больше ничего не вытянешь; он и так о многом проговорился. Однако, хотя его поручение я выполнить не могла, он все же предоставил мне мое первое дело. Я должна отыскать пропавшую дочь баронета.

Ватсон в растрепанных чувствах поднялся с кресла, показывая, что разговор окончен. Я позвонила в колокольчик и крикнула Джодди, чтобы он проводил посетителя к выходу.

— Я бы хотел лично встретиться с доктором Рагостиным, прежде чем он начнет расследование, — сказал Ватсон.

— Разумеется. Продиктуйте ваш адрес. Доктор Рагостин с вами свяжется, как только получит материалы по делу, — солгала я.

Записав адрес, я встала из-за стола и дождалась, пока доктор Ватсон выйдет в коридор.

Когда он ушел, я заняла опустевшее кресло у огня, и меня, как бы нелепо это ни звучало, пробрала дрожь.

Глава вторая

Я дрожала от страха.

Из-за Шерлока, моего брата и кумира.

Он был моим героем. И злейшим врагом. Я восхищалась им чуть ли не как святым. Но если бы Шерлок меня отыскал, мне пришлось бы навсегда попрощаться со своей свободой.

Однако... Он за меня беспокоится?

Я больше не думала, что задела лишь его гордость.

Как же мне быть? Если дать ему знать, что со мной все в порядке, он наверняка воспользуется этой зацепкой и заманит меня в капкан.

Нельзя забывать и о маме. Сколько ей осталось наслаждаться свободой и счастьем вдали от удушающих правил приличия и общества, где женщине четко указывают ее «место», прежде чем она покинет этот мир? Почему только мужскому полу приписываются честь и гордость?!

О Майкрофте я почти не думала, и мне было без разницы, уязвила я его самолюбие или нет. Интеллектом он не уступал Шерлоку, но в целом походил на вчерашнюю вареную картофелину, холодную и ко всему безразличную. Мое благополучие его не заботило, и он даже не пытался меня найти.

С другой стороны — почему Майкрофт рассказал обо мне Ватсону?

Вдруг меня обманули? И на самом деле доктор Ватсон шпионит за мной по просьбе Шерлока? А его визит к «доктору Рагостину» — всего лишь прикрытие.

Нет, быть не может. Откуда ему знать...

Впрочем, откуда-то ему стало известно, что я располагаю немаленькими средствами. Возможно, Шерлок заметил, что доктор Рагостин занял бюро так называемой «астральной искательницы», которую — или, точнее, которого — помогла упрятать в тюрьму именно я, Энола Холмс, и это навело сыщика на определенные мысли?

Я все как следует взвесила и решила, что такое вряд ли возможно. Скорее всего, если Шерлок Холмс и отправил доктора Ватсона на разведку, то лишь с целью проверить, может ли «научный искатель» составить ему конкуренцию.

Правда ли он терзался, переживая за сестру, или доктор Ватсон пускал мне пыль в глаза?

Нет, по нему было видно, что он искренне волнуется за друга — я готова была в этом поклясться.

Пропади оно все пропадом — откуда мне знать, что чувствуют мои братья?! В левитации я и то лучше разбираюсь.

Хорошо бы посоветоваться с мамой. Правда, последний раз мы с ней виделись в июле, а точнее — накануне того рокового дня, когда она неожиданно покинула Фернделл-холл. Я даже не знала наверняка, где она скрывается. Мы переписывались втайне, оставляя друг другу зашифрованные объявления в «Пэлл-Мэлл Газетт» (маминой любимой газете, светской, но более прогрессивной, нежели «Таймс»), «Современная женственность», «Журнал Ассоциации в защиту личных прав» и других изданиях. К примеру, когда я предположила, что мама сбежала с цыганами, я поместила в колонке объявлений следующее послание:

Моей Хризантеме: первая буква доброты, пятая буква чистоты, четвертая буква невинности, вторая буква восхищения, первая буква истинной любви, пятая буква верности и вторая или четвертая буква нежности. Верно? Лиана.

Хризантема у нас стала обозначением матери, а в своем шифре я обращалась к другим растениям из «Тайного языка цветов» — книги, которую мама подарила мне на день рождения. Те, кто обменивается цветочными посланиями, прекрасно понимают символизм букетов. Я же составила свой собственный «букет наоборот»: доброта означала циннию, чистота — ландыш, и дальше по порядку шли маргаритка, камелия, незабудка, фиалка и лилия. Первая буква циннии — Ц, пятая буква ландыша — Ы, и вместе все семь букв складываются в слово «ЦЫГАНКИ».

Не прошло и недели, как от мамы пришел такой же зашифрованный ответ: «Да. А где ты?»

Я написала все тем же шифром: «В Лондоне». Больше мы не связывались. Мне очень хотелось увидеться с мамой, но я не решалась, потому что меня обуревали самые разные чувства по отношению к ней, и не все из них добрые.

К тому же они еще не улеглись. Я решила, что лучше не спешить на поиски. Всему свое время.

Правда, теперь, получив печальные известия о Шерлоке... Я больше не колебалась и отбросила свои сомнения.

Мне хотелось посоветоваться с мамой. Мне надо было посоветоваться с мамой.

Только сделать это следовало как можно осторожнее.

Я решила дождаться возвращения домой, где мне не помешают Джодди и другие слуги.

Разумеется, я могла бы поселиться в удобных комнатах на верхнем этаже того же готического здания, где располагалось бюро доктора Рагостина, но не стала — из-за соображений безопасности. «Доктор Рагостин» сдавал эти комнаты богемным жильцам, подпитывая мое благосостояние, а я сама разместилась в непримечательной каморке в Ист-Энде, где Шерлок даже не подумал бы меня искать, полагая, что его сестра не забредет в глухие трущобы. В этом старом, обветшалом здании, зажатом между черными от сажи домами, комнату снимала только я одна. Хозяйка, миссис Таппер, милая пожилая вдова, была благословенно глуховатой, и мне приходилось кричать прямо в слуховую трубку, который она прикладывала к уху, чтобы меня услышать. Так что задавать лишние вопросы она бы не стала. А с единственной служанкой, которая приходила днем выполнять работу по дому, я никогда не сталкивалась. Как видите, для человека, которому не хотелось, чтобы его нашли, это место было идеальным во всех отношениях.

Именно поэтому я отложила сочинение послания до вечера. А вернувшись в свое скромное жилище, первым делом избавилась от корсета, подкладок на грудь, рюшей, накладных волос и подушечек за щеками, села у огня в одной нижней сорочке, положила ноги на пуфик, чтобы они не мерзли, придвинула к себе свечу и начала составлять зашифрованное сообщение для мамы.

КИЗИЛ ЧЕТЫРЕ ИРИС ДВАЖДЫ ТРИ ФИАЛКА И ЦВЕТОК ЯБЛОНИ СКОЛЬКО?

Я решила сочинить более сложный шифр, который отличался бы от предыдущих. Откуда Шерлок узнал, что у меня есть деньги? Этот вопрос сильно меня беспокоил. Неужели он читал нашу с мамой переписку в колонке объявлений «Пэлл-Мэлл Газетт» и все расшифровал?

Я разбила предложение на группы по три символа:

КИЗ ИЛЧ ЕТЫ РЕИ РИС ДВА ЖДЫ ТРИ ФИА ЛКА ИЦВ ЕТО КЯБ ЛОН ИСК ОЛЬ КО?

Подписываться «Лианой» я на всякий случай не стала, но надеялась, что мама и так поймет, от кого это послание, по цветочному шифру. Кроме того, ИРИС на языке цветов означал «послание».

Еще я отчаянно молилась, чтобы мама догадалась о сути тайного кода. Как известно, у ириса три лепестка сверху и три снизу, у цветка кизила — четыре лепестка, а у фиалки и цветка яблони по пять. Фиалку я упомянула потому, что она символизирует верность. Что касается цветка яблони, в детстве мама иногда разрезала яблоко поперек, чтобы показать мне пятиконечную звезду внутри плода, и объясняла, как из цветка вырастает яблоко с семенами.

Разбив фразу на части, я переписала их, начиная с конца:

КО? ОЛЬ ИСК ЛОН КЯБ ВТО ИЦВ ЛКА ФИА ТРИ ЖДЫ ДВА РИС РВИ ВИЫ ИЛЧ КИЗ

Я посмотрела на вопросительный знак и нахмурилась. С ним шифр получался слишком легким. Я решила заменить его «пустой» буквой и выбрала для этого твердый знак.

КОЪ ОЛЬ ИСК ЛОН КЯБ ВТО ИЦВ ЛКА ФИА ТРИ ЖДЫ ДВА РИС РВИ ВТЫ ИЛЧ КИЗ

Отлично. Эту часть мама с легкостью разгадает, не так уж сильно она отличается от предыдущих наших посланий. Но это только начало, ключ к настоящему шифру, который должен подсказать маме нужное число: пять.

Я надеялась, что она догадается поделить алфавит на пять равных частей. Чтобы этого добиться, необходимо было убрать «двойников», на что в коде намекал «ирис», то есть буквы «е», «й» и «щ»:

АБВГДВ ЖЗИКЛМ НОПРСТ УФХЦЧШ ЪЫЬЭЮЯ

В каждой части получалось по шесть букв.

Я написала на листке сообщение, которое хотела передать маме:

МОСТ В ЛОНДОНЕ РУШИТСЯ СРОЧНО НАДО ПОГОВОРИТЬ

И зашифровала его с помощью ключа. «М» находится во второй группе — или, если хотите, строчке, и она там шестая: 26. «О» — вторая в третьей строчке: 32.

И так далее.

26323536 13 25323115323116 34414623363536 353432453132 31111532 33321432133234233653

Я подумывала написать все цифры слитно, чтобы маме пришлось самой разделить их на слова, но отказалась от этой идеи. Ей и так придется поломать голову над шифром (третья буква, вторая строчка или третья строчка, вторая буква?) и над тем, что означает мост в Лондоне (город, в котором «все рушится», и место, в котором я предлагаю встретиться).

В результате у меня получилось следующее:

КОЪ ОЛЬ ИСК ЛОН КЯБ ЕТО ИЦВ ЛКА ФИА ТРИ ЖДЫ ДВА РИС РЕИ ЕТЫ ИЛЧ КИЗ

26323536 13 25323115323116 34414623363536 353432453132 31111532 33321432133234233653

Я переписала шифр для нескольких разных журналов и газет, предварительно трижды проверив каждую копию на ошибки, сложила письма, загнув края к центру, и скрепила белым свечным воском, потому что цветного сургуча у меня не было. Затем я подписала адреса и отложила письма в сторону.

Завтра отнесу их на Флит-стрит. А потом останется только ждать маминого ответа.

Я терпеть не могла ждать.

С поисками дочери сэра Юстаса Алистера тоже придется повременить и отложить их на завтра.

Но мне не сиделось на месте, и надо было сделать хоть что-нибудь, чтобы потом не мучиться в постели бессонницей.

Я покинула уютное местечко у огня и пошла одеваться. Снова. Только на этот раз в другой наряд. Вместо изящного женского белья я натянула фланелевое, которое согревало все тело, от запястий до лодыжек, а поверх него — старый корсет, который однажды спас мне жизнь, защитив меня от лезвия ножа; ленты я затянула не слишком туго, потому что носила корсет не для красоты, а в качестве брони. И ножен для оружия. Одну из стальных пластин, которая держала жесткую форму накрахмаленного корсета, я заменила узким, в пять дюймов, кинжалом. Он был обоюдоострым и резал как бритва, а достать его можно было через специальный разрез в лифе платья, которое я сейчас как раз надевала. Этот простой черный костюм я сшила себе сама в надежде, что он сойдет за одежду монашки. Высокий воротник платья, укрепленный пластинами из китового уса, служил защитой от головорезов. Я затянула его покрепче и натянула поверх толстых носков старые черные сапожки. Образ завершил черный капюшон с вуалью, скрывающий голову и лицо.

Так я одевалась, выходя из дома ночью.

Глава третья

Я выскользнула из комнаты. Миссис Таппер всегда уходила спать довольно рано, и даже если сейчас она еще не уснула, милая глухая старушка все равно не услышала бы моих тихих шагов. Костюм монахини у меня хранился в остове кровати, поэтому хозяйка не подозревала, что у мисс Месхол, любезной молодой секретарши, была соседка — худощавая сестра милосердия, ведущая ночной образ жизни.

Мне пришлось спускаться по лестнице, держась обеими руками за перила, поскольку в это жалкое подобие дома не был подведен газ и к вечеру он погружался в кромешную тьму. Я еле нащупала замочную скважину, повернула в ней ключ, вышла, заперла за собой входную дверь и поспешила прочь, чтобы ночной сторож меня не заметил и не узнал, где я живу.

Каждую ночь я выбирала новый случайный маршрут и тенью скользила по узким мрачным улочкам, слабо освещенным газовыми фонарями. В Ист-Энде не было ни каретных фонарей и факелов, озарявших места, где жили семьи среднего класса, ни новеньких электрических лампочек из богатых районов. Дрожащий блеклый свет тонул в море пыли и сажи; Лондон боролся с холодом по-своему, замысловато и удушающе. Здесь ночная прохлада наполнялась сажей печных труб, угольным чадом, древесным дымом и влажностью с Темзы, несущей с собой болезни; казалось, ты плывешь сквозь ледяной, но не застывший туман, а он просачивается под одежду и под кожу. Даже на ступеньках пансионов, в которых жильцам сдавались меблированные комнаты, спали бродяги. Бедный люд не мог позволить себе топливо и жег солому, украденную с навозных куч за конюшнями, и не все нищие доживали до утра.

Когда я решила, что отошла от дома достаточно далеко, я завернула в темную щель между домами и зажгла фонарь, который взяла с собой. Пальцы у меня окоченели, и я с трудом чиркнула спичкой.

Многим показалось бы странным, что юная леди благородного происхождения бродит по ночным улицам Ист-Энда. Я сама не до конца понимала, чем манила меня ночь. Наверное, тем, что в ней скрывалась загадка, а меня всегда тянуло гадать, внимать, искать, находить. Сегодня я вышла на поиски людей, которые могли бы не выжить без моей помощи.

Я проделала множество глубоких карманов как в самом балахоне, так и в тяжелой шерстяной накидке, которую надевала поверх наряда монахини. Там у меня хранилось самое необходимое: огрызки свечей и деревянные спички, шиллинги и пенсы, теплые вязаные носки, мягкие тряпичные кепки и митенки, яблоки, печенье, фляга с бренди. На одну руку у меня было накинуто самодельное одеяло, в другой я несла фонарь, и он отбрасывал блики на мои подбитые мехом черные перчатки.

Приподняв фонарь над головой, я пошла по переулку, внимательно прислушиваясь к каждому шороху, чтобы в случае чего успеть избежать опасности. Не затеялась ли рядом ссора, не кричит ли кто поблизости, не звучат ли шаги у меня за спиной?

А главное — не плачет ли кто? Долго мне ждать не пришлось.

Я уловила тихие глухие всхлипы. Так плачет человек, который уже ни на что не надеется и скулит по привычке, как бездомный пес. Я пошла на звук, потому что фонарь выхватывал из темноты лишь несколько футов дороги под ногами, а дальше все размывалось в черной мгле. Наконец я вышла к крыльцу, на котором сидела скрюченная старуха. Она тщетно пыталась согреться, кутаясь в шаль, покрывающую только голову и плечи несчастной.

Старуха услышала мои шаги и зажала рот ладонями, заглушая слабые рыдания, а потом снова всхлипнула — на этот раз от облегчения, увидев, кто перед ней стоит. Меня уже многие здесь знали.

— Сестра, — прошептала она. — Сестра улиц... — Бедняжка протянула ко мне тощую руку.

Молча — «Сестра улиц» никогда не издавала ни звука — я склонилась над ней, как худая черная курица над цыпленком, и завернула старушку в одеяло. Оно было довольно грубым, ведь я шила свои одеяла из обрезков старой ткани; будь они более дорогими и уютными, их наверняка отбирали бы у тех, кто больше всего нуждается в тепле.

В свете фонаря лицо несчастной казалось не таким уж старым, скорее ожесточенным от тяжелой жизни и исхудавшим от болезней и голода. Кем она была — вдовой или старой девой, у которой не хватило восьми пенсов на скромную комнату в пансионе? Или замужней женщиной, сбежавшей в ночь от побоев пьяного мужа? Ответа я бы никогда не узнала. Я натянула на ее окоченевшие ноги плотные шерстяные чулки и достала из кармана свое, пожалуй, уникальное изобретение: большую жестянку, до краев набитую комками бумаги, политыми парафином. Я зажгла спичку, положила ее на этот своеобразный переносной костерок и поставила его на ступеньки рядом с нищей. Жестянка загорелась словно огромная свеча. Она прослужит ей всего около часа, но бедная женщина успеет согреться. Кроме того, света мой костерок излучал не так много и не должен был привлечь лишнего внимания.

Я дала несчастной яблоко, немного печенья и пирожок с мясом, купленный не у уличного торговца, а в пекарне, так что в нем должен был быть хороший, качественный фарш, не смешанный с собачьим или кошачьим.

— Спасибо тебе огромное, сестра, — проговорила она, всхлипывая. Но я подозревала, что, как только я уйду, плакать бедняжка перестанет. Я сунула ей в руку несколько шиллингов, ровно столько, сколько хватило бы на еду и жилье на несколько дней, но не так много, чтобы ее убили ради этих денег. Потом я развернулась, надеясь, что она поняла: больше я ничего не могу для нее сделать.

— Благослови тебя Господь, сестра улиц! — крикнула она мне вслед.

Мне стало неловко от ее горячей благодарности — как будто я подделка, недостойная, обманщица; ведь на улицах было много, слишком много таких же несчастных, как она, но я бы не смогла найти и облагодетельствовать их всех.

Я пошла своей дорогой, дрожа от холода. И от страха. И прислушиваясь к каждому шороху.

До меня долетели пьяные крики и песни с соседней улицы. Неужели таверна открыта в такой поздний час?! Разве это законно? Разве сторожа не должны...

Я отвлеклась и слишком поздно заметила опасность. То ли уловила скрип кожаного ботинка по замерзшей грязи, то ли услышала злобное шипение — не знаю.

Я ахнула и бросилась к повороту, но в то же мгновение некто невидимый, подкравшийся ко мне из темноты, схватил меня за шею.

Он был пугающе сильный.

И он усилил хватку.

Нечеловеческую хватку, змеиную, мощную и беспощадную. Он впился мне в шею, и из головы улетучились все мысли. Я даже не потянулась за кинжалом. Только бросила фонарь на землю и попыталась отцепить от себя этого змея. Но мне становилось все тяжелее дышать, тело извивалось от боли, губы растягивались в немом крике, глаза застилала темная пелена. Я поняла, что сейчас умру.

Не знаю, сколько времени прошло, но меня разбудил свет, прорезавший тьму; свет недобрый, ярко-оранжевый, дрожащий, дьявольский. Я моргнула и увидела, что это пляшут языки пламени, а я лежу совсем рядом с ними, на твердой холодной мостовой, по которой разлито масло из разбитого фонаря, и надо мной склонились три или четыре человека, но их силуэты размываются перед глазами — из-за ночной тьмы, тумана, моей растерянности и боли, из-за вуали. И голоса у них такие же размытые, пьяные:

— Она что, мертвая?

— Это ж каким надо быть мерзавцем, чтобы удавить монахиню!

— Может, один из этих понаехавших анархистов ее пришил? Они ж религию на дух не переносят.

— А вы его увидеть-то успели?

— Она дышит?

Один из пьяниц нагнулся и приподнял мою вуаль.

Он успел взглянуть на мое лицо, но я тут же отпихнула его руку. Стыд и возмущение привели меня в чувство... Но можно ли сказать, что я лежала без чувств подобно хрупкой нежной леди? Нет, про человека, которого чуть не задушили, не скажут, что он «упал без чувств», а значит, меня нельзя обвинить в том, что я потеряла сознание.

Так или иначе, мне потребовалось несколько минут, чтобы окончательно очнуться, и прошли они как в тумане. Кажется, я замахнулась на пьяницу, который приподнял мою вуаль, одернула ее, откатилась от огня и с трудом поднялась на ноги, слегка покачиваясь.

— Эй, подруга, куда помчалась?

— Ты так не спеши, старушка!

— Поосторожнее, сестра, а то упадешь.

Они протянули мне руки, но я отказалась от помощи. Они нетвердо стояли на ногах от алкоголя — а я просто нетвердо стояла на ногах.

Я сбежала, как говорится, позорно. Когда на меня напали, я не успела вытащить кинжал. А теперь мне хотелось плакать, меня трясло, и сердце билось как сумасшедшее. Даже не помню, как добрела до дома. Там я зажгла все масляные лампы и свечи, развела огонь в камине, не жалея ни дерева, ни угля, и успокоилась лишь тогда, когда моя комната наполнилась ярким светом и теплом.

Каждый вдох жег мне горло. Я рухнула в кресло, чтобы перевести дыхание. Закрыла рот, сглотнула, сглотнула еще раз, стараясь забыть о боли и унижении.

Несмотря на жар камина, я все еще дрожала. И не только от холода. Внутри у меня все заледенело от страха. Надо было лечь в постель и укутаться в одеяло. Я неуклюже поднялась и начала расстегивать высокий воротник...

Окоченевшие пальцы наткнулись на что-то инородное.

Длинное, гладкое, мягкое — как будто вокруг моей шеи обернулась змея. Хоть у меня и болело горло, я все же вскрикнула, когда наконец отцепила ее от себя и отбросила на пол.

Она лежала на коврике перед камином.

Удавка.

Я слышала, что обычно их делают из лески, но эту изготовили из гибкого белого шнура и привязали к небольшой деревяшке.

В ней застряла прядь каштановых волос — моих волос. Видимо, они зацепились за петлю, когда душитель затягивал ее на моей шее, все туже и туже...

Я покачнулась и прикрыла глаза. Я только что осознала, что, если бы не мой высокий воротник, укрепленный пластинами из китового уса, меня бы уже не было в живых. Не зря констебли в Лондоне носили форму с высокими воротниками. Как поразительно и пугающе, что столь простое изделие вселяет ужас в сердца всех жителей города, даже полиции.

Таким же пугающим, а еще постыдным казался мне тот факт, что своим спасением я была обязана не собственной ловкости и уму, а детали женского туалета. О кинжале я напрочь забыла, только царапалась и пиналась как обычная девчонка. Если бы на тот переулок не завернули пьяницы, меня бы не спас даже высокий воротник. Да, однозначно, они помешали душителю завершить свое черное дело. Иначе почему он сбежал в спешке, оставив на моей шее любовно изготовленную им удавку?

Я задрожала пуще прежнего и не сразу заставила себя снова открыть глаза, чтобы изучить это омерзительное приспособление.

Его в самом деле изготовили с любовью. Деревяшка оказалась полированной. Наверное, ее отломали от трости джентльмена. От оружия уличного преступника в Ист-Энде никак не ожидаешь такого изящества. А что до шнура...

Лента от корсета?

Да, это был шнур из корсета леди.

К горлу внезапно подступила тошнота, и я побагровела от злости. Я схватила грязную, оскорбительную петлю и бросила в огонь.

Глава четвертая

Следующие два дня я провела в постели. Говорить мне было тяжело, и я жестами объяснила миссис Таппер, что у меня болит горло; подхватить простуду зимой проще простого, так что хозяйка с легкостью мне поверила. А высокий воротник моей ночной сорочки скрыл от нее отметины на шее.

Сама я пребывала в растрепанных чувствах, и уют домашней одежды и теплой комнаты меня не утешал. Конечно, в детстве я не раз падала с велосипеда, лошади, деревьев и привыкла к физической боли, но боль, столь грубо и бесцеремонно причиненная мне другим человеком, выбила меня из колеи. От супов и варенья, которые приносила миссис Таппер, я отказывалась не только из-за саднящего горла — меня не отпускала тошнота, вызванная отвращением к душителю, способному на столь коварное преступление.

Меня трясло от его подлости и наглости... Нет, не просто наглости. Я не могла подобрать нужного слова для этого злодейства.

Наверное, дело было в шнуре.

Каким же надо быть бездушным, чтобы душить несчастных девушек орудием из трости вроде тех, которыми колотят детей в школах, и детали корсета! Интимного предмета женского гардероба, с помощью которого их затягивают в нелепые платья, делают из них украшение общества, доводят до обмороков, серьезных травм и порой даже до смерти! Я сама ускользнула от братьев в первую очередь ради того, чтобы избежать жестких корсетов. Чтобы не оказаться в пансионе, где мне попытаются вдвое ужать талию. А теперь меня чуть не задушили шнуром от корсета?!

И зачем? Что у меня хотели украсть?

И почему использовали такое причудливое оружие?

В самом ли деле преступником был мужчина? Или на меня напала сумасшедшая?

У меня не было ответов на эти вопросы.

К третьему дню я немного оправилась и, хоть у меня и было неспокойно на душе, вернулась в бюро доктора Рагостина, где уютно устроилась в кресле со стопкой свежих газет, накопившихся за время моего отсутствия.

Мое послание для мамы уже появилось в газете — я отправила все экземпляры на Флит-стрит по почте, — а ее ответ пока не напечатали.

Впрочем, ожидать его было рано. Но я все равно ждала. Мне хотелось...

Нет, так не пойдет. Жалею себя как дите — хочу к мамочке. А что бы она мне сказала, будь она сейчас рядом? И гадать не надо: «Ты и одна прекрасно справишься, Энола».

Раньше я считала эти слова комплиментом.

Но теперь, когда у меня саднило горло и тревога обручем сжимала грудь, ко мне пришло болезненное осознание того, что мне чего-то не хватает. Или скорее кого-то.

Я не хотела оставаться одна.

Не хотела быть одинокой девочкой, которой некого взять за руку.

Не с кем поделиться своими тайнами.

Не с кем разделить печали.

Однако я понимала, что в ближайшие семь лет не смогу завести ни одного друга. Пока я не стала взрослой, самостоятельной девушкой, все окружающие таят в себе опасность. Вдруг Джодди меня раскроет? Или миссис Таппер? Зеленщики и пекари, у которых я брала еду для бедных, прачка, которая стирала мое разномастное белье, кузнец, который ковал для меня кинжалы, — все они представляли для меня угрозу. Я подумывала о домашнем любимце — но ведь и собака могла меня подвести: узнать и обрадоваться мне, когда не надо. Если бы старый колли Реджинальд из Фернделл-холла каким-то чудом перенесся в Лондон и увидел меня, он бы тут же радостно залаял и бросился ко мне — не важно, насколько хороша была бы моя маскировка. А если бы с ним оказались дворецкий Лэйн и миссис Лэйн — если бы они меня нашли, — миссис Лэйн расплакалась бы от счастья, потому что она была мне как мать, и к ней я была привязана даже больше, чем...

Хватит.

Энола Холмс, немедленно прекрати это нытье!

Надо собраться с духом, встать с кресла, сделать хоть что-нибудь.

Что ж. С мамой и тревогами Шерлока я ничего не могу поделать, пока не получу ответа на свое послание. И, как бы я ни жаждала восстановления справедливости, а точнее — отмщения, с неизвестным душителем мне тоже было никак не расквитаться.

И все же кое-что я могла сделать: отдаться своему призванию научного искателя. Я могла начать поиски пропавшей дочери сэра Юстаса Алистера. Я пообещала себе, что «доктор Рагостин» непременно раскроет свое первое дело и найдет бедную девушку.

Оставалось выведать обстоятельства этого дела.

Как следует все обдумав, я поднялась с кресла и прошла через несколько коридоров на кухню. Кухарка с экономкой пили полуденный чай. Они посмотрели на меня с удивлением и подозрением: почему я не позвонила в колокольчик? Неужели что-то случилось?

— Миссис Бэйли, — прохрипела я, обращаясь к кухарке, — по правде сказать, мне нехорошо. Горло ужасно саднит. Вы не могли бы...

— Ну разумеется! — с облегчением воскликнула миссис Бэйли, не дожидаясь, пока я договорю. Видите ли, простуда объясняла мое присутствие на кухне — ведь благодаря камину, плите и водогрейке эта комната была самой теплой во всем доме. — Чаю? — предложила кухарка, подскочив со стула.

— То что надо. Благодарю.

— Присаживайтесь, мисс Месхол, — сказала экономка, миссис Фицсиммонс, и отодвинула стул у камина.

Я села вместе с ними за стол, взяла предложенную мне чашку с чаем и стала неспешно его потягивать, коротко отвечая на вопросы о моем здоровье.

Вскоре они вернулись к тому разговору, который я прервала своим неожиданным появлением. Позавчера вечером миссис Бэйли ходила в театр на представление гипнотизера, или, как их еще называют, магнетизера — «такого смуглого, тучного француза с глазами как у волка и косматыми бровями». Ему помогала «девчонка в таком облегающем французском платье». Она лежала на кушетке, и он заставлял ее смотреть на что-нибудь мерцающее, вроде пламени свечи, махал руками у нее перед лицом, словно посыпая «жизненной пыльцой», и делал завораживающие пассы прямо над телом ассистентки.

— Возмутительно близко руки подносил, но ни разу не коснулся. А она лежала как мертвая, с открытыми глазами. Он ей дал кусок мыла, и она его стала жевать, будто ириску. Сказал, что она пони — а девчонка и заржала. Сказал, что она мост, поднял и положил меж двумя стульями — и она там так и лежала и не шевелилась, будто каменная. Выстрелил из пистолета прям у нее над ухом...

Я старательно скрывала свое нетерпение, поскольку мне было не особенно интересно слушать об этом шарлатане; мифы о гипнозе развенчали еще много лет назад, как и об оживлении трупов с помощью электричества, столоверчении, спиритических досках и прочей небывальщине, прикрывающейся маской науки и прогресса.

— ...предложил нам подойти и самим убедиться, что девчонка в трансе. Один джентльмен ее ущипнул, а его жена поводила нюхательной солью у нее под носом. А я ее булавкой уколола, и она даже не вздрогнула! Потом гипнотизер опять начал делать пассы, и девчонка подпрыгнула, в улыбке расплылась, а мы им дружно захлопали. Ну, они и ушли. А после них вышел френолог...

О нет. Очередной псевдонаучный призрак прошлого.

— А правда, — перебила я кухарку, — что королева однажды побрилась наголо, чтобы ее осмотрел френолог?

В это им верилось с трудом (что неудивительно, ведь я сама придумала эту нелепицу и, видимо, тем самым запустила цепочку слухов) — но как знать? Леди такая-то и леди сякая-то проводили сеансы, некий герцог бродил во сне, многие юные достойные лорды экспериментировали с веселящим газом и так далее. Я успешно перевела тему с псевдонаук на глупые прихоти высшего общества, а об этом кухарки и экономки Лондона знали немало. Хотя скандал «замяли» в газетах, он не ускользнул от внимания слуг, горничных и лакеев, которые перешептывались друг с другом. Я согласилась на вторую чашку чая и стала дожидаться подходящего момента. Он наступил, когда мои собеседницы упомянули одного из пэров.

Я покашляла, чтобы привлечь к себе внимание и вызвать сочувствие, и спросила:

— Интересно, знаком ли он с сэром Юстасом Алистером?

— Он-то? Вот уж сомневаюсь! — отмахнулась миссис Фицсиммонс.

— Вы разве не знаете, что сэр Юстас всего лишь баронет? — сказала миссис Бэйли.

— Еще и опозоренный, ко всему прочему, — тихо добавила экономка, сверкнув глазами.

Я изобразила искреннее удивление и любопытство:

— Опозоренный? Из-за чего?

— Да из-за дочки его, леди Сесилии! Ужасный случай.

— Бедные ее родители! — добавила кухарка. — Говорят, леди Алистер ходит как в воду опущенная, да-да.

Экономка ей ответила, миссис Бэйли добавила еще что-то от себя, и за следующие несколько минут они, постоянно перебивая друг друга, поведали мне всю историю целиком.

Достопочтенная леди Сесилия Алистер, второй по старшинству ребенок сэра Алистера, шестнадцати лет от роду, еще не представленная ко двору, пропала во вторник на прошлой неделе, и утром того же дня обнаружилась лестница, приставленная к окну ее комнаты. Подруги леди Сесилии рассказали полиции, что прошлым летом, когда они гуляли все вместе («теперь же с компаньонками никто не ходит, и девушки одни на лошадях катаются, на велосипедах, за покупками одни ходят»), к ней подошел юный «джентльмен» — точнее, щеголь сомнительного происхождения. После очередных расспросов и обыска письменного стола пропавшей выяснилось, что леди Сесилия переписывалась с этим молодым человеком, хотя их друг другу не представляли и родители ничего об этом не знали. Располагая одним лишь именем, даже без фамилии, полиция за четыре дня отыскала нахального юношу. Он оказался сыном простого лавочника, и притом довольно заносчивым, поскольку не понимал своего низкого положения и метил слишком высоко. Конечно, к тому времени Было Уже Поздно («и если б вышла за него, была бы беда, а не вышла бы — так вовсе катастрофа»). Выяснилось, что с ним девушки не было. И молодой человек горячо уверял полицию, что невиновен и никак не замешан в этом деле. («Чушь. Им только одного и надо»). За юношей установили слежку, но леди Сесилию пока так и не нашли.

— Еще чаю, мисс Месхол?

Я улыбнулась и покачала головой:

— Нет, миссис Бэйли, спасибо вам большое. Я... Боюсь, мне пора возвращаться к работе.

Я прошла через свой кабинет в кабинет доктора Рагостина и попросила Джодди, чтобы меня никто не беспокоил ни при каких обстоятельствах. Я частенько дремала в кабинете доктора Рагостина после бессонных ночей в роли немой сестры милосердия. Судя по хитрой ухмылке Джодди, на которую я, к слову, не обратила внимания, он подумал, что я хочу полежать пару часов на уютном ситцевом диване, завернувшись в вязаный шерстяной плед.

Как раз на такие выводы я и рассчитывала.

На самом деле помимо дивана, расположенного прямо у камина, в святая святых бюро доктора Рагостина находились великолепный письменный стол, кожаные кресла, предназначенные для посетителей, и роскошный турецкий ковер. Между окнами стоял высокий книжный шкаф, а оставшиеся три стены были полностью закрыты книжными полками, разделенными вытянутыми зеркалами, над которыми висели газовые бра (чтобы отражать свет). Обилие книжных шкафов осталось от предыдущего жильца, так называемого спиритического медиума. В этой комнате проводились сеансы.

Я закрылась изнутри, задернула тяжелые шторы из саржи, подкрутила яркость газового канделябра, чтобы прогнать опустившийся на комнату полумрак, и подошла к ближайшему книжному шкафу у несущей стены. Нащупав за увесистым томом эссе римского папы щеколду, я отодвинула ее и потянула на себя левую часть шкафа. Он поддался с легкостью и бесшумно, поскольку петли были хорошо повешены и щедро смазаны, и отворился как дверь, обнаружив за собой потайную комнатку.

Там, скорее всего, раньше прятались подельники медиума.

Я же нашла ей другое применение.

И сейчас подошло время ею воспользоваться. Лиану Месхол не примут в доме баронета. А значит, нужно преобразиться.

Я зажгла свечу. Потайная комната не обогревалась, и я невольно поежилась от холода, когда стянула с себя дешевое платье из поплина с оборками. Увесистую брошь, которую Лиана Месхол никогда не снимала, я от платья отцепила. Со стороны она выглядела, как обычное украшение, а на самом деле была приварена к рукояти кинжала, спрятанного у меня на груди. Одним резким движением я вытащила оружие из корсета и залюбовалась блестящим тонким лезвием, острым как бритва, прежде чем отложить его в сторону.

За платьем и кинжалом последовали накладные волосы, невидимки и другие предметы гардероба Лианы Месхол, и в конце концов я осталась в одном нижнем белье, самой ценной деталью которого был, как ни странно, корсет.

Да, несмотря на свою неприязнь к корсетам, я почти никогда его не снимала, но благодаря не слишком туго затянутым лентам для меня он был не мучителем, а защитником. Он не сковывал меня, а дарил свободу, защиту, прикрытие. Он служил тайником для кинжала и поддерживал подкладки на грудь, в которых я держала много всяких полезных мелочей и целый ворох английских банкнот и которые вместе с подкладками на бедра создавали пышный силуэт, совсем не похожий на скучную худую фигурку Энолы Холмс.

Оставив на себе только подкладки, корсет и нижние юбки, я склонилась над раковиной, смыла румяна, морщась от покалывающей кожу ледяной воды, и посмотрела в зеркало. Там я увидела свое вытянутое, непримечательное, болезненно-бледное лицо, обрамленное родными каштановыми волосами длиной ниже лопаток и такими же непримечательными.

Они-то меня и беспокоили. Видите ли, чтобы сойти за зрелую даму, их надо было убрать. Юные леди ходили в коротких платьях и с длинными волосами, а взрослые — в длинных платьях и с волосами, убранными наверх. Днем у благородной дамы все должно было быть прикрыто, кроме ушей.

Я хотела притвориться благородной дамой. Вот только тем прислуживали горничные, а у меня горничной не было.

Пожалуй, избавлю любезного читателя от нудного рассказа о том, как я делала себе прическу, и скажу только, что час спустя из- за книжного шкафа вышла леди с убранными наверх волосами, почти полностью скрытыми под огромными полями шляпы, в сером шерстяном платье, дорогом и сделанном на заказ, но в то же время довольно скромном на вид и не слишком элегантном. На груди блестел аккуратный перламутровый овал броши. Как видите, я располагала не одним кинжалом.

Накинув на плечи очаровательное меховое манто, я взяла с собой муфточку того же цвета и заперла свою «гардеробную». Затем подошла к другому шкафу, у наружной стены, отодвинула щеколду за увесистым томом «Путешествия Пилигрима» и выскользнула из бюро доктора Рагостина через потайную дверь.

Глава пятая

Мой предприимчивый предшественник удачно разместил этот выход. Я очутилась среди вечнозеленых кустов между домами и оттуда вышла на улицу, никем не замеченная, даже зоркой миссис Фицсиммонс. Скорее всего, они с миссис Бэйли начали перемывать мне косточки, как только я вышла из кухни: «Бедняжка, нам-то невооруженным глазом видно, что у ней прелестей никаких нет и нос и подбородок большеваты, а если на ней кто и женится, так ему покажется потом, что его надули!»

Мучительная укладка моих ненавистных волос омерзительного цвета болотного рогоза, слабых и блеклых, испортила мне настроение. Я села в четырехколесный кеб, достала из кармана бумагу и сделала довольно грубый карандашный набросок сплетничающих миссис Фицсиммонс и миссис Бэйли в старомодных белых чепцах с оборками, с хитрыми глазами, окруженными морщинами, и тонкими раскрытыми губами: честно говоря, так они очень походили на черепах.

После этого я немного успокоилась и нарисовала уже более приятный портрет молодой леди в меховом манто и бархатной шляпе с большими полями и с перьями поганки. Она слегка щурилась, потому что благородные леди не могли носить очки, каким бы плохим ни было их зрение. Воспитанная в нежности и заботе, она казалась совершенно беспомощной, ходила склонив голову и опустив плечи. Внешность у нее была не особенно привлекательная, и красивая одежда не могла скрыть этого факта.

Это была застенчивая супруга доктора Рагостина, помолвленная с ним еще в детстве.

Таким образом я напомнила себе, чью маску надеваю сегодня.

Когда на меня находило вдохновение, я могла нарисовать кого угодно, хоть Лиану Месхол, хоть маму или моих братьев — чуть ли не всех, кроме себя самой. Я не могла изобразить истинное лицо Энолы Холмс на бумаге. Как ни странно.

Кеб остановился на фешенебельной улице, и я спрятала рисунки в карман; Шерлок Холмс дважды видел нарисованные мной портреты, и мне не хотелось давать ему зацепку. Я собиралась сжечь эти листы по возвращении домой.

Кебмен высадил меня на углу. Я вышла, спрятала руки в шелковых перчатках в муфту и дождалась, пока он уедет. Турнюр теперь носили только вдовы — и хорошо, что этот неуклюжий силуэт постепенно выходил из моды! — но благородная леди все равно не могла надеть платье без шлейфа. Полы мехового манто и подол юбки, тянувшиеся за мной по заледеневшей булыжной мостовой, указывали на то, что я отношусь к тому слою общества, представители которого разъезжают в каретах. Поэтому я не сдвинулась с места, пока кеб не скрылся из виду. Конечно, доктор Рагостин должен был располагать собственной двухместной каретой и парой лошадей, но хоть средства, оставленные мне матерью, и были приличными, я не могла позволить себе разбрасываться деньгами.

Хорошо, что мне редко приходилось притворяться миссис Рагостин.

Даже очень хорошо, ведь для этого образа я никак не видоизменяла свое лицо. Лиана Месхол могла спрятаться за румянами, светлыми накладными волосами и дешевой бижутерией, а достойная леди не могла.

Мимо прошли два джентльмена в цилиндрах и неодобрительно на меня посмотрели.

— Моя жена сидит дома, где ей и место, а не шляется по улицам, — проворчал один из них.

— Так эта юная леди навлечет беду на свою голову, — согласился его друг. — И сама же будет виновата.

Я не хотела, чтобы эти колкости омрачили и без того пасмурный день, и пропустила их мимо ушей; несмотря на то что часы едва-едва пробили час, фонарщик уже поднимался по приставной лестнице к ближайшему фонарю. В облепленном дымом, туманом и сажей Лондоне день легко было спутать с вечером. На крышах домов пыхтели трубы, похожие на темные свечи, горящие черным пламенем. Рабочие и служанки, спешащие по своим делам, кашляли, задыхаясь от едкого дыма. Я ни капли не сомневалась, что сегодня кто-нибудь да умрет от катара.

Ко мне подошла девочка в обносках и, дождавшись моего кивка, стала спешно подметать передо мной перекресток, избавляя меня от необходимости шагать по саже, пыли, грязи и лошадиному навозу.

Я перешла через дорогу, щедро заплатила малышке — не фартинг, а целый пенни — и, невольно подметая мостовую за собой шлейфом длинной юбки, подошла к дому сэра Юстаса Алистера.

На громадной входной двери висел дверной молоток в форме головы льва. Я скромно им постучала, как и было положено застенчивой миссис Рагостин.

Мне открыла горничная в красивом черном наряде. За ней стоял такой же представительный дворецкий.

— Ее светлость не принимает гостей, — сообщил дворецкий ледяным тоном, и на меня словно повеяло зимним холодом.

— Ее светлости нездоровится? Тогда прошу вас, передайте ей эту карточку и мои соболезнования, — произнесла я голосом невероятно благовоспитанной серой мышки.

Дворецкий хмуро протянул мне серебряный поднос, и я положила на него карточку доктора Лесли Т. Рагостина, научного искателя, на которой было приписано «Миссис».

— Я уже отпустила кучера, — пробормотала я. — Дело крайне деликатное. — Это должно было объяснить отсутствие лакея — или другого слуги, которому положено сопровождать леди. Я зашла в дом — не могли же они оставить прилично одетую девушку мерзнуть на крыльце! — и добавила: — Позвольте обогреться у огня.

Горничная любезно забрала мое манто и муфточку, но шляпу трогать не стала; шляпка леди, водруженная на бережно сделанную прическу, оставалась на месте до самого вечера. Мне подумалось, что сейчас, находясь в помещении в шляпе и в перчатках, я выгляжу до смешного аристократично.

Дожидаясь ответа в маленькой гостиной, я гадала, согласится ли леди Теодора — так звали жену сэра Юстаса; их адрес я нашла в справочнике Бойлса в бюро доктора Рагостина на странице «Алистер, сэр Юстас, баронет», — так вот, согласится ли Теодора меня принять. Вполне возможно, что несчастная мать ухватится за эту соломинку. Впрочем, гордость может перебороть отчаяние и соломинка покажется ей уже не столь привлекательной.

Мне оставалось только представлять, какой разговор ведется наверху, и надеяться, что дворецкого впечатлили мое поведение и внешний вид и что леди поймет, в чем суть профессии научного искателя.

Я услышала тихое покашливание и обернулась. В дверях маленькой гостиной возник дворецкий и, неодобрительно взглянув на меня, сказал:

— Леди Теодора не готова принять вас в маленькой столовой и просит подняться на несколько минут в ее будуар.

А. На это я и надеялась. Теперь надо действовать чрезвычайно осторожно.

Поднимаясь по лестнице вслед за дворецким, я услышала звонкие голоса из детской наверху. Судя по всему, няня, а может гувернантка, пыталась унять бойких ребятишек Алистеров. У достопочтенной Сесилии, судя по справочнику, было ни много ни мало семь братьев и сестер.

Поэтому я очень удивилась, когда увидела, как свежо и молодо выглядит леди Теодора. Или это заслуга тяжелого горя и очаровательного кружевного платья к чаю? По последней моде, заданной иллюстрациями Кейт Гринуэй, платья к чаю носили без корсета, и в них можно было принимать гостей (только женского пола!) в своих покоях. Леди Теодора выглядела юной и обворожительной в этом уютном хорошеньком одеянии с завышенной талией, в то время как я походила бы в нем на аиста.

Она обернулась не сразу, как я зашла в комнату. Горничные порхали вокруг хозяйки, укладывая ее длинные золотисто-каштановые кудри, а она сидела неподвижно на изящном стуле, лицом к туалетному столику, и пудрила залитое слезами лицо, которое я увидела в зеркале.

Наши взгляды встретились в отражении, и я смущенно отвела взгляд, играя роль робкой миссис Рагостин. Скорее всего, пока я мялась у входа, словно турист в европейском соборе, леди Теодора успела как следует меня рассмотреть. Ее комната чем-то напоминала мне мамину: простая, хорошо проветренная, с японскими ширмами и хрупкой мебелью в восточном стиле. Не то чтобы роскошная, но миссис Рагостин должна была ею восхититься. «Скромная, — повторила я про себя, — наивная и совсем не привлекательная девушка, рано выданная замуж. Совершенно безвредная».

— Достаточно, — сказала леди Теодора, обращаясь к служанкам, чтобы они ушли, и сбросила с плеч парикмахерский пеньюар из полупрозрачной ткани. — Прошу вас, миссис Рагостин, садитесь.

Я устроилась на краешке кушетки.

— Я... Э-э... Прошу прощения, что появляюсь так внезапно, без приглашения, когда мы с вами еще даже не представлены друг другу, леди Алистер, и в столь тяжелое... — Я замялась, делая вид, будто смущена и растерянна: все-таки незнакомый человек не должен был знать о страданиях леди Теодоры. Впрочем, она прекрасно понимала, зачем я пришла; зачем же еще?

Она избавила меня от дальнейшего притворства:

— Вас послал ваш супруг, миссис Рагостин?

Я подняла глаза и посмотрела на хорошенькое... нет — красивое лицо леди Теодоры. Она была удивительно красива. Квадратную челюсть и полные губы компенсировали яркие глаза, и лицо украшало приятное чувственное выражение. Пожалуй, обычно эта достойная леди не была столь прямолинейна и наслаждалась лукавой игрой высшего общества, намеками, загадками и жеманством. Только отчаяние могло толкнуть ее на такую искренность.

— Д-да, — робко ответила я. — Доктор Рагостин посчитал, что будет невежливо ему самому приходить сюда — сами понимаете... — Я снова замялась, позволяя ей самой определиться, готова она обсуждать тайну, уже и так известную всем на свете, или нет.

Леди Теодора было нахмурилась, но тут же кивнула. Почему-то гордые красавицы чаще открывались тихим и скромным простушкам.

— Да, — тихо призналась она, — моя дочь, Сесилия... Как сказать... Мы, ее родители, не знаем, где искать нашу девочку. Я правильно понимаю, что ваш супруг ищет пропавших людей?

— Да, все верно.

— Он предлагает свои услуги?

— Если вы заинтересованы. На награду он не рассчитывает, миледи.

— Вот как?

Похоже, она мне не поверила; наверное, леди Теодора видела в докторе Рагостине проходимца и мошенника, но в то же время...

Она сдалась.

— Я в отчаянии, миссис Рагостин. — Леди Теодора говорила, тщательно выбирая слова, и внимательно следила за моим выражением лица. Я заметила, что руки у нее дрожат. — О нашей дочери нет вестей — никаких! — вот уже целую неделю, и на Скотленд-Ярд надежды не остается. Вряд ли ваш муж справится хуже этих ужасных полицейских. Разумеется, я поступаю глупо, ведь мне строго наказали не просить помощи у посторонних — но разве можно обвинить меня, когда вы сами сюда пришли? Такое чувство, будто это провидец ниспослал вас ко мне, и даже если намерения его корыстны — я говорю, разумеется, не о вас, миссис Рагостин, а о вашем супруге, — я готова его принять. Надеюсь, я вас не оскорбила?

— Никоим образом, леди Теодора, уверяю вас. — Я бросила на нее застенчивый, виноватый взгляд. — Понимаю, невежливо было с моей стороны приходить без приглашения, но вы же знаете — мужья всегда настоят на своем...

Эти слова явно задели ее за живое.

— О, миссис Рагостин! — воскликнула леди Теодора, подалась вперед и стиснула мои руки. — Истинная правда! Всем заведуют мужчины, но как же часто они ошибаются! Я совершенно уверена, что моя девочка не... не стала бы делать то, в чем ее сейчас обвиняют. И то, что Сесилию до сих пор не нашли, только доказывает мою правоту. Однако они настаивают... Ужасно. Даже мой муж...

Я кивнула, раздумывая над тем, как плавно и незаметно подвести разговор к нужной мне теме:

— Он сильно вас старше, леди Теодора?

— Всего на несколько лет. Но... Вы намного моложе доктора Рагостина?

— Да. Я его третья жена. Пожалуй, мне почти столько же лет, сколько...

Она закончила фразу за меня. Шепотом:

— ...сколько моей дочери. Сесилии.

— Именно. Верно. Поэтому я подумала...

— Да?

Мы уже стали сообщницами, наши колени почти касались друг друга, и леди Теодора все еще крепко сжимала мои руки.

— Поскольку мы с достопочтенной Сесилией примерно одного возраста, быть может, я замечу какие-то мелочи, которые проглядели детективы...

— О, я очень на это надеюсь, миссис Раго- стин! Мне все хотелось сделать хоть что-нибудь... Но что? И как?

Я вовремя вспомнила, что должна играть роль, закусила губу и выдержала паузу, как будто не решаясь высказать свое предложение:

— Что ж... Откуда-то надо начинать. Леди Теодора, если вы позволите, могу ли я осмотреть комнаты достопочтенной Сесилии?

Глава шестая

Прежде всего мы, само собой, выпили чаю. Горячий умиротворяющий напиток и тарталетки с джемом закрепили нашу дружбу. После чаепития леди Теодора позвала горничную дочери и попросила сопроводить меня в комнаты достопочтенной Сесилии.

У благородных дам кровать стоит в одной комнате с гардеробом, а друзья и слуги заходят и выходят через соседнюю комнату, соединенную со спальней. Я сразу прошла в спальню и осмотрелась. Выглядела она очень мило, и изящная кровать в форме саней с изысканными узорами на изголовье больше подходила для девочки, чем для юной леди. Вероятно, мать хотела, чтобы ее малышка как можно дольше оставалась ребенком? В углу, как и полагается, стоял кукольный домик — игрушка, призванная развивать уважение к домашнему хозяйству, — но достопочтенной Сесилии он, судя по всему, доставлял не больше удовольствия, чем мне мой собственный домик в Фернделл-холле. Дорогие куклы из китайского и английского фарфора маялись на полках, и даже стеклянные колпаки не спасали их от пыли. Я перевела взгляд на похожие футляры над камином и пришла к выводу, что нежное искусство лепки роз из цветного воска достопочтенную Сесилию тоже не увлекало.

— Достопочтенная Сесилия сама их слепила? — уточнила я у горничной.

— Да, мэм. Миледи хорошо давались... ах, то есть... ей хорошо даются все виды рукоделия.

Восковые «цветы» выглядели скорее как бесформенные кляксы.

На стенах висели небольшие пастельные рисунки в рамках: пожилая дама с вязанием у камина, деревенские девчонки с корзинкой яиц, розовощекий малыш со щенком и тому подобное.

— Это картины достопочтенной Сесилии? — Да, мэм. Она замечательная художница.

Я бы с этим поспорила, но пришлось кивнуть. Пастели, как и восковые розы, выглядели красочно, однако размыто и неясно, словно их творили неуверенной рукой.

— Еще достопочтенная Сесилия ходила на уроки пения и балета. Она достигла больших успехов во всех сферах, мэм.

Другими словами, достопочтенная Сесилия была идеальной девушкой на выданье и воплощала в себе то, что хотели видеть во мне мои братья: поющее, танцующее, выдающее французские цитаты нежное украшение аристократичной гостиной, способное в любую минуту упасть в обморок.

Интересно, как сама достопочтенная Сесилия относилась к своим «достижениям»?

Я окинула взглядом резной шкаф, комод и умывальник. На комоде лежал стандартный набор: круглые пяльцы, инкрустированные серебром гребень и щетка для волос, ручное зеркальце, крошечные склянки с туалетной водой и изящная баночка для хранения волос. Я покосилась на гардероб и открыла створки. Там висела обычная одежда благородной юной леди: домашние утренние, дневные платья, платья для визитов, лучшие воскресные платья, вечерние, редингот, костюм для езды на велосипеде, костюм для тенниса и так далее.

— Вам известно, во что была одета достопочтенная Сесилия в час ее... м-м... отбытия?

— Да, мэм. Судя по всему, она... — Горничная покраснела. — Она была одета ко сну, мэм. Вся остальная одежда на месте.

— Вот как. И кровать выглядела так, будто достопочтенная Сесилия успела в ней поспать?

— Да, мэм.

Я обратила внимание, что одно окно выходит за дом, а другое на улицу.

— К какому из них была приставлена лестница?

Горничная кивнула на дальнее окно, из которого не было видно улицу.

— Оно было открыто?

— Да, мэм.

— На первом этаже были открыты двери или окна?

— Нет, мэм. Там все двери были заперты, и окна закрыты на задвижку.

— Но эти окна на задвижку не запирали?

— Нет, мэм, — ответила горничная чуть ли не сочувственным тоном, как будто речь шла о чем-то совершенно очевидном. — Вся семья спит с приоткрытыми окнами, чтобы укрепить свое здоровье, мэм, как летом, так и зимой, мэм.

Неудивительно: меня тоже так воспитывали. Комнату надо проветривать, чтобы закалять дух и улучшать обмен веществ, кроме того, свежий воздух борется с болезнями и избавляет от слабости. Поэтому даже в мороз, когда на ресницах замерзает лед, окно должно быть приоткрыто хотя бы на дюйм.

— Значит, к окну могли подобраться по лестнице и открыть его снаружи?

— Да, мэм.

— Вы обнаружили его широко распахнутым, с лестницей у подоконника?

— Да, мэм.

Я вернулась в будуар достопочтенной Сесилии, просторную комнату с зеркалами, изящными стульями, кушетками, заслонкой для камина с красивым узором, наверняка вышитым вручную самой юной дамой, папоротниками в горшках на эркерном окне и мольбертом, расположенным у того же окна.

В первую очередь мое внимание привлекло бюро с выдвижной крышкой. Я подошла к нему и выдвинула крышку:

— Насколько я понимаю, здесь были письма?

— Да, мэм. Их забрала полиция, мэм.

— Они искали другие бумаги?

— Нет, мэм! — возмутилась горничная. — Эти письма нашла леди Теодора и отнесла полицейским.

Другими словами, полицию даже не пустили на порог будуара.

— Понимаю, — одобрительно произнесла я и села перед бюро.

Мне очень хотелось самой взглянуть на письма — не только чтобы узнать, что там написано, но и чтобы проверить, не упустил ли Скотленд-Ярд какие-нибудь важные детали.

— А почтовые марки не были как-то причудливо наклеены или повернуты? — поинтересовалась я. В таком случае можно было бы говорить о тайном шифре.

— Письма приходили не по почте, мэм!

Я снова привела бедную горничную в ужас. Разумеется, строгий дворецкий должен был просматривать всю корреспонденцию.

— Тогда как? — Понятно, что их приносили лично — но кто играл роль посыльного?

— Мы... э-э... не знаем, мэм.

Значит, один из слуг был сообщником влюбленных. Вероятно, эта самая горничная, Лили. И вряд ли я могу у нее еще что-нибудь об этом выведать.

В бюро стоял письменный набор из нефрита: чернильница, перья, подставка для перьев и ножик для конвертов. В ящичках помимо промокательной бумаги, перочисток и прочей канцелярии нашлись почтовая бумага с монограммой достопочтенной Сесилии и разноцветные брусочки сургуча: красный для деловой переписки, синий для верного любовника, серый для друзей, желтый для намека на ревность, зеленый для поощрения застенчивого поклонника, фиолетовый для соболезнований. Судя по всему, чаще всего достопочтенная Сесилия использовала серый сургуч.

Еще я наткнулась на адресную книжку, аккуратно заполненную мелким, круглым почерком юной дамы, и различные бумаги вроде списков покупок, напоминаний об общественных обязательствах, нравственных проповедей, сортированных по алфавиту, и так далее.

А главное — я обнаружила стопку записных книжек.

— Достопочтенная Сесилия вела дневник?

— Да, мэм.

Томики в шелковых обложках были закрыты на маленькие замочки. Точнее, раньше они были закрыты, но их кто-то взломал.

— Полиция читала дневники? — уточнила я.

— Нет, мэм!

— А леди Теодора?

— Да, мэм. В зеркале, мэм.

— Что вы имеете в виду?

Я открыла одну из книжек и посмотрела на крупный, по-детски простоватый почерк с наклоном влево, совсем не похожий на тот, которым достопочтенная Сесилия заполняла адресную книгу и другие бумаги. Сначала мне это показалось странным, но потом я поняла, что дневник писался справа налево, и все буквы были отражены, так что «6», например, можно было спутать с «д».

— Любопытно! — воскликнула я. Приложив дневник к зеркалу, я с легкостью прочла одну из строчек:

...невыносимо холодно... на меня надели не меньше девяти нижних юбок.

На такой простой шифр жалко было тратить время.

— Зачем, хотелось бы знать, она так писала?

— Не знаю, мэм.

— Вы ее заставали за этим занятием?

— Нет, мэм.

Разумеется, как и любая преданная своей госпоже горничная, она ничего не знала и не видела.

Всего я насчитала восемь дневников, и все они были заполнены странным косым почерком, не менявшимся с годами. В самом свежем дневнике многие страницы пустовали, причем в начале, потому что достопочтенная Сесилия вела его с конца. Я выбрала последнюю (первую) запись, приставила дневник к зеркалу и принялась читать.

2 января

Мне ужасно скучно. О каких новогодних обещаниях может идти речь, когда никакие благие намерения не способны излечить наш мир от страданий? И как можно беспечно обсуждать духи и балы, оборки, вырезы и бальные туфельки, когда по улицам бродят сироты и нищие, дети в грязных обносках, босые? А их отцы никак не найдут работу, а матери трудятся по шестнадцать часов в день на фабриках? А тем временем я учусь отходить назад, не спотыкаясь о шлейф девять футов длиной, чтобы не опозориться перед королевой, когда меня будут  представлять ко двору! В моей жизни нет ни цели, ни смысла, и она не имеет никакой ценности...

Вряд ли юная леди, желающая тайно обручиться с возлюбленным, стала бы писать о таких вещах.

В голове у меня роилось множество догадок, и мне хотелось посмотреть, что в последнее время рисовала достопочтенная Сесилия. Я подошла к мольберту, оставив Лили прибираться в бюро.

На мольберте стояла незавершенная картина: пастельный деревенский пейзаж, смазанный в безобразное разноцветное пятно оттенков жженого сахара. На маленькой тумбочке лежали пастельные карандаши.

Сломанные. Розовый, персиковый, салатовый, нежно-синий, небесно-голубой, лавандовый, бежевый — все они были раздроблены чуть ли не в пыль.

Очень любопытно.

Я выдвинула один из ящичков, но не нашла там ничего примечательного, только карандаши, стирательную резинку, индийские чернила, перьевые ручки, собранные в коробочку, и угольные брусочки. Точнее — огрызки с тупыми, стертыми кончиками. Они пачкали весь ящик, так же как сажа пачкала Лондон. И этого угля там было огромное количество. Сточенного чуть ли не до основания.

Я оглянулась на пастельный рисунок на мольберте. Там не было ни одного черного штриха.

Задвинув ящичек, я подошла к горничной:

— Лили, где картины, которые достопочтенная Сесилия рисовала углем?

— Углем? — Горничная переставляла нефритовые письменные принадлежности с одного края бюро на другой, не поднимая глаз. — Уверена, этого я не знаю, мэм.

Я была не менее уверена, что все она знает, но спорить с ней не было смысла. Вместо этого я задумалась над тем, куда бы спрятала свои собственные рисунки, которые мне не хотелось бы никому показывать.

Я вернулась в спальню и принялась заглядывать за мебель.

И за комодом, и за гардеробом обнаружились большие листы плотной бумаги, прислоненные к стене.

— Лили, — позвала я, — помогите мне их достать, иначе я все размажу.

Молча, с угрюмым видом, горничная подошла ко мне и помогла отодвинуть мебель от стен. Я просунула руку в щель, уцепилась пальцами за края листов и вытащила их на свет.

Я по очереди ставила их на мольберт и внимательно рассматривала. Пастельный пейзаж по сравнению с ними казался совсем незначительным.

И дело здесь не только в размере. Не знаю, как это объяснить. В угольных рисунках чувствовался характер, и они разительно отличались от розово-голубых мутных пятен, висящих в рамочках на стенах. Эти картины писались резкими, густыми штрихами, уверенной рукой, без бледных теней.

Но больше всего меня поразили модели.

Тощие чумазые ребятишки, играющие в сточной канаве, над которой натянута веревка с сушеной рыбой.

Нищенка без шляпы, шьющая ночью при свете фонаря.

Небритый оборванец, подбирающий сигаретные окурки.

Семья итальянцев, поющая за мелкие монетки.

Босой мальчишка, опустившийся на колени на булыжную мостовую, натирающий до блеска ботинки джентльмена.

Бедняжка в лохмотьях с больным малышом, обходящая дома и «продающая» спички.

И так далее.

Несчастные с самых злачных улочек Лондона.

Изображенные смело, решительно, правдиво — такое не нарисуешь из головы. Художник должен был видеть модель, которую рисовал. Глаза, сердце и рука должны были работать в унисон, горя вдохновением. Мне было знакомо это чувство. Достопочтенная Сесилия рисовала с натуры, страстно.

Увлеченно.

И так же увлеченно я ими любовалась.

Некоторые картины были посвящены пожилым нищенкам, дремлющим на ступеньках перед работными домами: «ползунам» или «дремалам». Беднее их не было никого, и порой у них не хватало сил даже пошевелиться.

Я их знала.

И достопочтенная Сесилия, судя по всему, тоже.

Но откуда?

Глава седьмая

— Доктор Рагостин тайно с вами свяжется и изложит свои догадки, — пообещала я леди Теодоре.

Мне повезло, что находить ответы должен был «доктор Рагостин», а не я, потому что у меня в голове все спуталось, как мотки ниток в корзинке для рукоделия. Из этого узла мне удалось выпутать одну серую нить, которая указывала на то, что достопочтенная Сесилия сбежала из дома не для того, чтобы тайно обручиться. Если бы их с сыном лавочника связывали романтические чувства, она ставила бы сургучные печати всех цветов радуги, но они лежали в ящичке почти нетронутые. Нет, чаще всего достопочтенная Сесилия использовала серый сургуч, а значит, все ее письма были дружескими.

Она сбежала не ради любви, а по иной причине.

Очевидно, как-то связанной с ее загадочными дневниками. Написанными зеркально.

И скорее всего — но как? — с поразительными картинами, написанными углем.

Таких картин не ожидаешь от девушки, и от них становится немного не по себе, как из-за смелых штрихов, так и из-за тематики. Поэтому я спрятала листы за шкаф и ничего не сказала о них леди Теодоре. Вероятно, никогда и не скажу. А вот записные книжки достопочтенной Сесилии мне захотелось забрать с собой.

— Это только для моих глаз, — заверила я леди Теодору, когда мы с ней остались наедине.

После осмотра комнат достопочтенной Сесилии я вернулась в будуар и застала ее там в окружении детей. Два мальчика и одна девочка бегали по комнате словно щенки, а сама леди Теодора осматривала девочку постарше, проверяя, чистые ли у нее волосы, уши и так далее. Внешне эта малышка сильно напомнила мне достопочтенную Сесилию — леди Теодора показывала мне фотографии за чаем. Точнее, все дети многим походили на мать: пухлыми губками, яркими, умными глазами.

Леди Теодора вывела их из будуара, передала в надежные руки гувернантки и подозвала меня к себе. Как раз тогда я и озвучила свою просьбу.

— Я сама прочту дневники и расскажу доктору Рагостину о наиболее важных деталях в самых скромных выражениях.

— Я уже их просматривала, — ответила леди Теодора, — и не нашла ничего подозрительного — но конечно, если это поможет... Вы же будете с ними осторожны?

Я заверила ее, что буду, и вовремя вспомнила попросить одну из недавних фотографий достопочтенной Сесилии для «доктора Рагостина», чтобы он посмотрел, как выглядит пропавшая девушка. Кроме того, я записала имя и адрес сына лавочника, с которым переписывалась достопочтенная Сесилия, — на случай, если «доктор Рагостин» захочет его допросить.

Когда мы прощались, леди Теодора крепко меня обняла и звонко поцеловала в щеку.

Поэтому, сидя в кебе, который вез меня обратно к бюро доктора Рагостина, я пребывала в растрепанных чувствах и ощущала себя позорной подделкой. Доктор Рагостин то, доктор Рагостин се — я была лгуньей! И что же, отыскать пропавшую леди предстоит мне? Четырнадцатилетней девчонке, сбежавшей из дома? Конечно, на фабриках и в домах Лондона работают дети и младше меня, и если ребенок совершит преступление, его посадят в тюрьму, осудят и повесят вместе с Джеком Потрошителем, если последнего вообще найдут... Но прав у нас не было, никаких, даже на средства, которые мы зарабатывали. Они появлялись только после того, как англичанину исполнялся двадцать один год. В свои четырнадцать лет меня в глазах закона даже не существовало. Так кем же я, Энола Лиана Холмс Месхол миссис Рагостин, себя возомнила, что решила провернуть эту невообразимую мистификацию на сцене собственной жизни?

Вот о чем я думала, проскальзывая в дверь тайной комнаты за книжным шкафом, где снова переоделась в Лиану Месхол. Меланхолия не отпускала меня до самого вечера. Фотографию и дневники достопочтенной Сесилии я пронесла к себе домой в бумажном свертке, перевязанном лентой, чтобы моя хозяйка подумала, будто я ходила за покупками.

Миссис Таппер покормила меня тушеной селедкой с пастернаком — совсем неподходящим блюдом для девушки, стремящейся набрать вес, и я, поужинав, поднялась к себе в комнату. Там я надела теплые носки и халат, уютно устроилась в кресле у огня, вооружилась карманным зеркальцем и принялась читать последний дневник достопочтенной Сесилии.

Казалось бы, от дочери баронета следовало ожидать совсем других записей. Там не было ни слова ни о воскресных поездках на фаэтонах по Гайд-парку, ни об отдыхе у моря, ни о покупках на Риджент-стрит, ни о модных шляпках, ни даже о новых платьях. И о шалостях с подругами я ничего не нашла. Достопочтенная Сесилия писала лишь о том, что ее тревожило:

...все только и говорят, что о «Законе о бедных», о том, кто заслуживает помощи, а кто нет. Папа сказал, что слепые, хромые и другие несчастные, искалеченные не по собственной вине, считаются «достойными» благотворительности, а тех, кто способен работать — умственно отсталыми лентяями, не заслуживающими сочувствия; попрошаек якобы следует и дальше выгонять из города или отводить в работные дома.

...А если работа благо — почему же тогда жителей этих домов нещадно выматывают суровым трудом и жестоко наказывают, подавая им на ужин пустую жидкую кашу?

...социальный дарвинизм и положение о том, что в обществе выживает сильнейший, не допускает такого понятия, как «достойные» бедные. Тex, кто не способен сам о себе позаботиться, предлагается оставлять на растерзание природе, чтобы избавить от них общество и расчистить путь для высшей человеческой расы. Насколько я понимаю, мы, высшее сословие, и есть представители этой расы. Но почему? Лишь потому, что знаем наизусть строчки из пьес Шекспира, играем на пианино Шопена и пьем чай в чистых перчатках?

...А как же дети? У большинства жертв естественного отбора Дарвина уже есть потомство. Выходит, малышей тоже надо бросить на произвол судьбы?

...по папиным словам, простому народу Уст-Энда не хватает ума устраивать союзы и марши недовольных, и во всех волнениях следует винить влияние извне, иностранное и вражеское, а полицию можно только похвалить за кровавые расправы, в корне пресекающие дальнейшие и более серьезные восстания. Папа не отрицает, что работники фабрик существуют в кошмарных условиях, в которых не содержат и свиней, рискуют здоровьем и трудятся до тех пор, пока их не перестают держать ноги, подобно рабам на галерах, подгоняемым плетями жестокосердных надсмотрщиков. Но он даже за людей их не считает. Как же сложно сидеть и выслушивать все это, скромно сложив руки и вежливо улыбаясь...

После того как я прочла эти и другие записи, ко мне вернулось неприятное чувство того, что я обманщица, подделка — ведь мой утомившийся разум, хоть и симпатизирующий достопочтенной Сесилии, не смог выудить из ее дневника ни одной полезной зацепки.

Я решила, что самое время пойти спать и окунуться в сон, распускающий клубок заботы — раз уж речь зашла о цитатах из Шекспира. Вот только я рассчитывала распутать клубок не забот, а мыслей.

Этим вечером я не стала переодеваться и выходить в ночь в черном балахоне, хотя мне не хотелось признаваться себе в том, что я напугана. Вместо этого я легла в постель.

Когда я открыла глаза, мне показалось, будто спала я не больше минуты, однако небо за окном уже посветлело.

Впрочем, несмотря на крепкий — редкость для меня — сон, мысли в голове все-таки упорядочились, и я вывела цепочку умозаключений.

Я приехала в Лондон — увидела нищих — захотела помочь.

Достопочтенная Сесилия, судя по написанным углем картинам, тоже их видела. Как сложилась эта невозможная встреча, мне было пока неизвестно, и в какой момент это произошло — до или после дневниковых записей о бедноте, — тоже, но у меня не оставалось сомнений, что юная леди рисовала портреты с натуры. Вот только как она попала в эти неблагополучные районы?

Видимо, ей тоже захотелось им помочь?

Неужели поэтому она сбежала из дома?

В образе Лианы Месхол я села «работать» в своем кабинете и открыла утреннюю газету. Объявления от мамы там не оказалось, поэтому я бросила газету в камин и позвонила в колокольчик, чтобы мне принесли чаю.

Дожидаясь, пока его приготовят, я достала из ящика фотографию достопочтенной Сесилии и пачку бумаги и задумчиво на них посмотрела. Потом взяла карандаш и набросала приблизительный портрет девушки. Отложив фотографию в сторону, я перевернула лист и нарисовала ее в профиль, вспоминая другие фотографии, которые показывала мне леди Теодора, лица остальных детей, удивительно похожих друг на друга, и самой матери. Я так увлеченно рисовала достопочтенную Сесилию, точнее — только ее голову, с разных сторон, без каких-либо аристократических украшений, что мне уже начало казаться, будто мы с ней когда-то встречались.

Меня настолько затянул этот процесс, что я даже не заметила, как в кабинет зашел Джодди, и аж подпрыгнула на стуле, когда услышала у себя за плечом его бодрый возглас:

— А я и не знал, что вы так хорошо рисуете!

Это его не касалось, и я уже собиралась сделать ему замечание, но, к счастью, не успела перевести дыхание от испуга, как он, поставив поднос с чаем, ткнул пальцем в один из портретов и воскликнул:

— А я ее знаю!

Глупости. Быть такого не...

Подождите-ка.

— Вот как? — уточнила я небрежным тоном. Любой слуга замкнется в себе, подобно моллюску, если проявить чрезмерную заинтересованность. Поэтому лучше на него не давить. — И как же ее зовут?

— Ну, не в таком смысле знаю. Просто видел где-то.

— И где же?

— Не помню.

Я повернулась к Джодди. Он смотрел в стену с отрешенным видом, словно силился вспомнить далекий сон.

— Она ехала в экипаже?

Он растерянно покачал головой, не сразу вспомнив о манерах.

— Нет, миле... Нет, мисс Месхол. Она вроде как стояла на углу.

— Где? Пикадилли, Трафальгарская площадь, Севен-Дайлс?

— Не помню.

— И что же она там делала? Ходила за покупками?

— Нет, вряд ли...

Я начала терять терпение и проворчала полушутя:

— Продавала спички?

Глупый вопрос, конечно. Спички продают только нищие оборванцы.

Но Джодди удивленно пробормотал:

— Спички... Точно!

Глупый мальчишка — разве могла достопочтенная Сесилия продавать спички на углу?! Я еле удержалась, чтобы не закатить глаза, и как можно терпеливее задала следующий вопрос:

— Во что она была одета?

Разумеется, ответил он совсем другое:

— У нее что-то лежало в корзинке.

Как и у половины населения Лондона. Вторая половина ходила с тележками. Простой народ тратил деньги сразу, как появлялась возможность набить пустой желудок, причем на ящики со льдом для хранения продуктов и плиты для приготовления еды у несчастных не хватало, и они покупали несъедобное варево у уличных торговцев, так что бедные наживались на бедных.

— В корзинке? И что же? — с сарказмом уточнила я, не сомневаясь, что Джодди все перепутал. — Фруктовые рулеты?

— Нет, мисс Месхол, ничего подобного. Бумаги какие-то.

— То есть она продавала газеты?!

Лучше бы я промолчала или хотя бы умерила свое изумление.

— Нет, миле... э-э... нет, мисс Месхол.

Джодди так перепугался, что расспрашивать его дальше не было смысла.

Я задала еще несколько вопросов, но ничего полезного из него не вытянула.

— Ладно, Джодди. Спасибо, можешь идти.

Когда он ушел, я тихонько выругалась и решила выбросить этот разговор из головы. Скорее всего, глупышка Джодди перепутал леди Сесилию с другой хорошенькой девочкой.

Потягивая чай и, признаюсь, любуясь своими рисунками, пока они еще не сгорели в камине, я размышляла над делом о пропаже достопочтенной Сесилии.

Тайно обручиться она не могла — по уже известным причинам, и идти в церковь в ночной сорочке было бы довольно странно. Для такой важной романтичной церемонии юная леди наверняка выбрала бы самое красивое платье.

Но вдруг она сбежала не ради возлюбленного, а ради нищих из неблагополучных районов Лондона? Нет, и тогда она бы не надела ночную сорочку. Впрочем, достопочтенная Сесилия могла подготовить более скромный наряд и спрятать ночную сорочку, чтобы полиция решила...

Что? Что похититель выкрал ее из постели? И насильно утащил вниз по лестнице? Это же безумие. Я знаю, что это невозможно.

А может, лестницу поставили у окна для отвода глаз?

Если Сесилия ушла по своей воле — на чем она поехала? Помогал ли ей кто-нибудь?

Вопросов было много, а ответов мало.

Я снова позвонила в колокольчик.

— Джодди, — обратилась я к слуге, когда он появился на пороге, — вызови мне кеб.

Мисс Месхол поедет за покупками.

Только не в те места, что обычно.

Кеб — шесть пенсов за милю — остановился у ближайшей железнодорожной станции. Поезд должен был обойтись мне дешевле, а ехать было не так уж далеко — на север Лондона, где располагалась нужная мне лавка «Эбенезер Финч и сын».

Я сошла на станции Сент-Панкра, здание которой походило на воздушный десерт, и пошла вдоль по улице. Лиана Месхол, обычная сотрудница бюро в юбке, не волочащейся по грязи, но скромно прикрывающей лодыжки, привлекала к себе не осуждающие, а сальные взгляды. Джентльмены в цилиндрах вовсе не обращали на меня внимания, никто не намекал, что я сама буду виновата, если со мной случится беда, зато на меня заглядывались торговые служащие, вышедшие на крыльцо, а один рабочий, проходивший мимо, сказал:

— Как делишки, красавица? Куда спешишь, а? Погоди, поговори со мной чуток.

Я сделала вид, что не расслышала, и даже не удостоила его взглядом. К счастью, он не стал меня преследовать, как это иногда бывает. Право слово, оборванки спокойнее гуляют по трущобам, чем приличные девушки по городским улицам. Пока я искала нужное место, ко мне успели прилипнуть еще две пиявки мужского пола, на которых я также не обратила внимания.

Я подошла к лавке «Эбенезер Финч и сын» — и разинула рот от удивления. Никогда в жизни не видела таких больших эркеров! А сколько полированных медных манекенов, одетых в модные наряды! Причем самых разных ярких, химических оттенков.

Внутреннее убранство лавки поразило меня ничуть не меньше. Я привыкла к небольшим полутемным закуткам книготорговцев, аптекарей и продавцов тканей, где подходишь к прилавку и перечисляешь все, что тебе нужно, дряхлому господину в черном костюме, после чего он либо приносит товар со склада, либо записывает заказ, если нужного предмета не оказалось в наличии. Простое, скучное занятие. Но в лавке «Эбенезер Финч и сын» газовые лампы горели даже днем, и ни о каком полумраке не могло быть и речи. Она полностью противоречила моим представлениям о магазинах. Товары лежали на витринах — привлекательные, разнообразные, манящие. На отделанных деревянными панелями стенах, деревянных столешницах и даже под потолком красовались ткани и оборки, шляпки, перчатки и шали, инструменты и навесные замки, деревянные игрушки и оловянные солдатики, всевозможные кухонные принадлежности, ведра и лейки, чепчики и фартуки, железные крючки для одежды, фарфоровые статуэтки, декоративные изделия, цветы и ленты, кружева и шелковый муслин... Я словно попала за стекло калейдоскопа.

Ослепленная светом, блеском и яркими цветами, я не сразу сориентировалась в лавке. Казалось, витрины рассеивают мое внимание, словно гипнотизер, покачивающий цепочкой часов. Усилием воли я заставила себя разобраться в сумятице красок. Разные отделы обслуживали разные продавцы — в основном, к счастью, продавщицы — за бесконечно длинными прилавками. В целом лавка была настолько большой, что у меня язык не поворачивался называть ее лавкой. Впервые в жизни я попала в так называемый универсальный магазин.

Интересно, как такая обстановка сказывается на тех, кто здесь работает? Шляпники сходят с ума, художники умирают от отравления, рабочие на хлопковых фабриках чахнут и загибаются — условия в универсальном магазине «Эбенезер Финч и сын» тоже казались не особенно здоровыми и скорее всего пагубно сказывались если не на теле, то на рассудке.

На видном месте у двери висела фотография владельцев. Я собралась с мыслями и внимательно ее изучила. Больше всего интересовал не Эбенезер Финч, а его сын.

Александр Финч.

Жертва дурной славы и предполагаемый соблазнитель достопочтенной Сесилии Алистер.

Глава восьмая

На снимке Александр Финч выглядел обычным юношей, настолько непримечательным, что казалось, будто видишь его уже не в первый раз. Возможно, потому, что он смотрел в камеру пустым взглядом, как всякий человек, позирующий для фотографии.

Я забрела вглубь магазина и огляделась, якобы присматриваясь к товарам, а на самом деле — в поисках младшего мистера Финча.

Мне хотелось его оценить. Выяснить, какой у него характер. Понять, может ли он быть замешан в исчезновении достопочтенной Сесилии, и если да, то в какой степени.

К счастью, я нашла его тут же, заслышав громкий, грозный крик:

— Александр, обезьяна и то лучше украсила б окошечные витрины!

Я повернулась на звук неграмотной речи и увидела конторку в дальнем углу лавки, на небольшом возвышении, куда тянулись трубы пневматической почты со всех отделов, отчего она походила на осьминога. За высокими окнами — через них хозяин, вероятно, следил за обстановкой в магазине — стоял Эбенезер Финч и распекал сына.

— ...а цвета какие выбрал! Хотя чего еще ожидать от безумного анархиста! — ругался он, обвинительно тыча пальцем в Александра. — Иди приведи их в порядок, чтобы прилично выглядело.

— Слушаюсь, сэр.

Лицо юного Финча оставалось каменным, и в нем не отражалось ни обиды, ни злобы.

— А за порог и шага не ступай, понял?

— Слушаюсь, сэр.

— Сделай то, что я тебе сказал, а потом отчитайся.

Александр кивнул и вышел из кабинета.

Я зашагала быстрее и перехватила его у подножия лестницы с красивыми медными перилами, которая вела на первый этаж магазина.

— Прошу прощения, мистер Финч... — проговорила я, слегка запыхавшись.

— Чем могу помочь, мисс?

Он остановился и повернулся ко мне. Вид у него был приятный и услужливый. Возможно, слегка франтоватый. Во всяком случае, он ходил в затемненных очках в помещении. А вместо строгого костюма служащего конторы на нем были серебристый жилет с белыми пуговицами, стильные запонки в манжетах белоснежной рубашки и сиренево-синий пластрон с зажимом, с которого на цепочке свисала маленькая подкова; короче, Александр Финч одевался так же модно и недорого, как мисс Месхол. Если он в самом деле соблазнитель, то, возможно, заинтересуется мной...

Глупости. Меня и рядом поставить нельзя с очаровательной леди Сесилией. Она уж точно не походила на жирафа.

— Сэр, меня буквально ослепило разнообразие товаров в вашем магазине, и я совершенно растерянна. Не могли бы вы показать мне, где... — Я понизила голос до шепота. — Леди Теодора Алистер попросила меня с вами поговорить.

Сердце у меня тревожно забилось в ожидании его реакции.

На секунду в глазах Александра мелькнуло удивление, но он тут же оправился и стал мне подыгрывать:

— Прошу сюда, мисс, я буду рад все вам показать.

Александр провел меня мимо прилавка с жуткими деревянными руками — манекенами для перчаток — и красивой продавщицей, мимо дамы, похожей на старую деву, которая демонстрировала семейной паре набор чугунной посуды, и дальше вглубь магазина, пока мы не дошли до прилавка, за которым стояла хрупкая, как тростинка, девочка.

— Исчезни, — прошептал Александр.

И, хотя произнес он это спокойным, размеренным голосом, девочка широко распахнула глаза и убежала, не улыбнувшись и не сказав ни слова, как будто испугалась. Или она всегда так себя вела с Александром? Все-таки он сын хозяина, а она — юное наивное создание.

Мистер Финч зашел за освободившийся прилавок и сказал, обращаясь ко мне:

— Здесь у нас представлены модные новинки в женской обуви.

Видите ли, если бы мы просто отошли в сторону поговорить, это смотрелось бы неприлично и подозрительно, но когда нас разделял прилавок, окружающим казалось, что Александр всего лишь обслуживает клиентку.

Я не стала тратить время зря:

— Леди Теодора решила сама взяться за дело и проверить, каких успехов может добиться прекрасный пол в поисках пропавшей достопочтенной Сесилии.

— Понимаю. Что-нибудь на весну, говорите?

Он выдвинул ящичек за прилавком и выудил оттуда желтовато-коричневый сапожок с изящным каблучком, а за ним жемчужно-серый, с пуговицами спереди, а не сбоку, как обычно, и еще один — песочного цвета, с кружевными лентами.

Обувь была очень симпатичной и отличного качества, но я только сделала вид, будто рассматриваю сапожки, и прошептала:

— Боюсь, вы подумаете, что это глупо, но леди Теодора готова рискнуть. Видите ли, от полиции никакой пользы.

— Еще бы! Они только и делают, что следят за мной, а отец так на меня рассержен, что не выпускает за порог.

Александр произнес это все таким же ровным, невозмутимым тоном. Вероятно, отчасти поэтому у меня пока не складывалось о нем никакого впечатления, ни хорошего, ни плохого.

— Вы живете с родителями? — Я не придумала, о чем еще его спросить.

— Нет, с остальными служащими.

Скорее всего, в общежитии над универмагом.

— Что ж, в таком случае вам не приходится круглыми сутками страдать от придирок отца. А почему он на вас рассержен?

— Потому что я должен «знать свое место», как он выражается. Ему не нравится, что я ко всем отношусь одинаково. — Он махнул рукой на венский стул перед прилавком. — Не угодно ли присесть, миледи?

— О нет! — У меня подкосились колени, и я невольно упала на сиденье. — Я не... нет... такое обращение...

— Позвольте, по вашей речи заметно, что вы не та, за кого себя выдаете.

Хоть мне и не был присвоен титул при рождении и меня никто не стал бы представлять ко двору, я все же оставалась дочерью сквайра и входила в число аристократии — тех, кто не зарабатывает на жизнь своим трудом. Пускай я замаскировалась под обычную девушку, мое произношение выдало меня с головой. «Надо быть осторожнее», — мысленно укорила я себя, часто дыша от потрясения. Не зря я притворялась немой в образе бродящей по ночам сестры: иначе меня непременно раскрыли бы из-за моей благородной речи.

Зато теперь я начинала понимать, почему Сесилия переписывалась с этим молодым человеком. За непримечательной внешностью скрывались цепкий ум и другие интересные качества, которые мне сложно описать словами.

Александр поставил локти на прилавок и посмотрел на меня через дымчатые стекла очков, отчего мне стало слегка не по себе. Я не могла разглядеть глаза юноши и прочесть выражение его лица. Я не выдержала его изучающего взгляда и отвернулась. Он ухмыльнулся, как будто о чем-то догадался или что-то вспомнил:

— Полагаю, мы с вами уже виделись. Можно спросить, как вас зовут?

— Само собой, спросить можно, — сухо ответила я.

Наступила пауза. Александр понял, что отвечать я не собираюсь, и сменил тему.

— Лично я предпочитаю обувь со шнуровкой, а не с пуговицами, — заявил он и взял с прилавка сапожок песочного цвета. — Не надо мучиться, застегивая пуговицы, и кожа плотнее прилегает к ноге, повторяя ее форму. — В чем не было необходимости, поскольку девушкам полагалось по мере возможностей скрывать свою обувь, и она только время от времени выглядывала из-под подола юбки, и Александр не мог об этом не знать, так что мне было странно слушать его рассуждения по этому поводу. Он тем временем потянул за кружевные ленты, чтобы показать, как ими пользоваться, и зашнуровал сапожок, прямо как горничная шнурует корсет госпожи, придав ему форму осиной талии в. том месте, где он должен был закрывать лодыжку.

— Действительно, — отвлеченно проговорила я, глядя больше не на обувь, а на его круглое невыразительное лицо в темных очках. — Положим, я леди; а вы в таком случае назвали бы себя джентльменом?

— Хороший вопрос. У нас в стране, как это ни безумно, людей оценивают по их титулам. — Он продолжил шнуровать сапожок. — Почему бездельник-аристократ заслуживает звания джентльмена, а трудолюбивый, здравомыслящий представитель рабочего класса — нет?

Я отметила, что этот возмутительный вопрос Александр задал с необычным для него жаром. Опасаясь, куда нас может завести этот разговор, я уточнила:

— То есть вы придерживаетесь демократии?

Если да, моему изумлению не будет предела, при том что меня саму вырастила суфражистка.

— Я презираю все эти ярлыки, — хмыкнул Александр, и так туго затянул ленты на сапожке, словно пытался его задушить. — Я ко всем отношусь одинаково и готов найти друга в ком угодно, — чуть ли не со злорадством добавил он. — Если кому-то нужна помощь — я помогаю: неважно, служанка это или...

Он осекся, и я поняла, что самое время задать вопрос:

— Достопочтенной Сесилии потребовалась помощь?

Александр смягчился и заговорил уже спокойнее:

— У нее сдулась шина на велосипеде. А я, хоть и спешил по делам, остановился и помог ее залатать. Тогда мы и разговорились.

— Александр! — прогремел голос хозяина совсем неподалеку.

Молодой человек приподнял изящный желтовато-коричневый сапожок и вежливо произнес:

— Чтобы сделать заказ, мисс, отправьте нам по почте лист с обводкой вашей правой стопы...

Мистер Эбенезер Финч подплыл к нам грозной тучей:

— Александр, я же сказал... О. — Он резко замолчал. — Вот в чем дело. Ты обслуживаешь покупательницу.

«Как странно, — подумала я, — что отец у него вспыльчивый, а сам Александр спокойный и терпеливый. И не просто спокойный, а даже словно безжизненный».

Мистер Эбенезер Финч удалился, и Александр продолжил как ни в чем не бывало:

— Достопочтенная Сесилия очень серьезная девушка. Она читала «Капитал», и мы с ней обсуждали эксплуатацию рабочей силы.

«Капитал»? Я слышала об этой книге — о ней не говорили, а перешептывались; она всех потрясла и считалась дурной и отвратительной. Но поскольку никто не смел обсуждать ее в открытую и все обходились намеками о ее дурной репутации, я понятия не имела, о чем там написано.

Но мистера Александра Финча это не волновало, и он продолжил:

— Достопочтенная Сесилия считала, что нам очень повезло встретиться. Она хотела, чтобы я показал ей пролетариат.

Пролетариат? Это что, какое-то правительственное здание?

— Не домашних слуг, конторских служащих и ремесленников, а самые низы, измученные работой на фабриках, — добавил Александр. — Разумеется, я согласился. Мы начали переписываться, и потом...

— А! — воскликнула я.

— Прошу прощения, что-то не так?

— Нет, все в порядке. — Теперь я поняла, как Сесилия рисовала свои угольные картины. — Вы отвели ее на пирс, в работный дом, в Сент-Джайлс, на рыбный рынок в Биллингсгейте.

— Откуда вы знаете? — Александр нахмурился, и его гладкое, словно свежий сыр, лицо исказили морщины. — Да, все так. Она выезжала на прогулку с друзьями на велосипедах, потом встречалась со мной, и я отводил ее смотреть на то, какое существование влачат простые обыватели этого знаменитого на весь мир города.

Маркс. Точно. Скандального автора «Капитала» звали Карл Маркс.

— Достопочтенная Сесилия была марксистом? — прошептала я запретное слово.

— Я же говорил, что презираю ярлыки, — проворчал Александр, очевидно разочарованный в моих умственных способностях.

— Извините, — пролепетала я, поскольку привыкла, что на меня, позор семьи Холмсов, смотрели сверху вниз. (А в данном случае еще и буквально, поскольку Александр стоял за прилавком, а я сидела на стуле.) — Прошу прощения, что задаю вам столько вопросов, но скажите, пожалуйста, зачем достопочтенная Сесилия хотела узнать о жизни... э-э... пролетариата?

— Очевидно, чтобы получить образование, которое ей нигде не давали. Она забрасывала меня вопросами. Спрашивала, почему в городе так много лавок ростовщиков. Зачем доярка ведет за собой осла. Что такое смалец и как его получают. Почему дети мастерят шляпные картонки, а нищенки шьют мешки из грубой льняной ткани.

— Но должна быть причина, по которой она этим интересовалась. Какие у нее были намерения?

Спокойный голос Александра вдруг стал едким и неприятным:

— Чтобы сделать из меня козла отпущения, судя по всему.

Не такого ответа я ожидала.

— О чем вы?! — ахнула я.

— Разве не ясно? — Он передразнил меня, изобразив ужас на лице. — Она сбежала и всю вину свалила на меня.

— Возможно, она не знала, что так выйдет, — вяло заступилась я за Сесилию.

— А как же лестница?

На это мне было нечего ответить. Я прекрасно понимала, зачем к окну приставили лестницу: чтобы родные Сесилии, которым известно лишь о сахарных рисунках пастелью, подумали, будто маленькая глупышка сбежала с соблазнительным красавчиком.

В то время как юная леди, читавшая Маркса, была способна на что угодно.

— И она ни о чем вам не сказала? — спросила я мистера Финча. — Вы не знаете, куда могла пойти достопочтенная Сесилия?

— Понятия не имею, — ответил он, выстраивая сапожки на прилавке в стройный ряд. — Но подозреваю, что она вышла из дома прямо через парадную дверь и сама приставила лестницу к окну.

Глава девятая

По дороге на станцию Сент-Панкрас я зашла в книжный магазин и попросила у грузного джентльмена за прилавком «Капитал» Карла Маркса.

Он даже не шевельнулся: как будто ведьма из сказки превратила его в камень, не затронув лишь губы, потому что ими джентльмен неодобрительно шлепнул.

— Уверяю вас, после того как я ее пролистаю, я заверну томик в сукно и буду подпирать им дверь, — заверила его я.

Он поджал губы и ответил:

— В английском переводе, мисс, или в оригинале, на немецком?

— В переводе, разумеется. — Разве я похожа на ученого? Или разговариваю как ученый? Да, видимо, мне и правда нужно следить за своим аристократическим акцентом, который с головой выдал меня мистеру Александру Финчу.

Я не знала, что и думать об этом юноше. Прочитать что-либо по его лицу было практически невозможно, но в некоторые моменты он вел себя странно. Не то чтобы невоспитанно, однако довольно необычно. Впрочем, я ему сочувствовала из-за нападок его отца и восхищалась его непоколебимостью, а также готовностью искренне отвечать на мои вопросы. К тому же мне понравилось его предположение, что Сесилия вышла из дома через входную дверь и приставила лестницу к окну, чтобы сбить полицейских со следа: я и сама поступила бы так же.

Выходя из книжной лавки с тяжелым томом в упаковочной бумаге, я думала о том, что так ничего дельного и не выяснила.

Тем же вечером, уже в своей комнате, я прочла несколько абзацев из «Капитала», и мне показалось, что теперь я знаю еще меньше, чем раньше, и единственное, что я почерпнула из этой книги — это что «пролетариат» означает простой народ. Возможно ли, что после прочтения этого труда Сесилия стала марксистом? Я с интересом читала Томаса Гоббса, Дарвина и даже «Мученичество человека» Уинвуда Рида, но Маркс... Признаюсь честно, от него клонило в сон.

Спала я довольно крепко, а на следующее утро проснулась с мыслью о том, как же удивительно умна леди Сесилия, что сумела оценить столь изощренную чушь.

Которую Александр Финч, судя по его неслыханным убеждениям, тоже прочел.

Предположим, достопочтенная Сесилия сама вышла из дома: в чем, куда и зачем?

Все подобные вопросы вылетели у меня из головы, когда, сидя в своем кабинете и просматривая за утренним чаем газеты, я увидела в колонке «Пэлл-Мэлл Газетт» следующее объявление:

2523113111 1335363416451116263556 3111 35364133163153241143 1234233611313524321432 2641221656 13 33563653 26113653

Я придвинула к себе лист бумаги и карандаш, вывела тридцать букв алфавита, поделив их на пять групп, и занялась решением загадки.

2523113111. Вторая группа, пятая буква — Л. Вторая группа, третья буква — И. Первая группа, первая буква — А. Третья группа, первая буква — Н. И снова первая группа, первая буква — А.

ЛИАНА.

Послание в самом деле было адресовано мне!

Я поспешно разгадала шифр, и вот что у меня получилось: «ЛИАНА ВСТРЕЧАЕМСЯ НА  СТУПЕНЬКАХ БРИТАНСКОГО МУЗЕЯ В ПЯТЬ СЕГОДНЯ МАТЬ»

О.

О!

Вот так неожиданно и внезапно? Неужели я скоро увижу маму? У меня защемило сердце.

А потом оно забилось быстро-быстро, как барабан, и меня переполнила вязкая каша противоречивых чувств. Я любила маму. И ненавидела. Она меня бросила. И не любила. Но она никогда не ограничивала мою свободу и помогла сбежать от братьев, поделившись крупной суммой денег. Ее упрямство и независимость, ее стремление бороться за права женщин...

Минуточку.

ЛИАНА ВСТРЕЧАЕМСЯ НА СТУПЕНЬКАХ БРИТАНСКОГО МУЗЕЯ В ПЯТЬ СЕГОДНЯ МАТЬ.

Британского музея?! Ненавистного Британского музея?! Мама его презирала за постоянные оскорбления женщин-ученых. Вряд ли она предложила бы встретиться «на ступеньках Британского музея».

Как только у меня появились сомнения, я поняла, насколько же сильно мне на самом деле хочется увидеться с мамой. Невыносимо. Мне искренне хотелось поверить в это послание, убедить себя в том, что мама выбрала это место встречи исключительно из соображений удобства, поскольку музей расположен в приличном районе.

Но в то же время в голове зудел ее строгий голос: «Энола, думай».

И я задумалась.

И мои выводы не принесли мне утешения. В этом послании никак не использовался цветочный шифр. Мама не написала бы просто «встречаемся», а иносказательно упомянула бы примулу или омелу, извечные символы свидания. И уж конечно не подписалась бы «мать», а назвалась бы «твоя хризантема», что у нас с ней означало «мама».

Вывод очевиден: объявление в газету поместила не она.

Конечно, хотелось верить, что больше некому, ведь кто же еще...

О нет.

Все ясно.

Вспомнив своего чересчур умного брата, я не выдержала и выругалась:

— Чтоб меня черти съели!

Я так разволновалась, что в глазах потемнело. Но пришлось собраться с силами, чтобы просмотреть все объявления и проверить, нет ли там настоящего сообщения от мамы.

Разумеется, там ничего не было. И ждать пока не следовало; обычно на то, чтобы отправить ответ, у мамы уходило больше недели. Я не знала, как и где пережидают зиму цыгане, но подозревала, что мама сейчас где-то далеко за городом и газеты долго идут к ней по почте, к тому же ей нужно время, чтобы разгадать мой шифр, проверить расписание поездов и составить ответное послание.

В Лондон она в любом случае приедет на поезде. Ну не разумнее ли предложить встретиться у железной дороги или неподалеку от станции? Скорее всего, она бы так и поступила.

Британский музей — как бы не так! Автор этого объявления совсем не понимал маму.

Автор? Ха. Как будто я не знаю, что это Шерлок.

У меня ушло несколько часов на то, чтобы составить гипотезу, как так вышло, и решить, что теперь делать, и я заработала ужасную головную боль.

К счастью, у замечательного секретаря доктора Рагостина сохранился адрес доктора Джона Ватсона.

После полудня я села в кеб и отправилась к этому достойному терапевту. Меня высадили на скромной улочке на северо-западе Лондона перед домом, в котором врач жил и занимался частной практикой.

Мальчик-слуга, у которого Джодди следовало бы поучиться манерам, провел меня в маленькую видавшую виды приемную и доложил, что врача нет на месте, но скоро он придет, поскольку принимать пациентов начинает с часу дня. Судя по часам в углу, ждать оставалось еще пятнадцать минут, и я была отнюдь не против оттянуть встречу.

Наконец они пробили час, и в приемную зашла грузная пожилая дама, страдающая зобом и хромотой. Однако в кабинет врача меня провели первой.

Там было так же тесно, как в приемной, а обивка и шторы выглядели потертыми.

— Мисс... М-м... — Доктор Ватсон поднялся со стула и посмотрел на меня своими добрыми глазами. Судя по всему, он догадался, что мы знакомы, но никак не мог вспомнить, как меня зовут.

— Мисс Месхол, секретарь доктора Рагостина, — подсказала я.

— Мисс Месхол! — Его простоватое лицо озарила улыбка, отчего оно стало обворожительным. — Прошу, садитесь. — Он махнул рукой на стул для пациентов и уселся за стол. — Чему обязан этому неожиданному и приятному визиту?

Меня так смутили его открытость и дружелюбие, что я покраснела. Было бы здорово, будь у меня такой добрый отец!

Я и до этого частенько думала о том, как мне не хватает друга или... Или родственника, только не эксцентричного и рассеянного, а верного и любящего, с которым можно вместе читать книги вечерами в маленькой гостиной. Но сама не понимала, как мне плохо без отца. Мой родной отец умер, когда мне было всего четыре, и до этого дня я по нему не скучала.

До этого дня.

— Я... Э-э... Мне не хотелось бы отнимать у вас время, — сбивчиво произнесла я, запутавшись в собственных чувствах. — Доктор Рагостин, э-э, рассмотрел ваше дело и, м-м, отправил меня к вам с одним вопросом.

— Конечно, спрашивайте. Рад слышать, что он заинтересовался. А я только вчера думал, не зайти ли к нему в бюро... И вот вы здесь. Что ж, я вас слушаю.

— Доктору Рагостину хотелось бы знать, не следит ли мистер Шерлок Холмс за зашифрованной перепиской в колонке объявлений «Пэлл-Мэлл Газетт».

— Холмс всегда читает объявления во всех крупных газетах, — ответил Ватсон.

— Хорошо, но как насчет конкретных шифров? Когда навещали мистера Холмса, вы ничего не замечали, к примеру, на его письменном столе?

— Как же, замечал, но с газетой это никак не было связано. А вот с шифрами — да. Там лежала хорошенькая брошюрка, сделанная вручную и расписанная акварельными цветами. Честно признаюсь, меня это озадачило. Таким скорее увлекалась бы леди, но никак не Холмс. А когда я захотел ее полистать, он вышел из себя.

Этого я и боялась. Голова закружилась, и я закрыла глаза.

— Мисс Месхол? Знаю, вы пришли не за врачебной помощью, но... Вы не больны? Что с вами?

— Всего лишь ужасная головная боль, доктор Ватсон.

Невыносимая головная боль. Брошюрка, которой «увлекалась бы леди» — это, конечно, та самая книжка с шифрами, которую мама сделала сама и подарила на мой роковой четырнадцатый день рождения и с помощью которой я отыскала в доме оставленные ею несметные сокровища. Самое ценное, что осталось мне от матери. Но в первый же день в Лондоне головорезы похитили мою брошюрку — вынули из кармана, пока я лежала без сознания. И я думала, что она потеряна навсегда.

Теперь же мне все было ясно: когда инспектор Лестрейд из Скотленд-Ярда проводил арест Резака, он обыскал его лодку и нашел там украшенную цветами брошюрку. Она настолько неуместно смотрелась в логове преступника, что Лестрейд решил показать ее своему другу Шерлоку Холмсу. Или великий детектив помогал ему вести обыск и сам заметил брошюрку.

И узнал почерк матери.

Скорее всего, так братья и выяснили, что деньгами я обеспечена. Шерлок разгадал шифры и провел небольшое расследование в нашем родовом поместье, Фернделл-холле. Тогда же он проследил связь между шифрами из брошюрки и теми, что появлялись в колонке объявлений «Пэлл-Мэлл Газетт», где упоминались «хризантема» и «лиана». И разгадал их тоже. Грубо говоря, Шерлок подслушивал наш с мамой тайный разговор.

А затем подстроил для меня ловушку, отправив собственное послание.

— Мисс Месхол? — встревоженно произнес Ватсон. — Вы выглядите совсем больной.

Доктор Ватсон измерил мне пульс, спросил, что я ела на второй завтрак, дал мне бромид, уложил на раскладушку в комнате для осмотра пациентов и вернулся в свой кабинет принимать других больных. Час спустя он заглянул ко мне и спросил:

— Вам лучше?

Я отбросила вязаное одеяло и выпрямилась:

— Намного, доктор Ватсон, большое вам спасибо.

Это была чистая правда. За час отдыха я вспомнила мамино лицо, ее любимую фразу «Ты и одна прекрасно справишься, Энола», и успокоилась.

И приняла решение.

И составила план.

По которому мне полагалось быть на месте до пяти вечера, а шел уже четвертый час.

Доктор Ватсон отказался принимать от меня плату за консультацию. Я горячо его поблагодарила и пошла к остановке кебов на углу.

— Бейкер-стрит, — бросила я кебмену.

Мы поехали, и я задернула шторы на окне. Пока наш четырехколесный экипаж петлял по оживленным лондонским улицам, я сняла с себя все, что было характерного в Лиане Месхол. Пришлось пожертвовать дешевой соломенной шляпой и запихнуть ее под сиденье. Кудрявую челку я засунула в карман вместе с шиньоном. Туда же отправились стеклянные зеленые сережки, ожерелье, напоминающее собачий ошейник, и остальные побрякушки. Из подкладки на грудь я выудила шарф — у меня там хранилось много всякой полезной всячины — и повязала его на голову. Пальто застегнула, чтобы скрыть платье. Но в щеках и ноздрях оставила подушечки, за счет которых они казались полнее.

Мы проехали мимо Бейкер-стрит, 221, и я раздвинула шторы: мне было очень интересно посмотреть на дом, в котором жил мой брат. В нем было множество магазинчиков и дверей, ведущих в жилые квартиры, и над одной из них значился номер 221. Удивительно обычное место для такого необычного человека, как Шерлок Холмс.

Но я дождалась, пока кеб завернет за угол, и только тогда постучала по потолку, чтобы кебмен остановился.

Я вышла, вернулась назад и остановилась через дорогу от Бейкер-стрит, 221. Хорошо бы мне не пришлось слишком долго стоять на морозе. И что еще сделать, чтобы меня не заметили? В холод прохожих на улице меньше обычного, только мальчишки-газетчики кричат на углах «Жуткое убийство в Уайтчапеле! Читайте в свежем номере!» и продавцы рыбы расхваливают товар: «Све-ежая треска, живые устрицы, моллюски!» Еще я заметила нищенку в длинном плаще, которая торговала разными мелочами из корзинки:

— Апельсины, шнурки, всякая всячина!

Я подошла посмотреть, что она продает. Помимо апельсинов, цвет у которых был скорее коричневый, чем апельсиновый, и шнурков, в корзинке лежали перочистки, причем из необычной ткани и замысловатой формы. Не простые квадратики, а хорошенькие цветочки и бабочки.

— Интересно, — сказала я, показав на одну из них пальцем. — Сами их шьете?

— Да, мэм, сама, да вот глаза начали подводить, устают больно от такой работенки.

Скорее всего, бедняжка трудилась при слабом свете свечи или даже уличного фонаря, потому что другого освещения у нее не было.

Я взяла из корзинки перочистку в форме птицы и спросила:

— Сколько вы их продали?

— Меньше чем хотелось бы, мэм. — Потрескавшиеся губы нищенки задрожали; мы ведь стояли на холодном ветру. — На хороших улицах-то, где от пенни — другого ни от кого не убудет, полисмены меня гоняют, ох гоняют!

— Вы живете поблизости?

— Нет, что вы, мэм. В Саутуарке, мэм, но там они никому и даром не нужны.

Неудивительно. Саутуарк, район на другом берегу Тезмы, кишел сомнительными театрами и игорными домами, а еще там проводились медвежьи бои и прочие возмутительные мероприятия.

А если нищенка вернется в Саутуарк, никто из жителей Бейкер-стрит с ней, скорее всего, больше не встретится.

— Я заплачу вам гинею за всю корзинку. И обменяю свое пальто на ваш плащ.

Она разинула рот от удивления, но вопросов задавать не стала, а ушла довольная в теплом пальто и с крупной суммой в кулаке. Я же накинула плащ, взяла корзинку и закричала на всю улицу, подражая ее говору:

— Апельсины, шнурки, всякая всячина!

Маскировка получилась удачная, и я бродила по Бейкер-стрит целых сорок пять минут (и даже продала две перочистки!), пока не увидела, как Шерлок Холмс выходит из дома.

Разумеется, он был не в костюме. Чтобы не вызвать подозрений и поймать меня, как он на то надеялся, мой брат переоделся в простого рабочего с кожаным ремнем на куртке, во фланелевой рубашке и тряпичной кепке, из-под которой выбивались темные волосы.

Он прошел мимо, не удостоив меня даже взглядом, и направился в сторону Британского музея. В лице его я не заметила никаких изменений, кроме накладной челки, но обратила внимание, что оно в самом деле выглядит худым и осунувшимся, как и говорил доктор Ватсон.

Я проводила его взглядом, и сердце у меня защемило.

Когда Шерлок исчез из виду, я перевела дыхание и пошла к лавке зеленщика.

Там я поставила корзинку на землю и ногой затолкала в ящик, на котором лежали яблоки. А потом купила половинку луковицы.

У двери под номером 221 я завернула луковицу в платок и поднесла к глазам. На них тут же навернулись слезы.

Превосходно.

В этот час зимой на улицы ложились мрачные тени. И мой брат, несомненно, хотел воспользоваться суровым временем года, чтобы провернуть задуманное. Когда он подойдет к музею, Лондон почти полностью поглотит тьма...

О, мама, а вдруг я жестоко ошиблась? И на самом деле меня ждешь ты?

Луковица мне больше не потребовалась: по лицу сами потекли слезы.

Глава десятая

Дверь открыла пожилая дама в простых, но добротных юбке и блузке. Она посмотрела на рыдающую гостью с удивлением, но без тени отвращения.

— М... мистер Шерлок Холмс... дома? — пробормотала я, громко всхлипывая. Мне не удалось выдержать акцент, соответствующий моему внешнему виду, но я надеялась, что за моими рыданиями она этого не заметила.

— Ох, милая, он только что вышел, — сочувственно ответила седая миссис Хадсон, добрая душа, и поправила на себе шаль. Я знала, как ее зовут, из рассказов доктора Ватсона, но, разумеется, не стала называть по имени.

— Но... но я... мне надо с ним поговорить. Сегодня, — жалобно пролепетала я.

— Я не знаю, когда он вернется, мисс.

— Н... ничего. Я... такое горе... я подожду...

— Возможно, ждать придется много часов, — ответила миссис Хадсон и поежилась. Шаль не спасала ее от холода. Она шагнула обратно в дом и потянулась закрыть дверь. — Почему бы вам не прийти чуть позже?

— Я подожду, — проскулила я и плюхнулась на покрытое льдом крыльцо.

— Что вы, милая, не надо здесь сидеть! Вы же замерзнете. Проходите, проходите.

Как я и рассчитывала, она отвела меня наверх, в гостиную моего брата.

— Боже мой! — пробормотала я, пораженная беспорядком; мне еще не приходилось бывать в доме холостяка. Разумеется, что-то я уже знала по рассказам доктора Ватсона, и не удивилась табаку в носке персидской туфли, скрипке, брошенной в кресло вместе со смычком, письмам, пригвожденным перочинным ножом к каминной полке, и пулевым отверстиям в стенах. Меня больше поразило то, чего там не было. Цветов. Кружевных подушечек. Чехлы с оборками на спинках стульев.

Очевидно, мужчинам не хватало свойственной женщинам любви к уюту.

Миссис Хадсон окинула взглядом разбросанные по комнате книги и бумаги и цокнула языком.

— Мистер Холмс очень опрятно одевается и приятно себя ведет, но с домашним хозяйством у него беда, — извинилась она за своего жильца. — Он настоящий джентльмен. Не важно, что вас тревожит — он постарается вам помочь, мисс, и не переживайте, если вам нечем заплатить.

На глаза у меня снова набежали слезы. Несмотря на коварные методы брата, мне хотелось верить, что он хороший человек.

— Взять вашу накидку, мисс? — спросила она, протягивая руку.

— Нет! — Я вцепилась в плащ. Он скрывал чересчур стильное платье Лианы Месхол. — Нет, — уже мягче повторила я. — Спасибо. Мне холодно.

— Хорошо, мисс, тогда присаживайтесь. — Милая старушка убрала с кресла перед камином газеты и махнула рукой, чтобы я садилась. — Я принесу вам чаю, — добавила она и вышла из комнаты.

Как только дверь за ней закрылась, я встала и бесшумно прокралась к письменному столу, смаргивая незваные слезы. Сквозь застилавший глаза туман я разглядела лежащие там бумаги, но нужной среди них не было. Я отбросила их в сторону, и на столе остались стоять лишь обычная лампа и письменные принадлежности.

То, за чем я пришла, могло лежать где угодно, но хоть мой брат и хранил скрипку брошенной в кресло, важные улики он, скорее всего, прятал как следует. Я подергала ручку ящика.

Заперто.

Я выудила из-под плаща свою «брошь» и вставила тонкое лезвие в замочную скважину.

Признаюсь, опыта в этом виде искусства мне было не занимать. Любой предприимчивый ребенок, выращенный среди неприступных кладовых и чуланов с сахаром, умеет взламывать замки.

И этот поддался с тихим щелчком. Я убрала кинжал и выдвинула ящик стола. Вполне ожидая увидеть огрызки карандашей, промокательную бумагу, деревянную линейку и все в этом роде.

Ничего подобного там не было.

Содержимое ящика отражало замысловатый образ жизни моего брата. Револьвер, коробочка с патронами, лежащая на боку бутылочка, наполненная прозрачной жидкостью, игла со шприцем (как у врача) на бархатной подушечке и фотография красивой женщины в рамке. Последнее меня особенно заинтересовало, и я решила поразмыслить об этом на досуге.

Но не сейчас. Сейчас мне было не до этого.

Дрожащими пальцами я достала из ящика дорогую сердцу брошюрку, расписанную цветами, которую мама смастерила собственноручно. Глаза снова застлала пелена слез. Но времени радостно поцеловать или прижать книжечку к груди, у меня не было. На лестнице уже раздавались шаги миссис Хадсон. Я спрятала брошюрку под платье, задвинула ящик и в три широких шага пересекла комнату. Спустя мгновение после того, как я уселась в кресло и завернулась в плащ, в гостиную вошла миссис Хадсон с подносом.

— Выпейте чаю, мисс.

Она подала мне этот жизнетворный напиток, а затем, к моему ужасу, наполнила свою чашку и села напротив, явно намереваясь составить мне компанию.

— Еще не согрелись, милая? Может, все же снимете плащ, чтобы он не мешал наслаждаться чаем?

Я покачала головой. Мне не составляло труда изображать из себя растерянную, близкую к истерике девушку в беде, поскольку я в самом деле была близка к истерике, — но не переиграла ли я? Нет, так дело не пойдет. Вдруг сострадательная миссис Хадсон собирается ухаживать за мной вплоть до возвращения моего брата?!

— Кусочек пирога с грецким орехом? Она протянула мне тарелку.

Я покачала головой:

— Н-нет, спасибо. Я... э-э... миссис... — Я чуть не назвала ее по фамилии и еле успела вовремя себя одернуть.

— Хадсон, милая.

— Миссис Хадсон, прошу прощения... — Вызвать румянец, пожалуй, невозможно, но мне этого и не потребовалось; я и так густо покраснела благодаря своей стеснительной натуре. — По зову природы, — пробормотала я. — Возможно...

— О, бедняжка, ну конечно! — Миссис Хадсон, добрая душа, тут же подскочила. — Сможете еще немножко подождать? Мне надо... кхм... все подготовить.

Я подозревала, что туалетная комната располагается в дальней части первого этажа, у задней двери, поскольку такие «удобства», устроенные в помещении, впускали в дом вонь канализации и никто бы не стал их строить у кухни или прихожей. Миссис Хадсон не могла отвести меня туда, не проверив состояние комнаты, к тому же ее надо было освежить туалетной водой и поставить в углу кувшин горячей воды с наброшенным на него чистым полотенцем.

Как только затихли шаги на лестнице, я поднялась, подошла на цыпочках к двери и тихонько ее отворила. Внимательно осмотревшись, я выскользнула за дверь, оставив ее приоткрытой, чтобы лишний раз не шуметь. А потом медленно спустилась по лестнице и вышла на улицу. Миссис Хадсон, разумеется, еще выполняла мою неприличную просьбу. Скорее всего, она услышала, как за мной закрылась тяжелая входная дверь. Я не стала терять время зря и побежала к стоянке экипажей.

Кебмен с сомнением взглянул на бедно одетую девушку, но я, к его огромному удивлению, бросила ему соверен, запрыгнула на сиденье и крикнула:

— Британский музей!

Золотая монета заставила кебмена отбросить все сомнения, и он подчинился.

Я закрыла лицо капюшоном плаща, насколько это было возможно, и нетерпеливо вытерла ладонями слезы. (Платка и луковицы при мне больше не было.)

«Больше никакого нытья», — строго приказала я себе; я совершаю поистине глупый, очень рискованный поступок, и мне важно мыслить трезво.

Кеб остановился у ступенек Британского музея.

Вместо того чтобы выйти, я выглянула в окошечко и сразу увидела Шерлока. Он дымил сигаретой, прислонившись к одной из колонн в стиле греческого возрождения перед входом, и выглядел обычным бездельником. Я не сомневалась, что с минуты на минуту какой-нибудь констебль возьмет его за шиворот и скажет идти своей дорогой. А мамы нигде не было видно. И если бы послание в самом деле было от нее и оказалось бы, что Шерлок всего лишь его перехватил, а не сочинил сам, и она пришла бы к музею, мой брат уж точно не стоял бы на ступеньках со скучающим видом.

Я с облегчением вздохнула и улыбнулась. Все-таки моя догадка оказалась верна. Мама за городом, в безопасности, а Шерлок считает, что может обхитрить свою скверную младшую сестру. Что ж, скоро он вернется домой и увидит, кто кого обхитрил.

Кебмен подошел к двери экипажа:

— Мисс?

— Едем дальше, — сказала я.

Весь оставшийся вечер я сидела у зажженного камина и листала вновь обретенную брошюрку с шифрами. Как приятно снова видеть родную первую страницу с нарисованными от руки золотистыми и красно-коричневыми хризантемами и надписью «АЛО НЭИ ЩИВ ХИО МХА МЕТ НАЗ ИРХ»! Правда, на ней появилось кое-что новенькое: Шерлок вывел карандашом решение — «ЭНОЛА ИЩИ В МОИХ ХРИЗАНТЕМАХ».

На второй странице, украшенной анемонами, мой брат написал: «ИЩИ В МОИХ АНЕМОНАХ ЭНОЛА».

Шифр с плющом на ограде он тоже разгадал («ЭНОЛА ИЩИ В НАБАЛДАШНИКЕ МОЕЙ КРОВАТИ»), как и все остальные, включая даже те, которые оказались мне не по зубам.

На странице с фиалками я прочла: «СЕРДЕЧНЫЙ ПОКОЙ ЭНОЛА ПОСМОТРИ В МОЕ ЗЕРКАЛО».

Интересно, какое именно зеркало и что обнаружил там Шерлок? Может, не деньги, а записку от мамы со словами сожаления, прощания, заботы или...

Я воздержалась от слова «любви». Нет, маму волновали более важные вопросы. Она была человеком со стержнем, умным и решительным. Суфражисткой, неустанно бьющейся за права прекрасного пола. Свободомыслящей. Художницей. Притом художницей замечательной, если судить по любовно — или, скорее, изящно — украшенной роскошными цветами брошюрке.

От восхищения маминым талантом я незаметно переключилась на надписи, оставленные Шерлоком. Они были совсем бледными, так что их можно было легко стереть и вернуть книжке первоначальный вид. Но мне, как ни странно, хотелось их сохранить. Мне хотелось оставить при себе частичку не только матери с ее великолепными рисунками, но и брата с его мелким, аккуратным почерком.

Почерк многое говорит о характере, выставляя напоказ как очевидное, так и неявное. Я представляла Шерлока великим детективом, властным и надменным, но его почерк был куда мельче, чем у мамы. Значит, он сам не так уж высоко себя оценивал. Вполне возможно, что мой брат так же не уверен в себе, как и я.

Однако при этом спокойный и последовательный. Завитушки на буквах показывали творческий дух матери, ее стремления, идеализм, ее мечты. В простых, непримечательных буквах, выведенных Шерлоком, не мечты читались — лишь блеклый реализм и взгляд ученого.

Впрочем, они могли выглядеть иначе, более живо и душевно, в иных обстоятельствах; к примеру, в личных письмах к другу. Ведь часто такое бывает, что один человек пишет по-разному. Взять вот Сесилию.

Пример, пожалуй, не самый лучший. У нее два совершенно разных почерка. Скромные, правильные, элегантные заметки и письма — против крупных, детских, кривых записей с наклоном...

Влево.

Я приоткрыла глаза и сонным взглядом уставилась на слабый огонь в камине. Мне вспомнилось бюро достопочтенной Сесилии. Казалось, волшебный фонарь проецировал передо мной четкую картинку: нефритовые письменные принадлежности юной леди. Поставленные слева.

И верная горничная, передвигающая чернильницу, ручку и все остальное вправо.

Меня поразило это внезапное открытие, и сон как рукой сняло. Я резко выпрямилась и повернулась к своему туалетному столику.

Простенькие щетка и расческа, баночка с кремом для рук и другие предметы ухода были, разумеется, сдвинуты на правую сторону — ведь я правша.

А как все это стояло на отделанном серебром комоде достопочтенной Сесилии?

— Вот это да! — ошарашенно прошептала я.

Глава одиннадцатая

— Горячая вода, мисс Месхол!

Бодрый крик хозяйки вырвал меня из пучин и без того короткого сна, и я жалобно замычала. Радость от победы над Шерлоком растворилась без следа, уступив место страху перед возможными последствиями.

— Мисс Месхол, вы проснулись?

Хорошо, что глухая старушка не услышала моего грубого ответа.

Мне совсем не хотелось вставать и идти на работу. И конечно, я могла бы остаться в кровати, поскольку доктор Рагостин делал мисс Месхол очень много поблажек, но это вызвало бы удивление и любопытство моей хозяйки.

— Мисс Месхол!

Миссис Таппер постучала в дверь.

— Да что ж такое! — пробормотала я себе под нос. — Я проснулась!

— А? Вы встали?

— Да! Спасибо! Миссис Таппер!

Я даже не удивилась, когда она подала мне на завтрак кровяную колбасу. Я всей душой ненавижу кровяную колбасу. Утро не задалось с самого начала, и на работу мисс Месхол пришла в отвратительном настроении.

Вчера (наверное, к счастью) у меня не было времени подумать о Шерлоке, и я только сейчас осознала, какую опасность он для меня представляет и как много знает.

Судя по его посланию «ЛИАНА ВСТРЕЧАЕМСЯ НА СТУПЕНЬКАХ БРИТАНСКОГО МУЗЕЯ», он понял, каким именем я прикрываюсь.

Если верить доктору Ватсону, мои братья знали, что я не бедствую.

Шерлок знал о моей тайной переписке с матерью и всю ее расшифровал.

Мало того — в любую минуту он может узнать еще больше от своего лучшего друга. Вдруг Шерлок отбросит гордость и поделится своими тревогами с Ватсоном? Вдруг Ватсон признается, что ходил к доктору Рагостину? Один короткий разговор — и мисс Месхол окажется под пристальным вниманием детектива.

— Проклятье! — пробормотала я, заходя в свой кабинет. — Чтоб оно все пошло к чертям! Вдруг, вдруг... А вдруг вороны побелеют!

Дрожа от страха, я села у камина и постаралась взять себя в руки.

Потягивая утренний чай, прочла утренние газеты. В них, как всегда, писали о разных ужасах. Противники вакцинации в Ист-Энде угрожали участковой медсестре. На улице Холивелл арестовали деятельниц благотворительности за раздачу «порнографических материалов» по предупреждению беременности. Взрыв газа в доме в Найтсбридже забрал жизни трех слуг и потряс всю семью. По слухам, работники портов устраивали тайные встречи сомнительного характера. Сельское хозяйство чахло из-за импорта дешевой кукурузы из Америки. И так далее.

И ни слова от мамы.

Пропади оно все пропадом.

Я убедила себя, что дрожу исключительно от холода. В конце концов, огонь в камине почти потух. Я положила газеты на решетку, и меня обдало жаром. Усилием мысли я заставила себя отбросить тревоги и решительно направилась к письменному столу. Шерлок пусть идет к... к... к френологу, с мамой делать нечего, кроме как ждать, а научным искателем мне стать хочется, так что пора взяться за ум.

Я взяла пачку бумаги и поспешно вывела несколько набросков хорошенькой головки леди Сесилии. Потом украсила их разными шляпками — широкополой и изящной с красивой отделкой; шляпой без полей; соломенной; самым модным на данный момент фасоном: миниатюрной шляпкой с целым букетиком перьев; и простой шалью. Огонь в камине погас, и в комнате становилось все холоднее. Я дрожала, пальцы у меня закоченели и с трудом держали карандаш, но останавливаться я не собиралась. Дальше пошли изображения Сесилии с убранными в пучок волосами и вовсе без шляпы; с головой, обмотанной старой тряпкой; в чепце служанки; с волосами, убранными назад словно хвост вьюрка; в обвязанном вокруг головы шарфе и даже с вуалью. Довольная своей работой, я позвонила в колокольчик.

— Джодди, — попросила я мальчика, когда он бойко вбежал в кабинет, — разведи, пожалуйста, огонь в камине.

Он тут же поспешил выполнять задание. Я села в кресло и вытянула перед собой руки, наслаждаясь теплом. Рисунки остались на столе. Джодди пошел наполнять ведерко для угля. Сейчас он вернется и непременно их заметит.

Я наблюдала за ним краем глаза. Джодди замер, уставившись на разложенные по столу листы, и тут я уже не постеснялась подойти к нему и полюбопытствовать:

— Узнаешь ее?

Он кивнул, напрочь позабыв о хороших манерах. Я не стала его за это корить:

— Когда ты ее видел?

— Точно не скажу, мисс Месхол.

— В прошлом году?

— Нет! Неделю-две назад.

— На углу. С корзинкой.

— Да.

— Что на ней было надето?

Он показал на тот рисунок, где голова леди Сесилии была обмотана старой тряпкой.

— О, — только и сказала я, и все остальные вопросы вылетели у меня из головы. Я вдруг почувствовала ужасную слабость.

Видите ли, головной убор показывает положение человека в обществе. Это нечто вроде таблички на музейном экспонате.

И на табличке достопочтенной Сесилии в данном случае значилось «безнадежно бедна».

Моя теория о том, что она решила, как и я, помогать бедноте Лондона, пошла прахом.

Дело обстояло совсем иначе: леди Сесилия присоединилась к тем, кто жил в нищете.

Несколько часов спустя «миссис Рагостин», облаченная в дорогое, но скромное шерстяное платье для визитов цвета берлинской лазури и доломан в индийский огурец, подошла к внушительному особняку сэра Юстаса Алистера, баронета.

Я не спешила стучать в дверь и задержалась на тротуаре, чтобы изучить планировку здания. За городом поместья строились вширь, а в Лондоне ввысь, по необходимости. Кухня располагалась в подвале, над ней столовая (еду подавали через кухонный лифт), еще выше — гостиная (как можно дальше от шума и грязи улиц), на третьем этаже — спальни, на четвертом — детская и классная комната, потом идут помещения для слуг и, наконец, чердак.

Я уже знала, что спальня достопочтенной Сесилии находится на четвертом этаже, прямо под помещениями для слуг.

Прикинув расстояние от ее комнат до земли, я покачала головой. Вовремя вспомнив, что привычный широкий шаг не подобает леди и надо идти мелкими шажками, я засеменила к другой стороне дома — возможно, там дела обстояли чуть лучше?

Ничего подобного. А когда я подняла глаза на окна леди Сесилии, на меня уставились удивленные слуги, которые трудились за домом.

— Ты! — властно окликнула я поваренка, который сгибался под весом помойных ведер. — Подойди сюда.

Он, само собой, тут же подчинился, хоть и не знал, кто я такая — главное, что манеры и одежда показывали мою принадлежность к правящему классу.

Когда он подошел чуть ближе, я шепотом спросила:

— Где хранится лестница, по которой спустилась достопочтенная Сесилия?

Очевидно, она должна быть где-то на территории поместья. Никто не смог бы пронести ее по улицам Лондона незамеченным.

Мальчик потерял дар речи от столь наглого вопроса по запретной теме и молча показал пальцем на каретник, настолько большой, что в нем могло бы поселиться сразу несколько бедных семей.

В каретном дворе трое конюхов полировали симпатичное ландо. Завидев меня, они замерли, разинув рты.

Я подплыла к ним и приказала:

— Покажите мне ту лестницу.

Один из них, очевидно наименее потрясенный моей наглостью, подвел меня к каретнику и показал на лежащую на крыше лестницу.

Крепкую, деревянную.

Разделенную на четыре секции.

Поднять любую из них мне было бы не под силу, а уж снять с крыши без посторонней помощи тем более.

А ведь все четыре части следовало скрепить между собой и поднять, чтобы прислонить к подоконнику леди Сесилии.

— Благодарю, — коротко бросила я и ушла, ничего не объяснив. Мысли у меня спутались в клубок.

Мне пришлось остановиться, перевести дыхание и вспомнить мамино лицо, чтобы успокоиться. Я подошла к парадному входу и постучала. «Будь скромной, — напомнила я себе, когда дверь открыл хмурый дворецкий. — Юная супруга доктора Рагостина застенчивая домоседка, ужасно наивная».

В свою наивность на тот момент я уже вполне верила.

На этот раз леди Теодора встретила меня на площадке громадной лестницы и провела в гостиную, где приняла по всем правилам, поэтому мне было немного неудобно делиться с ней своими спутанными и непоследовательными умозаключениями. Кроме того, я робела перед ее роскошным платьем из трех видов ткани: лиф из черной тафты, шлейф на изящной фиолетовой юбке из бархата и нижняя юбка из серого шелка. Этот наряд вместе с тяжелым ожерельем из поблескивающих черных камней оттенял бледное красивое лицо хозяйки. А цвет ее великолепных одежд наталкивал меня на мысль, что леди Теодора уже оплакивала свою дочь, как будто та покинула бренный мир какое-то время назад.

Леди Теодора приветствовала меня с гордо поднятой головой и холодным выражением лица, но я заметила, что за последние дни она заметно похудела.

Поспешно сократив расстояние между нами, вместо обычных любезностей я выпалила:

— Не теряйте надежды, миледи!

Она было нахмурилась, но ее маска быстро растаяла, как лед на ручье в половодье.

— О, миссис Рагостин! — Леди Теодора обмякла и взяла меня за руки. Мы сели на кушетку рядом друг с другом так, что наши колени почти соприкасались. — О, милая моя миссис Рагостин, я знаю, что должна надеяться на лучшее — но разве это возможно, когда о моей дочке не появляется никаких новостей?! — Она подалась ко мне, дрожа от волнения. — Доктор Рагостин нашел хоть одну зацепку, хоть какой-то след моей несчастной, пропавшей Сесилии?

— Есть определенные предположения, — уклончиво ответила я.

- О!

Рука леди Теодоры метнулась к закованному в ожерелье горлу; в дополнение к роскошному платью бедняжка надела тугой корсет, и каждый вдох давался ей с трудом. Корсет был так жестоко затянут, что мешал нашему разговору, и я боялась, как бы леди Теодора не упала без чувств.

— Доктор Рагостин снова попросил меня поговорить с вами, — прошептала я, — поскольку вопрос крайне деликатный.

— Конечно-конечно. Я в растрепанных чувствах... Признаюсь, начала бояться, что...

— Уверяю вас, доктор Рагостин внимательно рассмотрел ваше дело.

— Разумеется.

— Он поручил мне кое-что у вас спросить.

— Что угодно! — Леди Теодора снова схватила меня за руки.

Я сделала глубокий вдох, что мне вполне позволял сделать мой корсет, зашнурованный не слишком туго и лишь поддерживающий подкладки на грудь и бедра. И спросила:

— Достопочтенная Сесилия была левшой?

Казалось бы, вопрос совершенно невинный. Но не для аристократии.

— Однозначно нет! — Леди Теодора отняла руки. — Как... Да я никогда... Чтобы дочь баронета была левшой?!

Я ожидала такой реакции и соответствующе к ней подготовилась. И, не обращая внимания на возмущение леди Теодоры, ласково прошептала:

— Не сейчас, разумеется, миледи. — Это была ложь; леди Сесилия явно пользовалась левой рукой в своих комнатах, пока никто не видел. — Но в раннем детстве? Ведь нельзя ожидать от ребенка соблюдения норм приличия, согласны? Возможно, в первые годы жизни она...

Леди Теодора отвела взгляд и посмотрела на бархатистый ковер с цветочным узором:

— Пожалуй, ее няня могла упоминать о чем- то подобном.

— А гувернантка ничего не говорила?

— Что ж, я... сразу и не вспомню... Если леди Сесилия и была левшой, мы ее уже переучили, не сомневайтесь.

Это было серьезное признание, и от него у меня мурашки пробежали по коже — но не по той причине, которую могла бы предположить леди Теодора. Само собой, я разделила бы ее мнение, если бы не мое необычное воспитание: моя мать считала, что все должно проходить естественно, что ребенок должен развиваться сам, что человеку нужна свобода. А каково было леди Сесилии? Ее били по пальцам, когда она бралась за что-нибудь «неправильной» рукой, игрушки отбирали и перекладывали из левой руки в правую, и, конечно, девочку непрерывно отчитывали. А когда она училась писать, ей, вероятно, привязывали левую руку за спиной. Вполне возможно, что у нее почти всегда была содрана кожа на левой руке, потому что ее лупили ремешком по ладони.

Помимо всех этих запретов и мучений достопочтенная Сесилия перенесла жестокое превращение в «украшение высшего общества». Ее заставляли ходить с книгой на голове, чтобы выправить осанку. Учили вышивке — правой рукой, и «всем видам рукоделия» — тоже правой рукой, и рисованию мутных пастельных картин конфетных оттенков.

Но не левой ли рукой леди Сесилия заносила свои мрачные мысли в дневник? Не левой ли рукой писала сильные, выразительные картины углем?

В беспечные дни свободы в Фернделл-холле (казалось, с тех пор прошла целая вечность, хотя на самом деле меньше года) нам с мамой довелось прочитать новый «бульварный роман» под названием «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», и он напомнил маме об одном исследовании, которое незадолго до этого начали проводить в Германии: психиатры намеревались подробнее изучить такие понятия, как «идея фикс», «раздвоение личности», и так далее. Чтобы дать мне общее представление о «раздвоении личности», она взяла снимок и сложила вдвое, разделив пополам лицо, а затем прислонила каждую половину по очереди к зеркалу. Получилось два новых лица; в них узнавался человек с фотографии, но различия поражали.

Возможно ли, что леди Сесилия становилась совершенно иным человеком, когда использовала вместо правой руки левую? Возможно ли, что у нее было раздвоение личности?

Глава двенадцатая

Остаток дня прошел как в тумане.

Как можно было быть такой глупой?! И наивно полагать, что достопочтенная Сесилия поступила бы так же, как я, и постаралась бы помочь лондонской бедноте?!

Необоснованное предположение.

Что она сбежала бы из дома?!

Необоснованное предположение.

Самостоятельно подняла бы огромную, тяжелую лестницу?!

Чушь!

Лестница... Нет, какая же я все-таки недалекая! Первым делом следовало взглянуть на лестницу. В гардеробе леди Сесилии висели миниатюрные платья; она была куда более изящной и низкой, чем я. Только безумный поверит в то, что эта хрупкая девочка сама сняла с крыши лестницу и приставила к окну! Да у меня самой ничего бы не вышло, как бы сильно мне того ни хотелось.

А леди Сесилии, возможно, и не хотелось.

Не было причин приписывать ей мой образ мыслей.

Я была слепа.

И еще смею называть себя искательницей! Нет, для этого звания я недостаточно хороша. Надо, как говорится, собраться с мыслями. Проанализировать факты с точки зрения логики. Разложить все по полочкам.

Вернувшись вечером домой, где никто не мог мне помешать, я села в кресло, положила себе на колени переносной столик и поставила на него две свечи с твердым намерением применить научный метод на бумаге.

Итак. По какой причине могла исчезнуть достопочтенная Сесилия? Мне в голову пришло всего три:

Она тайно вышла замуж

Она сбежала из дома

Ее похитили

В пользу первого я написала:

Лестница у окна

Тайная переписка с Александром Финчем

Тайные встречи с ним же

Против:

Ни одного упоминания в дневниках, страстных чувствах к кому бы то ни было

Достопочтенная Сесилия использовала только серый сургуч

В кровати явно спали — почему?

Из гардероба не пропал ни один наряд

С подозреваемым ее не нашли

Александр Финч вряд ли мог вызвать любовный интерес

Последний пункт был скорее не логическим выводом, а субъективным мнением, но все же я его оставила.

В пользу того, что она сбежала из дома:

Острое отношение к реформам и общественным проблемам, источник: дневники

Две личности, уголь против пастели

Сломанные пастельные карандаши

Вывод: ей хотелось уничтожить эту конкретную личность

Против:

Кто ей помог? Сама она бы не приставила лестницу к окну

Зачем потребовалась лестница?

Леди Сесилия могла выйти через дверь

Как получилось, что той ночью в кровати спали?

Во что она оделась?

Хм-м.

Умнее я себя не почувствовала. Оставалось расписать третью возможность.

В пользу того, что ее похитили:

Лестница у окна: иначе в комнату было бы не попасть

Ночью в кровати кто-то спал; вероятно, сон леди прервали?

Платья не пропали — ее выкрали в ночной сорочке

Я поежилась при мысли, что некий злодей похитил леди Сесилию посреди ночи из ее собственной постели. Это ужас. И, если подумать, вполне вероятно; эта теория кажется более правдоподобной, чем первые две. Впрочем, и здесь есть аргументы против:

Почему она не закричала? Или ее никто не услышал — почему?

Как ее спустили вниз по лестнице?

Почему именно она, и кто преступник?

Почему не потребовали выкупа?

Касательно первого аргумента: похититель, или похитители, могли воспользоваться хлороформом или иным другим методом, чтобы заставить девушку потерять сознание. По поводу выкупа и выбора жертвы можно сказать, что леди Сесилию — это лишь предположение — забрали с куда более жестокими намерениями, о которых мне не хотелось и думать — тем более что я мало что знала о «торговле белыми рабынями». И выглядело это предположение довольно натянуто.

Сложнее всего было объяснить, как ее спустили вниз по длинной лестнице при том, что она была без сознания? Я слышала, что пожарные перекидывают людей через плечо и спускаются с ними по приставной лестнице, — но с первого этажа, а не с четвертого. Это не под силу даже самому сильному мужчине. Слишком рискованно. И даже не безрассудно, а просто глупо. Может, преступник все же воспользовался обычной лестницей в доме?

Но улики говорили об обратном. Окна на первом этаже были закрыты, и следов взлома не обнаружили.

Мог ли он спустить ее по веревке? Учитывал, что ему мешала лестница?

И он должен был стоять у окна этажом ниже?

Нет, маловероятно. Тем более что под окном спальни достопочтенной Сесилии располагались лестница в подвал и бочка для дождевой воды.

Тогда похитителей должно было быть двое: один отодвинул лестницу, второй спустил жертву по веревке, потом первый вернул лестницу на место, и его подельник спустился. И они унесли беспомощную девушку.

Полная чушь. Они? Кто «они»? К тому же такие сложные махинации непременно привлекли бы внимание констебля, который регулярно обходит этот приличный район.

Тоже мне, логический подход! Он привел меня к самым немыслимым выводам. Все три варианта — она тайно вышла замуж; она сбежала из дома; ее похитили — казались одинаково нелепыми.

Я ничего не понимала. Я дура, а не искательница.

Бросив бумаги в огонь, я вскочила на ноги и вытащила из-под матраса черный балахон. Ощущение несостоятельности пересилило страх перед загадочным убийцей с петлей.

Ночью, когда миссис Таппер ушла спать к себе в комнату, на улицу выскользнула сестра милосердия в черном с опущенной на лицо вуалью.

Знаменитый лондонский туман, который часто сравнивают с гороховым супом, был таким густым, что мой фонарь походил на парящее в воздухе привидение, теряющееся во мраке. В такие ночи, а порой и дни казалось, будто продираешься через желтовато-коричневый бульон из сажи. Кебменам приходилось спускаться и вести лошадей, чтобы те не потерялись в окружающей мути, а лодочники оступались на причале и тонули в Темзе.

Обычным пешеходам тоже грозила опасность. Прямо сейчас в шести шагах от меня мог стоять головорез, и я бы его не заметила. Или душитель...

Я поежилась, но не от холода, а от жутких воспоминаний о холодной веревке, стягивающей, сдавливающей, о заволакивающей глаза темноте, о пьянице, приподнявшем мою вуаль, о позорном побеге. Эта кошмарная ночь не отпускала меня, и особенно я терзалась из-за орудия убийства, удавки из деревяшки, белого шнура и, что самое отвратительное, шнура от корсета.

Нет, лучше об этом не думать. Меня окружали тени лондонской ночи, и мне следовало быть настороже, а не блуждать в черных мыслях. Я пошла дальше, оглядываясь по сторонам. Вот только сегодня я не выискивала нуждающихся в помощи бедняков, а шла в конкретное место в надежде избавиться от мрачного предчувствия. Правда, большинство жителей столицы погибали не от насилия, а от болезней. От того, что вдыхали грязный лондонский воздух, от которого чернели глаза и ноздри. Я выросла за городом, на свежем воздухе, и эта грязь была мне не страшна — но как же те, кто вырос, вдыхая сажу, кто жил и умирал на закоптелых улицах? Лондонские нищие быстро чахли и умирали.

Неудивительно, что они искали утешения в бутылке.

Они собирались вместе, чтобы пережить ночь, и добывали бутылку джина, которую передавали по кругу в тщетной попытке согреться. Днем они не доверяли чужакам, а ночью алкоголь развязывал им языки. Вероятно, это объясняло неожиданную картину, которая предстала передо мной в эту вылазку.

Я спешила к работному дому, где на каменных ступеньках сидели несчастные старушки, дремалы. Обычно полицейские прогоняли нищих от крыльца, но дремалам, по давно сложившейся традиции, позволялось там ютиться.

Бедняжки, наверное, жгли уличный мусор, если у них вообще был костер...

Я завернула за угол и остановилась в изумлении. На каменной ступеньке работного дома стоял металлический таз, в котором горело бодрое, яркое пламя. Сегодня в моей жестянке с парафином не было надобности.

И старушки не тряслись от стужи и не ютились под одеялами, которые я для них сшила, а грелись у огня, широко улыбаясь.

Они были не одни.

С ними на крыльце сидел старик, скрюченный и сгорбленный, седовласый, с грязной бородой и в грязной поношенной одежде. Беднее не бывает. Однако где-то он раздобыл необычный «очаг» и топливо, а также бутылку джина. И по какой-то неизвестной мне причине принес это все именно сюда.

Рядом с ним я заметила полуголую дремалу, больную стригущим лишаем, накрытую плащом, который два дня назад подарила ей Лиана Месхол.

Который до этого принадлежал продавщице перочисток.

— Сестра! — окликнула она меня, когда я подошла к работному дому. Голос у нее был бодрым, но язык заплетался от алкоголя. — Сестра, хлебни с нами джину!

Отвечать не было смысла: сестра в черном никогда не разговаривала. Как и не было смысла хоть малейшим жестом отвергать их гостеприимство: дремалы хорошо меня знали. Я молча начала раздавать хлеб, и они брали его с радостью, но не тянулись к нему так отчаянно, как обычно.

— ...овдовела. Шила, покуда глаза подводить не начали, — бормотала несчастная в плаще: видимо, старик попросил ее рассказать о себе. Из-за «немоты» я не могла принять участие в разговоре, но слушала с огромным любопытством, конечно не подавая виду. — После того пробовала толкать юношам цветы у театра, да в дождь за букетиками никто не подходил. А я все равно стояла, кашлять начала, потом все по наклонной покатилось, из комнаты выгнали, и в первую же ночь в ночлежке какой-то черт бессердечный украл все монетки, какие у меня остались, и всю одежду: сапожки, платье, фартук... В общем, все, кроме сорочки, в которой я спала. Я всем плакалась, но без толку. И вот я брожу по улице, холодная, голодная, и работы не найти без платья-то приличного. Нет, — добавила она, когда старик предложил ей выпить еще глоток джина. — Еще чуток — и я двух шагов пройти не смогу, как упаду, а я и так часто падаю.

Действительно, я не раз замечала, как дрема- лы падали, когда пытались идти, а не ползти — настолько они были слабы.

— Боже упаси, чтоб мою малышку Лиану постигла такая судьба, — ответил седобородый.

Лиану?!

Я и так притворялась, что не слушаю, поэтому не выдала своего удивления. Может, слегка вздрогнула, но в ночи, озаряемой лишь светом огня, мерцающего в металлическом тазу, это вряд ли кто-то заметил.

К тому же потрепанный сгорбленный старик смотрел не на меня, а на дремалу в плаще.

— Моя внучка, — продолжил он. — Четырнадцать лет она уже мается на этой грешной земле, неделю или вроде того назад пошла продавать перочистки и другие мелочи...

Сердце у меня забилось быстрее.

— ...и плакала так горько, говорят, от своего несчастья...

У меня сдавило грудь.

— ...и мы о ней уж больше не слыхали.

Мне захотелось убежать.

Но я не должна была показывать свой страх и потому не ушла, а, наоборот, стала подходить ближе к незнакомцу.

Незнакомцу?

В каком-то смысле да.

— На ней был плащ, вот почти такой же, — говорил старик, кивая на плащ нищенки. У него был безупречный говор низшего слоя. — Можно узнать, где ты его... — Он не успел договорить: я пихнула ему под нос пирог с мясом. Он повернулся ко мне, и я увидела его чумазое лицо, грязные кепку и бороду и умные серые глаза. — Надо же, спасибо.

Я горячо убеждала себя, что он видит перед собой лишь черный, почти бесформенный силуэт в балахоне и вуали, едва различимый в ночи.

— Ты ж по этим местам много бродишь, сестра? — спросил он. — Извини, ты не встречала случаем девочку, худенькую, как тростиночка, по имени Лиана?

Я протянула ему кусок сыра.

— Она высокая для своего возраста, — продолжал он. — Но если ее накормить фасолью, она будет походить на твои четки, сестра, такая она щупленькая.

— Сестра улиц ничего не ответит, — сказала одна из дремал. — Она никогда словечка не проронит.

— Прошу прощения. — В его диалекте кокни проскользнула джентльменская нотка. — Спасибо за еду, сестра.

Он даже не подозревал, насколько он прав, не знал, что я на самом деле его сестра.

Ведь это был мой брат Шерлок.

Глава тринадцатая

На следующее утро Лиана Месхол впервые со своего визита на Бейкер-стрит пришла на работу, не трясясь от страха. Ей больше не о чем было тревожиться, ведь Шерлок Холмс искал не ее, а несчастную продавщицу с корзинкой и в плаще.

Но в то же время я чувствовала себя удивительно паршиво, поскольку заметила, как дрогнул голос Шерлока, когда он говорил о худой девочке, рыдающей от горя, причем это точно была не искусная актерская игра.

Он же понимал, что я не живу в бедности. Он же знал, что мать оставила мне деньги.

Впрочем, миссис Хадсон наверняка рассказала ему, как я горько плакала у нее на крыльце.

Пропади оно все пропадом. Я так стремилась вернуть свою брошюрку, что не подумала о том, как это будет выглядеть в глазах Шерлока. Как, ну как мне убедить брата, что со мной все в порядке?!

Вот какие противоречивые мысли занимали меня, когда я подходила к конторе доктора Лесли Т. Рагостина, научного искателя.

— Доброе утро, миледи! — бодро крикнул Джодди, стоило мне переступить порог, и забрал мое ольстерское пальто.

— Джодди, — с раздражением сказала я, — ты не думал, что другие служащие могут начать называть тебя каким-нибудь дурацким именем вроде Джеймса, Сесиля или Алджернона просто потому, что им так нравится?

— Э-э... нет, миледи! То есть нет, мисс Мес- хол.

— Вот видишь, Джодди. Я предпочитаю, чтобы ко мне обращались «мисс Месхол». А теперь принеси мне, пожалуйста, утренние газеты и чай.

Газеты меня не порадовали: от мамы так и не пришло весточки. Что ж, через день-другой...

Но мне ужасно хотелось посоветоваться с ней по поводу Шерлока. Как обойтись без ее мудрого совета? Отправить брату письмо? Но он был слишком умен и нашел бы меня по конверту.

Поместить в газете объявление, написанное тем же шифром?

Это значило предать наши семейные трудности огласке. Я и так задела гордость Шерлока и не хотела растоптать ее в пыль. Тем более что Майкрофт — холодный, как остывший пирог с почками, он меня ни капли не тревожил — тоже увидит и прочтет мое послание, и сложно представить, что за хаос тогда начнется...

Я не знала, как быть.

За свой рабочий стол я села в дурном расположении духа и, просмотрев скудную корреспонденцию доктора Рагостина, набросала на оборотной стороне одной из бумаг карикатуру на своего брата в тряпичной кепке и с выбившейся прядью. Настроение у меня тут же поднялось. Меня всегда тянуло рисовать, когда я сердилась или грустила. Выложив на стол стопку бумаги, я взялась за дело. Снова Шерлок, потом Майкрофт, мама и так далее. В основном это были портреты. Девочка в обносках, подметающая улицу. Дремалы на ступеньках работного дома. Леди Теодора в черных украшениях. А потом — как-то совершенно ненамеренно — лицо Александра Финча.

У которого почему-то получилась омерзительная усмешка.

Как так вышло?

Я откинулась на спинку стула, закрыла глаза и попыталась восстановить в памяти свое посещение универмага «Эбенезер Финч и сын». В голове всплыли фразы:

Чего еще ожидать от безумного анархиста?

Она читала «Капитал», и мы с ней обсуждали эксплуатацию рабочей силы.

Она хотела, чтобы я показал ей пролетариат. Но подозреваю, что она вышла из дома прямо через парадную дверь и сама приставила лестницу к окну.

Интересно, Финч-старший просто выругался в пылу недовольства или всерьез считал сына анархистом?

Я слышала, что «анархистов» обвиняли в закладывании динамита на станции Виктория, нападении на контору «Таймс» и попытке подорвать лондонский Тауэр, но, если не считать этих новостей, я ничего не знала об убийцах и их загадочных обществах. Кажется, они были чем-то схожи с марксистами?

И при этом Александр Финч заставил меня поверить, что достопочтенная Сесилия — марксистка?

Почему же об этом ничего не упоминалось в ее дневниках?

Он настаивал на том, что достопочтенная Сесилия сама приставила лестницу к окну. Но если они были знакомы, он должен был понимать, что девушка с такой хрупкой фигуркой на это не способна.

Леди Сесилия встретила Александра Финча. Леди Сесилия вступила в переписку с Александром Финчем. Леди Сесилия гуляла по Лондону с Александром Финчем. И пропала.

Нет, это не может быть совпадением.

Впрочем, полицейские ничего на него не нашли, а они неотрывно за ним следили...

По крайней мере, он так сказал.

Как глупо было с моей стороны поверить в его уверения — и слова леди Теодоры, — что полиция не спускает с него глаз!

Много ли я знала об Александре Финче?

Почти ничего.

Я встала из-за стола с твердым намерением нанести ему еще один визит.

Однако в этот раз в универмаг поехала не Лиана Месхол, а миссис Рагостин. А может, и не совсем она. Сегодня я оделась в роскошное платье из атласа и вельвета и не собиралась скромничать и запинаться. Александр Финч назвал меня «миледи» — что ж, пожалуйста, я приду в образе леди. Или, по крайней мере, аристократки. Посмотрим, как ему это понравится. Я заплатила шесть пенсов за милю и отправилась в лавку «Эбенезер Финч и сын» в экипаже. Открытом, несмотря на мороз: мне хотелось хорошенько рассмотреть фасад универмага.

Плотнее закутавшись в меховое манто, я посмотрела на магазин Финча. Кеб уже остановился, но я не спешила выходить. Меня интересовал не сверкающий медный фасад, не газовые лампы и чистые стекла, а верхние этажи здания, где обитали служащие. Слуховые окна. Конек крыши. Дренажные трубы.

Они почти соприкасались со слуховыми окнами, коньками и трубами соседних домов.

А на другой стороне улицы стоял констебль в форме и неотрывно глядел на главный вход — не появится ли из него Александр Финч?

Смешно.

Я вышла из кеба и махнула рукой, чтобы он уезжал. Не вынимая рук в шелковых перчатках из меховой муфточки, я вошла в универмаг. На голове у меня красовалась огромная шляпа с перьями, а юбка торжественно волочилась за мной по земле.

— Я желаю говорить с мастером Александром Финчем, — потребовала я у первого же попавшегося мне продавца.

Худой веснушчатый юноша еле подобрал слова для ответа:

— Александр Финч... Э-э... боюсь, его сейчас нет... э-э... миледи...

Я вскинула брови от праведного гнева и неподдельного изумления: неужели он боялся Финча-младшего больше, чем меня?!

И та тощая девчушка сразу убежала по приказу Александра Финча.

Кстати, если подумать — почему он решил поговорить со мной именно за обувным прилавком, а не остановился, скажем, у перчаток?

Наверное, ему нравилась обувь. Особенно на шнуровке. Нравилось туго затягивать ленты. Да, он буквально задушил...

По коже у меня пробежали мурашки, и тело среагировало быстрее разума. Ноги подкосились, и я слегка покачнулась. До меня как будто издалека донесся встревоженный голос продавца:

— Миледи?

Мне вспомнилось, как зеваки окружили меня, бездыханную после нападения душителя, как я постепенно пришла в сознание. В памяти всплыли ужас, туман, их размытые лица, пьяница, приподнимающий мою вуаль.

Я наконец поняла, где видела Александра Финча.

— Кто-нибудь, помогите! Она сейчас упадет в обморок! — закричал веснушчатый продавец.

Он подал мне отличную идею. В конце концов, мои намерения только что круто изменились: я страстно желала любым способом избежать встречи с Александром Финчем. Нельзя, чтобы он увидел мое лицо. Мне еще не приходилось притворяться, будто я теряю сознание, — но что тут сложного? Я закатила глаза, опустила веки и начала медленно отклоняться назад.

— Так, держи ее! — Другой служащий, говоривший на диалекте кокни, подбежал к нам и подхватил меня под локоть.

Веснушчатый взял меня под другую руку. Я обмякла и позволила им провести меня через двери в какую-то дальнюю комнатку.

— Ложь на скамью, — прозвучал женский голос. — Кто она такая?

— Черт знает. Пришла к мастеру Александру...

— Ох ты! Надо бы ее предупредить...

Я почувствовала, как меня бережно кладут на твердую скамейку. Кто-то начал расстегивать мой высокий воротник. Я приоткрыла глаза и взглянула из-под ресниц на служанку средних лет. Скамейка с высокой спинкой стояла напротив камина, и я не могла разглядеть все помещение, но по грубой мебели догадалась: меня отнесли в комнату, где служащие обедали и ужинали.

— Зачем она его искала? — спросил мужской голос.

— Как знать? Очень сердитая была.

— А ты глянь, какие на ней тряпки хорошие. Может, она это... жена главы верфи? Или хозяина фабрики? Пришла мозги ему на место поставить, чтобы больше не устраивал там черт знает что?

— Я всегда говорила, что этот народ с фабрик больно суровый, особливо девочки со спичками, — сказала служанка, расстегивая рукава моего платья. Очевидно, она держалась наравне со служащими и свободно высказывала свое мнение. — Ох уж эти мне их так называемые забастовки! Химикатов и видеть больше не хотят, упрямцы, и вкалывают уж не как раньше, а всего по четырнадцать часов в день...

— Да он больше не с девочками со спичками якшается, а с работниками порта и...

— ...не представляю, куда они девают столько свободного времени! Делают все, что им вздумается...

— ...и с подвозчиками и им подобными.

— ...доброе имя свое портят, выманивают из домов приличных служанок, и эта вот бедняжка в обморок падает не от хорошей жизни... Да где нюхательная соль, ради всего святого!

— Ой! Вот!

Я закрыла глаза. Мне к носу поднесли «лекарство», но я не пошевелилась; мне хотелось послушать еще. Хотя мое лицо, по крайней мере мне хотелось в это верить, ничего не выражало, в голове бушевал ураган, и мозг цеплялся за каждое слово, как ребенок за засахаренную сливу: якшался? Александр Финч? работники порта? девочки со спичками? забастовки? Кажется, Джодди что-то вспомнил, когда я предположила, что достопочтенная Сесилия продавала спички...

Снова прозвучал мужской голос:

— Подвозчики, как я слыхал, обычно без тараканов в голове, а вот в порту всем лишь бы бороться за «права рабочих», как они выражаются.

— Она все никак не оклемается, — встревоженно проговорила моя сиделка. — Несите ножницы, разрежу ленты на корсете.

О. О нет. Она не должна видеть мой корсет. Я приоткрыла глаза.

— Минутку, — крикнула добрая служанка.

В ту же секунду раздался знакомый рев:

— Что тут творится?! А ну за работу!

— Есть, мистер Финч.

— Есть, сэр.

— Леди потеряла сознание.

— Леди?! Какая леди?

Я тихонько застонала, переключая на себя внимание мистера Финча-старшего.

— Так пошлите за врачом! — рявкнул он. — А вы возвращайтесь за прилавки. Нечего слоняться без дела, когда леди плохо.

Дверь захлопнулась, заглушая жужжание голосов. Я открыла глаза, улыбнулась служанке, заверила ее, что мне намного лучше, поблагодарила, но в голове у меня крутилась лишь одна мысль. «Слоняться без дела...» Правда ли Александр Финч слонялся по улице без дела и тем вечером лишь случайно наткнулся на меня, полумертвую — распластавшуюся по земле?

Всего через несколько дней после того, как исчезла леди Сесилия...

Когда полицейские якобы неотрывно за ним следили?

С каждым вопросом у меня все сильнее кружилась голова и меня начинало подташнивать, но я выдавила улыбку, поднялась и вышла из универмага. Меня ждали срочные дела.

Глава четырнадцатая

Я вернулась к универмагу «Эбенезер Финч и сын» незадолго до того, как тусклый день сменился еще более тусклой ночью. Чтобы не утомлять любезного читателя, я опущу подробное описание того, как переоделась в Лиану Месхол в бюро доктора Рагостина и как чуть не столкнулась с миссис Таппер, когда выходила из дома в образе сестры; балахон привлекал ко мне внимание, но зато скрывал лицо. Выходя со станции Сент-Панкрас, я почувствовала на себе любопытные взгляды прохожих. В этой части Лондона меня еще не знали. Сестре улиц не было нужды никому помогать в этом благополучном районе.

И меня привела сюда не благотворительность. Я пришла с пустыми руками. Если не считать спрятанного на груди кинжала, над которым я держала пальцы словно в молитве.

Я и близко не собиралась подходить к роскошному фасаду универмага. Вместо этого я обошла соблазнительное заведение сбоку и через лабиринт стойл, в которых держали лошадей и коров, вышла к голубятне. Оттуда я в очередной раз осмотрела окна, черепичную крышу и водосточные трубы. Никогда прежде я с таким интересом не изучала архитектуру. В данный момент меня занимал вопрос, насколько удобно карабкаться по всем этим выступам. Через какое-то время я определилась с маршрутом, который выбрала бы сама. Предположив, откуда спустится Александр Финч, я шагнула в тень конюшни и затаилась в ожидании.

Он появился до полного наступления темноты, как я и рассчитывала: ему ведь надо было видеть, куда ставить ногу или тянуться рукой. Он выполз на крышу словно огромная гусеница и стал перебираться с выступа на выступ на четвереньках, опустив голову, чтобы не попасться на глаза констеблю, который патрулировал улицу. Иногда он пропадал за дымовыми трубами, но быстро появлялся снова. Было видно, что для него это дело привычное. Он с легкостью перепрыгивал со здания на здание. А в конце ряда подполз к водосточному желобу, развернулся и соскользнул по водопроводной трубе на деревянную крышку бочки, а оттуда — на гравийную дорогу рядом с лавкой торговца свечами.

Он огляделся по сторонам, и я с трудом разобрала во мраке его бледное, похожее на маску лицо, наполовину скрытое очками. Вместо модного наряда на нем была грубая одежда рабочего из фланели и вельвета, а на голове темнела тряпичная кепка. Убедившись, что за ним никто не наблюдает — по крайней мере, он так думал, — Александр Финч пошел дальше по улице.

Я подождала, пока он отойдет подальше, и последовала за ним.

Здесь, на северо-западе Лондона, места были далеко не такие бедные, как в Ист-Энде: на углах не стояли ночные бабочки и водяные колонки, в домах у всех был водопровод, и народ наверняка был не лишен своих пороков, но особо модным и богатым не считался. Я плохо знала этот район, невыразительный, как лицо Александра Финча, с улицами не то чтобы пустынными, но и не кипящими жизнью. Мне редко приходилось сюда приезжать: к доктору Ватсону, в квартиру Шерлока и дважды в универмаг «Эбенезер Финч и сын». Всего четыре раза, не считая нынешнего. Так что неудивительно, что, следуя за Александром Финчем, я заблудилась.

Время от времени я чуть не теряла его из виду. К счастью, ночной туман сегодня был не таким густым, как обычно, но все же вокруг было очень темно. Мне доводилось видеть электрическое освещение на берегу Темзы — изумительное, оно словно превращало ночь в день. Дрожащие огни уличных фонарей, напротив, лишь тревожили ночь, а не прогоняли ее. Большую часть времени Александр Финч казался тенью в театре теней, как и другие прохожие; я отчетливо видела его, только когда он проходил прямо под фонарями.

Чтобы он в свою очередь не увидел меня, я шла посреди улицы, хотя это было очень рискованно. Это и днем опасно, а ночью, всей одетой в черное, — вдвойне. Даже при свете каретных фонарей возницы непременно сбили бы меня, если бы только я сама не увернулась, но под ногами хлюпала грязь, смешанная с подтаявшим льдом и лошадиным навозом, и передвигаться по ней было сложно. Несколько раз я чуть не упала, а один раз все-таки оступилась и перекатилась по холодному булыжнику, спасаясь от обитых железом копыт. Юбка и балахон промокли и испачкались. Я вовремя поднялась, чтобы увернуться от огромной кобылы клейдесдальской породы, которая скакала галопом, запряженная в телегу с древесиной.

Да, на дороге встречалось все больше повозок и телег; Александр Финч завел меня в какой-то район складов, судя по всему неподалеку от громадного рынка Ковент-Гардена. Куда, хотелось бы знать...

Тут он остановился у видавшей виды двери, над которой висела трудночитаемая табличка: тшшшшт шшшъ & жеж жшжжжж’жкя ж.

Судя по всему, это была дешевая ночлежка с рядами коек с блохами и клопами. Как раз в подобном месте бедная лысая дремала лишилась последних своих вещей и монет. И там же она могла заразиться стригущим лишаем.

Я догадывалась — хоть в это и сложно было поверить, — кого Финч-младший собирался там навестить.

Вместо того чтобы постучать в дверь, он зашел за угол и скрылся за дряхлым зданием.

Я закусила губу и застыла подобно черной, заляпанной грязью статуе — потому, признаюсь, что не знала, как быть дальше. Он бы непременно меня заметил, если бы я зашла в этот тесный закоулок. Но если за ним не последовать...

Нет, я должна.

Выругавшись, я неслышно зашагала по улице к ночлежке. Вдруг из-за угла, за которым до этого скрылся Александр Финч, вышел незнакомец с длинными черными волосами и похожей на лопату бородой. Его кожа казалась чересчур бледной, очков на нем не было, и, хоть он на меня и не смотрел, я в полной мере ощутила тяжесть его взгляда. Даже в ночи глаза незнакомца ярко горели почти серебряным пламенем. Я разинула рот, но мне хватило самоконтроля, чтобы не ахнуть от изумления.

Это был замаскированный Александр Финч. Я ни за что бы его не узнала, если бы не одежда: на нем были те же тряпичная кепка, фланелевая рубашка, вельветовая куртка и штаны.

Погруженный в свои мысли, Финч не заметил меня среди других прохожих. Он развернулся ко мне спиной и постучал в дверь ночлежки, а я тем временем отошла в укрытие, которое покинула всего несколько секунд назад.

Финч стучал, пока ему наконец не открыли. Тогда он спросил слащавым голосом:

— Миледи не желает подышать воздухом?

Девочка не ответила, только выскользнула на улицу будто испуганный зверек; да я и собаку не стала бы держать в такой дыре!

— Дай мне фонарь.

У нее был фонарь? Видимо, да. Она протянула его Александру Финчу, и тот чиркнул спичкой.

Достопочтенную Сесилию озарил слабый свет, и я опять чуть не вскрикнула. Если бы Финч не привел меня к ней, сложно было бы догадаться, что это именно она: и родная мать не узнала бы ее в бледной, осунувшейся девочке со спутанными грязными волосами, торчащими из-под повязанной на голове тряпки, с дрожащими плечами, прикрытыми одной лишь шалью, тонкой и потрескавшейся кожей, ступнями, обмотанными грязными лоскутами. Я смогла поверить своим глазам лишь потому, что десятки раз рисовала ее карандашные портреты.

Достопочтенная Сесилия — попрошайка с большой корзинкой.

Александр Финч отдал ей зажженный фонарь. Она что-то сказала, но так тихо, что я ничего не услышала.

— Сначала работа, потом еда, — довольно громко ответил он.

Она снова залепетала. Глаза у нее были большие и жалобные.

На этот раз он не ответил, только нетерпеливо вздохнул и поводил пальцами у нее перед губами, словно вливая какое-то лекарство. На его лице не дрогнул ни один мускул. Глаза горели ярким горячим пламенем. Он сделал несколько пассов руками у леди Сесилии над головой и над плечами. Я отказалась бы в это верить, если бы не увидела воочию: он обрел над нею власть, даже не касаясь ее. Из взгляда леди Сесилии словно высосали всю жизненную силу, всю тоску и надежду, и она стала похожа на фарфоровую куклу, голодную и потрепанную, под покрытым сажей стеклянным колпаком.

— Сначала работа, — повторил ее хозяин. — Еда потом.

Чернобородый негодяй развернулся и зашагал в сторону станции Паддингтон, даже не оглядываясь на леди Сесилию. Она семенила за ним с фонарем и корзинкой в руках словно собачка на поводке. Александр Финч был не таким уж и высоким, но сгорбленная девочка едва доставала ему до плеча.

Стараясь держаться на расстоянии, но все же шагая по тротуару, я следовала за ними, и меня одолевали одновременно страх, любопытство и возмущение. Я никак не могла понять, что происходит. И в то же время по телу у меня бегали мурашки и кожу покалывало от страстного желания сделать хоть что-нибудь, хоть как-то помочь, вмешаться... Но как? И от чего именно надо ее спасать?

Нет, пока я не разобралась в происходящем, мне оставалось только смотреть.

На углу напротив таверны под фонарем стояла суровая на вид компания. Александр Финч остановился с ними поздороваться. Все пожали друг другу руки и вытащили на свет какой-то деревянный ящик. Александр — или чернобородый самозванец, в котором было почти невозможно узнать Александра, — забрался на эту импровизированную трибуну и начал свою речь. Я стояла слишком далеко, и до меня доносились редкие обрывки про «давление капитализма», «империю, возведенную на спинах измученных тружеников», «права рабочих» и так далее. Очевидно, я стала свидетельницей того самого «внешнего влияния», о котором писали газеты, в действии. Как и сказали служащие универмага, Финч-младший вносил сумятицу в ряды рабочих, особенно подвозчиков и работников порта. Меня ни капли не удивляла осведомленность продавцов и слуг; они всегда все знали, но ни с кем не сплетничали, кроме как друг с другом.

Перед тем как забраться на ящик, Александр отдал леди Сесилии некий приказ, и она отошла к соседнему фонарю у стены здания. Неловкими, неестественными движениями она доставала из корзинки что-то маленькое и белое и выдавала каждому, кто останавливался послушать речь Финча.

Подумать только! Джодди ведь говорил, что в ее корзинке лежали «бумаги».

Но это были не газеты, а листовки. Листовки союза работников или подобной организации подстрекателей.

Вокруг чернобородого оратора собралось уже довольно много слушателей, правда женщин среди них я почти не заметила. Однако никто бы не удивился, если бы проходящая мимо сестра милосердия тоже остановилась его послушать, верно?

Я взвесила все «за» и «против» и решила рискнуть.

Стараясь не спешить, но ступать уверенно, я приблизилась к достопочтенной Сесилии.

— ...опиум для народа! — вещал бородатый Финч со своей «трибуны». — Это ясно по известной детской песенке английских аристократов: «Всех существ на свете создал Господь Бог. И лорд богатый в замке, и нищий без сапог, великие, ничтожные, все — Его творения, и всем, большим и малым, он дал свои владения»! Добрый господин — Бог — якобы постановил, что три четверти населения должны жить в бедности и работать до изнеможения, пока не сойдут с ума от голода и не исхудают до костей, а остальные — избранные — наслаждаться жизнью, пока слуги по пять раз на дню переодевают их в разные наряды!

Сложно было не восхититься его четкой и пылкой речью. Он был прекрасным оратором. И я не могла не согласиться со многим из того, о чем он говорил. Кто бы мог подумать, что этот человек способен на ужасные поступки, в которых я его подозревала?!

Однако можно говорить правду и при этом быть злодеем.

Я посмотрела на достопочтенную Сесилию.

Несколько слушателей из задних рядом обернулись на сестру милосердия в черном балахоне, но большинство не отрывали взгляда от Финча — кто благоговейного, а кто изумленного. Что до самого Финча — он был так поглощен своей речью, что, я надеялась, не заметил присоединившейся к толпе монашки. А даже если и заметил, то вряд ли вспомнил о первой нашей встрече, от которой у меня остались самые неприятные воспоминания.

Девушка с корзинкой стояла тихо и неподвижно, такая же неприметная, как падающая на землю сажа. Я прошла прямо перед ее носом, и лишь тогда она вяло протянула мне листовку.

Этой ночью сестра улиц должна была заговорить — в первый и, вероятно, последний раз.

— Достопочтенная Сесилия, — прошептала я, забирая бумажку.

Она на меня даже не посмотрела.

— Достопочтенная Сесилия! — Я говорила тихо, но прямо ей на ухо. Наверняка она меня услышала.

Но никак не отреагировала. Не моргнула, не вздрогнула, не подняла взгляд.

— Дважды мы выходили на мирную демонстрацию, на что имеем законное право, — вещал Александр Финч. — Дважды маршировали по Трафальгарской площади под знаменами наших гильдий, взывая к жителям Вест-Энда. Полицейские поколотили нас дубинками. Мы ушли, окровавленные и побежденные, и вот что сказал один из членов парламента: «Это дурной вкус — смущать своей омерзительной бедностью богатые и торговые районы города. Лучше бы они сдохли от голода в канаве».

Народ уже заполнял всю улицу от тротуара до тротуара, но ни один из слушателей ни на что не обращал внимания — кроме как на чернобородого оратора. Яростный взгляд серебристых глаз Александра Финча скользил по толпе, от человека к человеку, и его аудитория стояла словно зачарованная, словно...

Я больше не могла этого отрицать.

...загипнотизированная.

Как леди Сесилия.

Глава пятнадцатая

Гипноз. Изюминка развлекательных пред- ставлений в театрах и гостиных.

Ни за что бы в него не поверила, если бы не увидела своими глазами.

Финч при мне применил его на достопочтенной Сесилии. Я заметила его причудливые жесты и пытливый взгляд, когда он разговаривал с ней у ночлежки. О чем-то подобном и рассказывала миссис Бэйли. И вот леди Сесилия стояла на углу улицы — безвольная, как будто безжизненная, в обносках, вынужденная раздавать листовки анархистов, забыв о голоде.

От одного взгляда на нее мне хотелось кричать. Я отчаянно желала ей помочь, освободить от гипноза, спасти... Но как?

Позвать констебля? Но исчезновение леди Сесилии держали в секрете, и констебль не поверит, что это она.

Побежать к леди Теодоре, обо всем рассказать и воспользоваться ее влиянием? Но на это уйдет много часов, если не целые сутки. Кто знает, что может случиться за это время с леди Сесилией!

— Пусть напускают на нас свою империалистическую полицию! — кричал ее похититель завороженной толпе. — Пусть устроят второе Кровавое воскресенье! Мы выкрасим флаги в цвет наших изуродованных голов! Покажем им красные флаги революции!

Слушатели бросали в воздух потрепанные кепки и громко вопили, поддерживая своего нового мессию.

Но я-то знала, что под черным париком и накладной бородой скрывается не герой рабочего класса, а лицемер.

Александр Финч был обманщиком. Сыном богатого лавочника.

Он купался во внимании очарованной толпы. Очевидно, ему нравилась власть.

Я боялась повернуться спиной к леди Сесилии, боялась ее упустить. Нет, я должна увести ее от Александра Финча сейчас. Немедленно.

Но как? Снять гипноз? Для этого, если мне не изменяет память, требовалось повторить необходимые пассы в обратном порядке, а у меня это вряд ли бы получилось. Схватить девочку и забрать ее силой? Но тогда меня обвинили бы в похищении, потому что она наверняка стала бы сопротивляться и попыталась бы вырваться. Леди Сесилия только выглядела нежной, как голубок, когда стояла на углу с корзинкой, опустив взгляд в землю, но я знала, что у нее есть иная сторона, не мутно-пастельная, а смелая, угольно-темная...

Подождите-ка.

Леди Сесилия — или нищенка, которая на самом деле была леди Сесилией, — выдавала листовки правой рукой.

Как только ко мне пришло это осознание, меня пронзил луч надежды, и мой одурманенный ночью разум выдвинул гипотезу, от которой глаза мои округлились, как блюдца. Я разинула рот — благо лицо скрывала вуаль — и прошептала:

— О, чтоб меня черти съели!

О.

О, если бы мне удалось воззвать к левше, если бы я оказалась права и злодей подмял бы под себя лишь послушную мягкую праворукую леди!

Если тайный бунтарский огонек левши еще теплился в этом нежном создании, надо было связаться с ней — и быстро, как по проводам телеграфа.

И я знала, как это сделать, хотя выход мне подсказал не разум, а инстинкт.

Видите ли, на меня произвели огромное впечатление ее картины углем. Они заставили мое сердце томительно сжаться, словно мы были родственными душами. Возможно, так я смогу до нее достучаться?

Я вытащила из кармана карандаш и бумагу, которые всегда носила с собой, прикрылась листовкой анархистов и принялась рисовать, стоя спиной к фонарю так, что меня видела лишь худая изможденная девушка в обносках.

Опять же интуиция, не разум, подсказала мне, что рисовать, как изобразить для леди Сесилии свободу. Никогда в жизни я не рисовала так быстро и так хорошо.

У меня получилась леди Сесилия в модных турецких шароварах, покоряющая дорогу на велосипеде — так, как это нравилось делать мне. Леди Сесилия — сильная и красивая, улыбающаяся, с развевающимися на ветру волосами и лентами шляпы.

Карандаш летал по бумаге, и краем глаза я заметила, как праворукая нищенка замерла, позабыв о политических листовках, как она напряглась, вперив взгляд в мой рисунок.

Я переложила карандаш в левую руку и начала неуклюже выводить под рисунком надпись справа налево, зеркально отраженными буквами: «Кто...»

Но я зашла слишком далеко. Девушка выронила корзинку и выхватила у меня бумагу с карандашом до того, как я успела закончить. Теперь она походила не на безликую сажу, а на холодный огонь:

— Как вы смеете?! Что вы творите?! Кто вы?!

К счастью, на нас никто не обратил внимания. Толпа ревела, соглашаясь с призывами Александра Финча:

— Пускай на нас пойдет размахивающая саблями кавалерия и порежет нас, как в бойне при Петерлоо — мы не сдадимся!

Леди Сесилия говорила таким тоном, будто сама не отказалась бы направить на меня саблю.

— Кто вы?!

И в пылу момента, чтобы выиграть эту битву — о, как цепки военные метафоры! — не зная, как ее успокоить и как ей ответить, я сделала то, чего поклялась никогда не делать в образе сестры милосердия.

Чего никогда не делала.

Я подняла вуаль.

И показала ей свое лицо.

Вытянутое, скучное лицо.

Достопочтенная Сесилия посмотрела на меня, вдохнула и тихонько выдохнула, словно задувая свечу.

— Надо же, — прошептала она. — Ты всего лишь девочка. — И сощурилась, то ли с любопытством, то ли в замешательстве. — Ты удивительно хорошо рисуешь, — добавила она.

Мне вспомнились ее поразительные черные картины, которые она никому не показывала, и на моем лице, вероятно, что-то отразилось, поскольку она улыбнулась и беспечным тоном, словно дразня подружку, сказала:

— Никакая ты не монашка. Зачем ты нарядилась в этот дурацкий балахон?

Чтобы она поняла, что мы принадлежим к одному слою и в этом еще одно наше сходство, я ответила в самых аристократичных интонациях:

— Достопочтенная Сесилия, могу ли я спросить...

Я хотела пошутить, заметив, что и дочке баронета в обносках делать нечего, но она застыла, услышав свое имя, громко пискнула — чуть ли не вскрикнула, — как будто лишь сейчас поняла, что я знаю, кто она такая, как будто не слышала, как я звала ее до этого, как будто была глуха и всего минуту назад обрела слух.

К счастью, галдящая толпа не заметила ее бурной реакции.

— Достопочтенная Сесилия, — повторила я. — Не стоит беспокоиться. Я всего лишь хотела с тобой подружиться. Отвести в безопасное, теплое место, накормить ужином, переодеть.

Она посмотрела на свою одежду, перевела испуганный взгляд на меня, потом ошарашенно оглянулась вокруг, словно не понимая, где оказалась.

— Окружение не самое приятное, — мягко заметила я. — Пойдем? — Я взяла ее за левую руку, голую и посиневшую, сухую от мороза, и повела прочь от Александра Финча и его последователей.

— Рабочие имеют право на справедливую почасовую оплату, — гремел чернобородый оратор, — и нормированный рабочий день!

Леди Сесилия застыла на месте.

— Нет, — сказала она. — Нет, я... я не могу.

— Почему? — спокойным, размеренным голосом спросила я, стараясь ее не тревожить и не привлекать к ней внимание Финча. И ко мне.

— Он... моя преданность... благая цель... имя Кэмерона Шоу должно войти в историю Англии; однажды он станет великим человеком.

— Кто?

— Кэмерон Шоу! — Она с благоговением посмотрела на замаскированного Александра Финча. — Неужели ты никогда о нем не слышала?

— С радостью о нем послушаю, — искренне ответила я. — Как вы познакомились?

— Э... это необычная история... — Леди Сесилия наморщила лоб, поежилась, словно ребенок, потерявшийся холодной ночью, и ее глаза наполнились слезами.

— Идем, — сказала я, снова взяла ее за руку и потащила за собой.

На первом же углу я свернула на соседнюю улочку, чтобы Александр Финч нас не увидел, если ему вдруг захочется повернуть голову. Там я перевела дыхание и замедлила шаг, подстраиваясь под Сесилию: бедняжка еле ковыляла на замерзших, замотанных в тряпки ногах. К тому же надо было понять, где мы и куда идем. Я не замечала ничего знакомого в пустых улицах, и никого не было ни видно, ни слышно. Похоже, в этом районе никто и не думал выходить из дома в зимнюю ночь — но в дымчатых тенях между фонарями мог скрываться хоть карманник, хоть Джек-потрошитель.

От ночного холода и от страха зубы достопочтенной Сесилии стучали, как мои четки. Я ненадолго остановилась, выудила из кармана сытные кофейные конфеты — они всегда у меня там лежали — и протянула ей. Окоченевшими пальцами она развернула фантик и бросила конфету в рот. Я сняла подбитые шерстью перчатки и надела ей на руки, а потом распахнула балахон и притянула ее к себе, как младшую сестру, чтобы она тоже там поместилась.

Мы пошли дальше. Моя правая ладонь легла на рукоять кинжала.

— Итак, — ласково начала я, — как ты познакомилась с этим... э-э... Кэмероном Шоу?

— Я... я не знаю, как об этом рассказать. Ты подумаешь, что я сумасшедшая.

— Обещаю, что ничего такого не подумаю. Как это произошло?

— Во сне, — ответила леди Сесилия. — Он пришел ко мне... во сне; темноволосый ангел призвал меня на помощь в святом деле.

— Вот как, — пробормотала я. Мне хотелось надеяться, что мой голос звучал ровно и умиротворяюще, хотя перед глазами у меня стояла жуткая картина: замаскированный злодей у кровати спящей девушки смотрит на нее горящими глазами и делает пассы руками, подчиняя несчастную своей воле силой животного магнетизма, околдовывая ее еще во сне.

— Меня выбрали, — сказала дрожащая Сесилия. — Призвали. Как Жанну Д’Арк.

— Да, понимаю.

— Ты правда понимаешь?

Прекрасно: мне удалось скрыть свое возмущение. Леди Сесилия облегченно выдохнула и продолжила:

— Я проснулась посреди ночи, в комнате у меня никого не было, но зов я все еще слышала. Я встала с постели. Я точно знала, как поступить. Передо мной лежали скромные юбка, блузка и шаль, вроде тех, что носят прачки. Я надела их поверх ночной сорочки. Окно было открыто. Я вылезла и спустилась по... по...

Она осеклась и замерла, пронзенная кошмарными воспоминаниями. Мы остановились на темном перекрестке в совершенно незнакомом месте, и я даже не могла понять, где какая сторона света.

Выбрав улочку наугад, я повела Сесилию за собой и договорила за нее:

— ...по лестнице.

— Откуда ты знаешь? — Не дожидаясь ответа, она кивнула: — Да, по лестнице, и спускаться было высоко, я дрожала от страха, но назад повернуть не смела. Он... Кэмерон Шоу, понимаешь... Он ждал меня внизу.

— Вы раньше встречались?

— Нет, никогда! Только во сне. Вот почему история такая... невероятная, понимаешь?

Значит, она не узнала Александра Финча с накладными волосами и бородой.

Александр Финч. Сын лавочника. Помню, когда я впервые его встретила, он показался мне непримечательным юношей. Пустышкой в модной одежде. Будто истукан он безропотно выслушивал гневные речи отца.

Но теперь я начинала понимать, что он не пропускал нравоучения мимо ушей, а впитывал в себя весь этот гнев и накопил его столько, что ему хватило бы на всю жизнь.

И превратился в человека, которому нельзя доверять.

Словно марионетка, которую потянули за ниточки, леди Сесилия остановилась и деревянным голосом произнесла:

— Я должна вернуться.

— Куда? Домой?

— У меня нет дома.

— Конечно есть. Особняк баронета.

— Там, где папа только и твердит, что о «ноше империи» и «развитии человека»? А меня мечтает спихнуть в руки первому попавшемуся титулованному джентльмену? Нет. Я не могу туда вернуться.

Я крепче стиснула плечо Сесилии, тронутая ее прямолинейностью. И ее словами. Все-таки большую часть года я провела, считайте, в одиночестве, без разговоров по душам, и уж тем более мне не приходилось общаться с девочкой моего возраста, во многом похожей на меня, и от нашей беседы в груди у меня разливалось тепло.

— Есть и другие возможности, — сказала я.

— Вроде той жизни, которую ты для себя выбрала? Как ты этого добилась? И ты еще не назвала мне своего имени.

О, мне и правда хотелось его назвать. Хотелось рассказать о себе.

Одинокой, странноватой, эксцентричной.

Может... может, ей вовсе не обязательно возвращаться к мутным пастельным рисункам и чаепитиям, где чашку приходится держать правой рукой?

Может, она могла бы поселиться со мной как сестра?

Глава шестнадцатая

Мое дыхание участилось, и я произнесла дрожащими губами:

— Энола. Меня зовут Энола Холмс.

И на этом я бы не остановилась. Я рассказала бы все о себе, если бы в тот самый момент во тьме не прогремел голос:

— Сесилия! Иди сюда!

Голос ее гипнотизера.

Совсем неподалеку.

Я потерялась и ходила кругами, и не смогла уйти достаточно далеко от Александра Финча. Не сомневаюсь, дорогой читатель, что вы сочтете преувеличением мои слова о том, что ярость его раздирала ночь, но для меня это было правдой: она пульсировала в черных, как сажа, тенях, почти физически ощутимая.

Леди Сесилия вздрогнула словно испуганная овечка, поморщилась и в ужасе прошептала:

— Я должна вернуться.

— Нет! — закричала я и окинула беглым взглядом район, в котором мы оказались. К счастью, мне попалась на глаза знакомая улочка. Я там бывала. Теперь путь к отступлению нам открыт...

Но тут девочка вырвала руку.

— Нет, Сесилия!

Она не то что не кивнула мне на прощание, а даже как будто не расслышала моих слов. И бежать от меня не стала; нет, она пошла медленно, как лунатик, к черному силуэту вдали — к Александру Финчу. Я замерла под покровом теней. Леди Сесилия ступала будто слепая, и ее замызганная, некогда белая одежда сливалась с мраком.

— Сесилия! — Он увидел ее в свете фонаря. Радости в его голосе не было.

Меня охватило недоброе предчувствие.

— Как ты посмела бросить свою работу?! Иди сюда.

Похоже, монашку в черном он не заметил. Пока. Я прикрыла лицо вуалью.

Александр Финч поспешил навстречу достопочтенной Сесилии. Она шла опустив голову, словно нашкодивший ребенок. Он что-то говорил ей насмешливым и в то же время грозным голосом.

Я не разбирала, что именно, и меня больше волновал другой вопрос: смогу ли я неслышно к ним подобраться?

Финч опустил голову и выдохнул в лицо леди Сесилии. Она поморщилась.

Огибая фонари, скрываясь в черных тенях, я незаметно подошла к ним совсем близко.

— Слушай меня, негодная девчонка, — сказал Александр Финч. Видно было, что он в ярости, но его грозный голос служил еще и инструментом для овладения волей жертвы, и Финч подчинял ее своей власти хищным змеиным взглядом. — Подчиняйся мне, или будешь наказана. За сегодняшнее непослушание лишаешься ужина. Что я сказал? Повтори.

Она ответила бесцветным голосом, похожая на призрак самой себя:

— За мое непослушание...

Я решила, что момент для нападения подходящий, с громким криком ринулась вперед и со всей силы вцепилась в лицо и голову гипнотизера. Одной рукой я сорвала с него парик, а другой — накладную бороду.

Леди Сесилия завизжала. Если бы на ней был корсет, она бы непременно потеряла сознание.

— Александр Финч?! — вскричала она.

Он стоял, не защищенный своими темными очками, и молчал.

— Александр Финч! — гневно повторила леди Сесилия. Я так и думала: она готова была терпеть унижения от человека, которым восхищалась, но обман — никогда. — Самозванец! Мошенник!

Тем временем я отступила в темноту и отбросила омерзительный парик на землю.

— Как ты посмел?! Держал меня за идиотку!

— Молчать, — проговорил он, стараясь удержать над нею власть.

— Молчать?! Ах ты жук, нет — червь позорный! — Из-за круглой бледной головы и чуть ли не бесцветных глаз он и в самом деле напоминал жирного червя. — Мечтай сколько угодно о моем молчании, но я не успокоюсь, пока не расскажу всем полицейским Англии о твоем подлом поступке! — Она резанула его острым, как бритва, взглядом и развернулась уходить.

Но Финчу стыд был неведом. Он потянулся схватить ее за руку:

— Не смей отворачиваться! Я с тобой разговариваю.

Она увернулась от него и пошла прочь. Не побежала, а именно пошла — медленно и аристократично, ступая по земле окоченевшими ногами, замотанными в грязные тряпки. Теперь про достопочтенную Сесилию нельзя было сказать, что у нее раздвоение личности. Никто не принял бы эту гордую, благородную девушку, скользящую по улице как корабль по Темзе, за нищенку.

— Тварь, как ты смеешь мне перечить!

Она продолжала молча идти.

— Гордая девка, последний раз тебя предупреждаю. — Александр Финч не повышал голоса, но было в нем нечто такое, от чего у меня по коже побежали мурашки. Так холодно мне не было даже самой морозной ночью.

Раздвоение личности?

Нет, не леди Сесилию надо было сравнивать с доктором Джекиллом и мистером Хайдом.

Она ускорила шаг, но не обернулась.

— Какой же надо быть дурой, чтобы повернуться ко мне спиной! —- завопил Финч и резким движением выхватил что-то из кармана.

Длинное.

Белое.

Извивающееся словно змея.

Одно дело — подозревать человека и догадываться, что подозрения эти верны, и совсем другое — увидеть правду своими глазами. От происходящего у меня помутился разум, и я, выкрикнув «Нет!», бросилась на злодея.

Но из этого ничего не вышло.

Финч оттолкнул меня кулаком, и я отлетела в сторону. Больше он не обращал на меня внимания. Возможно, вспомнил, как я в страхе сбежала в нашу последнюю ночную встречу, и решил, что сейчас поступлю так же. Или считал, что девушки только и умеют что кричать, падать в обморок и убегать. Или в пылу гнева он не думал ни о чем.

Я лежала на булыжной мостовой, не в силах ни вздохнуть, ни пошевельнуться.

Но все видела.

Видела, как Финч подобно безумному хищнику напал на леди Сесилию со спины, перекинул ей через голову удавку и затянул.

Лицо Сесилии исказилось. Глаза закатились. Руки метнулись к шее. Она царапала веревку, сражаясь за свою жизнь, как царапала ее я той кошмарной ночью...

В эту минуту отчаяния мне наконец стало ясно, каково это — обезуметь от ярости. Перед глазами все покраснело, и я вскочила на ноги. Рукоять кинжала буквально прыгнула мне в руку, и я выхватив его из ножен, помчалась к убийце.

Негодяй! У него не было нужды порабощать бедную леди — он хотел насладиться властью. И на меня напал по той же причине. Чтобы удушить до полусмерти — или до смерти, если бы ему не помешали — и взглянуть на мое лицо забавы ради.

— Мерзавец! — завопила я. — Ах ты... змей подколодный, отвратительный, гадкий... — Из- за моего слишком хорошего воспитания я не могла придумать достаточно оскорбительных слов и кричала что приходило в голову, вонзая лезвие кинжала...

Не в сердце. В мышцу на плече. Я не решилась бы никого убить, даже чудовище вроде него. Он издал хриплый крик, и жестокое орудие убийства выскользнуло из его рук.

Леди Сесилия упала на мостовую.

Кажется, Александр повернулся ко мне и поднял кулаки, готовый отражать мои удары, но точно я не скажу. Помню только, как била его кинжалом снова и снова, в руку и в плечо, без остановки, будто в тумане; не помню, сколько раз я попала и насколько удачно, какие ругательства выкрикивала, пытался ли он вырвать у меня оружие. В один момент я поняла, что режу воздух.

Я моргнула, и туман перед глазами рассеялся. Александр Финч убегал, обхватив себя руками.

На булыжную мостовую капала кровь.

На холодной улице лежала леди Сесилия, белая и неподвижная.

Господи помилуй, меня от душителя спас высокий воротник с пластинами из китового уса, а у нее такого воротника не было.

Она распростерлась на земле будто мертвая.

— Пожалуйста, только не это! — прошептала я, и ярость ушла, оставив лишь страх. Руки у меня тряслись. Я вложила окровавленный кинжал обратно в ножны. — Пожалуйста! — взмолилась я, падая на колени подле бездыханной девушки. Как же глубоко веревка врезалась в ее нежную шею! Я распутывала кошмарное орудие убийства дрожащими пальцами целую вечность.

Моя ладонь метнулась к ее губам и к запястью. Мне показалось, что я почувствовала облачко дыхания или слабую пульсацию, но полной уверенности, что леди Сесилия жива, у меня не было.

Помощь. Ей нужна помощь.

И — возможно, благодаря провидению — я знала, где ее найти.

Совсем рядом.

Я с трудом подняла безжизненное тело девушки, закатила его на плечо, выпрямилась и поспешила, насколько это было возможно, к скромному дому врача частной практики. Разумеется, на ночь дом был закрыт, окна зашторены, но я взобралась по белым каменным ступеням и из последних сил постучала медным дверным молотком.

Я стучала упорно, пока дверь не отворилась. Все еще прижимая к себе леди Сесилию, я неровным шагом вошла в прихожую, чуть не упав.

Мой взгляд скользнул по растерянной горничной, которая меня впустила, и остановился на не менее растерянном джентльмене, вышедшем из библиотеки с бокалом в руках. На докторе Ватсоне.

Я открыла было рот, чтобы заговорить, но тут же поперхнулась. Рядом с добрым врачом стоял его друг, с которым они, вероятно, только что ужинали вместе — мой брат Шерлок Холмс.

Глава семнадцатая

К счастью, после всего, что случилось со мной в этот вечер, я уже не могла потерять голову от страха, и лицо мое было скрыто вуалью.

К счастью, внимание Шерлока Холмса и доктора Ватсона отвлекало обмякшее и, вероятно, безжизненное тело девушки в обносках.

— Боже мой! — ахнул Ватсон, взял достопочтенную Сесилию на руки как ребенка и чуть ли не бегом поспешил в теплую, хорошо освещенную библиотеку.

Мой брат последовал за ним с вопросом:

— Она дышит?

— Едва-едва.

Все-таки жива. Голова у меня закружилась от облегчения, и словно гора с плеч свалилась.

Доктор Ватсон уложил леди Сесилию на кожаный диван и прижал пальцы к ее запястью:

— Пульс слабый. Бренди, Холмс!

Шерлок уже шел к графину, спиной ко мне. Горничная стояла неподалеку, держась за перила лестницы. Казалось, она вот-вот рухнет в обморок. Никто бы не заметил, если бы я прямо сейчас развернулась и ушла, растворившись во мраке улиц.

Так мне и следовало поступить. У меня не было причин здесь оставаться. Сесилия попала в хорошие руки.

Я должна была уйти. Рано или поздно доктор Ватсон или Шерлок обратят на меня внимание, и брат вполне может меня узнать. Более того, когда леди Сесилия очнется, никто не помешает ей позвать меня по имени, которое я по глупости своей назвала.

Интуиция и разум говорили одно: надо бежать.

Однако словно черный мотылек, привлеченный огоньком свечи, я скользнула в библиотеку вслед за остальными.

За моим братом.

За девочкой, с которой хотела подружиться.

За ласковым, как отец, доктором Ватсоном.

Ватсон опустился на колени, убрал ослабленную удавку с шеи и воскликнул:

— Что за бессердечный зверь пытался удушить маленькую нищенку?! Роуз, — обратился он к горничной, — зови полицию!

Роуз ничего не ответила: ей было дурно.

Шерлок протянул другу бренди и сказал:

— Это не нищенка. Взгляните на ее зубы. За ними хорошо ухаживали всю жизнь.

Ватсон принял бокал.

— Посмотрите на кожу, на черты лица. Наша гостья — леди, — продолжил мой брат.

— Тогда почему на ней обноски, как на...

— Это загадка, — властно прервал его Шерлок.

Он обернулся и посмотрел на меня словно коршун. Я стояла в дверном проеме футах в десяти от него. Пристальный взгляд серых глаз упал на мой балахон, и Шерлок вскинул брови:

— Это что, кровь?

Скорее всего, ведь подол волочился по грязной улице, а в свете газовых фонарей сложно было различить, какого цвета мокрые пятна.

— Кровь! — Ватсон оглянулся и резко выпрямился. — Мадам, вы ранены?

Мне в самом деле было больно: лицо саднило и ныло после удара кулаком. Но я отрицательно помотала головой.

Опять же, я могла убежать, мне следовало убежать, но странная тяга пригвоздила меня к порогу.

— Почему вы молчите? — спросил доктор Ватсон.

— Насколько мне известно, «сестра улиц» немая, — объяснил Холмс за меня, но взгляд его все еще впивался в мою вуаль.

— Или она онемела от боли и потрясения, — возразил доктор Ватсон. — Вы правы, мой друг, это кровь. И ее много.

— У нас недостаточно сведений для достоверных выводов, — заявил Шерлок и шагнул ко мне.

Я выхватила из ножен кинжал.

Мой брат застыл на месте футах в шести от меня. Казалось, время остановилось, когда я навела на него острое лезвие. Даже часы не тикали. В библиотеке стояла полная тишина.

Серебристый кончик моего кинжала окутывала красная пелена.

Тишину нарушил Ватсон.

— Полагаю, это не ее кровь, Холмс, — сдавленно произнес он.

— Тогда хотелось бы знать чья, — пробормотал великий детектив. А потом поднял руки, словно предлагая мир, и добавил, то ли умасливая меня, то ли возражая: — Дорогая моя сестра. ..

Его дорогая сестра.

Как же странно на меня подействовали эти слова!

— Не снисходи до меня! — Я еле узнала свой собственный, специфический и аристократичный, голос, льющийся из-под вуали. — Мне не нужна помощь. А вот достопочтенной Сесилии, — я махнула кинжалом в сторону девочки, все еще лежащей без сознания на диване, — дочери сэра Юстаса Алистера, она жизненно необходима.

Правда, ее тайной личности левши нечего было ждать помощи. Но полиция, вероятно, уже спешила к нам, и времени пускаться в объяснения у меня не оставалось. Я продолжила:

— Злодей, который пытался ее удушить...

Мой брат прервал меня, недоверчиво прошептав:

— Энола?

Лицо его стало белым как мрамор.

— Слушай меня и ничего не говори, — попросила я. Мне было не до драмы; я спешила все ему рассказать. — Запомни все, что я скажу. Преступник — Александр Финч, юноша, который сначала подружился с достопочтенной Сесилией, а затем загипнотизировал и похитил ее. Он маскируется под оратора для недовольных рабочих и выступает под именем Кэмерона Шоу. На улице неподалеку валяются его парик и накладная борода. А он сам, скорее всего, у какого-нибудь врача или в больнице, залечивает раны, которые я нанесла ему своим кинжалом.

Оставалось только надеяться, что доктор Ватсон все запомнил, потому что мой брат был явно не способен воспринимать информацию. Он тихо повторил:

— Энола?

Я сделала все, что могла, для восстановления справедливости и теперь понизила голос.

— Любезный брат, пожалуйста, не волнуйся обо мне. Ты нашел половинку луковицы, завернутую в носовой платок, у себя в столе, откуда я взяла брошюрку с шифрами?

Видите ли, я пыталась подсказать ему, что мои рыдания были наигранными. Чтобы он не тревожился.

Но Шерлок, похоже, совсем не понимал, к чему я клоню. Он подался вперед и заговорил с жаром:

— Энола, одумайся! Не можешь же ты и дальше жить одна, без покровителя, и вести себя так глупо и своенравно!

Доктор Ватсон наблюдал за нами разинув рот. Я боялась, что он заговорит, и он в самом деле собирался высказаться, но тут леди Сесилия пошевельнулась и застонала, чем отвлекла его внимание.

Она оправится. У меня защемило сердце. О дружбе больше и мечтать нечего; остается радоваться, что Сесилия в безопасности.

И надеяться, что рано или поздно она обретет свободу.

Как обрела ее я.

— Шерлок, — обратилась я к брату тихим и серьезным голосом, — благодарю, но я и одна прекрасно справляюсь.

— То есть у тебя все в порядке?

— Более чем. Разве что переживаю за мать: она так и не ответила на мое последнее объявление.

— Скажи, где она сейчас, и я ее найду!

Ага! Все-таки он не все выведал!

— Она была бы против, не важно, какие у нее обстоятельства, — ответила я.

— А ты, Энола? Хочешь последовать ее дурному примеру? Вдруг с тобой что-нибудь случится и ты попадешь в беду?

— Дорогой мой Шерлок, — ласково ответила я, все еще держа в руках кинжал, — для меня нет большей беды, чем лишение свободы, вынужденное существование в золотой клетке и замужество.

— Ты же это не всерьез? Любая достойная леди должна занять свое место в обществе.

Он шагнул ко мне.

Я направила на него лезвие:

— Лучше не подходи ко мне.

На самом деле я бы не посмела его ранить, но брат плохо меня знал и замешкался.

— Я не верю ни единому твоему слову, сестренка. Покажи мне свое лицо, — умоляюще попросил он.

Его просьба была невеликой, но и ее я не могла удовлетворить; вдруг доктор Ватсон узнал бы во мне Лиану Месхол?

— Нет. — В ту же секунду я поняла, что это уловка: так он пытался избавиться от оружия; вуаль легче поднимать обеими руками. — Нет, мой хитрый братец, не покажу. — Говорила я все так же мягко и надеялась, что он слышит в моем голосе нежность. — Я пойду. Передавай привет Майкрофту...

Меня прервал шум шагов за спиной. Я спрятала кинжал и выбежала из библиотеки ровно в тот момент, когда горничная с констеблем вошли в парадную дверь.

— Хватайте ее! — крикнул Шерлок. Но горничная, все еще потрясенная недавними событиями, потянула констебля в библиотеку, к леди Сесилии. Не успел мой брат повторить свою просьбу, как я обогнула их и выбежала из дома.

— Хватайте ее! — крик Шерлока разносился по темной улице словно рев сигнальной трубы. Я слышала за собой тяжелые шаги полицейского и легкие — брата.

Словно зверь, бегущий от погони, я перемахнула через железную ограду, спрыгнула в подвал для слуг, а оттуда попала в коридор сараев, мастерских и загонов за жилыми домами. Потеря свободы для меня означала верную смерть, и я бежала, спасая свою жизнь. Укрытие в каретнике подарило мне небольшую передышку. Оттуда было слышно, как мой брат разговаривает с констеблем, как последний останавливается у телефонной будки на углу.

Прекрасно. Скоро все полицейские Лондона будут висеть у меня на хвосте.

— Принесите фонарь, — потребовал мой брат, обращаясь к неизвестно кому. — Она не могла далеко уйти.

Я вышла в дальнюю дверь каретника и побежала куда глаза глядят. Мысли в голове путались. Шерлок Холмс обыщет каждую конюшню, каждый коровий сарай, каждый закоулок и канаву, а по улицам будет рыскать полиция; спрятаться негде.

Черный балахон и вуаль выдавали меня с головой, и от них необходимо было избавиться.

Но как быть дальше? Побежать домой в моем красном фланелевом нижнем белье?

Чтобы преобразиться и избежать преследования, мне потребуется надежное укрытие.

Но куда пойти, когда все против меня?

И даже женщины меня не укроют — ведь они подчиняются мужчинам.

Неужели так будет всегда? Жизнь в бегах, то одна маскировка, то другая, игра в прятки? Энола, одинокая.

Я не стала отвечать себе на этот вопрос и задумалась о том, как быть сейчас. Выбежав на оживленную улицу, я увидела знакомые дома...

Бейкер-стрит.

Ну разумеется!

Очевидно, мои ноги были умнее меня, ведь они принесли меня в то место, куда брат и не подумал бы заглянуть.

Я поспешила к дому 221 и оббежала его. Еще в прошлый раз я заметила, что в небольшом заднем дворике растет дерево с узловатым стволом и раскидистой кроной, известное под названием «платан кленолистный». Я с легкостью вскарабкалась по толстому стволу и осторожно спрыгнула на крышу над кухней.

И как раз вовремя. Только я села на черепицу перевести дыхание, как на другой стороне улицы послышались шаги двух констеблей.

— Девчонка, наряженная монашкой, так сержант сказал, — сообщил первый.

— Ага, да еще и с ножом, как я слыхал, и не в себе. Верится с трудом, но, говорят, она того — опасная, — поделился второй.

— Истерия, — тоном всезнайки отозвался его напарник. — Обычная болезнь для ее пола.

Неужели такой меня видел Шерлок? Опасной? Истеричной?

Вероятно.

Я сняла сапожки, чтобы они не стучали по крыше, и осторожно спустилась к окну, которое, по моим расчетам, должно было вести в комнату брата. Как я и надеялась, оно не было заперто и легко поддалось. Все-таки Шерлока воспитывала та же мать, что и меня, и он знал, как свежий воздух полезен для здоровья.

Я скользнула внутрь и затворила за собой окно. Я знала, что у Шерлока хранится много костюмов для маскировки, и собиралась порыться в его шкафу. Ведь, если верить рассказам доктора Ватсона, ему приходилось притворяться старушкой. А значит, там найдутся юбка, шаль и шляпка.

Потом я пережду, пока не уляжется суматоха и не хлопнет входная дверь, и сбегу как пришла — через окно.

И больше никогда не буду переодеваться в сестру милосердия.

Безопасен ли образ Лианы Месхол? Нет, наверное, нет. Холмс непременно обсудит случившееся этой ночью со своим другом, и Ватсон сознается, что посещал «доктора Рагостина».

Удастся ли мне снова увидеться с достопочтенной Сесилией?

Вряд ли.

Чтобы сохранить свободу, я должна отвечать значению своего имени. Энола. Одинокая.

Затапливая камин в комнате на Бейкер-стрит, я думала о том, что мое горе скрашивает лишь одно: мой брат Шерлок, знает он это или нет, хочет он этого или нет, а предоставил мне укрытие.

Все той же холодной зимой Февраль, 1889

На рассвете великий детектив поднимается по лестнице в свои комнаты, тяжело шагая от усталости и отчаяния. Много часов он искал черную бабочку, которая упорхнула от него в ночь будто призрак; вот только его сестра не призрак, а худенькая девочка без крыльев, и не могла она незаметно улететь из серого Лондона! Куда же она пропала? Почему не удалось ее найти?

Детектив заходит в гостиную — поникший, согнувшийся под тяжестью неудачи — и затворяет за собой дверь.

Как странно: в комнате тепло, словно ее топили всю ночь. Но этого не может быть.

Или может? Его охватывает тревога. В камине все еще весело пляшет огонь. Неужели сюда кто-то проник?!

Детектив включает газовое освещение и осматривается. Даже без улик он уже знает ответ, и его сердце пронзает досада, острая, как лезвие кинжала; стиснув кулаки и сдерживая желание громко выругаться, он присматривается к камину. Там догорает черная ткань — балахон бывшей сестры милосердия. Скорее всего, из шкафа с костюмами пропало несколько предметов одежды. Слишком смекалистая сестра детектива переждала ночь в его комнатах, там, где ему и в голову не пришло бы ее искать, и сбежала в новой маскировке.

— Какая наглость! — шипит он, стиснув зубы. — Вот нахальная, бесстыдная, невероятно дерзкая девчонка!

Детектив нехотя признает, что сестра в очередной раз его обхитрила, и расслабленно опускает плечи, а его тонкие губы расплываются в улыбке. Он закидывает голову и заливается искренним, чуть ли не радостным смехом.

В «Пэлл-Мэлл Газетт» и других газетах появилось следующее объявление:

«Моей Хризантеме: первая, третья и шестая буквы простоты, третья — утонченности, первая — тоже утонченности, третья или шестая — невинности, снова первая — утонченности, шестая — чистоты и еще раз первая — утонченности. А у тебя? Твоя Лиана»

Отправительница долго думала, насколько надежен шифр, очевидно указывающий на василек, орхидею, маргаритку и ландыш, и сочла его вполне безобидным, поскольку не так давно нашла в письменном столе своего дорогого противника — старшего брата — лист бумаги со следующими записями:

Доброта Чистота Невинность Восхищение ??? истинная любовь

Верность Нежность Д, О, Г, А» И, О, В или Н?

Поразительно, как великий детектив не разгадал шифр, который девочке казался одним из простейших? Ведь если бы он расшифровал это послание, то уже охотился бы за цыганами, а не бродил по Лондону!

Поэтому она без страха отправила матери сообщение «все хорошо», поскольку догадывалась — и надеялась, что догадка эта верна, — почему мама до сих пор ей не ответила.

Бюро доктора Рагостина, научного искателя, на время закрылось. «Доктор Рагостин» еще не определился, насколько безопасно продолжать здесь работать. Девочке хотелось бы тратить свободное время на помощь несчастным беднякам в Ист-Энде, но она догадывалась, что там ее будут высматривать даже днем. Поэтому она пока сидит в своей съемной комнате, ждет, когда пройдет синяк на лице и размышляет, как быть дальше.

Газеты молчали о том, что случилось с достопочтенной Сесилией — эту историю успешно замяли. В колонке уголовных дел упомянули об аресте Александра Финча. Его обвиняли в «нападении с намерением совершить тяжкое убийство».

Но кое-что интересное в периодических изданиях все же появлялось. Через несколько дней после инцидента и в «Таймс», и в «Морнинг Пост», и в «Ивнинг Стандарт» в разделе с объявлениями опубликовали загадочное сообщение:

«Э.Х.: Пожалуйста, будь благоразумна. Клянемся честью семьи за все простить и не задавать вопросов. Выйди на связь. Ш.Х. & М.Х.»

На следующее же утро в тех же газетах появился ответ:

«Ш.Х. & М.Х.: Ни за что. Э.Х.»

Если занять свое место в обществе (в доме с благородным супругом, уроками вокала и пианино в гостиной) — это призвание любого достойного существа женского пола, она предпочитает быть недостойной. Или, правильнее говоря, позором для семьи.

А еще через несколько дней она заметила в колонке объявлений «Пэлл-Мэлл Газетт» любопытное послание:

«Ясьш еа моле еныт от чалан зЯщюлп йынт оп орзеб ена ьтсонж едан»

Ей не составило труда его расшифровать: надо было всего лишь прочитать фразу с конца, не обращая внимания на пробелы между «словами». Все-таки она правильно угадала, почему не получила ответа на мольбы о помощи: мама не хотела или не имела возможности ее выручить. Но напрямую отказаться тоже не могла. И эксцентричная пожилая дама ответила на этот призыв по-своему: молчанием.

Которое теперь нарушила.

Девочка печально улыбнулась, вспоминая, как часто слышала в детстве похожие слова.

«Надежность а не безропотный плющ Я знала что ты не сломаешься»

Иначе говоря:

«Дочка, я знала, что ты одна прекрасно справишься»

Все хорошо?

Я соврала. Ничего не хорошо. Совсем наоборот.

«Но непременно будет», — заверила себя девочка, которой именем было предречено одиночество.

Однажды.

Потому что она об этом позаботится.

Продолжение следует...

Словарик цветов:

Василек

Простота

Камелия

Восхищение

Лилия

Нежность

Ландыш

Чистота

Маргаритка

Невинность

Незабудка

Истинная любовь

Орхидея

Утонченность

Фиалка

Верность

Цинния

Доброта

Content

Спрингер Нэнси Энола Холмс и секрет серой печати

Нэнси Спрингер Энола Холмс и секрет серой печати

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Словарик цветов: