Юрий Анненков. Вкус жизни

Три страсти безраздельно владели Юрием Анненковым: искусство, коллекционирование знаменитостей и женщины. И если две первые он удовлетворял открыто, то о третьей предпочитал помалкивать.

Он невредимым прошел через все события тревожной эпохи, состоялся во всех видах творчества, какие выбирал, и при парадоксальной внешней неказистости был героем удивительных любовных историй. Космополит, богач, счастливчик, он остался в истории. Картинами. Фильмами. Спектаклями. Мемуарами.

К мемуарам под названием «Дневник моих встреч», впрочем, у современников имелся большой критический счет: Анненкова обвиняли в лукавстве и приукрашивании, в жонглировании фактами и датами, выпячивании своей роли и присвоении чужих воспоминаний. Однако они действительно художественное произведение. А люди, которых Анненков запечатлевал на бумаге кистью, пером или  литыми  буковками пишущей машинки, были действительно живой историей.

Это началось с самого детства. В конце концов – даже родиться Юрию повезло в семье примечательной. Отец Павел Семенович, потомственный дворянин, был родом из тех самых Анненковых: родственник декабриста и первого издателя Пушкина. Представление о свободе он впитал с пеленок, в юности закономерно вошел в «Народную волю», тесно сдружился с Александром Ульяновым и Верой Фигнер (ее фотография с нежной дарственной надписью будет потом стоять на почетном месте в доме Анненковых, а сама знаменитая бомбистка, гостившая у них после выхода из заключения, улыбчиво спросит Юру: «Слышала, вы уже революционер?»). За организацию студенческих беспорядков был сослан в Сибирь, затем переведен в Петропавловск. Там женился на Зинаиде Александровне Маковой – родители ее тоже были революционерами: мать сидела в Петропавловской крепости, отец прошел сибирскую ссылку. В браке родилось пятеро детей. Второй по старшинству, Юрий, при крещении названный Георгием, появился на свет одиннадцатого июля 1889-го. Жизнь ссыльного, пусть и из благородных, подразумевала переезды, так что ранние годы Юрия прошли в Самаре. Там Павел Семенович служил в страховом обществе и упрямо поддерживал связи с неблагонадежными. Среди них был и Владимир Ульянов-Ленин. Спустя годы, в 1920-м, вождь, узнав о смерти давнего знакомца, назначит пенсию Зинаиде Александровне – как вдове революционера, даром что Павел Анненков Октябрьскую революцию не принял категорически.

Это была типичная интеллигентская семья – к книгам, выставкам, музыке, театру детей приобщали с малых лет. Возможностей прибавилось, когда Павлу Семеновичу позволили вернуться в Петербург: первой картиной, которую увидел в своей жизни Юрий Анненков, были васнецовские «Богатыри», выставленные в Академии художеств.

Спустя три года очередной, казалось бы, драматический поворот – новая высылка отца из столицы за подпись под коллективным письмом в защиту манифестантов – обернулся впоследствии поистине судьбоносными возможностями. В 1901 году Павел Семенович переехал в недавно построенный дачный дом в финском поселке Куоккала, куда к нему на лето приезжала жена с детьми. Куоккала была тогда местом, где соседствовали Илья Репин, Даниил Андреев, Максим Горький, Цезарь Пуни. Совсем молодой Корней Чуковский снимал у Анненковых флигель. Был среди тогдашних обитателей поселка и уже знакомый Павлу Семеновичу Владимир Ленин. И со всеми этими знаменитостями Анненковы приятельствовали. Они и стали первыми «экземплярами» коллекции живых легенд, которую до конца своих дней собирал Юрий.

С Горьким он подружился в одиннадцать лет и с энтузиазмом принимал учас тие во всех развлечениях, затеянных Алексеем Максимовичем. Городки, казаки-разбойники, переодевания в индейцев или пиратов, французская борьба, которую писатель всегда судил самолично и давал участникам прозвища. Однажды чудом успел спасти Юру, получившего кличку Гроза Финляндии, когда противник придушил его до потери сознания.

Несколькими годами позже Юрий не без влияния Горького и отца увлекся романтикой подпольной борьбы. За что и пострадал: серия политических карикатур в рукописном журнале обернулась исключением из гимназии. Горький его похвалил: мол, эдак Юра и в «университет» попадет скоро. Пояснив, что под университетом подразумевает одиночную камеру.

Этого не случилось. А с Алексеем Максимовичем жизнь сводила еще не раз: в предреволюционном Петербурге, в трудное время военного коммунизма и в солнечном Сорренто. Анненков будет иллюстрировать книги старшего друга, а его портрет Горького станет одним из самых известных и «живых».

Но все это позже. Пока же нужно было думать о будущем, и Юрий выбрал юридическую карьеру. Правда пришлось сдать выпускные экзамены для получения аттестата. Ему вновь повезло – попечителем округа в Петербурге в то время был Иннокентий Анненский. В его присутствии Юрий позорно завалил математику, следующий экзамен – латынь – был уже проформой. Однако на нем Анненков и зачитал собственный перевод Овидия, и знаменитый поэт так впечатлился, что переправил единицу за математику на тройку с минусом, обес печив юноше право поступления в университет.

Ах, что за прекрасные времена настали! Юридическая премудрость, правда, в голове не помещалась, зато увлекали параллельные занятия в художественной мастерской, где однокашником Юрия был Марк Шагал. Студенты бредили тогда Блоком, читали его стихи ночи напролет на пирушках. «Незнакомка» была у всех на устах, молодежь, спешившая по вечерам из Театра Комиссаржевской, где гремели пьесы Метерлинка и Ибсена в постановке Мейерхольда, в пивные и кабачки, то и дело наталкивалась на проституток. «Девочка» Ванда у ресторана шептала юнцам: «Я уесь Незнакоумка. Хотите ознакоумиться?», «девочка» Мурка просила: «Угостите Незнакомочку. Я прозябла!», а «девочки» Сонька и Лайка с черными страусовыми перьями на шляпах улыбались: «Мы пара Незнакомок, можете получить электрический сон наяву. Жалеть не станете, миленький-усатенький!» Их «зеленый» клиент Юра Анненков и мечтать не смел, что однажды подружится с Блоком и Мейерхольдом и будет иметь самое непосредственное отношение к Театру Комиссаржевской.

Он рисовал одержимо, все больше увлекаясь, в 1909 году попробовал поступить в Высшее художественное училище, да не взяли из-за неблагонадежности. Два года Юрий посещал частную студию Яна Ционглинского, новатора-импрессиониста, среди учеников которого числились Билибин, Филонов, Лансере. В 1911-м случилось сразу два события. Во-первых, его исключили из университета за неуплату. А во-вторых, Ционглинский настоятельно рекомендовал ехать учиться в Париж. Так Анненков и поступил. В мировой столице искусства он свел знакомство с Модильяни, Цадкиным и Архиповым, а заодно закрутил роман с легендарной натурщицей Генриеттой Мавью. В 1913 году несколько его работ отобрали для «Весеннего салона», и Юрий вернулся в Россию уже как признанный художник.

В любимой Куоккале возобновились «среды» у Репина и странные вегетарианские обеды с «супом из сена», пропагандируемые его женой Натальей Нордман. К кругу гостей Анненковых присоединились Хлебников, Маяковский и Бурлюк. Друг дома Чуковский свел Юрия с издателем «Нового  Сатирикона»,  опубликованные там карикатуры поспособствовали знакомству с театральными режиссерами Николаем Евреиновым, Федором Комиссаржевским и Никитой Балиевым. Жизнь Анненкова забила ключом – он печатался в журналах, иллюстрировал книги, делал декорации, экспериментировал с разными техниками, изобразил Чуковского в стиле кубофутуризма и оставил несколько шаржей в его домашнем альбоме, впоследствии ставшем знаменитой «Чукоккалой».

Летом 1914 года на гастроли в Куоккалу приехала труппа МХТ, и в ее составе – Елена Гальперина, будущая первая жена Анненкова. Он всю жизнь любил женщин, и женщины платили ему взаимностью. Анненков крутил романы и с богемными дамами, и с аристократками, и с натурщицами, женам верности не хранил и женат был неоднократно. В деле ухаживаний изобретательно пользовался своей близорукостью: норовил, работая над портретом, подойти поближе и буквально ощупать модель. Те, впрочем, не роптали и позволяли такие вольности когда смущаясь, когда забавляясь, а порой и намеренно провоцируя.

Свой «типаж» у него безусловно имелся – при готовности закрутить короткий роман с любой Анненкова прельщали темноволосые большеглазые «итальянского» типа женщины. Такой была и она, Елена Борисовна Гальперина ,  танцовщица-«босоножка», последовательница Айседоры Дункан, актриса и балерина МХТ, а затем легендарного театра-кабаре «Летучая мышь». Фамилию, к слову, она после замужества не поменяла, однако все вокруг называли ее исключительно Леночкой Анненковой. Дочь врача-отоларинголога, в 1914 году Елена окончила балетную школу и поступила в труппу Московского Художественного театра. А вскоре на всю жизнь полюбила Анненкова, но удержать не сумела. В начале января 1915-го они поженились и уехали в Петроград. Жили беспечно: вокруг много интересных людей, в «Бродячей собаке» – Ахматова и Глебова-Судейкина, в гостях – Гумилев, Жорж Иванов, Михаил Кузмин и Ирина Одоевцева. Каждый день был полон сюрпризов, каждый вечер – праздник. На сгущавшуюся атмосферу предстоящей грозы старались не обращать внимания – до прогнозов ли, когда столько чудесных спектаклей, вечеринок, стихов.

Вскоре отца Елены обвинили в участии в студенческих беспорядках, и под угрозой ареста ему пришлось уехать из страны. Дочь навестила его в 1916 году в Ницце и там познакомилась с эсером Борисом Савинковым. Вернуться в Россию ей удалось только накануне Февральской революции. Весной 1917-го Юрий встречал Савинкова на Финляндском вокзале, а через два года с риском для жизни прятал легендарного террориста и автора «Коня бледного».

Не замечать ветра перемен уже не получалось, и Анненков ненадолго политизировался – заседал во всяких союзах и профсоюзах, но быстро остыл. Таким уж он был: стремительно увлекался и столь же стремительно гас. Меж тем творческая жизнь не сбавляла оборотов – ну революция, что ж, теперь не ставить спектаклей, не устраивать выставок? Нет уж, Леночка Анненкова и Оленька Глебова-Судейкина будут танцевать в кабаре «Привал комедиантов»! Портрет жены, написанный Юрием в 1917 году, впоследствии пополнивший собрание Русского музея и украсивший обложку романа Мариенгофа «Циники», показывает ее роковой богемной красавицей в пикантной сорочке и чулках. На деле же она вовсе такой не была, хотела стать мужу опорой и помощницей – позировать, подносить чай, вместе переводить поэтов и обеспечивать уют. В «Привале комедиантов» она выступала вместе с Любовью Менделеевой. Однажды когда Елена сосредоточенно размышляла вслух, чем накормить мужа, та искренне изумилась: «Зачем это? Вот еще! У меня Саша сам все делает!»

С Любочкиным супругом и кумиром своей юности Александром Блоком Анненков познакомился, когда ему предложили сделать иллюстрации к «Двенадцати». Потрясенный поэмой Юрий взялся за работу. Результат поэту понравился, состоялась личная встреча, а затем – стремительное сближение.

Анненков делил жизнь между Петроградом и Москвой, везение ему не изменяло, и седьмого февраля 1918-го он уже оформлял Первопрестольную в качестве председателя «флажной комиссии»: рисовал плакаты, писал лозунги, сколачивал трибуну для выступления Ленина – не спал две недели. Заодно ухитрился разжиться кумачом на платье для жены. Тогда же сумел в последний раз пробраться в любимую Куоккалу, и это стало настоящим потрясением. Дом был разрушен красногвардейцами: крышу разворотили, окна выбили, двери вынесли, стены изрешетили пулями, посуду разбили. Рядом с сорванной лампой – записка: «Спасибо, буржуй, хорошо нам светила». На руинах былого счастья Анненков понял, во что теперь превратилась жизнь. Иллюзий не осталось.Зима 1919-го выдалась страшно холодной и голодной. По приглашению Любови Менделеевой-Блок Анненковы перебрались в опустевшую квартиру ее отца, легендарного химика и автора Периодической  системы.  Лютые морозы, замерзшие трубы… Спали во всей одежде, какую только могли найти, но все равно просыпались с инеем на бровях и ресницах, топили снег и постепенно сжигали мебель и паркет. Анненков до дрожи боялся, что очередь дойдет до книг – об этом даже подумать невыносимо, но тут подвернулась возможность переезда и менделеевская библиотека была спасена. В ту зиму и Елена пережила опасное «приключение». Однажды в кабаре явились матросы проверять документы и арестовали всех артистов, не дав одеться. Елену в балетной пачке повезли в ЧК в открытом кузове грузовика. Арест мотивировали с большевистской прямотой: «Тут революция, а они развратничают, голые ходят!» На удачу начальником ЧК оказался интеллигентный товарищ, который всех отпустил. Елена простудилась, но была счастлива, что уцелела.

Пайки тогда выдавали в милиции, поэтому в ведомственные клуб и журнал стремились устроиться все осколки былой богемы. Анненков и Добужинский учили милиционеров рисованию, Елена – танцу и ритмике. Еще Юрий преподавал в Петроградских художественноучебных мастерских, ставил собственную пьесу в экспериментальном  эрмитажном  театре, входил в совет управления Дома искусств – своего рода общежития, где нашли приют многие творческие люди, писал статьи в газеты, читал лекции, режиссировал массовые мероприятия… Он брался за любую работу, лишь бы добыть паек. Это умение тогда стало определяющим: те, кто не мог его освоить, гибли.

В августе 1921 года умер Блок. Анненков делал его посмертный портрет, просидев у гроба всю ночь и всю ночь проплакав. Вскоре проводил за границу Горького. Может, испугавшись неизбежных утрат, Юрий и задумался о быстротечности времени, но именно тогда он взялся за проект длиною в жизнь и стал увековечивать знаменитых современников: Ахматову, Пастернака, Ходасевича, Иванова и Одоевцеву, Чуковского, Замятина, Сологуба, Ремизова, Оцупа, Пяста, Евреинова, Шкловского, Дункан…

Ветер холодал стремительно и не был уже ветром перемен – скорее поземка гоняла людей по пустеющим городам. Юрий был вполне обеспечен и загружен работой, но гнетущее ощущение беды не оставляло. Летом 1922-го эмигрирует Ходасевич, остановившись у Анненковых перед отъездом. Арестовывают друга Евгения Замятина, и Анненковы его чудом спасают, а в конце сентября того же года они провожают «Философский пароход» – маленький Ноев ковчег, на котором высылают лучшие умы и цвет нации. В тоске прощания никто еще не понимал, что им выпала благая участь по сравнению с грозящей всего через несколько лет тысячам оставшихся…

В январе 1923-го Анненков получает важный заказ – это целая серия портретов деятелей революции во главе со Львом Троцким. Ему позируют АнтоновОвсеенко, Зиновьев, Каменев, Радек, Ворошилов, Тухачевский, Склянский. Иных он рисовал не по одному разу, только вот портрет Сталина остался незаконченным. Под обаяние харизмы Троцкого Юрий попал сразу и не скоро опомнился. По заданию председателя Реввоенсовета он придумал ему личную форму – пальто с карманом посередине груди, кожаные краги, автомобильные очки на фуражке и никаких петлиц или звезд. Костюм так понравился Троцкому, что он в нем и позировал для одного из портретов. При таких влиятельных знакомствах карьера стремительно шла в гору, и вот уже Гознак заказал ему портрет Ленина для размещения на денежных купюрах. Он делает его с наброска 1921 года и получает премию в тысячу рублей. Правда портрет на банкнотах так и не появится.

Быт наладился, но семейная лодка о него разбилась. Анненков закрутил роман с подругой жены, тоже актрисой, служившей в Первой студии МХТ, Валентиной Мотылевой. Стремительно развелся и женился на ней в начале июня 1924 года. Для Елены двойное предательство стало потрясением. Мало того, еще больше месяца она чувствовала себя как на пороховой бочке, поскольку Юрий продолжал приходить, говорить о незавершенной любви и даже ревновать, а затем возвращался к ее подруге, которой, как Елена говорила друзьям, она отдала последнюю рубашку. Валентина Ивановна идеально соответствовала типажу Анненкова – темноволосая, темноглазая томная женщина с задумчивым взглядом. И это с ней он разделил эмиграцию.

Трудно сказать, когда именно он решил не возвращаться. В 1924 году художник отправился с Валентиной в  Венецию, причем совершенно официально – поводом стала биеннале, где выставлялись его работы. Погостили в Сорренто у Горького, затем переехали в парижский пригород. Юрий всегда мечтал сюда вернуться. И вот он, Париж – такой же, как во времена его юности, и не такой…

У Анненкова тут масса дел. Вместе с Эренбургом и Маяковским присутствует на открытии советского полпредства, оформляет выставочные павильоны, выступает с докладами и статьями. На родине его не забывают: выходит та самая серия ликов вождей революции – «Семнадцать портретов», в журнале «Красная нива» – анненковский портрет Ленина. Между тем во Франции приходит успех. Анненков регулярно участвует во всех заметных выставках: в Салоне Независимых, в составе объединения «Мир искусства». Картину «Старуха» покупает правительство для коллекции Музея в Люксембургском саду. В марте 1928 года проходит его первая персональная выставка.

Юрий заключает договор с парижским издательством на четыре года, а сам под псевдонимом Борис Темирязев публикует рассказ «Любовь Сеньки Пупсика» в журнале «Звено» и получает первое место в читательском конкурсе.

В Париж неожиданно приехала Елена Гальперина. Она добилась командировки, надеясь попробовать силы в кино, но истинной целью была надежда, что Юрий к ней вернется. Они общались, бывший муж даже написал ее портрет. Анненков был на коне, прекрасно зарабатывал, принимал именитых гостей…

В 1928-м в России началась кампания по изъятию и уничтожению тиража папки «Семнадцать портретов» (сохранилось всего шесть полных экземпляров. – Прим. ред. ). Троцкий больше не в чести, и несложно догадаться, чем для художника чревата созданная им иконография рупора революции и его сторонников, которым совсем скоро уготована гибель. Так что речи о возвращении уже не шло.

Елена почти до 1929 года, уже сама не понимая зачем, сидела в Париже, потом уехала в Советский Союз. Все, что у нее осталось, это работы бывшего мужа. В шестидесятых восстановится их переписка, и Анненков будет периодически обращаться с просьбами прислать журналы, вырезки или фотографии. Его наследие Гальперина хранила у верных людей, ее крошечная квартирка все попросту не вмещала. Не раз к ней обращались частные коллекционеры, предлагали баснословные суммы, но Елена им отказывала. Работы Анненкова были за скромные деньги ею проданы или подарены Третьяковской галерее, Литературному и Русскому музеям…

Для Анненкова с тридцатых годов наступило время растущего успеха. Он принимал участие во всех крупных выставках, оформлял спектакли в лучших театрах, сотрудничал со многими изданиями. В 1933-м начал работать в кино. В следующем году под псевдонимом Борис Темирязев опубликовал в берлинском издательстве «Повесть о пустяках», рассказав о судьбах людей, переживших революцию и пытавшихся выжить в Советской России периода военного коммунизма. Этой книгой Анненков отчеркнул прошлое навсегда…

С головой уйдя в кино, Юрий в который раз старался не замечать сгущающегося мрака и прятался от него в спасительном уюте мастерской или иллюзорных мирах съемочных площадок. Но защиты от хода истории нет, в 1940-м в Париж вошли нацистские войска. В тот день он сел в машину и мчался куда глаза глядят – пока не кончился бензин. Домой вернулся через три месяца, настолько нестерпимо было происходящее…

В годы оккупации Анненковы оставались в столице Франции. Вот только не вместе. Валентине аукнулось прошлое разлучницы – удержать любвеобильного мужа она не смогла. Новую любовь Юрий встретил на съемочной площадке. Его избранницей стала Натали Натье, урожденная Наташа Беляева, звезда фильма «Единственная любовь». Они поселились в отеле на бульваре СенЖермен, а Валентина осталась в их квартире и с осени 1943-го играла в Театре русской драмы. После войны она много болела, десять лет провела в кресле-каталке. Утешением ей служили лишь книги с дарственными надписями Анненкова: «Тине, которой посвящены все мои работы. Юра, Париж, 1946 год», «Тине от навсегда виноватого Юры. Париж, 1948 год». Разведется с ней «навсегда виноватый Юра», к слову, только в 1955-м, дав официальное разрешение сохранить фамилию Анненкова. Валентина уйдет из жизни в 1978 году и упокоится на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

А у Юрия началась бурная любовная жизнь. Если в прежней ему не хватало страстей, то теперь Натали обеспечивала их с избытком. В конце концов она его бросила. Внезапно, в один день. В то время Анненков часто встречался с Ириной Одоевцевой и изливал ей душу. Разрыв с актрисой, из которой всерьез намеревался сделать новую Грету Гарбо и конкурентку Марлен Дитрих, он переживал очень тяжело.

Как всегда, спасала работа. В 1947 году Юрий работал в Риме над фильмами «Дама с камелиями», «Пармская обитель», затем были «Легенда о Фаусте» и «Черная магия». Помогала ассистентка – восемнадцатилетняя начинающая художница по костюмам Мадлен Рабюссон, которая сразу влюбилась в пятидесятивосьмилетнего мэтра.

Он переехал в дом, где соседями стали Зинаида Серебрякова и Павел Мансуров, выпустил книгу «Одевая кинозвезд», ввел в моду несколько трендов: придуманные им платья хранятся в декоративном музее при Лувре, знаменитый пуловер Жана Маре носили все парижские щеголи, а созданная художником прическа – рассыпанные по плечам белые волосы – перекочевала потом в «Колдунью» с Мариной Влади, и ей стали подражать женщины всего мира. Анненков сотрудничал с отцами театра абсурда Эженом Ионеско и Жаном Тардье, а за костюмы к фильму Офюльса «Мадам де…» удостоился номинации на «Оскар». В марте 1956-го Юрий женился на своей молодой возлюбленной, обожавшей его и преданной ему бесконечно. Впрочем, как обожали и были преданы Анненкову все его женщины.

Родина больше не держала – там почти не осталось людей, которые были ему дороги. Жизнь окончательно сосредоточилась на «здесь и сейчас», и путешествия в прекрасные города неизменно заканчивались возвращением в любимый Париж, ставший теперь единственным домом. В последующие два десятилетия, кажется, не осталось области, в которой успех Анненкова не был очевиден: портрет премьер-министра рисовал, уличное празднество в честь столетия присоединения Ниццы ставил, с Сержем Лифарем работал, на церемонии вручения Ахматовой звания почетного доктора в Оксфорде присутствовал, с лекциями-воспоминаниями выступал, на радио «Свобода» отрывки из своих книг читал, все громкие спектакли оформлял, во всех мировых выставках участвовал, не говоря о персональных… Со всеми заметными людьми был знаком, запечатлевая их как в рисованных, так и в словесных портретах. «Дневник моих встреч», вышедший в 1966 году (на родине переставший быть запрещенным только после перестройки), стал памятником сразу многим. На его страницах соседствовали Прокофьев и Распутин, Бенуа и Пудовкин, Пильняк и Зощенко, Есенин и Ларионов, Гончарова и Жерар Филип, Луначарский и Маяковский, Эренбург и Мандельштам…

«Наш пострел везде поспел», – говорил о нем блестящий писатель русского зарубежья Михаил Осоргин. «Анненков – художник живой, и искусство его – живое… Если из дыханий живущих людей делается атмосфера современности, то ему, может, более чем кому бы то ни было дана способность передать дух наших дней», – отмечал поэт Михаил Кузмин. «Жизнь ему вкусна, любят его все очень, зовут Юрочкой», – улыбался Корней Чуковский. «Маленький, подвижный, ловкий, всегда оживленный, с моноклем, как бы ввинченным в правый глаз, он успевал всех повидать, со всеми поговорить и посмеяться», – вторила Ирина Одоевцева.

Гумилев, глядя на него, только руками разводил: «Ртуть, а не человек. Какую ему Бог дьявольскую энергию дал. Просто зависть берет. Ураганную деятельность развивает. И на все время находит. Даже на стихи».

Одних он помнил ярче, образы других со временем становились бледнее. Они превращались в тени и таяли в воздухе памяти – блистательный позер Жорж Иванов, ироничный Пяст, сказочный лесовичок Ремизов, барственный Толстой, сентиментальный до слез Горький, потерянный Есенин, загнанный Замятин, гордый Мандельштам… И наконец истаяли совсем – вместе с самим Юрием Анненковым, ушедшим двенадцатого июля 1974 года и похороненным на парижском кладбище Банье.

Менее чем через два года за ним последовала верная Мадлен: не в состоянии перенести утрату, она покончила с собой. Детей у Юрия Анненкова не было, ими стали его картины, рисунки, эскизы и книги. Но на это он никогда не роптал – жизнь и без того одарила его щедро, дав возможность сполна утолить три главных страсти.

Content

Юрий Анненков. Вкус жизни